Олег Никифоров

Охота за призраком. Борьба спецслужб СССР, США и Западной Германии за архивы МГБ ГДР

С точки зрения морали мир разведки — это всегда царство теней. Ее практика зачастую безнравственна, а ее методы грязны.

Маркус Вольф, глава внешней разведки МГБ ГДР

Отечество надо защищать честным или хотя бы бесчестным образом.

Никколо Макиавелли

Глава 1

Случай Вольфа

Генерал Новиков был службист, и хороший службист. Привычка к пунктуальному распорядку осталась у него еще со времен пребывания в должности старшего оперуполномоченного военной контрразведки. Это была третья ступенька на служебной лестнице, и занимаемая должность соответствовала званию майора, что говорило о его опыте работы. Поэтому, когда его направили после службы в контрразведке в «Лесную школу» — Краснознаменный институт КГБ тогда еще при Совмине СССР, а сейчас превратившийся в Академию внешней разведки имени Андропова, то он сразу стал «старшиной группы». Группы были небольшими и не всегда превышали десяток человек, что было удобно для учебного процесса. Генерал-лейтенант Николай Леонов, прошедший путь от слушателя тогда еще на «засекреченном объекте под Москвой», именовавшемся в его времена сто первой школой, до руководителя аналитического управления советской внешней разведки, писал в своей книге «Лихолетье: последние операции советской разведки», что командовал каждой группой полковник-воспитатель. Тот отвечал перед вышестоящим начальством «за нашу успеваемость, политическую безупречность, моральную устойчивость. Одним словом, за все. Спецпредметы, то есть, собственно, разведывательные дисциплины, такие как „вербовка агентуры“, „связь с агентурой“, „специальная оперативная техника“, „наружное наблюдение“ и пр., преподавали бывшие разведчики, исчерпавшие свой потенциал по различным причинам».

Сотрудники контрразведки как территориальных органов, так и Второго главного управления КГБ и военной контрразведки являлись, по сути дела, основным контингентом слушателей этой разведшколы, где на одногодичных или трехгодичных курсах (основным критерием являлся уровень знания языка будущей страны пребывания) они постигали азы разведывательной деятельности. Понятно, что наиболее опытные слушатели и занимали посты «старшины» и «парторга». Как правило, все слушатели были членами КПСС. В свое время этот путь прошел и нынешний российский президент Владимир Путин.

Впрочем, другим важным контингентом учебных заведений Первого главного управления (ПГУ) КГБ СССР были командированные партийные работники. Но, как указывает в своих воспоминаниях последний руководитель ПГУ Леонид Шебаршин, этот же порядок — отдавать предпочтение работникам партийно-комсомольского аппарата — распространялся на МИД и, возможно, на другие учреждения. Партработники, как и все слушатели, проходили полный курс обучения в институте имени Андропова и выпускались в несколько более высоком звании, чем обычные слушатели, — капитана или майора. Они назначались на более высокие, но не руководящие должности. Годы работы в партийных и комсомольских органах засчитывались в стаж воинской службы, что потом благоприятно отражалось на их пенсионном обеспечении. По мнению Шебаршина, «в их числе есть и очень способные и посредственные работники».

Командировку в ГДР осенью 1989 года генерал воспринял с интересом. Тем более что до этого он поработал на оперативной работе в боннской резидентуре КГБ и немцев, а кроме того, политику как ФРГ, так и ГДР знал досконально. Не секрет, что должность руководителя соответствующего подразделения главка, отвечавшего за немецкое направление работы, давало ему возможность и впоследствии прекрасно ориентироваться в тонких хитросплетениях германской политики.

А 1989 год, когда он выехал в качестве нового главы Представительства КГБ в ГДР, явился знаменательным для Германии, Европы, да и, пожалуй, для всего мира, поскольку это было связано с падением Берлинской стены, положившим начало объединению двух Германий. Хотя и с юридической, и с формальной точки зрения это было скорее поглощение Западной Германией ГДР. Этим событиям предшествовала значительная политическая активность на разных уровнях как руководства СССР в лице Михаила Горбачева и тогдашнего министра иностранных дел СССР Эдуарда Шеварднадзе, так и политического руководства ГДР. В этой связи заслуживает внимания высказывание Эриха Хонеккера, главы ЦК СЕПГ, которое приводит в своей книге Игорь Максимычев, тогда советник-посланник Посольства СССР в ГДР, в своей книге «Падение Берлинской стены». Хонеккер исходил из необходимости активизировать отношения с ФРГ с тем, чтобы оказывать через Бонн соответствующее влияние на союзников Западной Германии прежде всего в плане разоружения. Конечно, этот тезис вызывает определенные сомнения, и, наверное, он предназначен был именно для советских партнеров, чтобы они не слишком критически присматривались к действиям руководителей ГДР. Дело в том, что контакты двух германских государств всегда вызывали пристальное внимание политиков, и не только в СССР. Как описывает Маркус Вольф, руководитель внешней разведки ГДР до 1986 года, свои приезды в Москву в автобиографическом труде «Игра на чужом поле»: «Когда я приезжал в Москву, Крючков (тогда руководитель Первого главного управления КГБ СССР — внешней разведки) всегда провожал меня в дальнюю комнату, наливал большую порцию виски и говорил: „Ну, рассказывай, что происходит“». Это показательно, поскольку получаемая советским руководством информация о процессах, происходящих в ГДР, была во многом противоречивой. С одной стороны, генсек СЕПГ Эрих Хонеккер критически относился к возможности налаживания отношений между ФРГ и СССР, а с другой — самые большие опасения в Москве вызывала возможность неконтролируемого сближения двух германских государств.

Валентин Фалин, посол СССР в ФРГ и затем первый заместитель заведующего Отделом международной информации ЦК КПСС, позднее заведующий Международным отделом ЦК КПСС и секретарь ЦК КПСС, в своей книге «Политические воспоминания»[1] (вышла в немецком издательстве «Дрёмер Кнаур» на немецком языке) говорит, что в период прихода к власти на Рейне социал-либеральной коалиции в 70-е годы прошлого века ему поступали сигналы о контактах руководства СЕПГ с функционерами западногерманского правительства. Они, с одной стороны, вызывали у части функционеров восточногерманской СЕПГ националистические, а с другой стороны — панические настроения. Со временем эти настроения начинали углубляться. Ситуация начала обостряться с началом 80-х годов. Сам Вольф задавался на страницах своего автобиографического труда вопросом о будущем ГДР.

Он пишет: «Позже я часто спрашивал себя: а может быть, Хонеккер со своими самостоятельными ходами в политике в отношении ФРГ и в зондажах в Пекине показал большую мудрость и был умнее, чем все мы, которые прежде всего старались избежать любого возможного конфликта с Советским Союзом?» И он сам отвечает, что «нет, его слабость как руководителя нельзя приукрасить. Его своенравная позиция последних лет в руководстве ГДР проистекала из догматического мышления и субъективизма, переоценки собственной персоны и полной оторванности от всякой реальности». Достаточно полную картину недоверия, царившего в отношениях политического руководства ГДР и СССР, дает описание визита Хонеккера в июне 1984 года в Москву. Сам Вольф рассказывает о нем в своей автобиографии со ссылкой на министра иностранных дел Оскара Фишера. Тогдашний советский генсек в лице Константина Черненко высказал Хонеккеру резкие упреки, обвинив его в контактах ГДР и ФРГ, подрывающих дело социализма, создающих предпосылки для националистических настроений, в сильнейшей степени угрожающих существованию ГДР. Есть описание ситуации и с советской стороны. Об острейшем кризисе между высшим руководством СССР и ГДР пишет в своих мемуарах и руководитель информационного отдела Представительства КГБ СССР в ГДР Иван Кузьмин в своих мемуарах: «Именно в предыдущий год нашел свое развитие и разрешение острейший кризис из-за „двойного решения“ НАТО — система военно-стратегических мер, принятых лидерами США, Великобритании, Франции и ФРГ 12 декабря 1979 года относительно развертывания американских ракет средней дальности в Европе как ответ на советские ракеты СС-20. Первые ракеты „Першинг-2“ поступили в Западную Германию 30 ноября 1983 года. Стало очевидно, что Э. Хонеккер ведет двойную игру с руководством КПСС. Весьма остро встал вопрос о его ответном официальном визите в Западную Германию. Осенью 1984 года восточногерманская сторона завершала последние приготовления к этому визиту. Намерения Э. Хонеккера вызывали серьезную озабоченность советских руководителей, тем более что визит должен был состояться буквально накануне размещения в ФРГ американских ракет „Першинг-2“ и крылатых ракет. Однако, учитывая ограниченную дееспособность К.У. Черненко, лидер ГДР игнорировал советскую позицию и завершал приготовления к визиту».

Тем не менее, несмотря на неудовольствие Черненко, германо-германское сближение продолжалось, как если бы ничего не произошло. Руководство ГДР планировало визит Хонеккера в ФРГ и как ответный жест — многомиллиардный кредит. И все это, указывает Вольф, без одобрения ЦК КПСС. Советский Союз, отмечает Вольф, узнал об этом, поскольку ФРГ предала эти переговоры гласности. После этого тлеющие разногласия между ГДР и СССР превратились в открытую стычку, делает он свой вывод.

Все эти события обещали для секретных служб (и не только советских) значительный объем работы. Именно в тот период, который во многом совпал по времени с приходом в СССР к власти Михаила Горбачева, появилось новое направление работы КГБ в ГДР, так называемое направление «Луч».

Глава 2

Направление «Луч»

Относительно «Луча» существует много спекуляций от подготовки «демократического переворота» в ГДР в соответствии с представлениями Горбачева до физического устранения Хонеккера в соответствии с представлениями его предшественников. Направление «Луч» на самом деле означало всего лишь получение доверительной информации от неофициальных контактов в ГДР о состоянии дел в «первом на немецкой земле государстве рабочих и крестьян», как тогда предпочитали пафосно называть ГДР. Во внешней разведке практиковался объектовый принцип организации работы. Поэтому разработкой правительственных и партийных объектов в ГДР, как и в других социалистических странах, входивших в систему Варшавского договора, КГБ не занимался. Хотя вербовки в качестве агентов граждан ГДР, как, впрочем, и граждан других социалистических стран, для проникновения в объекты стран НАТО случались. Но при этом довольно активно использовались возможности местных спецслужб. Речь идет о проверке по учетам, установке и проведении наблюдения. Поэтому о всех привлеченных к сотрудничеству с советской разведкой гражданах ГДР МГБ ГДР, или Штази, как его неофициально называли по немецкой аббревиатуре — Ministerium für Staatssicherheit, располагало более или менее подробными сведениями, а многие из привлеченных к сотрудничеству были, по сути дела, двойными агентами и работали на обе спецслужбы.

Другое дело — работа с партийными функционерами, сотрудниками спецслужб или чиновниками МИДа. Вот ими-то и занимался «Луч», но формально подобные контакты не оформляли, да и «немецких друзей», как неофициально назвали тогда сотрудников МГБ ГДР, в известность не ставили. Впрочем, контакты по линии резидентур КГБ с диппредставителями ГДР бывали и до создания направления «Луч», но они носили сугубо доверительный характер и, как правило, не оформлялись. Другими словами, в информационных телеграммах из резидентур назывались имена контактов (конечно, в зашифрованном виде), но псевдонимы, как, скажем, агентам, им не присваивались. Хотя деньги на их угощение, если таковое имело место, списывались и бухгалтерией Центра (Первого главного управления КГБ СССР) такие расходы принимались.

Всю информацию по ГДР советское руководство до создания «Луча» получало, по сути дела, из официальных контактов по государственной и партийной линии. Разумеется, существовал и обмен информацией по линии спецслужб. Но, понятно, что Москву информировали, как правило, только в том объеме, в котором это было разрешено руководством МГБ ГДР или военной разведки ГДР. Понятно, что этот объем контролировался или, правильнее сказать, дозировался высшим руководством СЕПГ.

Поэтому получение доверительной информации вне рамок официальных контактов являлось важным дополнительным источником информации, и этим занимались сотрудники КГБ, работавшие по этому направлению. Главный объем работы по «Лучу» осуществляли, как правило, сотрудники Аппарата Уполномоченного КГБ СССР по координации и связи с МГБ ГДР, и за нее нес ответственность глава представительства. У сотрудников резидентуры, располагавшейся на территории посольства, были свои задачи. Конечно, определенный объем информации поступал и из отделов, занимавшихся другими направлениями деятельности, но ГДР не являлась для них приоритетом.

Предполагается, что направление «Луч» появилось в 1987 году. В некоторых книгах, посвященных различным аспектам деятельности российского президента Владимира Путина, которые были опубликованы рядом российских издательств, в качестве автора называется некий Эрик Форд. Данных об этом писателе найти ни в русскоязычном, ни в англоязычном, ни в немецкоязычном Интернете не удается. Возможно, это чей-то псевдоним, возможно, коллективный. Но некоторые события конца 80-х подмечены в книгах данного мифического автора верно. В частности, отмечается, что «сразу же после прихода к власти Горбачева советская разведка активизировала свои контакты с представителями интеллектуальной элиты в государствах Восточного блока с целью якобы распространить там идеи перестройки», что представляется сомнительным, поскольку таких заданий советской разведке в тот период времени не поступало. Хотя дипломатам подобные задания в общем плане и ставились. Но что касается советской разведки, следует учитывать и тот факт, что идеи перестройки не наталкивались на всеобщее одобрение ее сотрудников, особенно в последние годы деятельности Горбачева на посту генсека КПСС, а в ее руководстве во многом встречались со скепсисом. Заслуживает внимания мнение того же Шебаршина о том периоде, опубликованное в его воспоминаниях. Он пишет: «Каждая новая декларация руководства страны подтверждала, к сожалению, подозрение, что решения, определяющие судьбы страны и общества, принимаются без тщательной проработки, что наши лидеры подхвачены стихийным потоком. Ореол мудрости, всеведения и всемогущества таял. Все сферы общественной жизни охватывал кризис, а с трибун, экранов телевизоров, газетных страниц звучали многословные напыщенные и противоречивые заявления, суть которых, как правило, сводилась к тому, что мы выходим или вот-вот выйдем на интересные решения, что не сегодня завтра наступит перелом и т. п. КПСС умерла, ее государственный придаток оказывался неспособным к самостоятельному существованию. XXVII съезд не мог породить оптимизма. Та же многоречивость, взаимная нетерпимость, поглощенность пустяками и закулисная возня вокруг кадровых назначений. В первых рядах партийных президиумов оказались люди, до того сидевшие во вторых рядах. В новых лозунгах отчетливо звучали нотки ностальгии и растерянности. Все это не могло внушать ни симпатий, ни надежд. Но не вызывали радости и „демократы“, как для простоты именовали всех выступавших против старой КПСС. Эти силы обладали огромным критическим зарядом, было совершенно очевидно, что появляются новые, яркие, мужественные люди, предлагающие выбор измученному неурядицами и трудностями народу. Они говорили правду языком, свободным от лицемерного жаргона. Но мне казалось, что логичность их взглядов заканчивается сегодняшним днем и у них нет конструктивных концепций будущего общества. Настораживал поиск рецептов за рубежом. Россия неоднократно пыталась механически переносить чужие теории и учреждения на свою почву, плоды чего мы пожинаем и сегодня. Пугал идиллически-простодушный взгляд на современный мир, где нет места не только конфронтации, но и соперничеству, где каждое государство готово жертвовать своими национальными интересами ради общечеловеческих ценностей. Это не говорилось прямо, но ясно подразумевалось. И еще одно: слишком много оказалось в рядах демократов тех, кто еще вчера вершил государственные дела во имя партии и от имени партии, кто сделал карьеру в партийной иерархии, а теперь каялся, отказывался от своего прошлого. Вот почему мнения коллег в руководстве КГБ относительно моих симпатий к „демократам“ были не вполне обоснованны. С большей долей уверенности меня можно было обвинять в антипатии к консерваторам, черпавшим политическое вдохновение из прошлого»[2].

Возможно, не всегда работа по «Лучу» оставалась в рамках доверительных отношений. В этой связи заслуживает внимания отрывок книги Эрика Форда «Путины в Германии. Слухи и факты», вышедшей в России в 2013 году[3]. Он пишет, что якобы еще 29 марта 1989 года начальник дрезденского окружного управления МГБ Хорст Бём подал непосредственному начальнику Путина генералу Широкову рапорт, в котором обвинил его подчиненных в попытках завербовать офицеров вооруженных сил ГДР. Очевидно, руководители к этому времени уже располагали определенной информацией о чрезмерной активности группы «Луч», и разгневанный Хонеккер поручил Бёму собрать доказательства такой «подрывной деятельности». По данным немецкого историка Ганса-Йоахима Хоппе, Бём даже должен был отдать приказ арестовать Путина по обвинению в «получении сведений, составляющих военную тайну ГДР». После «демократической революции» Бём покончил с собой. Сейчас трудно сказать, что в данном сообщении является правдой и что вымыслом. Генерал-майор Бём действительно покончил жизнь самоубийством в 1989 году, но к тому времени он был уже на пенсии. Сам Путин, как известно, всегда утверждал, что с позиций руководителя такого советского учреждения, как Дом советско-германской дружбы, он занимался работой против объектов НАТО. Это было возможно через изучение граждан ГДР, имевших связи в странах НАТО. Нет сомнений, что ему приходилось координировать свою деятельность с соответствующими подразделениями МГБ ГДР и поддерживать с немецкими контрразведчиками рабочие контакты. Таким образом, будущий российский президент к деятельности группы «Луч» отношения, скорее всего, не имел. Да и особых выходов с позиций Дрездена, где он находился почти все время своей службы в ГДР, на верхушку СЕПГ у него не было. А вся внутриполитическая кухня ГДР «варилась» тогда в Берлине.

Понятно, что работа по направлению «Луч» была одной из многих задач советской разведки в ГДР и вряд ли ею могло заниматься большое количество лиц. Тот же Форд в своих книгах утверждает, что группа «Луч» не сумела справиться с поставленной перед ней задачей. Ее члены, мол, не смогли правильно оценить расстановку политических сил в Восточной Германии и степень революционной активности значительной части населения. Массовые демонстрации в Лейпциге и Дрездене стали якобы для них полной неожиданностью. Руководство советской разведки в ГДР было твердо уверено в том, что полностью контролирует ситуацию в стране, хотя уже за несколько месяцев до ноябрьских событий это было не так. В результате о падении Берлинской стены в штаб-квартире Представительства КГБ в Карлсхорсте, как утверждает Форд, узнали не от офицера связи в Министерстве государственной безопасности, а из информационных выпусков западногерманского телевидения. Можно согласиться с утверждением Форда, что падение Берлинской стены стало неожиданностью для советских разведчиков, как, впрочем, и для руководства ГДР. Ведь это произошло в силу, как многие предполагают, случайности.

Глава 3

Падение Берлинской стены

С точки зрения Игоря Максимычева, занимавшего в 1989 году пост советника-посланника Посольства СССР в ГДР (то есть второго человека в посольстве), непосредственная предыстория падения стены началась 1 ноября 1989 года, когда новое руководство СЕПГ ГДР во главе с Эгоном Кренцем, сменившем Хонеккера на посту генсека, под давлением демонстрантов на улицах восточногерманских городов отменило запрет на выезд граждан республики в социалистические страны без специального разрешения властей. Это открыло канал бегства граждан ГДР в ФРГ, в частности через Чехословакию и Венгрию. 6 ноября был опубликован проект закона о выездах граждан ГДР с некоторыми ограничениями. Следует отметить, что проект этого закона согласовывался с Горбачевым, так что советское партийное руководство несет свою долю ответственности за случившееся. Как отмечал Иван Кузьмин в своих мемуарах, «после консультации с советской стороной было решено принять в экстренном порядке новый закон о выездах за границу. В результате напряженной работы МГБ, МВД, МИД ГДР и комиссии ЦК СЕПГ 7 ноября текст законопроекта был подготовлен, а 8 ноября Э. Кренц по закрытой связи („ВЧ“) имел обстоятельную беседу с М.С. Горбачевым. Текст нового постановления был согласован, причем Горбачев дал согласие с переходом на Запад через КПП на границе с Западным Берлином. Подразумевалось, что закон вступит в силу 10 ноября, а любой гражданин ГДР может получить в полиции визу для многократного посещения ФРГ и Западного Берлина. Переход через границу будет осуществляться с разрешения полиции ГДР. А подпункт „B“ второго пункта постановления гласил: „Выезд на постоянное место жительства может осуществляться через все контрольно-пропускные пункты между ГДР и ФРГ, а также Берлином (Западным)“»[4]. На 9 ноября была назначена пресс-конференция Гюнтера Шабовски, члена ЦК СЕПГ, который должен был дать разъяснения по новому закону, который был лишь обсужден на пленуме ЦК, но не был еще внесен в правительство. Здесь, конечно, мы сталкиваемся с рядом нарушений существовавшего тогда порядка предания огласке таких решений. Объяснений, почему это произошло, нет до сих пор. Дело в том, что обязанность информировать прессу и общественность о решениях правительства лежала на представителе правительства по связям с общественностью Вольфганге Майере. Но Кренц дает поручение именно Шабовски огласить решение пленума на пресс-конференции. Шабовски, который даже не присутствовал на пленуме, вряд ли знал о нюансах развернувшейся там дискуссии по поводу свободы выезда граждан ГДР. Но он занимал пост секретаря ЦК по информации. Этим обстоятельством и обуславливалось решение Кренца. Пресс-конференция транслировалась по телевидению ГДР. О решении пленума Кренц поставил в известность советское посольство.

На пресс-конференции после оглашения постановления пленума ЦК Шабовски, отвечая на вопрос иностранного корреспондента, когда оно вступит в силу, неожиданно для всех отвечает, что сейчас и немедленно. После этого судьба стены была решена берлинским населением в течение нескольких часов. Собственно говоря, падение стены и решило судьбу ГДР.

В пользу предположения, что в ЦК КПСС и, конечно, в МИДе прекрасно представляли ситуацию в ГДР, говорит факт беседы автора книги сразу после падения Берлинской стены с Николаем Португаловым, консультантом Международного отдела ЦК КПСС. С Португаловым автор встретился в здании ЦК на Старой площади. Стоит заметить на полях, что в тот период попасть в это здание, где теперь размещается администрация российского президента, было гораздо проще, пропуск выписывали по телефонному звонку с аппарата, установленному у входа.

Николай хорошо знал автора по совместной журналистской работе в Бонне и потому был довольно откровенен. Он рассказал, что в ЦК КПСС обсуждался вопрос использования советских танков для предотвращения проникновения «вражеских элементов» в ГДР, на самом деле речь шла о подавлении выступлений оппозиции. В тот момент на территории ГДР были расположены шесть советских армейских группировок. По состоянию на начало 1990 года Советская армия в ГДР располагала 4100 танками и 8000 бронемашин. Конечно, речь шла не столько о возможном вторжении натовских сил, сколько о контроле внутренней ситуации в ГДР. На тот период, скорее всего, противостояния армиям НАТО уже особо не требовалось, поскольку было очевидно, что судьбу страны могли решить внутренние оппозиционные силы. Опыт подавления выступлений населения ГДР у Советской армии имелся. Как известно, в июне 1953 года, когда в ГДР начались экономические протесты рабочих, переросшие в политическую забастовку, Москва использовала войска для их подавления. 17 июня 1953 года в Берлине против протестующих была брошена 12-я танковая дивизия, дислоцированная в Карлсхорсте, тогда одном из пригородов Берлина. Всего в подавлении волнений по всей ГДР участвовало 16 советских дивизий, из них только в Берлине 3 дивизии с 600 танками. Вечером 17 июня в городе действовало около 20 тысяч советских солдат и 15 тысяч служащих казарменной полиции ГДР. Конечно, повторение варианта 1953 года было в принципе возможно. Но, как сообщил автору Николай, на совещании возобладало мнение, что сделать уже ничего нельзя, поскольку ситуация полностью вышла из-под контроля властей ГДР.

К тому же Горбачев был противником силовых методов во взаимоотношениях с братскими партиями социалистических стран. Как рассказывает вышеупомянутый Игорь Максимычев, тогдашний посол СССР в ГДР Вячеслав Кочемасов в марте 1989 года изложил в берлинском посольстве указания Горбачева на совещании с послами СССР в социалистических странах в середине марта 1989 года. Основные тезисы в выступлении Горбачева сводились к следующему: полное равноправие с друзьями, ничего не навязывать, будем делиться опытом, но не будем брать на себя ответственность за то, что они должны решать сами. Несомненно, это противоречит утверждениям Эрика Форда о навязывании горбачевской модели. Кстати, к следующим предположениям Эрика Форда о якобы неожиданности падения Берлинской стены для Москвы следует добавить, что информация о положении двух германских государств поступала в Москву по линии легальной разведки, то есть сотрудников ПГУ, работавших под прикрытием дипломатов, советских коммерческих структур и журналистов и замыкавшихся на резидентуры КГБ в ФРГ (в Бонне, Мюнхене и Гамбурге) и в Берлине, а также по линии нелегальной разведки, имевшей собственные структуры и каналы связи.

Поэтому, с большей долей вероятности, публикации Форда могут преследовать вполне очевидную цель, которую в разведке принято обозначать как активные мероприятия, то есть попытку оказания воздействия на общественное мнение с вполне определенной целью.

Ситуация при проведении советской внешней политики усугублялась упомянутым дипломатом Максимычевым дуализмом. Дуализм обуславливался тем, что в Международном отделе ЦК КПСС работали опытные германисты, а в МИДе появились абсолютно новые люди. Горбачев стремился проводить новую политику перестройки не только внутри страны, но и в международных делах, и поэтому он нуждался в новых помощниках, не запятнанных конфронтацией в период холодной войны. Именно поэтому он заменил опытного Андрея Громыко на знакомого комсомольского работника. К тому же Горбачев воспринимал Громыко как конкурента на внешнеполитической сцене и, главное, вряд ли мог им управлять, в отличие от людей, которые были лично обязаны ему своим возвышением. Речь идет об Эдуарде Шеварднадзе. Сам Горбачев, вспоминая Шеварднадзе, говорил, что тот «был мой друг еще по комсомолу… Эдуард работал первым секретарем ЦК ВЛКСМ Грузии. А я был секретарем соседнего с Грузией Ставропольского крайкома ВЛКСМ»[5].

О деятельности Шеварднадзе известно немного. Но автору книги удалось поговорить в советском МИДе с Чрезвычайным и Полномочным Послом Теймуразом Мамаладзе (в «Комсомолке» его дружески называли Тимуром), с которым он близко сошелся в 1982 году во время освещения чемпионата мира по футболу в Испании. Тогда автор поехал в Испанию из Вены, где работал собкором «Комсомольской правды», для написания статей по чемпионату, а в помощь ему отправили из Тбилиси Тимура, поскольку в прошлом он работал завотделом «Комсомолки» и был довольно уже известным писателем. Автору пришлось обслуживать старшего товарища, добывая ему информацию, которую он обрабатывал в качестве статей за двумя подписями. Эту историю стоило рассказать для понимания уровня его отношений с Тимуром, которые были доверительными. Ведь Тимур не владел иностранными языками и полностью зависел от поставляемой ему информации. Позднее Тимур выпустил книгу о чемпионате под названием «Танго Испания»[6]. В подаренном автору экземпляре говорится: «Олегу Никифорову, коллеге и товарищу по испанским „битвам“ с первой и до последней страницы этой книги — ее герою и участнику…»

В Москву Тимур и попал после того, как Эдуард Шеварднадзе по предложению Горбачева занял пост министра иностранных дел СССР и заменил опытного дипломата с многолетним опытом, каким был Андрей Громыко. Естественно, что Шеварднадзе поспешил окружить себя земляками. Шеварднадзе, по словам Тимура, полностью ориентировался на Горбачева и разделял его позицию по Германии. Как истый грузин, он был падок на лесть со стороны людей, которых он воспринимал как более знающих и опытных. Именно этим и обуславливалась на начальном этапе его карьеры в качестве дипломата дружба с таким опытным политиком, как глава западногерманского МИДа Ганс-Дитрих Геншер. Тимур высоко отзывался о Геншере, и у автора создавалось впечатление, что Тимур его просто боготворит. Разумеется, это было отголоском отношения самого Шеварднадзе к немецкому политику. Тимур подтвердил автору этот факт, как и наличие дружеских отношений Шеварднадзе и с тогдашним американским госсекретарем Джеймсом Бейкером.

В статье, опубликованной в память о Шеварднадзе, немецкая газета Welt отмечала «конструктивную роль», которую сыграл тот в процессе переговоров об объединении Германии. Речь шла о механизме переговоров четыре плюс два или два плюс четыре. В первом случае ведущую роль должны были бы играть державы-победительницы (во Второй мировой войне), то есть СССР, США, Великобритания и Франция. А во втором случае два германских государства — ФРГ и ГДР. Другими словами, речь шла о том, кому будет принадлежать решающий голос, отдавался он немцам или оставался бы у СССР, Франции, Великобритании и США. Шеварднадзе решил этот вопрос, как известно, в пользу немцев.

В своих воспоминаниях, опубликованных в «Независимой газете», Горбачев писал: «26 января 1990 года в своем кабинете в ЦК КПСС я провел узкое совещание по германскому вопросу. Пригласил Рыжкова, Шеварднадзе, Яковлева, Ахромеева, Крючкова, Фалина, Черняева, Шахназарова и сотрудника Международного отдела ЦК, специалиста по Германии — Федорова. Дискуссия продолжалась около четырех часов, временами была жесткой. (Напомним, что в тот период Николай Рыжков занимал пост Председателя Совета министров СССР, Александр Яковлев, один из идеологов перестройки, был членом Политбюро ЦК КПСС, Сергей Ахромеев — начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР, Владимир Крючков руководил КГБ СССР, Анатолий Черняев был помощником Горбачева, а остальные участники совещания работали в Международном отделе ЦК КПСС.)

Констатировали, что для проведения своей германской политики у нас в ГДР, по существу, уже нет никакой опоры, а в ФРГ мы имеем прямой выход на правительство, лично на Коля, и у нас неплохие отношения с оппозицией — СДПГ.

Встал вопрос — на кого лучше ориентироваться в наших действиях. Одни выступали за то, чтобы только на Коля — Геншера, другие предпочитали социал-демократов. Предпочтительность Коля объяснялась тем, что с ним уже налажены тесные доверительные контакты, он заинтересован в том, чтобы воссоединение было увязано с общеевропейским процессом. Кроме того, канцлер должен оглядываться на союзников по НАТО, которые могут оказывать и сдерживающее влияние.

В пользу ориентации на СДПГ особенно горячо высказывались Фалин и Федоров. Их поддерживали, правда, не очень последовательно, Яковлев и Шахназаров. Рыжков считал, что „не надо отдавать все Колю“. Крючков был готов присоединиться к тому, чья возьмет, но неоднократно напоминал, ссылаясь на информацию своих людей, что СЕПГ уже нет как таковой, а государственные структуры ГДР разваливаются».

Глава 4

Формула объединения Германии

«Была выдвинута идея „шестерки“, то есть совещания ad hoc в составе СССР, США, Англии и Франции, то есть держав-победительниц, и двух Германий — ФРГ и ГДР, для обсуждения и решения европейских и международных проблем, которые неизбежно будут затронуты объединением Германии.

Подытоживал я наше совещание так:

— поддержать идею „6“;

— ориентироваться в основном на Коля, но СДПГ не игнорировать;

— пригласить Модрова и Гизи в Москву;

— с Лондоном и Парижем держаться теснее;

— Ахромееву готовить вывод войск из ГДР, причем, как я тогда сказал, „проблема эта более внутренняя, чем внешняя: 300 тысяч военных, из них 100 тысяч офицеров с семьями. Их куда-то надо девать!“

Как видите, вопрос — соглашаться или не соглашаться на объединение — даже не возникал. Процесс этот уже приобрел неудержимую силу, и сопротивляться было бессмысленно. Никому из участников совещания это не пришло в голову. Главная забота была — сохранить процесс в мирном русле и обеспечить свои интересы и всех, кто будет им затронут. Для чего — подключить, прежде всего, державы-победительницы, которые по итогам войны несли определенную ответственность за судьбы Германии»[7].

В принципе имелись две возможные формулы решения германского вопроса в плане объединения двух германских государств. Речь идет о том, кто будет определять условия объединения — или державы-победительницы во Второй мировой войне, или сами немецкие государства. Хотя в последнем случае было понятно, что в условиях экономического доминирования Западной Германии и резкого ослабления государственной власти в ГДР формулу объединения диктовала бы именно ФРГ.

Надо отметить, что проблема объединения Германии встала на повестку дня сразу после ее поражения во Второй мировой войне и разделения страны на 4 оккупационные зоны: советскую, американскую, британскую и французскую. В этой связи нелишне напомнить о забытой современными историками так называемой «Ноте Сталина». «Нота Сталина» — западное название дипломатического документа (ноты) СССР от 10 марта 1952 года, по объединению Германии, также известная как «мартовская нота» или «мирная нота», выдвинутая СССР, в которой предлагалось всем оккупационным державам (Великобритании, Франции, США, СССР) незамедлительно и при участии германского правительства начать разработку мирного договора с Германией, проект которого прилагался. СССР готов был согласиться на объединение страны, допустить существование немецкой армии, военной промышленности и свободной деятельности демократических партий и организаций, но при условии неучастия Германии в военных блоках. Это привело к «битве нот» между западными державами и Союзом, вследствие этого Запад фактически отверг советское предложение, настаивая на том, что объединенная Германия должна быть свободной для вступления в НАТО. Канцлер Конрад Аденауэр и западные державы усмотрели в действиях Союза агрессию, выражавшуюся в попытке тормозить процесс западноевропейской интеграции Германии, а также угрозу того, что свободная и демилитаризованная Германия может быть «втянута в советскую орбиту». «Сталинская нота» была документом, переданным представителям западных союзных держав (Соединенного Королевства, Франции и Соединенных Штатов) из зоны советской оккупации 10 марта 1952 года. Советский лидер Иосиф Сталин выдвинул предложение о воссоединении и нейтрализации Германии без каких-либо условий для экономической политики и с гарантиями «прав человека и основных свобод, включая свободу слова, прессы, религиозных убеждений, политических убеждений, деятельности демократических партий и организаций». Джеймс Варбург, член Комитета Сената США по международным отношениям, выступая перед комитетом 28 марта 1952 года, заметил, что советское предложение может быть блефом, но «наше правительство боится называть его блефом из-за страха, что он может не оказаться им» и привести к «свободной, нейтральной и демилитаризованной Германии», которая может быть «сорвана на советскую орбиту». Это привело к обмену нотами между западными союзниками и Советским Союзом, который в конечном итоге закончился требованием западных стран предоставить объединенной Германия право свободно присоединиться к Европейскому оборонному сообществу и быть ремилитаризированной, которое было отклонено Сталиным. Канцлер Конрад Аденауэр и западные союзники в то время называли этот шаг Сталина агрессивными действиями, которые пытались остановить реинтеграцию Западной Германии. Однако впоследствии возникли споры о том, упущен ли шанс на воссоединение. Через шесть лет после обмена два немецких министра, Томас Дехлер и Густав Хайнеман, обвинили Аденауэра в том, что он не исследовал возможность воссоединения.

Позиция Сталина не была случайным капризом диктатора, а весьма продуманным шагом. Валентин Фалин писал по этому поводу в своих воспоминаниях[8]. Позиция Сталина по Германии была выработана еще до Потсдамской конференции 4 июня 1945 года, и она была подтверждена, по оценке Фалина, в январе 1946 года: «Разделение Германии означало бы слабость и вело бы к безоговорочному господству Америки». Важным для Сталина был статус Германии после объединения. Фалин напоминает о беседе Сталина с Пьетро Ненни, который тогда занимал пост руководителя партии итальянских левых социалистов. По словам Сталина, «объединение непременно состоится, если будет выполнено главное требование, а именно мирный договор, который будет содержать приемлемый для СССР военный статус (объединенной) Германии». С тех пор прошло почти 40 лет, но ситуация к моменту объединения Германии не изменилась.

10 февраля 1990 года Валентин Фалин направил Горбачеву докладную записку, в которой говорилось, что «между СССР, ФРГ и ГДР нет разногласий по проблеме единства германской нации и касательно права немцев сделать собственный выбор о государственной форме такого единства». Но важны следующие строчки этого доклада. Фалин отмечает, что «германская проблема не сводится к объединению страны и удовлетворению чаяний лишь немцев. Она затрагивает как непосредственных соседей Германии, так и ситуацию в Европе и в мире. Следовательно, при ее решении должны адекватно приниматься в расчет как интересы самих немцев, так и законные интересы других народов». Фалин понимал, что «на примере Германии опробываются базисные решения „общеевропейского дома“, включавшие коллективную безопасность, правила добрососедского ведения экономических, экологических, культурных, а также политических дел». Далее, и тут мы переходим к формулам объединения, Фалин указывает, что «статья 23 Основного закона ФРГ призвана не столько упростить до предела процедуры поглощения ГДР, сколько легализовать асимметрию в обращении с правами СССР и трех держав и с обязательствами ГДР и Бонна». Напомним, что в статье 23, по которой и произошло воссоединение Германии, указывается, что она распространяет свое действие первоначально не на всю Германию, а лишь на конкретные немецкие земли, а в других частях вступит в действие после их присоединения к области действия основного закона. Объединение по схеме «два плюс четыре», считал Фалин, лишало СССР всех основных прав как державы-победительницы. Он отмечает, что «мы могли бы парировать вызывающее поведение западных немцев указанием на то, что ГДР в принципе не может самоликвидироваться. Абсурден вариант, при котором государство, решая свою судьбу, тем самым меняет правовой статус территории, где размещена мощнейшая группировка иностранных войск».

Фалин, по сути дела, смотрел в будущее, в нынешнюю ситуацию в Европе. Он отмечает в записке, что «без соблюдения принципа равенства и баланса интересов немыслима стабильность в Европе, особенно когда на карте национальная безопасность». И далее «проявляя заботу о собственных правах, интересах и достоинстве, ФРГ фактически дискриминирует советские интересы, что не может оставлять осадка на будущее». Его вывод звучит как зловещее пророчество: «Окончательное урегулирование (условия объединения Германии по формуле «два плюс четыре») призвано отменить права СССР, вытекающие из войны и послевоенного развития, и освободить Германию от всяких обязательств, которые по логике вещей должно нести государство — виновник войны. Срок давности по военным событиям не применяется даже к людям, здесь он распространяется на целую страну».

Понятно, что Горбачев не мог не учитывать мнения одного из основных советских экспертов по Германии. Поэтому Шеварднадзе и поступило указание в переговорах по проблеме объединения Германии защищать формулу «четыре плюс два».

Вопрос был ясен, но 13 февраля 1990 года министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе провел в Оттаве пять бесед с Дж. Бейкером, три — с Г.-Д. Геншером, переговоры с министрами иностранных дел Франции, Великобритании, Польши и других стран Варшавского договора. Эти напряженные дипломатические контакты завершились созданием «шестерки» по формуле «два плюс четыре» для обсуждения внешних аспектов достижения германского единства, включая вопросы безопасности соседних государств. Другими словами, приоритет по решению проблем объединения был отдан самим немцам. Согласившись на формулу «два плюс четыре», Шеварднадзе тем самым нарушил полученные в Москве инструкции. Валентин Фалин так передает слова помощника Горбачева Анатолия Черняева после его беседы с министром по возвращении того из Оттавы: «Возмутительно, Михаил Сергеевич специально обращал его внимание, что для нас приемлема только формула «четыре плюс два». В телеграммах со встречи и по прибытии [Шеварднадзе] ни намеком не проговорился, что нарушил директиву. Представьте, я не позвонил бы в МИД, и заявление вышло в первоначальной редакции! Интуиция подсказала — перепроверься. Спросил, как же так? Хотите знать, что Шеварднадзе ответил? „Геншер очень просил, а Геншер — хороший человек“»[9]. Как специалист по германскому вопросу, Фалин считает эту уступку серьезным просчетом советской дипломатии и лично Шеварднадзе. «Права решающего голоса, — отмечал он, — лишилась не только советская сторона, но и Англия, и Франция. То есть возникла совершенно новая переговорная конструкция. Двое договариваются и дают на апробацию четырем».

В сущности, согласие на формирование механизма «два плюс четыре» означало ориентацию на позицию Бонна и Вашингтона при ослаблении взаимодействия с Парижем и Лондоном.

Сейчас есть много версий случившегося, почему Шеварднадзе внезапно отошел от данных ему инструкций. Но серьезного расследования этого никто не проводил. Сыграло ли решающую роль неопытность Шеварднадзе или обаяние Геншера (или иные факторы), вряд ли нам удастся узнать. Подавляющее большинство участников этих событий уже ушли из жизни. Справедливости ради следует сказать, что, возможно, Шеварднадзе пытался предугадать пожелания Горбачева. В данном случае ключевым моментом для понимания действий Горбачева является визит канцлера Коля в Москву 10 февраля 1990 года. Как отмечает Игорь Максимычев, занимавший в тот период пост советника-посланника Посольства СССР в Берлине, в своей книге «Падение Берлинской стены», «до 10 февраля 1990 года наиболее вероятным путем к единству Германии оставалось достижение договоренности между всеми шестью участниками переговоров об объединении Германии и, таким образом, сохранение хотя бы формального равноправия ГДР и ФРГ на период строительства единого германского государства». О том, что произошло 10 апреля, лучше всего свидетельствуют записи переговоров Горбачева и Коля, сделанные Хорстом Тельчиком, в тот период времени советником канцлера Коля. Максимычев цитирует его слова: «Это прорыв! Горбачев дал согласие на объединение Германии». Что же произошло на этой встрече?

В опубликованной советской стороной 11 февраля сообщении говорилось, что «М.С. Горбачев констатировал — и канцлер с ним согласился, — что сейчас между СССР, ФРГ и ГДР нет разногласий по поводу того, что вопрос о единстве немецкой нации должны решать сами немцы и сами определять свой выбор, в каких государственных формах, в какие сроки, какими темпами и на каких условиях они это единство будут реализовывать». Максимычев с сарказмом замечает, что ссылка на ГДР была некорректна, поскольку мнения ГДР по данному вопросу Горбачев не запрашивал. Более того, накануне визита Коля, 30 января, Горбачев встречался с председателем Совета министров ГДР Х. Модровым, который представил свой план объединения Германии, состоящий из четырех этапов через образование конфедерации двух германских государств. Прилетев к Горбачеву 10 апреля, Коль, если верить Тельчику, как раз и собирался обсуждать план Модрова, но Горбачев внезапно резко изменил свою позицию в германском вопросе. Мы не знаем, доводил ли Горбачев в какой-то форме эти изменения до Шеварднадзе. Никаких свидетельств — ни устных, ни письменных — на этот счет не имеется. Но как бы то ни было, видимо, эти изменения совпадали с планами самого Шеварднадзе.

Единственное, что нам известно, что, выйдя на пенсию в 1993 году, глава западногерманской внешней разведки Ганс-Георг Вик работал советником у грузинского президента Шеварднадзе[10].

Правда, позднее в Facebook автор натолкнулся на информацию, касающуюся деятельности Шеварднадзе в сфере советско-американских договоров. Речь шла о статусе Берингова пролива. В ней говорилось, что договор по Берингову проливу приносит России экономический ущерб. Приемлемое для России решение этого вопроса должно найти отражение в принимаемых новых правительственных документах по развитию АЗ РФ. Власти обсудили ситуацию с российско-американским договором по Беринговому проливу. Об этом заявил замминистра иностранных дел РФ Сергей Рябков. Соглашение по Беринговому проливу было ратифицировано Конгрессом США в сентябре 1990 года, однако не ратифицировано Россией. В настоящее время оно применяется на временной основе. В связи с этим российские парламентарии предлагают проработать правовой аспект документа. По словам сенатора от Камчатского края Бориса Невзорова, Шеварднадзе, подписывая соглашение, пошел на уступки, за что впоследствии получил президентское кресло (в Грузии). Россия же потеряла возможность ежегодно добывать 500 тыс. тонн рыбы и краба, а также разведывать нефтегазовые месторождения на шельфе»[11].

Трудно сейчас сказать, был ли прав сенатор в своих подозрениях. Но в тот период времени многое было возможным и обстоятельства сильно меняли и даже ломали людей.

Глава 5

Карлсхорст

Возвращаясь к событиям в Карлсхорсте конца 80-х годов, надо сказать, что для генеральской семьи эта командировка тоже была возможностью существенно улучшить материальное положение. Ведь в 1989 году, когда генерал отправился в ГДР, ситуация в СССР была уже удручающей. Первоначальная эйфория, охватившая советских людей, не исключая и сотрудников спецслужб, связанная с горбачевской перестройкой, улетучивалась по мере усложнения экономической ситуации в стране. Я не хочу быть голословным и спорить с оппонентами, которые либо по малости лет, либо в связи с возрастными изменениями забыли о ситуации в стране в конце 80-х годов. Бывший министр финансов Российской Федерации Борис Федоров пишет в своей книге «Пытаясь понять Россию» об этом периоде следующее: «Западным гражданам и нынешней российской молодежи практически невозможно понять всего ужаса и нелепости той жизни. Допустим, я прихожу в овощной магазин, а там на полках есть только картофель с комками грязи и трехлитровые банки с гигантскими солеными огурцами. Водку, сыр, колбасу и сгущенное молоко дают только по талонам, то есть без этой бумажки ваши деньги недействительны, или надо переплатить в полтора-два раза на черном рынке». Не было не только продуктов питания, но и одежды, книг, бытовой техники, мебели. За любой мелочью приходилось отстаивать огромные очереди или нужно было иметь блат, то есть «друзей», которым надо было оказывать ответные «услуги». В этих условиях командировка за пределы СССР ценилась особенно высоко. Прибывший в Карлсхорст генерал имел паспорт и карточку для прохода в магазин фирмы «Верзина», обслуживавший дипломатов. Небольшую часть оклада в этот период он, как и другие сотрудники представительства, получал в твердой валюте. На своем лимузине с дипномерами он мог выезжать в Западный Берлин.

За полчаса до начала рабочего дня Новиков всегда был в своем рабочем кабинете в Карлсхорсте, одном из районов Восточного Берлина, который в кругах советских военных был известен как Карловка. В принципе он любил проходить пешком небольшой маршрут от своей виллы до места работы. Это, прежде всего, давало возможность обдумать предстоящий рабочий день. Ведь поселок Карлсхорст, вошедший в состав Берлина в конце XIX века, строился для проживания представителей аристократии и высшего сословия, которым было тесно в центре столицы Германской империи. Поэтому у него было две черты: он был небольшим и был застроен уютными, как правило, двухэтажными виллами с мансардами образца начала прошлого века. Застройкой занимался архитектор Петер Беренс, известный поклонник модерна в архитектуре, получившего название югендстиль. Большинство из них и было предоставлено советскому офицерскому составу. В каждой из вилл было несколько квартир, но генералы имели возможность пользоваться всем помещением.

После поражения Германии и оккупации Германии Карлсхорст, расположенный на восточной окраине Берлина, приглянулся командованию Советской армии (переименование Красной армии в Советскую состоялось в феврале 1946 года и поэтому сначала в Карлсхорсте хозяйничали представители Красной армии), и вскоре здесь расположились различные службы советской военной администрации, а также танковая бригада, московские пропагандисты, военный госпиталь, куда приезжали рожать даже жены советских дипломатов, работавших в Западной Германии. Танковая бригада Советской армии была усилена мотострелковыми частями и другими подразделениями. Часть района была превращена в советский военный городок с поликлиникой, госпиталем, вечерней школой для старшин и офицеров, Домом офицеров, средней школой № 113 в бывшем монастыре, русско-немецким детским садом «Дружба», библиотекой, магазинами, парком… Никаких ограничений на доступ сюда для немцев не было. По ночам, однако, кое-где выставляли часовых. В гарнизоне насчитывалось до двух тысяч человек, где около 800 человек составляли солдаты срочной службы.

Самый лакомый кусочек — комплекс жилых и служебных помещений инженерной академии — заняли сотрудники НКВД, переименованного позже в КГБ. Там и находился кабинет генерала. До последнего момента (до вывода советских войск из Германии, что произошло через четыре года после объединения) этот квартал оставался запретной, строго охраняемой зоной. Въехать в нее можно было только по специальным пропускам.

Для пешего маршрута была еще одна причина. Генерал был заядлым курильщиком, и, чтобы избежать недовольного ворчания своей дородной жены Гали, он предпочитал по возможности не курить в домашней обстановке.

Однако в этот день генерал явно нервничал. Внешне это практически не отражалось на его худощавом лице с копной темных, подернутых сединой волос, но нервные сухие пальцы все время сновали в карман и разминали пачку «Мальборо». Генералу предстояла встреча с «Мишей» Вольфом. Новиков и сам мысленно называл экс-генерала разведслужбы ГДР Маркуса Вольфа русским именем Миша. На это были свои причины, и связаны они были с прошлым Вольфа.

Глава 6

История «Миши» Вольфа

Дело в том, что понять историю Маркуса Вольфа было бы немыслимо без знания истории его семьи. Его семья в 30-х годах прошлого века нашла убежище от преследований нацистов в Третьем рейхе в СССР. Его отец Фридрих Вольф был писателем, членом компартии и к тому же имел еврейское происхождение. Что и обусловило его эмиграцию после прихода Гитлера к власти. Поэтому Маркус и вырос в Москве, и имя Миша вполне логично укладывалось в его советский период жизни, который продолжался практически вплоть до создания ГДР в послевоенные годы. Советские коллеги, которые прекрасно знали эту историю, поэтому предпочитали называть его Миша. Тем более что в тот период у него было советское гражданство.

Тот факт, что Маркус Вольф в декабре 1952 года стал главой впоследствии одной из самых эффективных разведслужб мира, во многом был предопределен его прошлым и прошлым его семьи. Как отмечал он в своих воспоминаниях, «в Бонсдорфе (берлинский район на юго-западе округа Трептов-Кёпеник) мы, восемь немцев и четыре „советника“ из СССР, основали Внешнеполитическую разведку ГДР»[12]. Первоначально она маскировалась под Институт экономических исследований (IPW). Это произошло 16 августа 1951 года.

Обстоятельства замены Вольфом на посту руководителя восточногерманской разведки, именовавшейся тогда Главным управлением «А» внешней разведки МГБ ГДР Антона Аккермана (настоящее имя Ойген Ханиш), давнего соратника тогдашнего генерального секретаря СЕПГ Вальтера Ульбрихта, были связаны не только с прошлым его семьи. Формально уход Аккермана был обусловлен его назначением на пост министра иностранных дел ГДР. Но сам Маркус Вольф считает, что это связано с расхождением представлений Аккермана о собственном пути построения социализма в ГДР с представлениями, господствовавшими в тот период времени в Москве. Как известно, уже осенью 1953 года Аккерман был снят со всех постов, как и его непосредственный начальник в МГБ ГДР Вильгельм Цайссер, который, судя по всему, разделял его взгляды насчет будущего ГДР. Реабилитирован Аккерман был только в 1956 году. Подробнее об обстоятельствах столь масштабной чистки в руководстве ГДР рассказывается в главе 10 «Ось Штази — КГБ».

Сам Вольф не особенно распространялся о своем пути в разведку. Известно, опять-таки с его собственных слов, что свою карьеру в ГДР он начинал сотрудником диппредставительства ГДР в Москве. Но он ничего не рассказывал о том, как он все-таки попал в поле зрения политического руководства ГДР и получил назначение в разведку. В его воспоминаниях имеется лишь ссылка на то, что в августе 1951 года именно Аккерман (тогда госсекретарь или заместитель министра) вызвал его в Берлин. По прибытии в МИД ГДР Аккерман сообщил Вольфу о необходимости явиться после обеда в здание Центрального комитета СЕПГ на беседу. В названном Аккерманом кабинете Вольфа ожидал… сам Аккерман. Он сообщил Вольфу, что уполномочен руководством партии создать службу внешнеполитической разведки.

В любом случае в пользу Вольфа говорило то, что он вырос в семье антифашиста, провел юность в СССР и даже некоторое время имел советский паспорт, и, главное, он был молод и поэтому не участвовал в партийных интригах создателей СЕПГ. Позднее это обстоятельство оказало ему значительную услугу при последущем назначении его на место Аккермана.

История создания внешнеполитической разведки ГДР была связана с Институтом экономических исследований. На самом деле такое название для маскировки получила внешнеполитическая разведка ГДР.

Понятно, что советские спецслужбы активно участвовали в построении этой разведслужбы, которая по своей начальной структуре полностью соответствовала структуре внешнеполитической разведки СССР. Так как в тот период времени в СССР внешняя разведка была отделена от НКГБ и МГБ и носила название Комитета по информации при Совете министров СССР (с 1949 года — Комитет информации при Министерстве иностранных дел СССР) и подчинялась Вячеславу Молотову, как министру иностранных дел, то такая же структура и была создана в ГДР. И точно так же подчинялась она сначала непосредственно Аккерману, как министру иностранных дел, а после его отставки почти полгода Вальтеру Ульбрихту, как заместителю премьер-министра ГДР. Позже, весной 1953 года, она была переподчинена Вильгельму Цайссеру, который занимал тогда пост руководителя МГБ ГДР, но не как министру госбезопасности, а как члену Политбюро СЕПГ. После событий 17 июня 1953 года она влилась в состав МГБ ГДР.

На начальном этапе внешнеполитическая разведка ГДР состояла из восьми немцев и четырех советских чекистов, которые и задавали тон. Поэтому вполне понятно, что с Маркусом Вольфом установились вполне доверительные отношения. Под непосредственным руководством Ульбрихта внешнеполитическая разведка просуществовала несколько лет. Сам Вольф тогда работал в информационном отделе. Позднее он стал заместителем начальника отдела контрразведки во внешней разведке ГДР и занимался вопросами проникновения в западногерманские спецслужбы. Как отмечает Вольф в своих воспоминаниях, к этому отделу недоброжелательно относилось уже существовавшее к тому времени МГБ ГДР, которое просто воспринимало эту службу как конкурента. Позднее это обстоятельство сыграло значительную роль и в судьбе самого Вольфа, и в судьбе архивов внешней разведки МГБ ГДР.

Но после отставки Вольфа контакт с ним прервался, поскольку уже не было общих служебных дел и на рабочих встречах его заменил Вернер Гроссманн, возглавивший после ухода Вольфа внешнюю разведку МГБ ГДР. И только случай позволил восстановить для Новикова отношения с легендарным генералом Штази.

Глава 7

Взаимный интерес

Интерес к предстоящей встрече был обоюдный, хотя инициатором ее являлся Новиков. Но в этой встрече был заинтересован не только Новиков, но и сам Вольф.

Для Новикова речь шла прежде всего о судьбе агентурного аппарата восточногерманской внешней разведки. Но была и еще одна тема, которая не могла его не беспокоить. Это документы, отражавшие сотрудничество КГБ и МГБ. Они включали в себя не только переписку и резолюции по разным торжественным поводам. Там могло быть и описание совместно проведенных операций. Да и привлечение к сотрудничеству ряда граждан ГДР для переброски их в страны НАТО зачастую не обходилось без помощи восточногерманских спецслужб. Что касается совместных операций, то их было много, начиная, например, от Бейрута. Тогда офицеры МГБ ГДР, судя по воспоминаниям Вольфа, «во время драматических событий 1982 года в Ливане, когда израильская армия бомбежками превратила Бейрут в сплошные развалины и Москва на некоторое время потеряла связь со своим посольством и сотрудниками КГБ», организовали для СССР необходимую связь[13].

КГБ также активно использовал возможности немецких друзей для проверки контактов своих опер-работников с гражданами ФРГ. Разумеется, копии запросов вполне могли оставаться в архивах МГБ, и попадание их в руки противника могло привести не только к раскрытию интересов советской внешней разведки, но и к расшифровке сотрудников советской разведки. Понятно, что банальные проверки по учетам МГБ западных немцев, попадавших в поле зрения советских разведчиков, иногда приносили результат. Кое-кто из них, по данным этих учетов, оказывался лицами, связанными со спецслужбами противника. Таким образом, восточные немцы предотвращали провалы «товарищей по оружию». Конечно, были и совместные вербовочные операции или связанные, как правило, с ними операции по проникновению в те или иные объекты ФРГ или НАТО. Об объемах сотрудничества двух спецслужб свидетельствуют мемуары Ивана Кузьмина, ответственного работника представительства. Он, в частности, отмечал, что объем работы, которую выполнял информационный отдел (представительства), был весьма внушительным: «В течение года к нам поступало в среднем более 7000 информационных материалов из отделов Главного управления „А“, около 1000 сообщений из 3-го главного отдела МГБ (радиоэлектроника) и 700–800 лично от министра Э. Мильке.

По моим приблизительным оценкам, около двадцати процентов исходящей информации советской внешней разведки имели своим основанием материалы немецких друзей.

Подразделения представительства передавали нам в год более 5000 сообщений, преимущественно по ГДР. При этом основу нашей разведывательной информации по ГДР составляли материалы нескольких доверительных связей из высших партийно-государственных кругов страны. Немецким друзьям передавалось ежегодно более 1000 информационных справок, в основном обобщенного характера.

В течение года мы направляли в Центр более 3000 информационных материалов, в том числе более 1000 — телеграфом. Среди этой информации довольно значительная доля принадлежала обобщенным и аналитическим запискам.

Уместно специально отметить, что существовал строго раздельный учет информации, полностью исключавший возможность выдать материалы немецких друзей за наши собственные. Информация МГБ ГДР в момент поступления регистрировалась в отдельных журналах, в которых фиксировались псевдоним источника и рабочий номер, присвоенный в МГБ. Каждому такому материалу присваивался свой номер с литерой „Д“ (то есть материал друзей). Этот номер сохранялся и на исходящих материалах».

Последний руководитель советской внешней разведки Леонид Шебаршин в своих воспоминаниях[14] так описывает свой официальный визит в начале апреля 1989 года в Берлин по приглашению руководителя Главного управления «А» МГБ ГДР Вернера Гроссманна. Он пишет: «Подробные записи (переговоров) вели мои товарищи. Записи были обработаны и по возвращении в Москву доложены запиской ЦК КПСС и в несколько более развернутом виде Комитету госбезопасности». Важно отметить, как писал там же Шебаршин, «переговоры немецкие коллеги с моего согласия записывали на магнитную ленту, и, видимо, где-то в неразобранных архивах МГБ ГДР хранится стенограмма».

Несколько ранее, описывая свою деятельность в Тегеране, Шебаршин пишет: «Со своей стороны я честно делился с резидентом МГБ ГДР всеми данными, которые были в распоряжении моей резидентуры». Понятно, что такой обмен инфомацией происходил на двусторонней основе и что резидент внешней разведки МГБ ГДР направлял в Берлин свои отчеты о встречах с Шебаршиным. Это говорит о большом объеме информации о внешней разведке КГБ, которая могла храниться в архивах «немецких друзей», как неофициально в Москве называли МГБ ГДР.

Поэтому, конечно, судьба документов, касающихся вопросов сотрудничества советской и восточногерманской спецслужб, не могла не беспокоить ни руководство Первого главного управления, ни центрального аппарата КГБ, несмотря на все проблемы, стоявшие перед СССР и ее спецслужбами. В начале декабря 1989 года в Карлсхорст прибыла специальная комиссия из учетно-архивного отдела КГБ с указанием подготовить все оперативные материалы представительства к эвакуации в недельный срок. А оставшиеся уничтожить. Комиссия действовала на основании приказа председателя. В своих мемуарах один из руководящих сотрудников представительства Иван Кузьмин, занимавший пост руководителя информационного отдела, вспоминает: чтобы выполнить этот приказ, пришлось работать почти без отдыха, приводя секретные дела в соответствие со строгими стандартами Центра, подготавливая описи уничтожаемых документов и акты на их уничтожение, делая соответствующие записи в журналах учета и пр. Дела были отправлены в срок. Документы, подлежавшие уничтожению, были вывезены на один из военных полигонов под Берлином и сожжены с помощью огнемета. В последующем для обработки поступавших материалов был установлен минимальный срок, в течение которого они должны были быть отправлены в Москву либо уничтожены[15].

Сотрудники аппарата представительства, работавшие по «Лучу», поставляли информацию и о состоянии дел их коллег по спецслужбам. К тому времени Вольф уже ушел со своего поста ее руководителя. Не секрет, что политическая ситуация в ГДР в период Хонеккера, очевидно, угнетала его. Он сам утверждает в своих воспоминаниях, что уже с 1981 года мысль об уходе со службы чаще стала его посещать. Он утверждал, что «личные слабости Хонеккера, как в зеркале, отражали слабости системы». В начале 1983 года он поставил в известность своего непосредственного начальника министра госбезопасности ГДР Эриха Мильке о намерении уйти в отставку по возрасту. Вольфу должно было исполниться 60 лет. Правда, существует и другая версия вынужденного ухода Вольфа, но она тоже связана с трениями между ним и Мильке. Новиков понимал, что, несмотря на уход на пенсию, Вольф располагал данными о разведсети Главного управления «А» МГБ, прежде всего в Западной Германии. Об успешности работы восточногерманской разведки на территории Западной Германии наиболее объективно свидетельствует нашумевший случай Гюнтера Гийома, помощника Федерального канцлера ФРГ Вилли Брандта, который был в свое время внедрен Вольфом в западногерманские политические структуры. Новиков справедливо предполагал, что таких «гийомов» на счету Вольфа было немало, и вопрос стоял так — кому достанется эта агентурная сеть или она канет в небытие. Другими словами, агенты будут «заморожены» или останутся без связи, поскольку с объединением Германии все структуры МГБ ГДР подлежали ликвидации. Однако это не касалось военной разведки Национальной народной армии ГДР, которая вливалась в состав западногерманского бундесвера. Но это уже другая история, которая будет рассмотрена позднее.

Новиков, как все руководящие офицеры внешней разведки КГБ, за немногим исключением (речь идет о бывшем генерал-майоре КГБ Олеге Калугине, проживающем сейчас в США — да и то последующая активность Калугина в рядах российских демократов скорее была связана с неприязненными отношениями, сложившимися у него с Владимиром Крючковым, подозревавшим его в предательстве. Впрочем, предательство Калугина было доказано его последующими выступлениями в судах США, когда благодаря его показаниям ряд агентов КГБ из числа американских граждан получили довольно длительные тюремные сроки) не очень верил в провозглашенное Горбачевым окончание холодной войны и обусловленный этим конец противостояния разведслужб НАТО и Советского Союза. Кстати, о Калугине имеется мнение генерал-полковника Сергея Лебедева, директора Службы внешней разведки в начале 2000-х годов, которое было опубликовано газетой «Труд-7» 20 декабря 2001 года. В нем тот приводит свое мнение о Калугине, считая, что тот «уже давно созрел для предательства». Более того, он не исключал, что Калугина еще в юные годы во время стажировки в США завербовали американцы. Как известно, в Российской Федерации в 2002 году Калугин был заочно осужден за государственную измену и приговорен к 15 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Нелишне в этой связи напомнить, что Калугин в 1958–1959 годах по программе фонда Фулбрайта, для обучения журналистике, находился на оперативной стажировке в Колумбийском университете в Нью-Йорке (США) в одной группе с А. Яковлевым, в ту пору — аспирантом Академии общественных наук при ЦК КПСС. Во время стажировки привлек к секретному сотрудничеству с разведкой КГБ под агентурным псевдонимом «Кук» «инициативника» — «раскаявшегося» советского невозвращенца Анатолия Кудашкина, работавшего в крупной американской химической корпорации «Тиокол» над секретным твердым топливом для стратегических ракет. Это стало отправной точкой начала блестящей и стремительной карьеры в системе ПГУ. Ряд бывших чекистов (в частности, резидент советской разведки в Вашингтоне Александр Соколов) подозревают, что эта операция была внедрением в КГБ «подставы» ЦРУ-ФБР для обеспечения быстрого карьерного роста Калугина, ранее завербованного американскими спецслужбами. По мнению Соколова, «Кук» был агентом ФБР, который специально подставился Калугину.

Об отношении высших руководителей советской разведки к перестройке в сфере международных отношений наглядно свидетельствует цитата из выступления президента США Билла Клинтона, которую привел в своей книге «Вымысел исключен» руководитель нелегальной разведки ПГУ КГБ СССР Юрий Дроздов[16]. На совещании в Объединенном комитете начальников штабов 24 октября 1995 года он заявил: «Последние десять лет политика в отношении СССР и его союзников убедительно доказала правильность взятого нами курса на устранение одной из сильнейших держав мира, а также сильнейшего военного блока. Используя промахи советской дипломатии, чрезвычайную самонадеянность Горбачева и его окружения, в том числе тех, кто откровенно занял проамериканскую позицию, мы добились того, что собирался сделать Трумэн с Советским Союзом посредством атомной бомбы…» Для советских профессионалов разведки действия Горбачева представляли собой в целом во внешнеполитическом плане предательство интересов страны.

Однако задачу получить данные об агентурной сети МГБ ГДР за рубежом тогдашнее руководство в 1990 году Новикову напрямую не ставило. У внешней разведки были свои заботы, обусловленные в том числе потоком заданий из ЦК КПСС. Горбачева больше интересовали вопросы внутриполитической борьбы в КПСС, и прежде всего внешнеполитическая активность Ельцина, эмиссары которого уже мерещились генсеку во всех ведущих столицах мира. Поэтому резидентуры засыпали вопросами относительно планов Ельцина как внутри, так и вовне Союза. Ничего удивительного в этом нет: партийные чиновники всегда предпочитали решать в первую очередь собственные проблемы. Это подтверждает и Павел Судоплатов, в прошлом генерал-лейтенант НКВД, который сумел дожить до этого времени (умер в 1996 году в возрасте 89 лет), в своей книге «Победа в тайной войне»[17]:

«Имея громадный агентурный аппарат и информационно-аналитические возможности, органы КГБ при М. Горбачеве в эпоху гласности и перестройки отвлекались на совершенно несвойственные им мероприятия». И далее он продолжает: «Потенциал КГБ использовался и для поиска компромата на Ельцина». В этой связи нелишне напомнить, как в 1952 году в начале холодной войны, когда речь шла о возможности нанесения Соединенными Штатами ядерного удара по СССР, в зарубежные резидентуры поступила директива «усилить проникновение агентов в… меньшевистские организации, которые, — как с сарказмом замечает Павел Судоплатов, — якобы относились к числу наших главных противников»[18]. Директива, по данным Судоплатова, была подписана тогдашним руководителем МГБ СССР Семеном Игнатьевым. «Это происходило, — подчеркивал Судоплатов, — спустя тридцать пять лет после 1917 года».

Но Новиков, как опытный германист, прекрасно понимал ситуацию в ГДР и не мог упустить шанс заполучить лучшие кадры внешней разведки ГДР в свои руки. Не секрет, что он был патриотом своей страны. Для этого он хотел для начала сам поговорить с Вольфом. Ведь данные о попытках захвата толпами манифестантов в конце 1989 года помещений МГБ ГДР в провинции и, наконец, штурма помещений госбезопасности в начале 1990 года в самом Берлине довольно подробно освещались местной и западной прессой.

Для Вольфа предстоящая беседа с Новиковым имела жизненно важное значение. Решение о необходимости встретиться с Новиковым, которого он знал еще в период работы того на посту руководителя отдела, занимавшегося ФРГ в структуре внешней разведки СССР, и появилось как раз после того, как холодным вечером 15 января 1990 года сотни тысяч берлинцев, главным образом молодых людей, собрались возле огромного, похожего на крепость комплекса зданий на Норманненштрассе в районе Лихтенберг в Восточном Берлине, где размещалась штаб-квартира МГБ ГДР.

Глава 8

Захват

В истории захвата комплекса зданий МГБ ГДР до сих пор имеется много белых пятен. Можно считать, что инициатором действий толпы был «Новый форум». «Новый форум» был задуман несколькими десятками оппозиционных активистов как политическая платформа для всей ГДР, которая сделает возможным участие людей всех профессий, слоев, партий и групп в дискуссиях и воздействии на решение жизненно важных общественных проблем.

«Новый форум» был учрежден в ночь с 9 на 10 сентября 1989 года в берлинской квартире диссидентки Кати Хавеман, вдовы Роберта Хавемана[19]. В числе организаторов был евангелический священник Йоахим Гаук, позднее ставший президентом объединенной Германии. К тому времени в стране уже несколько месяцев продолжалось массовое брожение, с 4 сентября 1989 года переросшее в регулярные демонстрации протеста. Группа из тридцати оппозиционных общественных деятелей опубликовала воззвание «Время созрело — Прорыв 89» (нем. Die Zeit ist reif — Aufbruch 89), начинавшееся словами «Диалог государства и общества нарушен». 19 сентября 1989 года «Новый форум» явочным порядком конституировался как организация, ссылаясь на статью 29 Конституции ГДР, формально признававшей свободу ассоциаций. В тот же день было подано заявление на регистрацию в МВД. Региональные структуры к тому времени действовали в 11 из 15 округов страны.

21 сентября восточногерманское государственное информационное агентство ADN охарактеризовало «Новый форум» как «антиконституционную подрывную организацию». 25 сентября заявление на регистрацию «Нового форума» было отклонено на основании «отсутствия общественной необходимости». Однако подписи под воззванием продолжали ставиться по всей стране, тысячи людей записывались в члены организации, повсеместно создавались новые структуры. Основными местами собраний «Нового форума» являлись протестантские церкви.

В этом документе констатировался конфликт между партийно-государственной властью ГДР и восточногерманским обществом, содержался призыв к конструктивному диалогу и демократической трансформации. Предлагалась организация публичных дискуссий с гарантией гражданских свобод. В нем говорилось: «Мы хотим порядка, но не опеки. Мы хотим свободы и уверенности для ответственных людей. Мы хотим быть защищенными от насилия, но мы не должны терпеть диктат и шпионаж…

Для разрешения противоречий необходимо прислушиваться ко всем мнениям и аргументам, учитывать и групповые, и общие интересы. Необходим демократический диалог о верховенстве права, экономике и культуре. Нам есть что сказать стране по всем этим вопросам. От готовности и желания сделать это будет зависеть, сможем ли мы найти выход из нынешнего кризиса…

В процессе общественной реформы должно участвовать как можно больше людей. Индивидуальные и групповые предложения должны быть рассмотрены и согласованы.

Вместе мы создаем политическую платформу для всей ГДР, для людей из всех общественных слоев, партий и групп, готовых принять участие в обсуждении проблем страны. Для этой комплексной инициативы мы выбираем имя: „Новый форум“. Aufbruch 89 — Neues Forum».

О смене власти и тем более о воссоединении с ФРГ речи не шло, однако такого рода декларация и учреждение организации, не контролируемой, а фактически противостоящей СЕПГ, сами по себе являлись политическим вызовом. Движение носило массовый характер.

Уже с ноября и особенно с декабря стала проявляться идеологическая и социально-политическая ограниченность «Нового форума». Отставки и аресты наиболее одиозных руководителей СЕПГ (Хонеккер, Штоф, Мильке, Хагер, Миттаг, Аксен, Кроликовски, Шальк-Голодковский, Зиндерман, Тиш, Альбрехт), введение явочным порядком всех демократических свобод, разрушение Берлинской стены, «перестроечная» риторика Ханса Модрова, Эгона Кренца, Гюнтера Шабовски — все это создавало поверхностное впечатление выполненной программы. Правда, отстранение же СЕПГ от власти, переход к капитализму и воссоединение с ФРГ не входили в установки «Нового форума». Идеология движения не выходила за рамки гуманно-демократического социализма.

Возможно, временное политическое затишье побудило руководство «Нового форума» к новым акциям для поддержания их реноме. Их пиком стала акция, организованная «Новым форумом» против «затянувшегося» роспуска МГБ/СНБ (Службы национальной безопасности, созданной вместо МГБ).

Как отмечал Иван Кузьмин, «интеллигентствующая верхушка „Нового форума“ — если принимать за чистую монету ее утверждения — планировала эту акцию как своего рода политическое шоу под лозунгом „С фантазией против Штази и нази!“». Поэтому руководство «Нового форума» призывало демонстрантов прийти к комплексу зданий МГБ с камнями и строительным раствором, чтобы замуровать вход туда. Но акция почти сразу же вышла из-под контроля ее организаторов. Вокруг зданий центрального объекта МГБ/ВНБ (Ведомство национальной безопасности — так называлась МГБ после ее преобразования в конце 1989 года по решению Народной палаты ГДР от 17 ноября 1989 года) на Норманненштрассе в Берлине 15 января столпилось около 50 тысяч человек. Многие из них отнюдь не были склонны проявлять какую-то фантазию, а пришли сюда, чтобы расквитаться с ненавистным им министерством. Были среди этой толпы и погромщики — «хаоты» — если в данном случае позволительно применить это западное понятие, главная цель которых состояла в том, чтобы спровоцировать столкновения с властями.

В железные ворота, прикрывавшие вход в здание, полетели камни и кирпичи. Некоторые представители демократического движения, объединившего в рамках оппозиционной действующему правительству ГДР во главе с членом Политбюро СЕПГ Хансом Модровым (последним коммунистическим главой правительства ГДР) платформы «Новый форум», призывали участников демонстрации к спокойствию. Призывы руководителей «Нового форума» к спокойствию тонули в реве толпы, скандировавшей лозунг оппозиции «Мы народ». Позднее этот лозунг трансформировался в лозунг «Мы — один народ», который стал своего рода девизом объединенной Германии. Видя нарастающее возбуждение и усиливающийся напор толпы, полицейские, охранявшие объект, около 17.00 открыли входные ворота.

Преемник Вольфа на посту внешней разведки МГБ ГДР Вернер Гроссманн считался с таким развитием событий. Он пишет в своих воспоминаниях: «Мы с самого первого дня (после падения стены) считались с тем, что взбудораженные правозащитники попытаются ворваться в наши помещения». Как известно, так оно и случилось уже 15 января 1990 года, когда толпы восточных и западных немцев начали штурм здания МГБ ГДР на Норманненштрассе. К тому времени оно уже охранялось не гвардейским полком «Феликс Дзержинский» — спецподразделением службы безопасности, а простыми полицейскими. К тому же сотрудники МГБ ГДР, а следовательно, и Главного управления «А» МГБ (внешней разведки) были к тому времени уже разоружены. О хаосе в спецслужбах ГДР свидетельствует тот факт, что, как пишет журнал Spiegel, хотя глава МГБ ГДР Эрих Мильке еще 8 октября 1989 года издал приказ о том, что все сотрудники госбезопасности должны постоянно иметь оружие с собой. А этого оружия было немало. Речь шла (с учетом полка имени Феликса Дзержинского) о 124 593 пистолетах и 76 592 автоматах. Но фактически спецслужбы ГДР оказались накануне захвата комплекса зданий на Норманненштрассе разоруженными. Дело в том, что уже в середине декабря правительство Модрова выпустило указ о сдаче имевшегося у сотрудников МГБ ГДР всего огнестрельного оружия. Впрочем, существуют сомнения о возможности активного использования оружия против погромщиков, если бы оно ко времени захвата здания МГБ ГДР еще находилось в руках сотрудников спецслужб. В этой связи заслуживает внимания поведение Леонида Шебаршина, тогда заместителя председателя КГБ, в августе 1991 года после провала путча ГКЧП. В своей книге[20] он писал: «Начальник комендантской службы В.Г. Опанасенко докладывает, что толпа на площади (Дзержинского) собирается идти на штурм КГБ. На стенах зданий пишут обидные лозунги, окружили памятник Дзержинскому». Что делать, спрашивает начальник комендантской службы. И тут примечательный ответ Шебаршина. Он гласит: «Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не применять оружия. Закрыть все ворота и двери, проверить решетки. Будем обращаться к московским властям и милиции». Отыскивают милицию, но она на выручку не спешит, отмечает Шебаршин. Такие же мысли, скорее всего, были и в голове у Мильке. Вряд ли кто хотел брать на себя ответственность за убийства демонстрантов, тем более что центральной власти практически уже не было.

Понятно, что погромщики быстро вышли из-под контроля правозащитников и занялись прежде всего захватом архивов МГБ. Не секрет, что за их спиной действовали спецслужбы западных государств. Иван Кузьмин приводит данные о закулисной стороне погрома на центральном объекте МГБ. По его словам, она была позднее раскрыта сотрудником ЦРУ Джоном Кёллером (работал в Берлине под крышей главы бюро информационного агентства Associated Press), который свидетельствовал: «Демонстранты не знали, что среди них находились и агенты западногерманской разведывательной службы БНД. Последние стремительно прошлись по зданию № 2, где располагалось управление контрразведки. Пользуясь рисунками-схемами, сделанными полковником Райнером Вигандом (по данным Джона Кёллера, в МГБ Виганд служил в управлении контрразведки и подчинялся непосредственно Мильке. Он занимал должность начальника рабочей группы, ведавшей всеми делами, касающимися иностранцев. Уникальность его положения заключалась в том, что он имел доступ к секретам почти всех управлений и отделов МГБ. Помимо отдела в Берлине Виганду подчинялись и сотрудники Штази на периферии; в каждом из пятнадцати окружных управлений МГБ у него были свои люди. Вдобавок он поддерживал постоянный контакт с представителями КГБ СССР), бежавшим на Запад всего две недели назад, они обыскивали кабинеты, представлявшие для них особый интерес». К этому следует добавить, что наряду с управлением контрразведки для западных разведчиков интерес представили также Центральная группа анализа и информации (сосредоточена информация о положении в ГДР, включая сведения о ее руководстве) и 10-й отдел (информация о сотрудничестве со спецслужбами социалистических стран), где также были взломаны сейфы и изъяты документы. Было бы весьма наивно полагать, что действия БНД не были заранее скоординированы с планами акции, подготовленными руководством «Нового форума»[21].

Не слишком большое по численности подразделение полиции, находившееся в здании, довольно быстро капитулировало, и толпа ворвалась в здание и растеклась по бесчисленным коридорам, выбивая двери в служебные кабинеты. Небольшие группы людей умело координировали и направляли толпу. Тогда мало кто знал, что захват МГБ был частью плана, позднее ставшего известным как план «Розовое дерево», или, по-английски, Rosenwood, поскольку задуман он был в недрах ЦРУ. В момент штурма в здании находилось 120 сотрудников МГБ.

Вольф не знал, какие документы удалось захватить толпе в служебных кабинетах МГБ, но он уже начинал тревожиться за свое будущее в новой Германии, и Новиков должен был подсказать ему какой-то выход. Основания для тревоги у Вольфа были, потому, как пишет в своих воспоминаниях Вернер Гроссманн, уничтожать или, как он выразился в книге, «минимизировать» первые секретные дела они начали лишь в конце октября 1989 года. То есть практически за месяц до разгрома толпой штаб-квартиры МГБ. Поэтому какие-то секретные документы Штази могли оказаться в руках толпы и, следовательно, тех, кто стоял за ней и направлял ее действия. Сам Гроссманн и его ближайшие сотрудники, по свидетельству западногерманского журнала Spiegel, находился в близлежащей к зданию (в прошлом) конспиративной квартире на той же Норманненштрассе. Сотрудники внешней разведки, помещения которой располагались, собственно говоря, на другой улице — Рушерштрассе, получили указание противодействовать толпе, если она ворвется в помещения внешней разведки, только образуя своего рода блок из человеческих тел, и таким образом оказывать пассивное сопротивление. Главная задача состояла в том, чтобы не допустить толпу до хранилища секретных актов и в коммуникационный центр.

Правда, до прямого вторжения на Рушерштрассе дело не дошло. Первоначально толпа ворвалась через взломанные ворота в столовую, а через нее проникла в магазин, где предлагался, по свидетельству Spiegel, скромный ассортимент товаров, от которых отказались члены Политбюро СЕПГ, проживающие в окрестностях Восточного Берлина, местечке Вандлице. Оттуда, отмечает журнал, небольшое количество демонстрантов, среди которых были скорее представители западных спецслужб, чем правозащитники, ворвались в помещения, где размещались подразделения контрразведки МГБ, и стали взламывать стальные сейфы, которые там находились. Журнал отмечает, что ворвавшимся было хорошо известно расположение помещений, поскольку, как мы упоминали выше, один из перебежавших в Западную Германию в конце 1989 года сотрудников восточногерманской контрразведки детально информировал БНД о расположении сейфов. В помещения на Рушерштрассе ночью двое демонстрантов проникли через подвал и незапертую пожарную дверь. Но дежурный офицер заметил вторгшихся благодаря видеокамере и сумел вызвать полицию. Оба демонстранта были арестованы.

Сам Вольф в своих воспоминаниях указывает, что «когда объединение обоих германских государств стало очевидным, я не собирался покидать страну. Однако после лета 1990 года я оказался перед совершенно новой ситуацией: подготовленный совместно с договором об объединении закон об амнистии для сотрудников службы разведки ГДР, обеспечивающий для них свободу от преследований, был провален. С октября 1990 года, дня объединения, мне, несомненно, угрожало применение приказа об аресте». Именно ближе к лету 1990 года он все чаще задумывался о своих советских друзьях. Подробнее об этом рассказывается в последних главах книги.

Глава 9

Предательство в Архызе

Для непосвященного читателя опасения Вольфа могли показаться преувеличенными. Ведь объединялись два суверенных государства, и ГДР, как член ООН, должна была располагать и армией, и спецслужбами для защиты своего суверенитета. Но судьба Вольфа и других сотрудников МГБ ГДР фактически была решена на встрече Федерального канцлера ФРГ Гельмута Коля и советского лидера Михаила Горбачева на встрече в Архызе в июле 1990 года. На повестке дня стояло завершение объединения Германии.

Корреспонденты государственного информационного агентства «Немецкая волна» Маттиас фон Хельфельд и Наталия Королева вспоминают день 14 июля 1990 года: «Когда утром 14 июля 1990 года западногерманская делегация во главе с Федеральным канцлером Гельмутом Колем отправлялась на самолете из Бонна в Москву, ни один из ее участников не мог сказать наверняка, чем завершатся предстоящие переговоры, призванные завершить процесс воссоединения Германии. Ведь глава советского государства и генеральный секретарь Коммунистической партии СССР Михаил Горбачев все еще не высказался на предмет возможности членства воссоединенной Германии в НАТО, а для ФРГ это было в высшей степени принципиально».

Итак, пишут западногерманские журналисты, Михаил Горбачев принимает Гельмута Коля в Кремле. Канцлер ФРГ решил не тянуть и заявил сразу: приглашение советского лидера полететь вместе с ним на Кавказ он готов принять лишь в том случае, если от воссоединенной Германии не потребуют нейтралитета.

Причем Коль хотел, чтобы Горбачев выразил свою точку зрения немедленно, пока не начались официальные переговоры. Мол, если советский лидер считает, что объединенной Германии в НАТО не место, немецкая делегация тут же отбывает из Москвы и возвращается в Бонн. Ответ советского генсека не заставил себя ждать. «Мы летим на Кавказ, господин бундесканцлер!» — многозначительно сказал Горбачев. И переговорам был дан старт. Что стояло за этими словами и почему Коль вдруг поверил Горбачеву, что тот принял его условие начала переговоров?

Как вспоминает советник Гельмута Коля по вопросам внешней политики и обороны Хорст Тельчик, уже на первых переговорах, которые состоялись в Москве, президент Горбачев в принципе дал согласие на вхождение объединенной Германии в Североатлантический альянс и на ее полный государственный суверенитет. Было ли это личным мнением Горбачева и согласовывал ли он эту позицию с членами Политбюро ЦК КПСС, которое, собственно говоря, и являлось коллективным руководящим органом страны? Видимо, нет, поскольку уже 15 марта 1990 года Горбачев был избран президентом СССР и это позволяло ему уже единолично решать проблемы государства.

Перенесемся в Москву. 9 июля 1990 года Валентин Фалин, в тот период времени руководитель Международного отдела ЦК КПСС, известный специалист по германской проблематике, подготовил докладную записку для Михаила Горбачева, которая была названа «К беседе с Г. Колем». Уже в первом пункте докладной Фалин ставит вопрос: «Решающая встреча. Позиции сторон выложены на стол, причем в двух главных вопросах: а) объединение Германии или поглощение Федеративной Республикой ГДР и б) военно-политический статус будущей Германии — компромисс не вырисовывается. Лондонская декларация Совета НАТО закрепила наиболее жесткие элементы подхода НАТО».

Единственный выход в складывающейся ситуации Фалин видел в «разговоре с Г. Колем начистоту». Как он считал, подобный разговор был в то время «единственным шансом вскрыть резервы в позиции ФРГ и добиться сдвига на переговорах».

Конечно, встает вопрос: как дошло до такой ситуации, что ближайший советник Горбачева предлагал тому разговор начистоту, чтобы добиться советских целей при объединении Германии?

Немцы, а речь идет о солидном издании, выпущенном Федеральным центром политического образования, в центр проблемы ставят речь Горбачева перед московскими студентами 15 ноября 1989 года. Эта, с точки зрения немцев, знаменательная речь не нашла отражения даже в воспоминаниях самого близкого к Горбачеву сотрудника Анатолия Черняева. Что же сказал Горбачев?

В Бонне уже 16 ноября стало известно, что в своей речи, касаясь германского вопроса, Горбачев говорил об «объединении Германии», подчеркивая тогда, что это «внутренний вопрос двух германских государств». Конечно, речь была рассчитана в первую очередь на немецкого потребителя. Не случайно, что Николай Португалов спустя четыре дня отправился в Бонн в Ведомство Федерального канцлера для выяснения позиции ФРГ в германском вопросе. В ходе этого визита Португалов обсуждал с Хорстом Тельчиком, уполномоченным канцлера Коля по проблемам немецкого объединения, конкретные аспекты объединения. Именно изложенные Португаловым тезисы и подстегнули Коля к завершению лихорадочной разработки программы объединения Германии — так называемый план из десяти пунктов, который Коль чуть позднее, 28 ноября, изложил в бундестаге. Поэтому там с интересом изучали вопросы влиятельного сотрудника Международного отдела ЦК КПСС, а они касались таких вопросов, как кооперация двух германских государств, и в особенности процесса объединения, далее шли проблемы приема ГДР в европейское сообщество, участия ГДР в НАТО и в Варшавском договоре и, наконец, заключения мирного договора, по поводу которого до сих пор идут споры касательно его фактического наличия.

В тот период времени Горбачев, очевидно, осознавал, что процесс объединения Германии мирными средствами уже не остановить, и его, скорее всего, заботили уже рамки, в которых он будет происходить. Но у него в мозгу господствовали иллюзии, связанные с преодолением конфронтации, вызванной холодной войной. В этом плане заслуживает внимания запись, сделанная Черняевым 10 декабря 1989 года. «2–3 декабря состоялась встреча Горбачева и Буша на Мальте. Новое мышление вовсю продолжало менять мир, несмотря на аховое положение внутри страны», — отмечает референт. С его точки зрения, именно встреча на Мальте обозначила конец холодной войны. Собственно говоря, скорее всего, эта концепция и господствовала в голове Михаила Сергеевича и определила все его дальнейшие действия, основанные на доверии к словам западных политиков и озабоченность ситуацией в экономике СССР.

Конечно, Горбачев был застигнут врасплох стремительным развитием событий в ГДР. И если в беседе с председателем правопреемницы СЕПГ, партии, носившей тогда название СЕПГ-ПДС, Грегором Гизи 10 декабря 1989 года он еще уверял, что СССР отвергнет «любые попытки Запада ограничить суверенитет ГДР», то уже месяц спустя, 24 января 1990 года, Николай Португалов в интервью западногерманской газете Bild объявил, что, «если граждане ГДР хотят объединения, то оно наступит. И СССР не вмешается в ход событий».

14 июля 1990 года Черняев записал, что «вчера подготовил для Горбачева материал к Колю. В конце написал, чтоб договорились о том, какой ответ Коль будет давать насчет согласия Горбачева на вхождение Германии в НАТО. Ведь мир еще не знает об этом согласии (заметим, что о нем, судя по письму Фалина, не знали и многие ближайшие помощники Горбачева), данном Бушу в Вашингтоне, и может получиться так: Буш, мол, не уломал Горбачева, а этот немец быстро купил согласие за кредиты».

Как известно, государственный визит в США состоялся с 30 мая по 4 июня 1990 года. Сам Горбачев в своей книге «Жизнь и реформы» признает, что в переговорах в Вашингтоне «германский вопрос» обсуждался, но он обходит молчанием достигнутые договоренности. И только Черняев дает представление, о чем была достигнута договоренность. В Архыз Черняев не полетел, хотя его имя было в списках сопровождающих. Видимо, ему не хотелось участвовать в предательстве интересов бывших союзников СССР.

И хотя в докладной записке Фалин еще размышлял о статусе Германии как неприсоединившейся страны, и Коль, и Горбачев уже знали, что объединенная Германия войдет в НАТО. Уже в наши дни, готовя к печати свою книгу «Конфликты в Кремле», Фалин с горечью замечает, что «стал бы я портить бумагу и писать свое последнее послание М. Горбачеву по германской проблеме, загляни хоть на минуту на кухню, где готовились блюда и приправы к Архызу».

Фалин отмечает далее, что «сделка в Архызе во многом уникальна. Судьбу ГДР, как-никак члена ООН, решили без участия Республики, в отсутствие ее представителей. СССР прекращал действие всех договоров и соглашений, заключенных с ГДР, в большинстве случаев с предусмотренным в договоренностях порядком их денонсации. Ликвидация ГДР с распространением на ее территорию компетенций НАТО предваряла конец восточноевропейской системы обороны. Однако консультаций в канун Архыза с союзниками не проводилось, информации от советского руководства они не получали. Архызские договоренности ставили крест на четырехсторонней ответственности великих держав за Германию».

Более того, в Архызе Горбачев предал своих союзников — руководство ГДР и сотрудников МГБ ГДР. Фалин так описывает этот эпизод в своих воспоминаниях, опубликованных в Германии. Речь идет о встрече с Вилли Брандтом весной 1992 года. Брандт ему ответил, что «когда началась афера с Хонеккером, я спросил Коля, не обсуждалась ли в Архызе тема отсутствия преследования бывших руководителей суверенного государства ГДР. Согласно ответу Коля, он предложил Горбачеву обозначить круг лиц, против которых не должно быть начато уголовное преследование. Но советский президент возразил, что немцы сами разберутся с этой проблемой»[22].

По воспоминаниям ветерана советской внешней разведки Виталия Короткова, о чем он рассказал в интервью писателю Николаю Старикову в передаче «Совершенно Секретно» в 2017 году.

— Мог ли Михаил Горбачев во время переговоров о судьбе Германии сделать что-то для своих верных союзников — договориться, чтобы представители аппарата ЦК СЕПГ и МГБ ГДР не попали под суд?

— Во время встречи президента Горбачева с канцлером ФРГ Гельмутом Колем в Архызе Коль задал вопрос: что же нам делать с гражданами ГДР? Горбачев ответил, что это ваше внутреннее дело. Напоминаю, что ГДР была независимым государством, членом ООН и могла использовать весь арсенал средств, которым пользуются суверенные государства. К ним относятся вопросы ее безопасности, разведывательных операций и так далее, и это была естественная деятельность ее госструктур. Как можно было при объединении ГДР и ФРГ в единую Германию рассматривать этих граждан Германской Демократической Республики как преступников, работавших против своего соседнего государства — ФРГ? Это же абсурд! Работники аппарата СЕПГ и политические деятели ГДР не должны были подвергнуться никакому преследованию и иметь, после объединения, те же права, что и граждане ФРГ. Ведь это же были нормальные люди, которые осуществляли политику своего независимого государства и решали свои задачи[23].

Конечно, можно задаться вопросом, почему Горбачев так поступил. В этом плане определенные объяснения его поступка дает анализ личности Горбачева, предложенный писателем Вадимом Слуцким. Он пишет в своей работе «Горбачев и перестройка»[24]:

«В основе его [Горбачева] так называемой непоследовательности — внутренняя последовательность: одна цель, одно побуждение, которое руководит всеми его поступками, всей жизнью.

Есть люди, которым, в сущности, все равно, что говорить или делать — лишь бы находиться в центре внимания окружающих, играть интересную роль. Психология называет таких людей эгоцентристами. Эгоцентрист — это человек, центрированный на себе, на своем „эго“. Главное стремление эгоцентриста — быть уважаемым, значительным человеком, быть в центре внимания, играть как можно более интересную, заметную роль. Эгоцентрист стремится к тому, чтобы внимание окружающих было приковано к его личности. Это детский мотив, детская структура личности. Эгоцентрист — это личностно, целостно-психически — ребенок, но физически и интеллектуально — взрослый человек.

И вот характерной особенностью эгоцентриста как раз является кажущаяся внешняя непоследовательность, противоречивость слов и поступков. Непоследовательность эта обусловлена внешними обстоятельствами. В одном случае, чтобы привлечь к себе внимание, получить выгодную роль, необходимо говорить одно, в другом — другое.

Эгоцентризм не считается психической болезнью, но это недоразвитие психики, психопатологическое состояние. И вот М.С. Горбачев — эгоцентрист».

Поэтому ему было просто наплевать на все остальные обстоятельства договоренности в Архызе. Ведь главным для него было получить выгоду (то есть западногерманские кредиты) и войти в историю как объединитель Германии.

В сущности, «влияние кредитного вопроса и экономической помощи на позицию М.С. Горбачева, — отмечает Матвей Полынов, российский историк, профессор кафедры «Новейшая история России» в Институте истории Петербургского университета, — просматривается в проблеме объединения Германии. Немецкая сторона, — пишет исследователь, — как правило, положительно реагировала на просьбы советского руководства и этим добивалась лояльности со стороны Горбачева в важнейшем для ФРГ вопросе — об объединении Германии, причем на западных условиях»[25].

Bayern Kurier, влиятельная баварская газета, пишет по поводу переговоров в Архызе, что там произошла «планетарная революция» и вся Германия получила полный суверенитет и стала членом НАТО. Взамен Горбачев получил от Коля материальную поддержку для своей политики перестройки. Давая гарантию для 5 млрд марок кредита, подчеркивает газета, правительство ФРГ заложило «правильную основу для переговоров»[26]. Для понимания роли Михаила Сергеевича и его окружения в то время, можно привести цитату из книги Михаила Любимова[27], в прошлом начальника линейного отдела в Первом главном управлении КГБ СССР, интересы которого распространялись на Великобританию и Скандинавские страны и которому пришлось покинуть службу из-за бегства Олега Гордиевского, одно время исполнявшего даже обязанности резидента КГБ в Лондоне, на Запад. Любимова упрекали в том, что он не разглядел вовремя истинного лица Гордиевского, который был завербован спецслужбами Соединенного Королевства еще на заре его разведывательной деятельности. Он комментирует мемуары Роберта Гейтса, бывшего директора ЦРУ. Тот писал: «ЦРУ с энтузиазмом относилось к Горбачеву с момента его появления в начале 1983 года как протеже Андропова. Мы многое о нем знали. Несмотря на это, потребовалось несколько лет, чтобы понять его, оценить его мужество и смелость, а также противоречия и границы его мужества и смелости… Много лет спустя его противники из консервативного лагеря стали утверждать, что он и его сподвижник Яковлев являлись агентами ЦРУ. Они оными не были, и это хорошо! Вряд ли мы смогли бы столь успешно управлять ими для разрушения Советской империи».

Глава 10

Ось Штази — КГБ

В конце 90-х в начале декабря штаб-квартиру ЦРУ с секретной миссией посетил влиятельный немецкий чиновник. Его звали Петер Фриш, и он тогда являлся руководителем Федерального ведомства по охране конституции, проще говоря, германской контрразведки. Самый главный немецкий охотник за шпионами приехал в Вашингтон для встречи с тогдашним директором ЦРУ Джорджем Тенетом. Речь шла об архивах МГБ ГДР. Точнее, о микрофильмах, которые содержали данные о деятельности внешней разведки МГБ ГДР. И он предполагал наличие острого американского интереса к этим архивам не только потому, что МГБ ГДР «работало» по США, но и из-за теснейших связей Штази с КГБ. А потому, по его сведениям, эти архивы и попали в руки партнеров по НАТО.

Микрофильмы были, по некоторым сведениям, изготовлены лишь в 1988 году, когда руководству службы было уже полностью ясно, как будут развиваться события. Трудно сказать, нужно ли было вообще при таких перспективах производить микрофильмирование и кому эти микрофильмы могли предназначаться. Развитие событий в СССР также не оставляло особых надежд для руководства МГБ ГДР на то, что эти сведения могли пригодиться «старшему брату». Хотя тогда еще в руководстве КГБ СССР предпочитали обнадеживать своих «младших коллег» и играть роль покровителей, хотя бы на словах. Правда, есть версия, что микрофильмирование архивов, по меньшей мере внешней разведки, производилось как минимум дважды, а может быть, и трижды, и не только всей картотеки, но и отдельных частей архива.

Сам генерал-полковник Вольф, как свидетельствует его преемник Вернер Гроссманн, практически с середины 1984 года уже не участвовал в работе разведки, хотя окончательно закончил службу лишь 15 ноября 1986 года. Поэтому встает вопрос, кто и зачем отдал приказ о микрофильмировании. Проблема внутри аппарата МГБ ГДР состояла в том, что министр госбезопасности Эрих Мильке исходил из необходимости полной интеграции картотек МГБ ГДР, включая и все данные, имевшиеся у внешней разведки. Конечно, в первую очередь речь шла об агентуре. Вольф противился этому, поскольку не хотел, чтобы Мильке получил доступ к данным его агентуры и вообще был детально информирован о деятельности внешней разведки. И не только потому, что в разведке действует принцип: чем меньше лиц посвящены в дела разведки, тем надежнее она работает. Были и другие причины, связанные с подходом к работе разведки, да и вообще всей системы госбезопасности самого Мильке. Для непосвященных это может хорошо объяснить случай с освещением разведкой визита главы ГДР Эриха Хонеккера в ФРГ. Гроссманн в своих воспоминаниях отмечает, что Мильке стал требовать от разведчиков подробной информации о пребывании Хонеккера в ФРГ и даже о том, закончились переговоры или продолжаются. Собственно говоря, считает Гроссманн, тот должен был бы получать на этот счет информацию от подчинявшейся ему охраны Хонеккера и задействовать зарубежную агентуру для этого было бы просто опасно с точки зрения ее провала. Подобное пренебрежение конспиративностью объясняет, казалось бы, сиюминутность и поверхностность взгляда на работу спецслужб, характерное не только для партчиновников в ГДР, но и для работы в тот период времени некоторых легальных зарубежных резидентур КГБ (резидентур, в которых разведчики находились под официальными прикрытиями дипломатов, торговых представителей, журналистов, банкиров). Но то, что можно допустить для партийного чиновника, вряд ли подходит для такого специалиста, как Мильке. Если предположить, что Мильке был специалистом высокого класса, что касается деятельности спецслужб, то остается только одно. Видимо, он все-таки любыми путями стремился получить хоть какой-то доступ к агентуре своего разведуправления. В пользу того, что Мильке вполне отдавал себе отчет в последствиях своих требований (в отличие от многих представителей партийной бюрократии СЕПГ), может свидетельствовать его жизненный путь от журналиста, подпольщика и боевика 30-х годов, участника гражданской войны в Испании, бойца французского движения Сопротивления до влиятельной фигуры партийного и политического аппарата в ГДР. Не случайно, что после объединения Германии 26 октября 1993 года 85-летний ветеран спецслужб был приговорен берлинским судом к шести годам лишения свободы за участие в убийстве двух берлинских полицейских в 1931 году, во времена Веймарской республики. Остальные дела против Мильке были закрыты судом в ноябре 1994 года по соображениям его преклонного возраста. Особенность характера Мильке состояла в том, что он, как отмечает Вольф в своих воспоминаниях, «был тщеславным». Другой чертой Мильке было честолюбие и, как пишет Вольф, «тому (то есть Мильке) едва удавалось обуздать свои честолюбивые стремления самому стать во главе госбезопасности». Особенно если учесть, что в те годы (начало 50-х годов) во главе МГБ ГДР стоял Эрнст Волльвебер, который, как считает Вольф, был полной противоположностью Мильке. Волльвебер во время Первой мировой войны — матрос, до 1933 года — депутат рейхстага, а потом руководитель бюро Коминтерна, находившегося в Копенгагене. По данным высокопоставленного руководителя советской разведки в предвоенные годы Павла Судоплатова, в те и в послевоенные годы Волльвебер был агентом сначала НКВД, а потом КГБ. Судоплатов в своей книге «Разведка и Кремль» называет Волльвебера в числе специальных агентов-нелегалов, участвовавших в создании для Москвы «мощного агентурно-диверсионного аппарата в Западной Европе и на Дальнем Востоке». Но даже связь с КГБ, стоявшим у истоков создания МГБ ГДР, не спасла Волльвебера от интриг Мильке, который в конце концов и занял его место во главе восточногерманской госбезопасности. Вольф отмечает, что «наша служба (внешняя разведка) с первого дня ее существования была (для него) бельмом на глазу»[28]. Это объясняет его стремление прибрать ее к своим рукам. Чтобы понять психологию и обстоятельства возвышения Мильке, надо вернуться к событиям 1953 года.

Решающую роль в этих перестановках на высших постах органов госбезопасности ГДР сыграли события 1953 года, когда в Восточном Берлине состоялись экономические выступления трудящихся, переросшие в политическую забастовку, охватившую всю страну. Они способствовали выдвижению новых лиц, в том числе Эриха Мильке, да и самого Вольфа. Джон Келлер, кадровый сотрудник ЦРУ, вспоминал в своей книге «Секреты Штази», что «встревоженный событиями в Восточной Германии, Берия, возглавлявший к тому времени Министерство внутренних дел (объединившее все спецслужбы СССР), которое пришло на смену МГБ СССР, вылетел в Берлин. Он хотел знать, почему его сотрудники в ГДР, самом важном внешнем форпосте Советов, не смогли распознать признаки недовольства, дошедшего до своей критической точки, и не приняли превентивных репрессивных мер, которые предотвратили бы восстание. Он провел совещание с министром ГБ Цайссером (министр МГБ ГДР с 1950 по 1953 г.) и его заместителем Мильке, которых хорошо знал еще с начала 30-х. Следует отметить, что здесь, как, впрочем, и всегда в непредсказуемых обстоятельствах, Мильке вел себя с большой осмотрительностью. Ему было известно о крепких узах, связывавших Цайссера с Берией в течение трех десятилетий. Берия решил сместить несколько сот офицеров МВД, включая генерал-майора Ивана Фадейкина, представителя МВД в ГДР. Пострадала лишь горсточка сотрудников, да и то на периферии, уволенных из органов за халатное отношение к своим обязанностям». В книге генерал-лейтенанта Павла Судоплатова, активного участника событий и руководителя разведывательно-диверсионными операциями в советских спецслужбах тех лет, «Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950» (1998), говорится, что «в мае (1953 года) мы вызвали в Москву генерала Волльвебера (министр МГБ ГДР с 1953 по 1957 г.), министра госбезопасности ГДР, который сообщил нам о серьезном расколе в руководстве после заявления Ульбрихта о том, что главная цель ГДР — строительство социалистического государства пролетарской диктатуры. Заявление Ульбрихта вызвало жаркие дискуссии и сильно обеспокоило Москву, поскольку приходилось считаться с настроениями западной общественности и политиков. Наш политический советник при Ульбрихте, бывший посол в Китае Юдин, получил нагоняй. Молотов предложил, чтобы Президиум ЦК принял специальное решение, что курс на ускоренное строительство социализма в Германии как главная цель является ошибочным». С точки зрения Берии, цитирует Судоплатов его слова, «нам вообще не нужна постоянно нестабильная социалистическая Германия, существование которой целиком зависит от поддержки Советского Союза». Судоплатов пишет, что «Берия спекулировал лозунгом демократической объединенной и нейтральной Германии». Вскоре была создана комиссия в составе Берии, Маленкова и Молотова для выработки политической линии по германскому вопросу. «Комиссия должна была подготовить условия соглашения объединения Германии с учетом продления на 10 лет сроков выплаты репараций в виде оборудования для восстановления промышленности и строительства автомобильных и железных дорог в СССР. Репарации составляли примерно 10 млрд долларов. План предусматривал укрепление наших позиций как в Восточной Германии, так и в Польше, где свирепствовавший в то время экономический кризис заставлял тысячи поляков бежать в Западную Германию». Важно отметить следующие слова Судоплатова: «Вопрос о воссоединении Германии стоял остро, потому что из СССР приходилось снабжать по дешевым ценам сырьем и продовольствием и Восточную Германию, и Польшу, прежде чем коллективное сельское хозяйство и восстановленная промышленность в этих странах смогут принести свои плоды.

5 июня 1953 года, — пишет Судоплатов, — в Германию прибыл Семенов, вновь назначенный верховный комиссар, для наблюдения за выполнением московских директив, которые сводились к тому, чтобы не форсировать ход социалистического строительства и добиваться воссоединения. Позже Семенов рассказывал Зое Рыбкиной (в тот период времени начальник немецкого отдела центрального аппарата разведки), что немецкие (восточногерманские) руководители умоляли дать им две недели, чтобы они могли обосновать изменения политического курса. Семенов настаивал на скорейшем ответе, утверждая, что ГДР станет автономной областью в составе объединенной Германии.

Между тем в Москве генерал Волльвебер и полковник Фадейкин, заместитель нашего резидента в Берлине, рассказали мне о растущем недовольстве в Германии, вызванном экономическими трудностями и бездействием управленческих структур. Ульбрихт вместе с другими руководителями ГДР в начале июня был вызван в Москву, где их письменно проинформировали о нашем новом политическом курсе в отношении Восточной Германии, одобренном Президиумом ЦК партии 12 июня. Этот документ обязывал Вильгельма Пика (в тот период времени президент ГДР, кстати, первый и единственный) и Вальтера Ульбрихта изменить направление своей политики и в какой-то мере отражал взгляды Берии». На момент выхода книги Судоплатов утверждал, что сам этот документ опубликован не был (документ был опубликован в конце 2019 года).

Позднее, пишет Судоплатов, для зондажа реакции Запада по вопросу объединения Германии в Берлин прибыла Зоя Рыбкина. Но этим планам не суждено было реализоваться. Потому что 26 июня в Москве был арестован Берия. Зондаж Берии по поводу воссоединения Германии, отмечает Судоплатов, был прерван, не начавшись. А 29 июня 1953 года Президиум ЦК партии отменил свое решение по германскому вопросу.

Выигравшим от событий 1953 года стал именно Мильке. Вскоре после возвращения в Москву из инспекционной поездки в Берлин был арестован министр внутренних дел СССР Лаврентий Берия, которого обвинили в попытке свержения нового советского руководства. Мильке, то ли вдохновленный арестом Берии, то ли получив прямые указания из Москвы, использовал недавнее восстание как доказательство неспособности своего босса и товарища-чекиста, министра госбезопасности Вильгельма Цайссера обеспечить руководство Штази. Это был удобный предлог, для того чтобы свалить шефа и самому сесть на его место. На заседании партийной комиссии, искавшей козлов отпущения, Мильке заявил, что Цайссер выступал за перемены в партийном руководстве. Он также обвинил Цайссера в том, что тот призывал к сближению с Западной Германией, потому что «считал, что Советский Союз оставит ГДР». Тогда на некоторое время Цайссера заменил Волльвебер. Но с 1957 года Мильке возглавил Штази. Карьеризм и тщеславие уничтожают психологически даже таких борцов, каким был Мильке.

Личные отношения Мильке и Вольфа, что имеет существенное значение для понимания всего происходившего в 70–80-х годах в недрах МГБ ГДР вплоть до ухода Вольфа на пенсию, были омрачены еще в 50-е годы. В своих воспоминаниях Вольф отмечает неприязненное отношение к нему Мильке. Он пишет о своем отказе перейти из разведки на пост заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК СЕПГ, который ему был предложен многие годы спустя. И как, подчеркивает Вольф, здесь желания его и Мильке совпали: «Это был единственный случай, когда Мильке и я стремились к одной и той же цели, правда по разным причинам. Он хотел затормозить мое головокружительное восхождение, а я не хотел жертвовать относительной независимостью и самостоятельностью, которыми обладал в разведке, ради того, чтобы затеряться в тяжеловесном партийном аппарате»[29].

Проблемы с Мильке у Вольфа начались с разоблачения двойного агента «Меркур» — первого успеха Вольфа в качестве заместителя руководителя внешней контрразведки вновь созданной восточногерманской спецслужбы. Это расследование вызвало резкое недовольство Мильке, занимавшего тогда пост статс-секретаря (заместителя министра) МГБ ГДР и весьма ревниво относившегося к конкурентам своей организации.

Глава 11

Дело «Меркура»

Одной из основных задач отдела контрразведки новой внешнеполитической разведки ГДР, в котором Вольф занимал пост заместителя начальника, являлось проникновение в западногерманские спецслужбы. В своих воспоминаних Вольф пишет, «когда наш крошечный отдел контрразведки на рубеже 1951–1952 годов начал борьбу против западногерманских спецслужб, уже развернувшихся вовсю, географическое название Пуллах, которое время от времени появлялось в печати, окутанное тайной, мало что говорило нам».

Именно в Пуллахе около Мюнхена до недавнего времени находилась Федеральная разведывательная служба (БНД) Германии (нем. Bundesnachrichtendienst, BND) — служба внешней разведки Германии, контролируемая Ведомством Федерального канцлера Германии. В 2010 году было закончено строительство нового комплекса зданий для данного ведомства в берлинском районе Митте. В 2014 году БНД переехала в Берлин. В службе имеется около 300 официальных филиалов по всему миру. Штат ведомства насчитывает около 7000 профессиональных сотрудников, из них 2000 занято сбором разведданных за рубежом. Годовой бюджет (2009) составил 460 миллионов евро.

Эта служба была основана 1 апреля 1956 года как Служба внешней разведки Германии на основе постановления Кабинета министров от 11 июля 1955 года. В декабре 1956 года Рейнхард Гелен был назначен первым президентом БНД. Именно «Организация Гелена» была предтечей БНД, и она в 50-х годах являлась одним из основных объектов для проникновения отдела, в котором работал Вольф. О роли Гелена во внешней политике Западной Германии говорит такой случай, описанный в книге французского писателя Алэна Герена «Серый генерал» (1968, Paris): «Весна 1960 года. Боннский министр обороны Франц Йозеф Штраус, «сильный человек» Западной Германии, отправляется в Вашингтон. В ожидании самолета министр беседует с журналистами.

— Господин министр, — спрашивает один из них, — предполагаете ли купить в США самолет У-2?

— Зачем? — быстро отвечает Штраус. — Наш Гелен действует намного лучше, и его нельзя сбить!»

Для понимания следует напомнить, что Штраус имел в виду американский высотный самолет-разведчик Lockheed U-2, неофициальное название модификации U-2R/TR-1 — «Dragon Lady». Необходимость создания «несбиваемого» самолета-разведчика встала перед США в результате провала переговоров об «открытом небе» в 1950-х годах. Речь шла о том, что США, так же как и СССР, опасались нанесения противником первого ядерного удара. СССР на тот период располагал единственным типом носителя ядерных бомб, способным достичь территории США, — самолетом М-4, представленным впервые на параде в Москве в 1954 году. О количестве машин можно было судить только по фотографиям с номерными знаками, полученным над нейтральными водами и с крыш посольств западных стран. Было опознано около 20 самолетов, их количество к концу года достигло 50 штук и через год выросло до 250, — на самолетах появились трехзначные номера. Это говорило о том, что США почти втрое отстают в количестве стратегических бомбардировщиков. Если цифры были верны, это делало возможным массированный ядерный удар по территории США. Американцам нужно было срочно выяснить, является ли это блефом с перекрашиванием номеров перед каждым вылетом, или СССР действительно увеличил производство бомбардировщиков в несколько раз. Президент Эйзенхауэр прямо заявил: Пёрл-Харбор не должен повториться. Задача должна была быть решена в кратчайшие сроки. Предназначенный для работы на высотах свыше 20 километров, где обнаружение и перехват были маловероятны, самолет U-2 мог быть оснащен различными устройствами для сбора разведданных. Всего над территорией СССР с 1956 по 1960 годы было выполнено порядка 24 разведывательных полетов самолетов U-2, что позволило выявить большое количество военных и промышленных объектов. Истинное местоположение советского ракетного полигона Тюратам № 5 (нынешний космодром Байконур) стало известно американской разведке 5 августа 1957 года именно в результате очередного полета U-2 над территорией СССР. Разведчик U-2 считался неуязвимым до 1 мая 1960 года, когда во время очередного полета над Советским Союзом этот самолет был сбит ракетой класса «земля — воздух». Это был последний полет U-2 над СССР.

Как известно, конец американского шпионского самолета над территорией СССР и захват в плен пилота вызвали глубокий кризис в отношениях между Востоком и Западом. Поэтому понять суть остроты Штрауса в тот период можно было без труда. Впрочем, кризис, вызванный U-2, отразился непосредственно на Западном Берлине. Дело в том, что в тот период одним из главных вопросов отношений Восток — Запад в основном была проблема статуса Западного Берлина. В феврале 1958 года Хрущев предложил созвать конференцию «четырех великих держав» и пересмотреть статус Западного Берлина, объявив его демилитаризованным вольным городом. После отрицательной реакции Запада он согласился отодвинуть сроки и в сентябре 1959 года во время визита в США добился принципиальной договоренности с Эйзенхауэром о созыве такой конференции в Париже в мае 1960 года. Однако конференция оказалась сорвана как раз из-за того, что 1 мая 1960 года над СССР был сбит американский самолет-разведчик Lockheed U-2.

Рейнхард Гелен, которого Штраус упомянул в качестве альтернативы разведывательному самолету, бывший нацистский генерал, считается создателем «Организации Гелена», состоявшей в 1946 году из сотрудников отдела «Иностранные армии Востока». Это подразделение под названием Отдел Иностранные Армии было создано еще в период Первой мировой войны в мае 1917 года для оценки ситуации в армиях противников кайзеровской Германии. После поражения Германии в Первой мировой войне эта, по сути дела, разведывательная организация существовала в составе рейхсвера. В 1938 году — при Генштабе вермахта. Тогда она в соответствии с задачами, поставленными перед вермахтом политическим руководством страны, была преобразована в два подразделения «Иностранные армии Востока» и «Иностранные армии Запада». Гелен в 1942 году был отправлен на службу в оперативный отдел «Иностранных армий Востока» и под конец войны возглавил эту организацию. С приходом Гелена, отмечается в книге «Серый генерал», отдел расширил круг решаемых им задач и превратился из штабного отдела в подразделение, которое располагало не только аналитиками, но и собственными источниками информации в СССР. Он начал добывать информацию не только чисто военного характера. Получаемая им информация касалась «структуры экономики Советского Союза, его военного потенциала, людских резервов, положения на транспорте и планирования перевозок». Как отмечает Ален Герэн[30], «его интересуют любые данные, имеющие значение для оценки слабости или силы противника». Для нового стиля работы отдела «Иностранные армии Востока», пишет Герэн, особенно характерны три следующих нововведения: фронтовая разведка, использование военнопленных и в аналитической работе так называемый способ «мозаика», связанный с систематическим накоплением данных. Именно работа с военнопленными позволила ему позднее создать собственную разведывательную сеть на территории СССР, которая после окончания войны дала ему возможность стать партнером разведслужб США.

В конце войны Гелену удалось укрыть свой архив, включавший данные на агентов на территории СССР в баварских горах и позднее заключить соглашение с американскими оккупационными властями относительно ведения разведки против СССР с использованием имевшихся у него возможностей. Американцы финансировали Гелена, а он передавал им добытую информацию. Позднее на базе его организации и была создана Федеральная разведывательная служба ФРГ.

Так выглядел противник Вольфа на начальном этапе его разведывательной деятельности. Как отмечает Вольф в своих воспоминаниях, «один из немногих шансов действительно подобраться к разведкам Запада давала партийная разведка компартии на территории Западной Германии, уходившая своими корнями в историю компартии до 1945 года. Различные подразделения ее аппарата тесно сотрудничали с Коминтерном и советскими спецслужбами. Новой разведкой КПГ с самого начала руководил ЦК СЕПГ. Вопрос заключался только в том, насколько надежен был разведаппарат КПГ». Вольфа интересовала в первую очередь степень его инфильтрации западными спецслужбами.

Вольф пишет, что ему удалось получить возможность проверить это, просматривая документы об отношениях между партийной разведкой и западными спецслужбами. В этих документах он наткнулся на имя «Меркур» (в русском издании перевода книги воспоминаний почему-то дается имя Меркурий и без кавычек, хотя очевидно, что речь идет о псевдониме). Это был источник, который якобы поддерживал контакты с западногерманскими спецслужбами и имел хорошие связи с боннской политической сценой. Вольф решил установить с ним контакт на предмет его возможного использования в интересах своего подразделения. Он пишет далее, что «когда наш человек разыскал этого человека в Шлезвиг-Гольштейне (самая северная окраина ФРГ), тот проявил самую большую готовность поехать в Берлин, будто только и ждал этого приглашения». Задача облегчалась тем, что Вольф получил доступ к письменным сообщениям «Меркура», которые он периодически направлял руководству партийной разведки КПГ.

Встреча с «Меркуром» проходила на одной из конспиративных квартир восточногерманской разведки в окрестностях Берлина, которая представляла собой внешне заброшенную виллу, каких много оставалось в послевоенном Берлине. Вольфу приходилось в ходе встречи с источником решить две проблемы. Во-первых, надо было убедиться, что он имеет действительно доступ к интересующей внешнюю разведку ГДР информации и, во-вторых, можно ли ему доверять. Другими словами, не работает ли он под контролем спецслужб противника. При этом опираться Вольф мог только на свои ощущения и то, что источник сам ему о себе расскажет. Возможностей для особой перепроверки сообщенных источником о себе сведений тогда у Вольфа не было.

Допрос «Меркура», высокого, худого мужчины лет тридцати, сначала вел руководитель контрразведывательного отдела Густав Шинда. Сам Шинда с 1938 года в Голландии стал работать на партийную разведку КПГ, а позднее участвовал в гражданской войне в Испании, где командовал батальоном немецких интернационалистов, который носил имя Тельмана. Поэтому он умел разбираться в людях.

Сначала «Меркура» попросили подробно рассказать свою биографию. По его словам, он еще студентом в Гамбурге в конце 40-х годов начал работать на партийную разведку КПГ и по ее заданию сблизился с представителями праворадикальных организаций. Речь шла тогда о Социалистической имперской партии Германии, основанной 2 октября 1949 года бывшим генералом вермахта Отто-Эрнстом Ремером и националистическим писателем Фрицем Дорлсом. Партия считала себя правопреемницей НСДАП, большинство членов партии были в свое время членами НСДАП. Как рассказал «Меркур», ему удалось даже стать личным секретарем Дорлса, и он работал в его боннском бюро. Как считал Вольф, все это звучало логично, но, чтобы понять, насколько тот осведомлен, Вольф начал ему задавать конкретные вопросы о людях, которых тот якобы знал. Часть из них были известны Вольфу из газетных сообщений, часть сведений о них он почерпнул из донесений самого «Меркура».

И тут «Меркур» начал путаться. В конце концов, когда его приперли с фактами к стене, «Меркур» признался, что еще студентом был завербован британской контрразведкой МИ-5 и внедрен в КПГ. Поскольку дальнейшее расследование не входило в компетенцию отдела Вольфа, дело оказалось в МГБ ГДР и им занялся Мильке. Тот факт, что Мильке и Шинда сталкивались в Испании и между ними отношения тогда не сложились и, более того, между ними была открытая неприязнь, повлиял на то, что Мильке скептически отнесся к выводам Шинды и Вольфа. И тот факт, что позднее выводы Шинды и Вольфа подтвердились и «Меркур» получил в ГДР 9 лет тюрьмы, не способствовал улучшению отношений Мильке к конкурентам. Проигрывать Мильке не умел, да и принятые руководством СЕПГ решения, которые основывались на предложениях Шинды и Вольфа о полном прекращении контактов по линии спецслужб с КПГ, резко ограничили и возможности МГБ. Когда Вольф в конце 1952 года был назначен руководителем внешней разведки и по этому поводу представлен Мильке, тот, по воспоминаниям Вольфа, «сначала заставил ждать более часа в приемной, а потом ограничился заявлением в ледяном тоне, что решение о моем назначении столько же неокончательное, как и вопрос о существовании разведки в целом»[31].

Реванш Мильке смог взять, когда внешняя разведка была передана в ведение Цайссера, а затем полностью влилась в состав МГБ. Это было связано с делом «Вулкан». Речь шла о первом перебежчике на Запад из числа сотрудников внешней разведки. Предателя звали Готхольд Краус, и он был референтом в отделе III (экономика). После его бегства западногерманская контрразведка, по данным книги Герберта Мюллера-Энбергса «Неофициальные сотрудники МГБ», арестовала только в ФРГ 38 агентов восточногерманских спецслужб. Правда, сам Вольф в своих воспоминаниях называет цифру 35. Расследование дела Крауса вел сам Мильке. И, как отмечает Вольф, «для Мильке это была желанная возможность дать мне почувствовать свою власть». Вольфу приходилось буквально бороться за каждого сотрудника своей службы.

Понятно, что вопрос копирования данных на аппарат неофициальных сотрудников своего главного управления Вольф воспринимал болезненно и по возможности уклонялся от передачи данных, особенно на агентуру, Мильке. Но и правилен, скорее всего, вывод, что микрофильмирование было сделано по приказу сверху, исходившему, скорее всего, от Мильке, который даже на последнем этапе существования ГДР не терпел конкурентов и хотел контролировать тех, кого считал своими конкурентами. Кстати, эту версию дополнительного микрофильмирования как возможного варианта развития событий подтверждает и полковник Ноэль Воропаев, в свое время высокопоставленный сотрудник Представительства КГБ СССР в ГДР, опубликовавший несколько лет тому назад книгу о Маркусе Вольфе «Маркус Вольф. „Человек без лица“ из Штази». Воропаев отвечал за контакты двух секретных служб и прекрасно знал Мильке.

Глава 12

Операция Рян

Но имелась и другая версия, которая свидетельствует о том, что микрофильмирование картотеки внешней разведки (как, видимо, и всех документов, касающихся агентурного аппарата МГБ ГДР) было сделано гораздо раньше по указанию руководства страны, и связано это было с ожиданием начала ядерной войны между СССР и США. Таким образом, скорее всего, имелось несколько (по меньшей мере две) картотек микрофильмов разного объема и разного содержания. На подобную мысль наводит предположение, высказанное последним руководителем внешней разведки МГБ ГДР Вернером Гроссманном в его книге[32]. Он отмечает, что микрофильмирование могло быть связано с мобилизационными планами. Но где их хранили, было известно только высшему руководству МГБ ГДР и, конечно, непосредственным исполнителям, хотя они могли и не знать, что в действительности находилось в закладываемых в хранилище ящиках.

Здесь надо вернуться в конец 70-х — начало 80-х годов. Тот же Вольф в своих воспоминаниях писал, что, «если после заключения восточных договоров (речь идет о реализации новой восточной политики канцлера Вилли Брандта, выразившаяся в заключении договоров между ФРГ и СССР и ФРГ и ГДР) слово „разрядка“ стало конъюнктурным, то в 1979 году политический ветер стал заметно прохладнее»[33]. Впервые ракеты с атомными боеголовками стратегического назначения, как отмечал он, размещались на немецкой земле, то есть в непосредственной близости от водораздела между двумя военно-политическими блоками.

Предыстория этого вопроса относится к так называемому двойному решению НАТО, о котором уже сообщалось выше. Оно было связано с началом размещения Советским Союзом ракет средней дальности (до 5500 км), вошедших в историю как «Пионер» (по советской терминологии) или СС-20 (по натовской терминологии) и уничтоженных в результате договора, заключенного Горбачевым с Рейганом. С 1972 по 1979 год между Вашингтоном и Москвой велись переговоры об ограничении стратегических вооружений (OCB-2/SALT-2), но ракеты средней дальности «Пионер» оказались за рамками переговорного процесса двух сверхдержав. Впервые тогдашний канцлер ФРГ Гельмут Шмидт обратил внимание общественности на данную проблему во время своего выступления в 1977 году в Международном лондонском Институте стратегических исследований. Шмидт заявил, что принятые на вооружение Советским Союзом новые ракеты кардинально нарушают сложившуюся в целом ситуацию военно-стратегического равновесия в Европе. Шмидт призвал своих союзников по НАТО принять контрмеры. Его ключевой идеей была так называемая увязка готовности США в качестве ведущей ядерной державы Запада отстаивать свою национальную безопасность с готовностью исполнить гарантии обороны, данные западноевропейским союзникам. Канцлер и его сторонники опасались, что США, которым СС-20 не угрожали, могли в ответ на гипотетическое применение СССР данных ракет против ФРГ, Великобритании, Италии и стран Бенилюкса, без задействования стратегического ядерного оружия против Северной Америки, отступить от своих гарантий.

Поэтому 12 декабря 1979 года на саммите НАТО в Брюсселе, где были представители всех стран НАТО, за исключением Франции, было принято решение, состоящее из двух частей: НАТО приняло решение разместить в Европе 572 ракеты средней дальности: 108 баллистических ракет «Першинг-2», которые заменят «Першинг-1А» в Западной Германии в земле Баден-Вюртемберг (Хайльбронн, Швебиш-Гмюнд и Ной-Ульм), и 464 крылатые ракеты BGM-109G «Томагавк» наземного мобильного базирования: 160 — в Великобритании, 96 — в Западной Германии, 112 — в Италии, 48 — в Нидерландах и 48 — в Бельгии.

«Першинг-2» имела эффективную дальность около 1770 километров. BGM-109G «Томагавк» имела эффективную дальность около 2500 километров. В мирное время ракеты базировались в укрепленных подземных укрытиях. В случае возникновения военной угрозы батареи ракет должны были выдвинуться на заранее рассчитанные засекреченные боевые позиции. Каждая ракета имела одну боеголовку. Одновременно СССР было предложено начать переговоры по сокращению ракет средней дальности.

Однако последующие события еще более усугубили ситуацию. СССР рассматривал двойное решение НАТО как ультиматум и как расторжение ОСВ-2 (Договор между СССР и США об ограничении стратегических наступательных вооружений), который, как известно, был подписан 18 июня 1979 года в Вене на встрече в верхах генерального секретаря ЦК КПСС, председателя Президиума Верховного Совета СССР Леонида Брежнева и президента США Джимми Картера. Спустя две недели Советская армия вошла в Афганистан. О ратификации ОСВ-2 американским конгрессом теперь не нужно больше было думать. Кроме того, Картер на выборах президента в ноябре 1980 года проиграл претенденту Рональду Рейгану. Консервативный республиканец преследовал новую, наступательную стратегию безопасности.

В этих условиях в недрах КГБ родилась идея о возможности нанесения США внезапного ядерного удара по СССР. Ничего нового в принципе в ней не было, поскольку идея превентивного удара постоянно присутствовала в планах Пентагона. Не так давно автору попалась в руки статья в Washington Times, известной и весьма уважаемой газете США, от марта 2019 года. В ней отмечалось, что председатель Объединенного комитета начальников штабов Вооруженных сил США генерал Джозеф Данфорд решительно выступил против изменений в военной доктрине страны, призывающих к введению запрета на применение ядерного оружия первыми в конфликте с противником. То есть доктрина, предусматривавшая нанесение первого ядерного удара по противнику, существовала уже давно. Это подтверждает тот факт, что пересмотреть эту концепцию хотели некоторые кандидаты от Демократической партии США, пытавшиеся стать кандидатом от демократов уже в 2020 году. Идея не применять ядерное оружие первыми была предложена несколькими кандидатами-демократами, намеренными баллотироваться на пост президента в 2020 году. Речь в том числе идет о сенаторе от Массачусетса Элизабет Уоррен, которая, кстати, в январе выступила соавтором законопроекта, запрещающего США применять ядерное оружие первыми.

Но генерал Джозеф Данфорд, как известно, при обсуждении данного вопроса заявил Комитету по вооруженным силам Сената о своей абсолютной уверенности, что «текущая политика является правильной». Собственно говоря, эта политика и не менялась с тех пор, как США обзавелись атомной бомбой. Тогда существовали многочисленные планы нападения на СССР с использованием атомного оружия. Более того, тогдашние планы предполагали добиться успеха прежде всего за счет массированных ядерных бомбардировок советской территории, что должно было подорвать экономический потенциал и вызвать психологический шок у населения и армии. Поэтому ничего удивительного не было, что появление у границ социалистической системы ядерного оружия вызвало подозрения в подготовке превентивного удара с использованием ядерного оружия.

В шестом томе «Истории российской внешней разведки» имеется на этот счет глава «Атомные сценарии НАТО на столе разведки». Речь идет о плане СИОП (Single Integrated Operation Plan-SIOP) — это Единый комплексный оперативный план, который представлял собой общий план ядерной войны против СССР. Его первый вариант вступил в силу в 1960 году, а очередной был утвержден в 1999 году, правда, вместо СССР в нем фигурируют Россия, Китай, Иран, Северная Корея. Другими словами, план применения ядерных сил против нашей страны существовал и в 70-х годах, и, вероятнее всего, существует и в XXI веке.

В целях своевременного уведомления об этом в резидентуры КГБ ушла директива о постоянном наблюдении за посольствами стран НАТО. Код плана был «РЯН» (ракетно-ядерное нападение). Предполагалось, что накануне в них должны были бы развернуться эвакуационные мероприятия. В известность об этом были поставлены и разведки стран Варшавского договора. Как описывает эту ситуацию изнутри Вольф: «В феврале 1980 года я вылетел в Москву с делегацией нашего министерства во главе с Мильке. Поводом была 30-я годовщина министерства»[34]. В ходе визита Вольф и Мильке посетили Андропова, тогда руководителя КГБ СССР, в Кремлевской больнице, где он находился на обследовании. По словам Вольфа, «Андропов обрисовал очень мрачный сценарий, по которому атомная война представляла собой реальную угрозу. Он процитировал президента Картера, его советника Збигнева Бжезинского и представителей Пентагона, высказывания которых сводились к тому, что при определенных обстоятельствах упреждающий удар против Советского Союза и его союзников представляется оправданным». Сегодня спорят, являлось ли подобное решение паранойей больного Андропова или действительно существовали реальные основания для подобного предположения. В любом случае, если исходить из имевшегося у КГБ исторического опыта и добытых разведкой многократно модернизированных планов СИОП, эти действия были оправданными. Здесь уместно вспомнить рассуждения Павла Судоплатова, занимавшего в предвоенный и в военный период 20–40-х годов высшие посты в советской внешней разведке. В своих воспоминаниях он отмечает действия советских разведчиков накануне нападения Германии на СССР: «На коктейле в немецком посольстве в Москве за несколько дней до начала войны Зоя Рыбкина (известная советская разведчица) заметила, что со стен сняты некоторые украшения и картины. Пытаясь определить новые места для установки подслушивающих устройств, она обнаружила, что посольские работники паковали чемоданы для отъезда[35]». Таким образом, подготовка к ведению масштабных боевых действий неизбежно отражается на режиме работы посольств. Согласно тому же Судоплатову, метод наблюдения за объектами с целью выявления повышенной активности, которая могла бы свидетельствовать о подготовке к внезапному нападению, практиковалась и в 50-х годах прошлого века. Тогда было установлено постоянное наблюдение и контроль за стратегическими объектами НАТО.

Впрочем, как выяснили впоследствии сотрудники восточногерманской внешней разведки, актуальных планов НАТО по нанесению первого удара с использованием размещенных в Европе американских ракет средней дальности на тот момент не существовало. Это произошло благодаря информации, поступившей от Райнера Руппа (агентурный псевдоним «Топаз»), который, работая в штаб-квартире НАТО в Брюсселе, имел доступ к документам высшей категории секретности по военной и экономической тематике. Разоблачение Руппа и судебный процесс над ним состоялись в 1994 году.

Но было бы неправильным не указать, что в те годы существовала опасность случайного нанесения ядерного удара в результате непреднамеренной ошибки. О чем идет речь?

По мере автоматизации систем предупреждения количество их ложных срабатываний начинает возрастать, к 1979–1980 годам возрастает до нескольких срабатываний в сутки. В журналах боевого дежурства офицеров на пункте управления НОРАД (командования воздушно-космической обороны Северной Америки) в Шайенн-Маунтин в Скалистых горах в штате Колорадо в первой половине 1980 года регистрируется свыше десяти случаев срабатывания службы предупреждения (СПРН) в сутки. По мере увеличения случаев срабатывания командование НОРАД изменило процедуры обработки поступающих данных, если до этого каждый случай срабатывания именовался «атакой», которая могла быть признана либо истинной, либо ложной (в 100 процентах случаев), то после изменения процедурных требований формулировка «атака» более не употреблялась. Наиболее типичными случаями были события в начале 80-х годов. Конечно, можно предположить, что в случае ответного удара диппредставители будут каким-то образом предупреждены о необходимости эвакуации. Но в этих случаях счет шел на минуты. Чтобы понять, о чем идет речь, есть смысл привести два наиболее типичных таких случая.

3 июня 1980 года в 2:26 по североамериканскому восточному времени на главный командный пункт Стратегического командования ВВС США пришли данные о запуске двух БРПЛ в направлении США. Через 18 секунд на табло появились точки запусков множества других БРПЛ. Оперативный дежурный на КП отдал распоряжение дежурным экипажам стратегической бомбардировочной авиации немедленно на взлет, связался с пунктом управления НОРАД, которые ответили ему, что ими не зафиксировано ни одного пуска. Вскоре с табло исчезли все точки запуска, спутники и РЛС ДО не обнаруживали наличия запущенных ракет в воздушном или околоземном пространстве по ранее полученным координатам. Экипажи бомбардировщиков получили распоряжение выключить двигатели, но оставаться в кабинах. Вскоре на КП Стратегического командования ВВС последовал сигнал о пуске МБР с территории Советского Союза в направлении США. Такие же данные были получены дежурным офицером Национального командного центра в Пентагоне. Дежурные офицеры на командных пунктах СК ВВС, НОРАД, НКЦ Министерства обороны, запасного Национального командного центра в Рейвен-Рок и Тихоокеанского командования провели селекторное совещание. Командующий НОРАД генерал авиации Джеймс Хартингер признал срабатывание ложным, дежурный НКЦ, как старший в цепочке принятия решений, распорядился прекратить совещание, дежурный на КП Стратегического командования отдал приказ экипажам бомбардировщиков возвратиться в дежурный модуль. Анализ обстановки после получения исходного сигнала занял несколько минут.

6 июня 1980 года в 15:38 по североамериканскому восточному времени, несмотря на комплекс организационных и технических мер по устранению обнаруженных неполадок, практически повторилась ситуация 3 июня, причиной вновь стал сбой в обработке данных АСУ пункта управления НОРАД. Дежурные экипажи вновь заняли места в кабинах, после чего вернулись обратно. Командование НОРАД распорядилось перевести работу АСУ с основного на запасной ЦВК. По итогам этих двух инцидентов 3 и 6 июня в период с 20 июня до 9 октября 1980 года проводилось расследование специальной комиссией Сената США во главе с сенаторами Гэри Хартом и Барри Голдуотером.

Можно предположить, что в преддверии начала ядерной войны в Европе МГБ ГДР начало готовить определенные меры, к числу которых относилось и микрофильмирование архивов. Этим можно объяснить наличие как минимум двух вариантов микрофильмов с картотеками агентуры внешней разведки МГБ ГДР, относящихся к разным временным периодам. Но, скорее всего, вариантов было больше, и они были распределены тематически. Отдельно хранились данные на агентуру, отдельно данные, например, о проведении совещаний, в том числе и касающиеся сотрудничества с дружественными спецслужбами, в том числе КГБ. Вопрос о том, где все хранилось, во многом остается открытым до сих пор. И нельзя утверждать окончательно, что все тайники Штази стали известны и были найдены.

О последнем возможном микрофильмировании говорится в так называемых предложениях, подготовленных руководством внешней разведки МГБ по указанию последнего министра внутренних дел ГДР Петера-Михаэля Дистеля уже примерно в конце июня 1990 года. Эти предложения должны были бы быть переданы руководству западногерманского МВД и предусматривали урегулирование всех вопросов, связанных с прекращением деятельности внешней разведки МГБ ГДР. Эта бумага действительно была передана Эккарту Вертебаху, западногерманскому советнику министра Дистеля. В ней, в частности, говорилось, что архив внешней разведки МГБ, представлявший собой 45 метров документов и картотек, 22 июня 1990 года был заложен на хранение. В этом материале речь идет о документах, имеющих значение для безопасности ГДР и ее союзников и затрагивающих ФРГ и ряд других государств. Скорее всего, там могли находиться документы, касающиеся, кроме всего прочего, как оценки аналитиками внешней разведки МГБ ситуации в различных частях мира, так и документы, полученные на этот счет из дружественных спецслужб. Конечно, речь шла о материалах оценки разведданных. Но разумеется, они могли содержать в опосредствованном виде ссылки на источники информации. Более подробно об этом рассказывается в главе 16 «Уничтожение архивов».

Глава 13

Тайники Штази

Несомненно, что вопрос сохранения микрофильмов относился прежде всего к компетенции руководителя МГБ ГДР Мильке. Главным в данном случае являлась возможность предохранения их от последствий возможных авиационных ударов по территории ГДР в случае возникновения военного конфликта между странами Варшавского договора и НАТО. В этом плане Мильке наиболее надежным вариантом могло представляться сохранение архивов в надежном противоатомном бункере или даже сети бункеров. У Штази таких специально сооруженных вместительных укрытий на тот период не было. Но они были у Национальной народной армии, что было связано просто с тем, что армейским подразделениям требовались вместительные убежища для сохранения имеющейся у них военной техники.

Один из таких бункеров находился в сосновом лесу в местечке Гарцау. Сегодня это небольшая коммуна с населением несколько сот человек в земле Бранденбург. Лесистая местность, малочисленность населения и близкое нахождение от Берлина (несколько десятков километров) делали его удобным для размещения подобных архивов, которые должны были бы быть, как говорится, под рукой.

В этом архиве, если верить материалам, опубликованным позднее немецким журналом Spiegel, были размещены микрофильмы, сделанные сотрудниками реферата 7 в отделе 7, занимавшиеся оценкой полученной информации, которым руководил тогда Петер Рихтер. Позднее последний глава внешней разведки МГБ ГДР Гроссманн назовет его среди десяти предателей, по поводу которых он на страницах своих воспоминаний заметил, что «вытащить свою собственную голову из петли за счет других — подло». Считалось, что материалы настолько важны, что доверить микрофильмирование соответствующему техническому подразделению не представлялось возможным. Вопрос, когда произошло микрофильмирование, остается открытым до сих пор. Есть две даты: 70-е годы и 80-е годы. Как я уже отмечал, возможно, оно проводилось дважды. Однако представляется сомнительным, чтобы осторожный Вольф пошел на то, чтобы уникальные данные на агентуру оказались под контролем посторонних, к которым в его понимании относились военные специалисты, пусть и ННА. В пользу этого предположения говорит тот факт, что в числе отфильмированных материалов, по данным Spiegel, были мобилизационные планы на случай войны и годовые отчеты отдельных управлений. Микрофильмы были уложены в отдельные курьерские сумки, которые были, в свою очередь, помещены в стальные капсулы и затем уложены в сейфы. Естественно, что перевозка подобных конструкций занимала немало времени и об их конечном месте размещения могли знать немало людей, хотя они, скорее всего, и не обладали данными, о чем идет речь в размещенных в бункере объектах.

Конечно, перемещение подобных стальных контейнеров не могло не обратить на себя внимание посторонних. Тем более что перемещение их по согласованию с руководством ННА происходило с использованием довольно громоздкой техники — погрузочного крана на железнодорожных путях. Кстати, именно в Гарцау в 1992 году сотрудники военной контрразведки ФРГ и нашли все эти контейнеры, когда им пришлось обследовать объекты ННА, вошедшей в состав бундесвера. Эта история получила название «Гарцавские списки» и наделала довольно много шума, поскольку подавалась таким образом, что, мол, военным контрразведчикам удалось обнаружить архивы МГБ ГДР со списками агентуры. Но это было не так, хотя в конечном счете найденные материалы попали в Федеральную прокуратуру. Spiegel даже утверждал, что немецким контрразведчикам удалось отфильтровать из частично пришедших в негодность носителей информации чуть больше трех тысяч сотрудников МГБ.

Скорее всего, речь могла идти прежде всего о финансовых документах центрального аппарата МГБ, в которых могли фигурировать подлинные имена сотрудников, в том числе и разведки. Конечно, непосвященным может показаться это обстоятельство нарушением принципов жесткой конспирации. По сути дела, так оно и было, но у бухгалтеров свои предписания, которыми они руководствовались. Впрочем, факты пренебрежения конспирацией встречались и в КГБ. Речь идет, например, о внутренних телефонных книгах, которые, правда, имелись в ограниченных экземплярах и находились у руководства. Но там все сотрудники фигурировали под своими настоящими именами, и в принципе эти книги могли попасть в руки спецслужб противника, что и случалось периодически. Объяснить наличие такого пренебрежения в КГБ можно, пожалуй, упущением сверху. Ведь в руководстве этой организации долгое время находились не профессионалы, а выходцы из партийно-бюрократической среды. И Крючков, и Андропов исключением из этого не были. А бюрократам, как известно, проще общаться с ФИО, чем с псевдонимами.

Правда, имеется и другая версия появления «Гарцавских списков». Дело в том, что в том районе находился армейский центр по обработке данных. На него и натолкнулись западногерманские военные контрразведчики в конце апреля 1990 года и нашли довольно много размагниченных магнитных носителей. Их изучение принесло неожиданный результат. Восстановление событий, предшествовавших появлению дисков Штази у военных, демонстрировало актуальность сведений о проблемах с материальным обеспечением армейских подразделений.

Весной 1990 года два сотрудника Центра приехали в Берлин за получением программного обеспечения и запаса жестких дисков для компьютеров. В тот период времени армия использовала диски болгарского производства, и их всегда не хватало. В одном из подразделений армейской снабженческой организации они получили бывшие в использовании диски, ранее принадлежавшие МГБ. Когда же руководитель Центра узнал, откуда поступили диски, то он приказал их не использовать, а разместить на хранение в специальном отделении бункера, где 3 октября 1990 года их и нашли западногерманские контрразведчики. Позднее им якобы удалось восстановить стертые на них данные.

История успеха западногерманской военной контрразведки кажется невероятной, но тогда немецким контрразведчикам нужен был успех, и перепроверить, что там было на самом деле на добытых носителях, сегодня вряд ли представляется возможным.

Правда, Штази располагало более изощренными укрытиями. Журнал Spiegel описывает устройство сети тайных хранилищ Штази в своем репортаже, опубликованном 9 октября 2006 года под названием «Укрытие Штази».

Конечно Штази располагало не только конспиративными квартирами в городах и виллами вовне городской среды, но и специальными убежищами, существовавшими зачастую под видом хозяйственных учреждений. Журнал Spiegel описал один из таких тайников на своих страницах. Речь идет о водохозяйственном объекте, разместившиеся на 5,2 гектара в зоне отдыха Lübschützer Teiche неподалеку от Лейпцига. На его территории располагался дом отдыха, который на самом деле являлся объектом МГБ ГДР. Этот объект должен был служить убежищем для руководящих офицеров Штази местного управления МГБ ГДР на случай чрезвычайных событий. Как отмечает журнал, ссылаясь на мнение Тобиаса Холлитцера, в прошлом участника оппозиционного гражданского комитета Лейпцига, после событий 1953 года Мильке дал указание подготовить специальные убежища подобного рода для руководителей местных управлений Штази по всей стране. Всего, по данным журнала, таких конспиративных объектов было создано 600, и они представляли собой как дома отдыха, так и квартиры или отдельно стоящие дома. Конечно, они должны были служить в качестве центров управления подразделениями МГБ и в случае боевых действий. На этот счет они были оборудованы противоатомной, противохимической и противобактериологической защитой. Объект под Лейпцигом внешне представлял собой дом, под которым находились специально оборудованные помещения. При нажатии кнопки на пульте управления сдвигалась бетонная плита и открывался вход, который располагал специальным шлюзом. Через него можно было попасть в 16 рабочих кабинетов и спален. Там же были размещены кухня, санитарные помещения и медицинский пункт. После шлюза располагались устройства для обеззараживания и душ[36].

Конечно, фантазии Вольфа выходили далеко за рамки армейских бункеров и замаскированных под реальные службы объектов Штази. Дело в том, что он прекрасно знал историю «сокровищ Тёплицзее» в австрийском регионе Зальцкаммергут. В переводе это так и переводится — «соляное добро». И эта история навела его на некоторые мысли.

А история случилась 29 апреля 1945 года в местечке Гёсль. Тогда местный крестьянин Херманн Штайнеггер был разбужен посреди ночи сильными ударами в дверь. Когда он открыл засов, то увидел эсэсовца и неподалеку два военных грузовика. Двенадцать раз пришлось крестьянину на телеге, запряженной волами, перевозить тяжелые ящики к близлежащему озеру. Затем эсэсовцы погружали их в лодку и увозили на середину озера, где сбрасывали в воду. Ящики были найдены только спустя полвека, несмотря на то что и любители, и профессионалы все послевоенные годы активно искали «сокровища Тёплицзее». Эти поиски сопровождались многочисленными случаями гибели кладоискателей, для ряда из которых до сих пор не найдены достоверные объяснения. Ходили слухи, что в ящиках находилось золото из переплавленных золотых коронок узников нацистских концлагерей. Как выяснилось в конце концов, в ящиках были спрятаны фальшивые банкноты государств антигитлеровской коалиции, с помощью которых Третий рейх пытался подрывать их экономику. Не все спрятанные сокровища были найдены, часть из них по-прежнему скрывают ледяные воды Тёплицзее.

Но повод для слухов был, потому что, кроме затопления, именно в бывших соляных штольнях гитлеровцы прятали произведения искусства. В начале 1944 года, описывает эту историю журнал Spiegel, в 60 километрах от города Зальцбурга, который к тому времени был объявлен пропагандистами Геббельса в качестве альпийской крепости последним убежищем гитлеровского рейха, экспертами-искусствоведами в эсэсовских мундирах были обнаружены соляные штольни, тянущиеся на километры, которые идеально подходили для хранения произведений искусства. Их главным достоинством была постоянная температура 7 градусов по Цельсию и постоянная влажность 75 процентов. Именно туда было решено переместить основную часть накопленных или, правильнее сказать, украденных нацистскими бонзами произведений искусства. Уже в начале 1945 года в соляные шахты были перемещены собрания картин (всего 6500), которые Гитлер планировал для государственного музея в Линце. Среди них 17 картин Рембрандта и значительная часть картин немецких живописцев XIX века. Далее шли произведения искусства, изъятые у евреев. В их числе коллекции картин из собраний Ротшильдов в Вене и Париже.

В штольнях находилось также свыше тысячи ящиков с упакованными в них произведениями искусства, среди которых были такие всемирно известные сокровища, как церковный створчатый алтарь (алтарь-складень из бельгийского города Гент, который до оккупации страны вермахтом украшал собор Святого Бавона). Он был создан по заказу Йоса Вейдта (нидерл. Joos Vijdt), богатого донатора церкви Святого Иоанна Богослова (XV в.), позднее ставшей собором Святого Бавона (1561), для личной капеллы его жены. Надпись на алтаре сообщает, что он был начат Губертом ван Эйком, «величайшим из всех», и закончен его братом Яном, «вторым в искусстве». Освящен 6 мая 1432 года. Алтарь состоит из 24 панелей, на которых изображено 258 человеческих фигур. Высота алтаря в центральной части достигает 3,5 метра, ширина (в раскрытом виде) — 5 метров. Картины, из которых состоит алтарь, расположены на внешней и внутренней стороне алтаря. Темой алтаря является поклонение агнцу из Откровения Иоанна Богослова, согласно которому пророки, праотцы, апостолы, мученики и святые стекаются к алтарю, на котором стоит агнец, символизирующий Христа. Следующее сокровище всемирного значения — мраморная Мадонна из бельгийского Брюгге, которая была создана Микеланджело. Все эти созданные человеческим гением изделия были конфискованы штабом Розенберга. Дело в том, что начиная с 1942 года в Министерстве по делам оккупированных восточных территорий было создано подразделение, названное «отдел Запад», которое должно было заниматься поиском и конфискацией ценностей в оккупированных западных регионах Европы.

К этому списку следует добавить украденные министром авиации Герингом сокровища музеев Неаполя и монастыря Монте-Касси́но, расположенного примерно в 120 километрах к юго-востоку от Рима и считающегося одним из старейших и крупнейших монастырей в Европе, а также ценности музеев Вены, включая гобелены дворца в Шёнбрунне.

Несомненно, что история всех этих сокровищ была хорошо известна Вольфу, тем более что он в качестве журналиста участвовал в работе Нюрнбергского трибунала, где данная тема освещалась на судебных заседаниях. С сентября 1945 года Вольф был командирован корреспондентом Берлинского радио в Нюрнберг для освещения хода Нюрнбергского процесса.

Поэтому неудивительно, что он принял решение не размещать микрофильмы с наиболее ценными данными на агентуру внешней разведки МГБ в тех же хранилищах, где находился основной массив Штази. Но Вольфу надо было найти свои тайники. В этом ему помогло увлечение… турпоходами. Наиболее любимым отдыхом Вольфа было посещение живописного региона, получившего название Саксонская Швейцария. Собственно говоря, это представление о регионе вблизи чехословацкой границы создали в XVIII веке швейцарские художники Адриан Цингг и Антон Графф. Ландшафт им напоминал родные края, швейцарскую Юру. До этого саксонскую часть Эльбских Песчаниковых гор называли Майсенским плато. Новое название стало популярным по публикациям немецкого писателя Вильгельма Лебрехта Гётцингера, жившего на рубеже XVIII и XIX веков. В своих книгах он описал Саксонскую Швейцарию и сделал название известным широкой публике. Множество туристических тропинок начинается у водопада, носящего название Лихтенхайнский водопад, который также является конечной остановкой Кирничтальбана (международный и пригородный трамвай в долине реки Кирнич). Отсюда начинаются тропы: на Кушталь, 30 минут; среди них и известная историческая учебная тропа Flößersteig (15 км); ее еще именуют тропой художников, по которой ходили художники нескольких поколений, от Каспара Давида Фридриха до Отто Дикса. В этих местах Вольф и подобрал тайники для своих микрофильмов, о которых было известно крайне ограниченному кругу лиц.

Но нужно понимать, что недостатком тайников, расположенных в удаленных и труднодоступных местах, является отсутствие оперативности в доступе к ним. Поэтому нельзя исключать, что какая-то часть отфильмированной картотеки была спрятана, как говорится, «под рукой» на конспиративных квартирах внешней разведки.

Глава 14

Западногерманские охотники

Охотой за архивами МГБ ГДР в объединяющейся Германии, как следовало ожидать, занималось в первую очередь Ведомство по охране конституции, которое выполняло контрразведывательные функции в стране. Вторым ведомством, традиционно интересовавшимся событиями прежде всего в СССР и ГДР, была Федеральная разведывательная служба — BND (БНД). Именно с 1986 года западногерманские разведчики наиболее активно начали работать по МГБ ГДР. Причин для подобной активизации было несколько. Прежде всего, западногерманские разведчики остались без надежных источников информации. Благодаря работе восточногерманских контрразведчиков именно в этот год BND потеряло большинство своих источников в ГДР. Но главным все-таки были события в СССР и ГДР. В Москве к власти пришел Михаил Горбачев и начал обнародовать свою концепцию перестройки во внешней и во внутренней политике. Глава ГДР Хонеккер активно наращивал усилия по сближению с ФРГ. Его ближайшей целью был визит в ФРГ, по поводу которого имелись разногласия с советскими партнерами. В этот год стало ясно, что положение в ГДР заметно обострилось. Как отмечал в своих воспоминаниях Вольф, «беглецы, которые добивались у ворот американского посольства и у представительства ФРГ в Восточном Берлине и в Праге, чтобы их впустили, были предвестниками лавины, которая пришла в движение». Именно с этого года BND начала проводить каждые полгода опросы приезжающих в ФРГ граждан ГДР на предмет их отношения к объединению страны. В опросных листах, которые получал каждый въезжающий в ФРГ, содержались вопросы, касающиеся того, насколько опрошенный гражданин ГДР идентифицировал себя с ГДР. Важно отметить, что, согласно данным, которые приводит Ганс-Георг Вик в материалах книги «ГДР глазами БНД» (Die DDR in den Augen des BND), от 72 до 78 процентов всех опрошенных говорили о необходимости воссоединения страны. Большинство опрошенных отклоняли режим ГДР. Примечательно, что существенным фактором, который содействовал поддержанию подобного «общегерманского сознания», было желание граждан ГДР жить по жизненным стандартам ФРГ[37]. В Ведомстве по охране конституции в 90-х годах восточногерманскими делами занимался в основном Петер Фриш. Этими проблемами он занимался параллельно с Эккартом Вертебахом, который незадолго до подписания договора об объединении двух германских государств непосредственно контролировал восточногерманское МВД и министра Дистеля, занимая пост его советника. Позднее он стал главой западногерманской контрразведки и занимал этот пост с 1991 по 1995 год, когда его и сменил Фриш. Надо сказать, что к началу 90-х Фриш, типичный немецкий чиновник, сделавший свою карьеру на организации наблюдения и поиска неонацистов, а потом на борьбе с левацкими экстремистами из «Фракции Красной армии» (нашумевшими похищением и убийством видного представителя деловых кругов ФРГ, а потом и генерального прокурора, ответственными за совершение 34 убийств, серии банковских налетов, взрывов военных и гражданских учреждений и покушений на высокопоставленных лиц), к тому времени до своего назначения в 1996 году на пост руководителя ведомства почти десять лет занимал пост вице-президента этой контрразведывательной организации. Он любил оставаться неприметным и поэтому всегда предпочитал темно-серые костюмы, которые хорошо гармонировали с его короткой стрижкой подернутых сединой темных волос. Сквозь линзы позолоченной оправы на собеседника внимательно смотрели серые глаза. Впрочем, вкусы профессиональных «рыцарей плаща и кинжала» всегда определяются одним-единственным принципом — не выделяться из толпы. С толпой надо сливаться так, чтобы даже профессионал не мог обратить на шпиона или контрразведчика никакого внимания. Отсюда тяга к темным неброским костюмам для офиса, стандартным прическам, парфюму и даже внешности. Надо стать настолько безликим, чтобы никому не могло прийти в голову, что на самом деле занят выполнением важного государственного задания, чтобы прохожий, увидев тебя мельком, тут же забыл бы тебя и никогда не мог вспомнить. В твоем облике не должно быть никакой зацепки, которая позволяла бы рано или поздно натолкнуть встречного на какие-то воспоминания.

Фриш, как лицо, отвечающее за поиск картотеки внешней разведки МГБ ГДР, не мог не знать, что попытки получить эти данные в обмен на отказ от преследования сотрудников внешней разведки МГБ ГДР натолкнулись на трудности. Хотя эти попытки и предпринимались на самом высоком уровне как раз его предшественником.

Как вспоминает сам Вольф, в начале мая 1990 года с ним предпринял попытку связаться министр внутренних дел в последнем правительстве ГДР Петер-Михаэль Дистель. Встреча происходила в Цойтене, юго-восточном предместье Берлина, в гостевом доме восточногерманского МВД. Вольф понимал, что разговор мог состояться только с ведома тогдашнего федерального министра внутренних дел ФРГ Вольфганга Шойбле. Тем более что Вольфу было известно, что западногерманские спецслужбы предпринимали усилия по разработке сотрудников внешней разведки, воспользовавшись практически безвыходным их положением в новой Германии. Конечно, предложение о встрече поступило в тот момент, когда сам Вольф находился в сложной жизненной ситуации и был готов, наверное, к любому разговору. Можно предположить, что в западногерманских спецслужбах хорошо знали обстоятельства отставки Вольфа и предполагали, что это должно было оставить след в его психике, и на этом можно было сыграть.

Об отставке Вольфа имеется несколько версий. Как мы уже писали, сам он в беседах с близкими и в своих мемуарах пытался представить свой уход со службы влиянием идей советской перестройки и жестким сопротивлением им руководства ГДР. Проблема конфликта с Мильке в книге уже освещалась. Однако версия, предложенная Габриэлой Гаст, в прошлом сотрудница Федеральной разведывательной службы BND, которая длительное время работала на МГБ ГДР, и опубликованная рядом немецких изданий в 90-х годах, говорит о другом. Уход Вольфа был далеко не добровольный и был связан с амурными делами, которые в условиях противостояния спецслужб приобрели черты шпионского триллера. Дело в том, что Вольф на старости лет влюбился в подругу своей жены. Его избранницей стала Андреа Штингль, на которой он в конце концов женился в октябре 1986 года, после того как развелся в августе со своей второй женой Кристой, урожденной Хайнрих. Казалось бы, банальная история, но для руководителя спецслужбы, особенно социалистического государства, с довольно пуританским подходом к морали, явно недопустимая. Дело в том, что Андреа отсидела в восточногерманской тюрьме четыре месяца из-за попытки «бегства из ГДР». Уже одно это компрометировало Вольфа, особенно в глазах его начальника — министра госбезопасности Мильке. Позднее Мильке не скрывал, что именно образ жизни Вольфа привел к его отставке. Однако прегрешения Вольфа не ограничивались увлечением бывшей диссиденткой. Дело в том, что о пристрастиях Вольфа узнали представители BND и сделали вербовочный подход к его второй жене во время ее пребывания на болгарском курорте Варна с восьмилетним сыном. Именно в этот момент Вольф и признался Кристе в своих увлечениях и предложил ей развестись.

За Кристой, судя по всему, вели достаточно интенсивное наблюдение и поэтому о ее перемещениях и даже планах было известно в BND. В Варне к 42-летней Кристе был подведен сотрудник западногерманской разведслужбы под видом предпринимателя из ФРГ. Начавшийся в Варне роман получил продолжение после возвращения Кристы в Восточный Берлин. Имеются неподтвержденные данные, что после отъезда Криста продолжала поддерживать с этим «предпринимателем» письменный контакт. Но переписка Кристы с западногерманским «воздыхателем» оказалась в руках восточногерманских контрразведчиков. Разумеется, что развитие этого контакта происходило под негласным контролем МГБ ГДР. И эти обстоятельства были для Мильке очевидным риском с точки зрения дальнейшего пребывания Вольфа во главе внешней разведки. После этого об отставке Вольфа вопрос поставил уже сам Мильке.

Габриэла Гаст рассказала в беседе с корреспондентом газеты Welt, что Вольф сам признавался ей в одной из бесед о нежелании уходить со службы. Но тем не менее в ноябре 1986 года он был уволен в отставку. После этого у Вольфа должны были возникнуть психологические проблемы, и на это рассчитывали западногерманские спецслужбы, и не только западногерманские.

Сам же Вольф в своих воспоминаниях интерпретирует эту готовность к встрече с Дистелем «как шанс что-то сделать для своих людей». Как пишет в своих воспоминаниях его преемник Вернер Гроссманн, «амнистия для сотрудников внешней разведки увязывалась правительством ФРГ с выдачей всех источников информации, в первую очередь в госучреждениях (ФРГ)». И Вольф прекрасно понимал это. Но Дистель подошел к беседе с Вольфом достаточно осторожно. Дистель был адвокат и относился к числу основателей восточногерманского Христианско-социального союза — по тем временам наиболее консервативной организации в ГДР. Излишне говорить, что за его спиной стояли представители баварского Христианско-социального союза.

Как пишет Вольф в своих воспоминаниях, «Дистель встретил меня без надменности или чванства. Его дружеское обращение создавало атмосферу взаимного уважения и доверия». Не было ни намека на затруднительное положение, в котором находился Вольф. У Вольфа создавалось впечатление, что министр просто хотел посоветоваться с ним о том, как можно было бы наилучшим образом снять напряженность и прояснить ситуацию. Понятно, что речь шла о прошлой работе Вольфа. Дело в том, что, как сообщил Дистель, западногерманскому МВД не удалось достичь серьезных результатов в аналогичных беседах с преемниками Вольфа. Судя по всему, Вольф все еще надеялся, что бывшему противнику понадобится его опыт по борьбе с особо опасными преступлениями, в том числе с терроризмом. «Но по ходу разговора, — отмечает Вольф, — усиливалось впечатление, что Дистель ждал от меня откровений, которые мог сделать только я». И действительно, когда Дистель сказал, что на Бонн оказывают давление и Шойбле (тогда министр внутренних дел) теряет терпение, все Вольфу стало ясно.

«Господин Вольф, — сказал министр, которому тоже надоели разговоры вокруг да около, — вы так же хорошо, как и я, знаете, что всем нам предстоит плен. Единственная возможность, которая еще осталась, — чтобы мы сами участвовали в решении вопросов, как нас разместят и как будут кормить». Вольф размышляет о правоте Дистеля. «Различие между нами, — писал Вольф, — заключалось только в том, что ему, вероятно, предстояла карьера в воссоединенной Германии, мне же, напротив, — не один год за тюремными стенами». Заметим, что в объединенной Германии Дистель вернулся к адвокатской практике, и его клиентами стали в том числе и бывшие сотрудники Штази, которых он защищал в немецких судах.

Понятно, что Вольф хотел оставаться на свободе. Весь вопрос заключался в цене свободы. И здесь вставала проблема моральных обязательств перед его подчиненными и людьми, которых он привлек к сотрудничеству с МГБ ГДР. Решение, которое он принял, заключалось в том, чтобы не предавать никого.

Однако у преемников Вольфа ситуация была еще более сложной. Уже в ноябре 1989 года с созданием правительства Модрова МГБ было преобразовано в Ведомство национальной безопасности (AfNS). Его руководителем стал Вольфганг Шваниц, до этого назначения занимавший пост заместителя министра госбезопасности. По сути дела, это была попытка технократической реформы МГБ. Службу планировалось сократить чуть ли не наполовину. Впрочем, ходили разговоры, что часть внешней разведки планировалось объединить с военной разведкой Национальной народной армии. Чему, впрочем, сопротивлялись и те и другие. Новая служба национальной безопасности подчинялась не партийному руководству, как МГБ, а Кабинету министров. Соответственно изменился и «образ противника». Другими словами, бороться предполагалось только с врагами конституции. 1 декабря 1989 года положение о ведущей роли СЕПГ было удалено из конституции. А после захвата гражданами в январе 1990 года всех зданий бывшей МГБ руководство только что образованной службы ушло в отставку. Дальнейшую ее судьбу решал уже так называемый круглый стол, который принимал важнейшие решения, несмотря на наличие правительства. Впервые 7 декабря представители правительства, массовых организаций СЕПГ, партий, деятельность которых была допущена в ГДР и которые образовывали так называемый партийный блок, действовавший под руководством СЕПГ, создали вместе с оппозицией и церковью «Центральный круглый стол». Зачастую они пытались подменять правительство Модрова. Одним из первых требований круглого стола был роспуск только что созданного Ведомства национальной безопасности и организация контроля с целью препятствования уничтожению архивов Штази. По вопросу, что должно было возникнуть на месте органов безопасности, представления участников круглого стола расходились: от полной ликвидации и включения остатков в состав МВД до создания отдельных служб разведки и контрразведки по примеру ФРГ. Одним из первых решений круглого стола был роспуск МГБ ГДР и Ведомства национальной безопасности.

В исследовании Франчески Вайль, опубликованном на страницах Федерального агентства по гражданскому образованию, которое представляет собой Федеральное государственное агентство Германии, отвечающее за развитие гражданского образования и подчиняющееся Федеральному министерству внутренних дел, строительства и общин (Bundeszentrale für politische Bildung), подробно анализируется деятельность и роль круглых столов в истории ГДР[38]. Так между ноябрем 1989 и январем 1990 года в ГДР появились круглые столы на всех уровнях государственной власти. Их насчитывалось сотни. Их роль с позиций сегодняшнего дня оценивается по-разному. Вот мнение Йенса Георга Райха, немецкого ученого и члена Совета по этике Германии, участника кампании за гражданские права в последнее десятилетие в Германской Демократической Республике — одного из первых подписавших воззвание к созданию «Нового форума», представлявшего собой гражданское движение, оказавшее значительное влияние на преобразования в ГДР, закончившиеся прекращением существования этого государства. Он полагал, что круглые столы были своего рода «говорильнями», благодаря которым революционное движение свое право на изменения общества им и передало. Другое мнение у Ульрике Поппе, которая являлась соучредителем гражданского движения «Немедленная демократия». Для нее «Центральный круглый стол» являлся составной частью и результатом проведения мирной революции, а также выражением проявления политической воли населения ГДР. Кстати, позднее «Новый форум» вошел как составная часть в возникшую после объединения Германии партию «Союз 90/Зеленые».

Представители правительства появлялись начиная с 22 декабря на заседаниях «Центрального круглого стола» лишь для того, чтобы сообщить информацию относительно предпринимаемых властью действий. Премьер-министр Модров в январе 1990 года уже считал «Центральный круглый стол» авторитетным политическим фактором. Сам же «Центральный круглый стол» рассматривал себя в качестве переходной инстанции, которая действует до проведения свободных, демократических и тайных выборов. С 7 декабря 1989 года по 12 марта 1990 года «Центральный круглый стол» создал 17 рабочих групп, которые фактически исполняли функции парламентских комитетов. Общее количество участвовавших в его заседаниях составляло 276 человек. «Центральный круглый стол» провел 16 заседаний, а региональные и локальные круглые столы заседали в общей сложности 20 раз. Можно сказать, что фактически они заменяли действовавшую власть вплоть до проведения выборов, в которых победил восточногерманский ХДС. Эти последние выборы организаторы круглых столов и сочли легитимными.

Считается, что главным достижением круглых столов был роспуск всех органов госбезопасности, несмотря на сопротивление Модрова. Западногерманские источники считают, что круглые столы совершили две главные ошибки. Первой было согласие «Центрального круглого стола» на уничтожение всех актов, относящихся к деятельности внешней разведки МГБ ГДР до 30 июня 1990 года. Второй ошибкой было согласие на физическое уничтожение всех магнитных носителей этой службы, принятое 19 февраля 1990 года[39]. Что означало решение о роспуске МГБ ГДР, включая и внешнюю разведку? Как известно, официально распоряжение правительства Модрова об этом поступило 8 февраля 1990 года. По иронии судьбы это произошло в день 40-летнего юбилея со дня основания Штази. Правда, предполагалось, что процедура ликвидации займет определенное время. Полностью ликвидировать внешнюю разведку предполагалось к 30 июня 1990 года. В этот день 8 февраля, отмечает Spiegel, руководство разведки встретилось на конспиративной квартире в восточноберлинском районе Трептов, которая была неизвестна участникам круглого стола. Был повод выпить за то, что операцию по уничтожению бумажных вариантов актов удалось успешно завершить. Во всяком случае, так думал Гроссманн и его ближайшее окружение. Товарищи офицеры чокнулись бокалами с шампанским. Пили они, конечно, шампанское местного производства Rotkaepchen («Красная шапочка»). Его до сих пор можно купить в Германии. Во времена разделенной Германии это игристое вино называли «коммунистическим шампанским». Но после объединения выпускавшая его восточногерманская компания стала единственной, которой удалось поглотить западногерманских конкурентов, а не наоборот. «Красной шапочкой» его звали потому, что горлышко массивной бутылки темно-зеленого стекла было обернуто фольгой темно-красного цвета.

Проблема для Гроссманна состояла в том, что Вертебах доводил до Дистеля мнение западногерманского правительства, согласно которому руководители внешней разведки МГБ должны были продемонстрировать для начала свою добрую волю. Добрая воля сводилась, разумеется, к выдаче источников информации в государственных учреждениях Западной Германии. Торговля зашла так далеко, что Дистель, который вел переговоры и с преемниками Вольфа, предложил назвать хоть бы трех из пяти важнейших источников информации в госаппарате ФРГ. Было понятно, что западногерманские контрразведчики от безысходности уже впадали в отчаяние.

«Мои размышления, — отмечает Гроссманн, — сводились к тому, кто должен будет определять, какие источники являются важными, а какие нет». Скорее всего, думал Гроссманн, представления на этот счет у западногерманских контрразведчиков и восточногерманских разведчиков различные. А потому, размышлял он далее, во-первых, они потребуют назвать всех, чтобы определить самые важные источники. Во-вторых, предполагал Гроссманн, если Ведомству по охране конституции протянуть пальчик, то контрразведчики отхватят всю руку. Иначе они не были бы представителями спецслужб и, в-третьих, вряд ли «мы назовем какие-либо имена, если предварительно не получим гарантии их неприкосновенности. В любом другом случае это была бы измена и поэтому для нас недопустимо». Как отмечает Гроссманн в своих воспоминаниях, все основные переговоры Дистель и Вернебах вели с полковником Берндом Фишером, который руководил во внешней разведке разработкой госаппарата ФРГ. Позднее Фишер играл активную роль в издании марксистского левого политического журнала Rot Fuchs («Красный лис»), в котором он размещал свои статьи. Другим автором журнала был Берндт Трёгель, в прошлом подполковник внешней разведки МГБ ГДР, отвечавший за разработку спецслужб Западной Германии, и зять Вольфа. Понятно, что он оказался под особым давлением западногерманских спецслужб. Но ни Фишер, ни Трёгель не предали своих сотрудников из числа неофициальных сотрудников своей службы.

Последние встречи представителей спецслужб уже объединенной Германии с теперь уже бывшим руководителем внешней разведки МГБ ГДР датируются 16 марта и 24 апреля 1993 года. В эти дни, по свидетельству Гроссманна, его посетил бывший руководитель Федеральной разведывательной службы Германии Хериберт Хелленбройх (ранее, до 1985 года, он являлся руководителем контрразведки ФРГ, а потом четыре недели возглавлял Федеральную разведывательную службу ФРГ, но вынужден был уйти в отставку после бегства в ГДР одного из высокопоставленных чиновников БНД — Ганса-Иоахима Тидге). В беседе 16 марта, как отмечает Гроссманн, разговор был с глазу на глаз, а во встрече 24 апреля принимал участие и Хорст Йеникке — бывший заместитель Гроссманна. Причиной визита было то, что немецким спецслужбам так и не удалось выяснить, кто из агентуры МГБ ГДР находился в ключевых позициях в политических партиях и министерствах ФРГ. За исключением предательства некоторых сотрудников внешней разведки МГБ ГДР, выдавших своих подопечных, основная масса агентуры не была раскрыта. Как пишет Гроссманн, «он, естественно, понимал, что наши источники продолжали находиться на ключевых позициях, будучи неизвестными для официальных представителей германских спецслужб, они могли быть жертвой шантажистов из других спецслужб»[40]. При этом Хелленбройх не исключал, что речь идет прежде всего о ЦРУ и о российских спецслужбах. На основании этого Хелленбройх требовал разоблачения этих агентов. Более того, в некоторой степени он уже шел навстречу прежним условиям, выдвинутым бывшим руководством внешней разведки МГБ ГДР, соглашаясь, что в данном случае должно быть найдено политическое, а не юридическое решение. В ходе первой встречи Гроссманн лишь повторил свои условия, которые, как известно, сводились к гарантиям от уголовного преследования агентуры МГБ ГДР независимо от того, были ли они до объединения Германии гражданами ГДР или ФРГ. Тот обещал обсудить этот вопрос с Берндтом Шмидбауэром, по поручению которого он и действовал. Сам Берндт Шмидбауэр на тот период времени был министром по особым поручениям в Ведомстве Федерального канцлера. В мае 1993 года Хелленбройх передал подготовленную Гроссманном и Йеникке бумагу с предложениями Шмидбауэру. В частности, в ней еще раз назывались причины, по которым они (как и большинство бывших сотрудников внешней разведки МГБ ГДР) отказывались раскрывать свои источники информации в учреждениях ФРГ. Среди них главным аргументом были моральные обязательства перед агентами и офицерский кодекс чести. В числе предложений, которые должны были бы власти Германии выполнить, прежде чем будут раскрыты эти источники, была гарантия от уголовного преследования агентуры внешней разведки МГБ ГДР, которая добровольно объявит о своей деятельности в пользу ГДР. Предлагалось также прекратить преследования бывших офицеров внешней разведки МГБ ГДР. Как известно, Ведомство Федерального канцлера отклонило эти предложения. Причиной могло быть то, что из-за предательства бывших сотрудников МГБ ГДР ряд агентов были арестованы или их разработка уже велась. Но главным было, видимо, то, что власти ФРГ уже знали, что картотека внешней разведки оказалась в руках американцев. И они надеялись ее рано или поздно получить.

Надо сказать, что кое-кому из числа агентов МГБ ГДР в чувствительных для ФРГ сферах деятельности действительно было предложено перейти под знамена КГБ. В этом плане представляет интерес история Курона. Именно в тот период, когда 13 января 1990 года решением Совета министров ГДР Служба национальной безопасности была ликвидирована и создание каких-либо иных органов безопасности, будь то контрразведка или разведка, запрещено. И все это время внешняя разведка МГБ ГДР продолжала функционировать и получала зашифрованные сообщения от своей агентуры в органах власти ФРГ. Ведь процесс ликвидации спецслужб в условиях все еще социалистической бюрократии затянулся до лета.

Одним из агентов восточногерманской разведки, который получил свой последний гонорар как раз в день штурма МГБ ГДР, был высокопоставленный сотрудник Ведомства по охране конституции ФРГ (западногерманской контрразведки) Клаус Курон. Именно 15 января он получил от Харри Шютта, руководителя отдела IX (контршпионаж) внешней разведки ГДР, формально уже не существующей, наличными 50 тысяч западногерманских марок. (Однако здесь данные различных источников расходятся — некоторые говорят о 10 тысячах марок ФРГ.) Впрочем, по другим данным, гонорар был ему выплачен частями. Сначала 30 тысяч марок. В августе 1990-го — еще 15 тысяч марок и, наконец, 10 тысяч марок, что было обусловлено исключительно соображениями конспирации.

По этому поводу, указывает немецкий журнал Spiegel, один из советников западногерманского канцлера позднее с неудовольствием вспоминал, что «этот случай действительно неприятный, поскольку, судя по всему, разведка ГДР продолжала работать в подполье и даже располагала черной кассой».

Разоблачение Курона и его признания побудили позднее западных немцев обвинить руководство ГДР в невыполнении взятых на себя обязательств по разгрому МГБ ГДР. Госсекретарь МВД ФРГ Карл-Дитер Шпрангер, который курировал от МВД своих восточногерманских коллег, обвинил Петера-Михаэля Дистеля, министра внутренних дел ГДР в последнем восточногерманском правительстве де Мезьера, что тот не добился поставленных целей по ликвидации Штази. Под ударом оказался даже премьер Ханс Модров, предшественник де Мезьера, который публично заверял Бонн, что МГБ прекратило работу по правительственным учреждениям ФРГ. Благодаря показаниям Курона теперь известно, что и после объединения Германии происходили конспиративные встречи агентов со своими теперь уже бывшими офицерами МГБ ГДР. И агенты по-прежнему получали свои ранее обговоренные гонорары. Другими словами, МГБ работало в подполье некоторое время и после объединения Германии.

Естественно, Spiegel задался вопросом, кто был выгодоприобретателем, так сказать бенефициаром этой самодеятельности офицеров Штази? Разумеется, предполагалось, что за этим стоит КГБ. Проверить это предположение довольно трудно. Сами советские разведчики, работавшие под прикрытием Представительства КГБ СССР в ГДР и по долгу службы имевшие контакты с МГБ ГДР, об этом не распространяются до сих пор. Руководство МГБ ГДР практически до последнего доверяло высшим партийным деятелям СССР. 27.12.2020 на страницах журнала «Научно-исследовательский центр проблем национальной безопасности» была опубликована статья под названием «Анатомия перестройки и объединение Германии: „Мильке оценил сущность Горбачева как предательскую“». Автор, Игорь Латунский, написал ее в форме беседы с бывшим заместителем начальника Первого главного управления КГБ СССР Николаем Егоровичем Калягиным. В беседе автор приводит следующие предположения: «Возможно, у Э. Мильке были разведывательные данные о характере переговоров, которые вели Шеварднадзе и Горбачев с канцлером ФРГ Г. Колем, с западногерманской стороной. Я думаю, что спецслужбы ГДР получали информацию о предательском поведении Горбачева и Шеварднадзе из достоверных и надежных источников своей разведки.

А Эрих Мильке был опытным политическим бойцом. Он прошел большую школу от Веймарской республики до социалистической Германии и повидал этих предателей на своем веку от социал-демократов до Горбачева…

Беда заключалась в том, что Горбачев и все члены Политбюро и Центрального Комитета партии, как я сказал выше, поощряли Горбачева своим бездействием, и за эти свои поступки они вместе с ним несут свою долю ответственности!

Беда же самого Эриха Мильке заключается в том, что он относился к руководству СССР и КПСС с исключительным доверием, он верил, что только Советский Союз и Коммунистическая партия СССР могут возглавить движение по социалистическому строительству в мире, и тут свершилось такое предательство!»[41]

Более подробно о предательстве со стороны высшего руководства СССР своих союзников по Организации Варшавского договора можно прочитать в главах 9 и 21.

Конечно, вряд ли при таком видении ситуации руководство внешней разведки ГДР пошло бы на сотрудничество с «предавшим его КГБ».

Однако в качестве оправдания действий руководства КГБ стоило бы привести свидетельство уже ранее упоминавшегося Ивана Кузьмина, высокопоставленного сотрудника Представительства КГБ в ГДР. В своих мемуарах он приводит данные о неофициальных переговорах председателя КГБ СССР В.А. Крючкова и министра внутренних дел ФРГ В. Шойбле, которые прошли в здании японской миссии в Западном Берлине 10 апреля 1991 года. Переговоры состоялись по инициативе Крючкова. А чрезвычайные меры по обеспечению секретности его пребывания в Берлине, видимо, объяснялись не только стремлением не причинить ущерба престижу В. Шойбле, но и негативным отношением руководства СССР к самой идее таких переговоров. «Я входил в состав делегации КГБ и вел протокол переговоров», — отмечает Кузьмин.

«Председатель КГБ СССР был единственным высокопоставленным деятелем СССР, который пытался предотвратить массовое преследование в ФРГ бывших сотрудников МГБ ГДР и его агентуры, и этот вопрос был для В.А. Крючкова главным предметом переговоров. Он заявил: советской стороне не может быть безразлична судьба ее бывших союзников, оказавшихся в беде в федеральной Германии. В частности, нас тревожит начавшаяся волна преследований бывших сотрудников МГБ ГДР и их агентуры. Такое развитие может иметь негативные последствия и для Германии, так как вносит раскол в общество, порождает негативные тенденции, мешает интеграции. Было бы желательно найти позитивное решение этого вопроса в виде амнистии или в какой-то иной форме.

На это Шойбле отвечал, что он никогда не был сторонником применения репрессивных мер против сотрудников МГБ и агентуры. Однако в настоящее время его позиция не имеет решающего значения. После ареста в ГДР террористов из «Фракции Красной армии» (подпольной левоэкстремистской организации, действовавшей в ФРГ в Западном Берлине в 1968–1998 годах), которым МГБ оформило фальшивые документы и дало возможность укрыться после совершенных ими преступлений, общественное мнение в ФРГ настроено резко отрицательно, а принятие каких-либо правительственных и парламентских решений исключено.

Крючков еще раз изложил свою просьбу. Шойбле вновь разъяснил свою позицию, отметив, что советская сторона может в конкретных случаях обращаться к нему за содействием. Германский министр заверил Крючкова, что он доложит Федеральному канцлеру о содержании переговоров и они подумают над путями разрешения этих проблем в будущем.

В беседе В.А. Крючкова и В. Шойбле были затронуты и другие проблемы, в частности, борьбы с наркобизнесом, терроризмом, нелегальной продажей оружия, борьбы против экономических преступлений, дезертирства из ЗГВ (Западная группа советских войск в Германии). В. Шойбле, в частности, пообещал подготовить и передать подборку материалов по борьбе с экономическими преступлениями».

Подводя позднее итог этим переговорам, В.А. Крючков в своих воспоминаниях писал: «Размышляя в последующем, я пришел к выводу, что германские власти не пошли по пути планируемого прежде расширения репрессий, ограничившись минимумом, как одним из вариантов, хотя и не приемлемым для нас».

По мнению Кузьмина, «вполне вероятно, что точка зрения бывшего председателя КГБ СССР, изложенная им в ходе переговоров с В. Шойбле, в какой-то мере была учтена руководством ФРГ при определении своей окончательной позиции по отношению к бывшим сотрудникам МГБ ГДР».

«Мой собственный опыт общения с В.А. Крючковым на протяжении ряда лет был в основном отрицательным, — указывает Кузьмин. — Я несколько раз довольно неудачно отвечал на его вопросы по телефону, вызывая его раздражение, а мои выступления на двух совещаниях в его присутствии имели своим последствием резкую и обидную критику с его стороны. Поэтому у меня сложилось устойчивое неприязненное отношение к Крючкову как к привередливому и вечно недовольному человеку.

Переговоры В.А. Крючкова с В. Шойбле заставили меня внести коррективы в свои представления о бывшем руководителе КГБ СССР. Он не уклонился от неприятной и изначально безнадежной миссии, выступив в роли ходатая за бывших наших „братьев по оружию“ и продемонстрировав верность союзническому долгу».

Трудно сказать, учитывали ли власти ФРГ просьбу Крючкова. 13 июля 1995 года официальный представитель правительства ФРГ сообщил, отвечая на запрос парламентской группы Партии демократического социализма (PDF), что с 1 января 1992 года Генеральная прокуратура ФРГ провела расследование против 1622 кадровых сотрудников МГБ ГДР, 35 кадровых сотрудников внешней разведки МГБ ГДР и 1449 неофициальных сотрудников (агентуры) МГБ ГДР, действовавших на территории ГДР. Обвинения предъявлены 44 офицерам Штази и 9 агентам. 10 кадровых сотрудников и 2 агента, действовавшие на территории ГДР, были осуждены. Что касается агентуры внешней разведки МГБ, то с 1 января 1992 года расследование проводилось против 2412 человек, обвиняемых в измене родине. 72 человека были осуждены, 481 расследование еще незакончено. Эти данные приведены в воспоминаниях последнего главы внешней разведки МГБ[42].

Можно предположить, что, скорее всего, передача информации КГБ имела место, но на уровне низшего звена на личной, дружественной основе. Так что информация, которую продолжал поставлять Курон, доходила до нужного адресата и приносила пользу на этот раз Москве. Хотя он мог этого и не знать. Конечно, у современного читателя возникает вопрос, зачем они (офицеры МГБ ГДР и их агентура) это делали. Ведь война, которую вела ГДР с капиталистическим миром, была закончена. Самый главный союзник — Советский Союз — предал творение своих же рук — первое на немецкой земле государство рабочих и крестьян. Наверное, это вопрос скорее для психолога. Ведь не все сотрудники Штази побежали в западногерманские спецслужбы сдавать своих подопечных и раскрывать имевшиеся в их распоряжении тайны, хотя таких, как это мы знаем сегодня, было немало. Некоторые покончили жизнь самоубийством. Большинство превратились в бундесбюргеров и стали выживать в новых условиях. Как пишет Гроссманн в своих воспоминаниях, когда к нему пришли высокопоставленные сотрудники Ведомства по охране конституции и напомнили, что он теперь гражданин объединенной Германии и потому должен им помогать, он ответил следующее: «Помогать вам меня новое гражданство не обязывает, оно обязывает не вредить». Такова была позиция большинства, но кое-кто продолжил борьбу. Но это была уже личная борьба за свои личные идеалы.

Глава 15

Как становятся шпионами

Долголетний руководитель внешней разведки МГБ ГДР генерал-полковник Маркус Вольф писал в своих воспоминаниях, что «Клаус Курон, был, конечно, самой крупной, но отнюдь не единственной рыбой, которая добровольно зашла в наши сети». Его преемник Вернер Гроссманн также в своих воспоминаниях утверждал, что Клаус Курон считался в отделе IV (борьба со шпионами Ведомства по охране конституции ФРГ) одним из самых успешных специалистов по перевербовке агентов вражеских спецслужб. Сам Курон начал работать в западногерманской контрразведке в 1962 году и лишь через пять лет достиг статуса чиновника. Как известно, в Германии этот статус связан со многими льготами, прежде всего пенсионного характера. По роду службы Курон имел доступ к системе NADIS, которая представляла собой банк данных, куда стекалась вся секретная информация, поступавшая в службу. Практически он знал обо всех мероприятиях, которые проводило Ведомство по охране конституции против представительств ГДР за рубежом, и он имел доступ ко всей информации, касающейся разработок восточногерманских граждан из госучреждений ГДР. Причина, побудившая Курона обратиться к внешней разведке МГБ ГДР, была достаточно банальна. Несмотря на приличную зарплату в 4000 марок ФРГ, денег ему не хватало. У него было четверо детей, которым он намеревался дать приличное образование, которое стоило достаточно дорого. Но главное, что сестра его жены была замужем за удачливым предпринимателем, постоянно демонстрировавшим Курону свое материальное благополучие. Другими словами, отмечает Spiegel, «тема денег постоянно присутствовала в семье Курона».

В свои 45 лет он вряд ли мог рассчитывать на блестящую карьеру в контрразведке, поскольку у него, если верить журналу Spiegel, не было даже аттестата зрелости, не говоря уже о дипломе об окончании высшего учебного заведения. Кроме того, его сжигала зависть к своим вышестоящим начальникам, которые попали в контрразведку по политическим причинам как доверенные лица той или иной правящей политической партии (главным образом баварского Христианско-социального союза). Они мало что понимали в контршпионаже, но получали гораздо большую, чем у Курона, зарплату и могли рассчитывать на повышение. Для Курона же высшей ступенью в Ведомстве по охране конституции мог стать уровень старшего советника (как известно, в западногерманских спецслужбах действовал гражданский табель рангов). В армии это соответствовало званию штабс-капитана. Для такого трудолюбивого перфекциониста, как Курон, это было уже невыносимым.

Все эти обстоятельства и привели Курона к идее заработать денег на стороне. Вернер Гроссманн в своих мемуарах утверждает, что большинство агентов внешней разведки МГБ ГДР работали по политическим или идеологическим убеждениям (хотя и они получали гонорары за свою деятельность), лишь немногие трудились на разведывательной ниве только за деньги или даже «под чужим флагом», то есть не знали, кто был истинным работодателем. В любом случае Курон был типичным кандидатом на вербовку — неудовлетворенные честолюбивые амбиции, зависть и, конечно, острая нехватка денег.

Однажды поздним летним вечером Курон сел в свою автомашину — старенький «Мерседес-230» — и отправился в Бонн, где на Годесбергской аллее в доме 18 размещалось Постоянное представительство ГДР в Федеративной Республике Германия. Благо что между Кёльном, где тогда находилось Ведомство по охране конституции, и Бонном пара десятков километров автобана. В почтовый ящик на воротах представительства он опустил коричневый конверт с предложением сотрудничества. Разумеется, Курон должен был предполагать, что представительство находилось под неусыпным взором полиции и наружного наблюдения его же ведомства. Поэтому, скорее всего, он оставил автомашину задолго до подхода к представительству и рискнул бросить конверт лишь поздним вечером, когда слабая освещенность препятствовала фотографированию с целью последующей установки личности. Видимо, на него не обратили особого внимания, потому что наружного наблюдения при подходе к своей автомашине он не заметил.

Прошел почти год, пока внешняя разведка МГБ ГДР решила отреагировать на предложение Курона. Конечно, он был должен дать в письме какие-то данные, которые помогли бы его идентифицировать. Затяжка с решением вопроса была связана с тем, что уж очень крупная рыба зашла на этот раз в сети Штази. Разумеется, в ведомстве Маркуса Вольфа опасались провокации и внимательно изучали образ жизни потенциального кандидата на вербовку. Поэтому первая встреча с новыми работодателями состоялась у Курона спустя почти год — в августе 1982 года. Курон был нелегально через Австрию и Чехословакию вывезен на территорию ГДР. Тогда же в Дрездене он был принят тогдашним руководителем внешней разведки Маркусом Вольфом, с которым и были обговорены условия сотрудничества Курона с МГБ ГДР. Он работал на МГБ ГДР под многими псевдонимами — последний был «Штерн» (звезда), и Курон действительно был звездой внешней разведки МГБ ГДР. Некоторые журналисты даже пытались сравнивать его с Гюнтером Гийомом, бывшим референтом канцлера Вилли Брандта. Провал Гийома, как известно, привел к острому политическому кризису в ФРГ и отставке Брандта. Но между Куроном и Гийомом большая разница. Дело в том, что Гийом был кадровым разведчиком-нелегалом, засланным под чужой легендой и по чужим документам в ФРГ и сделавшим нелегкую карьеру. В то время как Курон сам предложил услуги внешней разведке ГДР. Конечно, если исходить из нанесенного ущерба для политического противника ГДР, каким была Западная Германия, то их, наверное, можно сравнивать.

Курон под псевдонимами «Бергер» и «Штерн» проработал на разведку противника восемь долгих лет. Его курировал отдел IX — внешняя контрразведка во внешней разведке МГБ. Именно измена заместителя руководителя этого отдела и окончила карьеру Курона. За свою службу он получил в ГДР порядка 750 тысяч марок ФРГ. Конечно, имели место и отдельные подарки. Так, он получил в Испании на Коста-Браво от МГБ ГДР собственный дом стоимостью в 90 тысяч марок ФРГ. Он отдыхал, как правило, в дорогих отелях и обеспечил своим детям дорогое образование, но коллеги ничего не замечали в его двойной жизни.

Провал Курона был предопределен. Дело в том, что один из его связников из числа офицеров МГБ ГДР перешел на сторону ФРГ и выдал все свои связи. Сам Курон совершенно случайно узнал о перебежчике, стоя в кассу за зарплатой по месту, так сказать, основной работы — в Ведомстве по охране конституции. И он видел, что стоявший впереди него коллега получил на руки разовую крупную сумму. Курон, предположив, что она предназначена для перебежчика, сумел разговорить коллегу и узнать у него имя перебежчика. Тогда он понял, что это провал. Ему удалось встретиться со своим последним связным, и тот рекомендовал ему сначала бежать в Южную Африку или в Южную Америку. Но заработанных с помощью МГБ ГДР денег на беспечную жизнь в далеких странах явно не хватало. Оставался только Советский Союз. С помощью связного он был привезен в Карлхорст, где в пригороде Восточного Берлина размещалось Представительство КГБ, и встретился, если верить журналу Spiegel, с одним из сотрудников представительства, с которым обсудил сложившуюся ситуацию. Курону было предложено два варианта — продолжать работать в Ведомстве по охране конституции, но уже на КГБ, или переехать на постоянное местожительство в Москву. Туда же ему обещали доставить и его жену. Курон попытался выиграть время, чтобы обсудить ситуацию с женой, которая была посвящена в его двойную жизнь. С этой целью он покинул Карлсхорст и отправился в Западный Берлин, откуда и позвонил жене. Якобы после этого разговора Курон решил остаться в Германии. Выбор, сделанный Куроном, с позиций сегодняшнего дня можно оценить как понимание им, что складывавшаяся тогда в Москве ситуация не сулила ему спокойной старости. Ведь он был сотрудником спецслужб и располагал необходимой для оценки ситуации информацией. И он выбрал вместо непонятного положения в раздираемой противоречиями Москве спокойную и уютную тюремную камеру в Берлине.

Из отеля вблизи западногерманского города Брауншвейга Курон позвонил своему знакомому из реферата безопасности Ведомства по охране конституции и рассказал ему свою историю. Тот немедленно доложил об этом тогдашнему руководителю ведомства Герарду Бёдену. Тот сначала даже предполагал завязать с Москвой с помощью Курона двойную игру. Но, поразмыслив и оценив шансы переиграть московских профессионалов при помощи человека, которому Бёден больше не доверял, президент ведомства принял другое решение и проинформировал о предателе Федеральную прокуратуру и криминальную полицию, которая на следующий день и арестовала Курона. В 1992 году Курон был осужден на 12 лет тюремного заключения. Сегодня он уже на свободе и пишет мемуары. Spiegel утверждает, что отдельные сотрудники внешней разведки МГБ ГДР пытались на свой страх и риск передать находившихся у них на связи агентов своим контактам из числа известных им сотрудников КГБ. Журнал называет в этой связи двух сотрудников американского отдела внешней разведки МГБ Лотара Цимера и Карла-Хайнца Михалека, которых при этих попытках спецслужбы ФРГ поймали с поличным, поскольку вели плотное наблюдение за бывшими сотрудниками МГБ и за Представительством КГБ в Карлсхорсте. Оба восточногерманских разведчика получили за это по 22 месяца тюрьмы условно. Впрочем, американская Los Angeles Times опубликовала в октябре 1997 года мнение Джона Ф. Льюиса-младшего, помощника директора ФБР, отвечающего за отдел национальной безопасности, отметив, что некоторые восточногерманские офицеры «продолжали хорошо управлять своими агентами после падения восточногерманского режима». Льюис добавил: «Несмотря на окончание холодной войны, остается серьезная угроза национальной безопасности со стороны тех, кто готов шпионить против США по идеологическим причинам, а также за деньги»[43].

Следует сказать, что процесс передачи агента на связь от одного оперработника другому представляет собой непростую оперативную задачу. Станислав Лекарев, один из крупных российских экспертов в области разведки и контрразведки, в своем учебном пособии «Разведка и контрразведка»[44], находящемся в открытом доступе, писал о сложностях организации личных встреч. По его мнению, практика разведывательной работы показывает, что наибольший процент провалов и срывов в работе разведки происходит из-за плохой организации каналов связи. От того, насколько конспиративно и надежно организована связь разведчиков с агентами, связь между разведчиками внутри резидентуры и связь резидентуры с Центром, в значительной мере зависит успех работы всей разведывательной службы.

Технологии американской и английской разведок заключаются в том, что следует проводить раздельно встречи, требующие продолжительного совместного пребывания с агентом (инструктаж, воспитательная беседа, обсуждение вопросов расширения разведывательных возможностей агента и т. д.), и встречи для приема разведывательных материалов. В последнем случае целесообразно организовывать кратковременные (моментальные) встречи и проводить их так, чтобы передача и прием материалов были незаметны для посторонних лиц. В случае попыток выхода бывших сотрудников МГБ ГДР на сотрудников Представительства КГБ с предложением передачи агентуры перед ними стоял ряд сложно разрешимых задач. С одной стороны, они должны были убедить находящихся у них на связи агентов в необходимости работы с КГБ. Для этого надо было вызвать их на встречу по экстренным условиям связи и провести личную встречу, которая могла бы занять довольно продолжительное время. Только после этого им надо было выйти на советских коллег и передать им данные на своих подопечных. Но выйти на сотрудников представительства даже знакомых им по прежним совместным делам было уже непросто, поскольку само представительство находилось под пристальным наблюдением западногерманских спецслужб. Скорее всего, провал Цимера и Михалека последовал на этой стадии, поскольку тогда и они сами уже могли находиться под плотным контролем западногерманских спецслужб.

Курона предал, если верить Spiegel, Карл Кристоф Гроссманн, которого часто называли в среде восточногерманских разведчиков «маленький Гроссманн», чтобы отличать от руководителя действовавшего тогда главы внешней разведки МГБ ГДР. Он был заместителем руководителя отделом IX — внешняя контрразведка. Как пишет Вернер Гроссманн в своих воспоминаниях, «у психически неустойчивого Карла Кристофа были обнаружены финансовые неполадки в отчетах. Поэтому поначалу его сняли с должности и использовали в качестве офицера для особых поручений». Потом вскрылось, что он пытался давать указания местным управлениям МГБ (возможно, это было связано с попытками затушевать его финансовые нарушения), на что не имел права, его отстранили от службы и уволили. В процессе против Вольфа в Дюссельдорфе, в котором он участвовал как свидетель, он признал, что за выдачу Курона он получил от западногерманских спецслужб 20 тысяч марок ФРГ.

Были ли изменники из числа внешней разведки МГБ ГДР, которые перебежали на сторону Западной Германии? Несомненно, были. На этот счет интересны размышления Юрия Дроздова, бывшего руководителя советской нелегальной разведки. В своих воспоминаниях он писал, что «разведчик становится невозвращенцем или в результате перевербовки противником из-за допущенных промахов в работе, или по политическим, или личным мотивам. В любом случае это измена Родине и долгу». Наверное, все эти размышления были приемлемы и для сотрудников внешней разведки МГБ ГДР. В своих воспоминаниях у Вернера Гроссманна имеется специальная глава, названная «Предатели и агенты». В ней он пишет о первом предателе, о котором он узнал в середине апреля 1990 года. Речь шла о полковнике Ройтцше, в прошлом занимавшем пост заместителя руководителя отдела VI — переселение и документация. Он же позднее работал в штабе, занимавшемся организацией роспуска Штази. Полковник сам явился в западногерманскую контрразведку и предложил ей свои услуги. Для Гроссманна это предательство было очевидным ударом, поскольку он написал, что Ройтцшу в службе «доверяли на 150 процентов». Он ведь служил в органах госбезопасности аж с 1955 года. Явившись в Ведомство по охране конституции, Ройтцш представился и осведомился о возможностях найти работу для него — шестидесятилетнего — в объединенной Германии. Журнал Spiegel писал в этой связи, что показания Ройтцша «были потому важны, что его шеф Гроссманн в течение недель, последовавших после „поворота“ (так именуется в Германии падение Берлинской стены), уничтожил с помощью шредера все без исключения документы, проливавшие свет на деятельность разведки»[45]. На совести Ройтцша три агента, работавшие в западногерманском МИДе, и один из руководителей пограничной службы ФРГ. Все они были осуждены судами ФРГ к различным срокам тюремного заключения.

Об измене Ройтцша сведения руководству внешней разведки МГБ, уже находившейся в состоянии роспуска, поступили в начале 1990 года от ее агентов, еще действовавших в западногерманской контрразведке. Стало известно, что Ройтцш был завербован Федеральным ведомством по охране конституции и получил там псевдоним «Бауштайн». Как описал свою измену сам Ройтцш во время допроса у Вернера Гроссманна, она последовала после того, как западногерманские контрразведчики убедили его противодействовать передаче имевшихся у МГБ агентов в ключевых ведомствах ФРГ советской внешней разведке. Гроссманн поставил в известность об измене Ройтцша тогдашнего министра внутренних дел ГДР Петера-Михаэля Дистеля. Но тот посчитал увольнение Ройтцша вполне достаточным наказанием.

Эксперт журнала Spiegel считает, что максимальное число перебежчиков из состава внешней разведки МГБ ГДР не превышало «двух дюжин». К наиболее известным из них, кроме уже названных «маленького Гроссманна» и Ройтцша, относился заместитель руководителя информационного подразделения внешней разведки — отдела VII Хайнц Буш. На его совести предательство одного из важнейших источников информации внешней разведки ГДР в брюссельской штаб-квартире НАТО Райнера Руппа («Топаз»). По данным Гроссманна, которые он приводит в своих воспоминаниях, Буш был уполномочен руководством внешней разведки осенью 1989 года поддерживать контакты с представителями оппозиционных движений ГДР, чтобы разъяснять им позицию руководства Главного управления «А» МГБ ГДР. Его главной задачей было доводить до сведения руководства этих движений, что внешняя разведка ГДР, являясь по конституции и законам ГДР легитимной спецслужбой, не нарушала прав человека и не действовала с использованием преступных методов. Поэтому руководство внешней разведки не может открыто называть имена своих официальных и неофициальных сотрудников или излагать перед общественностью свои операции. «Буш, — пишет Гроссманн в своих воспоминаниях, — должен был убеждать своих собеседников в необходимости существования секретной службы»[46]. Как считает Гроссманн, Буш подходил для решения подобных задач. Он охотно шел на контакты и производил впечатление симпатичного человека. Он был самоуверен, умел убеждать собеседников и прекрасно владел речью. Как полагали в руководстве внешней разведки, хотя Буш и имел дело с оригинальными документами, поступавшими от источников, но он не знал, кроме агентурных псевдонимов, ничего об агентах внешней разведки. Поэтому, мол, считалось, что он не мог проболтаться в ходе ожидавшихся дискуссий с правозащитниками.

15 января 1990 года предполагалось его выступление перед «Центральным круглым столом», который во многих отношениях дублировал деятельность правительства Модрова. Однако, отмечает Гроссманн, накануне заседания его поведение внезапно изменилось. До сих пор непонятно, что дало толчок его измене. Якобы это была беседа с генералом Ральфом-Петером Дево, одним из заместителей Гроссманна, относительно его предстоящей дискуссии, которая произошла за день до предполагаемого заседания и во время которой они разыгрывали различные варианты вопросов и ответов на данном круглом столе. Напомним, что как раз на следующий день состоялся штурм комплекса зданий МГБ ГДР. Логично предположить, что это оказало мощное психологическое воздействие на Буша, и он решил, что пора поменять хозяев. На следующий день, скорее всего после получения сообщения о захвате комплекса зданий МГБ, он поехал на границу между Западным и Восточным Берлином через «коридор», который использовался спецслужбами ГДР для переброски агентуры в Западный Берлин и явился к месторасположению сенатора по внутренним делам западноберлинского правительства, где потребовал встречи с представителем западногерманской контрразведки. Появившийся глава западноберлинской контрразведки сообщил, что, хотя он и должен был бы информировать о перебежчике западных союзников, но делать этого не стал. Через пару часов, пишет об этой истории Spiegel, он уже сидел в самолете Pan Am, который направлялся в Мюнхен. Там его уже встречали сотрудники западногерманской внешней разведки. Надо сказать, что исчезновение Буша не осталось тайной для руководства МГБ ГДР. Дело в том, что заместителем руководителя реферата информационной оценки СССР в БНД работала Габриэла Гаст, которая являлась агентом внешней разведки МГБ. Она и передала сообщение об измене Буша. Впрочем, пишет Spiegel, перемена фронтов много Бушу не дала. Он намеревался поработать в Западной Германии в качестве военного историка и надеялся на поддержку в этом плане БНД. Но западные немцы, указывает журнал, периодически снабжали его мелкими заказами. В апреле 1993 года он вернулся в Берлин и с тех пор живет на «сокращенную пенсию».

Ущерб от перехода Буша на сторону противника был значительный. Он помог спецслужбам ФРГ в последующем разоблачении «Топаза». Он также участвовал в ряде процессов над агентами МГБ ГДР на стороне обвинения.

Однако об одном перебежчике известно немного, хотя можно предположить, то именно он внес значительный вклад в разоблачение агентуры внешней разведки МГБ ГДР. Речь идет о полковнике Эберхарде Леманне, который состоял на службе в Главном управлении II МГБ ГДР (контрразведка) и который, как утверждает Вернер Гроссманн, поддерживал тесный контакт с Первым главным управлением (внешней разведкой) КГБ СССР. Леманн, по утверждению Гроссманна, долгие годы работал в аппарате восточногерманской внешней разведки в качестве координатора деятельности разведки и контрразведки. Скорее всего, он работал в этом качестве до 1982 года, поскольку, по данным журнала Spiegel, с 1982 по 1986 год он был заместителем руководителя Главного управления II.

Позднее он вернулся в свое первоначальное подразделение в МГБ, но, наверное, обладал значительными сведениями о методах работы разведки. Леманн был агентом западногерманской контрразведки и состоял в агентурной сети под псевдонимом «Глассшюссель»[47]. По утверждению Гроссманна, именно Леманн разоблачил «сеть агентуры внешней разведки МГБ ГДР»[48]. Леманн был направлен на работу в качестве координатора заместителем министра госбезопасности ГДР Бруно Беатером. Он с 1964 и практически по 1980 год являлся первым замом Мильке в министерстве. Если верить фундаментальному исследованию «Граждане ФРГ на службе восточногерманского шпионажа: аналитическое исследование»[49], Леманн координировал заброску в ФРГ граждан ГДР в основном по каналу легальной эмиграции. Конечно, вряд ли это были топ-шпионы, но он, конечно, многое знал в основном о методах поиска кандидатов и каналах заброски.

Но было ли действительно все уничтожено, как предполагал сам Гроссманн?

Глава 16

Уничтожение архивов

Журнал Spiegel 18 января 1999 года писал[50], что в октябре 1989 года руководство внешней разведки МГБ ГДР признало серьезность положения. Журнал ссылается на того же Гроссманна, приводя его слова о накопленных бумажных материалах, которые, мол, надо бы куда-то пристроить, «если ситуация в стране обострится». Ведь каждое солидное немецкое учреждение, к числу которых относилась и внешняя разведка МГБ ГДР, производит массу бумаги: рабочие планы, статистики, приказы или предписания, партийные акты. Конечно, для враждебных спецслужб интерес представляли сообщения и рабочие акты разведчиков. На них приходилась добрая треть всей этой гигантской горы бумаг, которая, по оценке журнала, равнялась 4000 папок-регистраторов или примерно 300 метрам бумажной ленты. Все эти бумаги располагались в стальных сейфах у сотрудников внешней разведки или у руководителей рефератов. В реферате 7, отвечающем за регистрацию, находились три картотеки. Лишь сопоставление всех трех картотек давало возможность получить представление о действующих за рубежом источниках информации. На желтых карточках F16 были записаны имена курьеров и источников. Фактически через них можно было полностью идентифицировать людей, так как там были записаны фамилии, имена, места и годы рождения, а также адреса проживания и данные о месте работы.

В центральном архиве МГБ ГДР находились также сокращенные обобщенные данные этой картотеки, даты составления карточки и названия подразделения, к которому приписано данное лицо, занесенное на карточку. Карточки F16 были отсортированы по фонетическому признаку. Другими словами, по фонетическому алфавиту. Номер регистрации давал выход на предыдущую картотеку F22.

«Уже осенью 1989 года отданный мною приказ о минимизации письменных материалов должен был сократить объем письменных материалов, — вспоминает Гроссманн в своих автобиографических материалах. — Но так как многие из сотрудников не понимали смысла акции по уничтожению, то акция шла неактивно. Лишь в ноябре — декабре уничтожение документов шло полным ходом. Единственной печи для уничтожения документов в помещении внешней разведки явно не хватало. Разведчикам приходилось применять и немногие имевшиеся у них шредеры, превращавшие документы в бумажные полоски. Но уже в декабре 1989 года «Центральный круглый стол» потребовал прекращения работы печи. После этого правительство отдало сотрудникам МГБ ГДР соответствующее распоряжение». У сотрудников Гроссманна остались лишь шредеры. Разделенные на тонкие полоски, документы укладывались в мешки. По данным Spiegel, 20 отделов внешней разведки МГБ ГДР имели в целом по пять шредеров на отдел. Это были производительные японские и американские модели, приобретенные в Западном Берлине.

По данным Spiegel, уничтожить предстояло в считаные недели полмиллиона картотек. Но понятно, что превращение картотек в полоски резаной бумаги еще не давало гарантии, что их нельзя было бы восстановить. В пользу этого предположения свидетельствует деятельность ведомства Гаука.

Здесь надо сделать небольшое отступление. «2 января 1992 года стало датой, вошедшей в историю Германии», — считает немецкое государственное информационное агентство Deutsche Welle. В этот день к исполнению своих обязанностей приступил Йоахим Гаук — первый уполномоченный по работе с архивами Министерства государственной безопасности ГДР (BsTU), впоследствии ставший Федеральным президентом Германии. Должность эта появилась сразу после принятия закона, согласно которому каждый гражданин Германии получил право узнать, было ли у Штази на него досье.

Если было, то Федеральное ведомство по работе с архивами Министерства госбезопасности ГДР обязано предоставить заявителю все имеющиеся в наличие документы для ознакомления. Из-за длинного названия журналисты тут же окрестили ведомство по имени его главы — Йоахима Гаука, известного в стране священника и правозащитника. Интерес к архивам Штази среди граждан был огромный. 48 часов спустя после начала работы «ведомства Гаука» у его сотрудников не осталось необходимых для подачи заявлений формуляров. Сегодня ведомство возглавляет, напомним, Марианне Биртлер. На сегодняшний день в Ведомство по работе с архивами Штази поступило более шести с половиной миллионов запросов. Начиная с 1992 года с содержанием «своих» досье смогли ознакомиться более полутора миллионов человек. Ведомство по работе с архивами Министерства государственной безопасности ГДР предоставляет данные не только в частном порядке, но и ученым, журналистам, а также организациям для проверки политиков, чиновников, работников судов, видных общественно-политических деятелей на предмет их сотрудничества со Штази, а также для реабилитации жертв тоталитарного режима.

«Если измерять документацию в километрах, то их 110, — рассказывает Биртлер. — И это только то, что на бумаге. 50 километров данных уже рассортированы, но пока только по именам тех лиц, на которых заводились дела». По словам главы архива, вести поиск по каким-то ключевым словам пока возможности нет, а 60 километров документов еще только предстоит рассортировать.

По данным BsTU, реконструкция полутора миллионов листов резаной бумаги из 500 мешков сотрудникам ведомства удалось собрать и с помощью компьютерных технологий реконструировать 91 тысячу страниц из 23 мешков, и эта работа продолжается[51].

Что это означало для сотрудников внешней разведки, которые занимались уничтожением актов (хотя это уничтожение и проходило с согласия как правительства, так и фактически его контролировавшего «Центрального круглого стола»)? Это означало, что просто пропустить картотеку через бумагорезательную машину было явно недостаточно. Бумажные полоски надо было еще сжечь. Но с этим у сотрудников Гроссманна возникли проблемы. Единственной печи в помещениях, которые занимала внешняя разведка, явно не хватало для уничтожения всего объема материалов. Кроме того, отмечает Гроссманн, уже в декабре, то есть пару месяцев спустя после начала уничтожения архивов, «Центральный круглый стол» потребовал остановить печь. Вслед за этим соответствующее распоряжение поступило и от правительства. Для уничтожения оставалась еще центральная печь, расположенная в Вандлице. Но насколько успешно было ее использование, не имеется на сегодня никаких подтвержденных данных. Дело доходило до того, что сотрудники брали измельченный материал домой и сжигали его в домашних условиях: в печках для отопления, в каминах и даже на кострах во дворах домов. Когда возможность сжигания бумаг была серьезно ограничена, то полоски, оставшиеся от актов после пропуска их через шредеры, заливались водой и таким образом размягчались до полного превращения в кашу.

Как отмечает Spiegel, проблему для разведчиков представлял доступ к центральным архивам МГБ ГДР, где также сохранялись определенные картотеки внешней разведки. Но на этот раз помогло принятое правительством Модрова решение устранить все следы внешней разведки и в центральных архивах МГБ. Этому решению предшествовало создание специального учреждения по ликвидации спецслужб ГДР.

8 февраля 1990 года под давлением общественных организаций правительством был создан Государственный комитет по ликвидации МГБ ГДР (Staatliches Komitee zur Stasi-Auflösung). Уполномоченными этого комитета были назначены Вернер Фишер, представитель общественной организации «Инициатива за мир и за права человека», Георг Бём из Демократической крестьянской партии и в качестве представителя епископата Ульрих Шрётер. Параллельно был создан еще один комитет по ликвидации Ведомства национальной безопасности (Amt für Nationale Sicherheit), которое, как первоначально планировалось правительством Модрова, должно было бы заменить МГБ ГДР. Во главе его был Гюнтен Айххорн, бывший руководитель отдела в Министерстве финансов ГДР.

Перед ликвидаторами встал вопрос, что делать с секретными архивами госбезопасности: полностью их уничтожить или сохранить для общественности для последующего их анализа для подтверждения преступной деятельности МГБ ГДР? 12 февраля «Центральный круглый стол» принимает решение об уничтожении всех электронных носителей информации, чтобы они не могли попасть в руки ни западных, ни восточных спецслужб. После этого соответствующее распоряжение поступает и от правительства Модрова[52].

Разумеется, реализовать это разрешение на уничтожение было непросто, поскольку комплекс зданий был уже оккупирован Гражданским комитетом Берлина. Здесь необходимо сделать отступление и объяснить, что представляли собой гражданские комитеты. Наряду с круглыми столами и «Новым форумом» они представляли собой, по сути дела, неформальные органы управления страной. Гражданские комитеты (Bürgerkomitees) появились в начале декабря 1989 года, когда появились сообщения, что сотрудники МГБ начали уничтожать документы министерства. Первый подобный комитет появился 4 декабря в Эрфурте, и в дальнейшем они начали захватывать региональные и окружные управления МГБ с целью предотвращения уничтожения документов. Гражданский комитет Берлина был создан 15 января 1990 года в ходе акции по захвату комплекса зданий Штази. В нем состояло порядка 100 человек: студенты, люди искусства. По сути дела, это были гражданские активисты, весьма далекие от спецслужб и понимания их задач. Для них Штази была репрессивной машиной, которую следовало разрушить, а тех, кто ее обслуживал, судить. Тем не менее людям Фишера удалось объяснить им принципиальную разницу между задачами, которые стояли перед Штази и перед разведчиками, хотя организационно они входили в МГБ. Ссылаясь на опыт одного из координаторов Гражданского комитета Дэвида Гилла, Spiegel приводит его слова. Описывая свою встречу с разведчиками, он отмечал: «Нам приходилось иметь дело не с неотесанными обывателями, а с образованными людьми, и им не приходилось особенно долго нас убеждать». Его мнение дополняет Йоахим Гаук: «Нас возмущали действия Штази, направленные против народа, но чем они занимались за границей нас особо не волновало».

11 апреля 1990 года на свет появился единственный в своем роде документ, который, впрочем, характеризует существовавшую в ГДР бюрократическую систему. Речь идет о протоколе о «Предварительном уничтожении и сожжении вышеназванных материалов», которое последовало при постоянном контроле Гражданского комитета с Норманненштрассе. Уничтожено было 6 миллионов цифровых записей, в том числе магнитные носители с именами сотрудников Главного управления внешней разведки и неофициальных сотрудников МГБ, утверждает журнал Spiegel. Но было ли все уничтожено? На этот вопрос до сих пор нет окончательного ответа. Например, в материалах госкомитета по роспуску Штази можно найти ссылку на то, что 21 июня 1990 года восточногерманские разведчики передали госкомитету 40 метров папок с актами и среди них 123 папки, касающиеся сведений о западных спецслужбах, и 262 папки с данными о политико-военных анализах. Конечно, надо понимать, что это, скорее всего, чисто информационные материалы, и они не обязательно основываются на чисто разведывательных материалах. Скорее всего, это материалы, которые были подготовлены аналитиками на основании как открытых, так и разведма-териалов. Можно предположить, что это были более или менее актуальные материалы, которые, скорее всего, не подвергались микрофильмированию и переносу на носители. Они, несомненно, представляли интерес, скажем, для советской разведки. Но, для Запада они имели второстепенный интерес, поскольку выудить из них источники информации, скорее всего, было бы невозможно, поскольку они носили общий характер. Было ли это попыткой руководства восточногерманской разведки как-то ублаготворить аппетиты западногерманских властей? Как замечает в этой связи Дэвид Гилл, который к тому времени уже стал представителем по печати ведомства Гаука, «они (восточногерманские разведчики) хотели показать коллегам из ФРГ, что они о них все знали»[53].

Но скорее всего, передача этих материалов была сложной игрой, которую вело руководство уже ликвидированной внешней разведки с целью урегулирования вопроса судебного преследования сотрудников внешней разведки как официальных, так и неофициальных. В воспоминаниях Гроссманна на этот счет имеется даже специальная глава. Скорее всего, подобная бумага была передана Вертебаху, который вел переговоры с Гроссманном о передаче списков агентуры внешней разведки МГБ ГДР в западногерманских учреждениях. А таких было немало. Тот же Spiegel утверждает, что, хотя на допросах после их ареста Федеральной прокуратурой и Гроссманн и его предшественник Вольф утверждали, что таких агентов на территории Западной Германии было порядка 400 человек, их было гораздо больше. В качестве жеста доброй воли, скорее всего, и вышеназванные материалы. Но они, как известно, не удовлетворили Вертебаха, который уже через месяц прервал переговоры, обосновывая этот шаг «упрямой позицией руководства внешней разведки МГБ». Хотя, надо признать, и после этого скорее демонстративного жеста попытки нащупать зону совместных интересов представители спецслужб ФРГ не прекращали.

По данным немецких контрразведчиков, в бурные дни начала 90-х американцам, в отличие от западных немцев, удалось получить доступ к данным агентуры МГБ ГДР на Западе. Речь идет о картотеке и сотнях актах, которые были сохранены на цифровых носителях. Конкретно речь шла о 381 носителе в форме дискет с записанными на 350 тысячах микрофильмов картотеками Главного управления «А» внешней разведки (HVA) МГБ ГДР. Судя по всему, либо не все было уничтожено сотрудниками Гроссманна, либо имелись архивы прежних лет, о которых Гроссманн мог и не знать, либо восточногерманская разведка стала жертвой пресловутого немецкого «орднунга и перфекционизма», когда досконально копировалось и сохранялось все важнейшее, что касалось деятельности зарубежной агентуры. Причем делалось это на более низком уровне, чем высшее руководство МГБ. Действительно, отмечает Spiegel, руководитель 7-го реферата, начиная с 70-х годов прошлого века, производил микрофильмирование всех годовых отчетов отдельных отделов главка на случай реализации мобилизационных планов в случае войны. Частично этот материал и хранился в тех же отделах. Более того, когда после объединения Германии сотрудники Федеральной прокуратуры ФРГ Йоахим Лампе и Вольфганг Зигмунд вместе со служащими западногерманской Федеральной криминальной полиции производили обыски в центральной штаб-квартире МГБ, они натолкнулись на дела, относящиеся к деятельности внешней разведки МГБ в других отделах министерства. А в сейфе самого Мильке были найдены материалы, касающиеся Герберта Венера и Карла Винанда. А это говорило о многом. Чтобы читатель мог оценить находку, следует сделать небольшое отступление.

Дело в том, что Герберт Венер был одним из ведущих деятелей немецкой социал-демократии. Достаточно упомянуть, что он в 1966–1969 годах занимал пост Федерального министра внутригерманских отношений, а с затем вплоть до 1983 года возглавлял фракцию СДПГ в бундестаге. Но во время Второй мировой войны он был членом Компартии Германии, в которую вступил еще в 1927 году. Венер избирался депутатом земельного парламента Саксонии от КПГ. После прихода к власти в Германии нацистов он эмигрировал в СССР и в эмиграции вошел в состав ЦК КПГ. В Москве он находился вплоть до начала войны, а потом был направлен в Швецию для ведения с позиций этой нейтральной страны подпольной работы на территории Третьего рейха. В период пребывания в СССР Венер был связан с НКВД и во время репрессий 30-х годов ему удалось спасти свою жизнь за счет доносов на других немецких коммунистов. В частности, предполагается, что на его совести жизнь Гуго Эберляйна, одного из деятелей Коминтерна. Как предполагает Вольф[54], Венер понимал, что руководство КПГ постарается организовать его переброску из Швеции в Германию. На этот счет в архивах КГБ сохранились рукописные сообщения Венера, датированные 1937 годом, НКВД, в которых он обвинял своих партийных соратников в «подрывной троцкистской работе». Эти материалы были переданы МГБ ГДР в 1967 году.

Во время пребывания в Швеции Венер получил указание от руководства КПГ отправиться в Германию для руководства подпольной работой еще остающихся ячеек КПГ. Но это было равносильно смертному приговору, поскольку вся подпольная организация КПГ была разгромлена гестапо. В период работы в Швеции Венеру оказывал поддержку Рихард Штальманн, который с 1923 года входил в так называемый военный совет КПГ и в течение нескольких лет сотрудничал с Главным разведуправлением Красной армии. По некоторым данным, он после испанских событий конца 30-х годов, в которых он участвовал под именем «генерала Рихарда», руководил вместе с Венером организацией подпольной работы в Германии. После создания ГДР Штальманн руководил оперативно-техническим подразделением восточногерманской разведки, когда она еще работала под прикрытием научного учреждения.

Штальманн предполагал, чтобы избежать переброски в нацистскую Германию, Венер спровоцировал свой арест шведской полицией. Во время допросов, как считает Штальманн, он выдал шведам ряд сотрудников КПГ, направленных партией на нелегальную работу в Германию, хотя знал о фактах сотрудничества шведской полиции с гестапо. Скорее всего, Венер сам спасал таким образом свою шкуру, так как понимал, что сам мог быть выдан Германии. В 1942 году он был исключен из КПГ.

Понятно, что в отношении Венера между ведомством Вольфа и Мильке существовали далеко идущие разногласия в оценке его деятельности. Если Вольф предпочитал видеть в СДПГ разнообразные течения, которые вполне можно было использовать в интересах ГДР, то для Мильке вся социал-демократия представляла враждебную организацию, а самого Венера он сравнивал с «идеологическим диверсантом». Сейчас существуют разные оценки деятельности Венера. Для одних он — диссидент, прозревший в ходе или в результате сталинских чисток на предмет того, что представляет собой на самом деле коммунизм. Для других — он предатель дела рабочего класса. Возможно, что он просто пытался выжить в складывающихся условиях — конформист. Но в любом случае для разведки история жизни Венера представляла собой ключик к возможности доступа к тайнам одного из ведущих европейских государств, и было бы непростительно этим ключиком не воспользоваться. Это хорошо понимал как раз Вольф. В то время как Мильке более узко рассматривал Венера с позиций идеологического противника. Отсюда противоречия в руководстве внешней разведки МГБ. В то время как Вольф стремился найти возможности использовать Венера не только в информационном плане, но и для оказания выгодного для ГДР влияния на руководство другого германского государства, Мильке ставил задания по сбору компрометирующих материалов на Венера. К счастью для Венера, в политическом руководстве тогдашней ГДР возобладало мнение не использовать полученный из Москвы компромат, а придержать его на случай возможного использования при вербовке Венера. В пользу того, что Венер мог пойти на сотрудничество, свидетельствовал факт, приведенный Вольфом в своих воспоминаниях: «Проходя мимо одного влиятельного депутата бундестага, который сотрудничал с нами, Венер пробормотал: „Будь осторожен, над тобой затягивается сеть!“ Наши немедленные розыски, — отмечает Вольф, — показали, что источник попал под наблюдение Федерального ведомства по охране конституции». Не будем вдаваться в психологические метания Вернера. Они действительно имели место, но это уже выходит за рамки данной книги. Но Вольф действительно сумел использовать Венера для оказания влияния на руководство СДПГ.

Вывод, который можно сделать из этой истории, для нас состоит в том, что, конечно, Мильке действовал в деле Венера скорее как партийный аппаратчик, а Вольф как разведчик-профессионал. Понятно, что это только углубляло пропасть между двумя руководящими деятелями МГБ ГДР.

Конечно, не случайно, что в сейфе Мильке вместе лежали два дела: Вернера и Карла Винанда. Дело в том, что Винанд в 1970 году занимал важный пост руководителя партийного аппарата СДПГ и был единственным доверенным лицом Венера. Понятно, что никто лучше его не был информирован о всех внутренних процессах в среде западногерманских социал-демократов. С Винандом поддерживал контакт агент МГБ Хорст Боссе (псевдоним «Егерь»), который выступал под прикрытием торговца. После его смерти в результате автоаварии к Винанду был подведен оперативный работник внешней разведки Альфред Фёлькель, который выдавал себя за сотрудника Совмина ГДР. В картотеке МГБ Винанд был обозначен как информационный контакт под псевдонимом «Штрайт». Позднее Мильке взял руководство деятельностью Штрайта в свои руки. Для нас в данном случае важно было показать не только наличие острых противоречий между Вольфом и Мильке, но и прямое столкновение интересов. Отсюда и вытекает недоверие Вольфа к своему начальнику в МГБ и его попытки держать своих агентов подальше от взоров Мильке.

Глава 17

Игры в руководстве последнего правительства ГДР

Надо сказать, что западные немцы знали, что акты внешней разведки МГБ достались именно американцам. Каким образом это произошло, досконально не известно до сих пор. Джон Кёлер, один из сотрудников ЦРУ, работавший в конце 80-х в Восточном Берлине под прикрытием корреспондента американского информационного агентства, утверждает в своей книге «Секреты Штази»[55], что среди предателей, которые пошли на предложение американцев, был заместитель руководителя внешней разведки МГБ ГДР Рольф-Петер Дево, генерал-майор, который, как считают, продал ЦРУ списки агентов Штази и исчез с миллионом немецких марок наличными, изъятых со счетов еще одной фирмы, принадлежавшей Министерству госбезопасности ГДР. Манфред Киттлаус, глава следственной группы Берлина, занимающийся этим и прочими государственными преступлениями, в 1997 году заявил, что, судя по имеющимся фактам, хищения из фондов твердой валюты, принадлежавшей Штази, исчисляются миллионами. Под подозрения попадают бывшие офицеры госбезопасности ГДР, открывшие подозрительно прибыльный бизнес. Насколько эти утверждения соответствуют действительности отследить достаточно трудно. Против этого говорит тот факт, что, как отмечал в своих воспоминаниях последний глава службы Вернер Гроссманн, Федеральная прокуратура 10 июня 1991 года выдвинула обвинение против самого Гроссманна, Дево и руководителя группы по ликвидации внешней разведки Бернда Фишера и еще двух сотрудников внешней разведки по обвинению их в организации агентурной работы против ФРГ. Что касается Дево, то его обвиняли в госизмене в особо тяжелом случае 22 июля 1991 года. Первый судебный сенат Берлинской судебной палаты принял решение отклонить требование генерального прокурора о судебном преследовании Гроссманна, Дево и других. Для доказательства невиновности Дево важен абзац в обосновании этого решения. В нем указывалось, что «никто из обвиняемых не был готов раскрыть свои знания о сотрудниках, источниках или других связанных с деятельностью главного управления разведки источниках».

Сам Дево отвечал во внешней разведке за проведение актов саботажа против ФРГ и прямого доступа к спискам информаторов не имел. Хотя в период 1977–1981 годов он занимал пост первого секретаря Представительства ГДР в ФРГ, на самом деле являясь резидентом внешней разведки МГБ ГДР. Исходя из занимаемого положения, он мог располагать некоторыми знаниями об агентуре на территории ФРГ. Но, как правило, наиболее законспирированные источники ключевых позиций контролировались из Центра и не передавались на связь в местные резидентуры, которые находились под плотным контрразведывательным контролем спецслужб противника. В пользу того, что Дево стал жертвой отвлекающего маневра ЦРУ, говорит тот факт, что он, по сообщению немецкой газеты Der Ta-gesspiegel от 17 ноября 2007 года, принял участие во встрече бывших сотрудников внешней разведки МГБ ГДР[56], которая состоялась в ноябре 2007 года в Университете Южной Дании (SDU) в датском Оденсе. Книга, вышедшая в русском переводе в 2000 году, все еще решала, видимо, задачи по сокрытию истинных источников поступившей ЦРУ информации.

Поэтому западногерманское правительство неоднократно обращалось к США с просьбой поделиться с ними этими данными. Но американцы всегда уходили от прямого ответа. Эти действия союзников по НАТО и побудили германскую сторону отправить в Вашингтон высокопоставленного эмиссара. Перед этой поездкой правительство ФРГ в 1997 году официально потребовало передачи актов Германии. Бумага была подготовлена в Ведомстве Федерального канцлера — высшем управляющем органе ФРГ. В ней говорилось, что «акты должны быть незамедлительно переданы немецкой стороне и находиться в распоряжении немецких властей». Неприемлемо, что до сих пор Германии не была предоставлена такая возможность и немецкие власти не смогут ознакомиться с объемом и содержанием этих «взрывных материалов». Это не первое требование Германии относительно попытки получения доступа к агентурным досье МГБ. Правительство Гельмута Коля ранее пыталось с помощью различных тайных миссий получить доступ к архивам Штази. Но американцы абсолютно не реагировали на различные доводы со ссылками на наличие дружеских и доверительных отношений между двумя странами. Немцы забыли, что Америка — это не страна, Америка — это бизнес, как говаривал главный герой американского криминального триллера Killing Them Softly (в русском прокате «Ограбление казино») Брэд Питт. Поэтому, когда они поняли это и требования стали формироваться иначе, была сделана попытка «организовать» общественное мнение и таким образом побудить своих американских партнеров передать копии полученных ими архивов. Именно этой цели и послужил внесенный фракцией ХДС/ХСС запрос относительно необходимости передачи США Германии архивов Штази. Это, как стояло в запросе, должно было помочь «обеспечению построения демократии в объединенной Германии». Подсознательно политики на берегах Рейна и Шпрее подозревали, что задержка с ознакомлением союзников по НАТО с картотекой агентуры Штази была связана с чисто прагматическим подходом американской стороны. Они вполне могли попытаться перевербовать агентуру Штази и использовать ее в своих целях. В пользу того, что американцы мало церемонятся со своими союзниками доказательства появились в 2002 году. Немецкий журнал Spiegel утверждал, что американцы с 2002 года прослушивали мобильный телефон канцлера Ангелы Меркель. По данным немецких СМИ, дело закрыто в связи с тем, что прокуратура не смогла найти подтверждений информации о прослушке телефона Меркель. Расследование продолжалось около года. Журналисты утверждали, что информация о прослушке мобильного телефона Меркель содержится в секретных документах американских спецслужб, переданных изданию бывшим сотрудником АНБ Эдвардом Сноуденом. Публикация спровоцировала международный скандал. Сразу после появления статьи Меркель позвонила президенту США Бараку Обаме и потребовала объяснений. Американская сторона заверила канцлера, что не ведет за ней никакого наблюдения и не намерена его вести в будущем. Однако более десяти лет спустя история повторилась. И дело кончилось тем, что руководитель Представительства ЦРУ в Берлине покинул ФРГ по требованию германских властей. Министерство иностранных дел Германии сообщило, что глава резидентуры ЦРУ, имя которого не называется, находится уже за пределами страны. ЦРУ отказалось комментировать эти сообщения. Об этом сообщило «Радио Свобода» 18 июля 2014 года. Резиденту ЦРУ (или, как эту должность называют в США, «шефу станции») в Германии было предложено покинуть ФРГ в связи с тем, что неделю назад был арестован по обвинению в шпионаже в пользу США сотрудник Министерства обороны ФРГ. Ранее другой сотрудник германской внешней разведки был арестован по подозрению в работе информатором ЦРУ. Имелись ли их имена в добытых американцами списках внешней разведки МГБ, до сих пор неизвестно. Но исключать, что это были перевербованные в результате операции «Розовое дерево» агенты Штази, мы не можем.

Скандал вызвал заметное охлаждение в германо-американских отношениях, которые уже были испорчены в прошлом году из-за того, что стало известно о прослушивании американскими спецслужбами мобильного телефона канцлера Германии Ангелы Меркель[57].

Но дело не только в бесцеремонности американцев. Обстоятельства объединения Германии свидетельствуют, что нередко западные немцы играли свою роль на переговорах и вряд ли прислушивались к рекомендациям своих атлантических партнеров. Об этом свидетельствуют обстоятельства уничтожения архивов военной разведки Национальной народной армии ГДР. Весь ход этой операции был подробно описан немецким журналистом Андреасом Кабусем в книге Aufrag Windrose («Задание „Роза ветров“»). Понятно, что военные разведчики ННА не горели желанием передать свою агентуру бывшему противнику, несмотря на соглашение об объединении армий двух государств, которое было достигнуто в ходе переговоров об объединении. Тем более что потом ФРГ нарушила договоренности. Речь шла о деятельности последнего министра обороны и разоружения последнего уже христианско-демократического правительства ГДР Райнера Эппельманна. Надо признать, что вопрос уничтожения архивов военной разведки ННА до сих пор занимает умы историков, и, возможно, не только их. Дело в том, что эти архивы были уничтожены вполне официально по приказу последнего министра по разоружению и обороне ГДР пастора Райнера Эппельманна. Он был евангелическим пастором в ГДР и считался известным оппозиционным деятелем тогдашнему режиму СЕПГ. После мартовских выборов, на которых, как уже указывалось выше, Христианско-демократический союз ГДР получил относительное большинство, он стал в правительстве Лотара де Мезьера министром по разоружению и обороне. Другими словами, с тех пор и вплоть до 3 октября 1990 года, когда юридически состоялось объединение двух германских государств, он и был верховным руководителем военной разведки ННА. Важность действий Эппельманна с точки зрения осложнения для спецслужб иностранных государств, включая и западногерманские, поисков архивов внешней разведки МГБ ГДР будет понятна позже, когда станут известны факты использования принадлежащих ННА бункеров для хранения важных материалов внешней разведки МГБ ГДР.

15 августа 1990 года, как описывает эту самую, наверное, значительную заключительную сцену в истории военной разведки ННА Андреас Кабус, к воротам штаб-квартиры военной разведки на голубой «Ладе-5» подъехал курьер из Министерства по разоружению и обороне. У него в руках был документ, подписанный министром Эппельманном. В нем министр уполномочивал полковника Гюнтера Вайсса, руководителя только что созданной комиссии по анализу архивов, все архивы военной разведки ННА, размещенные для хранения в Потсдаме, изъять и уничтожить. До объединения двух Германий оставалось восемь недель. Вопрос, на который пока нет ответа, состоит в том, зачем это надо было Эппельманну, который после ликвидации ГДР ряд лет заседал от ХДС в бундестаге.

Речь идет о двойной игре, которую западногерманские политики вели со своими партнерами по НАТО. Эппельманн, как свидетельствуют доступные общественности данные архивов МГБ ГДР, поддерживал контакты с американскими и французскими спецслужбами. Речь идет о генеральном директорате внешней безопасности французского Министерства обороны (DGSE) и о ЦРУ. И как известно, и США, и Франция имели иное представление, чем в Бонне, как должен был происходить процесс объединения двух германских государств. Поэтому позиции, которые занимали в процессе объединения иные западногерманские чиновники, и их действия вопреки интересам двух великих держав были бы небезынтересны и Франции, и США. Военная разведка ННА могла иметь информацию на этот счет. Скорее всего, поэтому и в Ведомстве Федерального канцлера дали добро на уничтожение подобного компромата. Сам Эппельманн, если верить бывшему центральному органу восточногерманского ХДС, газете Neue Zeit, согласовывал вопрос уничтожения актов с Федеральным министром внутренних дел ФРГ Вольфгангом Шойбле.

Глава 18

Личная инициатива Фриша

Конечно, поездка именно Фриша в Штаты состоялась не случайно, и не случайно, что ему в ЦРУ доверили бросить заинтересованный взгляд в списки агентуры восточногерманской спецслужбы. Но этим событиям предшествовала своя история.

Чтобы подняться по служебной лестнице, Фришу (а он, как известно, все-таки добился поста главы контрразведки в 1996 году) предстояло не только продемонстрировать свои деловые качества, но и разобраться с критиками внутри службы. И эта поездка в США за архивами МГБ ГДР была для него чрезвычайно важной по многим обстоятельствам. Прежде всего, он должен был доказать канцлеру свое значение и полезность. Не секрет, что между контрразведкой и Ведомством Федерального канцлера не всегда были гармоничные отношения, и на Фриша и в это ведомство (а практически канцлеру), да и многим депутатам бундестага периодически, как свидетельствует немецкий журнал Focus, поступали различного рода разоблачающие материалы на него. Его обвиняли в плохом руководстве вверенной ему службой, коррупции и незаконном обогащении за счет государственной кассы. Разумеется, подобные письма не вызывали восторга ни в Ведомстве Федерального канцлера, ни в Министерстве внутренних дел, которому подчинялась контрразведка. Фриш не понимал, кто и почему его подсиживает. И ему нужен был совет со стороны, поскольку он отдавал себе отчет, что утечка негативной для него информации могла происходить и от его собственных сотрудников. Одним словом, Фриш срочно нуждался как в информации об очернителях, так и в доказательствах своей успешной работы, что должно было повысить престиж его ведомства. Он был профессионалом и понимал, что успех во втором случае мог быть связан с реализацией, возможно, одного, но важного для Германии проекта — получения данных на агентуру ГДР. Для решения этой задачи ему был необходим контакт с представителем ЦРУ, которому он мог бы предложить весомую информацию в качестве услуги. В посольстве США в тот период времени резидентурой ЦРУ руководил Эд Печус (в некоторых вариантах Печоус). Хотя в Западной Германии на тот период времени имелись два крупных опорных пункта, в Висбадене и Франкфурте-на-Майне, но они решали задачи глобального масштаба. Непосредственно Германией занимался Печус. Конечно, Фриш был знаком с Печусом, поскольку бывал по разным поводам в посольстве США в Мелеме к югу от Бад-Годесберга, где находились многие посольства. Более того, он был наслышан о нем как об интригане и поэтому предполагал, что тот охотно окажет ему услугу в обмен на информацию. Вот как характеризуют Печуса источники ЦРУ. Об этом писала 25 октября 1995 года газета Los Angeles Times в своей статье за авторством Джеймса Райзена и Рональда Дж. Остроу.

В шпионских кругах Эда Печуса прозвали «ядовитым карликом», насмехаясь над миниатюрным шпионом.

Но если Печус выглядел как персонаж, вырванный со страниц шпионского романа Джона Ле Карре, в его огромном влиянии в темном разведывательном мире в сумерках холодной войны не было ничего вымышленного. В 1989 году, будучи начальником резидентуры (или станции, как любили говорить на своем жаргоне в ЦРУ) Центрального разведывательного управления в Бонне, Печус отвечал за американские шпионские операции в Германии, когда рушилась Берлинская стена.

Тем не менее, по словам критиков, его произвольное использование власти привело к секретной бюрократической войне в Вашингтоне, которая продолжает отравлять отношения между ЦРУ и ФБР. Его действия — и действия других высокопоставленных чиновников ЦРУ — могли серьезно помешать американским усилиям воспользоваться одной из величайших разведывательных выгод, которые Запад получил после смерти коммунизма в Европе.

Источники в американской разведке, близкие к дискуссии, заявили, что Печус и другие высокопоставленные чиновники ЦРУ отказались предоставить ФБР доступ к пачкам секретных документов, которые ЦРУ получило от Штази, разведывательной службы Восточной Германии, которой опасались после падения Берлинской стены и воссоединения Германия. Источники сообщили, что ЦРУ неоднократно отвергало попытки экспертов ФБР по контрразведке просмотреть файлы ныне несуществующей восточногерманской шпионской службы.

Кстати, в пользу того, что неофициальные контакты западногерманских контрразведчиков и американских разведчиков имели место, по мнению авторов статьи в американской газете, говорится следующее: «ЦРУ отказывалось предоставить иформацию ФБР так сказать неофициально, поскольку американские разведчики сомневались в надежности передачи файлов помимо официальных правительственных каналов и были обеспокоены решением проблемы защиты источников».

Поэтому контакт с ним в принципе не должен был вызывать вопросов ни у руководства его собственного ведомства, ни у курирущих его ведомство господ из Ведомства Федерального канцлера. Но встреча должна была носить неофициальный характер. Поэтому Фришу пришлось ждать официального повода, когда мог появиться Печус, чтобы встретиться с ним в вполне официальной обстановке и договориться о неофициальной встрече.

Местом встречи Фриш выбрал «Матернус», непритязательный ресторан в Бонне, который не был рестораном для гурманов. Здесь подавались основные блюда рейнской кухни, такие как шницель и тушеное мясо, и имелся впечатляющий выбор местных вин. «Он обязан своим успехом отчасти из-за ограниченных гастрономических возможностей Бонна», — говорили его посетители. Но этот ресторан был знаменит тем, что его в разное время посещали мировые знаменитости: президенты США Гарри С. Трумэн, Дуайт Д. Эйзенхауэр, Джон Ф. Кеннеди. Сюда приходили Джимми Картер и Рональд Рейган, а также президент Франции Шарль де Голль и советский лидер Михаил Горбачев, не говоря уже о канцлерах Германии от Вилли Брандта до Гельмута Коля. «Это был своего рода политический салон, можно сказать, что это была гостиная старших политиков Бонна», — заявил в свое время 85-летний Ханс-Дитрих Геншер, бывший министр иностранных дел, журналу Spiegel Online.

Поэтому встреча дипломата с чиновником в подобном ресторане не должна была вызывать вопросов у обслуживающего персонала и его хозяев. Таких посетителей в «Матернусе» бывало немало. «Матернус» находится на боковой улице в боннском районе Бад-Годесберг, курортном городке с парками и виллами, где многие дипломаты и государственные служащие жили в течение полувека, пока правительство не переехало в Берлин в 1999 году, через девять лет после объединения.

Ресторан с обрамленными фотографиями своих знаменитых гостей, выстилающими стены рядом с простонародными оловянными кувшинами и декоративными тарелками. Его темные, обшитые деревянными панелями стены осторожно впитывали шумы. Так что посетители вполне могли говорить в полный голос, не опасаясь, что соседи их подслушают.

Фриш отдавал себе отчет, что американцев должны были интересовать результаты допросов как перебежчиков Штази, так и арестованных сотрудников этой организации. И это был, конечно, его козырь. Но у него был и еще один, особый козырь. Дело в том, что в конце 80-х в Ведомство по охране конституции обратился с предложением своих услуг сотрудник советского генерального консульства в Мюнхене. В Мюнхене располагалась и до сих пор работает генконсульство тогда СССР, а теперь России. На самом деле Владимир Фоменко являлся советским разведчиком и состоял на службе в Первом главном управлении (внешняя разведка) КГБ СССР. В Москве до командировки он работал как раз в подразделении по обслуживанию делегаций МГБ ГДР и был в курсе некоторых ведшихся в тот период времени переговорах, поскольку люди его уровня привлекались в качестве переводчиков на совместные заседания и личные беседы представителей КГБ и МГБ. О Фоменко имеется информация, данная в книге Д.П. Прохорова «Сколько стоит предать Родину», которая была опубликована в 2005 году в издательстве «Нева».

Для американцев в плане реализации плана «Розовое дерево» было важно установить контакты не только с сотрудниками МГБ ГДР, но и с представителями КГБ, действовавшими на территории Германии. Ведь они предполагали, что КГБ также будет пытаться получить архивы, и шансы у советских разведчиков могли быть даже лучше, чем у других «охотников за секретами Штази», хотя бы в силу идеологической близости двух спецслужб и наличия неформальных связей, установившихся за долгие годы сотрудничества. Для этого предстояло прежде всего выявить лиц, поддерживавших с МГБ ГДР постоянные контакты. Помощь в этом и мог оказать бывший сотрудник мюнхенской резидентуры КГБ, работавший под прикрытием консульского сотрудника. Оперативный работник мюнхенской резидентуры Владимир Фоменко как раз очень хорошо знал многих действовавших в тот период на территории ФРГ и особенно ГДР советских оперативных работников. Знал он и Александра, сотрудника берлинской резидентуры КГБ, работавшего по направлению «Луч» под прикрытием корреспондента московских средств массовой информации. Дело в том, что в свое время Фоменко вместе с ним работал в «чемоданном отделе» немецкого отдела в штаб-квартире Первого главного управления КГБ.

Фриш принес с собой на встречу данные на советских разведчиков, действовавших на тот период времени на территории ГДР, которые он получил от перебежчика. Они были аккуратно уложены в папку в целлофановом пакете и представляли собой данные на носителях информации, обычных для того времени 3,5-дюймовых дискетах.

Американец появился у входа в ресторан пунктуально. Конечно, как и Фриш, он запарковал свой автомобиль подальше от места встречи, чтобы не привлекать лишнего внимания, и оставшийся путь проделал пешком. Диалог двух специалистов «плаща и кинжала» был недолгим.

После первых приветствий и заказа бокала традиционного рейнского предпочтение отдавалось белому рислингу, типичному напитку из округа Рейнгау, которым была заполнена винотека ресторана, — и нехитрой закуски Фриш обратился к американскому коллеге с просьбой координации усилий двух спецслужб для выхода на картотеку агентуры МГБ ГДР. Он подчеркнул, что действует неофициально, по собственной инициативе. Американец ответил уклончиво. Ему не хотелось раскрывать подлинную причину активного интереса Лэнгли к архивам восточногерманской разведки, хотя он и был посвящен в основные детали плана «Розовое дерево» (о нем подробно в главе 19). Конечно, Фришу пришлось выложить свои козыри — данные, полученные от советского перебежчика. Излишне говорить, с каким интересом американец к ним отнесся. Печус понимал, что, с одной стороны, инициатива Фриша была личной. Иначе бы он действовал по официальному каналу. Но этот канал замыкался на руководителя его ведомства. И тот факт, что Фриш пошел на неофициальную встречу с передачей оперативных материалов, говорила в пользу того, что ему нужен был личный успех. У Печуса не было указаний из Лэнгли о координации усилий с западногерманскими контрразведчиками в поисках архивов Штази. Однако он понимал также, что просто забрать предложенные материалы и ничего не предложить взамен в отношениях с руководящим сотрудником западногерманской контрразведки было бы неправильным. Он, конечно, обещал доложить в Лэнгли о предложениях Фриша. Но неожиданно для немецкого контрразведчика, вместо того чтобы обсуждать совместные планы поисков, он вдруг напомнил Фришу о его собственных проблемах, связанных с «подметными» письмами, направленными на его дискриминацию в глазах западногерманских политиков. Это было полной неожиданностью для него. Тут Фриш вспомнил о подозрениях, давно существовавших в его ведомстве, что американцы активно прослушивают телефонные разговоры, ведущиеся в правительственных кварталах Бонна. Американец бесцеремонно посоветовал Фришу поискать утечку в своем собственном ведомстве и поспешно распрощался.

Фриш вынужден был организовать спецоперацию по выявлению «разоблачителя». Ему было известно, что порочащие материалы поступают в форме факсов с различных городских точек фирм, предоставляющих телекоммуникационные услуги. Поэтому Фриш приказал установить наблюдение за всеми берлинскими филиалами телекомпаний, откуда можно было отправить факсы. В результате сыщиками ведомства был арестован некий Вольфганг Д., 49-летний чиновник этого же ведомства, работавший в подразделении отдел IV — контршпионаж. Разоблаченный очернитель оказался влиятельным сотрудником, который уже долгое время работал в ведомстве и был хорошо осведомлен о всех «слабостях» его трехтысячного «населения». Конечно, доверительный разговор за бокалом рислинга состоялся не даром. И дело было не только в рекомендациях по выявлению конкурента в собственных рядах. Позднее ЦРУ все-таки отблагодарило Фриша за полученные наводки. И одна из них действительно сыграла решающую роль в успехе операции «Розовое дерево».

Глава 19

Американские заботы

Конечно, цели представителей ФРГ и американцев в отношении актов Штази отличались коренным образом. Основной проблемой ЦРУ в конце 80-х — начале 90-х годов был «крот» (позднее разоблаченный Олдрич Хейзен Эймс), работавший начальником контрразведывательного подразделения ЦРУ, а точнее, начальником советского отдела управления внешней контрразведки ЦРУ. Он на протяжении девяти лет являлся агентом советской, а потом и российской внешней разведки под псевдонимом «Людмила». Эймс был завербован в апреле 1985 года одним из руководителей вашингтонской резидентуры Первого главного управления КГБ СССР. Эймс не был идейным противником американской системы и работал на советскую внешнюю разведку за деньги. Он получил за свою деятельность несколько миллионов долларов. За это Эймс раскрыл не менее 25 американских агентов, которые были арестованы, и более десяти из них позднее по приговору суда были казнены. На его счету генерал-майор ГРУ Дмитрий Поляков, полковник КГБ Алексей Кулак, Владимир Пигузов и ряд других. Арест Эймса состоялся 21 февраля 1994 года и вызвал большой резонанс в разведывательном сообществе США. Как было признано в отчете Комитета по разведке Сената США, деятельность Эймса «привела к потере практически всех ценных источников информации в Советском Союзе в самый разгар холодной войны».

Тогдашний директор ЦРУ Джеймс Вулси ушел в отставку. Сам Эймс был позднее приговорен к пожизненному заключению и, по некоторым данным, отбывает его в тюрьме особо строгого режима Алленвуд в штате Пенсильвания.

Понятно, что провалы ценных агентов тут же вызвали в ЦРУ предположение, что за этим стоит «крот». Термин «крот», как известно, популяризовал известный британский писатель Джон Ле Карре, сам в прошлом британский разведчик. Джон Ле Карре — его литературный псевдоним, а настоящее имя — Дейвид Джон Мур Корнуэлл. В своем предисловии к переизданию романа «Шпион, выйди вон!», в котором вся интрига закручивается вокруг «крота» в британской разведке, прообразом которого являлся Джордж Блейк, офицер МИ-6, работавший на КГБ, Ле Карре пишет: «Происхождение моего использования слова „крот“ для описания давно внедренного агента является для меня небольшой загадкой, как и для редакторов Оксфордского английского словаря, которые написали мне, спрашивая, изобрел ли я его. Я не мог ответить уверенно. У меня было в памяти, что это был тогдашний жаргон КГБ в дни, когда я был офицером разведки. Мне даже казалось, что я видел это слово написанным в приложении к докладу Королевской комиссии по Петровым, которые переметнулись к австралийцам в Канберре где-то в пятидесятые. Но словарь не смог найти следа этого, не смог и я, так что, по прошествии времени, я думаю, что все-таки изобрел. Затем однажды я получил письмо от читателя, который указал мне на страницу 240 „Истории правления короля Генриха VII“ Фрэнсиса Бэкона, опубликованной в 1641 году». Далее Ле Карре приводит цитату из Бэкона, где слово «крот» используется в том же смысле, но подчеркивает, что он точно этой книги не читал. Как отмечал сам генерал Вольф в своих воспоминаниях, «предатель внутри разведки может нанести куда больше вреда, чем все те, чьи имена он раскрыл. Он наносит удар по самой целостности разведывательной службы». И далее он отмечает, что «разведка вдруг становится объектом не совсем желательного интереса со стороны политиков, когда выясняется, что что-то идет не так». Именно подобный интерес всегда чреват вполне негативными последствиями для руководства службы в любой стране.

Вольф пишет в своих воспоминаниях: «Оценки, сделанные нашими офицерами в Вашингтоне и Нью-Йорке, говорили о том, что в 70–80-е годы ЦРУ стало гораздо менее уважаемой организацией — не только секретной и неподотчетной, что было бы совершенно нормальным для мощной разведывательной службы, но и „больной“ организацией, а такую репутацию ни одна разведка мира не может себе позволить»[58].

Именно эти обстоятельства побудили руководство ЦРУ в конце 80-х разработать операцию «Розовое дерево» для выхода на бывших сотрудников МГБ ГДР и военной разведки. Причем этот выход осуществлялся с разных позиций в разных странах. В пользу подобного предположения говорят и обстоятельства встречи, состоявшейся в конце мая 1990 года на даче Маркуса Вольфа в Прендене (округ Вандлиц, где проживали высокопоставленные сотрудники аппарата правительства ГДР) представителей ЦРУ с хозяином дачи. Собеседником Вольфа был Гарднер Рагг (Гас) Хэтэуэй, который в тот период времени занимал пост начальника штаба контрразведки ЦРУ. Итак, американцы активно искали «крота», и разработка операции «Розовое дерево» была связана именно с этим. Более подробно об этой встрече рассказывается в главе 25.

Почему «Розовое дерево»? Для малозаметных или стремящихся стать малозаметными сотрудников спецслужб чисто психологически необходима альтернатива будням повседневности. Реализовать себя они могли, казалось бы, в таких материалах, как название операций, клички агентов или свои собственные псевдонимы.

Палисандровые породы, к которому относится и розовое дерево, изделия из которых особенно ценятся коллекционерами из-за красоты и редкости, обладают мощной защитной энергетикой и магической способностью исцелять заболевания. Дорогостоящий материал практики рекомендуют использовать для создания оберегов, шкатулок для талисманов и обрамления ритуальных ножей. Посуда и элементы мебели из палисандра защитят дом и зарядят владельца силой. Древесина издавна считается очень ценной и дорогостоящей, благодаря повышенной прочности, красоте, особому аромату и способности впитывать негативную энергию. В мифологии многих народов существуют поверья, что забор из ветвей палисандра убережет жилище от любых потусторонних сил, проклятий и сглаза, а оружие, изготовленное из магической древесины, убьет даже демона. В Южной Америке считается, что растения этой дорогостоящей породы налаживают финансовую ситуацию и притягивают деньги в семью, потому из натурального материала изготавливают амулеты и фигурки-талисманы. А в период Средневековья существовало поверье, что посуда из палисандра нейтрализует любое ядовитое вещество. Одним словом, позитивные качества имени должны были принести успех и всему предприятию.

Основным предположением являлось то, что косвенно сотрудники Штази могли в силу своих тесных контактов с КГБ пролить свет на «крота». Конечно, в ЦРУ предполагали, что и сами восточногерманские спецслужбы ведут работу прежде всего по НАТО, но, возможно, и по США. Они были недалеки от истины.

В своих воспоминаниях Маркус Вольф в главе «Далекий континент» упоминает о деятельности внешней разведки ГДР на Американском континенте. Как он пишет, «многому из моих познаний о США, о политическом мышлении, о надеждах и страхах там я обязан двум людям, с которыми через общие интересы в области разведки меня связывали политические убеждения и симпатии. Они были моими первыми агентами в Америке и никогда не были раскрыты»[59]. Тот факт, что внешняя разведка МГБ ГДР занималась США, понятен из тех же воспоминаний, когда Вольф отмечал наличие подразделения службы, занимавшегося США. Другой пример того, что спецслужбы США проявляли заинтересованность к работе внешней разведки МГБ ГДР на этом направлении, является деятельность агента «Топаз». Предполагается, что «Топаз», настоящее имя которого Райнер Рупп, был разоблачен в результате расшифровки документов МГБ ГДР. Он с 1969 года работал на внешнюю разведку МГБ ГДР в Брюсселе. 15 января 1977 года он поступил на службу в политический отдел директората экономики НАТО.

В последующие двенадцать лет агент «Топаз», находившийся внутри НАТО, передавал в службу внешней разведки ГДР важнейшие сведения самой высокой степени секретности. Наиболее значимым из них был документ «МС 161» под грифом «Cosmic Top Secret», в котором обобщались сведения, имевшиеся в НАТО о Варшавском договоре и его военных стратегиях. В 1989 году с распадом Восточного блока закончилась и агентурная деятельность Руппа. 30 июля 1993 года Рупп и его жена были арестованы в Саарбурге и приговорены Верховным судом земли в Дюссельдорфе соответственно к двенадцати годам и двадцати двум месяцам тюремного заключения. Рупп отбывал наказание в Саарлуисе и был досрочно освобожден 27 июля 2000 года. В настоящее время работает в качестве журналиста на газеты «Юнге Вельт» и «Нойес Дойчланд».

Надо отметить, что в исследовании Jahrbuch für Historische Kommunismusforschung (Годовой отчет для исторического коммунистического исследования), вышедшем в издательстве Aufbau Verlag в 2010 году, на страницах 209–242 автор Гельмут Мюллер-Энбергс подробно описывает работу внешней разведки МГБ ГДР по Соединенным Штатам.

В феврале 1971 года в составе внешней разведки был образован отдел HV A XI. Его задачей была работа по политическим и военным объектам, которые были тем или иным способом связаны с США и Канадой. Надо упомянуть, что в составе внешней разведки уже существовало подразделение, которое вело борьбу с американскими спецслужбами HV A IX. А по НАТО работало подразделение HV A XII.

Оперативная работа по США началась после того, как наступила пора признания ГДР в качестве суверенного государства, что позволило ГДР открыть свои диппредставительства в ведущих странах НАТО, в том числе в США. Разработанная программа работы по США была довольно обширной, и она велась по объектовому принципу. Причем в ГДР различали главные и базовые объекты. К главным объектам восточногерманские разведчики относили Белый дом, Министерство обороны США, Конгресс.

В качестве метода проникновения в главные американские объекты внешняя разведка ГДР применяла внедрение или вербовку сотрудников промежуточных объектов, которые в документах разведки назывались базовыми. В этом плане показателен пример разработки такого основного объекта, как министерство обороны. Было выяснено, что с ним тесные связи поддерживают такие университеты и исследовательские организации, как Institute for Defense Analysis (Arlington), das Hudson Institute (New York), das Russian Research Center (Harvard University, Cambridge), die US-Military Academy (West Point, New York), das National War College (Washington, D. C.), промышленный колледж — Industrial College of the Armed Forces, все Reserve Officers Training Corps (ROTC). Кроме них, интерес представляли штаб-квартира американских вооруженных сил в Европе (USEUCOM) в Штутгарте и штаб-квартира сухопутных сил США в Европе (USAREUR) в Гейдельберге. Интерес представляли посольство США, американская миссия в Западном Берлине, американские генконсульства в Гамбурге, Дюссельдорфе, Франкфурте-на-Майне, Штутгарте и Мюнхене. Этот список можно продолжать. Всеми этими объектами занимались 61 офицер подразделения XI Главного управления внешней разведки МГБ ГДР[60].

Бывший полковник МГБ Карл-Кристоф Гроссман (перебежавший в начале 90-х к противнику — просьба не путать с последним руководителем внешней разведки МГБ ГДР) утверждал, что в 70-е годы Главное управление внешней разведки сделало ставку на качество, а не на количество. Оно предпочитало заплатить миллион долларов одному шпиону, чем по сто тысяч десяти. Полковник Вольфганг Кох, преемник Гроссмана и куратор Холла (Джеймс Холл — унтер-офицер АНБ, передававший сведения, включая программу «Звездные войны»), подтвердил это. Не подлежит сомнению, что ущерб, явившийся результатом проникновения щупалец Штази в американские военные структуры, значительно возрос именно в два последних десятилетия существования ГДР. Каждое из управлений министерства госбезопасности действовало совершенно автономно, в обстановке строгой межведомственной секретности, и первостепенное значение придавалось защите источников. К осени 1991 года лишь немногие бывшие кураторы Штази назвали подлинные имена своих агентов. Большинство офицеров, имевших доступ к этой информации, как и Кох, отказались выдать своих агентов. Они приводили подробности операций, упоминали псевдонимы, но дальше этого дело не шло. «На карту поставлена наша профессиональная честь», — отвечали они. Таким образом, перед американскими властями все еще стоит задача выявления десятков американцев, которые в той или иной период работали на разведку ГДР. Следовательно, оснований у спецслужб США было более чем достаточно, чтобы заняться проблемой Штази. Для западногерманских же политиков речь шла о двух проблемах. С одной стороны, было бы логичным очистить государственные органы от агентуры пусть и разгромленной МГБ ГДР, но, возможно, законсервированной до лучших времен. По данным федеральной централи политического образования, в 1989 году на территории Западной Германии действовали 3500 агентов Штази.

В решении руководства Западной Германии получить доступ к архивам преобладали, конечно, прежде всего практические мотивы. Вряд ли они могли предполагать, что на территории Западной Германии действовали тысячи агентов, и выявление их было просто вопросом национальной безопасности. В картотеке внешней разведки МГБ ГДР числились, по некоторым данным, более 300 тысяч человек. Конечно, не все они работали на разведку. Многие просто являлись объектами изучения на предмет привлечения к сотрудничеству. Но даже это представляло интерес, поскольку раскрывало сущность человека, его политические взгляды и, что еще более важно, его уязвимые стороны, связанные с характером или совершенными проступками. Ведь в разведке принципиально имелись и существуют только три причины, по которым люди идут на сотрудничество с иностранными спецслужбами: политические взгляды, деньги и наличие компрометирующих материалов.

Поэтому разобраться с тем, кто из действующих чиновников или политиков относился или относится к группе потенциально опасных для существующего режима, стояло в качестве неотложной задачи для властей ФРГ.

Глава 20

Случайная встреча

Оперативный состав направления «Луч» был довольно смешанным. В нем состояли как офицеры Представительства КГБ, так и разведчики, работавшие под различными прикрытиями, в том числе журналистскими. Одним из них был Александр, довольно молодой еще оперработник, для которого данная командировка была первой. Как и каждому сотруднику, работавшему под прикрытием, ему приходилось совмещать работу в данном случае на одно из известных московских изданий с выполнением оперативной работы. Другими словами, для окружения он был журналистом, что подтверждали имевшиеся у него документы (в разведке их называют документами прикрытия), но основным занятием было выполнение заданий по линии представительства. В его задачи входил поиск и установление контактов с представителями молодежных организаций ГДР и выяснение через них ситуации в стране. Одним из методов работы, который практиковался в те времена, был свободный поиск. Другими словами, разведчик выяснял, какие места чаще всего посещали интересующие разведку лица. Под благовидным предлогом сам приходил туда и пытался установить с ними первичный контакт. Характер жизни в тогдашней столице ГДР проще всего позволял это сделать вечером в каком-нибудь увеселительном заведении за кружкой пива или чашкой кофе. Но кофе немцы привыкли пить по утрам. Поэтому, скорее всего, это было пиво. Благо что его можно было тянуть часами и одновременно изучать всех окружающих в надежде выйти на кого-нибудь представлявшего оперативный интерес. Конечно, свободный поиск представлял собой тяжелый и изнурительный труд, поскольку таким образом предстояло перебрать тысячи и тысячи контактов, пока попадалось что-то стоящее, за что можно было бы зацепиться.

В один из таких поздних осенних вечеров Александр зашел в одну из пивных, которая носила несколько странное название «Цур Риппе» («У ребра») (1 июня 2019 года она закрылась навсегда), неподалеку от Лейпцигерштрассе в самом центре Восточного Берлина. Это крупная улица в Восточном Берлине в районе Митте между Лейпцигской площадью и площадью Шпиттельмаркт. Митте в переводе означает «середина» и полностью соответствует месторасположению прямо в центре Восточного Берлина. От пивной, ведущей свое летоисчисление с 1700 года, начиналась Лейпцигерштрассе, а на другом конце уже находилась Александерплац с вокзалом городской железной дороги, телебашней и высотным по тем временам зданием гостиницы Hotel Stadt Berlin (сегодня Park Inn by Radisson), открытой в 1970 году. Именно на эту пивную, примыкавшую к показательному в ГДР историческому кварталу Николаусфиртель, названному по старинной церкви Святого Николая, размещавшейся напротив, выходит фасад Старой ратуши, в помещениях которой и размещался в тот период времени Совет министров последнего правительства ГДР. Александр справедливо полагал, что именно здесь можно найти компетентных собеседников из дома напротив.

На этот раз он заметил в углу высокого седого господина в джинсах, задумчиво курившего сигарету восточногерманской марки F6. Александр тут же узнал его — этот был тот самый генерал Штази Маркус Вольф. Александр был с ним знаком с тех пор, как в так называемом «чемоданном подразделении» четвертого отдела ПГУ, занимавшегося германской проблематикой, встречал и сопровождал друзей из МГБ ГДР, в числе которых был и Вольф. Сам Вольф в своих воспоминаниях, изложенных в книге «Друзья не умирают»[61], вспоминает, что «симпатичного русского я знал с давних пор. Как сотрудник отдела, отвечавшего в советской службе за Германию, он время от времени попадал в мое поле зрения при поездках в Москву. Хотя у нас было мало общих дел, но, в отличие от других коллег его ранга, он мне приглянулся».

Фишеринзель, образованный каналом и Шпрее, был хорошо известен Вольфу, поскольку в 70-х годах он проживал в одном из первых высокоэтажных жилых комплексов, воздвигнутых по указанию Вальтера Ульбрихта в конце 60-х, на 20-м этаже. Позднее его квартира использовалась преимущественно для конспиративных встреч. А сам он переехал в уютную малоэтажку там же неподалеку. Где в ночь на 9 ноября 2006 года он и скончался во сне.

Но посещение пивной было традицией для Вольфа еще с 70-х. Он любил приходить туда по вечерам, чтобы выпить кружку пива и поглазеть на молодежь из ближайших учреждений. Конечно, Александру надо было закрепить контакт, и, чтобы иметь возможность и в дальнейшем встречаться с Вольфом, он придумал интервью. Работая под прикрытием, Александр должен был время от времени подпитывать свою редакцию различными занимательными историями, и встреча с Вольфом как нельзя лучше для этого годилась.

Вольфу затея с интервью очень понравилась. С одной стороны, он получал возможность в советской прессе лично презентовать свою политическую позицию, которую он считал похожей на горбачевскую. Заслуживает внимания, что и западногерманский разведчик Вик считал, что Вольф относится к так называемому крылу реформаторов в руководстве ГДР наряду с Гансом Модровым и Вольфгангом Бергхофером. С другой стороны, Вольф был уверен, что контакт с Александром может помочь ему в будущих скитаниях. Ведь прямого контакта с бывшими коллегами из СССР у него после ухода в отставку уже не было. А в том, что ему придется, скорее всего, покинуть Германию, Вольф не сомневался. Это ощущение появилось у него после знаменитого выступления 4 ноября 1989 года на митинге в центре Восточного Берлина. Сам он писал в своих воспоминаниях, что «4 ноября Берлин был еще столицей ГДР, еще стояла стена, еще существовали армия, госбезопасность и полиция. Несмотря на это, на Александерплац, в самом центре города, собралось полмиллиона человек, чтобы открыто заявить о своих правах на свободу мнений и прессы. Право на свободу собраний они в этот день взяли себе сами. Настроение было приподнятым, почти эйфорическим. Все чувствовали, что близок перелом, еще не имевший названия. К этому митингу призвали люди искусства и журналисты. Трибуной стала платформа грузовика. Внучка Брехта актриса Иоханна Шалль за несколько до этого спросила меня, готов ли я выступить на этом запланированном митинге. Я согласился и собирался высказать такие мысли, которые должны были вызвать возражения. Когда подошла моя очередь, мои первые фразы были встречены аплодисментами. Я высказался за перестройку и за связь социализма с истинной демократией, однако не умолчал о том, что я был генералом госбезопасности. Тогда и раздались первые свистки. Когда я сказал, что не надо из всех сотрудников госбезопасности без разбора делать «козлов отпущения», ответственных за всю нацию, свистки стали громче. Градом посыпались возгласы: „Долой!“»[62]. Народ Вольфа не услышал, а последовавший вскоре разгром штаб-квартиры его службы показал, что лично ему хорошего от будущего развития событий ждать вряд ли придется. После 4 ноября и особенно после январских событий для Вольфа стало ясно, что он не сможет найти в новой Германии место под солнцем и ему надо думать просто о спасении себя самого.

Потом на смерть Вольфа немецкий журнал Stern напишет, что «биография Маркуса Вольфа, с одной стороны, доказывает крушение идеалистически настроенного интеллектуала от практического применения его идеалов — и демонстрирует все же, как это бывает, когда кто-то держится до конца за идею социализма»[63].

Поэтому встреча с Александром явилась для Вольфа своего рода лучиком света, поскольку он отдавал себе отчет в том, что Александр выведет его на руководство советской разведки в Германии. Вольф был уверен, что советские товарищи так же, как и представители спецслужб их основных конкурентов, немцев и американцев, были заинтересованы в получении данных на агентуру МГБ ГДР.

Глава 21

Саша — охотник за прошлым

Контакт с Вольфом мог сыграть решающую роль в карьере Александра, тем более что это была его первая командировка за рубеж и ему нужно было себя, как говорится, показать. Особенно если благодаря ему удалось бы получить доступ к агентурной картотеке. Да и даже если бы Вольф только поделился бы известными ему нелегалами и агентурой Штази, находившимися в Западной Германии, это уже было бы успехом. Поэтому о контакте с Вольфом, и в особенности о возможности продолжения этого контакта, благодаря интервью, он немедленно доложил генералу Новикову. И именно тогда был разработан план вывода Вольфа на Новикова. То, что Вольф знал Александра, в какой-то степени облегчало контакт и его поддержание в дальнейшем, но многое зависело от беседы. Пикантной деталью в докладе Александра было то, что Вольф курил F6. Это была в ГДР одна из самых дешевых и непритязательных марок. В тот период они изготавливались Дрезденской сигаретной фабрикой, и их признаком (выпускалось 7 марок сигарет) был короткий фильтр. В ГДР бытовала такая поговорка. Спрашивалось: в чем различие между F6 и водой? Ответ гласил: тем, что в воде не бывает бревен. Намек был на грубо порезанные листья табака, перемешанные с кусками табачных стеблей. В настоящее время выпускается только F6 menthol fresh, но уже под именем Chesterfield Menthol.

Вольф был заядлым курильщиком, и тот факт, что ему приходилось довольствоваться дешевыми сигаретами, говорил прежде всего о том жалком материальном положении, в котором он пребывал. Новиков предполагал воспользоваться складывающейся вокруг Вольфа ситуацией.

Организация встречи даже с бывшим руководителем внешней разведки ГДР для официального представителя КГБ СССР в условиях падения Берлинской стены было делом непростым, поскольку предполагалось, что никто из посторонних не должен был об этом знать. Новиков исходил из того, что и квартира, и дача Вольфа находились под наблюдением спецслужб противника. В пользу такого предположения говорит тот факт, что американские посетители дачи Вольфа подтвердили, что они в целях избегания привлечения внимания «КГБ или восточногерманских служб не звонили и не предупреждали о своем визите». Во всяком случае, так подает предпринятые ЦРУ меры безопасности сам Вольф в своих воспоминаниях. Тут можно оговориться, что, скорее всего, Хэтэуэй в беседе с Вольфом имел в виду западные спецслужбы, поскольку спецслужбы ГДР уже были фактически разгромлены.

Не было сомнений, что и Карлсхорст изучали десятки внимательных глаз. Тем более что доступ в советскую цитадель в Берлине был свободный. Единственный вариант был — организовать встречу в бывшей инженерной академии, где и находился кабинет Новикова, поскольку эта зона круглосуточно охранялась. Но привезти Вольфа предстояло так, чтобы никто ничего не заподозрил.

Александр имел служебную автомашину корпункта — довольно поношенную французскую марку, доставшуюся ему в наследство от предыдущего хозяина корпункта. Сам же он предпочитал в оперативных целях использовать приобретенный за свой счет мотоцикл «Хонда». Глухой мотоциклетный шлем с абсолютно непрозрачным ветрозащитным экраном, надежно скрывавшим черты лица, создавал иллюзию оставаться неузнанным на улицах города, что в определенной степени соответствовало истине. Александр полагал, что в условиях города мотоцикл имеет преимущества перед автомобилем. Но при организации встречи двух генералов без автомашины было не обойтись. План Новикова состоял в том, чтобы Александр на автомашине с нейтральными берлинскими номерами забрал Вольфа в заранее обусловленном месте и привез в Карлсхорст. Повод для встречи — получение интервью для советской радиостанции — имелся. Встреча состоялась на квартире Александра неподалеку от советского посольства на Унтер-ден-Линден. На ней Вольфу был передан подарок от Новикова — сигаретный набор — и обговорены условия организации встречи.

В разведке организация встречи всегда представляет собой довольно сложное мероприятие, прежде всего затратное по времени. Оно включает в себя как пеший, так и автомобильный проверочный маршрут, а в некоторых случаях и проверку с использованием общественного транспорта. Нередко оно может длиться часами. И все это время проверяющийся находится в состоянии повышенной готовности, так что физическое и нервное напряжение достигает своего максимума. Тем более если учесть, что, как отмечает Юрий Дроздов в своей книге «Вымысел исключен»[64], чтобы в течение короткого промежутка времени конспиративно, то есть без риска расшифровки, вести наблюдение за одним человеком, необходимо от восьми до десяти наблюдателей. И проверяющемуся нужно выявить их всех, поскольку, если он не заметит наблюдения, то провалит проводимую операцию. Принципы проверки перед встречей представляют собой чисто технические приемы выявления наружного наблюдения противника, и они в принципе одинаковые для всех разведок мира. Американский журналист Дэвид Хоффман в книге «Шпион на миллиард долларов»[65], в которой он рассказывает историю одного из крупных агентов ЦРУ в Москве Адольфа Толкачева, который передал ЦРУ научно-технические секреты советской «оборонки» и который был разоблачен тем самым «кротом», которого лихорадочно искали американские контрразведчики, дает описание действий оперативника на проверочном маршруте: «Сбрасывая возможную или действительную слежку, оперативник (в данном случае не важно, советский или американский) должен действовать изящно, как танцор балета, хитро, как фокусник, и так же внимательно, как авиадиспетчер». Более подробно о работе разведчика под наружным наблюдением рассказывает Леонид Шебаршин в своих воспоминаниях. Он писал: «Нельзя полагаться на то, что „наружка“ сама проявит себя. Нельзя, за исключением чрезвычайных ситуаций, устраивать грубую проверку. На занятиях и в жизни мы исходим из того, что поведение разведчика не должно вызывать подозрение ни у профессиональных, ни у случайных наблюдателей. Если служба наружного наблюдения отмечает, что иностранец грубо проверяется, у нее появляется стимул работать конспиративнее, изобретательнее и настойчивее. Иностранец же попадает в разряд подозреваемых или установленных разведчиков, что может осложнить его жизнь».

Таким образом, для успешной проверки необходим заранее подобранный, естественный маршрут, позволяющий неоднократно и неприметно понаблюдать за ситуацией вокруг себя. Иногда и в учебных, и в боевых условиях используется контрнаблюдение — на разных точках маршрута прохождения разведчика контролируют другие работники. Им легче заметить возможную слежку и условным сигналом (по радио, припаркованной в определенном месте машиной и т. п.) предупредить коллегу об опасности. Способ эффективный, но не лишенный недостатков. Люди, выдвинутые на точки контрнаблюдения, могут сами привести за собой слежку. Такие случаи бывали. (Действительно, в этой связи достаточно вспомнить об одном из крупнейших провалов советской внешней разведки в Канаде в 70-х годах прошлого века, когда из страны было выслано значительное количество сотрудников резидентуры, которые участвовали в проверочных мероприятиях на проверочных маршрутах вербовочной разработки, которая оказалась подставой спецслужб противника.) Нежелательно, чтобы о намеченной операции и районе ее проведения знал кто-либо, кроме резидента или его заместителя. Это правило, к сожалению, сплошь и рядом нарушается. Есть и еще негативный момент: зная, что его подстраховывают товарищи, работник, проводящий операцию, может излишне расслабиться — утратить бдительность. Проверочный маршрут, отмечал Дэвид Э. Хоффман в своей книге, может занимать несколько часов. Понятно, что это касается не только американских разведчиков, но и разведчиков вообще. Ведь его смысл заключается в выявлении повторяющихся автомашин и лиц, идущих за разведчиком, и их необычных действий. Это требует от разведчика хорошей зрительной памяти, чтобы по малейшим деталям установить подобные повторения. Ведь понятно, что сотрудники наружного наблюдения могут маскироваться. Чтобы понять работу разведчика в ходе выявления наружного наблюдения, можно привести описанные в книге того же Хоффмана «Шпион на миллиард долларов» действия сотрудника ЦРУ Ролфа в Москве: «Ролф подумал, что у него есть преимущество, он здесь режиссер, он единственный знает, куда едет. Они [сотрудники наружного наблюдения КГБ] могли лишь реагировать на его действия. Обычные водители (например) не стали бы обращать внимания на «фольксваген» (автомобиль, на котором Ролф передвигался по Москве). На светофоре они могли пристроиться рядом или сзади. Ролф же следил за тем, чего обычный водитель не станет делать. Если включился красный свет, зачем было третьей машине за ними перестраиваться и прятаться за автобусом? Это могло быть признаком слежки, и Ролф такие приметы отмечал и анализировал»[66]. Конечно, самое сложное на пешем маршруте — это артистические способности сотрудников наружного наблюдения. Для маскировки они используют и накладные волосы, бороды и усы, очки, шапки, платки и аксессуары — портфели, сумки и т. п. Конечно, разведчик должен обладать хорошей зрительной памятью, чтобы запомнить силуэты и особенности в одежде и поведении на проверочном маршруте лиц, которые следуют за ним. Самое главное для разведчика в данном случае — создать ситуацию, когда в его поле зрения может появиться только наружник. Например, при пересадке на общественном транспорте. Да и сам оперативник может применять средства маскировки. Известен случай, когда разведчик, предполагавший за собой наружное наблюдение, зашел в крупный магазин, купил там и тут же надел плащ и шляпу и вышел через другой вход на другую улицу.

Конечно, в распоряжении наружного наблюдения имеется значительный арсенал средств, которые не всегда можно не только обнаружить, но и учесть. Так, Юрий Дроздов в своей книге описывает ситуацию, когда в США для ведения наружного наблюдения за нашими разведчиками ФБР применяло спортивную авиацию. Дроздов пишет, что «к сожалению, действия (спортивной авиации) мы не отнесли к средствам наружного наблюдения»[67]. Описывая проведение операций по связи с источником информации в условиях Нью-Йорка, Дроздов указывает в своей книге, что «на заключительном этапе противник бросил против нас, если верить американской прессе, более 100 сотрудников с неподвижными (стационарными) постами наблюдения, автотранспортом и малой авиацией». В подобных условиях противостоять «наружке» крайне сложно.

Конечно, у разведчика существует еще одно «оружие» против «наружки» — контроль эфира, который позволяет контролировать, как правило, зашифрованные переговоры сотрудников наружного наблюдения между собой. Вот как описываются действия Ролфа на пешем маршруте во время проверки в Москве: «Стороннему наблюдателю Ролф мог казаться обычным трудягой, устало возвращающимся домой с работы. В действительности он был собран и следил за малейшим движением вокруг. Незаметное для окружающих маленькое радиоустройство в его ухе было беспроводным способом подключено к приемнику размером с тонкую пачку сигарет, этот приемник в подсумке был примотан хлопковой лентой к его телу. Обернутый вокруг шеи провод служил антенной и был подсоединен к приемнику. Он мог слышать, как ведут переговоры между собой и с Центром на улице разные группы наблюдения. Прибор мог предупредить о слежке, но не гарантировал, что слежки нет»[68]. Конечно, разные системы прослушивания эфира на частотах работы наружного наблюдения применяла и внешняя разведка КГБ. Но главной задачей на проверочном маршруте для разведчика, как отмечал Хоффман, было раствориться, стать «невидимым» для наблюдения.

Поэтому было решено, что автомашина будет поставлена в заранее обусловленном месте с документами в бардачке, а Александр после проверки на пешем маршруте с помощью запасного ключа заведет ее и выедет на проверочный маршрут, с тем чтобы забрать Вольфа, которому предстояло укрыться на заднем сиденье. Неподалеку от местожительства Вольфа на канале дорога извивалась, и благодаря этому имелись «мертвые зоны», которые могли оставаться вне наблюдения идущей сзади автомашины. В таком месте Вольф ждал автомашину с Александром за рулем. В обусловленной точке Александр притормозил ручным тормозом, чтобы не зажглись сзади сигнальные огни, и Вольф юркнул на заднее сиденье, согнувшись, насколько позволял его большой рост.

Надо сказать, что, несмотря на объединение Берлина, выявление на автомашине слежки в условиях Большого Берлина задача довольно неблагодарная. Дело в том, что приходилось действовать в условиях преимущественно Восточного Берлина, поскольку имелось лишь ограниченное количество трасс, связывающих две части города, восточную и западную, и их можно легко поставить под контроль службы наружного наблюдения. Выезд же для проверки за пределы города мало что давал, ведь приходилось возвращаться в город, где на въездах дежурила наружка.

Скорее всего, посторонние спецслужбы не заметили этой операции КГБ по организации встречи Новикова с Вольфом. Ведь нигде информации об этом не появилось до сих пор. Конечно, Вольф бы информирован своими бывшими коллегами о состоянии дел, в том числе просьбах, которые его преемник Вернер Гроссманн в декабре 1989 года и в январе 1990 года при посещении Карлсхорста передавал Новикову. Речь шла об организации поддержки МГБ ГДР со стороны СССР. В своих воспоминаниях Вернер Гроссманн указывает, что он просил Новикова передать в Москву, что МГБ ГДР срочно нуждается в помощи. Как представлял себе Гроссманн, беседа с тогдашним главой правительства ГДР Модровым, которую провел бы компетентный представитель Москвы, могло бы повлиять на позицию Модрова. Гроссманн не называет конкретной темы, но, скорее всего, речь могла идти об отмене решения о роспуске МГБ ГДР и организаций, которые могли бы перенять эти функции. Гроссманн считает, что Новиков рассматривал сложившуюся ситуацию таким же образом. Однако, отмечает Гроссманн в своих воспоминаниях, несмотря на многочисленные обещания, Москва не предпринимала никаких конкретных шагов, посылая в качестве причин различные отговорки. По просьбе Гроссманна Новиков сам поговорил с Модровым, но этот разговор также не имел никаких последствий. Как пишет далее Гроссманн, то, что это были «игры в песочнице», в тот период времени было неизвестно. Сам Новиков давно был в курсе того, что его начальник — глава КГБ Владимир Крючков — «уже давно „похоронил“ ГДР». Мы же, с нашей стороны, продолжал Гроссманн, все еще твердо верили в «нерушимую дружбу» и «боевое сотрудничество» с «нашими советскими друзьями». Но решения уже были давно приняты. На совещании 26 января в ЦК КПСС, полагает Гроссманн, Крючков хладнокровно констатировал, что ГДР уж не спасти и курс должен был бы взят на объединение Германии. «Меня, — замечает Гроссманн, — возмутила не эта хладнокровная оценка действительно сложившейся ситуации, а лицемерие по отношению к нам. Причем оно продолжалось даже после того, как я вышел в отставку». В этой связи он приводит пример своей поездки с женой в Москву в 1990 году с целью посещения дочери, которая была замужем за гражданином СССР, работающим в то время в одном из научных институтов. Руководство Первого главного управления КГБ СССР (внешней разведки) пригласило чету Гроссманн на две недели в подмосковный санаторий Семеновское. «Все проходило строго по протоколу, — пишет Гроссманн в своих воспоминаниях, — обильная еда, много тостов, обстоятельные разговоры. Попутно были заверения в дружбе, щедро предлагалась помощь и поддержка. Генерал Геннадий Титов, который долгое время представлял КГБ в Берлине-Карлсхорсте, при прощании в аэропорту заверял нас, что сотрудников МГБ не будут преследовать и что пенсии нам гарантированы[69]». Об этом, мол, КГБ позаботится. «Он лгал», — делает вывод Гроссманн.

Лгал ли Новиков при встрече с Вольфом — мы можем только гадать. Новиков в целом должен был предполагать, что информация о контактах все еще действующих сотрудников МГБ с КГБ просачивалась и в окружение Вольфа. Скорее всего, он был хорошо информирован и о попытках представителей спецслужб ФРГ и США получить от Вольфа данные на агентуру МГБ ГДР. Во всяком случае, только этим можно объяснить тот факт, что при встрече (об этом Вольф упоминает в своих мемуарах) Новиков высказал радость, поскольку Вольф отказался купить себе свободу от уголовного преследования, выдав противнику желанную для него информацию. На этой встрече Вольф и получил от Новикова секретный телефонный номер с кодовым словом на тот случай, если Вольфу понадобится помощь со стороны КГБ. Как известно, им он все-таки воспользовался, когда за несколько дней до объединения Германии принял решение бежать из страны. Он применил его на территории Австрии, и через два дня его ожидал курьер КГБ на венгерской границе, который и доставил Вольфа с женой через Венгрию и Украину в Москву.

Мы не можем сегодня дословно реконструировать беседу Новикова с Вольфом в его служебном кабинете в Карлсхорсте, поскольку и Новиков, и Вольф уже мертвы. Но не вызывает сомнений, что она касалась и ситуации с процессом ликвидации внешней разведки. Эта проблема крайне интересовала Карлсхорст. Как отмечал Гроссманн, «естественно, представители КГБ в Карлсхорсте, как и прежде, интересовались малейшими деталями происходящего в МГБ ГДР. Особенно они интересовались состоянием нашей картотеки, которая, по их мнению, не всегда находилась в достаточной безопасности от „чужих глаз“. И они не скрывали желания, чтобы вся наша картотека попала на хранение к ним. Не секрет, — продолжал Гроссманн, — что и мы задумывались об этом». Об этом же и не только об этом спрашивал Гроссманна и генерал Дроздов, глава нелегальной разведки, посетивший Карлсхорст на рубеже 1998–1990 годов. Речь шла, как выразился Гроссманн, о передаче оперативных данных. Позиция Гроссманна, изложенная в его воспоминаниях, сводилась к тому, что он отклонял любую передачу оперативных данных, а это, в сущности, данные на действующую агентуру, «чужим спецслужбам», включая и советскую. Заслуживает внимания, что Дроздов в своих воспоминаниях никак не упоминает этот эпизод. Это обстоятельство еще раз доказывает, что и Дроздов, и Новиков действовали на свой страх и риск, не имея прямых указаний, а тем более решений центрального аппарата советской разведки.

С точки зрения Гроссманна, обоснованием является то, что без согласия соответствующего агента отдавать его в чужие руки было нельзя. Кроме того, как полагал Гроссманн, не каждый агент, который доверял МГБ и поэтому работал на ГДР, мог испытывать аналогичные чувства в отношении СССР.

С другой стороны, и это кажется наиболее важным аргументом, Гроссманн исходил из того, что МГБ ГДР знало о продолжающейся нестабильной ситуации в СССР и поэтому не имело права подвергать своих разведчиков неопределенности, если не сказать опасности. Гроссманн приводит и третий аргумент, касающийся того, что руководство внешней разведки МГБ ГДР не знало, в какой степени противнику удалось проникнуть в агентурную разведсеть, а проводить проверку уже не было ни возможности, ни средств. Конечно, при всей внешней солидности третьего аргумента, проверка была в тот период времени еще возможна если не силами МГБ ГДР, то уж, конечно, с использованием возможностей КГБ. Собственно говоря, нужно исходить из того, что беседа Вольфа с Новиковым протекала по тому же сценарию. И по второму аргументу, который Вольф не преминул высказать, на тот период Новиков вряд ли что мог ему возразить. Единственно, что Новиков понимал зависимость Вольфа от помощи КГБ в его стремлении эмигрировать, и поэтому Александр получил указание продолжать поддерживать контакт с позиций своего журналистского прикрытия с Вольфом и его семьей. Для Новикова важна была судьба Вольфа. Однако интерес к его агентуре продолжал оставаться в центре его интересов, хотя на этот счет специальных указаний из Москвы по-прежнему не поступало. К тому времени вопрос ликвидации данных о сотрудничестве советской внешней разведки и внешней разведки МГБ был более или менее решен, и задание Центра по данному вопросу было выполнено. Spiegel описывает случившееся таким образом. События можно датировать концом декабря 1989 и началом января 1990 года, когда в Карлсхорст и прибыла высокая комиссия с площади Дзержинского (теперь Лубянка). В один из дней завершающегося 1989 года, пишет Spiegel, штабной офицер, подполковник Райнер Хемманн, получил в реферате 7 черную курьерскую сумку и на служебной «Ладе» отправился в Карлсхорст, где у шлагбаума его встретил Саша Принципалов, один из сотрудников представительства. Журнал отмечает, что Саша был опытным оперативником и в начале 1977 года в Осло работал под дипломатическим прикрытием и после провала был выслан из страны. В 80-х он, по данным журнала, прибыл в Берлин для поддержания связи между двумя спецслужбами. Указанный штабной офицер, пишет далее журнал, вручил Саше курьерскую сумку размером с мужской кейс типа дипломат. В нем были дискеты с данными о сотрудничестве. Однако были это копии или оригиналы, журнал не раскрывает. Скорее всего, можно исходить из того, что оригиналы были уничтожены. Имеются свидетельства участников этих событий, что полученные от внешней разведки МГБ данные о сотрудничестве были переправлены в Москву. Была ли эта передача материалов о сотрудничестве личной инициативой сотрудников реферата или указание руководства внешней разведки МГБ, сегодня трудно определить. Тем более что Гроссманн заверял неоднократно, что никаких указаний о передаче каких-либо данных в Карлсхорст он не давал. Можно предположить, что таких случаев передачи было несколько. Но докладывались ли все случаи подобных передач руководству представительства, можно только предполагать. Хотя по правилам все поступления почты или иных информационных материалов обязательно должны были бы фиксироваться в специальном журнале, находившемся у дежурного.

Глава 22

Американский друг Джим

С точки зрения ЦРУ, логичным было бы предположить, что Александр мог быть задействован для поддержания контактов с сотрудниками МГБ ГДР. Тем более что Фоменко знал, что во время визита Вольфа в Москву Александру приходилось с ним контактировать. Именно этим и было решено воспользоваться в ЦРУ для вывода на него своего агента, работавшего в Германии под прикрытием бизнесмена. Такого человека американцам в соответствии с планом «Розовое дерево» удалось ввести в окружение Вольфа еще осенью 1989 года, когда им и потребовалась информация об архивах внешней разведки МГБ ГДР.

Конечно, разработка плана вербовки бюрократически довольно трудоемкое мероприятие. Ральф Макгихи, в прошлом сотрудник центрального аппарата ЦРУ, в своей книге «Смерть и ложь. 25 лет в ЦРУ»[70] подробно описывает создание плана вербовки интересующего ЦРУ лица. Поскольку разведка является очень консервативной структурой, можно исходить из того, что подобная схема применялась и в отношении Александра. В рамках одного из четырех структурных подразделений ЦРУ именно Национальная секретная служба занимается проведением оперативной работы за рубежом. На сайте ЦРУ можно найти информацию о задачах, которые стоят перед этим подразделением ЦРУ. «Мы собираем разведывательную информацию посредством агентурной разведки и предоставляем полученные сведения президенту США, высшим законодательным, военным и правоохранительным органам», — говорится в разделе, посвященном сотрудникам этой службы.

Как правило, после выбора объекта вербовочной разработки, который определяется в соответствии с полученным заданием, решается вопрос способов установления с ним контакта. Оперработник разрабатывает соответствующие схемы в соответствии с той информацией, которой он на тот момент располагает. После этого план поступает к заместителю начальника сектора (в данном случае советского), и после внесенных в него замечаний его направляют начальнику сектора. Тот в свою очередь вносит соответствующие исправления и направляет его заместителю и, наконец, начальнику отдела. На каждом этапе план обсуждается. После всех замечаний он возвращается к исполнителю с указанием учесть сделанные поправки. Затем он проделывает тот же путь наверх к начальству. Понятно, что его утверждение занимает недели. С учетом же того, что план вербовочной разработки Александра для выхода на руководящих деятелей внешней разведки МГБ ГДР должен был бы стать составной частью общего плана «Розовое дерево», к его анализу могло быть подключено и контрразведывательное подразделение ЦРУ с его руководителем на тот период Гасом Хэтэуэем.

Подвод агента спецслужб к интересующему разведку лицу представляет собой многоплановую задачу. Прежде всего предстояло подобрать человека, занимаемое положение которого могло заинтересовать изучаемое или разрабатываемое лицо к установлению и, главное, поддержанию контакта с ним. В этом плане Александра мог заинтересовать и дипломат, и журналист, и бизнесмен. Впрочем, дипломат отпадал, поскольку в нем легко можно было заподозрить сотрудника спецслужб, что на данном этапе разработки Александра (а то, что это была оперативная разработка, сомневаться не приходилось), не являлось задачей. Александр должен был воспринимать свой контакт как сугубо нейтральный. Это связано с тем, что ЦРУ было известно о правиле постановки на учет всех контактов советских дипломатов среди иностранцев. Но это правило распространялось и на советских оперативных работников. Именно нейтральность могла побудить Александра не придавать этому знакомству особого значения и не ставить свой новый контакт на соответствующий учет. В этом плане «крыша» бизнесмена отвечала многим требованиям работы с оперативным работником противника, каковым Александр, несомненно, являлся для ЦРУ.

Важным моментом была организация самого подхода к интересующему разведку лицу. Прежде всего, надо было не потерять перспективный контакт, особенно если контакт устанавливался на каком-нибудь официальном мероприятии. Для таких мероприятий обычно характерно большое скопление людей. Конечно, ЦРУ располагало фотографиями Александра, которые были сделаны в ходе его предварительного изучения. Но необходимо было отследить интересующее разведку лицо в толпе. При решении данного вопроса без установления наружного наблюдения вряд ли можно было обойтись.

Другой вопрос состоял в выборе места для контакта. Место для контакта может быть даже довольно необычным. Например, подвод оперативника ЦРУ к советскому дипломату Александру Огороднику, впоследствии одному из очень результативных агентов ЦРУ, был сделан в турецкой бане крупного отеля в центре колумбийской Боготы[71]. Но в данном случае необходим был длительный, хорошо легендированный контакт. Исходя из характера деятельности под журналистским прикрытием наиболее приемлемым способом установления контакта была бы встреча на пресс-конференции. Но было трудно определить, на какую из них пойдет Александр, а на какую нет. Поэтому проще было бы пригласить его на заранее спланированную пресс-конференцию, предполагая, что он вряд ли откажется от ее посещения. Причем выбор пресс-конференции должен быть сделан таким образом, чтобы по возможности избежать посещения ее другими советскими журналистами, не говоря уже о советских дипломатах. Ведь факт установления контакта ЦРУ хотелось не афишировать, тем более в окружении Александра. Приглашение можно было бы направить ему на адрес его бюро, которое в тот период времени зачастую совмещалось с местом жительства советских журналистов. В этом плане можно было бы использовать интерес Александра к мотоциклам. С одной стороны, это довольно узкое и специализированное хобби, несколько необычное для советских журналистов того времени, работавших в Берлине. С другой стороны, именно в ГДР мотоциклетный спорт получил свое значительное развитие, поскольку в саксонском городе Цшопау (Чопау) находился известный центр мотоциклетного развития, в котором работало порядка 85 тысяч человек, и это был один из крупнейших мировых центров, который осуществлял поставки мотоциклов в сто стран мира. Этот центр возник еще до Первой мировой войны, когда датский предприниматель Йорген Расмуссен купил обанкротившуюся фабрику для производства текстиля и начал на ее территории производить сначала инструменты, а потом запчасти для автомобилей. Уже с 1912 года завод получил название машиностроительного предприятия. Серийное производство мотоциклов началось там с 1922 года. Приватизация предприятия после объединения Германии вызывала необходимость в проведении определенной рекламной кампании, поскольку его продукция должна была конкурировать с известными западногерманскими производителями мотоциклов, и прежде всего с БМВ. Надо сказать, что производство саксонских мотоциклов там продолжалось вплоть до 2016 года.

И наконец выбор лица, которое должно было бы установить контакт. В данном случае необходим был человек, хорошо говоривший по-немецки и с хорошо продуманной легендой. Но главное — психологическая совместимость. Журналист или предприниматель. Выбор, который стоял перед резидентурой ЦРУ, был достаточно сложный. Особенно в подборе журналиста. Это было связано с тем, что иностранных журналистов в Восточном Берлине было немного, и западные журналисты, работавшие по ГДР, в основном размещались в Западном Берлине, где у них были бюро. Кроме того, они были наперечет и достаточно известны, поскольку они все входили в Союз иностранной прессы. Союз иностранной прессы представлял собой общественную организацию с выборными органами, и практически все работавшие в Западном Берлине журналисты числились его членами. Они часто встречались друг с другом на совместных мероприятиях, будь то пресс-конференции или поездки по приглашению фирм или госучреждений страны пребывания. Поэтому Александр, конечно, с большинством из них был знаком. И внезапная активизация с их стороны интереса к советскому журналисту могла бы показаться подозрительной. Нужно было нейтральное или, как любят говорить разведчики, «незасвеченное» лицо. Поэтому было решено использовать контакт одного из оперработников ЦРУ, который долго жил в Германии, имел жену-немку по национальности и занимался небольшим бизнесом в сфере антиквариата, приносившим ему небольшой, но твердый доход.

Ставка на Джима определялась и опытом, который имелся у западных спецслужб. Речь идет о Гревилле Винне, который участвовал в поддержании связи с Олегом Пеньковским, полковником ГРУ, который был обвинен в шпионаже в пользу США и Великобритании и в измене Родине. Он был расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР в 1963 году. Многие специалисты называют Пеньковского самым результативным агентом Запада из когда-либо работавших против СССР. Вместе с тем распространены экспертные мнения, что Пеньковский не имел доступа к важным государственным и военным секретам, а его шпионская деятельность не нанесла существенного ущерба обороноспособности Советского государства. Разоблачение Пеньковского в 1963 году повлекло снятие с поста начальника ГРУ Ивана Серова — опоры советского лидера Никиты Хрущева — и создало условия для последующего смещения самого Хрущева в октябре 1964 года и начала 18-летней эры правления Леонида Брежнева. Винн с 1955 года стал работать на внешнюю разведку Великобритании — МИ-6. После окончания Второй мировой войны, в которой он участвовал, он стал заниматься коммерцией, основал две компании — «Гревилл Винн лимитед» и «Мобайл эксибишн лимитед». Данные фирмы неоднократно выполняли роли представителей других, более солидных фирм, что позволяло Винну свободно ездить по всему миру. Неоднократно бывал он и в СССР. Именно Гревилл Винн стал связным Пеньковского. Так продолжалось более двух лет. В действительности англичане и американцы заплатили Винну 10 000 фунтов после первого раунда встреч с Пеньковским и 5000 фунтов в 1962 году, однако он говорил правду: регулярного жалованья он не получал. Винн получил от СИС и ЦРУ в общей сложности 213 700 долларов в виде пособий на обустройство после освобождения из тюрьмы в Советском Союзе. Так в жизни Александра появился Джим.

Расчет был верным — Александр появился на пресс-конференции нового приватизированного Motorradwerk Zschopau GmbH, которая состоялась в одном из конференц-залов западноберлинских отелей. За ним велось наружное наблюдение силами местного подразделения ЦРУ. И наружники подали заранее обговоренный сигнал приятелю Джима из числа их сослуживцев. А тот уже указал ему на Александра. К тому же Джим уже располагал и описанием, и фото своего будущего знакомого. Местное руководство ЦРУ не считало нужным расшифровывать Джима перед большим количеством своих оперработников, поскольку это всегда чревато возможными осложнениями в будущем. Примеров тому было немало и с американской, да и с советской стороны. В книге Е. Бортниковой и Ю. Чернышева «Советско-канадские отношения и имидж СССР в Канаде в 1964–1985 годах», изданной в Алтайском государственном университете, речь идет о том, что на дальнейшее ухудшение политического имиджа СССР в Канаде в конце 70-х годов повлияли три фактора. В качесте второго авторы называют высылку в 1978 году 13 сотрудников Посольства СССР в Оттаве по обвинению в шпионаже. В этой связи американская Washington Post 10 февраля 1978 года опубликовала статью «Канада высылает советских». В статье говорится, что «вчера канадское правительство выслалало 13 советских сотрудников посольства, составлявших одну треть советского посольства в Оттаве, в связи с резким подавлением шпионской деятельности России. Объявляя об исключении, министр иностранных дел Дон Джеймисон сказал, что у него есть „неопровержимые“ доказательства того, что Советы пытались проникнуть в разведывательное управление Королевской конной полиции Канады. Джеймисон сказал, что русские ищут информацию о методах контрразведки RCMP и пытаются получить оценки характера сотрудников канадской разведки. Оттава одновременно выразила решительный протест советскому правительству по поводу российской шпионской деятельности, которая, по словам Джеймисона, „направлена против разрядки напряженности и представляет серьезный удар по советско-канадским отношениям»[72]. В данном случае обращает на себя внимание, что это была массовая высылка и она не была связана с действиями конкретного перебежчика. Скорее всего, это была, если верить американской прессе, неудачная вербовочная разработка, к которой было привлечено достаточно много оперработников. Об этом мы сообщали в одной из предыдущих глав.

Джим не спускал глаз с Александра, пристроившись на пресс-конференции за его спиной, и, только когда собравшихся пригласили к буфету, Джим подошел и поделился своими впечатлениями от пресс-конференции. Джим говорил на хорошем немецком языке, но с явным акцентом. И кроме того, он не утруждал себя грамматическими тонкостями. Можно было предположить, что именно этот английский акцент и привлечет внимание Александра. Ставка на акцент себя оправдала. Как опер-работник, Александр был озабочен в первую очередь расширением круга своих контактов и поиском перспективных на разработку лиц. А здесь американец сам в руки бежит. Правда, американец был в возрасте, и редкие волосы, прикрывавшие его седеющую макушку, скорее говорили о его большом жизненном опыте и нажитых болезнях, чем о перспективности его вербовочной разработки. Он был высок и производил впечатление импозантного джентльмена. Впрочем, расчет ЦРУ делался в том числе на солидный возраст Джима, который должен был бы отпугнуть коллег от того, чтобы они могли рассматривать его в качестве перспективной вербовочной разработки. Но с другой стороны, необходимо было поддерживать интерес советского разведчика к продолжению контакта, и прежде всего на личной основе.

Сам Джим не скрывал, что он мелкий американский предприниматель, волею случая оказавшийся в Германии, в которой в свое время проходил службу в оккупационной армии. Сейчас же перспективы найти новые возможности для заработка как в ГДР, так и в других странах «восточного блока», ранее в основном закрытого для небольших бизнесменов, и привлекли его в Восточный Берлин. Свою предпринимательскую деятельность Джим описал как торговлю предметами военного снаряжения. Легенда была очень удобная, поскольку могла объяснять многое в интересах Джима, в том числе и к получению данных на имущество и восточногерманской армии и Штази. Эта легенда вполне устроила Александра, поскольку в тот период времени масса искателей быстрых и легких денег устремилась в страну проигравшего социализма. Выпив по бокалу пива, Александр обменялся с Джимом визитками и постарался уже на нынешней встрече обговорить условия следующей. Дело в том, что разведчику всегда приходилось учитывать факт наблюдения за ним спецслужб противника и телефонные звонки для организации встречи создавали дополнительные проблемы. Из дома, который в условиях ГДР совмещался у советских журналистов с бюро, звонить перспективным на оперативную разработку контактам было рискованно из-за возможного подслушивания и, следовательно, перехвата контакта. А выходить в город для звонка из городского телефона в принципе представляло собой достаточно затратную по времени оперативную операцию. Излишне говорить, что мобильных телефонов в конце 80-х еще не было. К счастью, Джим достаточно времени жил в Германии и уж западноберлинские пивные знал наперечет.

Накануне первой встречи с Александром для Джима главная задача состояла в том, чтобы создать основу для продолжения контакта для решения главной задачи — выявления контактов советского разведчика среди верхушки внешней разведки Штази, а затем уже и попытаться через него выйти на них. Для этого необходима была прочная легенда интереса Джима к этой теме. Одновременно перед Джимом стояла задача поддержания и в дальнейшем контакта с Александром для контроля его действий по поиску архивов внешней разведки Штази. В том, что Александр будет этим заниматься (если уже не занимается), сомнений у Джима после первой встречи на пресс-конференции с советским разведчиком уже не было. В этом его убеждали не только данные на Александра, полученные от перебежчика через западногерманские спецслужбы, но и сам стиль поведения Александра, в котором сказывался профессионал. В частности, Александр предпринял немало усилий, чтобы не засветить контакт, и, даже сославшись на свою занятость, сразу предложил условия следующей встречи, чтобы лишний раз не созваниваться по телефону. Связаться с ним ведь можно было только по телефону его журналистского бюро, которое располагалось на его квартире и поэтому, скорее всего, прослушивалось спецслужбами. Поэтому он предупредил Джима, что если что-то сорвется, то он сам ему позвонит.

Вторая встреча состоялась в многоцелевом комплексе, известном как «Европа-центр» на Кудамм, главной улице Западного Берлина. Собственно говоря, Курфюрстендамм (а так звучит полное название знаменитого бульвара в берлинском округе Шарлотенбург-Вильмерсдорф) представляет собой известную торговую улицу Берлина, сплошь застроенную торговыми домами и питейными заведениями. Буквально в сотне метров от знаменитой мемориальной церкви кайзера Вильгельма на площади Брайтшайдплац, откуда и начинается этот знаменитый бульвар, и находится «Европа-центр» с множеством пивных, закусочных и небольших магазинчиков, предлагающих преимущественно стильную одежду и сувениры. В нем всегда много посетителей и поэтому легко затеряться.

Практически это был их первый контакт, когда можно было обстоятельно поговорить друг с другом, не опасаясь наличия вокруг чужих глаз и ушей. Как Александр, так и Джим прекрасно понимали правила конспирации и перед выходом на встречу поверялись на наличие наружного наблюдения. Причем, если Александр предполагал, что за ним могли следовать как западногерманские, так и американские специалисты по наружке, то Джим исходил из немецкого и советского вариантов. Первый контакт для разведчика всегда имеет особый смысл.

Бывший британский разведчик Джон Ле Карре в своей книге описывает мысли, которые приходят на ум профессионалу при первом контакте. «Правило первое холодной войны: все, абсолютно все, не то, чем кажется. У всех двойные мотивы, если не тройные[73]».

Мотив Александра для Джима просчитывался легко. Советский разведчик заинтересовался американским гражданином, представителем, так сказать, страны главного противника. Термин «главный противник» появился в разведке давно. Его содержание, конечно, менялось, но, пожалуй, с 50-х годов прошлого века под ним всегда понимались Соединенные Штаты Америки. Последний руководитель советской внешней разведки Леонид Шебаршин в своей автобиографической книге[74] писал, что ему во время работы в управлении «Р», небольшом оперативно-аналитическом подразделении центрального аппарата разведки, удалось познакомиться с одним документом. Речь шла о замечаниях Иосифа Сталина по поводу проекта постановления ЦК КПСС «О главном разведывательном управлении МГБ СССР» от 9 ноября 1952 года. В нем в числе прочего Сталин указал, что «главный наш враг — Америка». Потом это понятие просуществовало практически до создания современной России. Сегодня в военной доктрине России лишь указывается на НАТО как основную внешнюю военную опасность. Но на момент встречи Александра и Джима такое понятие существовало и им руководствовались в практической деятельности. Но являлось ли это главным мотивом? Для того, чтобы заинтересовать Александра на первых порах, несомненно. Но потом мотив должен быть изменен, поскольку только личный интерес Александра к своему новому контакту позволял Джиму без опасений приступить к решению поставленных ЦРУ перед ним задач. Понятно, что кураторы Александра, если бы Джим был бы взят КГБ в оперативную разработку, без труда вычислили бы его интерес к Александру и провалили бы задание, которое ЦРУ поставило перед Джимом.

Глава 23

Подготовка оперативной разработки Александра

Несомненно, кураторы Джима задавались вопросом, а нельзя ли просто перевербовать Александра и таким образом решить все проблемы с проникновением в верхушку внешней разведки ГДР. Но вставал вопрос, реально это и вообще есть ли в этом смысл. Ответ на него можно найти в книге Джона Маркса «ЦРУ и контроль над Разумом. Тайная история науки управления поведением человека»[75]. Ее автор — основатель и бывший президент некоммерческой организации Search for Common Ground, базирующейся в Вашингтоне, округ Колумбия, в свое время в течение пяти лет работал в Государственном департаменте США в качестве аналитика и ассистента по персоналу директора Бюро разведки и исследований. Само по себе бюро представляет собой информационное управление Госдепа, и в его задачи входит обеспечение высшего руководства страны информацией по международной и военной политике, подготовка международных политических обзоров на основе информации разведки. Бюро разведки и исследований отвечает за сбор и анализ секретных данных на политических деятелей, интересующих США.

Оно входит в соответствии с законом № 12333 от 4 декабря 1981 года «О разведывательной деятельности Соединенных Штатов» в состав разведывательного сообщества США. Нынешняя деятельность Search for Common Ground в принципе мало отличается от деятельности аналитического подразделения разведки.

В своей книге Маркс задается вопросом о том, как работать с человеком, на которого вышла разведка. Он пишет, что «основная проблема разведки состоит в ответе на вопрос, как заставить человека выполнять приказы. Здесь работают всевозможные факторы: деньги, секс, страх, желание мстить, но полной надежности и уверенности они не дают. Возможно, что самым сильным, хотя и самым редким фактором является идеологическая убежденность. Надежность завербованных шпионов также сопряжена с сомнениями: они могут струсить, оскорбиться, ими может овладеть жадность или у них могут появиться другие мнения. Тем или иным путем они могут ускользнуть. Когда ветераны-разведчики говорят о проблемах своей профессии, то затрагивают две излюбленные темы: как незаметно провести операцию и как завербовать агента и управлять им. Вербовка шпионов — одно из древнейших искусств. Сунь-цзы, китайский военный писатель V в. до н. э., посвятил отдельную главу своей большой книги „Искусство войны“ секретным агентам — проблеме, которую один из древнейших комментаторов книги назвал „предметом тайных переговоров“. Сунь-цзы полностью понимал роль агентов в деле дезинформации при дублировании вражеских агентов и в определении информации, знание которой необходимо. Он подчеркнул также важность умелого обращения с агентом, замечая, что „тот, кто не обладает тактом и тонкостью, не сможет узнать у него правду“. В этом-то и состоит проблема. Такт и тонкость срабатывают не всегда, нелегко им и научиться. В середине 70-х годов Ричард Хелмс, бывший директор ЦРУ (1966–1973), рассказал на сенатских слушаниях, что „разведчик-оперативник воспитан таким образом, чтобы не рассчитывать на честность агента, на то, что он точно выполнит ваше требование или сообщит точные сведения, если он не принадлежит вам душой и телом“. Но такое „обладание“ агентом не является нормой; даже величайшая проницательность, такт и чуткость могут потерпеть поражение в трудных случаях. Когда оперативник мечтает о „волшебной палочке“, он представляет ее себе в виде несгораемого, безотказного, неприметного устройства, контролирующего мысли агента, это та „волшебная палочка“, которая делает агента покорным исполнителем. Разумеется, такого устройства в природе не существует».

Перед Джимом стояла задача — определить круг интересов Александра, прощупать его убеждения, выявив в них слабые места, которые можно было бы использовать в интересах ЦРУ. Другими словами, найти ту «волшебную палочку», которая позволила бы привязать к себе Александра. Разумеется, определенная основа для начала изучения Александра у ЦРУ имелась. Переданные западногерманским коллегой Фришем данные перебежчика давали некоторое представление о нем. Саша происходил из южных регионов России и представлял собой довольно говорливого и самоуверенного человека. Он жил активной жизнью и, как многие разведчики, обладал широким кругом интересов, в том числе и сугубо практических. О его увлечении мотоциклетным спортом мы уже рассказывали. Он любил и охоту и хорошо разбирался в охотничьем оружии. Более того, он превратился в фаната оружия, и это была для Джима зацепка для продолжения контакта. Но главное заключалось в том, что конец 80-х в СССР резко изменил понимание смысла жизни в стране. В 1987–1989 годах идеологи экономической перестройки в СССР Егор Гайдар и Анатолий Чубайс пишут в своей книге[76], что к концу 1980-х годов в стране в более или менее структурированном виде были представлены три идеологические платформы. Первая требовала навести порядок «по-сталински», посредством жестких репрессий. Вторая сводилась к тезису: «Ленин — хороший, Сталин — плохой». При этом ленинский «военный коммунизм» 1918–1920 годов рассматривался как вынужденный, а поворот к нэпу — как «подлинно ленинский» курс. На этой платформе вырастал «социализм с человеческим лицом», рыночный социализм. Третья платформа — капиталистический путь развития, основанный на частной собственности, рынке и демократии. Эти платформы определяли, наряду с политической, и новую экономическую развилку: каким образом реформировать вошедшую в кризис экономическую систему социализма. Именно теорию рыночного социализма принялись развивать в СССР. Как пишут Гайдар и Чубайс, «к середине 1980-х годов за этой идеологической платформой стояли симпатии большинства интеллигенции, определенный авторитет части партийных и правительственных кругов. В ее рамках развивались идеи, частично реализованные в ходе косыгинских реформ середины 1960-х годов, а также содержавшиеся в предложениях Комиссии по совершенствованию управления народным хозяйством под руководством Гвишиани, отвергнутые партийной верхушкой в 1985 году. Именно эти идеи начали реализовываться: в 1987–1989 годах парадигма рыночного социализма проявилась в законах „О государственном предприятии (объединении)“ и „О кооперации“, „Об аренде“. Все эти меры были половинчатыми: расширение прав государственных предприятий не отменяло плановые задания и не представляло им реальной свободы в ценообразовании, официальный плюрализм форм собственности не давал подлинного старта формированию в стране института частной собственности». Но самое главное, с точки зрения рядового советского гражданина, состояло в том, что, как пишут Гайдар и Чубайс, «половинчатость этих реформ была опасна еще и тем, что они не подкреплялись мерами по финансовой стабилизации». Начиналась безудержная инфляция при нехватке товаров первой необходимости.

Для понимания необходимости этого экскурса стоит учитывать, что в тот период времени и в чекистских рядах, как и во всей стране, шли острые дискуссии на эту тему, и о них было известно коллегам Джима. Они исходили из того, что подобные дискуссии могли бы резко изменить мировоззрение человека. Боннский Печус прекрасно понимал это. Поэтому Джим должен был бы начать дискуссию о происходящем в СССР и сравнить свободу бизнеса в США и в СССР. Это помогло бы прояснить идеологическую позицию Александра и определить перспективы его вербовки. Но Печус решил не упускать из виду главную цель — выход через Александра на высшее руководство внешней разведки ГДР. Именно бизнес Джима предлагал для этого оптимальные условия.

Речь шла, прежде всего, о возможности реализации через Джима подлежащих утилизации материальных ценностей МГБ ГДР. Это должно было стать легальным поводом для организации знакомства Джима с сотрудниками внешней разведки МГБ ГДР. Заинтересованность в этом, как считал Печус, должна была бы существовать. В своих воспоминаниях последний шеф Главного управления МГБ ГДР Вернер Гроссманн отмечал «личную инициативу некоторых сотрудников своей службы, которые пытались передать коллегам в Карлсхорст техническое оснащение Главного управления внешней разведки»[77]. В частности, он писал, что речь шла «о копировальной машине с цветными шрифтами». Как раз Вернер Ройтцш, впоследствии перешедший на сторону западногерманских спецслужб, был пойман с поличным при попытке вывезти этот прибор за пределы служебного пространства. Однако непосредственно, так сказать «для затравки», Джим должен был начать с организации своего доступа через Александра к материальным ценностям Группы советских войск, находящейся на территории ГДР. Надо признать, что в последние месяцы существования ГДР нелегальный бизнес с распродажей материальных ценностей, находящихся в ведении Группы, приобретал масштаб эпидемии. В советской печати того времени на этот счет практически немного информации, но немецкие источники дают об этом определенное представление.

12 сентября 1990 года ГДР, ФРГ, Великобританией, США, СССР и Францией был подписан «Договор об окончательном урегулировании в отношении Германии», в котором предусматривалось, что все советские войска, дислоцированные на территории Германии, должны были покинуть ее к концу 1994 года. Договор между СССР и ФРГ от 12 октября 1990 года уточнял, что вывод советских войск будет происходить поэтапно с конца 1990 года и будет завершен к исходу 1994 года. В 1991 г. имущество Группы советских войск (ГСВГ) эксперты оценивали в 30 миллиардов западных марок и включало 36 300 строений и сооружений более чем в 770 городках. Около 21 000 объектов возводились на средства СССР. Общая численность военнослужащих 337 800 человек (с семьями и служащими 546 200 человек). Порядок вывода и его спешная, бесхозяйственная реализация сопровождались, по информации СМИ, целым рядом громких уголовных дел и крупнейших, за всю историю существования Советской армии, хищений и мошенничества с недвижимостью. В этой связи есть смысл привести статью в журнале «Коммерсантъ Деньги» от 27 января 2003 года[78].

В ней отмечается, что «коррупцию, процветавшую в Западной группе войск в 1990-х годах, кто только не вскрывал — и госинспектор РФ Юрий Болдырев, и Госдума, и Генпрокуратура. Однако итог масштабных расследований скромен: одного генерала приговорили к условному сроку, другого — амнистировали, остальные вышли сухими из воды. Лишь предприниматель Георгий Мирошник, купивший крупную партию товара у ЗГВ, поплатился за это 10 годами скитаний по Европе и Америке, неоднократными арестами и потерей имущества на $50 млн. 31 августа 1994 года последний российский солдат Западной группы войск покинул Германию. А две недели спустя тогдашний глава комитета Госдумы по обороне Сергей Юшенков заявил: по данным инспекций, в военных округах (Уральском и других), куда поступило военное имущество из Германии, оно годится разве что для свалок и покупателей вторсырья. То есть большая часть армейской собственности в ЗГВ была расхищена».

Госинспектор РФ Юрий Болдырев подсчитал, что старшие офицеры ЗГВ нелегально перевели на банковские счета в США, Швейцарии и Финляндии около 17 миллионов DM.

Кроме того, они «безосновательно предоставили банковские гарантии на сумму свыше 48 миллионов DM 13 иностранным фирмам, что позволило по крайней мере трем из них без всякой поставки товаров снять около 13 миллионов DM с расчетных счетов».

А главным виновником хищений в Западной группе войск Генпрокуратура еще в 1992 году назначила президента концерна «Интеркомцентр Формула-7» Георгия Мирошника, являвшегося одновременно советником тогдашнего вице-президента страны Александра Руцкого. Господин Мирошник заключил договор с управлением торговли ЗГВ, получив от него одежду, обувь и парфюмерию на 18,8 миллиона марок ФРГ, а заплатил за них 15 миллионов рублей, заявив, что, во-первых, товар ему передан не в полном объеме, а во-вторых, президент Ельцин своим указом запретил российским организациям расчеты в валюте.

Прокуратура обвинила его в мошенничестве и объявила в розыск. Он жил в Германии, Бельгии, США, и всюду его настигали запросы от российской Генпрокуратуры. Пока они рассматривались местными судебными органами, предприниматель отсидел год в американской тюрьме и еще столько же — в греческой. Через 10 лет скитаний он вернулся в Россию, тут же был арестован и провел под стражей еще год. А закончилось все тем, что по эпизоду о мошенничестве с товарами ЗГВ господина Мирошника полностью оправдали. Только вот большую часть имущества, изъятого при обысках в 1992 году и оцениваемого предпринимателем в 50 миллионов долларов, он назад не получил, так как она уже утеряна или разворована. Георгий Мирошник собирается отсуживать «все до последнего цента».

Журнал Spiegel отмечал, что наибольшая концентрация советских войск наблюдалась в тот период времени в округе Потсдам под Берлином. Главным сосредоточием советской военной власти был городок Вюнсдорф, где находилось верховное командование ГСВГ. Там же были и магазины, и медицинские учреждения, которые могли посещать и советские журналисты. Бывал там и Александр. ЦРУ предполагало поэтому, что Александр мог располагать контактами и среди, как тогда принято было говорить, материально ответственных лиц или, другими словами, хозяйственников ГСВГ.

Поэтому Джим на начальном этапе (если выяснится невозможность вербовки Александра) должен был начать работать с ним «втемную», то есть не раскрывая своих подлинных интересов, и попытаться «стимулировать» интерес Александра материально. Другими словами, обещая ему определенный процент с каждой своей сделки.

Мы исходим из предположения, что Джим был составной частью плана «Розовое дерево», но, сколько таких ответвлений было и сколько таких «джимов» задействовали американцы в работе по КГБ, досконально неизвестно. Но можно только предположить, что таких сценариев было несколько, поскольку сами американцы утверждали, что поисками архивов Штази они занимались даже в Москве.

Глава 24

Беседа за кружкой «Пауланера»

«Европа-центр» — место для проведения встреч почти идеальное. И даже тот факт, что он находится почти в самом центре Западного Берлина, не мог помешать организации в нем встреч. Обычно разведчикам советуют не проводить встреч в центре города, предполагая, что именно там находятся все важные правительственные учреждения, которые, естественно, обеспечиваются наблюдением со стороны полиции и спецслужб. Поэтому легко попасть в их поле зрения. Но Берлин отличается полицентрической компоновкой города, в связи с чем на тот период времени там такой концентрации охраняемых учреждений не было.

В 2017–2018 годах один из основателей сайта The Interpreter Майкл Уэйс опубликовал в The Daily Beast несколько советских документов, которые имеют гриф «секретно». Это были брошюры, посвященные работе в КГБ и предназначавшиеся для обучения сотрудников ведомства. В ноябре 2018-го The Interpreter собрал их в одном месте, добавив еще несколько пособий, не появлявшихся в The Daily Beast. «Медуза» изучила опубликованный архив и выбрала несколько отрывков, которые показывают, как работал КГБ в 1970–1980-х годах.

Конечно, в опубликованных разделах имеется и глава, посвященная организации встречи с агентом. Там приводятся общие положения, применяемые в любой разведке любой страны.

Из главы «Выбор мест и способов проведения личных встреч»

Чтобы уметь правильно подбирать подходящие с точки зрения конспирации места для встречи с агентом, необходимо хорошо знать город: многолюдные и малочисленные его районы, работу городского транспорта, расположение подходящих для встреч улиц, переулков, площадей, парков, скверов, местонахождение зрелищных предприятий, музеев, библиотек, магазинов, кафе, ресторанов, время их работы. Необходимо изучить также окрестности города, места загородных прогулок и т. п.

Разведчик должен предусмотреть, чтобы место встречи находилось вдали от полицейских постов, от пунктов, где обычно сосредоточиваются сотрудники и агентура контрразведки и полиции (особо охраняемые объекты, запретные зоны, правительственные учреждения, иностранные посольства и миссии, места проживания иностранных дипломатов, места сборищ уголовных элементов и т. д.), чтобы условия окружающей обстановки в районе позволяли как разведчику, так и агенту выявить возможное наружное наблюдение противника.

При выборе места встречи следует учитывать методы работы местной контрразведки, квалификацию ее работников и оснащенность их современной оперативной техникой.

Особенности быта и нравов местного населения также оказывают влияние на выбор места встречи. Это бывает особенно важно в странах Востока, где, прежде всего, следует выяснять, не вызовет ли появление европейца в этом месте любопытства или подозрения со стороны окружающих. В США и в других странах необходимо учитывать существующую расовую дискриминацию[79].

В данном конкретном случае на начальном развитии контакта для Джима первоочередное значение имело не «засветить» его перед советскими, восточногерманскими или западногерманскими спецслужбами. В «Европа-центре» всегда было много народу, преимущественно туристов, которые охотно глазели как на фонтан, так и на витрины многочисленных сувенирных магазинчиков. Да и ресторанов, пабов, где можно было закусить, не привлекая внимания, было немало. В такой толпе всегда легко затеряться, что и надо было на тот период Джиму.

Конечно, сегодня над выбором места встречи в Берлине оперативному работнику (и российских, и, скорее всего, американских спецслужб) пришлось бы поломать голову. «Европа-центр», наверное, вряд ли подошел бы, поскольку после теракта на рождественском базаре на Брайтшайдплац в Западном Берлине 19 декабря 2016 года там теперь повсюду установлены камеры видеонаблюдения. Эта площадь между улицами Курфюрстендамм, Будапештской улицей и Тауэнцинштрассе. В центре площади находится Мемориальная церковь кайзера Вильгельма. На востоке к площади примыкает «Европа-центр».

Тогда грузовик-фура с полуприцепом въехал на заполненную людьми территорию рождественского базара. В результате наезда под колесами фуры погибло 11 человек и более 50 получили ранения. Ответственность за теракт взяла на себя организация «Исламское государство» (в России запрещена).

Организация встречи в Восточном Берлине или даже в прилегающих к нему районах также связана сегодня со значительными затруднениями. Дело в том, что в районе Митте в Восточном Берлине находятся многие важные правительственные учреждения, такие как МИД и БНД, а в знаменитом парке Тиргартен на границе Восточного и Западного Берлина, где в свое время было удобно встречаться практически с любым контактом на удобных лавочках в просторных аллеях, теперь тоже полно камер наружного наблюдения, после того как в этом районе появились примыкающие к зданию Рейхстага высотки с рабочими кабинетами. Благодаря этим камерам наблюдения было легко раскрыто убийство чеченского боевика летом 2019 года, которое привело к дипломатическому скандалу между Германией и Россией и последующей взаимной высылке дипломатов. Но в тот период времени такого насыщения техникой для надзора за местностью еще не было.

Встреча по договоренности была назначена у знаменитых водяных часов. Это наиболее заметное место, и ошибиться в месте встречи просто невозможно. «Часы текущего времени» представляют собой водяные часы высотой в 13 метров. Эта конструкция простирается на три этажа. Время показывают наполненные жидкостью стеклянные шары. «Время течет», — говорим мы, и оно действительно течет в «Часах текущего времени» Бернарда Гиттона, созданных в 1982 году, заключенное им в 12 больших круглых и 30 маленьких плоских стеклянных колб. Большие колбы символизируют часы, маленькие — минуты. Наполнив 30 плоских колбочек, каждая по 144 секунды, время-вода перетекает в большую колбу — вот и истек еще один час… Зрители и гости «Европа-центра» могут легко определить время суток по количеству наполненных больших и малых водяных сосудов. В 01:00 и в 13:00 система полностью опорожняется/обнуляется с тем, чтобы начать новый отсчет. Течение никогда не прекращается, не замедляется, в точности как само время… Посетители обычно стоят около часов, буквально раскрыв рот, и ничего не замечают вокруг. Все это действует на руку тем, кто выбрал это место для организации секретных встреч.

На нижнем этаже находится ресторан «Бавария» с традиционным довольно простым южногерманским ассортиментом еды и напитков. Интерьер и кухня вполне аутентичны, атмосфера приятная, обслуживание неназойливое, а цены среднестатистические. Прекрасное место, чтобы отведать белые мюнхенские сосиски, закусить их мягким бретцелем со сладкой горчицей и запить баварским пивом. И главное — поговорить, не привлекая лишнего внимания.

Обычно между 16 и 17 часами ресторан бывает пустоват, так что выбрать место в укромном уголке не представляет труда. В помещении достаточно назойливо звучала песенка модной тогда в Германии поп-дивы Нены о девяноста девяти воздушных шариках. Но музыка создавала фон, который затруднял подслушивание, если кому-то это было нужно.

Как правило, на первых встречах с оперативным контактом (а у Александра не было сомнений, что пока Джима надо рассматривать как оперативный контакт) обсуждаются общие вопросы и выясняются пристрастия собеседников. То, что рассказал Александр, во многом дополняло сведения, полученные от Фоменко. Александр вырос на побережье Черного моря в предгорье Кавказа. Он любил море и больше всего горы. Еще мальчиком он стал интересоваться оружием. Ведь его отец был заядлым охотником. Судя по всему, Александр понимал, в какой трудной ситуации оказывается Советский Союз, и его беспокоило собственное будущее. Наверное, подумалось Джиму, в Москве тому удалось постоять в очередях за товарами первой необходимости. Однако (и это главное, что вынес Джим из этой беседы) Алескандр трезво оценивает ситуацию в СССР, но в своей основе остается патриотом своей родины. Он, видимо, не испытывал особых проблем с деньгами. А идеологические проблемы перестройки или бытия нынешнего и прошлого Советской страны его особо не интересовали. Жизнь, которую он вел, его вполне устраивала. Таким образом, традиционные вербовочные основы: материальная или связанная с идеологическими разногласиями с советской властью отпадали. Да и компромата на Александра у Джима не было. Джим постарался заинтересовать Александра своими коммерческими возможностями, и его интерес к оружию создавал новый канал для укрепления с ним личных контактов.

Задача у Джима стояла сложная. С одной стороны, ему было необходимо сохранить контакт с Александром и создать условия для его расширения вплоть до установления дружеских отношений. Но, с другой стороны, Александр должен был понять бесперспективность оперативной разработки Джима. Это было необходимо, чтобы не привлекать к Джиму внимания всего гигантского аппарата КГБ, поскольку это могло помешать решению задачи, стоявшей перед Джимом, — выход на контакты Александра среди сотрудников внешней разведки МГБ ГДР. В данном случае вербовка Александра могла бы помочь решению этой задачи, но существенно удлинила бы этот процесс, тем более что пока Джим не видел реальную основу для его вербовочной разработки. Александр был, правда, свободным и независимым в своих политических оценках. Но не скрывал, что не одобряет президента Горбачева и его политику. Однако он был верен своей стране и презирал предательство и предателей. Как отмечает Вольф в своей книге «Друзья не умирают», «мы никогда не слышали от него ни единого нелестного слова о России».

Результат встречи, о которой Джим должен был доложить курировавшему его офицеру ЦРУ, он мог сформулировать так: пока вербовочной основы не просматривается. С позиций Александра сам Джим рассматривается скорее как бесперспективный в вербовочном плане контакт, так как не располагает какими-либо разведывательными возможностями (во всяком случае, Джим именно так рассказывал о себе, представляя себя мелким торговцем, не имевшим уже никаких связей с США). О своем интересе к контактам среди высшего звена офицеров МГБ ГДР Джим не распространялся. Единственным пока позитивным моментом можно было назвать согласие Александра поддерживать и в дальнейшем контакт с Джимом и его заинтересованность в ознакомлении с коллекцией оружия, которая якобы была у Джима. Впрочем, надежду давало и согласие Александра посодействовать Джиму в поисках деловых контактов среди советских торговых представителей и хозяйственников, которые могли бы предложить для продажи интересовавшие Джима товары. Скорее всего, делал вывод Джим, Александр рассчитывал при этом на какую-то компенсацию своих усилий со стороны Джима. Это укладывалось в характер Александра, который по своей природе был игроком и искателем приключений. Как замечает Вольф, «многие из этих авантюр, если бы о них стало известно, могли стоить ему карьеры».

Но вряд ли это обстоятельство в то время уже могло послужить компроментацией для Александра. Он не занимал официальные посты в советской администрации, а являлся для окружающих всего лишь журналистом. Главным рычагом воздействия на разведчиков под прикрытием не по служебной линии была партийная оценка. В свое время на этом погорел один из ведущих впоследствии советских журналистов, который в 80-х годах стал руководителем крупного советского информационного органа. В 70-х годах он работал в Бонне под журналистским прикрытием. Он вовремя не поставил в известность свое руководство по основному месту работы о том, что за одно из выступлений на западногерманском телевидении ему был выплачен денежный гонорар. Это было в тот период времени расценено как стремление к личному обогащению, и оперработник был отозван из командировки с выговором по партийной линии. Но к 90-м годам партийный контроль за органами безопасности двигался к своему концу. Вот как описывает тот период Леонид Шебаршин, последний советский руководитель внешней разведки: «Проблема встала острейшим образом после отмены статьи 6 Конституции СССР, которая утверждала руководящую роль компартии в нашем обществе». Далее он отмечает, что «вопрос о департизации разрешился мгновенно 23 августа 1991 года. Приказ о запрещении деятельности партийных организаций в органах государственной безопасности был подписан моей рукой»[80].

Но для окончательного понимания ситуации руководство Джима считало необходимым удостовериться, что сам Джим все-таки не находится в вербовочной разработке КГБ. Для этого в арсенале разведчика существуют проверочные мероприятия. Они могут носить разнообразный характер. Во многих книгах, посвященных деятельности разведчика, часто встречаются упоминания о проверочных мероприятиях. Но в крайне редких случаях читателю предоставляется их описание. Что же такое проверочные мероприятия?

Например, генерал-лейтенант КГБ Николай Леонтьев, один из крупнейших аналитиков советской внешней разведки, долгие годы руководивший Аналитическим управлением Первого главного управления КГБ (1973–1991), в своей книге «Лихолетье: последние операции советской разведки» приводит пример поступления информации, которую следовало бы проверить. Он пишет, что «однажды в руководство не по каналам разведки попала информация о том, что между Китаем и Румынией достигнуто соглашение о полномасштабном военном сотрудничестве и в Румынию переброшено какое-то количество ядерного оружия из Китая. Понадобилось не менее пары недель различного рода проверочных мероприятий (в данном случае дополнительного сбора информации на данную тему от заслуживающих доверия источников), чтобы убедить встревоженное политбюро, что в данном случае мы имеем дело с фальшивкой, подброшенной с нечистыми целями».

Напомним, что в 70-х годах советское руководство, по мнению некоторых аналитиков, опасалось не столько США, сколько Китая. И именно на востоке страны создавались усиленные группировки вооруженных сил. «Великая война идей между Китаем и СССР» (как это называлось в КНР) была начата Мао Цзэдуном в 50-х годах с тем, чтобы укрепить свою власть в КНР; постепенно заставить людей в СССР признать, что они должны почитать КНР в качестве учителя, прежде всего в идеологии; убедить США и их союзников в том, что он и его Китай идейно ведут войну против СССР; показать человечеству, что в КНР есть новые идеи, к которым надо прислушаться, причем это не тот марксизм, что в СССР. Выделяют четыре главных компонента этого курса: требование передать Монголию КНР, требование атомной бомбы, «утраченных территорий» со стороны СССР и устранение «неравноправия».

Несомненно, проверка полученной от агента или разработки информации через другие надежные источники является проверочным мероприятием. Но это занимает, как правило, много времени. О проверках по учетам других дружественных спецслужб мы уже упоминали. Но в данном случае для Джима надо было определиться, не является ли он сам объектом разработки со стороны КГБ. Для этого в отношении Александра была разработана следующая операция. Джим на одной из встреч договорился с ним, что передаст ему в конверте деловые бумаги для одного из своих партнеров в Берлине. Причем операцию надо было провести буквально на следующий день вечером, поскольку Джим якобы в день встречи должен был бы отправиться в Гамбург и там уже получить требуемые для передачи бумаги. На заклеенном конверте, содержавшем бумаги, была написана фамилия и адрес одного из берлинских отелей. Перед Александром была поставлена задача получить конверт у проводника поезда, прибывшего из Гамбурга, и в течение полутора часов передать его адресату, указанному на конверте. Конечно, берлинской резидентуре ЦРУ пришлось привлечь к операции своих агентов на немецком железнодорожном транспорте (проводника) и в берлинских отелях (сотрудника на ресепшен), а также силы наружного наблюдения, которые контролировали поведение Александра от получения конверта до его передачи. Излишне говорить, что конверт был обработан на вскрытие. В данном случае использовался в числе прочего (кроме анализа конверта на вскрытие) анализ поведения человека в острых ситуациях. Как отмечает генерал-лейтенант КГБ Виталий Павлов, работавший в советское время руководителем Представительства КГБ при МВД ПНР, в своей книге[81], когда объект испытывает недостаток информации или времени для принятия правильного решения и на некоторое время теряет ориентировку, для него характерны непроизвольные действия. Во всяком случае, с точки зрения ЦРУ, Александр выдержал испытание. Из чего можно было сделать вывод, что Джим находится вне поля зрения советской спецслужбы.

Глава 25

Выход Джима на Маркуса Вольфа

Проблема коммерческой деятельности на ниве хозяйственников Группы советских войск решалась более или менее успешно. Правда, доходы от нее были мизерными, и гонорара Александру за посредничество едва хватало на пару кружек пива. Но Джиму не терпелось получить доступ к заветной цели. Однажды во время обсуждения очередных бизнес-планов Джим осторожно затронул тему ликвидации МГБ ГДР и наличия связей Александра в этих кругах. Джима интересовало все: от эмблем и сувенирной продукции до военной униформы.

Для Александра Джим был нейтральным контактом. И хотя он поставил его на учет в соответствии с требованиями работы с контактами, принятыми в резидентуре, но проведенная проверка в центральном аппарате, которой в принципе подвергались тогда все оперативные контакты, ничего не дала, а исходя из сообщений, которые на начальном этапе знакомства писал Александр о Джиме, каких-либо разведывательных перспектив не вырисовывалось. Поэтому Джим был оставлен как нейтральный контакт, и о нем просто забыли. Ведь и оперработники и журналисты со временем обрастают связями, которые нередко насчитывают сотни людей.

На одной из встреч Джим поделился с Александром «заветной мечтой» — созданием Музея шпионажа, который он хотел открыть рядом с бывшим контрольно-пропускным пунктом на бывшей линии разграничения советского и американского секторов, известным как КПП «Чекпойнт Чарли» (Checkpoint Charlie). Он находился на Фридрихштрассе и был предназначен для военнослужащих войск союзников. Контрольно-пропускной пункт «Чарли» представлял собой КПП, разделяющий одну улицу Фридрихштрассе на две части. Одна часть улицы, северная, проходила по Советской оккупационной зоне, другая, южная, — по Западному Берлину. Сам КПП находился на территории Американского сектора, далее следовала дорога, ведущая к КПП пограничников ГДР, причем заграждения на этой дороге были сделаны так, что автотранспорт, следующий в Восточный Берлин, не мог ехать напрямую, а объезжал на низкой скорости преграды в виде бетонных блоков. С двух сторон этой полосы с запада на восток проходила сама Берлинская стена.

В октябре 1961 года КПП на Фридрихштрассе стал ареной так называемого танкового противостояния. Тогда он вошел в анналы истории. Танковое противостояние у КПП «Чарли», известное также как Танковое противостояние на Фридрихштрассе или Инцидент у КПП «Чарли», — эпизод Берлинского кризиса 1961 года и холодной войны в виде бесконтактного противостояния между вооруженными силами СССР и США. Поводом послужило сооружение и укрепление властями ГДР Берлинской стены в течение августа — октября 1961 года и желание американского военного командования в Западном Берлине разрушить эти укрепления. В результате чего на границе Восточного и Западного Берлина у контрольно-пропускного пункта «Чарли» были стянуты американские и советские танки, находившиеся всего лишь в десятках метров друг против друга.

27 октября в 17:00 по берлинскому времени пограничники ГДР, находящиеся на Фридрихштрассе, начали докладывать, что по направлению к ним движутся американские танки, бронетранспортеры и джипы с американскими солдатами. Танки M48 инженерной модификации имели в передней части корпуса мощные бульдозерные отвалы, что позволило бы им расчистить заграждения. Берлинская стена того времени еще не была серьезным сооружением. Наспех построенная, она представляла собой бетонные плиты или силикатные блоки со вставленными в верхней части металлическими крепежными элементами, на которые была натянута колючая проволока. Высота такого сооружения не превышала двух метров и без особого труда могла быть снесена инженерными танками американцев. Передовые силы американцев, приблизившись к КПП на Фридрихштрассе, остановились в нескольких метрах от границы Восточного Берлина, обозначенного белой линией на асфальте. Экипажи американских машин стали ждать дальнейших команд. А уже менее чем через час со стороны Восточного Берлина по улице Фридрихштрассе показались советские танки Т-54А 7-й танковой роты капитана Войтченко, 3-го танкового батальона майора Василия Мики, 68-го советского гвардейского танкового полка. Они также остановились у границы, возле КПП пограничников ГДР. Опознавательные знаки на советских боевых машинах были замазаны грязью, чтобы создать впечатление, что они принадлежат ГДР.

На помощь американским танкам пришли и заняли свои позиции американские солдаты, вооруженные как стрелковым оружием, так и противотанковыми переносными гранатометами типа «Супер-Базука». В верхних этажах ближайших от КПП «Чарли» домов в американском секторе разместились для лучшего наблюдения американские военные и представители военной полиции США. Расстояние между американскими и советскими танками составляло не более сотни метров друг от друга.

Все танки были вооружены боевыми снарядами, и обеим сторонам была дана команда открывать незамедлительно огонь, в случае если огонь откроет противник. Напряжение между сторонами было очень высоким, поскольку все прекрасно понимали, что один залп из танкового орудия или выстрел из пулемета может привести не только к боестолкновению в Берлине, но и к обмену ядерными ударами между СССР и США, с дальнейшим возможным началом Третьей мировой войны. Танки США и СССР простояли друг напротив друга почти сутки. А тем временем по дипломатическим каналам шли переговоры между Кеннеди и Хрущевым. Первыми свои танки утром 28 октября начали отводить советские танкисты. Через некоторое время Фридрихштрассе покинули и американские боевые машины.

Превратившись в символ противоречий между СССР и США, «Чекпойнт Чарли» стал самым известным КПП Берлина. КПП был торжественно закрыт 22 июня 1990 года, когда уже вовсю шел процесс воссоединения ГДР и ФРГ. Нынешний музей Берлинской стены у «Чекпойнт Чарли» рассказывает о холодной войне, тоталитарном режиме ГДР и попытках восточных немцев бежать из ГДР в ФРГ. Александр увлекся этой идеей, он понимал все значение и чисто коммерческую выгодность ее реализации.

Так состоялось знакомство Джима и Вольфа. Именно Вольф, полагал Александр, мог бы помочь коммерсантам своими советами при создании музея и, главное, при его оснащении нужными экспонатами. Сегодня такой музей существует в Берлине. Автор в свое время побывал в нем и опубликовал на этот счет статью в «Независимой газете». В ней рассказывается о том, что в Берлине с сентября 2015 года работает Музей шпионажа. Расположен он неподалеку от Потсдамерплац — прямо на былой линии Берлинской стены, долгие десятилетия олицетворявшей разграничение двух миров: социалистического и капиталистического. Берлинской стены уже давно нет, и только экспонаты музея напоминают о долгой, почти в полвека длиной, борьбе, которую вели друг с другом в разделенном Берлине, считавшемся главным центром шпионажа в Европе, разведки ведущих стран мира. Практически это история шпионажа в Берлине со времен холодной войны.

Известный в прошлом руководитель разведки МГБ ГДР Маркус Вольф в своих воспоминаниях «Руководитель шпионажа в тайной войне», вышедших и на русском языке, охотно приводил слова знаменитого немецкого драматурга Бертольда Брехта, характеризующие ремесло шпиона, из его пьесы «Высшая мера»: «…Погрузись в грязь, обнимай палачей, но измени мир — он нуждается в этом». Другими словами, изменить мир нужно любой ценой, даже ценой людской подлости в понимании обычного человека. В этом плане музей дает некоторое представление о людях, посвятивших себя этому ремеслу. Конечно, тех, кого удалось разоблачить и арестовать.

Разумеется, настоящий мир шпиона резко отличается от кинематографа с его знаменитой и, наверное, нескончаемой серией приключений необычного сверхчеловека — агента 007. Но в глазах многих поколений Джеймс Бонд был символом этой, как говорят, второй древнейшей профессии мира. Поэтому без стенда с наиболее запоминающимися приключениями агента британской МИ-6 обойтись создателям музея, наверное, было нельзя. Однако подлинной истории агента 007 я там не нашел. А ведь он имел своего прототипа. В одном из последних фильмов о Джеймсе Бонде «Координаты „Скайфолл“» (2012), как известно, действие разворачивается в казино Макао. На днях в фильме, показанном на канале Viasat History, как раз и была рассказана история прототипа Джеймса Бонда. Как выяснилось, «астон-мартин», красивые женщины и, самое главное, казино в саге о 007, придуманные писателем Яном Флемингом, имеют подлинную предысторию. В основе всего лежит казино Estoril в Португалии. Именно за этими столиками на побережье Атлантики в годы Второй мировой войны Флеминг впервые увидел в действии Джеймса Бонда. Однако его настоящее имя было Душко Попов.

Серб из богатой семьи родился в 1912 году, учился в Германии в университете города Фарнбурга. После того как его начала вербовать немецкая разведка — в лице университетского приятеля, он отправился в Белград, где пошел в британское посольство, решив работать на английскую МИ-6, став двойным агентом. Попов был успешным юристом с подлинными интересами по бизнесу в Лондоне и Лиссабоне. Поэтому, как и многие его коллеги, включая Флеминга, работавшего на ее величество, Попов оказался в нейтральной Португалии в Кашкайше, пригороде Лиссабона, столицы шпионов. Одним из величайших достижений Попова было предсказание о нападении японцев на Пёрл-Харбор. Он вычислил это аналитическим путем, собрав мозаику отдельных данных. Прибыв в США для создания шпионской сети абвера (под контролем англичан), он передал свои данные ФБР. Но Эдгар Гувер, тогдашний директор Федерального бюро расследований, ему не поверил.

В музее можно ознакомиться с профессиональным оснащением «рыцарей плаща и кинжала» на примере рассекреченных шпионов и даже целых шпионских систем, как это было со знаменитым тоннелем, прорытым 60 лет назад. Тогда британцы и американцы в обстановке строжайшей секретности прорыли тоннель в 454 метра под Восточным Берлином. Операция МИ-6 и ЦРУ по созданию этого тоннеля продлилась целый год и обошлась в 51 миллион долларов в пересчете на нынешние деньги. Тоннель проходил вблизи от проложенных советскими властями кабелей и служил для перехвата переговоров спецслужб СССР и Восточной Германии. Как бы то ни было, но тогда никому не могло прийти в голову, что КГБ прекрасно известно о происходящем в Берлине и о существовании тоннеля. СССР был в курсе происходящего еще до того, как в ЦРУ окончательно утвердили операцию. Дело в том, что у КГБ был свой козырь в рукаве — это агент МИ-6 Джордж Блейк, который и передал своему связному из числа офицеров Первого главного управления (внешнеполитической разведки) информацию о планах по созданию такого сооружения. Тоннель использовался КГБ для дезинформации своих противников в течение длительного времени, поскольку приходилось оберегать Джорджа Блейка от подозрения. Он ведь был одним из немногих, кто знал о его существовании. И только последовавший арест вскрыл всю подноготную этой крупнейшей послевоенной операции спецслужб в Берлине. После разоблачения Джордж Блейк был приговорен в Великобритании к 42 годам тюремного заключения, но бежал из тюрьмы. Умер в Москве 26 декабря 2020 года.

Не обошлось в музее и без рассказа о знаменитом шпионском Глиникском мосте (Глиникер-Брюкке), где произошел обмен советского «атомного» нелегала Абеля на американского летчика Пауэрса, сбитого над Свердловском во время полета шпионского самолета У-2. Вышедший в прокат в 2015 году американо-германский фильм Стивена Спилберга «Шпионский мост» очень хорошо отражает атмосферу противостояния двух систем в то время. Лейтмотив фильма «Когда мир на грани войны, лишь честь одного человека может предотвратить катастрофу» прекрасно отражает сущность профессии разведчика.

В музее имеется интерактивная карта Берлина, на которой обозначены известные места встреч шпионов ГДР, ФРГ, США, СССР, Великобритании и Франции со своей агентурой. Но, конечно же, упор сделан на советских и восточногерманских шпионах. В целом музей на 3 тысячи квадратных метров предлагает вниманию посетителей свыше тысячи экспонатов: от фотоаппаратов, скрытых в бюстгальтере, до шифровальных машин и автомашин «Трабант» с системой инфракрасного наблюдения. Нечто подобное и хотел создать Джим.

Несомненно, что реализация этой идеи могла бы озолотить ее инициаторов. Но для Джима это был лишь удачный повод выйти на Вольфа. Встреча состоялась на квартире Александра. Она размещалась тогда на площади Ленина (теперь площадь Объединенных Наций), и из окна квартиры Александра можно было видеть гигантскую статую вождя мирового пролетариата. Она была установлена в бывшем Восточном Берлине в бытность его столицей ГДР в 1970 году к столетию со дня рождения Ленина. 19-метровая статуя работы скульптора Николая Томского украсила тогда площадь Ленина. В 1991 году памятник был демонтирован, а площадь переименована.

Жена Александра постаралась, и, когда гости прибыли, их ожидал богатый стол с различными русскими закусками. Разговор, естественно, зашел о политической ситуации в Германии, и Вольфу льстило, что его мнение с интересом выслушивалось и русским, и американцем. В беседе участвовали и жены. Для Джима было важно, чтобы его жена Инге установила хороший контакт с женой Вольфа. Он понимал, что при всем доминировании Вольфа в семейных отношениях молодая супруга могла оказывать на него влияние. Понятно, что, находясь вместе большое количество времени и шагая по жизни в одном направлении, у пары появляются общие модели поведения. Решающим моментом для укрепления контакта с Андреа стал случай… с голубем. Вот как Вольф описывает его в своих воспоминаниях «Друзья не умирают»: «По дороге к квартире Саши Андреа увидела больного уличного голубя. Сразу по приходе птица стала главной темой разговора. Когда поздно ночью мы вместе уходили от Саши, птица продолжала беспомощно топтаться почти на том же самом месте, и это разволновало Андреа еще больше. Только после клятвенного заверения Саши, что он возьмет птицу к себе домой и позаботится о ней, ему удалось уговорить наших женщин покинуть это место птичьего страдания. Благодаря голубю между Андреа и Инге пробежала искра общей для них любви к животным, и, несмотря на все волнующие события, кошки у наших женщин, такие близкие к ним по сути, в последующее время занимали значительную часть разговоров, переговоров по телефону и переписки»[82]. Именно это сыграло потом главную роль в решении главного контрразведчика ЦГУ Хэтэуэя (см. главу 27) о привлечении жены Вольфа к установлению связи с ЦРУ.

Глава 26

Работа по Вольфу

Джиму после установления контакта с Вольфом предстояло решить две задачи. С одной стороны, традиционная задача создания условий для продолжения контакта с Вольфом. Причем задача состояла в том, чтобы сделать для Вольфа общение с Джимом необходимым. Вторая задача состояла в том, чтобы отвести от Вольфа Александра, который на следующем этапе становился уже помехой для Джима и мог препятствовать решению стоявших перед ним задач. Более того, Александр мог выйти на служебные контакты Вольфа и, прежде всего, через него на архивы внешней разведки гораздо раньше Джима. А в том, что такая задача стояла перед Александром, Джим не сомневался.

Вольф довольно подробно описывает в своих воспоминаниях развитие контакта с Джимом. Прежде всего, Джим делал ставку на установление дружеских отношений. У Вольфа от первой встречи с Джимом в памяти остались два слова: свобода и дружба, которые для Джима, по его словам, являлись самыми важными в его жизни. Джим настолько часто их повторял в разных вариантах, что потом Вольф писал: «Я уже не помню, произнес ли он эти слова по-английски или по-немецки», но они остались у Вольфа в памяти. Понятно, что Вольф, как человек, проживший определенную жизнь и знавший мир, поначалу не придавал этим несколько патетическим понятиям того значения, которое они занимают в жизни американцев. Но главное-то для Джима и состояло в том, чтобы он остался в памяти Вольфа именно с этими понятиями. С одной стороны, они давали представление о жизненных ценностях Джима, а с другой — характеризовали его как человека довольно ограниченного, но честного. Такими в принципе европейцам должны были бы, наверное, представляться большинство средних американцев.

В поведении Джима, отмечал Вольф «не было ничего того, что довольно часто считается обычным для успешного бизнесмена, каким он, собственно, и был. Он говорил без высокомерия и самодовольства о своих делах, которым он, по его словам, обязан свой свободой. Он, будучи на службе в американской армии в Германии, начал с коллекционирования холодного оружия разных видов, которое нацисты оставили в больших количествах». И это положило начало его бизнесу. «Вместо того чтобы, как другие солдаты, удовольствоваться отдельными экземплярами, а в остальном предаваться легким развлечениям времен оккупации, он превратил свое хобби в прибыльное дело. Его знания о холодном оружии, оставшемся от различных нацистских организаций и подразделений вермахта в Золинген, стало ключевым моментом для основания его процветающего торгового предприятия. А для этого он обладал талантом, инстинктом, прилежанием и основательностью». Как считает Вольф, в этих его качествах приходилось убеждаться неоднократно. Успешное начало определило путь Джима в мир коллекционеров оружия и торговцев военным имуществом.

Как профессионал в общении с людьми, Вольф чувствовал интерес Джима к продолжению контакта. Оценивая, зачем Джиму это надо, Вольф предполагал, что у того превалировало любопытство. Как и все известные люди с достаточно интересной с обывательской точки зрения биографией, Вольф был склонен в некоторой степени переоценивать свое значение для окружающих. С другой стороны, Джим не уставал подчеркивать свой интерес коллекционера, что касается знакомства с Вольфом. Его интересовала генеральская форма Вольфа и полагающийся к ней кортик. А когда Вольф продемонстрировал ему свои охотничьи ружья, Джим, не колеблясь, тут же назвал свою цену. Единственно, что коробило Вольфа, так это то, что Джим в своем неподдельном интересе к немецкой истории, в том числе нацистского периода, фактически ставил его на один уровень с такими историческими персонажами, как архитектор Гитлера Шпеер или его заместитель Рудольф Гесс. Впрочем, в своих воспоминаниях Вольф отмечает, что, «когда наши отношения стали более дружественными, я стал понимать почти наивный интерес Джима к персонажам истории и в особенности к предметам и свидетельствам, которые могли напоминать о прошлом»[83].

Решающий успех в установлении с Вольфом доверительных отношений Джим добился к весне 1990 года. По поводу этого определения информации немного, хотя оно встречается практически во всех «шпионских» книгах. В книге Михаила Алексеева[84], что начиная с 1703 года в русском языке появляется слово «конфиденция» (лат. confidence) в значении «откровенность, основанная на доверии». В федеральном законе о внешней разведке от 8 декабря 1995 года в статье 6 говорится, что «для достижения целей разведывательной деятельности органам внешней разведки РФ предоставляются следующие полномочия, в частности установление на конфиденциальной основе отношений сотрудничества с лицами, добровольно давшими на это согласие»[85]. Другими словами, доверительные отношения всегда основываются на доверии и в основе этого доверия могут лежать различные факторы. Так, в статье И.Ю. Леоновой[86] отмечается наличие эмоциональной составляющей доверия, основанной на общности ценностей и мотивов. Отсюда понятна ставка Джима на дружбу, которую наряду со свободой он рассматривал как «самые важные в жизни». Разумеется, для лиц, установивших внешне случайный, по сути дела, контакт, для начала общностью может быть дружба, основанная на единых общечеловеческих ценностях и единых в чем-то интересах.

Сам Вольф отмечает, что «определенным этапом после моего многомесячного отсутствия стала встреча в мае 1990 года. Было воскресенье, день выборов, в последний раз проходивших в ГДР. Нам пришлось для этого оставить наш лесной дом и поехать на свой избирательный участок в Берлин. Незадолго до этого я вернулся из Москвы, куда уезжал из-за господствовавшей в Германии политической истерии и многочисленных личных нападок. Когда мы вечером добрались, наконец, к нашему дачному участку, у наших садовых ворот стоял квартет неожиданных гостей»: Александр, его жена Галина, Джим и Инге.

Встреча была организована Александром, который получил сообщение о возвращении Вольфа в Берлин из московского Центра. Дело в том, что в начале 1990 года Вольф уехал к своей сводной сестре Лене, проживавшей в Москве. Чтобы, как он пишет, «привести в порядок свои мысли и вдали от сумятицы в ГДР, в политическом исходе которой уже не было никаких сомнений, начать свою вторую книгу, в которой я хотел, как свидетель событий, отразить свои впечатления последнего года». У нас нет данных относительно того, встречался ли Вольф в Москве с руководством советской внешней разведки. Но необходимо исходить из того, что пересечение им границы фиксировалось советскими спецслужбами.

Как отмечает Вольф, тот «вечер стал началом дружбы, которая выдержала многие испытания и которая укреплялась с каждым годом. Андреа и я, — подчеркивает Вольф в своей книге[87], — определенно чувствовали, что от этого американца не может исходить ничего плохого».

Разочарование Вольфа в товарищах по оружию, какими он считал советских коллег, и бесперспективность их сближения с восточногерманскими чекистами в условиях разворачивания горбачевской перестройки, которое все более отчетливо видели, как на площади Дзержинского, так и в Карлсхорсте, создавало все более увеличивающуюся в размерах пропасть в отношениях между двумя в прошлом дружественными спецслужбами. Главное — исчезла доверительность в отношениях.

На Вольфа психологически влияла не только его личная встреча с Новиковым, в ходе которой он воздержался от раскрытия источников МГБ ГДР, хотя и получил от него условия связи для вывода его и его жены в СССР в случае осложнения ситуация в ГДР, но и, главное, неудачная поездка Леонида Шебаршина в ГДР в качестве главы советской внешней разведки. Вернер Гроссманн, несомненно, посвятил Вольфа в ее детали. Эту поездку Гроссманн подробно описывает в главе «Братья из КГБ»[88]. Гроссманн так пишет о поездке Шебаршина в 1989 году, который только сменил Крючкова, занявшего пост главы КГБ, в отпуск в ГДР. В гостевом доме МГБ ГДР в Дамсмюле, который представлял собой, собственно говоря, замок в стиле необарокко на 28 гектарах, его принимал министр Мильке, хотя это был, по сути дела, неофициальный визит. На автомашине доехать до него можно за двадцать с небольшим минут. Гроссманн свидетельствует, что разговор между Мильке и Шебаршиным длился уже несколько часов. Как отмечает Гроссманн, говорил в основном Мильке. Но речи напоминали речи функционера Коминтерна. Мильке требовал действий, утверждая, что «просто успешной работы разведки уже недостаточно». Конечно, можно по-разному интерпретировать слова главного восточногерманского чекиста. Скорее всего, Мильке намекал на возможность, которую в августе 1991 года попытался реализовать Крючков. Шебаршин, по оценке Гроссманна, «реагирует испуганно, и он явно озадачен». Гроссманн приводит его слова: «Не мы делаем политику, мы лишь ее реализуем». «Понятно, что Шебаршин, как и я, — делает вывод Гроссманн, — беспомощен». Он пишет далее, что «в течение четырнадцати дней мы говорили с Шебаршиным много о современности и о будущем наших государств, но оптимистичнее мы при этом не стали». Другими словами, обоих разведчиков не оставляли предчувствия о предстоящем крахе социализма в их странах. В этих условиях говорить о передаче агентурной сети МГБ ГДР советской разведке хотя и было несколько рановато, но уже явно бесполезно. И хотя через несколько лет Крючков решился в СССР на государственный переворот, но время было явно упущено. А соратники в ГДР только беспомощно наблюдали, как высшее партийное руководство совершает ошибку за ошибкой, усиливая ими позиции противников социализма.

В этих условиях, конечно, Советский Союз, боевое братство — все эти идеалы, которые десятилетиями поддерживали веру в будущее, служили основой существования, были костяком, на который нанизывались конкретные дела, не могли заполнить душевную пустоту, образовавшуюся в сознании людей, отдавших всего себя делу служения определенному государству и определенной идее в условиях, когда идея оказалась уже больше невостребованной. И Вольф не был исключением. Поэтому при всех его личных симпатиях к Александру идея общности уже стиралась в сознании Вольфа.

Джим понимал, что время работает на него и чем сложнее становится положение Вольфа в условиях приближения объединения Германия и неизбежности его преследования западногерманским правосудием, как только оно получит для этого возможности, тем больше шансов будут иметь американцы для получения доступа к его людям. Но время работало и против него. В штаб-квартире ЦРУ продолжал действовать «крот», а охотой за архивами МГБ ГДР вплотную занялись и западногерманские спецслужбы. Джим, проанализировав все обстоятельства своего визита к Вольфу после возвращения того из Москвы, доложил своему связному, что Вольф, скорее всего, созрел для обстоятельного разговора.

И тогда в конце мая 1990 года к Вольфу заявился Гарднер (Гас) Хэтэуэй, который тогда и не думал скрывать, зачем он явился к Вольфу. С типичной для американских разведчиков прямотой он заявил: «Господин Вольф, нас привело сюда предположение о том, что вы можете помочь нам в определенном деле. Мы ищем „крота“ в нашей службе, который нанес нам большой ущерб. С 1985 года произошло много плохого, и не только в Бонне, но и в других местах. Мы потеряли от тридцати до тридцати пяти сотрудников, среди них и некоторые в самом аппарате»[89].

Вольф приводит мнение о Хэтэуэе своей тогдашней жены Андреа, которая назвала его типичным бюрократом. Хэтэуэй, по оценке Вольфа, в совершенстве владел немецким языком. Заметим для себя, что американцы явились к Вольфу в конце мая 1990 года, когда вопрос об объединении Германии вступал практически уже в завершающую фазу. Расчет делался на то, что Вольф находится в безвыходном положении. Сам Вольф в своих воспоминаниях прямо указывает, что 3 октября 1990 года его ожидал незамедлительный арест и препровождение в тюрьму. Предложение от высокопоставленного сотрудника ЦРУ не оставляло сомнений. Он приводит слова Хэтэуэя: «Если бы вы были готовы консультировать нас или помогать нам, то все это можно было бы уладить между нами. Об этом никто не узнал бы. Вы понимаете, что мы умеем устраивать такие вещи». — «Вот оно! — просигналил мой мозг. — Эмиссар нашего главного противника в холодной войне предложил мне убежище от мести своего немецкого союзника по НАТО».

«Калифорния, — продолжал между тем Хэтэуэй, — очень красивое место. Там круглый год стоит чудная погода». Хэтэуэй предлагал все же не так много. Речь шла о доме и финансовой поддержке. Судя по всему, размер этой поддержки мог быть достаточно существенным. Вольф знал, что полковнику Юргену Рогалле за сведения, которыми он располагал, предлагался миллион долларов. «Да и Сибирь неплоха», — отшутился Вольф. Он после встречи с генералом Новиковым уже имел «входной ключ» в Москву. Но сомнения в надежности этого ключа у Вольфа имелись. Недаром он отмечал в своих воспоминаниях, что «российский вариант не был настоящим выходом, поскольку исчезновение в направлении Москвы не только не улучшило бы перспективы моего будущего в Германии, но, наоборот, оказалось бы на руку моим противникам».

Надо признать, что Вольф, видимо, колебался в ходе всей беседы с Хэтэуэем, и возможно, американцы (а Хэтэуэй пришел на встречу с Вольфом с неким Чарльзом, который был представлен Вольфу как руководитель берлинского представительства ЦРУ) это почувствовали. Сам Вольф указывает, что «согласись ЦРУ с предложением принять меня в США „без выплаты задатка“ с моей стороны, какое решение принял бы я тогда? Вероятно, поехал бы…» Только этим можно объяснить факт передачи Вольфу условий связи со стороны ЦРУ. Как он сам указывает, они предложили в случае согласия уехать в США позвонить в Западном Берлине по номеру 011-212-227-964. Звонить должна была бы Андреа — последняя жена Вольфа. Она должна была бы назваться «Гертрудой» и попросить Густава.

Чего Вольф не мог предполагать, так это личной заинтересованности Хэтэуэя в поисках «крота», и это было связано не только с занимаемой им должностью, по которой он и должен был следить за чистотой рядов ЦРУ. Дело в том, что он в 1977 году начал работать на посту главы московской резидентуры ЦРУ и многие из впоследствии разоблаченных «кротом» агентов были завербованы ЦРУ именно в период его руководства резидентурой. Особенно важной его удачей была вербовка Адольфа Толкачева, советского инженера из НИИ «Фазотрон» — Корпоративное общество по разработке и производству радаров и авионики (авиаприборостроение, НИИР означает НИИ Радиостроения). Образовано в июне 1917 года как завод «Авиаприбор». С 1942 года работает в области радиолокации, с 1962 года — институт, с 1969 года — производственное объединение. Именно это обстоятельство и способствовало его последующей карьере в ЦРУ. «Этот инженер, — отмечается в книге Дэвида Хоффмана „Шпион на миллиард долларов“, — стал одним из самых продуктивных агентов ЦРУ в годы холодной войны. Он обеспечил Соединенные Штаты такими разведданными, каких не поставлял ни один другой шпион».

В период пребывания Хэтэуэя в Москве был разоблачен важный агент ЦРУ в советском МИДе Александр Огородник, а его связной из числа сотрудников резидентуры ЦРУ в Москве была Марти Питерсон. Питерсон была выдворена из страны после того, как ее поймали при закладке тайника. Был провален и Анатолий Филатов, полковник советской военной разведки, который начал работать на ЦРУ еще в Алжире за несколько лет до своего ареста. Тогдашний руководитель ЦРУ адмирал Тернер не исключал, что причиной этих провалов было как раз наличие «крота». Так что у Хэтэуэя было много личных причин заняться поиском архивов МГБ.

Нюх разведчика не обманул Хэтэуэя, и он, почувствовав слабину Вольфа, решил присматривать за ним и в дальнейшем. Поэтому Джиму предстояло и далее поддерживать дружбу с семьей Вольфа. Задача Джима состояла отныне в том, чтобы не спускать с Вольфа глаз. С одной стороны, в ЦРУ надеялись, что Вольф пересмотрит свой отказ от сотрудничества с ЦРУ. А с другой стороны, в ЦРУ не исключали, что психика Вольфа может не выдержать и он тем или иным способом обнаружит свои тайники. Джим в любом случае должен быть рядом. Тем более что Вольф стал ему доверять. В пользу этого свидетельствовало то, что Вольф рассказал ему о визите Хэтэуэя. Как пишет Вольф, «Джим на мои вопросы отвечал, что я могу верить предложениям, сделанным от имени директора ЦРУ». Конечно, в ЦРУ недооценили Вольфа. Поведение Джима не могло его не насторожить. Поэтому он пишет «независимо от степени, в которой он [Джим] участвовал в этой операции американской спецслужбы или был посвящен в нее, его поведение не привело к разрыву нашей дружбы»[90].

Почему Вольф не порвал с Джимом? Скорее всего, он опасался каких-либо резких действий со стороны ЦРУ. Ему, конечно, были известны методы работы ЦРУ, в том числе случаи похищения людей. Сегодня на этот счет появилось много публикаций. Так, журнал Spiegel несколько лет тому назад писал, что более 50 стран помогали Центральному разведывательному управлению США похищать людей. Журнал при этом ссылался на британскую The Guardian, которая сообщает, что эти данные следуют из 213-страничного доклада, подготовленного американской правозащитной организацией Open Society Justive Initiative (OSJI)[91].

Похищения происходили и с территории Германии. Об этом в свое время писала газета Berliner Zeitung в связи с похищением гражданина Германии ливанского происхождения Халеда аль-Масри сотрудниками ЦРУ. В ЦРУ даже существовала специальная программа «Перемещение, задержание, допрос». Ее суть заключалась в том, что подозреваемых в терроризме похищали в разных странах мира, а затем подвергали пыткам в секретных тюрьмах. Об этом писал The New Yorker 3 февраля 2017 года[92].

Скорее всего, Вольф знал и судьбу Юрия Носенко, перебежчика из КГБ, обладавшего, по мнению высокопоставленных сотрудников ЦРУ, данными о покушении на президента Кеннеди. В ЦРУ его посчитали за специально внедренного агента с целью дезинформации руководящих кругов США относительно подлинных обстоятельств покушения на Кеннеди и посадили в одиночку, в которой он провел 1277 дней. История Носенко достаточно поучительна, чтобы не обойти ее вниманием.

Александр Соколов, бывший сотрудник Первого главного управления КГБ СССР, пересказывает историю бегства Носенко в своей книге «Анатомия предательства»[93]. Он пишет, что «в начале июня 1962 года в Женеве сотрудник Второго главного управления КГБ Юрий Носенко, находящийся в составе советской делегации по разоружению, вышел на американскую резидентуру с предложением своих услуг. Носенко имел звание капитана и был заместителем начальника 7-го отдела, в функции которого входила контрразведывательная работа среди иностранцев, посещающих страну. С ним встретились Бэгли, тогда сотрудник резидентуры в Берне (речь идет о Тэннети Бэгли, который владел русским языком), и прилетевший из Лэнгли Кайзвальтер (Джордж Кайзвальтер — специалист по вербовке офицеров Группы советских войск в ГДР и в Австрии, работавший прежде в резидентурах ЦРУ в Западном Берлине и в Вене). Носенко предложил за 900 швейцарских франков, которые, как он сказал, растратил из сумм КГБ, купить у него секретную информацию. Он якобы передал им сведения о расположении нескольких десятков подслушивающих устройств в американском посольстве в Москве, о подставленном резидентуре ЦРУ в Женеве агенте ПГУ, о проникновении советской разведки в английские спецслужбы в Швейцарии, о системе слежения «метка» с применением химического препарата при ведении наружного наблюдения за персоналом западных посольств в Москве и о кадровом составе резидентуры советской разведки в Женеве и некоторых других городах. Он отказался поддерживать связь с ЦРУ в Москве. Но продолжал контактировать с сотрудниками ЦРУ во время своих периодических приездов в Женеву. В очередной раз приехал в Женеву в январе 1964 года, провел несколько встреч с сотрудниками ЦРУ. 4 февраля 1964 года, находясь в Женеве, стал перебежчиком. Подробности побега Носенко до сих пор спорны. По результатам его предательства от 300 до 400 разведчиков были отозваны в СССР.

Носенко находился в США под надзором до 1969 года по подозрению в том, что он двойной агент. В ЦРУ и ФБР высказывалось убеждение, что его «бегство» на Запад было не чем иным, как попыткой доказать США непричастность СССР к убийству президента Дж. Ф. Кеннеди. Все дело в том, что Носенко работал по линии КГБ с Ли Харви Освальдом, обвиненным впоследствии в покушении на Кеннеди, в тот период, когда тот находился в СССР. Сам Носенко утверждал, что Освальд не представлял интереса для КГБ, но допрашивавший его Джеймс Энглтон, в тот период глава контрразведывательного подразделения ЦРУ, считал, что Освальда подготовили в СССР как диверсанта и убийцу и забросили потом в США, чтобы он подстерег Кеннеди и застрелил его.

К тому же информация, предоставленная Носенко, была частично противоречивой, в частности она определенным образом противоречила информации, предоставленной другим советским перебежчиком, Анатолием Голицыным. В результате более двух лет (с августа 1965 года по октябрь 1967 года) Носенко без суда и следствия содержался в тяжелых условиях в одиночной камере с бетонными стенами. «Радио Свобода» приволило в интервью с другим двойным агентом, Олегом Гордиевским, условия пребывания Носенко в тайной тюрьме ЦРУ: «Одиночка без окон, искусственное, при помощи манипуляций с часами и электрическим освещением, нарушение биоритмов, многочасовые допросы с пристрастием и детектором лжи, а еще, по словам самого Носенко, с принудительным применением наркотиков»[94].

Вольф отдавал себе отчет, что и его в случае похищения ждала бы одиночная камера и психотропные препараты.

Глава 27

Вторая встреча с Новиковым и бегство в Москву

Именно опасения за свое будущее побудили Вольфа еще раз обратиться к Александру с просьбой об организации встречи с генералом Новиковым. Встреча организовывалась по уже отработанной схеме. Вольф был подхвачен автомашиной с берлинскими номерами в городе, за рулем которой сидел Александр. И после проверки на наличие наружного наблюдения автомобиль благополучно подъехал к шлагбауму, преграждавшему въезд на собственно территорию представительства. Встреча происходила в уже известном кабинете главы представительства.

Войдя в знакомый кабинет на втором этаже, Вольф не обнаружил в приемной, заставленной телефонами служебной связи, никого из дежурных офицеров. Скорее всего, Новиков хотел обойтись на этот раз как можно меньшим количеством свидетелей. Даже Александру, который сопровождал Вольфа до массивных дверей приемной, было предложено подождать окончания встречи в приемной. В самом кабинете шторы были приспущены, но, когда из-за огромного стола поднялась невысокая фигура в темном костюме, Вольф без труда узнал генерала. За его спиной, несмотря на полумрак, угадывалась огромная, во всю стену, географическая карта мира, на которой можно было заметить даже цветные флажки, находившиеся как раз в районе границ Германии. Издалека — кабинет представлял собой помещение размером чуть ли не с волейбольную площадку — трудно было разобраться, какие регионы были ими помечены. Несмотря на летний вечер и заходящее солнце, лучи которого просачивались сквозь неплотно закрытые шторы, в кабинете горела люстра.

Вольф пошутил, спросил, та же эта люстра, которую одному из предшественников Новикова, генералу Виталию Короткову, преподнесла в свое время западногерманская контрразведка. История была нашумевшая и давно известная, и о ней в свое время написал в своих мемуарах Хайнц Фельфе, один из наиболее известных советских агентов в рядах западногерманских правоохранительных органов. Книга вышла из печати в конце 80-х и была, как говорится, на слуху. Бывший оберштурмфюрер СС, после Второй мировой войны работал в Федеральной разведывательной службе ФРГ БНД до 1961 года, пока не был раскрыт как советский шпион (на СССР он работал под псевдонимом «Пауль»). В 1963 году его приговорили к 14 годам заключения. В 1969 году его обменяли на 21 политзаключенного ГДР, ряд из которых действительно являлись агентами спецслужб ФРГ и США. В своих воспоминаниях он раскрывает одну из операций спецслужб Западной Германии по внедрению в кабинет руководителя Представителя КГБ при МГБ ГДР подслушивающего устройства. Операция в свое время была сорвана именно благодаря иформации, полученной от Фельфе, который в тот период времени занимал в Федеральной разведывательной службе ФРГ пост начальника отдела, занимавшегося СССР. Так что история с Фелфе была хорошо известна Вольфу.

Новиков предложил для беседы два уютных кожаных кресла, которые смотрелись чужеродными элементами в кабинете, больше походившем на оперативный центр управления. Видимо, их, зная о предполагавшейся беседе, заранее принесли в кабинет. По просьбе генерала Александр сделал фильтрованный кофе в кофемашине, которая находилась в приемной. Обстановка располагала к обстоятельному разговору.

Вольф не стал скрывать, что он решил на время покинуть Германию. Он объяснил, что после лета 1990 года оказался перед совершенно новой ситуацией. Подготовленный вместе с договором об объединении закон об амнистии для сотрудников разведки МГБ ГДР, обеспечивавший для них свободу от преследований, был провален. Западногерманская юстиция ввела специальное определение «незаконные действия МГБ», и под него попадало значительное количество действий, в том числе и разведки. Вольф сообщил, что, начиная с 3 октября, то есть дня объединения, ему угрожал арест.

Здесь необходимо сделать отступление. Конечно, Вольф не мог знать, что в договор об объединении была предложена специальная оговорка, касающаяся восточногерманских разведчиков. Она была предложена, согласно мемуарам Вернера Гроссманна[95], руководителем правительственной комиссии ГДР статс-секретарем Министерства внутренних дел ГДР Эберхардом Штифом. В пункте 3 этой оговорки говорилось, что «все вопросы, касающиеся уже прекращенной разведывательной деятельности МГБ и ее правопреемницей против ФРГ, должны быть разрешены еще до присоединения ГДР к ФРГ». Но поскольку пункт 3 допускал интерпретации, Гроссманн и его коллеги предложили расширить этот пункт следующими словами: «Прекращение судебного преследования за прошлую разведывательную деятельность против ФРГ обуславливается полной лояльностью бывших кадровых и неофициальных сотрудников (внешней разведки) в отношении Основного закона ФРГ». Но ни тот ни другой пассажи не стояли в окончательном варианте подписанного 3 октября 1990 года в Берлине договора об объединении. Конечно, Вольф не мог знать тогда всех деталей планировавшихся договоренностей. Но тот факт, что они провалились, он вполне мог предвидеть.

Вольф информировал Новикова, что пытался объясниться с властями ФРГ, и даже писал Федеральному президенту о своем нежелании отправляться во «вторую эмиграцию». Тогда этот пост занимал Рихард фон Вайцзеккер, считавшийся одним из выдающихся интеллектуалов своего времени. Именно он одним из первых в германской истории президентов страны публично назвал 8 мая 1945 года Днем освобождения для всех немцев. И именно он, в отличие от считающегося отцом объединения канцлера Гельмута Коля, призывал подходить к этому с большей осторожностью. Но письма и президенту, и министру иностранных дел Геншеру и даже Вилли Брандту, как лауреату Нобелевской премии мира 1971 года и отцу «восточной политики», приведшей тогда к длительной политике разрядки напряженности на Европейском континенте, остались без ответа.

Поэтому он сообщил Новикову, что провел переговоры со своими друзьями и со своим адвокатом и решил воспользоваться его предложением об убежище. На это, неожиданно для Вольфа, Новиков заявил, что «очень рад, что я отказался купить себе свободу от преследования за выбалтывание секретной информации»[96]. Вольф недоумевал, откуда советским коллегам это может быть известно. Но он тогда еще не знал об Эймсе в Лэнгли, который, несомненно, был посвящен если не во все, то в некоторые детали разворачивающейся операции «Розовое дерево». Скорее всего, информация о вербовочном подходе ЦРУ к Вольфу стала ему известна, и он поделился ею со своим связником из нью-йоркской резидентуры КГБ. А об этом уже по каналам шифрованной переписки мог быть уведомлен и Новиков, которого это касалось непосредственно. Новиков лишь напомнил Вольфу секретный номер телефона с кодовым словом на тот случай, если тому доведется попасть в затруднительное положение.

Остальная часть разговора свелась к обсуждению деталей бегства через Австрию в Чехословакию и далее в Советский Союз. Вольф не считал необходимым скрывать свой отъезд в СССР от Джима, прекрасно понимая, что находится под колпаком у ЦРУ. И он поэтому поехал кружным путем. Поэтому же свой отъезд за шесть дней до объединения он обставил так, чтобы, во всяком случае, на территории Германии его сопровождали свидетели: тесть и один из сыновей. Сам Вольф ехал в собственной «Ладе», которую вел его тесть Гельмут Штингль, а его жена на «вольво», за рулем которой и был сын Вольфа. Австрийско-немецкую границу и затем границу Австрии и Чехословакии в районе Карловых Вар он миновал без приключений. Из Австрии Вольф написал Горбачеву. Письмо было датировано 22 октября 1990 года, и поводом было присвоение Горбачеву Нобелевской премии мира. Вольф напомнил Горбачеву о своих заслугах в деле обеспечения руководящих органов СССР «постоянным притоком надежной и цельной информации». И он обрисовал советскому лидеру свое безвыходное положение, в котором он сейчас оказался, преследуемый в том числе и за помощь Советскому Союзу. Ответа от Горбачева Вольф не получил. Но тому было, конечно, не до бывшего руководителя спецслужбы пусть когда-то дружественного и братского, но уже фактически бывшего государства. Тем более что еще в Архызе Горбачев дал недвусмысленный ответ по поводу всех своих бывших соратников. К сожалению, на тот период времени Вольф не знал об этом. К тому же Горбачев, если верить его помощнику Анатолию Черняеву, тогда готовился к визиту в Испанию, а завершающийся 1990 год, как отмечает тот же Чернявин в своем дневнике, «стал поистине трагичным и для страны и для Горбачева. Стало совершенно ясно, что великая и благородная идея — увести страну из сталинского тоталитаризма и построить некое новое, действительно народное общество — оказалась невостребованной»[97]. Горбачеву было не до Вольфа.

Вольф воспользовался условиями связи, которые ему предоставил Новиков. «Спустя два дня, — пишет Вольф в своих воспоминаниях, — русский курьер ожидал меня и Андреа на венгерской границе и проводил нас через Венгрию и Украину в Москву».

Вольф недолго пробыл в Москве. Что что-то не так, он понял во время встречи с Шебаршиным. Он пишет: «Моему хозяину было крайне неприятно, что его служба не смогла добиться у президента действенной поддержки для друга. Странным мне показалось то, что Владимир Крючков, тогдашний председатель КГБ, передал мне через Валентина Фалина привет и рекомендацию ни в коем случае не возвращаться в Германию». Для опытного во всевозможных интригах Вольфа стало ясно, что в Кремле были различные мнения относительно его нахождения в Москве. С одной стороны, прошлое Вольфа обязывало Москву предоставить ему убежище. Но с другой стороны, советское руководство рассчитывало на укрепление своих контактов с объединенной Германией и, главное, на финансовую помощь со стороны германского правительства. И пребывание Вольфа, на которого уже было заведено уголовное дело, по мнению некоторых чиновников из окружения Горбачева, могло этому помешать. Как отмечает Вольф в своих воспоминаниях[98], «таким образом, получалось, что друзья из КГБ, которые прежде читали по глазам и исполняли любое мое желание, теперь в ответ на вполне определенные пожелания не говорили „нет“, а просто молчали».

Рекомендации Крючкова Вольфу о невозвращении в Германию, которые могут вызвать недоумение у читателя, скорее всего, были связаны с планировавшимся путчем. Вольф прибыл в СССР за шесть дней до объединения Германии или за 9 месяцев до выступления путчистов. Видимо, Крючков уже тогда участвовал в переговорах по захвату власти в СССР и рассчитывал на его успех, и тогда ситуация с предоставлением Вольфу убежища могла коренным образом измениться. Как известно, чрезвычайное положение в России члены ГКЧП, в состав которого входил и Крючков, объявили 18 августа 1990 года.

Судя по всему, окончательное решение о возвращении в Германию Вольф принял после неудавшегося госпереворота, организованного Крючковым. Вероятно, Вольфу был ясен дальнейший сценарий событий, который повторял бы события в ГДР с единственным исключением, что для СССР наступал не период объединения с более влиятельным и богатым соседом, а период распада. Вольф записал в своих воспоминаниях: «В конце августа я обратился к Шебаршину, который возглавил КГБ после арестованного Крючкова. Он выглядел крайне усталым и очень напряженным, но участливо выслушал, что я ему сообщил, и сказал с жестом, выражавшим беспомощность: „Миша, ты сам видишь, что тут происходит, ты всегда был для нас верным другом, но в настоящий момент мы ничего не можем для тебя сделать. Кто бы мог подумать, что все так получится! Езжай с богом“».

24 сентября Вольф пересек границу в Байериш-Гмайн, где его уже ждал прокурор. Он мог не опасаться ЦРУ — он находился в руках германской юстиции.

Летом 1995 года Федеральный Конституционный суд решил по делу Вернера Гроссманна, что офицеры разведки ГДР не подлежат в Германии преследованию за измену родине и шпионаж.

Глава 28

Яды для конкурентов

Понятно, что, с точки зрения ЦРУ, хотя оперативное внедрение Джима в окружение Вольфа прошло успешно, но, кроме контроля поведения Вольфа, особого приобретения в этом не было. Конечно, отдельные намеки Вольфа в ходе многочисленных бесед с Джимом тщательно анализировались, и кое-какие крупицы истины в них попадались. Они в известной степени дополняли имевшуюся у ЦРУ информацию об агентуре МГБ, полученную из других источников. Контроль маршрута Вольфа при его бегстве в Москву также дал некоторые основания судить о местах закладки тайников, поскольку Вольф выбирал уже известные ему, так сказать, наезженные маршруты. Но Хэтэуэй полагал, что оставлять Вольфа без контроля пока не следовало бы, и Джим получил указание восстановить с Вольфом контакт уже в Москве.

Что касается Александра, то он решил свою задачу и уже не представлял интереса. Искать через него дальнейшие выходы на сотрудников МГБ ГДР становилось скорее опасным, поскольку, как профессионал, он мог заподозрить неладное и, более того, сделать вывод, что его целенаправленно используют для решения вполне определенных задач. Конечно, отход Джима от Александра должен был бы быть постепенным и легендированным. И лучше всего, если бы Александр исчез бы навсегда.

Как известно, наибольший опыт в применении ядов для устранения политических деятелей, судя по сообщениям прессы, имеет ЦРУ. Понятно, что использовать яд — практически идеальное решение для агента спецслужбы, когда речь заходит о ликвидации человека. В США отцом создания машины уничтожения с помощью ядов считают Сидни Готтлиба. Он поступил на работу в ЦРУ в 1951 году, в возрасте 33 лет. В качестве эксперта по отравлениям он возглавлял химическое подразделение персонала технических служб (TSS). Там он получил прозвища Черный колдун и Грязный обманщик. Он руководил приготовлением смертельных ядов и экспериментами с наркотиками при контроле сознания.

Наибольшую известность он получил в качестве руководителя секретного проекта MKUltra, который был создан по приказу директора ЦРУ Аллена Даллеса. Американский журналист Стивен Кинцер подробно описывает этот проект в своей книге «Главный отравитель. Сидней Готтлиб и ЦРУ в поисках контроля над разумом». «Готтлиб хотел создать способ контролировать сознание людей, и он понял, что это процесс, состоящий из двух частей, — говорит Кинцер. — Во-первых, вам пришлось взорвать существующий разум. Во-вторых, вы должны были найти способ вставить новый разум в эту возникающую пустоту. Мы не слишком далеко продвинулись на втором месте, но он проделал большую работу над первой частью». Реализация этой программы наиболее правдоподобно отображена в американском многосерийном боевике о Джейсоне Борне, а также в сериале «РЭД».

Сидни экспериментировал с ЛСД и другими галлюциногенными препаратами, которые он вводил ничего не подозревающим людям и при поддержке ЦРУ финансировал психиатрические исследования. Он спонсировал таких американских психиатров, как Юэн Кэмерон и Харрис Исбелл, которые проводили спорные психиатрические исследования, включая эксперименты на людях без их согласия. К 1955 году проект MKUltra разросся настолько, что потребовалось выделение значительных государственных финансовых средств. В этот момент подпроект 27 (базовое исследование ЛСД) был просто подпроектом финансирования, который объединил все предыдущие подпроекты.

Готтлиб был связующим звеном с военным субподрядчиком Локхидом, который, как известно, создавал для ЦРУ самолет-шпион У-2 (проект Advanced Research Projects Agency — ARPA). Именно он создал для летчиков, пилотировавших шпионские самолеты, яд сакситоксин. Он вызывает блокаду проведения нервных импульсов и вызывает параличи мышц, в частности, дыхательной мускулатуры. Так, сотрудник ЦРУ летчик Гари Пауэрс, сбитый в 1961 году под Свердловском, не воспользовался имевшимся при нем ядом. Отравленная игла была спрятана в пустотелый серебряный доллар. «Сотрудники КГБ испытали иглу на собаке — собака умерла через 20 секунд от удушения. Яд парализует центральную нервную систему» — так описывается действие иглы. Его главное достоинство в том, что обнаружить следы этого вещества фактически невозможно. Не выявит их даже химическая экспертиза. Первоначально этот яд добывали из моллюсков, пойманных на Аляске, однако позже американские ученые смогли его синтезировать в лабораторных условиях. В американской армии и внешней разведке яд называют TZ. Всего 0,2 мг вещества достаточно для убийства человека. Смерть наступает всего через несколько секунд.

В 1960-х годах в рамках «Кубинского проекта» — план ЦРУ, утвержденный президентом Эйзенхауэром и под руководством директората ЦРУ по планам Ричарда М. Бисселла, — Готтлиб предложил опрыскивать телевизионную студию Фиделя Кастро ЛСД и насыщать обувь Кастро таллием, чтобы у него выпали волосы, и, главное, ликвидировать таким образом легендарную бороду Кастро, которая уже стала, с точки зрения ЦРУ, символом латиноамериканской революции. Готтлиб также вынашивал схемы убийства Кастро, включая использование отравленной сигары, отравленного гидрокостюма, взрывающейся раковины и ядовитой перьевой ручки. Готтлиб также играл роль в попытке ЦРУ убить премьер-министра Патриса Лумумбу из Конго; он передал флакон с ядом в Конго с планами поместить его на зубную щетку Лумумбы летом 1960 года. Он транспортировал эти «токсичные биологические материалы» Ларри Девлину, главе резидентуры ЦРУ в Конго. Готтлиб также предлагал организовать покушение на иракского генерала Абдель Керим Касема, премьер-министра и министра обороны Ирака в 1958–1963 годах. Он намеревался загрязнить его носовой платок ботулином.

Кроме Пауэрса, наиболее известными случаями использования ядов ЦРУ является случай с Александром Огородником. Он был агентом ЦРУ и являлся ответственным сотрудником советского МИДа. В данном случае самоубийства во время ареста была использована капсула цианида, спрятанная в авторучку. Известно также, что, когда одна из интимных контактов Огородника, Ольга С., стала подозревать его в причастности в шпионаже, он отравил ее ядом, выделенным ему для самоуничтожения в случае разоблачения. Такую же ручку с цианидом, если верить американскому журналисту Дэвиду Хоффману, имел и агент ЦРУ Адольф Толкачев, работавший в одном из московских оборонных научных институтов и арестованный летом 1985 года. Хоффман подробно описал деятельность Толкачева в книге «Шпион на миллиард долларов». С точки зрения экспертов ЦРУ, для ликвидации Александра вполне подходило такое незаметное и действенное средство, как рицин. Рицин представляет собой белый порошок без запаха, хорошо растворимый в воде. Его получают из касторовых бобов, плодов растения Ricinus communis (русское название клещевина), путем обработки жмыха, остающегося после получения касторового масла (также содержащего следы рицина). Как известно, это белковый яд растительного происхождения (фитотоксин), чрезвычайно ядовит (особенно в виде аэрозоля, для человека средняя смертельная доза (ЛД50) составляет 0,3 мг/кг перорально). Рицин не проникает через кожу. Пути отравления — обычно введение в кровь, чуть хуже проникновение через легкие (этот способ для рицина не всегда действенен). Дозы размером с одно рисовое зернышко достаточно, чтобы убить взрослого человека. Дело в том, что рицин в 6 тысяч раз более ядовит, чем цианистый калий.

Поскольку небольшой дозы рицина достаточно для быстрого уничтожения противника, способы применения рицина в качестве оружия массового поражения изучались военными ведомствами разных стран, начиная с Первой мировой войны. Тем не менее рицин нашел применение у спецслужб. Одним из наиболее известных инцидентов с применением рицина стало убийство болгарского диссидента Георгия Маркова, который был отравлен в 1978 году при помощи укола зонтиком особой конструкции. По другим данным, оружие убийцы было пневматическим ружьем, стрелявшим микрокапсулой с рицином и замаскированным под зонтик. Доза, введенная Маркову, составила не более 450 мкг (или 0,45 мг). Инъекция рицина отличается по действию в зависимости от того, в какое место ее вводили. Но, как правило, она приводит к рвоте и гриппоподобным симптомам, припухлости вокруг места инъекции и, в конечном итоге, к отказу органов, когда система кровообращения разнесет рицин по всему организму. Это иногда может выглядеть и как паралич сердечной мышцы. Главное, что противоядия от рицина нет[99].

Сейчас трудно установить, какое именно вещество применялось против Александра и в каких объемах, а также каким способом. Но его смерть явно носила не естественный характер.

Глава 29

Вместо послесловия

Все основные персонажи этого полудокументального повествования, охватывавшего самый значительный период времени, предшествовавший объединению Германии и первым годам налаживания совместной жизни двух немецких народов (а то, что это были все-таки разные народы, у меня сомнений нет), уже мертвы. Трое из советских охотников за секретами Штази умерли при довольно странных обстоятельствах и практически одной и той же смертью — от сердечной недостаточности, причем в сопоставимые отрезки времени, чуть ли не одновременно. И если в случае генерала Новикова это можно было объяснить возрастом и нездоровым образом жизни (он был заядлым курильщиком), то что касается Саши Принципалова и главного героя книги Александра, сравнительно молодых и здоровых ребят, это понять сложно. Вернер Гроссманн отмечает по этому поводу, что «в журнале Spiegel 6 декабря 1999 года был опубликован очередной вариант (появления списков агентуры МГБ ГДР у ЦРУ). В нем говорилось, что „офицеры КГБ Принципалов и Зюбенко (фамилия Александра) якобы передали документы ЦРУ: оба погибли странной смертью за рулем своих автомобилей, как официально считается, от инфаркта“»[100].

Джим также умер, и, как писал Маркус Вольф, «его прах был похоронен на кладбище героев-воинов в Арлингтоне. При его погребении ему были оказаны все почести, которые оказывают только генералам или военнослужащим, имеющим особые заслуги. В торжественно траурной церемонии участвовало несколько генералов, которые отдали Джиму последнюю честь. Играл военный оркестр, несколько подразделений сопровождали траурный кортеж и произвели прощальный салют. Могила Джима находится теперь не далее ста пятидесяти метров от места захоронения Джона Ф. Кеннеди». Далее Вольф замечает, «с учетом сложностей, о которых мне рассказывал Джим и которые привели к его уходу из армии в чине подполковника, такие почести при похоронах необычны. Возможно, у Джима были заслуги, которые остались тайной для меня». Вольф также замечает, что во время болезни Джима (он умер от рака) он послал в Госдеп США ходатайство о предоставлении трехдневной визы для посещения больного друга. Но ответ он не получил. Впрочем, кое-какие подозрения у Вольфа все-таки возникали. В той же книге он замечает, «из его [Джима] рассказов я мог заключить, что он был не так уж далек от американских спецслужб, многие сделки он вообще не мог бы совершить без благословения ЦРУ»[101].

Для понимания всей сложности реконструирования событий, связанных с реализацией плана «Розовое дерево», заслуживает внимания переписка Гроссманна с одним из руководителей журнала Spiegel Йохеном Больше, он занимал на тот период пост заведующего отделом «Германия 2». Он же являлся автором статей о смерти Принципалова и Зюбенко. В своем письме Гроссманн называет эту публикацию «проведением активных мероприятий».

Для непосвященного читателя приведем расшифровку этого понятия в глоссарии книги Маркуса Вольфа[102]. В нем отмечается, что активные мероприятия — это «скрытые действия, направленные на оказание вляния на средства массовой информации, политику, экономику и общественность». Как правило, за ними стоят разведки или другие организации, скрывавшие свое истинное лицо за различного рода вывесками. Гроссманн отмечает в своем письме, что журнал стал, очевидно, «проводником информации, которая должна была бы ввести в заблуждение». Далее Гроссманн указывает, что «никто, кроме участников акции „Розовое дерево“ — не знает до сегодняшнего дня точно, каким образом, когда и через кого и какой материал и в каком объеме попал в ЦРУ». В своем ответе журналист Больше пишет: «В главном вопросе Вы, наверное, правы, с полной надежностью мы (как и Вы) не можем реконструировать обстоятельства проведения операции „Розовое дерево“. Мы можем лишь попытаться показать возможный ход событий. Поэтому предложенная нами версия в действительности имеет только одно преимущество, она звучит логично». Как отмечает Spiegel, американцы до сих пор рассматривают операцию «Розовое дерево» как «государственную тайну».

Можно задаться вопросом: с чем это связано? Ведь ГДР, как и Штази, не существует несколько десятков лет. Многие участники событий уже ушли в мир иной, но, наверное, не все. Как утверждали немецкие журналисты Георг Москоло и Райнер Пёртнер в своей статье в Spiegel, опубликованной 14 декабря 1998 года, «некоторые агенты Штази были перевербованы ЦРУ и теперь работают против Германии».

Имеются и другие версии и, соответственно, другие причины для сдержанности руководства ЦРУ в плане раскрытия деталей операции «Розовое дерево». Возьмем, к примеру, Милтона Бирдена — офицера Центрального разведывательного управления в отставке, теперь автора и консультанта по фильмам. В 2010–2015 годах он был президентом и генеральным директором Азиатско-Африканской проектной группы, расположенной в Вашингтоне, округ Колумбия, а в 80-х годах занимал пост руководителя советского отдела Оперативного директората ЦРУ. Он утверждает, что архивы были переданы ЦРУ одним из офицеров КГБ в одной из восточноевропейских стран за вознаграждение в 75 тысяч долларов. Возможно, что именно из этих утверждений и были сделаны выводы журналистами немецкого журнала.

Но не секрет, что начиная с конца 80-х КГБ действительно поддерживал официальные контакты с ЦРУ. Об этом пишет Рэм Красильников в своей книге[103]. В прошлом он являлся генерал-майором КГБ и занимал до 1992 года пост начальника Первого (американского отдела) Второго главного управления КГБ СССР (контрразведка). По его словам, в наиболее активные годы охоты за архивами МГБ ГДР руководителями резидентуры ЦРУ в Москве были Майк Клайн (1989–1991) и Дэвид Ролф (1991–1993). С ними проводились даже доверительные встречи, если верить Красильникову. Начало регулярных встреч между КГБ и ЦРУ, по словам Красильникова, начались в 1986 году, и в них с советской стороны участвовали представители внешней контрразведки Первого главного управления и первого отдела Второго главного управления. Подобные встречи проводились, по данным Красильникова, кроме Москвы, в Хельсинки и в Берлине. Предметом обсуждения на них, утверждает Красильников, были вопросы деятельности спецслужб друг против друга, международный терроризм и организованная преступность. Практически это могло означать и обмен доверительной информацией. Иначе для чего встречаться, чтобы лишь излагать официальные позиции сторон? Надо учитывать, что Дэвид Ролф работал в Москве в 70-х годах как раз под руководством Хэтэуэя и потому, несомненно, был посвящен в детали операции «Розовое дерево», которая реализовывалась и на территории СССР. Необходимо учитывать особенности того времени. После августовского путча 23 августа 1991 года во главе КГБ встал Вадим Бакатин, в прошлом первый секретарь Кировского и Кемеровского обкомов КПСС, поработавший при Горбачеве министром внутренних дел СССР. Он и занялся реформированием этой структуры. Как он писал в своей книге «Избавление от КГБ», его задача состояла в предотвращении возможности превращения КГБ в «угрозу для общества». Понятно, что, как и у всякого дилетанта, его план фактически привел к обескровливанию советских спецслужб.

Александр Витковский в своей статье в «Парламентской газете» 22 сентября 2001 года, которая вышла под названием «Как Бакатин своих сдавал», подробно описал ситуацию того времени в стране. В ней он рассказывает об операции по передаче ЦРУ секретных материалов Бакатиным — руководителем межреспубликанской службы безопасности СССР. Пост он занимал с 6 ноября 1991 года до 15 января 1992 года. В этот период он передал представителю американского посольства документацию о прослушивающих устройствах, внедренных в новое здание американского посольства.

В прессе появились требования привлечь Бакатина к уголовной ответственности по ст. 64 п. «А» действовавшего в то время УК РСФСР за измену Родине в форме выдачи сведений, составляющих государственную тайну. Генеральный прокурор России Валентин Степанков обратился в МСБ за разъяснениями. Впрочем, вопросы возникли не только у него. Сотрудников спецслужб и общественность волновало многое. Чем вызван подобный шаг?

Речь идет о 70 листах секретной информации для США. Строившееся тогда в Москве новое здание представляло собой с учетом внедренной КГБ техникой огромный микрофон. Энергетическая подпитка подслушивающих устройств вечна, поскольку осуществляется за счет естественной вибрации несущих конструкций, тепловых коммуникаций и даже циркуляции водяных паров внутри бетонных плит. Посольское здание облучается и обрабатывается спецпрепаратами, наносящими серьезный ущерб здоровью всего персонала. Хитроумные устройства, спрятанные в глубине несущих опор по всему периметру здания, в нужный момент — время икс — выстреливают тончайшие и прочные иглы, которые пробивают в стенах каналы к микрофонным закладкам, и начинается несанкционированный съем информации. Стоящая через дорогу церковь Девяти мучеников Кизических была тогда «конспиративным храмом» КГБ, где каждый священник — сотрудник органов госбезопасности в звании не ниже майора, утверждал Витковский.

В те дни в прессе мелькала информация, что Бакатин, передавая американцам схемы расположения подслушивающих устройств, выполнял указания… Центрального разведывательного управления США. На допросах в ФБР бывший сотрудник ЦРУ и по совместительству агент советской разведки Олдрич Эймс якобы показал, что в конце лета — начале осени 1991 года по распоряжению своего начальства он подготовил запрос о передаче документации по советским подслушивающим устройствам, который отвез в Москву руководитель советского отдела ЦРУ Милтон Бирден и передал Бакатину. Отвечая на этот вопрос Витковского, уже упоминавшийся выше Красильников ответил, что «у меня нет документальных подтверждений этим сведениям. Если это действительно так, то действия г-на Бакатина весьма похожи на предательство. За подобный поступок любой сотрудник службы был бы арестован и заслуженно обвинен в измене Родине в форме шпионажа. Даже в угаре святой постперестроечной наивности глава спецслужбы по данному вопросу не мог принимать единоличное решение, а должен был обсудить эту проблему с высшим руководством государства, соблюдая всю процедуру согласования, рассекречивания и, прежде всего, получение письменных санкций высшего руководства страны».

Говорится, что свой шаг Бакатин якобы согласовывал с тогдашним руководством страны. В этой связи называются имена Горбачева, Ельцина, Шеварднадзе, дипломатов Панкина, Козырева. Но Витковский утверждает, что Бакатин только поставил указанных лиц в известность о своих намерениях. И как сообщает Красильников в том же интервью, «он только поставил их в известность и, не получив четких письменных указаний (двусмысленная резолюция Горбачева не может считаться таковым), принял самостоятельное решение».

Естественно, что в тех условиях и на том фоне передача активов МГБ ГДР, бывшей спецслужбы бывшего государства противнику, если таковые и имелись в советских спецслужбах, могло рассматриваться на фоне глобальных изменений в существовании Советского государства как незначительное деяние. Ведь не понес же Бакатин до сих пор никакого наказания за передачу американцам документации по советским подслушивающим устройствам. Тогда это многими, и прежде всего политическим руководством, воспринималось как своего рода примирительный акт по случаю окончания холодной войны. Поэтому-то и исчезновение данных, касавшихся спецслужбы бывшего партнера советской разведки, на фоне тогдашнего хаоса вообще могло бы пройти никем не замеченным. Возможно, что сыграли свою роль предложенные сотрудниками ЦРУ финансовые средства отдельным офицерам внешней разведки МГБ ГДР, а таких подходов было немало. Возможно, что ЦРУ удалось отследить тайники, в которых хранились микрофильмы с данными на агентуру. Но главное, что мы не знаем и даже не подозреваем, кто это мог бы быть и даже где это могло произойти. В пользу того, что какие-то утечки информации из Москвы могли быть, свидетельствует Вернер Гроссманн. Он пишет в своих воспоминаниях[104], что «летом 1997 года вдруг перед дверью своей квартиры на Гревесмюленерштрассе, 18 (в берлинском районе Панков) я обнаружил двух сотрудников Федеральной внешней разведки. Они представились как фрау Вагнер и герр Диетц и изъявили желание со мной побеседовать. По их словам, я должен был им помочь разоблачить „крота“, который якобы находился в непосредственной близости от руководства этой разведслужбы». Они заявили, цитирует Гроссманн дословно слова своих посетителей, что «они располагают достаточно достоверной информацией из Москвы» о наличии агента, работавшего ранее на внешнюю разведку МГБ ГДР и затем перешедшего на службу к русским, но долгое время не использовавшегося по назначению. Речь шла о так называемом «спящем агенте». Это агент, не выполняющий никаких заданий, не имеющий связи с Центром. По сути, тут никакой двойной жизни нет. Просто человек живет простой человеческой жизнью. Но однажды Центру он понадобится, с ним свяжутся, и он примется за дело.

Но в данном случае автор не намерен рассказывать еще об одной занимательной истории о поиске «кротов» в рядах немецких разведчиков, которая действительно имела место. Просто интересен сам факт, что информация об этом поступила якобы из Москвы.

И несомненно, позиция ЦРУ, связанная с неразглашением деталей операции «Розовое дерево», в подобных условиях становится понятной.

Примечания

1

Falin V. Politische Erinnerungen. Droemer Knaur, 1993.

2

Шебаршин Л.В. Рука Москвы. Записки начальника внешней разведки. М., 2017. С. 246–247.

3

https://www.litres.ru/erik-ford/putiny-v-germanii-sluhi-i-fakty/ chitat-onlayn/page-3/

4

https://proza.ru/2014/11/27/954

5

https://www.kp.ru/daily/26252.5/3132481

6

Мамаладзе Т.Г. Танго Испания. Тбилиси, 1983.

7

http://www.ng.ru/ideas/1999-09-07/kak.html

8

Фалин В.М. Указ. соч. С. 305, 309.

9

Фалин В.М. Без скидок на обстоятельства. М., 1999. С. 447.

10

https://www.ifz-muenchen.de/heftarchiv/2008_2_5_wentker.pdf.

11

https://riafan.ru/1245386-mid-rf-prokommentiroval-situaciyu-s-dogovorom-po-beringovomu-prolivu?utm_referrer=https%3A%2F%2 Fzen.yandex.com

12

Вольф М. Игра на чужом поле. М., 1998. С. 43.

13

Вольф М. Указ. соч. С. 295.

14

Шебаршин Л.В. Указ. соч. С. 257.

15

https://www.proza.ru/2014/11/27/980

16

Дроздов Ю.И. Вымысел исключен. Записки начальника нелегальной разведки. М., 2013. С. 328

17

Судоплатов П.А. Победа в тайной войне. М., 2019. С. 136, 137.

18

Судоплатов П.А. Разведка и Кремль. М., 2020. С. 374.

19

Хавеман Роберт — известный ученый ГДР, в годы войны — антифашист. С 1965 г. перешел в оппозицию к тогдашнему лидеру ГДР Эриху Хонеккеру. Преследовался властями ГДР.

20

Шебаршин Л.В. Указ. соч. С. 315.

21

https://www.proza.ru/2014/11/27/980

22

Фалин В.М. Без скидок на обстоятельства. М., 1999. С. 496.

23

https://nstarikov.ru/club/74001

24

https://proza.ru/2013/06/27/703

25

https://cyberleninka.ru/article/v/politicheskie-kredity-zapada-i-politicheskie-ustupki-m-s-gorbacheva-1990-1991-gg

26

https://www.bayernkurier.de/inland/4122-kohl-gorbatschow-und-eine-planetarische-revolution/

27

Любимов М.П. Шпионы, которых я люблю и ненавижу. СПб., 2016. С. 91.

28

Вольф М. Указ. соч. С. 51.

29

Вольф М. Указ. соч. С. 57.

30

Герэн А. Серый генерал. М., 1970.

31

Вольф М. Указ. соч. С. 57.

32

Großmann W. Bonn im Blick, Das Neue Berlin Verlaggesellschaft. 2001. P. 199.

33

Вольф М. Указ. соч. С. 250.

34

Вольф М. Указ. соч. С. 251.

35

Судоплатов П.А. Разведка и Кремль. М., 2020. С 136, 282.

36

https://www.spiegel.de/reise/aktuell/ddr-bunker-machern-das-versteck-der-stasi-a-441005.html

37

https://www.ifz-muenchen.de/heftarchiv/2008_2_5_wentker.pdf. https://www.bpb.de/geschichte/zeitgeschichte/deutschlandarchiv/ 223436/weniger-als-feigenblaetter-oder-institutionen-zivilgesellschaftlichen-engagements-die-runden-tische-1989-90-in-der-ddr

38

https://www.bpb.de/geschichte/zeitgeschichte/deutschlandarchiv/ 223436/weniger-als-feigenblaetter-oder-institutionen-zivilgesellschaftlichen-engagements-die-runden-tische-1989-90-in-der-ddr

39

https://www.bpb.de/geschichte/zeitgeschichte/deutschlandarchiv/ 223436/weniger-als-feigenblaetter-oder-institutionen-zivilgesellschaftlichen-engagements-die-runden-tische-1989-90-in-der-ddr#footnode16-16

40

Гроссманн В. Указ. соч. С. 310.

41

https://nic-pnb.ru/istoriya-otechestva/anatomiya-perestrojki-i-obedinenie-germanii-milke-oczenil-sushhnost-gorbacheva-kak-predatelskuyu/

42

Гроссманн В. Указ. соч. С. 293.

43

https://www.latimes.com/archives/la-xpm-1997-oct-12-op-41973-story.html

44

https://www.litmir.me/bz/?b=199102

45

https://www.spiegel.de/spiegel/print/d-13502536.html

46

Гроссманн В. Указ. соч. С. 186.

47

https://www.spiegel.de/spiegel/print/d-13488956

48

Гроссманн В. Указ. соч. С. 196.

49

Herbstritt G. Bundesbürger im Dienst der DDR-Spionage. Vandehoeck & Ruprecht Verlag, 2007.

50

https://www.spiegel.de/spiegel/print/d-8508511.html

51

https://www.bstu.de/archiv/rekonstruktion/

52

https://www.bundesregierung.de/breg-de/aktuelles/staatliches-komitee-zur-stasi-aufloesung-gebildet-462900

53

https://www.bundesregierung.de/breg-de/aktuelles/staatliches-komitee-zur-stasi-aufloesung-gebildet-462900

54

Вольф М. Указ. соч. С. 159.

55

Кёлер Д. Секреты Штази. История знаменитой спецслужбы ГДР. Смоленск, 2000.

56

https://www.tagesspiegel.de/politik/ddr-geschichte-ex-stasi-chefs-wir-waren-erfolgreich/1099026.html

57

https://www.svoboda.org/a/25461087.html

58

Вольф М. Указ. соч. С. 324.

59

Вольф М. Указ. соч. С. 312.

60

https://kommunismusgeschichte.de/jhk/jhk-2010/article/detail/ markus-wolf-versus-united-states-of-america-die-amerika-abteilung-des-ministeriums-fuer-staatssicher/

61

Вольф М. Друзья не умирают. М., 2009. С. 247.

62

Вольф М. Игра на чужом поле. М., 1998. С. 344.

63

https://www.stern.de/politik/deutschland/markus-wolf-sein-metier-war-der-verrat-3320626.html

64

Дроздов Ю.И. Вымысел исключен. С. 314.

65

Хоффман Д. Шпион на миллиард долларов. М., 2016. С. 198.

66

Хоффман Д. Указ. соч. С. 197.

67

Дроздов Ю.И. Указ. соч. С. 84.

68

Хоффман Д. Указ. соч. С. 200, 201.

69

Гроссманн В. Указ. соч. С. 206.

70

Макгихи Р. Смерть и ложь. 25 лет в ЦРУ. М., 1985.

71

Хоффман Д. Указ. соч. С. 48.

72

(https://www.washingtonpost.com/archive/politics/1978/02/10/ canada-expel-soviets/28c9f55d-84e4-40a4-9148-3a6b62c93c54

73

Карре Ле Д. Голубиный тоннель. М., 2017. С. 67.

74

Шебаршин Л.В. Указ. соч. С. 187.

75

http://www.law.vsu.ru/structure/criminalistics/books/marks_cia.pdf

76

Гайдар Е.Т., Чубайс А.Б. Развилки новейшей истории России. СПб., 2011. С. 27.

77

Гроссманн В. Указ. соч. С. 208.

78

https://www.kommersant.ru/doc/360861.

79

https://meduza.io.amp/feature/2018/11/17/the-interpreter-opublikoval-uchebnye-posobiya-kgb-vot-neskolko-otryvkov-o-rabote-sovetskoy-razvedki

80

Шебаршин Л.В. Указ. соч. С. 241, 247.

81

Павлов В.Г. Управление «С» во главе нелегальной разведки. М., 2006.

82

Вольф М. Друзья не умирают. М., 2009. С. 252–253.

83

Вольф М. Указ. соч. С. 253.

84

Алексеев М.А. Лексика русской разведки. История разведки в терминах. М., 2018.

85

История российской внешней разведки. Т. 6. М., 2016. С. 246.

86

Леонова И.Ю. Доверие: понятие, виды и функции. Вестник Удмуртского университета, 2015.

87

Вольф М. Указ. соч. С. 255.

88

Гроссманн В. Указ. соч. С. 159.

89

Вольф М. Игра на чужом поле. М., 1998. С. 18, 20.

90

Вольф М. Друзья не умирают. М., 2009. С. 256.

91

https://regnum.ru/news/polit/1622560.html

92

https://www.newyorker.com/news/news-desk/the-new-c-i-a-deputy-chiefs-black-site-past

93

Соколов А.А. Анатомия предательства: «Суперкрот» ЦРУ в КГБ. Litru.ru

94

https://www.svoboda.org/a/464967.html

95

Гроссманн В. Указ. соч. С. 238.

96

Markus W. Spionahechef im geheimen Krieg. List Verlag Düsseldorf und München. 1997. S. 446.

97

Черняев А.С. Совместный исход. Российская политическая энциклопедия. М., 2010. С. 894.

98

Вольф М. Игра на чужом поле. М., 1998. С. 347, 348.

99

https://nvo.ng.ru/gpolit/2020-06-05/9_1095_poisons.html

100

Гроссманн В. Указ. соч. С. 201.

101

Вольф М. Друзья не умирают. М., 2009. С. 292, 297.

102

Wolf M. Spionagechef im geheimen Krieg. Listverlag, 1997. S. 499

103

Красильников Р.С. Призраки в смокингах. Лубянка против дипломатов-шпионов. М., 2017.

104

Гроссманн В. Указ. соч. С. 253

Content

Олег Никифоров
Охота за призраком. Борьба спецслужб СССР, США и Западной Германии за архивы МГБ ГДР

Глава 1 Случай Вольфа

Глава 2 Направление «Луч»

Глава 3 Падение Берлинской стены

Глава 4 Формула объединения Германии

Глава 5 Карлсхорст

Глава 6 История «Миши» Вольфа

Глава 7 Взаимный интерес

Глава 8 Захват

Глава 9 Предательство в Архызе

Глава 10 Ось Штази — КГБ

Глава 11 Дело «Меркура»

Глава 12 Операция Рян

Глава 13 Тайники Штази

Глава 14 Западногерманские охотники

Глава 15 Как становятся шпионами

Глава 16 Уничтожение архивов

Глава 17 Игры в руководстве последнего правительства ГДР

Глава 18 Личная инициатива Фриша

Глава 19 Американские заботы

Глава 20 Случайная встреча

Глава 21 Саша — охотник за прошлым

Глава 22 Американский друг Джим

Глава 23 Подготовка оперативной разработки Александра

Глава 24 Беседа за кружкой «Пауланера»

Глава 25 Выход Джима на Маркуса Вольфа

Глава 26 Работа по Вольфу

Глава 27 Вторая встреча с Новиковым и бегство в Москву

Глава 28 Яды для конкурентов

Глава 29 Вместо послесловия

Примечания