Дрожжин Андрей

Одураченный случайностями (Борщ)

Несколько дней назад утром позвонил мой издатель, Виктор Станиславович, и сообщил, что со мной хочет встретиться один человек. Голос у издателя был взволнованный. По нашему короткому разговору я почувствовал, что говорить Виктору Станиславовичу тяжело и неприятно.

Человек, что искал со мной встречи отрекомендовался ему режиссером, которого заинтересовали мои книги и он хотел бы поработать совместно. С одной стороны, я был рад и понимал, что это нормальная практика, когда неизвестного, пишущего под псевдонимом автора, с весьма умеренными тиражами книг находят через доверенное, а таким и был издатель, лицо. А как по-другому найти начинающего писателя? С другой стороны, я чувствовал, что тревога Виктора Станиславовича связана совсем не с тем, что меня возьмут в раскрутку киношники и я забуду о нем. Тут было что-то другое, о чем он не говорил.

– Когда? – спросил я.

– Сегодня, в час, в кафе на бульваре.

– Хорошо. А он не спросил: смогу ли я?

– Нет, – сказал, как отрезал издатель.

– Как его зовут?

– Не знаю, – буркнул Виктор Станиславович.

– Не Бондарчук? – я попытался развеселить старика, но не вышло.

– Андрей! – грозно обратился ко мне он.

– Тарковский?

– Нет! Ты Андрей. А он не Тарковский, и не Спилберг, и не брат Коэна, – еще более недовольно ответил издатель.

– Из какой студии тоже не известно?

– Не известно.

– А как я его узнаю?

– Никак. Он сам к тебе подойдет.

– Виктор Станиславович, вы меня извините за эти вопросы, но я же должен знать. Вы же сами не рассказываете.

– Чего рассказывать? Я сам ничего не знаю. Он мне никаких подробностей не называл. Назначил встречу и просил, чтобы ты с книгой пришел, чтобы он тебя узнал. Вот и все.

– Со своей?

– С той, которую в руках видно будет, – после короткой паузы, язвительно произнес Виктор Станиславович, имея в виду скромные размеры моих изданий.

– Ок, – обиженный таким сарказмом ответил я. – Буду с БСЭ.

– Будь. Все, пока.

На этом разговор закончился. Издатель бросил свою трубку, а я остался слушать его короткие гудки в своей.

Издевка Виктора Станиславовича, произнесенная в ситуации, когда мне, может быть, вот-вот крупно повезет быть экранизированным, довольно здорово меня задела. Я посмотрел на полку, где мои брошюрки стояли в тени книг более именитых авторов и едва виднелись между томов энциклопедий, и подумал о том, что, он мог бы увеличить шрифт и межстрочные интервалы, добавить иллюстраций, сделать нормальный, твердый переплет, короче, пойти на некоторые несложные хитрости, чтобы в результате книга стала похожей на книгу, а не на руководство по эксплуатации какого-нибудь бытового прибора. Но не пошел, а теперь насмехается. С другой стороны, обижаться на него после всего сделанного для меня, значит показать себя неблагодарным свином.

«Да, – пытаясь переключиться на другое, продолжал думать я, – конечно, это не мировые шедевры, но почему бы не найтись талантливому режиссеру, способному вытащить из моей книги всю вложенную в нее глубину и, может быть, даже лучше меня, автора, показать ее в своем фильме. А показать-то есть что. Ведь вкладывал же я в эти книги свою душу! И смысл пытался чтобы в них тоже был. Возможно, у меня не очень хорошо со стилем; я не слишком силен в описаниях; не исключаю, что и русский язык мой не на высоте… Но смысл-то от этого не страдает!? Или страдает? Так он на то и режиссер, чтобы невзирая на манеру изложения увидеть замысел автора и раскрыть его во всех красках доступных современному синематографу. Бывают же такие сильные экранизации? Конечно. И он, режиссер, должен хотеть и стремиться стать лучше автора, чтобы зрители могли сказать: «Да что там книга! Вы вот фильм-то видели? Вот это шедевр!» И уж тогда, после его выхода я сам посмотрю: стоит ли мне сотрудничать с таким издателем-приколистом?»

До встречи оставалось три часа. Первый я провел в размышлениях о том, какую бы книгу взять с собой на знакомство. Остановился я, перебрав огромное количество вариантов, на самой первой, попавшейся мне на глаза, – ее давно уже пора было куда-то применить, так как для чтения она ни коим образом не годилась. В выборе «произведения» под названием «Одураченные случайностью» подкупило меня практически все: большой формат, множество страниц, дурацкое название и ядрено-зеленый, заметный издалека цвет обложки. Кроме того, литература, наверняка, считается умной и даже просветительской в некоторых кругах, а значит в лицах редких знатоков я тоже могу сойти за своего, умного, то есть. Сие открывает еще одно немаловажное обстоятельство, грех которым не воспользоваться. Знакомство с какой-нибудь запутавшейся в череде одурачивших ее случайностей красоткой с подобным трудом в руках представляется весьма вероятным. Самое же главное, что эту книгу, подаренную мне малознакомым человеком, практически на бегу, я совершенно не боюсь потерять, порвать, измять, испачкать, забыть и тому подобное. В общем, она просто идеально подходит ситуации.

Второй час и начало третьего я, окончательно позабыв о своей обиде и тревогах Виктора Станиславовича, представлял себе образ режиссера и репетировал реплики из разговора, которому только суждено было состояться. Я полностью растворился в этом занятии, придумывая и вопросы, и замечательные, остроумные, да и просто умные ответы на них. Причем старался, как за себя, так и за режиссера. Он, кстати, должен оказаться полной моей противоположностью: симпатичный, щеголеватый, улыбчивый парень, несколько моложе меня. На встречу он придет с большой кожаной темно-бардовой сумкой на длинном ремне, в темных стильных очках и с молодой некрасивой ассистенткой. Закажет, как это сейчас принято, чайничек зеленого чая, который я, не взирая на модные тенденции, не пью, да так за одной чашкой и просидит целый час нашей беседы. Не смотря на такую несхожесть, разговор у нас «завяжется» легкий, непринужденный, веселый, но деловой и содержательный. Сойдемся мы на том, что «литература уже не та, а многая и не литература вовсе, а сплошное вредительство», которое все больше проникает к нам под видом псевдонаучного чтива, написанного заморскими политтехнологами и запущенного по миру с целью расстроить планы людей на всеобщее сплочение, любовь и гармонию. Никаких других целей макулатура, рассказывающая о карьерном росте, самоорганизации, моделях поведения, стремлении быть лидером, умении держаться в обществе, правильно разговаривать по ситуации, преодолении комплексов и рефлексий, короче, натаскивающая отдельно взятого недобравшего воспитания и уверенности в своих силах индивида на успех планетарного масштаба, не имеет. Кроме как быть наглым, хамоватым, напористым и беспринципным достичь подобных вершин в жестоком современном мире невозможно, и ничему другому, если опуститься до анализа прочитанного, а не слепо ему верить, данный сборник инструкций не научит.

Больше про встречу я ничего придумать не успел.

Приехал я на полчаса раньше назначенного режиссером времени скорее всего по причине волнения. В качестве бонуса за это в кафе мне посчастливилось занять очень хороший столик у окна. Правда, довольно быстро я захотел пересесть, но все свободные места уже заняли одномоментно, словно по звонку, пришедшие на бизнес-ланч.

За столом напротив ел и сверлил меня взглядом очень неприятной наружности тип: невысокий, с маленькой круглой головкой, безобразного желто-соломенного цвета короткими по бокам, но длинными на макушке волосами, въедливыми редко моргающими голубыми глазками, маленьким, сродни всей голове, ротиком с тонкими губами и чуть вздернутым коротким носом. За манеру принимать пищу, то низко наклоняя голову к тарелке, то выпрямляясь и сопя, я прозвал изучающего меня Гусем. Пялится он не перестал даже когда к нему пришла и села рядом высокая, стройная девушка в миниюбке. Она появилась из-за моей спины, но, успев увидеть ее мельком и сбоку, я отметил, что она ко всему еще и симпатичная. После ее прихода пересаживаться, не смотря на слежку Гуся, уже не хотелось. К тому же, на другом месте солнце слепило бы в глаза, да и севший за соседний столик толстяк совершенно задвинул второй мой стул.

«Да, что ж Гусь на меня все смотрит-то?! – бесконечно переводя взгляд с ног на профиль девушки, думал я. – Такая краля к нему пришла, а он на меня пялится. Лучше бы почаще на нее смотрел и в тарелку поглядывал, – капли, вон, на рубашку летят. Зачем я так рано приехал? Режиссер наверняка вовремя не придет… Нет, ну правда, задолбал! Тоже что ли из этих, «одураченных»? Своего разглядел? Работает, видать, книжонка! А взгляд, как у следователя…»

К сожалению, я оказался прав, – режиссер опаздывал уже на десять минут. От Гуся только что ушла его красотка, а я уже устал крутить в руках «Одураченных случайностью», дабы приблизить момент своего спасения. И оно пришло внезапно. Гусь встал со своего места, бросил салфетку в пустую тарелку и подошел ко мне.

– Захар, – безмерно улыбаясь сказал он и протянул мне здороваться свою ладонь, как-то странно выгнув ее, словно показывал лежащее в ней удостоверение.

Даже оранжевое лоснящееся пятно борща на указательном пальце, хоть и смущало меня, но не вызывало такого неприятия, как эта вывернутая наизнанку ладонь. Режиссер словно специально демонстрировал мне ее, типа: «смотри, только палец испачкался, а остальное-то все чисто!»

«Странно, как это можно не заметить, что рука испачкана? – подумал я, разглядев подтек не только на пальце, но и на ладони. – Ладно не заметил, что рубашку на груди обкапал, но руку-то? И вывернул ее еще, как лягушка!»

Почему именно лягушка пришла мне в голову, – она, вроде, ничего не выворачивает, хотя я не знаток земноводных, может и выворачивает, – не понятно. Я нехотя, не отрывая взгляда от указательного пальца режиссера потянулся рукой к его руке, как вдруг он, ойкнув, отдернул свою и, вытерев ее о штанину, обнял мою ладонь в крепком рукопожатии.

– Вот теперь нормально, – кивнув, сказал режиссер, несколько запоздало резюмируя, что теперь его рука приведена в порядок.

– Андрей… – ответил я и не без труда вытащил из его хватки принадлежащую мне руку.

– А я за вами наблюдаю, – потряс чуть ли не перед самым моим носом вытертым пальцем новый знакомый.

– Зачем?

– Очень интересно! Вы знаете, это очень интересно наблюдать за другими людьми. Подмечать за ними чего-то…

– Да, за другими подмечать гораздо проще, чем за собой, – перебил его я и специально улыбнулся, чтобы правда сошла за шутку.

– Точно, точно! – мелко засмеялся Захар.

– За мной за сорок минут что-то интересное увиделось?

– Нет, – резко прервал смех режиссер. – Кроме этой дурацкой книги ничего.

– Что ж в ней дурацкого?

– Цвет и название, – без раздумий ответил Захар.

– Странное сочетание признаков дурацкой книги. Особенно учитывая содержание материала, – ответил я.

– Вы верите таким книгам?

– Я не читал ее. Вы просили меня быть с книгой, я взял специально эту, чтобы быть вами узнанным: в ней достаточно много страниц, обложка яркая, а название привлекает внимание.

– Вот именно на эти особенности и сделал акцент автор, – резюмировал Гусь, как заправский редактор. – А написана в ней, должно быть, полная чушь!

– Какие же книги вам нравятся?

– Где только правда.

– Да таких и нет! Даже автобиографии могут содержать недостоверные факты. Авторы всегда хотя бы немного преувеличивают, а проверить их, зачастую, невозможно… Вот может быть Федор Конюхов про себя ничего кроме правды не писал…

– Почему именно он? – задумчиво спросил режиссер.

– Ну, потому, что он человек глубоко верующий…

– Недостоверная информация, говорите… – еще более задумчиво произнес режиссер себе под нос. Похоже он меня уже не слушал.

– Захар, вы не режиссер, – сменил тему я, чтобы вывести его сначала из ступора, а потом и на «чистую воду».

– Да? – улыбнулся мой собеседник и внимательно посмотрел на меня. – А кто же тогда?

– Вы из органов.

– Да? Интересно! Из каких?

– Может сами расскажете, если уж я прав?

– Ну что ж… из каких не скажу, но из органов это точно. Давайте присядем и борща поедим.

«Режиссер» вывернутой ладонью указал мне на стул, с которого я поднялся, чтобы приветствовать его, а сам сел напротив, благо толстяк уже ушел и не мог помешать ему выдвинуть стул. Я сел, понимая, что уже начал подчиняться его указаниям. Настроение ухудшалось прямо на глазах.

– Борща? – спросил Захар.

– Вы же уже ели, – ответил я.

– А вы нет. И зря. Здесь отменный борщ. Я его очень люблю, поэтому съем еще тарелочку.

– Вторую? – бесцеремонно спросил я.

– А вы тоже наблюдательный! – ничуть не обидевшись, сказал Захар.

– Я же писатель…

– Нет, третью. Я еще до вашего прихода одну съел. Когда борщ, то я не беру второе, а съедаю несколько тарелок. За хорошим разговором до пяти штук! Так что… Так, – прервался на проходящего мимо официанта «режиссер», – нам два борща и две порции чесночных гренок. Что? А, да, ржаных, конечно.

Официант ушел, а мы стали рассматривать друг друга словно только увиделись. «Вот зверушка какая – пять порций! Буду-ка я называть тебя Борщ», – подумал я и первый отвел глаза.

– Я читал все ваши книги.

– Все? Зачем? Вам, любителю правды, они вряд ли подходят. В них одна выдумка.

– Не стану скрывать, – пришлось.

– А сами бы не стали?

– Сам?.. О, вот и борщ! Быстро работают, молодцы!

Официант поставил перед нами дымящиеся тарелки, пиалки с гренками, и пожелав приятного аппетита, удалился, помахивая подносом.

– Так что же с чтением без принуждения? – спросил я.

– Ну-у-у! Про принуждение это вы зря. По долгу скорее. А разве я не ответил?

– Нет. Официант появился.

– Ну я же в тот момент что-то сказал?

– Что борщ принесли.

– Разве это не ответ?

– Это ответ на вопрос: принесли ли борщ?

– Нет. Мы же с вами не слепые и оба видим, что его принесли. Стало быть, это был именно ответ на интересующий вас вопрос, а не констатация очевидного.

«Вот это вывернулся! – подумал я. – Хоть и молодой, но матерый. Что-то я совсем ничего не понимаю…»

– О чем думаете? – хлебая борщ, и то и дело наклоняясь к тарелке и выпрямляясь, спросил Захар.

– Та девушка, которая вместе с вами сидела тоже из органов?

– Девушка? – удивленно посмотрел на меня «режиссер» и перестал есть. – Какая девушка? Со мной не было никакой девушки. Я один пришел…

– Она тоже пришла одна и села за ваш стол. Вы вместе обедали, разговаривали. Только смотрели вы больше на меня, а не на нее… Может потому и не запомнили?

– Не только зоркий глаз, но еще и острый язык! – весело ответил Борщ и с еще большим вожделением вернулся к своему борщу. – Не слушайте, я пошутил. Девушка была, девушка ела, девушка не из органов. Моя знакомая. Недалеко работает и мы иногда с ней обедаем здесь. У нее в это время обед, вот я и решил совместить две встречи. Угу? Официант!

Разговор перестал казаться мне забавным, а происходящее, принятое вначале за игру, стало нервировать. Я старался как мог успокоить себя, чтобы не показать насколько мне, учитывая сорок минут созерцания поедающего борщ Гуся, все это опротивело, что я хочу, как можно быстрее узнать для чего эта встреча и распрощаться с ним навсегда.

– Захар, что вы хотите?

– Борща еще тарелочку. Вы будете?

Подошел официант. «Режиссер» сделал заказ и вопросительно посмотрел на меня. Я отрицательно помотал головой.

– Ну, хорошо. Тогда один. И гренки, – крикнул он вслед уходящему официанту.

– Ржаные? – весело и не оборачиваясь, спросил тот.

– Идиот! – ответил на его вопрос Борщ, повернувшись ко мне.

– Итак, – продолжил я, – для чего вы пригласили меня на встречу?

– Мы очень надеемся, что вы нам поможете.

– Чем смогу, – сухо ответил я, решив, что разговаривать с ним стоит «короткими перебежками», а остроумничать не стоит вовсе.

– Всем сможете. Всем, что нас интересует, ради того, что вам дорого, – прозвучала угроза в виде предупреждения.

– Раз уж разговор принял такой формат, то придется согласиться с вами.

– Придется – это формулировка, в которой слышится неуверенность вперемежку с несогласием, а отсюда возможность применения другого варианта. Но я вас успокою тем, что избавлю от головной боли выбора, – в данной ситуации его просто нет.

– Хорошо. Что вы хотите?

– Совсем немного. Только узнать о ваших друзьях.

Внутри у меня все похолодело. Что могло быть хуже разговора с таким типом о родственниках или друзьях?

– О ком именно? – едва овладевая эмоциями спросил я.

– Несколько человек. Игорь, Юрий и Константин.

На сердце у меня немного отлегло. Юрия и Константина среди моих друзей не было. Было несколько знакомых с такими именами, один даже совсем «свежий», но не друзей. Хуже обстояло дело с Игорем. Даже несмотря на то, что судьба давно уже развела меня со школьным другом, я испытал какую-то тревогу.

– Но больше всех нас интересует Олег Попов, – поторопился продолжить Борщ, и тем выдал себя. – Где он?

Тут до меня дошло, что я попал на розыгрыш. Близился день моего рождения и Саныч до своего отъезда обещал в качестве подарка устроить для меня сюрприз. Зная Саныча, как большого затейника и приколиста, я понял, что это и есть придуманный им сюрприз. И шутка, признаюсь, удалась! Но интригу «режиссер» мог бы сохранить и подольше. Впрочем, поволноваться мне итак пришлось, поэтому зачтено! Настроение ко мне вернулось, а с ним и аппетит. Я принялся с удовольствием есть, решив, продолжить участие в предложенной Борщом игре. Мне стало очень интересно: как у парня с фантазией, куда он еще «завернет» и кто из нас, в конце концов, сдастся первым? Внутри меня от столь быстрого разоблачения «режиссера» все ликовало, но я старался не подавать виду: сидел мрачный, ел, низко наклонив голову, словно прятался в тарелку, и молчал.

– Вы забыли? – спросил Борщ. Он наоборот сидел ровно, не кушал и смотрел на меня с ироничным выражением на лице.

– Что? – спросил я, робко подняв глаза.

– Две вещи. Что я задал вам вопрос и где Олег Попов?

Не знаю, как я не рассмеялся. Хотя тема, конечно, сама по себе не очень веселая, но игра получалась просто презабавная.

– Дело в том… что Олег Попов умер… – потупившись ответил я. – Насколько я помню из новостей, он последние годы проживал в Германии и там же похоронен.

– У вашего друга не только имя, но и судьба фантастически схожа с судьбой выдающегося русского клоуна!

– Так я о клоуне, Олеге Попове, и говорю. Только не понимаю: почему вы называете его моим другом?

– Это не я, а вы так назвали Романа Синькина в своей книге.

– Так вы разыскиваете человека, которого никогда не существовало? Как, впрочем, и самой истории.

– Андрей, – очень серьезно, даже грустно, сказал Борщ. – В вашей повести, пусть и не детально, но очень точно описаны события пропажи документации с оборонного предприятия повышенного уровня секретности, которое имело место быть не так давно. Довольно подробно рассказано о городе… Я не стану говорить название этого города, вы прекрасно его знаете раз уж написали о нем…

Захар прервался и внимательно изучал меня. Я, по всей видимости, совсем вошел в роль и превратился в каменное изваяние с ложкой в руке.

– Но это же все выдумка… – выдавил из себя я.

– Да неужели? Трех таких совпадений быть не может.

– Прозвище Синькина не совпадение… Или…

– Да, «или»… Нам совершенно безразлично как его прозвали. Нам нужно понять где он находится. Нас очень беспокоят подобные «клоуны». Это же он рассказал вам о ракете?

– О ракете?..

– Да, о ракете, о ракете! Это же с его слов вы написали о ней?!

– Я…

– Это удивительно, как в одной книжке в пятьдесят страниц можно было разболтать три государственные тайны! Вы понимаете, что это можно прировнять к измене родине за разглашение! – не стал слушать мое оправдание Борщ.

«Вот это да! Великолепно! – восхищался я. – Ай, да Саныч! Так подготовить сюрприз! А Борщ-то, прекрасно играет! Где он взял его? Отличный актер!»

– Давайте договоримся так, – продолжил Захар несколько успокоившись. – Я понимаю, что имена ваших друзей в книжках могут быть изменены, поэтому даю вам один день на поиски прообразов и завтра мы продолжим разговор. Что я имею ввиду под поиском: вы установите их местонахождение, но ничего не расскажете о том, кто и для чего ими интересуется и вообще ни обо мне, ни о нашем сегодняшнем разговоре. Неточная информация приведет к нашей дополнительной встрече, но уже не в кафе. Информация заведомо ложная станет поводом для гарантировано неприятного разговора. Пока, как видите, у нас все мирно и, надеюсь, завтра мы также спокойно побеседуем и все закончится. Угу? Итак, Игорь, Юрий, Константин и… Олег Попов? Или Роман Синькин? Как вы больше любите называть своего друга?

– Захар, ну, с Юрием я, кажется, все понял, а вот какой Игорь и какой Константин вас больше интересует? Их в повестях по два.

– Костя, который не боксер, а Игорь, который Игорёк, разумеется, – без запинки ответил Захар и поднялся.

«Ну, клево подготовлен! Молодчага!» – отметил про него я.

– Борщ, кстати, сегодня невкусный, – бросая деньги на стол, подвел итог беседе Борщ, и не попрощавшись пошел к выходу. Около барной стойки он остановился, сказал что-то бармену, потом показавшемуся из кухни официанту и вышел из кафе.

«А мне понравился!» – подвел свой итог я и, разогнувшись, принялся доедать свою остывшую порцию.

Официант принес мне счет за две порции борща и одни гренки.

– Чего это так? – поинтересовался я.

– Приятель ваш заказал пять порций, а денег оставил за четыре.

– Он вроде четыре и съел… – прикинул вслух я.

– Он-то четыре, а баба его пятую.

– Получается она не его, а моя теперь… – ответил я, расплачиваясь за двоих.

– Он ее счет всегда на кого-нибудь вешает, – весело сказал официант. – Даже конфликты случались.

– Как это ему удается?

– Да как сейчас. Бармену говорит, что деньги на столе оставил, а там не хватает.

– Хорошо, что хоть без гренок… Следит, видимо, «баба» за фигурой. А то совсем разорительно бы вышло.

– Да чего следит? Это он ее одним борщом кормит, а когда она с нормальными парнями приходит, то ест все подряд по меню.

– А они часто бывают?

– Она чуть не каждый день с ребятами приходит на обед. А этот раз в неделю, когда борщ. Мы его Борщом и называем. Только его и жрет. Как только не покраснел еще?..

– Правда? Борщ?.. Какое совпадение… – задумчиво сказал я. – А он кто?

– Не понятно… Может агент по найму какой… Постоянно тут с разными людьми трется по средам. Но не бизнесмен.

– Почему?

– Да собеседники его какие-то странные. Либо помятые, бомжеватые, либо наоборот, интеллигентного вида… Но те в возрасте. Как артисты что ли… не знаю, как сказать… или, может, художники. Но не при деньгах, видно по ним. Из искусства, в общем… На деловых людей мало похожи.

– А сам он к искусству не может принадлежать?

– Ага… к искусству втирания! Вы ж сами с ним разговаривали, лучше меня, наверное, должны понять кто он.

– Вот не понял…

– Ну, а мне ж откуда понять? Я с ним не разговаривал и не собираюсь. Но со стороны все это очень похоже на разводку… Все сначала сидят с ним нормальные, но постепенно начинают в лицах меняться. Потом этот уходит, а они сидят бледные, задумчивые, как задание какое получили.

– Я тоже менялся?

– Не знаю, я не смотрел. Мне уже надоел он за год. Сначала любопытно было, поглядывал, а теперь так… Иногда взглянешь, когда какой-нибудь действительно персонаж приходит. А на вас чего смотреть? Обычный человек.

– Может он следак? – попытался я, не особенно веря в незнание официанта, вытянуть из него сведения.

– А кто ж его знает… Но я бы с ним дел иметь не хотел.

– Почему?

– Ну, на улице бы разобрались, по-пацански, а так… нет. Мне кажется он мастер чего-то неприятного. Проблемы людям создавать.

– Это что ж? Профессия такая? – подумал вслух я. – Хорошо сказано: «мастер чего-то неприятного»… Кто же это может быть?

– Борщ! – без раздумий ответил официант.

– Точно… – рассмеялся я, собираясь.

– Вам понравилось? Еще придете?

– Только когда на первое не борщ.

– Значит любой день кроме среды. В воскресенье тоже борщ, но этот придурок в выходной не приходит.

Дорогой домой я думал, что Захар, он же Гусь, он же Борщ, пожалуй, меня переиграл. В его пользу было вовремя прекратить разговор, чтобы вопросы не начал задавать я. Так он и поступил. В мою пользу именно то, что прекратил он его на своей фразе, не дав мне разговориться. Еще очков мне добавляло его бегство. А по-другому из разговора он бы и не вышел – я бы его на чем-нибудь поймал. Но оставленный мне счет за незнакомку – это, конечно, безоговорочная победа! Молодец! Надо будет позвонить Санычу, поблагодарить за розыгрыш и узнать про «бабу», как ее официант назвал.

Запутавшись в делах, Санычу я позвонить забыл.

После кафе старший лейтенант Захар Сахаров сразу приехал в управление. О его настроении после разговора со мной ничего не известно. Дежурный обратил внимание только на преследующую Захара икоту и распространяемый с ней дурной запах борща.

– Давай к шефу, – сказал дежурный, когда пришедший расписывался в журнале.

– Прямо «давай»? – огрызнулся старлей.

– Не, не прямо. Криво. Через туалет, – умыться бы тебе не мешало и рот прополоскать. Вот, на, – и он положил на журнал конфету «Барбарис».

Через десять минут Захар уже стоял в мрачном от отсутствия света, который начальник включал, когда уж совсем ничего не было видно, кабинете своего руководителя – полковника Колмыкова Александра Анатольевича и пах хуже прежнего: дешевым мылом общественного туалета, с которым умыл лицо, леденцом «Барбарис» и, конечно, непобедимым борщом, от которого продолжал икать.

– Что у тебя? – даже не поздоровался Колмыков. Он сидел за столом угрюмее тучи.

– Вызывали? – поинтересовался Захар.

– Не просто вызывал, искал даже! Где тебя носит? С разработкой что у тебя? – очень недовольно спросил начальник. – Похвастаться есть чем?

– Только что встречался с одним…

– С двумя! – поправил, повысив голос, полковник. – Ты давай бросай это, Сахаров, по три часа обедать. Мы на розыскные мероприятия не для того вас направляем, чтобы вы по полдня болтались не пойми где.

– Александр Анатольевич, я ж поэта обрабатывал…

– Обрабатывал ты, Сахаров, подругу свою длинноногую, не свисти мне. Сначала ее обрабатывал, а уж потом начал с клиентом работать. Только называются подобные встречи «разработка», пора уже научиться называть вещи своими именами и не путать понятия. Это первое. Второе. Отвечать, когда старший по званию к тебе обращается, нужно по форме: «Так точно!» И третье. Какие успехи, еще раз спрашиваю? Завтра общее собрание подразделения. Генерал будет выступать с итогами за год. Мне ему сегодня нужно доложить о работе отдела. А докладывать практически нечего. Кое-какие достижения есть у Псальского и Яшина. Остальные, включая тебя, только видимость создают. Сколько у тебя сейчас дел в разработке?

– Семь, Александр Анатольевич.

– Сам знаю! Всего семь и никаких результатов! Меньше всех дел. У Алешина восемнадцать и то успевает, результат есть; по двум даже хороший.

– Александр Анатольевич, я наверстаю… я же позже других начал…

– Что ты наверстаешь мне за два часа? Мне к генералу на доклад идти. Что я ему скажу про тебя? Про всех есть хоть что-то сказать… По сегодняшней встрече какой «выхлоп»?

– Александр Анатольевич, клиент сложный. Похоже не понимает меру ответственности, пока к сотрудничеству не готов…

– Не готов?! – вскипел начальник. – У нас что тут курсы? Что это значит: «готов, не готов»? Это о тебе, Сахаров, можно говорить: «готов, не готов», и ты, видимо, действительно к этой работе не вполне готов. Ты готовить можешь подругу свою, чем и занимаешься регулярно в рабочее время, а клиента готовить не надо. Помнишь, что стало с этой… как ее… Тамара… твое первое дело? Слишком долго «готовил» барышню. Так долго, что она твои намерения срисовала и мотнула в Чехию. Дело ее на тебе висит до сих пор, не забывай. Я его с тебя не сниму. Только не надейся на загранкомандировку!

– Александр Анатольевич, я же не знал, что у нее двойное гражданство…

– Сахаров, это мне простительно не знать, – мое дело знать другие вещи. Она у тебя в разработке была, ты ей занимался. Не я, не Псальский, не генерал, не Пушкин… Александр Сергеевич. Только ты. Поэтому все должен был выяснить. Или ты до сих пор считаешь их глупее себя? Они писатели! Ты книжки-то хоть читаешь? О таких жанрах как триллер, детектив представление имеешь?

– Так точно!

– Что «точно-то»? Не читаешь ты ни черта, а только пролистываешь! Значит работу свою выполняешь «абы как» и потому долг свой, за который ты присягу давал, не исполняешь. Вот из-за таких как ты, недооценивающих бульварную литературу, порой самое дурацкое, нелепое на первый взгляд преступление, которое придумала Донцова, Маринина и подобные, повисает на месяцы. Бабы придумали… а может и не придумали… не суть… а у нас «висяк» с «головняком»! Какой-нибудь Емеля повторяет его практически под копирку. А что ж? Все так пошагово, подробно расписано, легко исполняется и, главное, что вряд ли кто-то его станет искать по такому общедоступному сценарию. И оказывается прав! Потому как мы недооценили, а некоторые из нас, так вообще не в курсе. Не владеют ситуацией! А недооценивать писателей нельзя. Они таких историй напридумывают, так навертят-накрутят сюжетец, – просто учебник для преступника, а не книга… У них мозги работают совершенно по-другому; да и сами они в другом измерении живут. Поэтому и задача наша выявить: кто из них шизофреник-тихушник, безобидный, а кто реально опасен. Для того и создано наше подразделение. Чем невероятнее ими придумана история, чем сильнее закручен сюжет, и не важно хорошо или плохо, как нам с тобой кажется, стройно или коряво это написано, тем быстрее автор с такой безграничной фантазией, срисует, что ты от него добиваешься и сольется. Это ясно?

– Так точно!

– Конечно «точно»! Тамара твоя мне до сих пор икается… Отчет о встрече напишешь за час, не больше, и в дело этого, сегодняшнего приложишь. Чего ты его поэтом называешь? Поэты стихи, вообще-то, пишут… Ладно, пусть поэтом будет… Папку мне на стол. Я посмотрю. Ты про ракету с ним не говорил, я надеюсь?

– Никак нет! – соврал Захар.

– Тогда так. Завтра утренним поездом поедешь к этому своему, альпинисту. Его нашли, он дома. Пока опять куда-нибудь не полез нужно с ним поработать. Там же рядом, как оказалось, в часе езды, Алешинский клиент. Передаю его тебе, Алешин завален в отличие от тебя. Подойдешь к нему, он расскажет подробности, в поезде дочитаешь. Все понял?

– Так точно! Александр Анатольевич, я сегодняшнему встречу на завтра поставил. Отменять?

– Отменяй. Через пару дней, когда вернешься, сюда его притащишь. Я сам побеседую. Про ракету точно ничего не говорил? Не соскочит за это время?

– Так точно!

На следующий день звонок издателя раздался еще раньше прежнего. Голос у Виктора Станиславовича был совсем грустный, а утро, по всей видимости, не доброе. Не помню даже поздоровался он со мной или нет.

– Мне снова звонил твой режиссер, – устало сообщил он. – Ты что не мог с ним напрямую договариваться? Почему он через меня тебя ищет? Я же издатель все-таки, а не твой менеджер.

– Виктор Станиславович, доброе утро, – ответил я. – Да это не режиссер.

– А-а-а, опять не режиссер! – раздраженно произнес издатель.

Некоторое время назад также через Виктора Станиславовича, тогда еще довольного и приветливого, на меня вышел некий только что вылупившийся из института кинематографии режиссер Сергей. В отличие от Борща, он был настоящий режиссер, о чем свидетельствовал с гордостью представленный мне для ознакомления документ. Сергей собирался снимать картину и, чтобы побыстрее стать узнанным широкой публикой, решил взять для дебюта не классику, шансов преуспеть в экранизации которой он не имел, а «что-нибудь злободневное или с нестандартным мышлением от малоизвестного автора», как он сказал. На это, по его видению, подходила одна из моих повестей. Польстил Сергей мне этим признанием мало, так как я и сам уверен, что именно она очень подходит для экранизации и даже написал сценарий, но, дабы кино получилось, материал, и считал и считаю, слишком сложным чтобы доверить его абы кому, да простит мне начинающий кинематографист! Этот фильм в моей голове демонстрируется весьма часто, поэтому я отчетливо вижу и прекрасно понимаю, кто из современных режиссеров, работающих в соавторстве с операторами, постановщиками и сценаристами, смог бы сделать его таким, каким показывает его мое воображение, а кто не сможет. И бюджет такой картины представляется мне в полной мере. Поэтому прежде всего, чтобы не сразу отказывать Сергею, да и, чем черт не шутит, может избавиться от такого оскорбительного заблуждения на счет начинающих мэтров мировой киноиндустрии, я попросил показать мне его дипломную работу. Сергей с радостью, кто бы сомневался, согласился.

Кино оказалось про времяпровождение подростков и было настолько дрянным, что продолжать наше общение не имело смысла. Посмотрев «картину», мне даже пришла в голову крамольная мысль, что не окончить институт кинематографии невозможно! Какую бы чушь ты не снял «на диплом» тебя либо выгонят в большой синематограф, либо выпустят в него, но однозначно в обоих случаях с «корочкой», ведь видение режиссера можно обсуждать сколь угодно долго, но никакого решающего значения для него постороннее мнение иметь не будет, а уж критику подобных мне невежд оно не приемлет и подавно. Он же ведь творец, вот потому как видит, так и снимает!

Сразу после просмотра я не смог отказать Сергею, который «купил» меня «практически готовым сценарием». Сценаристом выступил его однокурсник, которого из института пару лет назад выгнали за неуспеваемость. Вот так вот. Видение видением, а успеваемость никто не отменял! Сей аспект подогрел мой интерес ко всей этой истории. Я поинтересовался: не поторопились ли они начать работу, не заручившись моим одобрением? Оказалось, – нет, и в подтверждение Сергей даже попытался успокоить меня довольно странной фразой: «да это нам ничего не стоило». «Как бы это не стоило мне!» – подумал тогда я. К обоюдному удовлетворению оказалось, что и слово «практически» люди разных творческих начал трактуют по-разному. Сценарий оказался готов лишь процентов на пять-семь, то есть одна незаконченная целиком сцена и… да что уж там, и все.

Написанное одним «студентом» было настолько хуже снятого другим, что я, во-первых, понял почему одногрупника Сергея выгнали досрочно, а во-вторых, едва признал в отрывке сцену из своей повести. Даже имя одного из ключевых персонажей начинающие киношники поменяли. На мой вопрос о причине замены Сергей, смущаясь, ответил: «Как-то он плохо назван… Но вам разве не все равно? Вам же это ничего не стоит…». «Действительно…» – подумал я и предложил почитать свой сценарий. Сергей отказался даже брать его в руки, мотивируя своим долгом помочь нуждающемуся другу. Ну, что тут скажешь – это святое!

Чтобы довести дело до логического отказа я поинтересовался бюджетом. Сергей ответил, что денег нет, но его дипломная работа «наделала много шума» и спонсировать его готов практически любой смыслящий в кинематографе. Тут я уже не стал «тянуть резину» и, сказав свое НЕТ, вышел из грязной, прокуренной и заставленной пустыми пивными бутылками обстановки его съемной квартиры на, дышащую свежим весенним воздухом, улицу.

– Ну, я же, Виктор Станиславович, вам рассказывал про того режиссера, – ответил я издателю, припомнив описанную историю.

– Тот, по крайней мере, настоящий…

Виктор Станиславович запнулся. Мне показалось, что старик плачет.

Мы знакомы около пяти лет. Все мои немногочисленные книги вышли под началом Виктора Станиславовича. Он единственный человек, проявивший интерес к их выпуску совершенно бесплатно. Я считаю себя вполне адекватным человеком и без напускного кокетства бывает спрашиваю себя: почему именно я? Что такого он нашел в моих книгах? Ведь есть же куча авторов, среди них немало талантливых, которым приходится печататься за деньги. За что же мне так жутко повезло? Читать мои рассказы и повести можно и с экрана, – они размещены в некоторых интернет-библиотеках. Ну и были бы они там. Зачем он это сделал? Ведь подарить автору возможность держать в руке настоящую книгу, переворачивать ее страницы, вставлять в них использованный проездной билет в качестве закладки, перекладывать ее, мешающую везде, с места на место, смотреть, как на обложку ложится пыль, – это же особое ни с чем не сравнимое чувство! Особенно для начинающего автора. Это удовольствие подарил мне Виктор Станиславович, и я, каждый раз спрашивая себя: «почему я?», безгранично благодарен ему!

– Виктор Станиславович, что случилось? У вас неприятности из-за меня?

– Нет, Андрей, – сказал издатель спокойно, к счастью, он не плакал, – не из-за тебя. Неприятности есть, но это потому, что время такое наступило. Непонятное какое-то… Вот мне шестьдесят семь лет, и я всю жизнь шел в ногу со временем, понимал его. А сейчас перестал понимать. Наверное, по старости лет стал прихрамывать и отставать. А время бесцеремонно и беспощадно, и не считается с теми, кто отстает и, путаясь в своих ногах, перестает понимать… Пора, видать, мне завязывать… Никогда бы не подумал, что, печатая книги, можно навредить… государству! Представляешь масштаб? Государству, не больше, не меньше!

– Кто он? – спросил я, когда старик замолчал.

– Да кто ж его знает… Какой-то дознаватель что ли… Всю мою контору, как он сказал: «на карандаш поставили за издание порочащей государство литературы». Го-су-дар-ство! Понимаешь? Мало мы в редакции, мол, уделяем внимания тому, что печатаем. Отсюда процветающий экстремизм, расизм, госизмены, коррупция, разврат и все остальные болячки. Именно отсюда: от меня, от тебя, от всех других пишущих, больше им неоткуда взяться! Мы их, пороки вот эти все, якобы, плодим, а они, блюстители морали, отдуваются. Вот так вот. Был издатель – стал предатель, был писатель – стал изменник. Здорово?

– Еще попал кто-нибудь «под колпак»?

– Конечно попал, ты как думаешь! Молодежь в основном. Авторов двадцать помимо тебя в обороте.

Только тут до меня дошло, что появление «режиссера» уже мало похоже на шутку ко дню рождения. Какое-то чучело угрожает не только мне, но и другим авторам, напрягает целое издательство, пусть и не самое крупное, но известное и официальное, в выпуске которого художественные произведения составляют только половину, а вторая часть – это научная, учебная, патриотическая и прочая литература. Количество выпусков и тиражей ее довольно значительное, но никогда, ни за какой гонорар, могу ручаться за это, Виктора Станиславовича не одурачишь тиражировать всякую «просветительскую» дрянь.

– А с типографией, с редакцией что будет?

– Пока ничего. Не закрывают и то земной поклон. Но не исключаю, что если так дальше пойдет, то, как бы не пришлось агитки с листовками печатать, – видать старые времена возвращаются. Или еще похлеще, – заставят эту американскую пропаганду, которую ты вредительской называешь, издавать. Да… А пока, все «подозрительные» тиражи сказали на отдельный склад убрать и опломбировать до какого-то «выяснения». Никого из новых не печатать, к старым пристальное внимание. Рукописи от авторов принимать и передавать им, – они, дескать, сами разберутся: можно или нельзя. Чуешь? В общем, на старости лет, кураторы у меня появились. Только зря на содействие надеются – перетопчатся! Я либо уйду, либо буду издавать то, что сам считаю нужным. Такие, брат, дела…

– Чую не старые времена возвращаются, а старинные даже. Прямо инквизиция двадцать первого века.

– А по мне так фашизмом попахивает! Ведь не совсем мы идиоты, чтобы печатать провокацию какую-нибудь или крамолу. Если какая чернуха с порнухой или двусмыслие – отказ сразу без объяснений. Ты мою позицию знаешь. Все рукописи через редакторов проходят, они связываются с авторами, если что не так… Ты всей этой карусели нашей не проходил, ведь к твоим книгам никаких претензий у нас не было. И сейчас нет, – меня как не убеждай, – не переубедишь. Так вот возьми ж ты, появились какие-то умники и увидели чуть не в каждой твоей строчке угрозу государственности! Представляешь? Ты самый аппозиционный у нас стал. И ни одна книга – сразу все.

– Так это из-за меня все-таки?

– Да нет же, говорю тебе. Просто кто-то больше виноват, кто-то меньше. Но виноваты все вокруг, только не они.

– И что: прямо запретили и точка? Что уж в них такого-то?..

– Все вышеперечисленное! На время сказали, пока не разберутся.

– Да, так себе известность… А с Интернетом что? Там ведь все есть. Уберут все книги ото всюду?

– Как уберут-то? Интернет – это ж зараза. Расползается все мгновенно, собрать обратно уже невозможно. Только не понимают они этого что ли или считают напечатанную книгу большим злом, в толк не возьму?

Мы замолчали.

– Ладно, я чего позвонил-то: этот твой «нережиссер» сказал, что в ближайшие пару дней встретиться не сможет, по делам куда-то уезжает, и высказал надежду, именно так и сказал, что к следующему разговору ты хорошо подготовишься. А я, с твоего позволения, когда он позвонит в следующий раз дам ему твой номер, чтобы не вздрагивать каждый раз от его голоса.

В тот же день мы встретились с Санычем.

Не знаю другого такого человека. Каким нужно обладать умом, самообладанием и чувством юмора, чтобы так долго морочить собеседнику голову?! Может поэтому у него одновременно столько любовных историй?

Саныч долго не признавался в подстроенной надо мной шутке, что, зная его, меня не очень удивило. Но потом, когда я рассказал ему подробно обо всем, случившемся со мной за последние пару дней, он, не меняясь в лице, все-таки сознался. И еще долго нахваливал Борща: его актерские способности, незаурядный артистизм, острый глаз, меткий язык, великолепную память, а затем, вдруг, по среди фразы о достоинствах своего приятеля так же, не меняя интонации и без запинки заявил, что… не знает его.

Минут двадцать после таких откровений мы играли в «Да ладно?! – Да точно!», пока Саныч не спросил: чтобы я стал делать если бы случившееся действительно оказалось правдой? Я ответил, что пришлось бы написать новую книгу и собрать в ней всех своих персонажей. Саныч оценил идею и, не делая паузы, предложил лететь вместе с ним на Гоа. Он уже купил билет и улетает через несколько дней.

Еще одна его великолепная черта – внезапно и аккуратно поменять тему разговора, да так ловко, что и концов не сыщешь. Была тема, да сплыла. Правда, в этот раз подмена не показалась мне выполненной незаметно. Смутила меня сама подача предложения. Саныч прежде чем сказать, как-то затих, притаился, словно что-то обдумывал, взвешивал. Но это не могли быть сомнения по поводу приглашения. До этого разговора он много раз предлагал лететь с ним, убеждая какой незабываемой для меня может оказаться поездка. Там жила куча его друзей и знакомых и каждый год «куча» становилась все больше. Так получилось, что все его старые друзья уже жили в Индии, а редко появляющиеся новые, почему-то, то ли с его подачи, то ли так совпадало, тоже уезжали туда навсегда. Здесь кроме меня и постоянно меняющихся девчонок он уже практически ни с кем не общался. Саныч ездил на Гоа уже более десятка раз, с удовольствием и надолго. Возвращался из Индии совершенно другим человеком – отдохнувшим, расслабленным, освобожденным от проблем, но при том живым и заряженным какой-то магической энергией, поэтому знал, о чем говорил, приглашая меня. Рассказывал, как здорово мы проведем время с его многочисленными друзьями, как будем часами валяться в океане, пить прекрасный рубиновый гоанский ром из пузатых бутылок, которые так удобно ложатся в руку словно специально спроектированы для питья из горлышка. Заедать его самыми разнообразными спелыми фруктами и нежнейшей только выловленной рыбой. Пить фанту из потертых стеклянных бутылок. Настолько потертых, что кажется, эти бутылки приплывают к гоанским берегам с других частей света и еще долго трутся о берег, пока их не соберут аборигены. Обещал познакомить меня с настоящим гуру, мастером медитаций и транса. Рассказывал, как мы будем отрываться на дискотеках, гонять на мотоциклах, знакомиться с бесчисленным количеством необыкновенно интересного народа и многое-многое другое, в общем, веселиться и отдыхать. Но сейчас ни о веселье, ни об отдыхе Саныч не сказал… Мне не послышалось, – он точно ничего такого не сказал! Зато в его теперешнем приглашении я услышал слово «уехать», на котором он сделал ударение, а вместо «отдыхать», уловил еще и жутко нелюбимое мной слово «надо». И хотя оно и не прозвучало, но в моем мозгу оно ударило набатом. Мне стало очень неприятно и даже страшно. Я чувствовал, что с отъездом Саныча остаюсь без такой необходимой сейчас его поддержки, но ехать с ним не мог.

– Саныч, мне нужно завершить кое-какие дела. Не хочу людей подводить. Но в следующий раз, обещаю, сто процентов поеду. Ты же не останешься? – спросил я, с нескрываемым волнением ожидая его ответ.

– Я знаю твои дела. Их можно и там поделать. Ты зря думаешь, что там глухомань. Перебои со светом и связью бывают, конечно, особенно в сезон дождей, но это все кратковременно. В общем, смотри. Как хочешь. Я в этот раз еще не останусь. Мне к родным вернуться надо. Да я бы тебе сказал если б решил не возвращаться.

– Давай тогда до следующего раза?

– Давай, думай. Сейчас там пока не сезон, поэтому билеты есть. Если созреешь, – в любой момент купим. Еще пара дней на раздумья.

Пока Борщ трясся в поезде и вместо изучения материалов по делу Алешинского писателя гонял в планшете шарики, в конторе состоялось запланированное мероприятие.

Зал на три сотни мест заполнился почти полностью. Кроме сотрудников самого управления пришли, приглашенные из других подразделений руководители и их замы; приехал, удостоенный, как это обычно бывает, незаслуженно высокого внимания, чей-то адъютант из Министерства внутренний дел; за сценой топтался и шумел хор из подшефного детского дома.

Хор, в отличие от бесполезного помощника министерского чиновника, оказался тут вполне уместным, так как собрание значилось итоговым и посвящалось первой годовщине существования управления. Дата не слишком «говорящая», но значимая и поэтому поводу решили организовать небольшой концерт. Кроме детдомовцев выступал только начальник управления, генерал, Ершов Алексей Григорьевич, с речью, и все мероприятие уложилось в час общего времени, чтобы не отвлекать работников от насущных проблем.

Колмыков был вчера у него с докладом и как мог двадцать минут толок воду в ступе. Немногочисленные достижения Яшина, Псальского и Алешина пришлось размазывать на весь отдел из двенадцати человек. В результате кое-какие успехи не стало видно вовсе. Колмыков потел и стеснялся преувеличений, а генерал, не меняясь в лице, сидел и слушал.

– Знаешь, что я тебе скажу, Анатолич? – спокойно начал Ершов. – Ты вот зря мне тут выдумываешь. Я разве не понимаю, что один год – это слишком малый срок? Да если бы мы с тобой гражданские были, – вообще бы наплевать… Но на нас с тобой форма. Думаешь я боюсь за себя? Чего и кого мне бояться? Я уж столько всего повидал… И звание у меня есть, и возраст солидный. Попросят – уйду, ничего доказывать не стану. Друзья поймут, до завистников мне дела нет. Только знаешь за что неловко? Молодежь завтра придется обманывать!

– Не говорить про мой отдел можешь? – спросил с надеждой Колмыков.

– Могу. Я и не собирался пофамильно ни на ком останавливаться. Конечно, общую картину дам, но картина-то так себе… Нужно ребятам молодым дорогу в светлое будущее показать на достижениях, чтобы ровнялись, стремились, а тут… Твой отдел ключевой. Вокруг него, по сути, все управление выстроилось. Не расскажу про вашу работу, – совсем говорить не о чем будет.

– Григорич, скажи в общих чертах, а мы навалимся, слово тебе даю!

– Да я-то скажу, с меня не убудет, а вот ты с кем наваливаться-то собираешься? Вот посуди: уже год работаете, пора выводы какие-то делать о кадрах, на основании их решения принимать: чистку рядов, перестановки. Я смотрю на твоих ребят и не пойму: то ли они «не въезжают» для чего это все, то ли я сам уже ничего не понимаю… Зачем так глубоко копаете? Ты их научил? Это хорошо, что навыки следака ребятам передаешь, но пойми: мы ж не с преступниками работаем. Исходить надо из того, что писатели – законопослушные граждане и их вину, если она вообще есть, нужно еще доказать. Нужно состав сразу увидеть, почувствовать его. А придумывать вину не надо. Почему Кононенко так мало передаете? За год девятнадцать дел только передали. Мало. Я поинтересовался специально: кто у тебя так психов хорошо вычисляет. Из почти двух десятков четырнадцать Сахаров передал. И быстро как, а ведь позже всех пришел! Вот кто «не тормозит». Молодец! Что молчишь?

– А что говорить? Молодец ты считаешь?

– А ты как считаешь? Я вижу: сомневаешься, не уверен. И правильно, что не уверен, это я тебя на «понт» беру. Ничего хорошего и ничего молодцеватого! Рад, что ты со мной не согласился, а то совсем мерзко на душе бы стало. Из нормальных, вменяемых людей психов делать? Такую задачу перед нами не ставили, насколько я помню.

– Это я виноват, Григорич. Я же направления подписываю.

– Виноват, я не спорю. Но не в том, что подписываешь, а в том, что закопался, еще раз тебе говорю, и нету времени вникнуть. Зачем сам роешься? Мы с тобой уже не следаки на участке! И в руководители нас не зря поставили. Вот и хватит самим рыть. Твоя забота опыт передавать, направлять ребят, помогать. Но и спрашивать, наказывать, если нужно. Ты ж полковник, а с ними ведешь себя, как сержанты в учебке. Доверяешь слишком кадрам своим, а выясняется зря. Ведь смотри ж, как красиво устроился этот твой Сахаров, жук! Хватает любую литературу и через день передает медикам. В ней не то что состава, даже намека нет, а он себе план делает. Ты его дела сам видел? Там серьезное есть что-нибудь?

– Есть один…

– И до этого была одна, которая смоталась. Все? За год два дела недоделанных? Упустил девицу и давай наверстывать. Погнал картину: одного за другим без разбора стал в психов записывать и тебя еще впутал! А ты знаешь, кстати, как эта барышня его сейчас живет припеваючи?

– Знаю только, что в Чехии она…

– Ничего подобного! Она в Польше. Мотнула в Чехию для начала, а потом быстро в Поляну перебралась. Не пошло дело как планировала на второй-то родине. Чехи, видимо, побоялись связываться. А вот там пошло! И давай поливать Россию-маму из всех своих дыр и щелей, что мы заткнуть не успели благодаря твоему старлею. А ляхи нашего брата, сам знаешь, очень сильно любят и не стесняются печатать всю ее писанину поганую. Теперь смекни: что он делал? За «метлой» не следил и все, тю-тю. Что скажешь: не с его ли помощью она ноги сделала? А?

– Грустная картинка… – совсем печально произнес Колмыков.

– Грустная? Позор! Нам с тобой позор! Тебе и мне, – резюмировал генерал и после паузы, которую полковник не стал прерывать оправданиями, спокойно продолжил. – Сейчас у него дел сколько?

– Около десятка, – понурив голову, приврал Колмыков, удивляясь, как, загруженный работой по самое «не хочу» Ершов, настолько хорошо осведомлен о его делах.

– Возьми все под личный контроль. Только спокойно, без сцен, чтобы не догадался. Скрывать не стану – не нравится он мне. За папашиными звездами не спрячешься, – времена теперь другие. Помнишь папашу его? Мы с тобой хоть и не работали с ним, но Федота Захаровича, кто ж не помнит? Да и как забыть? Подполковником ушел, а по всяким заслугам на генерала тянул. Заслуги тут конечно в кавычках и генерал свадебный. Но повезло, – сам ушел, не успели его прижать. Мало того, что фамилия Сахаров, так еще липкий был, помнишь, слащавый, потный, все в друзья лез к кому не надо, выгоду везде искал. Потому и прозвался Сахарок… Да, хорек еще тот был… и сынок, я смотрю, по стопам направился. Только слишком рано хитрить начал. Вот и получается: еще толком ничего не сделал, а уже не нравится. Поганое начало. То одно издательство доил, теперь за другое принялся. В общем так: если в течение месяца Никитичу еще пару-тройку пустышек положит, придется с ним распрощаться. Я могу кого-то защитить, если заслуживает, но покрывать никого не стану – на район в опорный пункт пускай идут. Это не в упрек тебе, ты совсем зашился в делах, понимаю, просто обрати внимание. И хватит уже ковырять! Давай переключайся на руководящую работу. У тебя теперь новые обязанности.

– Кононенко жаловался?

– Нет, не жаловался. Про него плохо не думай. Удивлялся, конечно. Пришел посоветоваться. Почему не к тебе, спросишь? Ко мне пришел потому, что думал я вводную тебе какую-то дал, о которой он не знает. Но я не при делах. Сам от него только узнал. Так что если хочешь, вместе соберемся, переговорим. Дело-то для всех новое, ничего пока до конца не ясно и нам, старым друзьям, в этой неразберихе ссориться нельзя. Наоборот, нужно совместно работу налаживать.

– Ну а чего говорил-то?

– Ничего не говорил. Спрашивал: как быть? Совершенно нормальные авторы по мнению твоего старлея нуждались в психиатрии. Ну, нафантазировали, может, сверх меры, ну и что? Фантазия – это не преступление. Только один из полутора десятков оказался с незначительными отклонениями. И то по признакам, которые еще подтвердить надо, чтобы заключение сделать. А ведь все попали к нему. Задумаешься.

– А ты чего?

– А я чего? А я ничего. Вот тебе говорю об этом. Слушай, он сам-то у тебя нормальный?

– Да нормальный, вроде. Нагловатый немного, так они все сейчас такие, но с клиентом хорошо работает…

– Хорошо? По отдаче не скажешь!

– Да все будет, говорю тебе, уже скоро будет! Есть клиент…

– Он у всех есть! Что дальше? – перебил Ершов. – Результат нужен! Я тебе всех своих дел не раскрываю, но скажу так: прессовать меня начинают сверху. Завтра на собрание из министерства какого-нибудь шныря зашлют, который послушает мои басни о наших достижениях, а потом, приехав, стуканет своему хозяину, что Ершов лучше детского хора пел, и начнется еще большее давление. Давай бери у Сахарова его клиента и дожимай сам. Две недели срок. Нужна будет помощь, любая, – обращайся сразу, не тяни, не мудри. Клиент-то реальный?

– Хороший. «Жирный» даже.

– Ну уж прям? Не ошибаешься? Дело его видел?

– Видел. Все верно.

– Где ж он взял его такого?

– Из книг.

– Ах, ну да, я уж и забыл! Грубовато, конечно, напоминаешь, но хорошо, что подсказал, – отшутился Ершов. – Молодец, чувство юмора не теряешь! Что знает?

– Про ОБ-2, ты представляешь, знает! Но пока в отказе.

– Уж прям… – недоверчиво покачал головой генерал.

– Похоже, по крайней мере… – тоже сомневаясь ответил Колмыков.

– Занимайся с ним сам, у Сахарова забери, дай ему от других ребят дел и чтоб в это не совался! Хватит с нас одной ссыкухи смотавшейся.

– Да взял уже. Встречу назначил. Сахаров с ним встречался раз, говорит, что мутный.

– А какой же он должен быть, если сам говоришь «жирный»? Кто много знает вряд ли откровенничать станет. Тем более с таким типом. Сахаров твой сам мутный!

– Глупый он, молодой еще…

– Ладно выгораживать! Нас в его возрасте вспомни. Ответственные были, целеустремленные. Только на себя надеялись. И верили. Ладно… все прошло, все изменилось… ничего не вернешь… На встрече не напортачил ничего?

– Не думаю… – снова неуверенно ответил полковник.

– Тогда все. Резюмируем. Дело забираешь и за две недели закрываешь с исполнением. Это первое и срочное. Второе. Посмотри все дела своего старлея. Третье. Присмотрись повнимательнее к нему самому и сделай выводы. Мое мнение учти, но оно не главное, если ошибаюсь, – не стесняйся, переубеждай. Это не срочно, но необходимо. Да, и вот еще что, чуть не забыл. От Панкратова пять человек «валят» одновременно. Я к нему от тебя Яшина перевожу.

– Григорич, ты что? – возмутился Колмыков. – Это ты помощью называешь? У меня работать некому, завал, а ты толкового парня забираешь.

– Ничего. Кононенко ему вообще троих отдает. Потерпи до следующего выпуска. Новые кадры придут. А может и раньше кто нарисуется.

– А говоришь самому не рыть? Работать-то некому!

– Сейчас рой! Если дело, как говоришь, «жирное», то рой. Не возражаю. Нам результат очень теперь нужен и тут без твоего опыта не обойтись. Все, давай. А я завтрашнее выступление сочинять сажусь.

И сочинил, а потом произнес такую речь.

Уважаемые коллеги, дорогие гости, друзья! Сегодня мы собрались здесь по очень важному, торжественному поводу, – день рождения нашего управления! И не смотрите, что дата не «круглая», а день не отмечен в календаре красным цветом. Для нас важно другое. Вот уже год, как мы работаем вместе. Нашему управлению сегодня исполняется год! Кто-то скажет: «подумаешь дата»! Соглашусь, но в тоже время возражу, – не все в нашей жизни меряется цифрами, в том числе и достижения. Скрывать не стану: их пока немного. Но на данном этапе для нас куда важнее было решение другой, непростой задачи – сформировать коллектив. Устойчивый, без лишних, непонимающих, не интересующихся, безынициативных, безответственных людей, а именно группу единомышленников. И мы уже вплотную подошли к достижению этой цели. Наша структура растет и крепнет вокруг мощного костяка. В него вошли профессионалы своего дела, готовые передавать свои знания молодым кадрам. Благодаря опыту старших товарищей, – руководителей отделов, под их началом собирается группа талантливой молодежи, которой мы рады отдать в дар свое умение и знания, под девизом: «научим, подскажем, поддержим». Да, не все пришедшие к нам до конца понимают предназначение нашей службы. Эта работа, как и многая другая, слишком специфическая и новая. Поэтому случается, что сотрудник уже приступив к исполнению обязанностей осознает, что это не его призвание. Очень хорошо если такое понимание приходит быстро и человек безболезненно и для себя, и для коллектива покидает наше подразделение. Я считаю, что ничего страшного в этом нет. Он найдет себя в другой сфере деятельности МВД, а если не найдет, то мы не станем возражать если он покинет наши ряды вовсе. Ведь гораздо хуже если такой человек, находящийся не на своем месте, мешает коллегам, тормозит работу и развитие всей структуры или, что совсем уж недопустимо, марает честь мундира. Поэтому, первый год – нелегкое время проб и ошибок, которых, я с большим удовольствием отмечаю, мы смогли избежать. Пускай уже отсеялось несколько человек, но их уход – правильный и честный поступок. Мы не должны осуждать этих ребят, – они нашли или найдут себя в другом и еще принесут свою пользу обществу, а на их место придут ответственные, заинтересованные кадры, которым только предстоит стать профессионалами, добиться успехов, карьерного роста и со временем заменить нас. Единственное, что могу пожелать всем сомневающимся: никогда не тянуть с решением. Поэтому сейчас еще раз хочу вернуться к самым азам и повторить для чего создано наше управление. Возможно, это повторение поможет кому-то определиться в самое ближайшее время. А значение нашего подразделения трудно переоценить. К сожалению, постоянно развиваются и выходят на новый уровень ухищрения криминального сообщества. Многие из нас, те, кого я назвал костяком, пришли сюда из следственных органов. Это прекрасно. Нам необходимы люди, имеющие опыт подобной работы. Полковников, ныне возглавляющих ключевые отделы, Колмыкова, Панкратова, Кононенко я знаю именно по работе в следственных органах. И сейчас я обращусь к ним, и к тем, кто в этой области охраны правопорядка занят уже многие годы. Мы помним, как было раньше, нам есть с чем сравнить. И вот, с одной стороны, горько становится от мысли, как многократно выросла изобретательность преступников. С другой, с радостью отмечаю, что мы не только не отстаем, но и опережаем негодяев, посягнувших на жизни, здоровье, благополучие других людей. Но время не стоит на месте, все движется, постоянно меняется, развивается, всего предвидеть просто невозможно, и криминальный элемент не упускает ни одной возможности пролезть в любую щель закона. И бьет в эти бреши, к сожалению, не только по нам, носящим форму и стоящим на страже закона, привычным, и давшим присягу держать удар, но и по ни в чем не повинным гражданским. Не скажу, что: «удар, куда мы не ждем», нет. Многие военные, а также структуры МВД созданы и работают на упреждение таких выпадов. Взять хотя бы наши контртеррористические подразделения. Благодаря их грамотным, смелым, опережающим действиям удалось избежать огромного количества преступлений. Сохранена самая главная наша ценность – жизни людей! Мы должны и будем ровняться на них, ведь мы, наша молодая служба, также создана с целью профилактики и оздоровления общества, но в несколько другой сфере. Уже давно работают наши коллеги в киберпространстве и со средствами массовой информации, а теперь настала пора обратить внимание на печатную продукцию в таком виде, как художественное изложение. Оно, как известно, содержит огромное разнообразие подвидов и форм повествований. И внимание стоит уделять не только художественной документалистике и беллетристике, но и таким, до недавнего времени, безобидным жанрам, как фантастика, триллер, детектив, да что уж говорить, и лирика тоже. Особую угрозу, и на этом стоит остановиться особо, по нашему мнению, могут представлять авторы, а среди них большая часть молодых, малоизвестных, в том числе и женского пола, пишущих приключенческие книги. В них, как правило, в разных пропорциях, где-то больше, где-то меньше, присутствуют все перечисленные стили. Кто бы мог подумать еще несколько десятилетий назад, что преступники возьмут за основу своих злодеяний описанные в книгах события? Что действия героев книг будут скопированы ими в реальной жизни! И если раньше такое происходило изредка, то теперь приняло массовый характер. Что же получается – авторы пишут инструкции? Если не задумываться, то это кажется невероятным. Да простой обыватель и не задумывается, а лишь изредка, услышав по радио или увидев по телевидению, только ужасается печальной статистике роста преступности. А вот нам все чаще приходится проводить аналогии между совершенным преступлением и художественным вымыслом писателя. И тут, к сожалению, приходится признать, что литература нам удружила. Но бывает и наоборот. Авторы завуалировано описывают услышанные от кого-то истории и обстоятельства, а может и те, в которых участвовали сами. То есть уже произошедшие. Есть еще и такое мнение. Не секрет, что чаще всего авторы пишут о самих себе, о своих внутренних переживаниях, но вплетают их в события, участниками которых они не являлись. Главные герои произведений думают и поступают ровно также, как поступили бы, или, как в первом описанном мной случае, уже поступили, их создатели, ведь эти самые герои и есть их создатели. Что же в результате мы имеем? Перед нами стоит весьма сложный вопрос: описана ли реальная ситуация, в которой автор или его знакомый принимал участие или это выдумка, а автор либо имеет помыслы поступить также, как его герой, либо и в мыслях такого не держит вовсе, а просто такой зафантазировавшийся человек? Каково? Сложно? Невероятно сложно! Книга может стать, как помощником в распутывании преступления, так и серьезной помехой. Никто не знает, как поступил или только поступит настоящий преступник. Если «по написанному», то быстро будет пойман. А если автор изложил в своей книге ложный след? Это усложнит поиск и приведет к потере драгоценного времени. Все эти важные моменты необходимо постоянно держать в голове. Но произойдет это только тогда, когда на книгу вовремя было обращено внимание. И это наша основная задача, направленная на предотвращение преступлений. Тут нам на помощь приходит статистика. В 90 процентах случаев у героев книг все-таки есть реальные прообразы. И мы должны выяснить: кто они? Кто те источники информации для произведений? Несут ли они угрозу, или мы держим в руках безобидное чтиво. И кто, в конце концов, сам автор? Возможно перед нами совершенно нормальный, талантливый, начитанный, образованный человек с богатым внутренним миром и тогда его труд достоин только уважения. Может мы имеем дело с неуравновешенным или даже психически нездоровым субъектом. Им нужно заниматься индивидуально и один из наших отделов создан именно для такого рода «творцов». Или же автор вообще настоящий преступник, который описывает свои собственные злодеяния? Или кто-то из его знакомых совершил противоправные действия, достойные романа, рассказал о них автору, а тот записал? Мы, дабы исключить раскручивания маховика преступлений, должны в кротчайший срок узнать: где тут правда, а где вымысел. И через это: с кем мы имеем дело? Кто перед нами? Кто-то скажет: «Мы ведь живем в свободном обществе! Разве автор нарушает его законы тем, что пишет романы и повести? Зачем все это?». И мы ответим: «Именно для того, чтобы общество и оставалось таковым: свободным, равноправным и чистым!». А нарушает или не нарушает – это предмет для разбирательства профессионалов в области права. Не обывателю, который часто сам не знает закона, но на который громогласно ссылается, решать этот вопрос. Или он считает, что со страниц печатных изданий любого формата можно распространять призывы к экстремизму, терроризму, унижению и другим многочисленным порокам?! К нашему великому сожалению, слишком малое внимание в погоне за выгодой уделяется детской литературе. Уже были выявлены случаи, когда редакторы пропускают, а издательства тиражируют чуть ли не порнографические сочинения под видом детских книг! Может и это кто-то из горлопанов от свободы печати считает нормальным?! Так мы заявляем, что так не считаем и не допустим даже намека на подобные проявления свободы! Мы никому не позволим разлагать общество, разбазаривать достояния, разглашать тайны, предавать национальные интересы. А ведь такое стало встречаться повсеместно и повседневно, когда под видом вымысла, не осознавая, какой вред их фантазии могут нанести обществу, в погоне за собственной славой и выгодой, дабы сделать себе имя, писатели рассказывают вещи, составляющие государственную тайну. Если такое происходит неумышленно, мы должны остановить и предостеречь автора. Талантливый литератор сможет, если это потребуется, изменить сюжет и он не пострадает, а может, даже станет еще интереснее. Но если автор сознательно предает свою страну, свой народ, то такой писака должен нести законное суровое наказание. Мы стоим на страже государственных интересов и будем стоять на этом посту! Такова наша миссия. Вот для чего создана наша структура. В заключении своей речи хочу еще раз остановиться на самом главном аспекте работы нашего подразделения. Нет ничего важнее человеческой жизни – она наша незыблемая ценность и достояние! Мы должны всеми силами пытаться сохранить ее. Помочь тем, кто запутался; наказать и исправить тех, кто провинился, чтобы вернуть их обществу полноценными и достойными его гражданами; пытаться вылечить нуждающихся в лечении. Мы всегда должны осознавать насколько велика цена наших заблуждений. И чтобы не допустить серьезных ошибок, приводящих к осуждению невиновных, сломанным судьбам, загубленным жизням, мы собираем под свои знамена самых лучших специалистов. И я искренне верю, что наш коллектив будет верой и правдой служить Родине!

А потом были аплодисменты и хор.

На второй, отведенный мне Борщем на раздумья, день, я позвонил Санычу, чтобы узнать: что же он все-таки думает про мою историю с «режиссером». В нашем вчерашнем шутейном разговоре чувствовалась какая-то недосказанность, поэтому моя тревога все нарастала и не давала мне покоя. Теперь нужно было поговорить серьезно.

– Можно предположить, что тебя действительно кто-то разыграл, – сказал Саныч, – но на шутку похоже мало. Вряд ли кто-то ради прикола стал бы так внимательно изучать материал. Даже просто ознакомится с несколькими повестями требует времени. Если же пробежать текст по диагонали, то не сможешь связать все события и персонажей воедино, так как связи между ними нет. Поэтому такого чтеца ты быстро бы «съел»… Но тут кто-то хорошо подготовился. Придумал объединить их не смыслом, а идеей автора раскрывать в разных произведениях какие-то тайны… Хотя, с другой стороны… может какой-нибудь твой фанат шутит, а? Как думаешь?

– Фанат! – самодовольно усмехнулся я, но тут же снова сосредоточился. – Ничего ж себе шутка. Это уже не фанат, а фанатик какой-то! Витю так напугал… бедный старик! (Саныч знает, что Витей я «за глаза» называю Виктора Станиславовича).

– Да, если это хулиганство, то злостное, однозначно!

– Конечно. Это уже натурально угроза: и издательству, и авторам…

– Он сам разговор вел? Ты только отвечал?

– Да.

– Только это дает надежду на розыгрыш… но слабую…

– Почему?

– Потому что, еще раз тебе говорю, если бы он тебе дал слово вставить, ты бы его «расколол».

– Тогда чего делать-то? К чему готовиться?

– Готовься к разговору…

– С кем? О чем? Это органы могут быть? – перебил я.

– Не думаю, – после паузы ответил Саныч. – Ты же не документалист, не репортер, доступа к архивам у тебя нет, работаешь не с живым материалом, а из головы, в экспедициях нигде по несколько месяцев не пропадаешь. Так? Если бы это были опера, они бы сначала обратили внимание именно на это. Совпадения, да, возможны… даже, вон, предугадывают некоторые авторы события, – Титаник, скажем…

– Лучше б я Титаник предсказал…

– Вот какой ты друг! Спокойствие дороже дружбы?

– О чем ты?

– Предскажи ты Титаник, мы бы тогда с тобой сейчас не болтали.

– Да брось ты! Лучше скажи: может не разговаривать с ним больше?

– А ты думаешь он еще позвонит? Если это правда шутник, начитавшийся книг именно вашего издательства, то побоится так далеко заходить…

– А если нет?

– Слушай, – сказал Саныч после короткого раздумья, – а это не может быть какой-нибудь шутник из редакции? Твой Витя никого не увольнял в последнее время?

– А-а-а! Кстати… а, ты прав! Вот это что может быть, точно!

– Ну, вот! И шли его лесом, если еще позвонит.

– Я ему скажу: знаешь что, Захар!..

– И не Захар он никакой, наверняка…

– А кто же?.. – растерялся от такого неожиданного поворота событий я.

– Борщ!

Он позвонил утром на следующий, четвертый день этой истории. Я больше не боялся разговора, предполагая его краткость, и сухо, без обиняков сказал Захару, что свою дружбу я ему не предлагаю, так как мне не нужна его, но мы можем остаться вполне удовлетворенными друг другом и считать розыгрыш состоявшимся, более того, даже удачным.

– Андрей, я делаю предположение, что вы не подготовились к разговору, как я просил, – недовольно сказал Борщ. – У вас были два лишних дня, но…

– Захар, я все сказал, до свидания, – сказал я и повесил трубку.

Телефон зазвонил снова.

– Захар!..

– Андрей! Я не из тех, кто навязывает по телефону финансовые услуги, поэтому не нужно прощаться со мной и бросать трубку пока я не договорил. Во дворе стоит «Гелендваген» с номером «803». Посмотрите в окно. Стоит? Эта машина приехала за вами. Через пять минут вы должны спуститься к ней. Я очень надеюсь, что мне не придется просить тех двух молодых людей в черных куртках, которые стоят около машины, подняться за вами. Ведь так?

– Куда мы поедем? – спросил я сдавленным голосом.

– К нам. Встречи в кафе закончились. Я был прав, решив направить за вами машину. До скорого.

Самый обычный с виду «Гелендваген» оказался во всех смыслах «черным воронком». При моем появлении водитель занял свое место, а второй «машинист» открыл передо мной заднюю пассажирскую дверь, и я сел на плоский как лавочка кожаный диван. Дверь закрылась и тут же заблокировалась. Внутри на ней не было ни ручки, ни стеклоподъемника. На другой двери, разумеется, тоже. За спинкой сиденья возвышалась до потолка металлическая перегородка. Но удивительнее всего, что стекла вначале показавшиеся просто тонированными, оказались совершенно непрозрачные. Второй «машинист» сел рядом с водителем и, повернувшись ко мне, сказал:

– Сидите тихо, в перегородку не стучите. Если необходимо будет сообщить что-то важное, нажмите красную кнопку. Когда я отвечу, сможете говорить. Сверху две камеры. Мы вас видим. Останавливаться не будем ни при каких обстоятельствах, даже по нужде. Ради этого кнопку не нажимать. Все понятно? Поехали.

Я даже не успел сказать, что не вижу красной кнопки, как передо мной мгновенно поднялась непрозрачная перегородка. Я оказался в черном кубе с горящей на потолке яркой светодиодной лампочкой и плоской красной кнопкой, нашедшейся посередине, отделившей меня от света дня, перегородки.

Совершенно напрасно ребята, по законам жанра, так долго мотались по району, постоянно поворачивая и меняя направление движения. Люди умные, точнее умелые, поехали бы сначала прямо, а крутить начали в чужом для путешественника районе, но, видать, умение приходит с опытом. В этом районе я живу совсем недавно, поэтому известен он мне плохо. Так что могли бы не стараться, ведь в результате мы все равно оказались на круговом движении, которое я знал потому, что оно тут одно единственное. Его (круговое движение) не почувствовать в маленькой, черной комнатке, трясущейся и постоянно качающейся в разные стороны на наших великолепных дорогах, когда седалищный нерв становится чуть ли не единственным способным адекватно реагировать на происходящее, просто невозможно. От боковой перегрузки я так проскользил по всей коже сиденья ко второй двери, что «машинисты», наверное, обхохотались, видя меня в свою камеру. Поэтому на стук моей неуправляемой в тот момент головы в дверь противоположную входной, даже не отреагировали.

В любом случае их цель была достигнута: где территориально я нахожусь известно мне не стало. Как и название заведения, в которое меня привезли: машина остановилась под козырьком здания прямо у входа в него. По сути из машины, минуя пост охраны, я оказался сразу в просторном холле, где встретился с ожидающим меня Борщом. Ничто в нем не указывало на наш недавний неприятный телефонный разговор. Захар блестел улыбкой, пах «Барбариской» и отличался вежливостью.

– Андрей! – протянул он мне здороваться свою «руку-удостоверение». – Приехали?

– Приехали, – ответил я, окинув взглядом сопровождающих меня «машинистов».

Борщ тоже посмотрел на них, кивнул головой каждому, мол, можете быть свободны, и снова улыбнулся мне. Но тут же сделал озабоченное лицо.

– Какой-то у вас вид помятый. Они вам не доставили неудобств? – указал он пальцем на удаляющихся парней в черных кожанках.

– Нет, нет, одни удобства. Очень заботливые ребята оказались, – ответил я. – Даже дверцу открыли, когда мы приехали.

– Конечно, там же ручки нет, – без раздумий сказал Борщ, нисколько не смущаясь явной иронией. – Но все-таки ваш внешний вид меня волнует. Какой-то вы бледный.

– Просто укачало маленько.

– Меня тоже в «Гелендвагенах» укачивает.

– Во всех или только в этом?

– В любом, – зло сообщил Захар, только теперь, видимо, поняв, что я издеваюсь. – В туалет вам надо?

– Нет, спасибо, я уже сходил. Не успел только сообщить вашим друзьям, но они сейчас сами увидят, когда к машине вернутся.

Борщ, приняв за правду и последнюю мою шутку тоже, посмотрел на меня очень внимательно и, как мне показалось, с сожалением. Из этого взгляда я снова заключил, что про мою судьбу, в отличие от меня самого, он все знает, и напрасно я тут ерничаю, – будущее мое совсем не светло, а облачно, если даже не сказать, покрыто, как сейчас на улице, мраком нависших туч.

– Тогда пойдем, – сказал он после осмотра. – Полковник ждет нас. Вон туда, по лестнице на второй этаж.

«Странное заведение, – думал я пока мы шли по коридору сначала первого, а затем и второго этажа. – Как они тут ориентируются?»

На мысль о возможности потеряться и не найтись меня навели таблички на дверях, на которых красовалось либо только ФИО обитателей (это кабинеты начальников, наверное), либо просто номера отделов: «Отдел № 1», «Отдел № 2» и т.д. Встретилась еще и такая табличка: «Общий», про которую я сразу подумал: «Не душ ли?», а также совершенно необъяснимая, космическая – «Канцелярия 7В-20». Остановились мы у двери с табличкой «Колмыков Александр Анатольевич». Кто он по званию, в какой должности служит, каким подразделением управляет, – ничего из вывески не понять. Но несмотря на недосказанность, на душе у меня стало немного спокойнее, – куда хуже было бы оказаться в «Канцелярии 7В-20».

Борщ попросил меня подождать и, постучавшись, скрылся за дверью. Через десять секунд открыл ее, и я прошел в огромный темный кабинет. Его хозяин, не смотря на уличный предгрозовой сумрак, отчего-то не включал свет и сидел под портретом президента неподвижной глыбой в форме полковника. Каких войск угадать не решаюсь, так как кроме танкистов и медиков других погон не различаю. Ни к тем, ни к другим он не относился, а еще он не был ни летчиком, ни моряком, это точно.

Борщ закрыл дверь и легонько подтолкнул меня проходить. «Глыба» тоже ожила, и направилась навстречу. Она представилась полковником Александром Анатольевичем Колмыковым, начальником, как я и предполагал из таблички, отдела. Я тоже представился и мне было предложено сесть за стол для совещаний. Борщ с «глыбой» сели с одной стороны, а я, напротив. Для начала занялись разглядыванием друг друга. Борщ, словно соскучившись, как и в кафе, сверлил меня пристально и его проникновенный взгляд очень смущал и отвлекал меня от изучения физиогномики полковника. Может поэтому и описать человека в форме, как что-то среднее между крупным военным в годах без шеи и толстым милиционером в отставке, не получается.

– А мы ваши преданные читатели, – мягко начал разговор Колмыков. – Пристально следим за вашим творчеством и с нетерпением ждем новых работ.

– Вы тоже? – поинтересовался я. – Мне, безусловно, приятно, но чем обязан таким вниманием?

– И я тоже. И Захар. Мы очень любим правдивые истории, практически документальные. Но написанные не журналистами, а именно писателями.

– Но я ничего общего ни с журналистами, ни с документалистами не имею и пишу только выдуманные истории, – ответил я. – Кстати, писатели склонны преувеличивать и приукрашивать, отсюда правда искажается. Художественная документалистика – жанр оригинальный, но опираться на достоверность изложенных таким образом фактов я бы не стал. Это как художника попросить нарисовать чертеж за чертежника. Сможет? Да. Но каков будет результат?

– В целом вы правы, но нам все-таки приятно читать художественные описания всяких реальных событий.

– Александр Анатольевич, – резко, но не грубо сменил я тему, – скажите, пожалуйста, где я нахожусь?

– Вы находитесь, – спокойно ответил полковник, – не волнуйтесь, пожалуйста, в нашем управлении, которое работает с представителями пишущей братии, как вас иногда называют. Вот на днях у нас была годовщина, директор подвел итоги работы, рассказывал о планах, благодарил за службу…

– Службу кому? – снова не сдержался я. – Какие органы представляет ваше управление? И название-то у вас должно хоть какое-то быть?

– Службы Родине, ее президенту, народу, – также невозмутимо продолжил Колмыков, – и вы зря иронизируете! Органы мы представляем внутренние, как вы можете видеть по цвету моей формы. А название наше я могу сказать вам в виде аббревиатуры, большего вам знать не требуется, но оно вам ничего не даст. Считайте, что вы в полицейском отделении, где с вами вежливы, – вы же не будете спорить с этим? обстановка у нас дружелюбная, разговор мы ведем спокойный, размеренный. Если я удовлетворил ваше любопытство, то позвольте мне продолжить, а то вы перебили меня немного.

– Тогда скажите, пожалуйста, на каком основании я нахожусь здесь? – не позволил продолжить я.

– По приглашению. Захар ведь приглашал вас?

– Это называется приглашением? Привезли в какой-то черной коробке… с лампочкой… Насильно!

– Как насильно? Захар, как же так? Такого просто не может быть! Ну, давайте по порядку и поправьте меня если я что-нибудь напутаю. Вы сами вышли из квартиры. Затем из подъезда. Никто вас за руку не только не тащил, но и не вел. И даже не сопровождал. Сами сели в машину. Хорошую, дорогую, – вас никто в нее не заталкивал. Да, такая машина с виду напоминает чем-то коробку, но что ж поделать? Такой ее придумали дизайнеры. Вы вот утверждаете, что выдумываете истории, а они придумывают внешний вид автомобиля… Но мы отвлеклись. Меня очень волнуют ваши слова! Что вы называете «принуждением»?

– Нет, ничего… – грустно ответил я, поняв, что спорить бесполезно и может стать только хуже. Но не удержался и поправил. – «Насильно», я говорил. Я просто не хотел ехать.

– Я тоже не всегда хочу ехать, но каждый день сажусь и еду. А ты, Захар?

– Так точно!

– Вот смотрите, – продолжил Колмыков, – я проявляю к вам и к вашей писательской деятельности неподдельный интерес и хочу с вами познакомиться. Как это организовать? Конечно, мне по долгу службы проще найти вас, чем, скажем, любому другому вашему поклоннику. Но… Представляете, к вам в дверь звонит человек в форме полковника. Тоже ведь не самый хороший вариант таким вот образом напроситься на встречу? Что бы вы обо мне подумали и какой у нас разговор бы получился? Согласны? А тут, вы сами видите, официальное здание, люди в форме, да и ваш знакомый, Захар, тут же. Это должно вас больше успокоить нежели мой визит к вам. Не так?

– Отчасти так… – пришлось согласиться мне.

– Вы совершенно напрасно расстраиваетесь и волнуетесь! Мы вас позвали на беседу и совершенно не имеем умысла как-то навредить вам. Поговорим и расстанемся друзьями, я надеюсь. Просто ваше творчество очень заинтересовало нас, вот и все. Давайте поговорим о нем?

– Ну что ж, давайте…

– Так вот… – вспоминая на чем я его прервал, начал полковник. – Когда историю рассказывает документалист, нам понятно: откуда он берет информацию, кто его коллеги, соавторы, где происходит событие, кто действующие лица. Короче, все известно, все данные и источники раскрыты. Тут вопросов никаких не возникает: он, журналист, или репортер, или кто-то еще из медийной сферы, профессионально зарабатывающий на освещении каких-либо событий, доступен для предметного общения. С беллетристами тоже все более-менее ясно, – они работают с архивами, воспоминаниями, известными людьми. А вот с писателями, авторами художественных произведений, ситуация несколько иная. Они совершенно свободны в своем творчестве и неподконтрольны никому…

– Но ведь так и должно быть, – перебил я, – в этом и состоит свобода…

– «Свобода, равенство, братство» – помните такой лозунг? – прервал меня Колмыков. – Жаль, что его начинают забывать. В нем перечислены основополагающие принципы общества. Нашего общества под названием государство. Не отдельно взятого человека, а общности людей. И если один человек со своей свободой способен навредить обществу, если из-за его неверного понимания свободы могут пострадать общегосударственные интересы, то о каком равенстве и братстве может идти речь? Этот человек, получается, считает себя выше окружающих его людей? Тех людей, которые ему приходятся братьями! Стало быть, не ровня они ему что ли? Как вы считаете: есть место такому человеку в обществе и достоин ли он свободы в общем понятии этого слова, которая заключается в соблюдении принятых законов и на моральных принципах?

– Постойте… ничего не понимаю… – запутался я от столь витиеватой фразы с часто повторяющимися словами. – Разве это не коммунистический лозунг?

– Социалистический.

– Социализм – это предтеча коммунизма. Так что это одно и тоже.

– Какой бы он не был, разве вы с ним не согласны?

– Вы знаете, сейчас, когда общность людей, живущих в нашей стране, если и можно назвать братством, то только братством волков, готовых перегрызть друг друга, а равенство только снится, причем богатым исключительно в кошмарных снах, данный лозунг не просто не актуален, а звучит, как насмешка и мне, например, представляется жутким пережитком.

– А давайте попробуем начать с себя, – предложил Колмыков. – Мы вот с Захаром и все наши коллеги пытаемся принести пользу обществу. И работа наша нацелена на выявление заблуждающихся и направлении их в правильное русло.

– Александр Анатольевич, как это все относится ко мне? Почему я здесь?

– Расскажите нам, пожалуйста, над чем сейчас работаете? – мило улыбнувшись, спросил он, пропустив мой вопрос, но, к счастью, отойдя от пропаганды коммунистических идей.

Эта появившаяся так некстати на его лице, дабы успокоить меня, дурацкая, ненужная улыбка, не шла ни ему – здоровому, брутальному мужику в форме полковника, ни обстановке – мрачный, темный кабинет с большим письменным столом и еще большим столом для переговоров, ни самой ситуации, – моему нахождению здесь в его вместе с Борщом компании.

«Да какого хрена я тут буду перед вами душу изливать?» – с раздражением подумал я и начал «лепилово».

– Рассказ про собаку вас заинтересует?

– Та-а-а-к, да, интересно. Чья собака?

– Ничья… – потупился я от неожиданности такого странного вопроса, – бездомная. Рассказ о ее путешествиях.

– Хорошо, – сразу остановил меня Колмыков, оценив, вероятно, общегосударственную безопасность праздно шатающегося пса. – Что еще?

– Рассказ о светофоре…

– Да? А с ним что?

Я и сам не знал, что с ним, поэтому ответил просто:

– Тоже в путешествия отправился.

– Замечательно! – весело сказал полковник, снова рассудив о бесполезности траты времени на обсуждения блуждающего светофора. – А про людей что-нибудь пишите?

– Есть еще одна такая смешная история про детскую площадку…

– Постойте. Это все шутейные, если мы правильно понимаем, зарисовки. Но мы вас знаем и полюбили, как автора серьезных, пусть и не без элементов сатиры, историй. И очень ждем продолжения этих повествований. Или по крайней мере материала такого же эмоционального накала, глубины, драматургии, одним словом. Где человеческие судьбы; рассказ о людях, повидавших на своем веку; знающих какие-нибудь тайны; путешествующих по местам, куда сложно попасть; сталкивающихся с преодолением чего-то. Даже пусть несколько мистические. Какие-то вещи, о которых еще никто не писал. У вас прекрасно получается раскрывать подобные темы. В общем: что-нибудь серьезное сейчас есть у вас в работе?

– Ну смотрите… Есть такая задумка написать про современную Золушку. Только с несчастливым концом… – ответил я первое, что пришло в голову.

– Интересно. И какое же несчастье случилось в конце?

– В конце она убивает всю семью, – спокойно и без раздумий ответил я.

– Да?.. Так… а в начале?

– А в начале… девочку лет десяти-двенадцати берет из детского дома на попечение семья, в которой уже есть двое родных мальчиков. Они на пару, тройку лет старше ее. Приемные родители делают из девочки, по сути, рабыню, а братья бьют ее и издеваются. Со временем девочка становится жертвой в том числе и половых извращений как братьев, так и отца семейства. При этом мачеха знает и не препятствует происходящему. Так проходит несколько лет. Потом девочка встречается с выпускниками того детского дома, с которыми росла в одной группе. Подростки замышляют месть и жестоко убивают всех четырех мучителей…

Мое монотонное, ленивое и какое-то отстраненное от ужасной, кровавой темы повествование произвело на слушателей магическое действие. Они некоторое время сидели оцепенев. Только когда я начал рассказывать о половом насилии над несовершеннолетней Борщ, выпучив глаза, смачно сглотнул. Наверное, представил себе картину и захотел есть.

– Скажите, – после продолжительной паузы осторожно начал Колмыков, – а разве никто об этом раньше не писал? Мне кажется, уже была подобная история у кого-то.

– Да? – обрадовался я. – Тогда не буду.

– Но я могу ошибаться… – пристально глядя на меня сказал полковник.

– Я точно еще не писал! – улыбнулся я чтобы разрядить обстановку.

– Ну, и хорошо! – улыбнулся в ответ, мгновенно «оттаявший» Колмыков. – А вот кстати: почему в ваших произведениях так мало женских персонажей? Вот Золушка, о которой вы нам рассказали, это, пожалуй, единственный главный герой женского пола. И то в проекте. Почему так?

– Не знаю. Мне сложно понять женскую суть. Описывать эмоции и переживания женщины необходимо глубоко, тогда это «возьмет за душу». А если ее не чувствуешь, то и браться не стоит. Кроме того, должна быть какая-то идея произведения. Не станешь же описывать переживания какой-нибудь Нюры просто потому, что она сидит и переживает. Может кто-то и сможет, а я не вижу себя романистом и на такое у меня точно фантазии не хватит. Да и усидчивости тоже, – написать, не сопереживая герою, что-то такое…

Я вовремя прервался, спохватившись, что не стоит раскрывать все секреты ремесла и рассказывать свои домыслы о том, как автору иногда приходится настолько вживаться в роль своего персонажа, что он в стремлении показать картину происходящего максимально реалистично, бывает даже одержим, и проигрывает описываемые сцены не только в голове, но и на месте самого действия. И чем достовернее выглядит описание, тем более маниакален автор. Происходит ли такое на самом деле сказать возьмусь только за себя – со мной точно нет, но поди ж ты потом докажи этим двум обратное!

– Какое? – видя мое замешательство, быстро, чтобы я чего-нибудь не утаил, сориентировался Колмыков.

– Лирическое, что ли… Не знаю, как точно охарактеризовать. Вот родилась у меня идея про Золушку, но смогу ли я ее реализовать…

– Лучше не надо! – перебил мои рассуждения полковник.

– Почему? – его слова очень удивили меня.

– Сейчас тема института семьи у нас на подъеме. Государство предпринимает огромные усилия в данном направлении. Особое место в нем уделяется приемным детям. Это очень серьезный и важный вопрос, о котором необходимо много и повсеместно говорить, проводить мероприятия, направленные на недопущение увеличения уровня сирот, упростить алгоритм передачи их в благополучные семьи. Мы должны показывать насколько просто могут обрести радость полноценной жизни, люди, не имеющие собственных детей и страдающие от этого. И какое счастье испытает ребенок, обретший любящих его родителей. Теперь представьте, на фоне такой светлой, гуманной миссии, всесторонне поддерживаемой нашим правительством и президентом, появится ваше подрывающее общегосударственные старания произведение…

На улице сверкнула молния. Мы молчали в ожидании грома. Когда он прогремел, Александр Анатольевич продолжил тему Золушки.

– Послушайте мой добрый совет: это тяжелая, грустная история и не надо ее писать. Ни к чему хорошему она не приведет. Договорились?

– Ну, хорошо… – как бы нехотя согласился я, однако радуясь в душе, ведь писать о ней никогда не собирался и даже думать не думал. – Тогда может еще что-нибудь из веселого вспомнить?

– Не надо! – оборвал Колмыков и снова замер.

Казалось он перебирает в голове новые темы, но не может выбрать какую именно стоит обсудить, поэтому неожиданно, словно вспомнив что-то упущенное в давно состоявшемся разговоре, спросил:

– А эту историю про девочку вам кто рассказал?

– Я ее только что придумал, – весело ответил я.

– А-а-а… как это у вас быстро получается, – недоверчиво улыбнулся в ответ полковник. – Что еще придумаете? Только серьезное, как мы любим!

Экспромт требовал передышки, и я ненадолго задумался.

– Рассказ о том, например, как запущенный дрон попал в двигатель самолета, что привело к авиакатастрофе, – продолжил сочинять я.

И зачем я только ляпнул такое?!

– Дрон? Какой дрон? Где? – улыбка исчезла с лица Колмыкова навсегда.

– Ну… такой маленький летательный аппарат с пропеллерами сверху…

– Разведывательный? Где это случилось? Кто запустил? – продолжил стремительный допрос, разволновавшийся не на шутку, полковник.

– Да нет… обычный, белый такой… маленький… – сбитый с толку таким шквалом вопросов потупился я.

– Так… Самолет противника, я надеюсь? Место боевых действий можете назвать? Когда это произошло?

– Я не знаю… То есть, я знаю… То есть… нет…

– Ну что: ни да, ни нет? Откуда у вас информация?

– Да нет никакой информации! – неожиданно для самого себя повысил я голос и начал быстро перебирать слова. – Рассказ о том, как школьники на поле вблизи аэропорта, из интереса, запустили коптер с камерой, хотели снять садящийся лайнер, а его затянуло в двигатель. Произошло возгорание и самолет приземлившись сгорел. Да я, может, и писать-то не буду. Это так, задумка…

– Понял? – кивнул Захару Колмыков.

– Так точно!

– Как это: «не буду»? – снова обратился ко мне полковник. – Надо написать. Обязательно надо написать о подвиге повстанцев, которые своим умелым управлением беспилотником уничтожили вражескую боевую единицу. Написать и показать мне. Понятно?

– Подождите, – смело, наверное, еще не до конца осознавая всю неприятность своего положения, сказал я. – Как это: написать, показать? Я так не работаю…

– Ничего, – сначала спокойно, но все более распаляясь, перебил меня Александр Анатольевич. – Придется поработать. На благо отчизны поработать, в кой-то веки. Считайте, что получили заказ от силовых структур. Не все же вредить-то Родине! Нужно воспитывать в людях патриотизм, но прежде нужно и самому быть патриотом! Своей работой показывать пример всем заблуждающимся. Вот как мы, кстати. Правильно, Сахаров?

– Так точно!

– Александр Анатольевич, – начал я, – вы так любите правдивые истории, а просите меня написать сказку про каких-то партизан с дроном.

– Правда в этой, как вы выразились «сказке», заключается в том, что в победе над врагами хороши любые методы. И нужно использовать каждый способ, который приблизит победу. А что предлагаете вы? Написать руководство для подростков под названием: «Как недорого современными доступными средствами сбить пассажирский самолет»?!

– Я же говорю, – это вымышленная история о, якобы, уже имевшем место быть случае. И никакая не инструкция. При этом я не утверждал, что в самолете кто-то погиб. Наоборот, можно написать о подвиге экипажа и наземных служб, которые спасли всех пассажиров, а хулиганов наши доблестные органы правопорядка нашли и привлекли к суровому наказанию… Да и вообще… я же вам сказал, что может и не стану писать об этом…

– Так, Захар, нужно проверить. Автор утверждает, что такое происшествие уже имело место. Запроси поиск по регионам, – обратился Колмыков к Борщу. – Вы же не возражаете если мы проверим? Вдруг действительно такая история уже где-нибудь произошла? – обратился он ко мне.

– Я, конечно, не против, – недоверчиво ответил я, – но не понимаю почему вы говорите, что я «утверждаю»? Наоборот, я в очередной раз подчеркиваю, что это вымысел.

– Не обращайте внимания на мои слова, – ответил полковник. – Это я просто так говорю. Вдруг совпадение обнаружится? Хорошо если без жертв… Что еще пишите? Я знаю, что многие авторы пишут несколько произведений одновременно.

Я уже не знал, чего выдумывать, и даже начал опасаться своих наспех пришедших мыслей. Все в моей голове как-то разом спуталось и я, на свою беду, вместо того, чтобы остановить разговор и сказать: «больше ничего не пишу», взял, да и сболтнул:

– В работе сейчас повесть про эвтаназию… – но поздно спохватился, – но не знаю, стоит ли говорить о ней, она еще совсем сырая, много деталей отсутствует… – попытался я спасти свое ухудшающееся положение, но замять тему не удалось.

– Стоит, стоит! Конечно стоит, раз уж начали! Что в ней? – ухватился Колмыков.

– Да, собственно, ничего пока… Так, больше одни задумки…

– Ну поделитесь, любопытно же. Мы же ваши поклонники, считайте! Всегда интересно поговорить с автором. Правда, Захар?

– Так точно!

– Ну, в общем, история такая… Два парня… Один с детства живет только с матерью, никого больше нет. Отца не знает. И вот мать заболевает и медленно начинает угасать, а парню все-то лет тринадцать-четырнадцать. К его восемнадцатилетию мать уже совсем плохая, с кровати встать не может. Его жизнь проходит только у ее постели. Он ухаживает за ней: кормит, моет, убирает. Приходится вместо учебы устраиваться на трудную, малооплачиваемую работу. Чтобы покупать лекарства пришлось продать из квартиры практически все, что только возможно, но денег все равно не хватает. Мать все слабела, а боли только усиливались. В последнее время дешевые лекарства перестали помогать и мать уже не стонала, как раньше, а выла от боли, но никак не умирала. Ее страдания сделались настолько сильными, что она стала умолять сына умертвить ее. Она говорила, что напрасно понадеялась на легкую и быструю смерть и упустила момент, когда нужно было самой «разобраться с делами». А сейчас она не может даже подняться с постели. Мать говорила сыну, что это не будет убийством. Она никогда не попросила бы его совершить что-то такое за что придется отвечать перед законом. Никогда она не пошла бы на то, что ее смерть погубит его жизнь. Но в данном случае ему не в чем будет обвинить себя. Он только должен дать ей лекарство, от которого она умрет. Парень и слушать не хотел ее просьбы, но муки матери стали невыносимыми. Боль не отпускала ее ни днем, ни ночью, при этом она постоянно находилась в сознании. Круглые сутки превратились в сплошной не проходящий кошмар. От ее крика не спал уже, наверное, весь дом. В больницу женщину не брали. «Скорая» приезжать уже не торопилась. Парень был в отчаянии. Он сам уже находился на грани безумия, и когда мать в очередной раз попросила его избавить от мучений, он, все-таки, решился. Женщина всю жизнь работала провизором и когда боль немного отпустила ее сказала сыну состав препарата, приняв который человек умирает своей смертью, а в организме он быстро и полностью разлагается, не оставляя никаких следов. Ни одна экспертиза уже через 10-12 часов не найдет интоксикации и не докажет преступления. Парень купил все составляющие. Это оказались простые и общедоступные лекарства, отпускаемые без рецепта. Он и подумать не мог, что, смешав их, можно приготовить такой мощнейший, но при этом незаметный яд. Когда препарат был готов, он дал его матери вместе с давно не помогающим лекарством. Через двадцать минут мать затихла, а еще через десять перестала дышать. В такой давно забытой им звенящей тишине он просидел на полу рядом с ее кроватью несколько часов и отпустил ее руку, когда понял, что больше не может согревать ее. Вскрытие показало, что причиной смерти явилась неизлечимая болезнь. Парень с помощью соседей по дому, собравших деньги, похоронил мать и стал осваиваться в совершенно новой для него спокойной жизни, но никак не мог успокоиться. Он продолжал страдать. И страдание ему доставлял не факт совершенного убийства, а невозможность поделиться ни с кем своей тайной. Но время шло и однажды такой случай представился. Парень рассказал свою историю своему лучшему другу, видя, как его семья мучается с парализованной бабкой. Ему стало легче от того, что он смог выговориться и не услышал осуждения. Наоборот, друг без колебаний сказал, что готов поступить также. Настолько быстро сказанные слова о согласии умертвить родную бабку, парень посчитал бахвальством, ведь он на такой поступок не мог решиться долгое время. Но он чувствовал, что по-настоящему друг поддержит его если сделает этот шаг. Они были нужны друг другу. Один знал путь избавления от страданий, другой говорил, что готов пойти по этому пути. Один знал страшную тайну другого, а тому после своего признания необходима была гарантия. Этой гарантией мог стать только поступок. И друг не заставил просить дважды. Его воля оказалась такой же крепкой, как и произнесенные слова и он, не дожидаясь второго предложения, сам попросил изготовить ему смертельный препарат, который и дал своей бабке. Через двадцать минут она затихла и умерла. Никто ни о чем не догадался. Смерть оказалась естественной. Теперь на каждом из друзей была смерть близкого человека. Их связала общая тайна. При этом они поняли, что у них нет раскаяния в содеянном. Их не страшил вид причиненной ими смерти. Теперь они могут и даже должны стать спасителями тех, кто только и ждет смерть, как единственное избавление от мук. Нужно было только понять: способны ли они сделать это еще? А потом, раз уж они выбрали для себя такую миссию, еще и еще? Уже не ради себя и своих близких, а ради совершенно посторонних людей? И не убийство ли это? Не является ли шальная мысль избавления людей от страданий чистой воды химерой? Может ли эта благая, на первый взгляд, выдуманная ими история оправдать преступления: и уже совершенные и будущие? И нет никакой разницы во вред ли или во благо. Но мнение друзей оказалось единодушным: никакое это не преступление! Они видели страдания безнадежных, они видели страдания близких, они жили вместе с ними в аду. Люди не должны переживать такое. Жизнь итак слишком сложна и безрадостна. И если уж человек не волен выбирать родиться ему или нет, то умереть, если он этого хочет, его право. Ребята успокаивали себя тем, что будь у обреченных на смерть возможность самим принять смертельную пилюлю, чтобы избавиться от мучений, они приняли бы ее без раздумий. Не останавливало бы их даже самоубийство. Но где им взять такое средство? И ребята, назвав себя «проводниками», поклялись помогать безнадежным. Их первым «клиентом» стал местный бомж, до гангрены которого никому не было дела. От запаха его заживо разлагающегося тела провонял уже весь подвал. Друзья умертвили его. Как и ожидалось, душевного спокойствия они не потеряли и принялись за дело… Потом, я пока не знаю как, еще не придумал, слух о них начал распространяться все дальше и дальше и парни начали ездить все дальше по просьбам родственников или самих безнадежно больных, которые сами хотели бы избавиться от мучений…

Все время своего рассказа я, чтобы ничего не упустить, смотрел перед собой в одну лишь точку огромного стола для заседаний, а по окончании поднял глаза на слушателей. Можно было не сомневаться, что рассказ мой произвел на них впечатление, такая воцарилась тишина. Они снова, как после рассказа о Золушке, сидели застыв, и в сумраке кабинета я увидел, как белели их расширенные от шока и удивления глаза. Да у Борща еще в углу рта появилась слюна, которую он, не успел сглотнуть, но поймав мой взгляд, подцепил языком и избавился.

– Вот, примерно так… – подвел я итог.

Колмыков еще некоторое время был не в состоянии говорить.

На улице снова сверкнула молния. Прогремевший секунд через пять гром, вернул его к разговору. Он аккуратно начал.

– А как имя этого… парня… у которого мать провизор?

– Саша… не знаю… пока Сашей назвал…

– А-а-а, тезка!.. Хорошо… А живет он где?

– Я не знаю… Вы же читали мои произведения: я стараюсь избегать названий населенных пунктов. У меня такие… отстраненные, собирательные образы. Для читателя, я думаю, не слишком важно где именно произошла история. Она же вымышленная.

– Да нет! – отчетливо и, как мне показалось, с отвращением ко мне и моим сочинениям, сказал полковник. – Очень большое имеет значение где она произошла! Огромное имеет значение! Читателям, может, и все равно, также, как и нам до их мнения, а вот нам не все равно. Вы знаете этого Сашу?

– Я могу насочинять про него сколько угодно. Каким я его придумаю, таким вам и представлю.

– Сочинять нам здесь ничего не надо. И представления разыгрывать тоже – это может грустно закончиться! – с нескрываемым раздражением сказал Колмыков. – Кто рассказал вам эту историю если не сам Саша? Где сейчас эти убийцы?

– Да нигде их нет! Александр Анатольевич, я же вам в который раз говорю: это вымышленная история. Ее детали я придумываю, бывает, на ходу: хоть за обедом, хоть в транспорте, потом записываю и получается рассказ или повесть… Я так пишу. Может кто по-другому, я не знаю…

– То есть ни Сашу, ни его друга вы не знаете?

– Нет, конечно.

– Места убийств и сколько всего жертв на счету у этих маньяков тоже не скажите?

Я похолодел. Что было отвечать на верный провокационный вопрос из книжек по психологии? Про вымышленную историю он не слышит. Ответить прямо на заданный вопрос – «не скажу»? Это значит знаю, но не собираюсь сообщать! Ответить: «не знаю», значит косвенно признать, что история реальная, а я просто не в курсе некоторых деталей, а именно: сколько конкретно убито людей. Про три трупа знаю точно, – я уже про них рассказал, а вот дальше, типа, извиняйте, со счета сбился… Вот это я попал!

– Работа над повестью еще не завершена, – собравшись с духом ответил я, – поэтому сколько я еще придумаю эпизодов не известно.

– То есть вы хотите сказать, что это все из вашей головы и никто эту историю вам не рассказывал?

– Александр Анатольевич, абсолютно верно! И эту, и все остальные из мной написанных, и даже те, которые только в проекте.

– Вы знаете, – сказал несколько успокоившись Колмыков, – в это с трудом верится.

– Я вас уверяю, что это именно так, – тоже успокаиваясь сказал я. – Но все же из любопытства хотелось бы знать: почему вы мне не верите?

– Слишком много совпадений. Некоторые из них нас не сильно беспокоят. По разным причинам. Но некоторые по-настоящему пугают и могут впоследствии громко аукнуться.

– К сожалению, совпадения я объяснить никак не могу, – на то они и совпадения. Но мне было бы любопытно узнать о них.

– А я с удовольствием расскажу! – подхватил Колмыков. – Начну с практически безобидных. Если вы помните, Захар просил вас припомнить: где находятся сейчас ваши друзья. Было такое?

– Было! – ответил за меня Борщ.

– Вы затруднились ответить сразу, но мы и без вашей помощи кое-кого нашли! – торжественно произнес полковник.

– Кого же? – поежился я.

– Месяц назад мы нашли вашего Игорька.

– Вот уж месяц как нашли. Зачем же спрашивали меня про него три дня назад?

– Так вот. Игорёк нас больше не интересует. Мы нашли этого шизофреника. Это уже не человек…

– Придурок! – засмеялся Борщ.

– Захар, поспокойнее! Вы были правы, написав – «болезнь прогрессировала». Он давно и плотно сидит на подавляющих мозговую активность препаратах. Стал кроткий, пассивный, да вообще стал никакой, благодаря мощным транквилизаторам. Совершенно безобидный, не представляющий никакой угрозы обществу, как мы говорим, тихушник, и вспоминать о нем больше не стоит. Однако стоит поговорить вот о чем, и связано это как раз с вашим вопросом: почему мы, уже все зная, спрашивали про него? Оказывается-то… не все в ваших книгах вымысел? А вы нас убеждаете в обратном. Как же мы должны вам верить?

«Поймали все-таки! – с грустью подумал я. – Вот теперь действительно выкрутиться будет сложно».

– Вы понимаете, – начал я оправдание, – иногда авторы прибегают к такому приему, он называется художественно-документальное изложение, когда смешивают правду и вымысел…

– Да, понимаю, понимаю, и с памятью у меня все нормально! – прервал Колмыков. – Мы говорили о нем в начале нашей беседы. И вы убеждали нас, что не работаете в этом жанре.

«Ловят меня! За язык ловят! – снова подумал я. – Надо выпутываться. Срочно и убедительно!»

– Совершенно верно! Именно об этом я и говорю. Повесть специально написана так, что разобрать где правда, а где вымысел и в каких пропорциях они замешаны потребителю не удается. И он, потребитель, не долго мучает себя подобными размышлениями. Посмотрел или прочитал и забыл, – мало ли такого чтива? Я давно уже не общаюсь с теми людьми, о которых написана повесть, а с некоторыми даже не знаком, поэтому и не изменил их имен. Вот Состаса, например, я и в глаза не видел, и от Игорька о нем только из писем слышал. Кроме того, вероятность прочтения ими моей повести ничтожно мала, а другие читатели, мне кажется, и не поверят в правдивость истории. Да им и все равно совершенно: было или не было, – прочитал и выбросил из головы.

– Значит в этой повести правда все-таки есть? Сколько?

– Для читателя – ноль процентов, а для нас с вами – сто, – подвел итог я. – Нам же это важно, а читателю все равно. А можно и наоборот: сто им, а ноль нам. Только я не понимаю: зачем вам безобидный парень?

– Уже не нужен, я же сказал, – ответил Колмыков, – но стал ненужным только после того, как мы убедились в его беспомощности. Впрочем, мы слишком долго говорим об отработанном материале. Давайте двигаться дальше. Где Юрий Дрынов?

– Не знаю, – спокойно ответил я. – А он какую представляет угрозу?

– Он безнаказанный мародер.

– Да таких безнаказанных полно, – парировал я. – Если бы он и существовал, то почему именно он? В девяностых черных копателей расплодилось море. Я же писал именно об этом.

– Он – один из лидеров преступной группировки. Причем, не обычной, не простой группировки, раз вы о ней написали. И, насколько мы поняли из вашей повести, ни один из ее членов не понес заслуженного наказания. Это несправедливо. Они преступники и так не должно быть.

– Лидером был совсем другой человек, если вы помните, а Юрий как раз первым покинул группу и, вероятно, тем самым спас себя. В отличие от многих навсегда пропавших и убитых. Разве это для них не наказание? Но мы снова обсуждаем выдуманную историю. Я готов еще раз повторить, что у персонажей собирательный образ и в настоящей жизни мне такие люди не знакомы.

– Что вы скажете, если мы представим вам документальное свидетельство о том, что нам удалось найти вашего Рольфа?

– Что-о-о? – пошатнулся я на стуле.

– Зовут его, конечно, не Рольф, и не Роман… А как? Может, сами назовете? Нет? – увидев мое полное замешательство, спросил Колмыков. – Хорошо, не утруждайтесь, я сам скажу. Имя Антон Малекеев вам что-нибудь говорит? Нет? Тогда давайте вспоминать про знакомство с Юрием Дрыновым.

– Я их не знаю никого. Почему вы не спросите у этого Меликеева?

– Потому что Малекеев давным-давно умер на зоне. Но не это главное. Оказывается, описанный вами человек без руки, глаза и с изуродованным лицом тоже существовал!

– Это совпадение. Конечно, на Земле может существовать человек с такими признаками, я этого не отрицаю. И, может быть, даже не один. Но почему вы думаете, что кто-то должен был быть прообразом, и стал именно найденный вами? Он тоже был мародером?

– Как дважды два! Его взяли при оказании сопротивления милиции в девяностых. На нем была старая армейская форма. Он отстреливался из, представьте себе, Парабеллума и одного сотрудника убил, а второго ранил. Его тоже ранили в грудь и как он сразу не «скопытился» от полученной в легкое пули, вам, описавшему его богатырское здоровье, должно быть известно. Смотрите сколько, так называемых, «совпадений». Странно, не так ли?

Колмыков встал, громко отодвинув стул, прошел к своему столу и вернулся с папкой-скоросшивателем «Дело».

– К счастью, после госпиталя он попал на зону, где ранение дало о себе знать, и он наконец-то загнулся от туберкулеза. Так что его самого представить вам не сможем, но дело его мы запросили, и вот нам прислали его копию, – пожалуйста.

Он положил «Дело» передо мной. К папке скрепкой, ну все как в фильмах, была пришпилина фотография. С нее единственным глазом на изуродованном лице смотрел какой-то плешивый дед.

– Форма и пистолет недостаточные доказательства его причастности к чёрным, – сказал я, разворачивая папку «лицом» к полковнику и Борщу. – Моему персонажу было не более двадцати пяти лет, а тут, посмотрите, какой-то старик. У Рольфа кроме шрамов был ожог, а тут просто шрам, причем один и гораздо меньшего размера. Если бы все это было правдой, то я бы сказал: это не он.

– Пусть не он, – ответил полковник, – но нас-то он и не интересует. Нам нужен Дрынов. Не вспомнили пока где он?

– Не знаю… Вы так хорошо ищете остальных, что может и его найдете? – осмелев от усталости, ни с того ни с сего, спросил я.

– А вот так говорить не надо! – пригрозил Колмыков. – Найдем, можете не сомневаться. Просто уголовное дело на вас заводить не хотелось, – мы же так спокойно, мирно беседовали. Или прямо сейчас под стражу? Я могу организовать.

Что сказать? Тут я испугался по-настоящему. Хорошо, что Колмыков не ждал моего унизительного прошения не арестовывать меня, а продолжил ненавязчивый допрос.

– Скажу вам честно: история про ваших чёрных это цветочки. Особенно за давностью лет. Вы правильно заметили: многие сами себя наказали еще в то время. Хотя свой вопрос о нахождении Дрынова я не снимаю. И кстати, мы с поиском Антона Малекеева, считайте, подкинули вам сюжет продолжения повести. Можете даже нас с Захаром в ней упомянуть. Только, пожалуйста, сначала текст с нами согласуйте!

Я обратил внимание, как заблестел от счастья быть настоящим «бумажным героем» старлей и подумал: «Если согласовывать, то Борщом-то тебя не назовешь! Лучше не буду».

– Повесть окончена, – ответил я, – и не предполагает продолжения. Действие эпилога происходит спустя 20 лет после основных событий и возвращаться снова в девяностые после такого логического финала будет слишком надуманным.

– Ну вы же мастер перебрасывать читателя из одного времени в другое. Во всех ваших книгах присутствуют такие экскурсы. Мне кажется, что вам не составит большого труда сделать подобное отступление и в этот раз. Вы ведь все придумываете, с ваших же слов? Да и предоставленный нами материал разве не стоит того? Я думаю, что все читатели вашей книги хотели бы узнать о дальнейшей судьбе главного героя. Мы можем предоставить вам дело его прообраза целиком. Выйдет прекрасная повесть!

– Мне не хотелось бы увековечивать реального бандита… Я, действительно, привык придумывать и описывать сюжеты сам.

– Вы зря отказываетесь! Потом вы всегда с гордостью сможете сказать, что помощь в работе над книгой вам оказали органы внутренних дел.

– Спасибо, я подумаю… – буркнул я себе под нос.

– Ну, ладно. Переходим к настоящей проблеме. Догадываетесь? – пристально посмотрел он на меня, а потом на Захара.

– Труба! – как-то торжественно, с воодушевлением произнес тот и кивнул.

– Так точно! – словно поменявшись с ним ролями сказал полковник.

– Я вас слушаю, – прошептал я. – Тоже продолжение будет?

– Возможно. Но пока просто тот же вопрос: где ваши друзья?

– У меня нет друзей, послуживших прообразами…

– Хорошо. А кто вам рассказал все истории, объединенные в этой повести? Очень, признаться, умело объединенные! Вы молодец!

– Мне никто ничего не рассказывал. Я все придумал.

– Андрей, – впервые назвал меня по имени Колмыков, – ну не бывает таких совпадений, ну не убеждайте вы меня, я ж не первый день в органах!

– Получается, что бывают… – скромно ответил я.

– Ну не бывает! Давайте по порядку. Пропажа секретных материалов с «почтового ящика». Описанное вами, практически точь-в-точь, произошло годом ранее в одной из наших отдаленных областей. Вы что-нибудь об этом происшествии знали?

– Нет, – ответил я.

– Правильно. Никто не знал. Дело тут же засекретили. Но вы же о нем пишите чуть ли не детально, значит кто-то все-таки вам рассказал? Кто? Назовите только фамилию и расстанемся друзьями! Я даже не буду к вам приставать с Дрыновым и другими, обещаю!

– Я…

– Стойте, стойте, не торопитесь, не надо сейчас же отвечать! Подумайте хорошенько, все вспомните, чтобы нечаянно не оклеветать кого-нибудь невиновного, а то это уже совсем другая статья… то есть история, простите. Это вам задание на дом будет, мы же не собираемся вас тут надолго задерживать. А я пока продолжу. Вторая наша печаль в этой книге: описание засекреченного населенного пункта. Пусть, опять же, с некоторыми художественными преувеличениями и неточностями, но в целом… О таких местах писать категорически не стоит! И никто и не пишет. Поэтому где вы почерпнули сведения о нем, вернее, от кого – это мой второй вопрос домашнего задания. Я полагаю, что это ваш друг Олег Попов вам с дуру рассказал, а вы с ду… по незнанию, извините, написали. Отсюда мой третий вопрос: кто такой Олег Попов? Мы понимаем, что его имя не Олег, и не Попов, и даже не Роман, вот видите, опять Роман тут у нас с вами появился, Синькин, а кто-то другой, словом: помогите нам найти этого путешественника. Очень вас прошу! Наверное, и про утечку тоже он вам рассказал? Ну, да ладно. Подумайте, прикиньте, повспоминайте. Давайте, чтобы вас уже отпустить… пока… еще раз все повторим и подытожим.

– Да я все понял… – ответил я. На языке вертелись слова: «но ничего нового сообщить не смогу ни завтра, ни через неделю, ни через год», но сказать их, значило бы еще сильнее разозлить полковника и в следствие этого задержаться тут, а мне уже хотелось не просто уйти, а убежать.

– Тем не менее повторим, – пристально глядя на меня, но вполне спокойно, сказал Колмыков. – Итак. Про Игорька расскажите в самую последнюю очередь и то если захотите. Просто посмеемся вместе. Забавный он! Дрынов – это раз. Все события из «Трубы» – это два. Главный источник нашей тревоги, Синькин, давайте его пока так будем называть, – это три. Теперь… Пока вы не дописали, а я вам очень советую, бросить писать о самолете и гастролирующих убийцах-усыпителях, а вместо этого, просто рассказать нам о ваших источниках информации о них. На Золушке даже не останавливаемся, – писать про нее вы не начинали и не надо. Вот так. Все понятно?

– Да, все понятно, – решил больше ничего не уточнять я.

– Тогда мы вас больше не задерживаем. Выход вы, наверное, быстро и с удовольствием найдете сами, на охране предъявлять ничего не надо. Я сейчас позвоню и вас выпустят.

– Хорошо, – ответил я.

Говорить им «спасибо» было не за что, а «до свидания» – как-то, пусть это и невежливо, не хотелось. Я встал и не задвинув под стол стул, тем нарушив стройность всего длинного ряда стульев, пошел к двери. Колмыков и Борщ молча снизу-вверх внимательно наблюдали за мной. Когда я открыл дверь и уже шагнул за порог, полковник окликнул меня.

– Андрей, а вы про ракету пока мы беседовали ничего не вспомнили вдруг?

– Ракету? – в растерянности оглянулся я. – Какую ракету?

– Ракету, ракету. ОБ-2. Ракета такая. Про которую вам Синькин рассказал.

– Нет.

– Надо вспомнить! Это важно. Вспомнить и подробно рассказать.

– Может лучше написать? – с остроумничал я.

– Ну что ж… Про все остальное уже написано… почему бы и об этом не написать?

Не стоит говорить насколько быстро я нашел выход из здания. Пронесшись экспрессом мимо отделов с нумерацией в обратной последовательности, мимо загадочной «Канцелярии 7В-20» и чего-то «Общего» я был остановлен служителем проходной. Сердце мое сжалось: «неужели сейчас попросят вернуться – это тоже такой психологический прием?!» Но оказалось дело состояло только в моей прыти, о которой Колмыков даже предположить не мог, а Борщ, наверное, позавидовал бы. Оказалось, полковник просто не успел позвонить. К счастью, звонок не заставил себя долго ждать. Я благополучно вышел из здания и от страха быть снова кем-нибудь остановленным или увидеть знакомые, доброжелательные лица «машинистов» у стоящего неподалеку восемьсот третьего «Гелика», даже не обернулся на фасад дабы прочитать название, а побежал под проливным дождем в неизвестном мне направлении.

– Что думаешь, Захар? – спросил полковник, когда я ушел.

– Вы ему верите, Александр Анатольевич?

– Сахаров, тебе старший по званию вопрос задает!

– Так точно! Товарищ полковник, врет он! Давайте я его в ресторане «расколю»?

– Как его после твоего кафе и этой встречи в ресторан затащить?

– Надо подумать… – подумав, ответил Борщ.

– Тебе бы только в ресторан сходить! Ты кроме точек общепита можешь где-нибудь с клиентом работать?! – сверкнули две молнии. Одна на улице, другая в глазах Колмыкова.

– Александр Анатольевич, я наверстаю, я же говорил… – обиделся Борщ.

– Ах, как же нам не хватает у него женских персонажей! Ни женских нет, ни детей…

– А дети-то нам зачем?

– Сам не понимаешь, что ли?

– Точно, Александр Анатольевич! Женщины – это слабое звено. Вы поэтому его про них раскручивали?

– Поэтому, поэтому… только на счет «слабого», тут вопрос спорный. Есть, конечно, рохли всякие, которые нюни развесят, да так мокро становится, что работать противно. Начинается эта история бабская, сопливая, где эмоций больше, чем реальных фактов. Но чаще бывает наоборот, – как скала стоят. А вот мужики, зная, что их бабы, а еще лучше дети, в переплет попали, действительно раскисают и быстрее сговорчивыми становятся. Что тоже, кстати, противно…

– Да-а-а… – произнес Захар и заулыбался, предвкушая для себя какую-то выгоду от подсказанного полковником столь интересного способа манипуляции.

– Кажется мне, что не наш это клиент, – цыкнул языком после некоторой паузы тот, провоцируя довольного старлея, – и надо его медикам передавать.

– Да псих он, точно! Ну вы сами, Александр Анатольевич, подумайте: если у человека светофор путешествует, кто он? Я просто не хотел вам сразу говорить, а понял про него все сразу еще во время первой встречи!

– А я тебе тоже уже говорил: они все хоть немного ненормальные. Но не такие, ужаленные, какими ты их хочешь видеть. Поэтому и сочиняют, поэтому и читать интересно. И если ты всегда будешь держать это в голове, то ей, голове твоей, даже на пользу пойдет, а то она у тебя думает только «как бы чего съедобного в себя положить?» А еще как бы клиента в психи записать побыстрее, да медикам сбагрить. Но не забывай: Кононенко грамотный мужик и выводы делает не только о твоем клиенте, но и о нас с тобой. Так что, подгоняя ему всякое фуфло, ты не мой, мне уже генералом не стать, да и с Алексеем Никитичем не первый день знакомы, – договоримся как-нибудь, а свой рейтинг очень сильно понижаешь. И продвижение свое, – ты же думаешь о карьере? – здорово тормозишь. Понял?

– Так точно… – обиженно произнес Захар.

– Напрасно обижаешься. Прислушайся к совету, – тебе жить. Или на пенсию капитаном пойдешь?

– Нет… – проскрежетал Борщ, но воодушевившись продолжил. – Ну а совпадения как же, Александр Анатольевич? А этот, полуобморочный… Игорёк? А Антон?

– Как же ты убеждения-то свои меняешь быстро?! – раздосадовано сказал Колмыков, вспоминая разговор с Ершовым о Сахарке и прослеживая династические черты в его отпрыске. – Так наш или не наш?

– Александр Анатольевич, я ж тоже сомневаюсь… Теперь мне тоже кажется, что наш… – неуверенно ответил Борщ.

– С Антоном «не проканало», – не слушая его продолжил полковник, – и я еще тогда тебе сказал, что это не вариант, но пошел у тебя на поводу. В результате только время зря потратили. Тронутый на «о́чке», если бы до нее дело дошло, поэта даже не признает, а тот, конечно, скажет, что впервые ушибленного видит. Да и на хрен они теперь не сдались все эти Игорьки, Антоны, Романы! У нас его «Труба» головняк. Вот там, да-а-а. И даже не сама повесть, а Синькин. Это он ему все истории наболтал, – я не сомневаюсь. Его одного взять и все пойдет по цепочке. С остальным, готов поверить в совпадения.

– Да вы что? Правда?

– Правда.

– Так что же делать? Значит нельзя его передавать… точно…

– Что делать – это ты мне скажи! Он твой клиент. Какие мысли?

– Александр Анатольевич, вы меня извините, но ума не приложу! Может издателя прессонуть?

– Ни в коем случае! «Откинет копыта» старый, грех на нас повесят. А нам прокалываться больше нельзя. Нам теперь только на результат нужно работать. Яшина от нас Панкратов забирает, – генерал объявил. Работать некому. Его дела буду по отделу раскидывать. Тебе большая часть перепадет, – у тебя загрузка маленькая. Так что тут не наверстывать надо, а давать «на гора», лучше на две. Понял?

– Так точно!

– Значит вот что. Пускай поэт думает день, а завтра скажешь ему, что все эпизоды прощаем, но за это очень просим помочь следствию в поимке Олега Попова.

– Клюнет?

– Должен. Иначе будем по-другому разговаривать. Только не пугай больше, он итак забздел. Скажешь: «полковник лично просит помочь». С акцентом, что именно просит, мягко, по-человечески, не заставляет. А то видишь: доставили его сюда «насильно»… уже нытье началось. Опасная тенденция. Их сообщество писак, запомни на будущее, очень дружное. Это не те горлопаны на улице, которые помитинговали, наорались и по норам расползлись. Эти и до газетчиков могут дойти, и еще дальше. А там и выше. Так что с издателя слезай, не дергай его больше.

Замолчали. Захару сказать было особенно нечего, он смотрел на фотографию деда Антона и очень хотел есть. Чувство голода боролось в нем с желанием уговорить полковника продолжать трясти старика. Он чувствовал, что тот не выдержит давления и что-нибудь расскажет. Но рассудил, что сейчас не время говорить о нем и бесить Колмыкова своим упрямством, раз уж он сказал свое «нет».

А сам Колмыков почему-то вспомнил про завал в делах, про плохую успеваемость отдела, про то, что хотел разгрузить Алешина, а с переходом Яшина придется его, как самого способного, даже нагрузить. «Сам напридумывал себе работы и теперь от нее не открутиться, – печалился он. – Зачем нужно было тратить время на поиски бесполезного для дела Антона? Поэта не испугали, а только насмешили. Пошел на поводу, сам дурак! Ершов прав: не надо усложнять и лезть в дебри, а нужно отмести излишнюю подозрительность и не создавать без вины виноватых».

– Что еще я просил помнишь?

– Так точно! – вздрогнув от неожиданности, очнулся Борщ. – Узнать про самолет.

– Ладно. Все, свободен. Отчет о встрече напиши.

Приехав домой, я сразу понял, что у меня побывали гости, которых отсутствие в квартире хозяина, никак не смутило. Ошибиться я категорически не мог. Просто если я закрою нижний замок входной двери на четыре оборота, то рискую надолго застрять в подъезде, – в замке что-то сломалось и три оборота его безопасный максимум. С верхним тоже не все благополучно. Не закроешь до упора, – через 2-3 часа от сквозняка, который создают соседские дети, постоянно бегающие из квартиры на улицу и обратно, вывалится дверная ручка. В ней какая-то проблема с пружиной. Алгоритм открывания-закрывания я помню, как «Отче наш», поэтому манипуляции с дверью в любой ситуации и состоянии провожу «на автопилоте». Мои непрошенные гости таких тонкостей не знали и все перепутали. Ручка в результате валялась на коврике, а с открыванием нижнего замка пришлось повозиться. Благо его не заклинило.

В квартире все оказалось на своих местах, никакого погрома и беспорядка, кроме собственноручно созданного, не обнаружилось. Но внутри все-таки кто-то побывал. О визитерах сообщила, лежащая не на своем месте, моя большая телефонная книжка. По старой доброй привычке все новые контакты я из мобильника дублирую в нее, но делаю это нечасто по причине редко появляющихся достойных этой книги персонажей. Поэтому и храню свою телефонную книгу в самом неудобном нижнем ящике письменного стола. Теперь же, когда наступила пора записать в нее номер Борща, она оказалась во втором ящике сверху, а несколько записок из нее остались в нижнем. Пара или тройка исписанных листочков валялась под столом. Незваные гости явно пытались найти контакты неизвестных мне, но активно навязываемых Борщом и Колмыковым, новых друзей: Игоря, Юрия, Константина и Олега Попова. Поворошили прихожане немного и стопку лежащих на столе разных черновиков и рукописей, но, чтобы разобраться в написанном, необходимо было прочитать в короткий срок много букв. Вероятно, даже слишком много.

Я тут же позвонил Санычу и рассказал о происшествиях последнего дня.

– Поехали со мной. Послезавтра утренним рейсом улетим, – сказал он.

– Ну, улетим на две недели… Ну на три, на месяц. Все равно же возвращаться придется.

– Зачем? Я тебе как раз и говорю, что возвращаться не надо. Это единственное место на планете откуда можно не возвращаться и ничего тебе за это не будет.

– Как?

– Очень просто. Там живут сотни людей отовсюду, которые и не думают о возвращении. Это теперь их дом, их родина и никуда они оттуда не уедут.

– Как то есть? Депортируют их и все. И еще въезд в страну закроют.

– Ты с луны что ли свалился? Куда их вышлют? У них и паспортов-то нет. Они приехали туда жить и никогда не скажут представителям власти откуда прибыли. Да и не нужны они никому. Индийцы ими не занимаются. Мирные люди, живут себе и живут.

– А паспорта их где?

– В океане. Приезжают, встают вечером в океан по колено на закате и под барабаны рвут паспорта и выбрасывают в воду. Как ритуал. А потом все обнимаются, целуются. Вот и все, – так и становятся братьями навек. Свобода, равенство, братство!

– Это я сегодня уже слышал…

– Чего? Поехали, увидишь!

– А сам останешься?

– Не сейчас, я ж тебе два дня назад говорил. Но потом, обязательно.

Всю ночь мне не давал спать бой барабанов в моей голове. Вместе с ним пение, смех, лай, разговоры. Виделись картины стоящих в свете лунной дорожки людей, подбрасывающих вверх клочки своих порванных паспортов. Как разноцветные блестящие конфетти в свете циркового прожектора они недолго играли разными цветами и падали на гладкую поверхность ночного океана. На берегу вокруг костра сидят человек тридцать, несколько человек стоят. Разговаривают на разных языках, смеются, что-то пьют, что-то курят. Не смолкают барабаны, кто-то поет, носится и радостно лает, перепутавшая время суток рыжая индийская собака. А я никак не могу понять: надо ли мне все это? Смогу ли я так? И так ли все наяву?

Снова вспоминаю разговор с Санычем.

– А чего я там буду делать? – спрашиваю я.

– Все и ничего. Также, как и все остальные. Все – это все, что сможешь, ничего – все, что не захочешь.

– Но что-то же там надо делать?

– Кто тебе не дает там писать?..

Потом опять барабаны, собака, поцелуи, ром, песни, люди, какой-то старый гуру со своей молодой, едва одетой скво и так по кругу.

В подобных полусонных размышлениях наступает утро, которое разрывает телефонный звонок.

Борщ назначает сегодняшнюю встречу. Не знаю, как после таких ночных барабанов мне настолько быстро приходит в голову соврать ему, что вчера крепко выпил, всю ночь курсировал от кровати к унитазу, поэтому сегодня встретиться просто не в состоянии. Пообещал, что завтра к полудню буду готов «на все сто». Захар буркнул в ответ, что они с Александром Анатольевичем во всем идут мне на встречу, а я только пользуюсь их добротой и «тяну резину». Вот полковник, например, даже готов «закрыть глаза» на все мои истории, готов поверить в совпадения и выдумки, но просит только об одном: помочь в поимке Синькина. Я, специально драматизируя свое якобы плохое самочувствие и, чуть не плача, от благодарности за их благосклонное ко мне расположение, трагическим голосом пообещал. Борщ чуть смягчившись, предвкушая, вероятно, окончательную свою победу сказал, что перенесет встречу, но не даст мне возможности разочаровать своего начальника.

Это была последняя угроза, которую я услышал в своей жизни.

Звонок перевернул внутри меня все, и я не стал тянуть с решением. Через час мы с Санычем купили мне билет и завтра ранним утром летим вместе.

Я сижу на берегу Индийского океана на одном из пляжей Гоа. Рядом со мной сидят, лежат, ходят, смеются, поют и разговаривают на разных языках другие граждане мира. Еще теплый от жаркого зимнего дня песок; прячущееся в океан солнце играет в причудливой бутылке рома; порезанный плод манго в пакетике; не желающая оставить его в покое и лететь спать оса; идущая мимо нас домой корова. У меня на коленях блокнот, в который я записываю эти последние строки повести.

Что будет дальше? Если вы прожили на Гоа больше месяца, вас этот вопрос больше не волнует. Как и меня, так как выбора нет – дальше будет только счастье! Слово «дальше» здесь, на этой земле, потеряло один из своих смыслов. Теперь оно относится только к расстоянию и больше не касается времени. Вместе с ним меня ни больше, ни меньше не интересует куча других «жизненно важных» вопросов. К примеру: курс никакой по отношению к какой-либо другой никакой валюты, политическая и всякая другая ситуация в мире, результаты футбольных и прочих матчей, успехи в покорениях и освоениях, завоевания и низложения, итоги назначений и масштабы присвоений, и даже прогноз погоды. Я счастлив от того, что вся эта «полезная» информация никак не влияет на мою жизнь. Я не впечатляюсь красотой автомобилей, белизной яхт и размерами зарплат. Я смутно представляю какой сегодня день недели и не знаю сколько сейчас времени. Мне нет необходимости это знать, ведь я никуда не спешу и потому никуда не опаздываю. Я спокоен по поводу того, какой вид в глазах цивильных туристов имеет мой полинялый, некогда цветной халат. Мне безразлично, что он изначально был плохого качества – мне он понравился как есть. Вас волнуют остатки соломенной шляпы на моей голове и борода с косичками и с вплетенными в нее бусинками, ракушками и ленточками? Меня нет. Вам кажется, что я деградировал; что я не живу, а существую; все скатилось к примитиву; стало плоским, бесцветным, безвкусным? А вкус, цвет и радость жизни чувствуется, когда чего-то добился, преодолел, достиг? О-о-о, да вы борец! Тогда вам точно не сюда – здесь мир! Но ответьте: «а что для вас «дальше»?» Не торопитесь, я подожду… Ах, вот так?! Дальше будет завтра, потом послезавтра и так далее? Вы полагаете? Ну, что ж… Круг замкнулся: дальше будет далее. Пусть так. Точки зрения, ожидаемо, не совпали и давайте не будем углубляться в ощущения. Я-то больше никуда не тороплюсь, могу говорить часами, а вам скоро уезжать, можете, в пылу переубеждения, не успеть что-то важное.

После всего написанного, вы, наверное, уже поняли: я не хочу вставать на путь преодолений и не встану на него. Трус, вы скажите? Сбежал? Как вам будет угодно, но я не собираюсь делать даже первый шаг по нему – переодеться, чтобы выглядеть как вы. Это больше не мое. Мне нравится не волноваться за свой внешний вид из-за того, что он волнует кого-то кроме меня. Я выбрал для себя другой путь и другую жизнь, как вы ее не назовите – существование, прозябание, паразитизм или как-то еще, – мне все равно. Такой мой мир. Мой. Так я живу уже почти полгода. Ровно столько я являюсь гражданином мира, как называют себя все живущие здесь, последовав примеру которых, я в первый же вечер порвал и развеял в океан свой паспорт. Мира не в следствие борьбы, а во избежание ее, мира со всеми и со всем, мира внутри себя. Меня встретили и приняли с радостью и так встретят любого, кто хочет найти счастье, познать гармонию, обрести покой – все то, что мы и называем словом «мир».

Но если вы явились сюда с умыслом показать свое превосходство, чего-то доказать или навязать свое заблуждение, то дорога вам, как я уже сказал, точно не сюда, а отсюда.

И не нужно проповедовать нам, что некий гуру открыл вам какой-то очередной по счету глаз и теперь сущность сущности открылась со всей глубиной высоты…

И не нужно доказывать, что аюрведа это такая панацея от всего, что в нее даже не верится… но все равно накупить ее нужно побольше…

Здесь вообще никому ничего не нужно доказывать!

И не надо говорить, что мы находимся не «на», а «в» – это нужно знать вам, чтобы не забыть откуда возвращаться «из» или «с»…

И не нужно поучать, что это не океан, а какое-то там море, название которого граждане мира не знают и знать не хотят. Это все сведения для десятидневных туристов, блещущих друг перед другом своими знаниями, не способных, как бы они не старались, за свое короткое пребывание здесь испортить нам этим пребыванием настроение и исправить наше миропонимание. Мы, коренные жители этой счастливой земли, живем у океана. Океана счастья, океана любви.

Раздался телефонный звонок. Сегодня его звук показался мне особенно громким, тревожным и настойчивым. Погруженный в свои мысли, я вздрогнул от неожиданности и даже сделал пару шагов назад, прячась от бесцеремонного телефона. Но спрятаться не удалось. Казалось он звонит все громче и громче. На меня нахлынуло страшное волнение. Что делать? Как покончить с раздирающим душу звоном? Поднять трубку или разбить аппарат? – сам он не унимался. Но это не решит проблемы. Надо подойти…

– Привет, – не дожидаясь моего «алле», которое я и не собирался произносить, игриво начал издатель, – я прочитал.

– Привет, – окончательно очнувшись от знакомого, веселого голоса, ответил я. – Прочитал? Ну как?

– Годится! Только ты же говорил, что собираешься написать повесть про самого себя, а снова детектив написал? Слушай, ты можешь писать не детективы и не про врачей?

– Наверное нет… А чего: все плохо? Или надоело?

– Да не, не, нормуль, мне понравилось. Необычный сюжет, неожиданные повороты. И потом, полно ведь авторов, пишущих только в одном жанре. Видимо, это твоя ниша. Я просто ждал автобиографию. Ты же про себя хотел.

– Не занял нишу в колумбарии – нечего писать автобиографию.

– Забавный тезис!

– Так что, берешь?

– Беру, беру! Вместе с тезисом беру! Я же в твоей повести, вроде как, Виктор Станиславович, да? Вот, тоже в книжку угодил по твоей милости. Спасибо, кстати! Хоть и не под своим именем, но все же увековечился.

– Главное, чтобы это было единственное совпадение, и самое безобидное несовпадение, – сказал я.

– Да, это точно… – грустно, вспоминая прочитанное, ответил издатель. – Не хотелось бы, чтоб также вышло… Может ее в фантастику определим, от греха подальше?

– Ты давно ли суеверным стал?

– До такой степени нет… но зная тебя…

– Тогда может вообще не стоит рисковать?

– Стоит! Может и я вместе с тобой прославлюсь… Только давай в следующий раз чего-нибудь веселенькое напишешь?

– Я же занял нишу, ты сказал.

– Ну, не в колумбарии же откуда не вытащишь! Напишешь?

– Ладно, попробую… – ответил я и, подумав, спросил. – А про ракету не надо уже? Ты же про ракету хотел!

– Надо, конечно! – без раздумий ответил издатель. – Как же не надо! Тем более, что ты ее Колмыкову обещал. Он ждет!

Мы засмеялись и на этой радостной ноте распрощались.

«А не съездить ли, правда, на Гоа?» – вдруг пришло мне в голову.

Я снял трубку и позвонил Санычу…

Content

Дрожжин Андрей Одураченный случайностями (Борщ)