Макс Фрай

Новая Дикая Охота

© Макс Фрай, текст

© ООО «Издательство АСТ»

Метод

На высоком лесистом холме, оплетённом корнями деревьев, в вечном полумраке их крон, я закопаю свою первую смерть. Пусть прорастёт остролистным клёном, зеленеет всё лето и вместе с другими такими же молодыми побегами зачахнет без солнца, ещё до начала зимы.

На берегу неглубокой, быстрой, весёлой речки, что течёт с востока на запад, когда не петляет (а петляет всегда), среди крапивы и клевера закопаю свою вторую смерть. Пусть прорастёт бересклетом крылатым; я не придумываю, бывает такой бересклет. Пусть три года растёт там реке на радость, цветёт, зеленеет весной и алеет осенью, плодоносит диковинными штуковинами, похожими на лопнувшие сердца. А четвёртое лето пусть окажется щедрым на ливни, река разольётся, затопит берег, вырвет куст бересклета с корнями и унесёт.

В чужом палисаднике за дровяными сараями закопаю свою третью смерть. Пусть прорастёт там полынной амброзией, которую всякий садовник, каким бы лентяем ни был, как только заметит, сразу же выполет, не пощадит.

На тропинке в Нагорном парке, не проложенной, а протоптанной, закопаю свою четвёртую смерть. Пусть прорастёт там берёзкой, тоненькой, хрупкой, распустит первые листья, в сентябре эти листья начнут желтеть, и тогда какой-нибудь невнимательный любитель природы, пробираясь по парку в сумерках, нечаянно на неё наступит специально купленным для прогулок треккинговым башмаком.

В подвале старого дома на дальней окраине города, в земляном полу закопаю свою пятую смерть. Пусть она окажется мандариновой косточкой, у которой в тёмном подвале без окон ни единого шанса нет прорасти.

На Кафедральной площади, глубоко под которой пролегает русло тайной реки Кочерги (она давным-давно стала подземной и сама о себе забыла, да город её не забыл), где-нибудь под колокольней, которая изредка на закате, когда на шпиле вместо креста сияет заходящее солнце, становится; ладно, допустим, просто кажется маяком, в щели между плитками закопаю свою шестую смерть, пусть прорастёт одуванчиком, зацветёт не ко времени в ноябре и зачахнет от первых же заморозков прежде, чем успеет рассыпаться на летучие невесомые семена.

А свою седьмую смерть, самую маленькую, неказистую, нескорую, почти невозможную, незаметную в темноте, подберу, посажу на ладонь, осторожно поглажу указательным пальцем, выкормлю своими самыми сладкими снами – что она съест, я забуду; невелика потеря, самые горькие останутся мне. Выращу, приручу, научу ходить по дорогам, плясать, смеяться и выглядывать из моих глаз, потому что если уж нельзя человеку совсем обойтись без смерти, пусть она будет такая, как я.

Где у тебя болит

Все события вымышлены (вымышленными персонажами), все совпадения не случайны (но не то, чем кажутся).

1. Рен

Рен (отродясь его так не звали, «Рен» это просто условное обозначение, чтобы каким-нибудь «иксом»-«игреком» не называть) вошёл в город ранним морозным утром самого первого дня третьего года нового тысячелетия. Причём действительно не прилетел и не въехал, а отдавая дань им же самим когда-то сочинённой традиции, вошёл пешком. Это на самом деле несложно устроить, если едешь междугородним автобусом: можно заранее попросить водителя высадить тебя у ближайшей к въезду в город автозаправки. Автозаправка – величайшее изобретение человечества, почти волшебное место, там можно выпить чего-то горячего даже утром первого января.

В общем, где выходить, понятно. Главное – не проспать. Но Рен умел просыпаться в нужное время, когда сам решил.

Рен вообще довольно много умел такого, что может пригодиться в пути. Например, не поскальзываться на обледеневшем асфальте, не чувствовать тяжести рюкзака и так ослепительно улыбаться, что даже дежурный на автозаправке, считавший выпавшую ему ночную новогоднюю смену почти настоящим несчастьем, чуть ли не худшей из бесконечной череды преследовавших его неудач, тоже заулыбался. И первым сказал: «С Новым годом». А залив кипятком растворимый кофе с порошковыми сливками, сам предложил незнакомцу добавить в этот гнусный напиток свой, из дома принесённый коньяк. Причём когда тот согласился принять угощение, почувствовал себя так, словно это ему самому коньяку бесплатно налили. И обняли впридачу. И твёрдо пообещали прекрасную интересную жизнь – что, кстати, чистая правда. То есть никаких обещаний дежурному, конечно, никто не давал, но жизнь у него потом и правда отличная вышла, даже немного жаль, что история не о нём. Но Рен, если что, ничего для этого специально не делал, оно так как-то само всегда получается с каждым, кто ему от сердца поможет или просто чем-нибудь угостит.

Город начинался буквально в сотне метров от автозаправки, о чём свидетельствовали дорожные указатели; впрочем, Рен и без указателей сразу понял бы, что в город вошёл. Пересечь границу между просто землёй и городом – такое же несомненное чувственное ощущение, как, к примеру, кота погладить или человека обнять.

Но поначалу встреча с городом больше всего была похожа на знакомство с огромной собакой – когда-то весёлой и добродушной, но давно потерявшей хозяина. И за годы скитаний успевшей подрастерять оптимизм и доверчивость, но, слава богу, пока не чутьё.

То есть в самый первый момент Рен почувствовал, что шерсть на загривке города встала дыбом – ты зачем, кто такой? Но уже буквально секунду спустя город обнимал Рена всем собой, огромным и сложным, а вот прямо сейчас сейчас по-детски счастливым и по-детски же страшно, до слёз обиженным: почему ты, такой прекрасный, раньше не приходил?

Потому что так получилось, – думал Рен, пока шёл по обочине междугородней трассы, постепенно превращающейся в некое подобие улицы, даже с закрытым сейчас журнальным киоском и автобусной остановкой под прозрачным пластиковым козырьком. – Я не нарочно тянул, – думал Рен, – просто не умею быть везде сразу. Когда судьба привела, тогда и пришёл.

Ладно, главное, что наконец-то пришёл, – легко согласился город, которому уже надоело прикидываться обиженным. И обнял Рена ещё крепче. Практически весь, целиком, с домами, дорогами, парками, мостами, троллейбусами и телебашней у него на шее повис, так что устоять на ногах было решительно невозможно. Рен и не устоял. Рухнул в сугроб, который уже успел превратиться в ледяную горку, но по такому случаю быстренько снова стал мягким и рыхлым, чтобы такого хорошего гостя не ушибить.

– Ну ты балда, – ласково сказал городу Рен, вылезая из сугроба и поспешно отряхивая штаны, пока насквозь не промокли. И окончательно понял, что влип, как давно уже не влипал.

Рен любил человеческие города и умел с ними ладить. Не построили ещё город, с которым бы он не нашёл общий язык. Но тут был не просто «общий язык», а натурально любовь с первого взгляда, как только в юности с ним случалось, да и то всего пару раз. С одной стороны, чистое счастье. А с другой – практически приговор. В смысле, ясно, что теперь не получится просто поиграть в своё удовольствие и отправиться дальше. Какое там дальше, допрыгался, всё! И дело не в том, что он меня теперь не отпустит, – думал Рен, совершенно размякший от его самого удивляющей нежности. – А в том, что сам же не захочу.

Рядом остановилась машина, серый фольксваген-гольф. И хмурый не то от бессонной ночи, не то просто с похмелья наголо бритый мужик средних лет сказал: «Вы же без шапки замёрзнете на хрен. И ещё с таким рюкзаком. Я на вокзал еду, хотите, могу туда подвезти».

Рен не то чтобы действительно мёрз. И идти мог хоть трое суток без остановки, разве только на перекур. Сейчас, когда они с городом только что познакомились, было бы здорово пересечь его весь пешком. Но он поблагодарил бритого и уселся в машину. Во-первых, любая игра становится интересней, когда не прёшь напролом, как решил заранее, а позволяешь обстоятельствам себя вести. А во‐вторых, просто нечестно лишать хорошего человека удачи, которую можешь, приняв его бескорыстную помощь, ему принести.

Вокзал оказался в самом центре. Рен вышел, огляделся по сторонам и пошёл по одной из улиц – просто так, без конкретной цели. А если и с целью, то ему самому пока не было известно с какой.

Здесь, в центре, город обнимал его ещё крепче, чем на окраине, хохотал просто так, от избытка чувств, щекотал слишком тёплыми для января ветрами, контрабандой притащенными из какого-то позапрошлого лета, звенел вразнобой неурочными колоколами, прыгал, как разыгравшийся пёс. Но Рена было не провести. Сразу всё понял. Ну, почти сразу, два с половиной квартала к тому моменту успел пройти. Сказал громко вслух, благо улицы были пустынны, как и положено утром первого января:

– Давай показывай, где у тебя болит.

Так на самом деле очень редко бывает – чтобы у города была своя тайная боль. Чтобы испытывать боль, городу нужно иметь совершенно особенное устройство. Быть хотя бы отчасти похожим на человека, иначе просто некому, нечем страдать. Может показаться, городов, похожих на человека, вообще не бывает, однако ещё как бывают! Хотя мало конечно, на пальцах их можно пересчитать.

Город сперва замер, умолк, даже каким-то образом отвернулся, был бы человеком, сейчас то ли драться полез бы, то ли просто пустился бежать. Но буквально секунду спустя передумал сердиться и снова полез обниматься. Ты и это про меня уже понял? И всё равно не уедешь? Будешь со мной дружить? Ты самый прекрасный в мире, я это точно знаю. Ты пришёл специально, чтобы меня спасти?

Ну, на самом деле, не то чтобы специально. Скорее наоборот – в надежде, что в кои-то веки никого ни от чего спасать не придётся, можно будет просто весело погулять.

Ладно, не с моим счастьем, – беспечно подумал Рен. Сунул руки в карманы, потому что без контрабандного тёплого ветра из позапрошлого лета они начали явственно зябнуть, боднул по-кошачьи ближайший тополь – легонько, просто чтобы разрядить обстановку. Сказал:

– И дружить буду, и спасать буду. Куда я от тебя теперь денусь. Давай, веди.

* * *

Возле старинного трёхэтажного дома, в самом начале улицы – ну, предположим, Башенной, надо же как-то её называть – слишком крепкого, чтобы превратиться в руины, но слишком ветхого, чтобы в нём могли жить, Рен некоторое время молча стоял, внимательно прислушиваясь к источнику боли, которую теперь и сам ощущал. Без этого удовольствия он бы с радостью обошёлся, но пока не почувствуешь боль, и причины её не поймёшь.

Наконец Рен сел на ступеньку, ведущую в одну из парадных, схватился руками за голову, пробормотал:

– Блин. Только не это. Пристрелите меня. Ну я попал. – И спросил сердито и ласково, как спрашивают только любимых, сдуру попавших в большую беду: – Как с тобой такое могло случиться? Ты где этот гадский ужас взял?

Город повёл себя настолько по-человечески, что даже смешно – сперва отмалчивался, типа знать ничего не знаю, оно тут само завелось. Потом попытался силой увести гостя из проклятого места: это моя боль, мои проблемы, я привык, я справляюсь, не надо тебе. Но с Реном договориться легко, только когда он сам этого хочет. А во всех остальных случаях – без вариантов вообще.

– Ладно тебе, – сказал Рен. – Ничего мне не сделается. И на край света я от тебя не сбегу. За кого ты меня вообще принимаешь? Нормально всё будет. Знаю я это зло. И что с ним делать, знаю… примерно. Чего не знаю, пойму на ходу. Просто я почему удивляюсь – эта дрянь обычно только к людям цепляется. К самым лучшим из них, но всё-таки к людям. Не к городам.

* * *

Рен и правда знал это зло. И имел на него даже не просто зуб, а сотню клыков-кинжалов, которые, впрочем, до сих пор так и не отрастил, хотя мог бы, теоретически. Но это была бы уже совершенно другая, далеко не настолько весёлая и беззаботная жизнь.

Это древнее зло – Рен нарочно не узнавал его настоящего имени, вот ещё, больно честь велика – всегда выбирает лучших из лучших, самых сильных, весёлых и вдохновенных, мечтающих об удивительных чудесах. Втирается к ним в доверие, шепчет что-то невразумительное смутно знакомым голосом, сулит великую участь и возвращение в сокровенный далёкий дом; человеку открытому и неопытному перепутать его с настоящим чудом очень легко. Постепенно зло становится тайным другом, селится в сердце, кормится любовью и радостью, а от этого сердце начинает мертветь. И что бы такой несчастный ни делал, как бы ни рвался изменить своё положение, вернуть себе радость, всё тщетно, всё рассыпается прахом, только множит тоску, отвращает, а то и губит близких и лучших друзей.

Рен таких бедолаг не раз на своём веку встречал, но всегда слишком поздно, когда спасать было толком некого, от сердца уже практически ничего не осталось, да и от самого человека – только обозлённая на весь мир бледная тень. Но город – совершенно другое дело, у города сердце огромное, быстро с таким не расправишься. И это ему повезло.

– Я всегда хотел, – сказал ему город практически человеческими словами, по крайней мере, для Рена они звучали именно так, – чтобы у меня тут жили не только люди и старые духи леса, но и настоящие волшебные феи, и джинны, как в человеческих сказках, и всякие демоны, и падшие ангелы, а можно даже не падшие, я носом крутить не стану, любым буду рад. Современные люди считают, что ни фей, ни джиннов, ни демонов не бывает, но я так рассуждаю: когда о ком-то столько историй рассказывают, он точно хоть где-то, да есть. И если так, почему бы феям, джиннам и демонам не поселиться вот прямо здесь? Со мной хорошо! Я же прекрасный, правда?

– Да просто отличный, – подтвердил Рен. – Лучше всех городов на земле.

– Я тоже думал, что лучше всех в мире. Где ещё и жить волшебным существам, если не у меня? Поэтому я верил, надеялся и очень их ждал. И однажды ко мне пришли такие… такие прекрасные! То есть мне сперва показалось, как будто они прекрасные, а на самом деле не очень-то. Но мне же сравнивать было не с чем, в жизни ничего подобного не встречал, – объяснял ему город, путаясь, сбиваясь с пятого на десятое, но по-прежнему вполне человеческими словами, всё-таки удивительно, как он выучился говорить. – Пришли и сказали… да много чего сказали! И я им поверил. Я всё перепутал, ошибся, влип. Но я нечаянно! Просто здесь ещё никогда ангелы, джинны и феи не жили, откуда мне было знать, какие на самом деле они?

Оказалось, этот город не только говорить, но и плакать умеет. Да просто как девчонка реветь! Впрочем, плакал город не собственным деревянным-бетонным-каменным телом, а слезами живущих в окрестных кварталах людей. Нечего сказать, весёленькое у некоторых выдалось утро первого января! – сочувственно думал Рен, пока гладил город по растрескавшемуся тротуару, как ребёнка по голове.

* * *

– Бестолочь ты, – наконец сказал Рен. – Самая прекрасная в мире бестолочь. Хуже человеческого ребёнка. Джиннов с феями ему подавай! Ладно, не горюй, всё будет нормально. Когда-нибудь – точно будет! Но первый шаг надо сделать прямо сейчас.

С этими словами он поднялся со ступеньки, на которой сидел, и вошёл в дом. Не особо хотелось близко знакомиться с засевшим там злом, но ничего не поделаешь, надо так надо. Пришлось нанести визит.

Что на Рена в этом доме обрушилось, описать словами не то чтобы невозможно. На самом деле ещё как возможно. Но я не очень хочу. Нет никакой пользы в том, чтобы лишний раз убедительно описывать страшную муку, сумму физической боли сердца, словно бы пронзённого ржавой иглой, и душевной боли сознания, сокрушённого полной уверенностью в тщетности любого усилия – что ни сделай, только ещё худших бед натворишь.

Ну ни фига себе какой стойкий город! – изумился Рен. – Невзирая на весь этот ужас, полон жизни, прыгает, вселится, с каждым встречным хочет играть и дружить. Не влюбился бы в него практически с первого взгляда, ещё в том дурацком сугробе, это случилось бы прямо сейчас.

Однако Рен не затем зашёл в заброшенный дом, в силу стечения каких-то неведомых обстоятельств ставший израненным сердцем города, чтобы ещё больше – куда уж больше-то?! – его полюбить. А чтобы проверить одну гипотезу, которая даже по его меркам была вполне фантастической. Но подобные дела именно фантастическими способами и улаживаются. А как ещё.

Актёр из Рена был так себе, никогда не умел вживаться в чужие роли, ему больше нравилось оставаться собой, чем притворяться кем-то другим. Но тут уж пришлось постараться, вообразить себя наивным мечтателем, случайно попавшим в тайное убежище добрых фей, восхищённо всплеснуть ладонями, ахнуть: «Какое чудесное место! Здесь живут прекрасные волшебные существа!» И явственно ощутить, как хищники, грызущие сердце города, приходят в смятение, причём не пугаются, а радостно, хоть и недоверчиво удивляются, как некрасивая девица, которой внезапно на улице сделали комплимент. Даже боль, раздиравшая сердце города, в этот момент утихла. Почти ушла.

Это продолжалось буквально секунду; дольше и не могло, потому что Рен, как уже сказано выше, был слишком плохим актёром. Никогда не умел заиграться настолько, чтобы поверить собственной выдумке, забыв всё, что знал. Но и секунды ему хватило, чтобы убедиться: метод работает. Надо же, сам не верил, а он работает! Тем лучше. Моя взяла.

– Не горюй, моя радость, всё у нас будет отлично, – сказал Рен получасом позже, удобно расположившись в уединённом укромном месте, этакой дырке в кармане реальности, куда никто никогда не придёт.

Рен любил и умел находить такие прорехи везде, где бы ни оказался, можно сказать, коллекцию собирал. Но этот маленький двор, зажатый между тремя жилыми домами, город сам ему подсказал. Практически за руку сюда притащил, подгоняя в спину стылым январским ветром: давай, пошли, есть тут одно местечко, хорошо посидим!

В этой конкретной дырке было тепло – не как летом, примерно как в октябре. Здесь, собственно, и был октябрь – крошечный лоскуток какого-то давнего октября, зацепившийся за проволочную ограду и оставшийся навсегда. На фоне глухой, без окон кирпичной стены алели листья дикого винограда, у забора доцветал розовый куст, а из влажной земли победоносно пробивалась наглая зелень юной бессмертной травы.

Звучит не особо правдоподобно, это я понимаю. Но на самом деле в нашей истории это наименее удивительная деталь. Подобные закутки, неподвластные времени и стихиям, вполне обычная штука, такие есть во всех городах. А что почти никто почти никогда туда не заходит, вполне объяснимо: даже люди свои секреты не всем подряд открывают, а только самым близким друзьям.

– Я уже знаю, что делать, – сказал Рен. – Главное, даже своими руками убивать никого не придётся. Приятный сюрприз!

Город с явственным облегчением выдохнул – дымом из всех своих печных труб. В этом выдохе Рен услышал: «Хорошо, что не надо, а то мне уже давным-давно надоели убийства. От них у меня настроение так сильно портится, что лучше бы вовсе не строили никогда. Но людям почему-то очень нравится друг друга мучить и убивать».

– Ну, предположим, не всем, – заметил Рен. – И это отличная новость. Если бы всем подряд, я бы, пожалуй, не стал гулять по городам, которые ими построены. И никогда не пришёл бы сюда, а это уже ни в какие ворота. Какой вообще смысл жить, если не встретить тебя?

На самом деле Рен, хоть и был влюблён по уши, так не думал. Смысл всегда есть. Один утратишь, сразу другой найдётся, с которым ещё интересней жить. Но Рен решил не скупиться на комплименты. Городу, у которого так сильно болит сердце, не повредит даже самая грубая лесть.

Всё правильно сделал. Услышав, что жизнь без него не имеет смысла, город пришёл в такой неподдельный восторг, что всем оставшимся в нём зимовать птицам пришлось по его команде бросить свои дела, взлететь над черепичными крышами и несколько минут кряду торжествующе громко орать.

Впрочем, птицам такие встряски только на пользу. А уж городу как на пользу, нечего и говорить. Рен мысленно поставил себе пятёрку по поведению и сделал приписку на память: «Как можно чаще немилосердно, беспардонно хвалить».

– Выпить нам с тобой сейчас точно не помешает, – заключил Рен. – Оно, конечно, немножко нечестно по отношению к местным законам природы, но, может, плюнешь на них и устроишь, чтобы мне по винным лавкам полдня не бегать, а прямо здесь, не сходя с места, что-нибудь этакое найти?

Ещё не договорив, увидел, как в траве блеснуло стекло. Нагнулся, поднял бутылку. Разглядев этикетку – коллекционный кальвадос шестьдесят пятого года! – присвистнул:

– Ну ты даёшь!

– Она у жильца соседнего дома в буфете стояла, я просто взял, что близко лежит, – скромно заметил город настолько человеческим голосом, что даже Рен, на своём веку много чего навидавшийся, невольно начал оглядываться – кого ещё сюда принесло?

– В общем, что с твоим сердцем делать, мне уже примерно понятно. Но один я с этой работой не справлюсь, – признался Рен, сделав первый глоток. – Помощь нужна. Осталось понять, кого надо брать в помощники и где нам с тобой их искать.

Отпил ещё, ненадолго задумался, наконец рассмеялся и объявил:

– Нам с тобой совершенно точно помогут девчонки. Девчонки – страшная сила, всегда надо ставить на них! Ты же любишь девчонок?

– Ещё бы! – воскликнул город голосами примерно десяти тысяч жителей, остальным как-то удалось от участия в хоровом выступлении откосить. И, спохватившись, поспешно добавил уже своим собственным, никому кроме Рена не слышным голосом: – Но тебя я люблю гораздо больше, чем их!

– Да я не особо ревнивый, – улыбнулся Рен, снова прикладываясь к бутылке. – Надеюсь, ты тоже, потому что девчонок, знаешь, и я люблю.

– Быстро, конечно, не будет, – сказал Рен, решительно отставив в сторону опустевшую примерно на четверть бутылку и достав из рюкзака небольшой котелок, склянку с какой-то прозрачной жидкостью (вполне возможно, кто его знает, просто водой) и кожаный мешочек, туго набитый неведомо чем.

– Это дело займёт много лет, – признался Рен, высыпая в котёл из мешка какие-то высушенные травы, сверкающие кристаллы, разноцветные пуговицы, камни, макароны в виде букв кириллического алфавита, несколько мелких, возможно, птичьих костей, горсть песка и ещё какие-то ингредиенты, настолько причудливые, что я уже и не знаю, какими словами можно их описать.

– Но нам и не надо быстро, – заключил Рен. – Куда торопиться? Отлично эти годы мы с тобой проведём.

– Быстро не надо, – согласился с ним город, взволнованно дребезжа всеми своими оконными стёклами. – Живи тут долго, пожалуйста. А лучше – вообще всегда!

Рен не стал признаваться, что слово «всегда» не из его лексикона. Ничего не бывает всегда. Вместо этого он объяснил:

– Буду варить себе новую жизнь. На этом этапе работы мне надо стать человеком. Иначе – никак.

– Ой! – сказал город, да так громко, что зазвенело в ушах. – Прям человеком? Совсем-совсем настоящим? А может, лучше не надо? Тебе не понравится. Такая жертва ради меня?

– Да ради тебя я бы даже драным помойным котом пару жизней прожить согласился, – ответил Рен, который на самом деле считал, что кот, пусть даже помойный, шикарная, исключительная судьба.

– Я же всё равно с самого начала собирался здесь пожить человеком, – добавил он. – Видишь, даже специальный котёл для зелья с собой притащил. Правда, я планировал быть счастливым бездельником и практически непрерывно кутить. Но по сути, какая разница? Я люблю всякую жизнь… Слушай, а давай ты огонь раздобудешь? У меня есть целых три зажигалки, но на твоём огне, я уверен, сварится совсем уж обалденная жизнь.

– Я огонь не умею, – огорчился город. Но в руке Рена тут же откуда-то появилась пылающая свеча. Новогодняя, в виде зелёной ёлки. Получилось смешно.

– Да всё ты умеешь, балда, – ласково сказал Рен городу, поджигая зелёной свечой туристическую газовую горелку, которую тоже вынул из рюкзака. – Просто пока об этом не знаешь. Но это нормально, я и сам примерно такой.

* * *

Зелье в котле, меж тем, закипело и забулькало так угрожающе, словно Рен собирался, выпив его, превратиться не в нормального человека, а в целый полк до зубов вооружённых вояк. В каком-то смысле оно, конечно, именно так и было. Но всё равно совершенно не так!

Город, взволнованный происходящим, окружил Рена всем собой сразу, так что тому стало спокойно, весело и очень тепло. Захотелось лечь прямо тут, на юной осенней траве, свернувшись калачиком, и хотя бы на тысячу лет уснуть. И одновременно, экстатически выкрикивая несуществующие заклинания, куда-то стремглав убежать. Но Рен этим противоречивым желаниям не поддавался, сохранял стойкость. Какие могут быть «уснуть» и «бежать», когда котёл кипит на огне.

– Что ты точно умеешь лучше всех в мире, так это обниматься. Натурально же сводишь с ума, – одобрительно сказал он городу. И добавил: – Ты за меня не волнуйся. Я совсем настоящим человеком не стану, считай, просто новую шкуру надену. Сам подумай, ну какой из меня человек? Ты только смотри, обнимайся каждый день со мной-человеком, это самое главное. И разговаривай, как сегодня. И заводи во всякие удивительные места. Иначе я не согласен. В конце концов, эта новая жизнь – только ради тебя.

Город не то чтобы вовсе его не слушал – слушал, но невнимательно, как отличники-эрудиты слушают школьных учителей, обстоятельно объясняющих банальные вещи, которые понятны и так. Дескать, куда я теперь от тебя денусь? Да и зачем мне куда-то деваться? Я что, дурак? Ты лучше дай попробовать, что у тебя получилось. Какая на вкус твоя новая жизнь? Слышишь, эй, дай мне попробовать! – волновался он. И наконец крикнул хриплым голосом старого пьяницы, затеявшего ссору где-то в квартале отсюда: «Дай выпить! Выпить мне дай!»

– Своими жителями ты, конечно, здорово разговариваешь, – заметил Рен. – Грамотный подход! Другие города так почему-то не делают. Уверен, им просто в голову не пришло.

Но городу его комплименты были до лампочки. Сейчас его внимание целиком занимало волшебное зелье в котле.

– Вообще-то я с тобой не собирался делиться, – признался Рен. – Мне для тебя ничего не жалко, просто городам такого зелья не надо, зачем вам человеческая судьба? Но теперь, знаешь, думаю, а почему бы не поделиться? Чем чёрт не шутит, вдруг и правда, пойдёт тебе впрок. Если уж боль у тебя человеческая, может, моё колдовство поможет её терпеть? И в моей новой жизни останется больше места для меня самого. Да и слушай, ты просто такой отличный, что мне будет приятно свою новую жизнь с тобой разделить.

С этими словами Рен зачерпнул из котла походной эмалированной кружкой немного волшебного зелья и не вылил, а выплеснул, с силой взмахнув рукой вверх и вбок:

– Вот тебе, пей!

Остальное налил себе; кружка вышла немного неполная, то есть не до самых краёв. Выпил свою новую жизнь не то чтобы залпом, но быстро, не отрываясь, пока не остыла: жизнь должна быть горячая. А сделав последний глоток, поставил чашку на стол и громко сказал: «Спасибо за кофе», – вероятно, себе, потому что сам же его перед этим сварил.

2. Роман

Роман (отродясь его так не звали, просто для связности повествования нужно хоть какое-то имя, а «Роман», с учётом контекста, хороший, смешной вариант) встал со стула, на котором сидел, и пошёл на кухню варить добавку. И заодно чашку помыть.

Голова была не просто квадратная, как у всех добрых людей с похмелья, а гораздо более сложной формы. Квазиромбокубооктаэдр, например. Этот чёртов квазиромбокубооктаэдр не то что всерьёз болел, но довольно противно ныл всеми своими углами и гранями. И ни черта не помнил – что вообще было-то? Как я вернулся, откуда? – и туго соображал. Но Роман умел игнорировать неудобства, обусловленные капризами вздорного организма, и власти им над собой не давать. Он вообще довольно много умел такого, что может пригодиться в непростые моменты. Например, утром, которое не столько для, сколько на тебя наступило в час пополудни первого января.

Здравствуй, жопа, новый год, это видимо так называется, – весело думал Роман, включая электрическую конфорку под джезвой и, чтобы мало не показалось, настежь распахивая окно. Высунулся почти по пояс, вдохнул сладкий морозный воздух, горький запах печного дыма из соседской трубы, получил оплеуху от неуместно тёплого ветра, словно бы прилетевшего из минувшего лета, сразу вспомнил, как кутил с этим ветром в обнимку нынче утром в потаённом дворе, и рассмеялся: ай, ёлки, ну понятно теперь!

Добавочный кофе пил всё тем же квазиромбокубооктаэдром, куда от него деваться, но уже в более-менее ясном, почти что своём уме. Думал: вот интересно, почему каждая новая жизнь обязательно начинается с помрачения разума? Сейчас-то нормально, практически сразу очнулся, а раньше на это куча времени уходила; с одной стороны, вполне себе приключение, а с другой, ну его к чёрту. Пару раз, было дело, годами жил, не зная ничего о себе.

Неужели помрачение – совершенно неизбежная плата за вход в человечью жизнь? – думал Роман, стоя на сквозняке, как под душем, хотя человека, это он помнил, всё-таки лучше мыть не ветром, а горячей водой. – Или просто с моим рецептом что-то неладно? Надо будет потом его внимательно пересмотреть. Может, надо что-то убрать или добавить? Или снимать пораньше? Или напротив, подольше держать на огне? Ладно, в любом случае это не срочно. Человеческой головой ответ всё равно не найдёшь.

Так пока и не вспомнил, что у него за задача, но был твёрдо уверен, что она существует, точно не только развлечения ради решил здесь пожить. Особо на эту тему не парился, он был уже опытный. И по опыту знал, что память о поставленной цели или сама в ближайшее время вернётся, или потом окажется, что в этом конкретном деле она была не нужна.

Осмотрев квартиру, в которой очнулся, раскиданные по ней гаджеты и свой гардероб, сделал вывод, что новую жизнь можно считать хорошо приготовленной – в том смысле, что в поте лица бороться за выживание не придётся. Не в ближайшее время, скажем так. Оно, конечно, не то что великое чудо, а просто нормально: когда сам варишь себе новую жизнь, вряд ли станешь нарочно делать её неприятной. Но, во‐первых, не всё поддаётся контролю, во‐вторых, бывают такие непростые дела, которые требуют суровых условий существования, а в‐третьих, иногда просто вожжа под хвост попадает, и приходит дурная идея себя испытать.

Ясно было, что если уж устроил себе новую жизнь, то сделал это, прежде всего, ради города, где оказался. Дружить и крутить любовь с городами в роли настоящего горожанина – особый, ни с чем не сравнимый кайф. Ну, скажем так, почти настоящего. От некоторых своих преимуществ отказываться ищи дурака.

А жить в городе, – думал Роман, засовывая ногу в штанину, – прежде всего означает гулять по городу. Всюду ходить-бродить. Вдыхать его запахи, заглядывать в окна, пробовать угощения, слушать его голоса.

В общем, что делать прямо сейчас, понятно. Чего уж тут непонятного. Родился – иди гулять.

Уже в коридоре вспомнил и содрогнулся: я же в этой жизни кто-то известный. Сам, своими руками для этого специальные пряности в зелье кидал. Вроде, для дела так надо, но всё равно, какой ужас! Надеюсь, я хотя бы не рок-звезда?

На всякий случай тут же проверил. Нашёл свои документы, вошёл в интернет, ввёл имя-фамилию в поиск, изучил информацию, с облегчением выдохнул: всего лишь писатель. К тому же известный не здесь, а в другой стране, откуда, судя по штампам в паспорте, совсем недавно приехал. Ну слава богу, папарацци под дверью явно не плачут, можно смело выходить из дома без вуали и тёмных очков.

Пока спускался по лестнице с третьего этажа, вспомнил, зачем он в этой жизни писатель – пока без подробностей, только в общих чертах. Подумал: хорошо, что уже известный. Это сэкономит мне много лет и усилий. Не надо искать издателя и делать карьеру, заниматься бессмысленной технической ерундой. Можно сразу, без предварительной подготовки браться за дело… как только пойму, в чём там была фишка и с какого бока лучше к нему подойти.

Но когда он вышел из дома на улицу, в неприветливый, пасмурный и морозный январский день, один из тех, что, вроде бы, доброго слова не стоят, все дела – настоящие, прошлые, будущие, человеческие и волшебные – разом вылетели из головы, потому что город честно выполнил свою часть договора, всем собой его сразу обнял. И тогда тот, кого мы условно называем Романом (ну смешно же – писатель «Роман»), окончательно понял (он всякий раз понимал это заново, как впервые), зачем нужна вся эта возня с человечьими жизнями, почему ему недостаточно просто так путешествовать по городам. Трудно перевести это звонкое от полноты понимание на язык, состоящий из слов, но коротко говоря, ради острого ощущения невозможного чуда, которое иначе не испытать.

– Эй, – сказал он вслух, благо улица была совершенно пустынна, – признавайся, что ты добавляешь в свой воздух? Какие приворотные руны чертишь трещинами на тротуарах? Что творишь? Почему я тебя так люблю?

Ответом стало до смешного достоверное ощущение, будто его взяли на руки и понесли. Хотя, с точки зрения стороннего наблюдателя, писатель Роман просто быстро шагал по улице, педантично касаясь ногами земли.

* * *

Дал себе волю, гулял до позднего вечера. То и дело сворачивал в бары, потому что это тоже способ знакомиться, но на морозе совсем не пьянел, только настроение поднималось, хотя казалось, куда ещё.

Это его настроение ощущали даже посторонние люди, их как магнитом тянуло к нему. Девушки улыбались, чужие дети висли на шее, бармены порывались бесплатно чем-нибудь угостить, хмельные незнакомцы наперебой предлагали немедленно с ними выпить и о жизни поговорить. Ни от чего не отказывался, помнил, что приносит удачу. А возможность всегда ответственность: можешь – вот и делай давай.

К нежилому трёхэтажному дому на Башенной улице писатель Роман пришёл примерно за час до полуночи, когда мир уже так привык к темноте, словно дня и не было, и не будет, «солнце» – просто странное слово, фантазия, а свет бывает только от фонарей.

Боли на этот раз не почувствовал, только настроение заметно испортилось. Но с учётом того, насколько оно весь день было восторженное, невелик ущерб, не о чем говорить. В этом смысле «человек» – довольно удобная конструкция, почти совершенно бесчувственная, кого в неё ни засунь. И это далеко не всегда недостаток. К сожалению, нет.

В дом заходить не стал, поскольку трезво оценивал силы совсем ещё нового человека-себя – на бесстрашие их хватает, но это не означает, что хватит и на войну.

Сел на ступеньку парадного входа, где ещё нынче утром всем собой настоящим сидел. Это резко улучшило настроение. Хорошая всё-таки штука – слабым временным телом вступить в свою вечную тень.

Сказал вслух:

– Эй вы там, волшебные феи, джинны и падшие ангелы, завяжите бантиком хвосты![1] И не сцыте. Нормально всё будет. Ну или не особо нормально. Поглядим.

Он нарочно дразнился, в смысле, не для собственного удовольствия, а чтобы облегчить городу жизнь. Когда над злом насмехаются без опаски и трепета, израненное им сердце хоть немного, да меньше болит.

Даже человеческим телом почувствовал, как хищники замерли. Растерялись, ослабили хватку, перестали яростно грызть. Подумал: отлично, работает. Ах вы нежные зайки! Придётся теперь каждый день приходить над вами смеяться. Ладно, это не работа, а удовольствие. Вообще не вопрос.

Отвернулся от двери парадной и увидел, что на соседней ступеньке стоит бутылка, примерно наполовину полная (не наполовину пустая, писатель Роман, как и Рен – оптимист).

Разглядел в темноте этикетку: надо же, не дешёвая бормотуха, а какой-то непростой кальвадос. Коллекционный, шестьдесят пятого года здешнего прошлого века. Тот самый, значит, ясно с ним всё.

– Ну ты даёшь! – восхищённо сказал он городу. – Законы природы нервно курят в коридоре… ну, предположим, затмений. Нормальное место для перекура, чего. Короче, ты лучше всех в мире. Нахал, беспредельщик, бестолочь. Даже из тех, каких не бывает, самый крутой.

Сделал глоток, небольшой, просто чтобы показать, насколько рад угощению, типа невозможно терпеть. И мгновенно – вкусы и запахи часто так действуют – то ли вспомнил в подробностях придуманный утром план, то ли просто заново его изобрёл.

План, изобретённый человеческой головой, тем и хорош, что его вполне можно пересказать человеческими словами. Звучит всё равно абсурдно, но главное – наконец-то хоть как-то звучит!

Коротко говоря, план заключался в том, что клин вышибают клином. Если древнее зло всегда подбирается к жертве, прикинувшись радостным чудом, значит, хочет быть этим чудом, просто не умеет им стать. Потому и грызёт потом так беспощадно свою несчастную жертву: мстит, что не смогла своей любовью и верой его превратить. Но это, конечно, легче сказать, чем сделать, поди одной только наивной верой измени природу древнего зла. На такое никому сил не хватит, ни человеку, ни даже целому городу – пока он один. Потому и говорил поутру, что понадобятся помощники. Очень много помощников; сколько – чёрт его знает, конечно. Может, нескольких сотен хватит, а может, ста тысяч окажется недостаточно. Ладно, чего зря гадать, поглядим.

Сидел на ступеньке дома, где притаилось древнее зло, вот прямо сейчас присмиревшее, не то от его насмешек, не то от того, что впервые за всю свою тяжкую вечность встретило настолько полное понимание. И ощутило… а что оно, собственно, ощутило? Может, надежду? Было бы круто, если и правда её. Зло, которое способно надеяться хоть на какое-то условное «лучшее», не такое уж великое зло.

Ладно, – подумал Роман, – надеется оно или просто боится, я пойму когда-нибудь позже. Ну или не пойму никогда. Важно сейчас не это, а то, что никакое лютое зло оставаться собой не сможет, если достаточно много народу будет считать его прекрасным, волшебным, самым добрым в мире добром.

Взял бутылку и пошёл по направлению к дому. По дороге понемногу всё и прикончил – пока не зло, кальвадос. Прежде, чем выкинуть пустую бутылку в урну, поцеловал её в ледяное стеклянное горлышко – всё-таки самое первое настоящее чудо, которое с ним-человеком в новой жизни произошло. И услышал, как кто-то поблизости говорит насмешливым баритоном:

– Ничего себе у тебя закидоны – целоваться с холодным стеклом!

Голос звучал настолько по-человечески, что Роман сперва огляделся по сторонам и только потом сообразил, что это город так дразнится. Совершенно настоящим человеческим голосом! Который можно услышать ушами! Ну и дела.

– Сам же дал мне отпить человеческой жизни, которую для себя варил, – объяснил ему город. – Жалко, её не хватает, чтобы тоже в кого-нибудь превратиться и человеческими ногами по собственным улицам погулять. Но зато я теперь могу совсем настоящим человеческим голосом разговаривать. Здорово получилось! Раньше меня мало кто слышал, а теперь практически с кем угодно могу говорить. Я уже с кучей народу сегодня здоровался и вежливо спрашивал, как дела. Правда, они почему-то пугаются. Некоторые даже начинают креститься, словно я какая-то зловещая сказочная сатана. Это так удивительно! Совершенно необъяснимо. Но мне всё равно понравилось. Смешная игра – всех пугать!

Сказал с бесконечной нежностью, которая непонятно откуда взялась в человеческом теле, до сих пор был уверен, этой штуке настолько сильные чувства не по плечу:

– Надо же, какие странные люди. Почему-то пугаются! Незнакомого голоса, который неизвестно откуда звучит. Вот уж действительно удивительно. Совершенно необъяснимо! Никому никогда не понять.

– Это «сарказм» называется, – укоризненно заметил голос. – Высшая степень иронии, что-то там, бу-бу-бу. Думал, не догадаюсь? А я, между прочим, умный. У меня даже есть университет!

В первый год писатель Роман за работу толком так и не взялся. Официальная версия – «собирал материал». Но он и сам понимал, что это просто отмазка для бьющего копытом издателя, появившегося в его новой жизни вместе с кучей других коллег и просто знакомых, которые тоже невесть откуда взялись.

Сколько раз уже варил себе жизни, столько раз удивлялся, что к каждой из них непременно прилагаются совершенно обычные люди, которых ты якобы издавна знал. Часто думал: интересно, что они сами чувствуют? Неужели не спрашивают себя, откуда я взялся? Так уверенно помнят несуществующие события, что ни на секунду не сомневаются в них?

Впрочем, сам никого никогда не расспрашивал, чтобы не порвать эти ему самому непонятные хрупкие связи и с ума никого нечаянно не свести.

* * *

В общем, в первый год он почти ничего не делал. Просто не мог за работу себя усадить. Жизнь в городе-друге не прибавляет усидчивости, наоборот, от любых трудов отвратит.

Выйдешь из дома на четверть часа, предположим, за хлебом, а он сразу такой: «Привет! Где тебя всё утро черти носили? Или наоборот, не носили, а держали в плену? У меня, между прочим, ярмарка на центральном проспекте, сам не понял, откуда она взялась. И три новых дерева выросли прямо на крышах, из черепицы, это же считается чудом, да? А одна смешная девчонка фиалки в старый солдатский сапог посадила, и теперь у неё во дворе вместо клумбы цветёт сапог! А прямо с утра в туалете привокзальной пивной один человек повесился; между прочим, отличный мужик, когда-то был концертмейстером, а потом крепко запил, никакого сладу не стало с ним. Так вот, сегодня с утра он повесился на подтяжках, зелёных с кленовыми листьями, шикарная штука, ты такие видел вообще? Здорово получилось, был бы сам человеком, только на таких бы и вешался, все пивные бы с этим номером обошёл. Но ты, смотри, никогда так не делай, а то вдруг потом не воскреснешь, и я без тебя загрущу. Ещё я сегодня понял, что нам тут срочно нужны драконы. Увидел на киноафише, красивые – обалдеть! Шикарно будет смотреться, когда такое драконище с утра пораньше выползет на какой-нибудь цветущий бульвар! Короче, хочу дракона. Ты случайно не знаешь, где их берут?.. Как – не приживутся? Почему это – нечем кормить? Они же вроде огнём питаются, так я просто устрою побольше пожаров, у меня как раз много деревянных домов. Да ну тебя, почему сразу «ни в коем случае»? Целиком-то небось не сгорю».

И это только начало, наговориться с этим городом невозможно, у него всегда полно нелепых историй и абсурдных идей. Слово за слово, чашка кофе, рюмка чего-то покрепче, и вот уже глубокая ночь, а ты в каком-то овраге, откуда чёрт разберёт, как ещё выбираться, сидишь совершенно счастливый на голой земле. И город, аккуратно поддерживая тебя корнями столетних деревьев и крайне бесцеремонно подпихивая невидимым, но явственно ощутимым коленом, смеётся, пока ты карабкаешься по склону: «Говорил же, не превращайся ты в человека! Люди дурацкие, они не умеют летать».

Короче, где-то год писатель Роман вовсю наслаждался своей новенькой человеческой жизнью. Даже немного больше, до следующей весны. Но в апреле наконец спохватился: спешить, конечно, особо некуда, мы с городом славно проводим время, но сердце-то у него как болело, так и болит. И чувствительным людям здесь, кстати, живётся… ну, скажем так, удовольствие на любителя. Кто до сих пор не повесился на подтяжках, уже молодец.

Взял себя в руки и засел за работу, как настоящий писатель, всерьёз. Город, конечно, с утра до ночи дёргал его за рукава и штанины, звал гулять, соблазнял цветущими сливами и новыми ресторанами, даже пару воздушных шаров, настоящих пассажирских, с корзинами, неизвестно где беспардонно стырил и в небо над собой запустил. Но после того, как Роман наконец догадался предложить ему вместе придумывать книжку, прогулки стали частью работы. Оказалось, говорящий город – идеальный соавтор. Никто во всём мире таких историй не сочинит!

* * *

Осенью писатель Роман закончил свой (на самом деле их с городом общий) первый роман в жанре, который принято называть «Urban fantasy» – это когда в совершенно обыденной обстановке начинают беспардонно случаться всякие невероятные чудеса.

Книга повествовала о том, как в заброшенном доме на Башенной улице завелись волшебные существа. Для начала – четыре штуки: блудный эльф, всю жизнь мечтавший о путешествиях и однажды покинувший отчий холм; демон мести в глубокой депрессии, что называется, выгорел на работе, на кровищу больше смотреть не мог; джинн, по приговору царя Соломона до конца времён заключённый в сосуд, сдуру разбитый каким-то криворуким балбесом, и не столько обрадованный, сколько до крайности озадаченный таким поворотом судьбы; падший ангел, который в жизни не ссорился ни с какими богами, просто был таким неуклюжим, что совершенно случайно, просто споткнувшись об облако, с неба на землю упал. Все четверо были редкостные красавчики с крайне непростыми характерами – в жизни таких хочется пристрелить примерно на пятой минуте знакомства, зато очень легко и приятно заочно любить. Особенно когда читаешь книжку, где подробно описано, как они одновременно, хоть и по разным причинам решили поселиться в одном и том же прекрасном городе и, не сговариваясь, выбрали себе для жизни некий заброшенный дом. Живут там в соседних подъездах, ссорятся, мирятся, снова вусмерть ругаются, но неизменно защищают друг друга и всех, кто случайно подвернётся под руку, от разнообразных лютых врагов. А ещё влюбляются в местных речных русалок и обычных девчонок, напиваются с горя, когда плохо идут дела, обсуждают страшные тайны вселенной и проблемы, близкие всем подросткам, регулярно кого-то спасают и просто так, чтобы скучно не стало, колдуют, каждый на свой манер, так что жизнь простых горожан постепенно становится фантастическим приключением, никто от чудес не отвертится. Вышел из дома в удачный момент – получи.

Словом, отличная получилась история об удивительном городе, четверых волшебных друзьях, их фантастических приключениях и вполне себе человеческих сердечных делах.

– Девчонкам точно понравится. Герои – такие герои! И красавчики. И волшебники. И такие же нелепые дураки, как самые лучшие люди примерно в семнадцать лет, – говорил Роман, сидя на ступеньке крыльца дома-больного сердца, куда специально пришёл для обязательных ежедневных насмешек над злом.

– А девчонки – именно то, что нам надо, – на этом месте Роман так ослепительно улыбнулся, словно неведомые девчонки, сверкая худыми коленками, уже выходили из-за угла. – И безоглядно любить, и страстно мечтать умеют. И верить в совсем невозможное, при условии, что оно хотя бы теоретически способно на них жениться. Девчонки – страшная сила, тайная сладкая соль этой смешной земли.

– Между прочим, мальчишки тоже бывают отличные, – заметил город. Не ради торжества равноправия, а просто потому, что спорить ужасно любил.

– Отличные – не то слово, – легко согласился Роман. – Но крайне редко влюбляются в чужие фантазии, им хватает своих. Короче, мальчишки – народ практичный, перед ними настоящей, неиллюзорной задницей лучше крутить.

Отправил роман издателю и в тот же вечер напился на радостях. С соавтором, в смысле, с городом, с кем же ещё. Когда живёшь не рядом, а прямо в любимом друге, который тебя окружает со всех сторон, других близких друзей, каким бы ни был общительным, особо не заведёшь.

Купил десяток бутылок тёмного пиратского рома, так что в начале прогулки рюкзак с угощением еле пёр. Зато всем хватило – мостам через реку, самой реке и оврагам, и старой липе в заброшенном парке, и целым семи холмам. Ну и самому кое-что осталось, даже, пожалуй, несколько больше, чем следует заливать в слабосильный человеческий организм. Впрочем, когда живёшь не рядом, а прямо внутри любимого собутыльника, можешь быть совершенно уверен, что домой после пьянки как-нибудь да попадёшь.

Книгу успели выпустить к Новому году, рекламировали, как лучший подарок детям и взрослым; редкий случай, когда реклама не оказалась враньём. Критики хором ругали роман «безыскусной слащавой поделкой», зато читательницы рыдали ночами от избытка противоречивых, но сильных чувств и рисовали портреты героев в своих дневниках, а издатель спешно печатал дополнительные тиражи и требовал продолжения – словом, всё шло по плану. А как иначе. Это же мой, а не чей-то план, – весело думал Роман, сидя на лавке в заснеженном парке, куда город его в тот вечер зачем-то зазвал.

– А давай они в своём доме дискотеку откроют, – раздался голос над его ухом. – Или рок-клуб. Или ещё что-нибудь интересное, лишь бы не ресторан. Ресторанов уже и так слишком много, зачем нам ещё один? И пускай заведут дракона, а лучше – пару, чтобы он не скучал. Слышишь? Это самое главное! Пусть хотя бы в твоей книжке будут драконы, если уж мне их прямо на улицах почему-то нельзя развести.

– Ладно, пусть будут драконы, – согласился Роман. – Но дискотека с рок-клубом мне как-то не очень. Пусть открывают кофейню, это сейчас супермодно. И тебе самому, между прочим, пара-тройка нормальных кофеен тоже не повредит.

Дальше – ну, понятно как было. За четыре года писатель Роман написал ещё полдюжины книг. Волшебные жители дома на Башенной улице завели у себя во дворе пару юных драконов и добродушно, по-соседски ругались, чья нынче очередь их кормить; открыли-таки кофейню, в которую самый обычный прохожий (далеко не всегда и не каждый, но всё-таки) может просто с улицы случайно зайти; победили около полусотни опасных чудовищ (не больше десятка на книгу, с чудовищами важно не переборщить); влюблялись в кого ни попадя столько раз, сколько автор смог сочинить, почему это дело добром не кончилось; в каждом томе кто-нибудь уходил, хлопнув дверью, навек, но всегда возвращался, потому что скучал по дому на Башенной улице, кофейне, драконам и любимым друзьям.

Короче, чего только не было, смысла нет пересказывать, это надо читать. Писать такие книжки – не работа, а чистое удовольствие, но эффект получается будь здоров. Особенно если их пишут вместе говорящий человеческий город с израненным сердцем и влюблённое в него по уши волшебное существо.

* * *

Город, кстати, тоже ушами не хлопал. В смысле, не только книжки помогал сочинять. Завёл себе дюжину превосходных кофеен, в модных европейских столицах такие ещё поискать, организовал вечерние танцы на набережной, чтобы веселее жилось, научился сгущать обычные речные туманы до консистенции сновидения наяву, увеличил число пассажирских воздушных шаров с двух до десятка и запустил по реке прогулочный пароход. И вообще отлично держался, даже пожаров почти не устраивал, убрал из постоянного репертуара добрую половину ночных кошмаров и с мостов всё реже кого-то ронял.

Роман своим новым человеческим телом почти не помнил, только умозрительно мог представить сердечную боль, вопреки которой этот город играет и веселится, радуясь всякому новому дню. Всё-таки странная штука люди, – иногда думал он. – Вроде, дураки дураками, но ведь как-то сумели своими руками из обычных камней и брёвен построить такой.

Впрочем, город всё чаще сообщал ему ликующим шёпотом, от которого листья с деревьев облетают в июле и черепица осыпается с крыш: «Представляешь, мне больше не больно! Вот прямо сейчас – вообще ничего не болит!»

В общем, всё шло по плану, новые книжки о волшебных жителях дома на Башенной улице разлетались, как горячие пирожки. Но Роман был не особо доволен. Как-то медленно дело движется, – думал он. – Наши книги читают и любят, видят во сне героев и рыдают в подушки от невозможности встретить их наяву. Куча народу считает наш дом на Башенной улице самым волшебным местом на свете, но зло пока никуда не делось. Ослабло, но остаётся на месте. Затаилось, сидит. Всё-таки на большом расстоянии даже вера с любовью неважно работают. Сила внимания – великое дело, но чтобы по нашему злу как следует шандарахнуть, лучше вплотную к нему подойти. Думал, самые любопытные сразу же к нам ломанутся. Ну и где, чёрт возьми, все они?!

Только получив письмо от очередной благодарной читательницы: «Я мечтаю приехать в ваш город, но боюсь разочароваться, своими глазами увидев, что на самом деле нет ни Башенной улицы, ни всех остальных чудес», – Роман наконец догадался, почему в город не приезжают толпы паломников. На самом деле мог бы и без подсказки сообразить. Просто когда люди читают фантастику, никто не рассчитывает, что описанная в книге улица существует в реальности. И там действительно стоит ветхий заброшенный дом.

Тогда писатель Роман завёл себе парочку блогов в самых популярных на тот момент соцсетях. Писал там о своей жизни в городе – на самом деле исключительно правду, вернее, ту её небольшую часть, которая не выглядела совсем уж абсурдной фантастикой. Ну, может, слегка.

Быстро понял, что достоверности ради надо добавить картинки, пришлось учиться снимать. Впрочем, это оказалось нетрудно – город так любил красоваться и хвастаться, что сам всегда чрезвычайно удачно помещал свои лучшие части в кадр.

Фотографии ветхого трёхэтажного дома на Башенной улице Роман выкладывал чаще прочих – в солнечный день, в сильный дождь, окружённый сугробами, озарённый тусклым фонарным светом, мерцающий в предрассветном тумане, разрозненные фрагменты, отражённые в битом стекле. Лаконично подписывал фотографии: «Тот Самый Дом», без дополнительных разъяснений. Но табличка с названием улицы всегда попадала в кадр.

Нарочно не рассказывал о блоге издателю, чтобы тот не устроил ему рекламу, рекламе веры обычно нет. Только нескольким условным старым приятелям проболтался как бы случайно, а на самом деле, конечно, с расчётом, что они не станут молчать. По замыслу, блог должен был стать достаточно популярным, но при этом выглядеть так, словно он ведёт его тайком, для себя и ближайших друзей. Поэтому Роман показательно возмущался всякий раз, когда кто-нибудь его выдавал, хотя на самом деле был благодарен сплетникам за невольную помощь. Просто оно так работает. Хочешь, чтобы тебе поверили, сделай вид, будто это секрет.

Так увлёкся новым занятием, что за два года написал всего одну книгу о волшебной компании с Башенной улицы, да и то в основном ради города, очень уж тот просил.

Втайне надеялся, что эта книга будет последней: ему уже надоело играть в писателя. Семь лет – не комар чихнул. Очень счастливых, но всё-таки слишком человеческих лет. В этой шкуре ему становилось явственно тесно – так, что порой по утрам всё тело болело. Маловат оказался для Рена писатель Роман.

Но он, конечно, не жаловался. Некому было жаловаться, да и на что? Жизнь, которую сам себе выбрал, прекрасна и удивительна, даже когда от неё устаёшь.

Ежедневно гулял по городу – с городом, который уже не от случая к случаю, а почти постоянно чувствовал себя хорошо. Фотографировал его улицы, писал заметки в свой условно секретный блог. Как пробирался на крышу городского театра (фото: заколоченный досками чёрный ход), как случайно стал пассажиром воздушного шара, который совершенно бескорыстно помог надувать (фото: вид на город с большой высоты), как в январскую оттепель в городе расцвели каштаны (фото: один до сих пор цветёт), и как вчера ребята из Того Самого Дома заманили к себе приезжих музыкантов и устроили среди ночи концерт. Так шумели, что жители соседних домов даже полицию вызвали, но источник душераздирающей музыки, конечно, никто не нашёл (очень плохое фото, сделанное в темноте без вспышки: освещённый тусклыми фонарями полицейский автомобиль).

Однажды пасмурным летним днём увидел у дома на Башенной улице парочку совсем юных девчонок, явно приезжих, с одним на двоих здоровенным туристическим рюкзаком. Одна как раз клеила на дверь парадной блестящее голубое сердечко, а вторая таким же блестящим голубым телефоном фотографировала процесс. Чуть не заорал во весь голос: «Какие вы молодцы!» Но сдержался, только прижал руки к сердцу, беззвучно сказал: «Вот спасибо!» – развернулся, пока его не заметили и не узнали, и поспешно ушёл.

На радостях гулял до рассвета – с городом, с кем же ещё. Взахлёб рассказывал ему про девчонок с телефоном и рюкзаком – прилетели первые ласточки, пошло дело, пошло! Теперь подружкам похвастаются, что были у нас и всё видели, включая чей-то таинственный тонкий профиль в темноте за оконным стеклом. Тем тоже сразу захочется, побегут за билетами в наши края. А мне только того и надо; я имею в виду, нам с тобой. Потому что злу, конечно, несладко приходится, когда тысячи пылких читательниц всем сердцем, без тени сомнения считают его прекрасным волшебным добром. Но, к сожалению, расстояние имеет решающее значение. Это, знаешь, как с пистолетом, будь ты хоть трижды великий снайпер, а не застрелишь того, кто засел на другом краю земли. Так что пусть приезжают, чем больше, тем лучше. Этого я и хотел. Но ты, знаешь, тоже ушами не хлопай, всех бери в оборот. Разговаривай с ними человеческим голосом, обнимай всем собой, как меня обнимал, делай подарки, в места какие-нибудь замечательные заманивай – да ты сам знаешь, как к девчонкам надо подкатывать и чем соблазнять. Пусть потом всем вокруг рассказывают, что ты и в жизни, как в книжках, полон чудес.

Город слушал его внимательно, охотно со всем соглашался, всё, что требовалось, обещал. Уж насколько всегда был любителем спорить, а слова поперёк не сказал. На рассвете доставил к дому такой специальной короткой дорогой, которой, пока живёшь в человеческом теле, без посторонней помощи не пройдёшь. И только тогда спросил так тихо, что считай, примерещилось:

– Где у тебя болит?

Не стал делать вид, будто не услышал вопроса. Честно ответил:

– Болит – в человеке. Очень устал им быть.

– Это плохо, – огорчился город. – Так нельзя! Такой отличный человек из тебя получился, и вдруг почему-то болит! А как ты думаешь, он перестанет, если я буду ещё больше тебя любить?

Рассмеялся, хотя это был совсем не смешной разговор:

– Ладно, ловлю на слове. Давай, люби ещё больше, если сам предложил.

* * *

Вероятно поэтому следующие два года писатель Роман не просто стойко терпел свою жизнь, выполняя принятое решение, а снова, как в самом начале, с огромным удовольствием жил. Даже написал ещё три книжки о волшебных обитателях дома на Башенной улице – просто так, от избытка, потому что радостью надо делиться, когда она бьёт через край. Для дела-то было уже не особенно надо, восхищённых паломниц у дома на Башенной улице хватало и так. Они там все стены, двери и окна залепили картинками и записками, а перед Новым годом везде, куда дотянулись, развесили разноцветные шарики и праздничные фонари.

И город не требовал писать продолжение. Он теперь вообще ничего не требовал, только радовал и веселил. Иногда признавался: «Представляешь, совсем ничего не болит! Ни сгореть, ни рассыпаться больше не хочется, ни провалиться под землю, ни превратиться в страшную тень. И ежедневно делить свою боль на несколько сотен тысяч человеческих снов и сердец мне тоже больше не хочется. Игра была интересная, да нечего стало делить».

Роман смеялся: «Так делись своей радостью. Игра, считай, та же самая, только приз отличается. Отличный у нас теперь будет приз».

К дому на Башенной улице он больше не приближался, всегда десятой дорогой его обходил. Глупо было теперь, когда зло так ослабло, придавать ему новые силы собственным знанием о том, каким страшным оно было когда-то, и до сих пор хоть в каком-то виде, да есть. Поэтому писатель Роман не заметил, когда оно окончательно сгинуло. Пропустил этот момент. Что дом окружили строительными лесами и начали ремонтировать, ему устами нескольких свидетелей с фотокамерами сообщил интернет. Он сперва глазам не поверил. Знал, что зло, как бы оно ни ослабло, разрушать своё гнездо не позволит. Но ремонт идёт полным ходом, без жертв и аварий. Неужели действительно всё?

– Да ещё почти месяц назад всё закончилось, дом пустой, нету там ничего, – сказал ему город. Он не стал дожидаться, пока Роман выйдет на улицу, просто сунулся в распахнутое окно. И добавил немного обиженно: – Я-то надеялся, наше зло превратится в джиннов и ангелов, красавчиков, как ты сочинил. А оно просто рассыпалось на разноцветные огоньки, вроде тех, что на зимние праздники во всех окнах вешали, и улетело прочь… Эй, ты чего такой бледный? А на пол зачем ложишься? У тебя что, на радостях человек поломался? Возвращайся немедленно! Так и знал, что не надо тебе ничего говорить!

3. Снова Рен (у приличных людей это называется «эпилогом», а как у нас что-то не соображу)

Писатель Роман, конечно, не умер. Он просто закончился, как заканчивается всякий сон. Зато Рен – как про это сказать? проснулся? очнулся? вернулся? – словом, стал собой в потаённом осеннем дворе, где когда-то варил своё зелье. Он сидел на земле, рядом лежал рюкзак и стоял котёл.

Рен зевнул, потянулся и улыбнулся, страшно довольный. Он любил просыпаться даже больше, чем засыпать. Планов у него больше не было. Ну то есть человеческих планов. А свой-то, конечно, остался – продолжать с удовольствием быть.

Рен взял котёл, осмотрел – идеально чистый. Хорошо, значит, жизнь прожил, все бы так. И не с какой-нибудь целью, а просто чтобы на земле не валялся, спрятал его в рюкзак.

– Эй, – сказал ему город, – ты это куда намылился? Зачем собираешь рюкзак? Это нечестно, так мы не договаривались! Я без тебя не согласен стоять. Если тебе спасать интересно, а просто дружить – не очень, так и скажи. Мне для тебя ничего не жалко, что-нибудь да придумаю. Влипну в какую-нибудь такую удивительную беду, что ты устоять не сможешь, точно тебе говорю.

Если здесь записать все слова, которые в тот момент пришли в голову Рену, у нас тут от ужаса все тротуары растрескаются, и, чего доброго, реки выйдут из берегов.

Но Рен умел вести себя сдержанно, когда сам хотел. Поэтому не произнёс ни звука, только кулак показал, втайне сожалея, что не родился великаном до неба с кулаком соответствующих размеров. На самом деле можно, конечно, вырасти, не вопрос, но это слишком долго и хлопотно, пока себя вырастишь, сто раз забудешь, ради чего так рос.

– Я тебе влипну, – наконец сказал он. – Вот даже не вздумай. Я только-только губу раскатал пожить здесь в своё удовольствие. Не человеком и без работы. Где я ещё такой санаторий найду?

– Отлично! – обрадовался город. И вкрадчиво добавил: – Слушай, так если ты здесь остаёшься, я теперь не совсем человеческий город? Я имею в виду, не настолько обычный, чтобы прозябать без драконов? Может всё-таки парочку заведём?

Поиграем

Я выхожу из дома в половине пятого вечера, в синих гуашевых зимних сумерках, когда только начинает темнеть. На мне непромокаемые ботинки и тёплая куртка, в куртке куча карманов и отличный, половину лица закрывающий капюшон. За плечами небольшой тряпичный рюкзак, набитый разнообразным, местами даже для меня неожиданным барахлом, которое может сегодня мне пригодиться, а может не пригодиться. Никогда не знаешь заранее, что с прогулки обратно домой принесёшь.

Закрыв за собой дверь подъезда, я одновременно закрываю глаза и прохожу вслепую, наощупь восемнадцать шагов. Нет каких-то особых причин, почему шагов восемнадцать, просто сегодня их именно столько. Вчера было четыре шага, позавчера пятнадцать, сколько раньше, не имеет значения (можно вообще каждый день одинаково, просто я повторяться не особо люблю).

Факт, что восемнадцать – обычное, совершенно случайное, ничем не хуже и не лучше других число.

Сделав восемнадцатый шаг, я открываю глаза и оглядываюсь в поисках карты. В этой игре карта – единственное обязательное условие. Всё остальное – как получится, так и будет, но без карты не проложишь маршрут.

Карта очень редко бывает хоть сколько-нибудь похожа на собственно карту, хотя однажды, ещё весной мне попался клочок настоящего атласа мира, правда, без суши, только голубой, судя по буквам «lanti», Атлантический океан, а в другой раз – пустая мятая пачка из-под «Беломора»; удивительно, но оказывается, где-то до сих пор производят, а потом привозят к нам контрабандой папиросы «Беломорканал». Но вообще картой может стать что угодно: страница журнала, огрызок яблока, брошюра «Тревоги разума», коробочка из-под чая, поломанная зажигалка, белый камень, варежка, плюшевый ёж.

Возникает вопрос – он даже у меня до сих пор иногда возникает: что за маршрут можно проложить с такой, прости господи, «картой»? И куда ты в итоге придёшь? Если видишь огрызок яблока, надо идти налево или направо? На какую улицу или площадь намекает игрушечный ёж? Лично я понятия не имею. Не понимаю в расшифровке этих тайных посланий вообще ничего. Но понимать и не надо. Надо просто увидеть то, что может стать картой, решить: «Это карта», – а дальше карта тебя куда надо сама поведёт.

Однако сегодня карта – именно карта. Но не географическая, а девятка пик из игральной колоды. Иногда бывает и так. Мир насмешлив, и это хорошая новость. Пока мир над тобой откровенно смеётся, в нём весело жить. Даже с пиковой девяткой, которая, с одной стороны, обычная игральная карта, а с другой – никуда не денешься, я это знаю, а от знания уже не избавишься – аналог девятки Мечей в колоде Таро.

Девятка Мечей носит имя Жестокость и указывает на страдание, у которого есть причина. На рану, которая не заживёт никогда. В этом смысле девятка Мечей – отличная, честная карта для нас обоих, для меня и для этого мира. Вечная правда про нас. Но, к счастью, не вся, только часть. Другая часть этой вечной правды нам с миром нравится больше: наша девятка Мечей – просто девятка пик из игральной колоды. Значит сегодня (как вчера, послезавтра и в вечности) мы будем играть.

Я поднимаю карту, отряхиваю от снега, вытираю насухо краешком шарфа и сую в нагрудный карман. В левый, поближе к сердцу, чтобы всем девяти мечам, раз уж им так приспичило, было удобней его терзать; если кто-то решил, будто я говорю серьёзно, забудьте, расположение кармана не имеет значения; сама карта, собственно, тоже не имеет значения, совершенно не обязательно её с собой весь вечер таскать. Просто сегодня мне так захотелось. Вчера было иначе, а завтра неизвестно, как будет, да и есть ли вообще это «завтра», пусть оно сперва хорошенько наступит, а там поглядим.

Спрятав карту в карман, я разворачиваюсь, возвращаюсь в подъезд и выхожу из него с другой стороны чёрным ходом (не факт, что в нашем доме действительно есть дополнительный выход, но когда мне надо, всё везде есть). А сейчас мне обязательно надо выйти с другой стороны чёрным ходом – понятия не имею, зачем. Впрочем, меня никто и не спрашивает, я больше ничего не решаю, а иду по проложенному картой маршруту. И не знаю (возможность не знать – часть моего гонорара, аванс, очень щедрая плата), куда и к чему, в итоге приду.

* * *

Возле соседнего пятиэтажного дома я чувствую боль в сердце, не особенно сильную; ерунда, действительно не о чем говорить. Это на самом деле скорее хорошая новость: похоже, сегодня мне будет легко играть. Я обычно чувствую, где надо остановиться, что там следует сделать и когда уходить, но порой мне не хватает уверенности, я начинаю раздумывать, а это не дело, так можно испортить ход. Поэтому больше всего на свете я люблю получать подсказки, отчётливые и понятные. И вряд ли можно придумать подсказку понятней, чем острая боль.

Остановившись, я достаю из кармана толстый золотой маркер, присаживаюсь на корточки и пишу на снегу всё, что приходит мне в голову, всё подряд, не обдумывая, не формулируя, как пойдёт. Я пишу: «Тени возвращаются летом, o Dieve, не бойся, не всё, что verboten[2], запрещено, amo il verde[3], паскуда, лохудра, родная, никто не умрёт, не бойся, в сиреневых сумерках, на бегу, не бойся, белые кеды тебе пригодятся потом, они не фиалки, не девки, аve, Caesar, не бойся, однажды…»[4] – и так далее, совершенно неважно, что именно, сейчас важно только, что маркер не может писать по снегу, а я им пишу, и, вопреки законам природы и здравому смыслу, на снегу остаются золотые следы – не слова целиком, а отдельные буквы: «л», «е», «v», «ы».

Я прекращаю писать, когда утихает боль в сердце. Не постепенно, а – раз, и прошла. Это означает, что всё уже получилось, ход сделан, жест завершён. Говорю же, я очень люблю подсказки. Хоть что-то должно быть понятно, когда непонятно вообще ничего.

Разгибаюсь, прячу маркер в карман и – не ухожу, убегаю вприпрыжку. Не потому, что так зачем-нибудь надо, а просто от избытка радости и энергии. После безупречно сделанного хода всегда прибавляется сил.

Примерно четверть часа спустя я останавливаюсь напротив другого жилого дома, достаю из рюкзака небольшое зеркало в форме сердца, в IKEA такие пачками продаются по шесть, что ли, штук. Сдираю защитную плёнку с тыльной клеящейся стороны и леплю его к стеклу одного из окон первого этажа.

На перекрёстке, чуть в стороне от пешеходного перехода, я открываю банку ананасового компота и жёлтыми кубиками выкладываю на разделительной полосе фразу: «Temet nosce»[5]. Кусочков, к моему изумлению, как раз хватает; если это не чудо, то я уже и не знаю, что.

Весь вечер я нарезаю по городу хаотические круги. Иногда останавливаюсь, чтобы повесить на дерево кораблик, сложенный из книжной страницы, разбросать по снегу алые бусы, похожие на зёрна граната и одновременно на кровь, развесить бельё на центральном проспекте, натянув верёвку между деревом и фонарным столбом, несколько минут неподвижно лежать на мосту вниз лицом, выложить на крыльце почтового отделения причудливую спираль из старых ключей, забраться на крышу дровяного сарая и прыгнуть оттуда в сугроб, написать на стене в подворотне: «Здесь начинается жизнь», – да много чего.

Может показаться, что я занимаюсь полной ерундой, местами граничащей с мелким вандализмом. Собственно, так и есть. Я делаю то, чего люди обычно не делают; ну, может, какие-нибудь художники в рамках перформансов, при стечении понимающей публики, в специально отведённых местах. А я – просто так, без плана и внятного смысла, то тайком, то при случайных свидетелях, где попало, где не положено, где никто, включая меня – начиная с меня! – ничего такого не ждал.

Это такая игра – я сбиваю мир с толку. Ему очень надо, чтобы хоть кто-то с толку его сбивал. Не просто для развлечения, а потому, что в мире, который сбит с толку, всё начинает идти не своим чередом, не так, как обычно бывает, не по логике, не по уму. Причины и следствия спотыкаются друг об друга, падают и устраивают весёлую кутерьму. Что и само по себе отлично, лишняя доза хаоса никакому миру не повредит. Но мало где хаос настолько целителен, как у нас. В мире, населённом людьми, всякий сбой, каждое отклонение от устоявшегося порядка, любой провал в логике и путаница в причинно-следственных связях неизбежно уменьшает количество боли – просто потому что при нормальном течении жизни боль здесь положена всем. Мир от этого сам не в восторге: всё, что в нём происходит, неизбежно происходит и с ним. Но сразу стать другим он не может, глобальные изменения даже в недолговечном маленьком человеке протекают медленно и постепенно, а тут – целый огромный мир. Поэтому мир всегда рад помощникам, тем, кто готов с ним играть. Вряд ли от нас много толку; сколько там хаоса можно создать человеческими усилиями – слёзы одни. Но ладно, сколько можем, столько и делаем. «Очень мало» – всяко больше, чем «совсем ничего».

К полуночи я едва держусь на ногах и одновременно чуть не взлетаю – силы кончились, но при этом их столько, что, того гляди, разорвёт. Но вместо того, чтобы идти домой, я забираюсь на холм, с вершины которого по вечерам катаются дети и взрослые – на санках, «ледянках», «ватрушках» и просто кусках картона, но сейчас уже поздно, на холме пусто. Это мне повезло.

Я достаю из кармана зажигалку и карту – девятку пик, с которой сегодня всё началось. В моих руках пластик горит, как бумага. И снег на холме горит, как бумага (нет не горит, мне только так кажется), и я загораюсь (кажется, кажется), и небо над моей пылающей головой.

* * *

Иногда, то ли если мы с миром совсем уж шикарно сыграли, то ли просто когда повезёт, я какое-то время – недолго, потом забываю – точно знаю, что за боль мы в текущей игре отменили. Каков конкретный итог.

Минус восемь пощёчин и просто ударов, минус порка ремнём, минус два перелома – ноги и ключицы, минус две (впрочем, робких, почти без шансов увенчаться успехом) попытки убийства, минус авария с жертвами, минус погибший на улице кот. Это, наверное, считается круто, – неуверенно думаю я, сидя на скамейке у самого дома с сигаретой в руках. (Сигарета – это такая смешная специальная штука, чтобы люди играли в драконов, изрыгая если не пламя, то дым.)

Ну, типа круто, – мрачно думаю я, пряча сигарету обратно в карман, потому что сил сейчас нет играть ещё и в дракона. – Но при этом так мало, что считай, совсем ничего.

На улице пусто, потому что зима, мороз, будний день, половина первого ночи – естественно, тут нет никого. Но в ответ на мои унылые мысли в меня неизвестно откуда прилетает здоровенный снежок, к счастью, не ледяной, а пушистый, рассыпается сразу, едва коснувшись моей головы.

«Завтра ещё поиграем! Давай приходи!» – кричит где-то вдалеке, скорее всего, во дворе через дорогу детский голос, в половине первого зимней морозной ночи даже более невозможный, чем только что прилетевший мне в лоб снежок.

Можешь ведь, если захочешь! Всё ты можешь, даже человеческим голосом говорить, – одобрительно думаю я, возводя очи горе. В смысле, во все глаза таращась на небо, потому что – ну а куда ещё мне сейчас смотреть?

Хроники городской жизни

Анна Ивановна выходит из дома на берег реки. Дом стоит в таком месте, что сразу за дверью у Анны Ивановны спуск к реке, всего четыре ступеньки; летом, когда окна открыты настежь и мимо вечно кто-нибудь ходит, Анна Ивановна часто слышит, как прохожие говорят друг другу: «Везёт же людям, дом почти у самой воды, как тут здорово жить», – а на самом деле хорошего мало, квартира сырая, вечно плесень повсюду, толком не высушить, трудно зимой протопить, но ладно, Анна Ивановна привыкла, человек ко всему привыкает, – и это как раз плохо, что привыкает, не радуется хорошему, не сопротивляется злу, – мрачно думает Анна Ивановна, усаживаясь на ступеньку и раскуривая первую за день сигарету, от которой чуть-чуть тошнотворно и очень сладко кружится голова, как кружилась когда-то на пустыре за школой, где рыжая крашенная Лорета из параллельного класса учила её курить. Давно это было, интересно, где сейчас Лорета и как поживает, бедовая была девка, с такими не угадаешь, взлетит или пропадёт; ладно, неважно, – думает Анна Ивановна и закрывает глаза, а закрыв глаза, представляет, что весь невысокий склон засажен тюльпанами, такими, с очень короткими стеблями и длинными острыми красно-белыми лепестками, Анна Ивановна видела их только в ботаническом саду. В эти тюльпаны Анна Ивановна почти влюблена, то есть думает о них гораздо чаще, чем людям, даже помешанным на садоводстве, полагается думать о цветах, а она ничего, кроме зелёного лука в банках на подоконнике отродясь не выращивала, ей просто негде, у Анны Ивановны нет ни балкона, ни палисадника, даже крошечного пятачка, внутренний двор закатан асфальтом, а берег просто ничей. Можно, конечно, посадить прямо здесь, вряд ли соседи станут ругаться, наоборот, обрадуются, но когда земля не своя, она не своя, – думает Анна Ивановна. – Забор не поставишь, значит кто угодно может прийти и сорвать цветы, а если начнутся какие-нибудь строительные работы, например, по замене коммуникаций, всё выкорчуют без жалости и не спросят, вот будет горе, поэтому лучше никаких цветов здесь не разводить, – думает Анна Ивановна и сама же на себя сердится, потому что если так думать, вообще ничего никогда не сделаешь, если бояться всего, что когда-нибудь может случиться, лучше вообще не жить, – думает Анна Ивановна и чуть не плачет, потому что и правда, считай, почти не жила – ну, то есть жила, продвигаясь по жизни короткими робкими перебежками, из одного укромного уголка в другой, всегда была сыта и одета и вот до сих пор цела, ну и толку, – думает Анна Ивановна, затягиваясь горьким табачным дымом. – Особо плохого со мной ничего не случилось, кроме маминой смерти, но и хорошего ничего. Даже тюльпаны не посадила на берегу, хотя когда впервые увидела их в ботаническом саду, так впечатлилась, что записала название, сорт «Пиноккио», непонятно зачем.

Анна Ивановна снова затягивается сигаретой, вздыхает, открывает глаза и смотрит на склон справа от лестницы, засаженный пёстрыми тюльпанами на очень коротких стеблях. Анна Ивановна не удивляется, не гадает: «Откуда они появились?» – не спрашивает себя: «Как же я так проглядела?» – или: «Так что, я всё-таки посадила эти тюльпаны и забыла о них?» – она сейчас вообще ни о чём не думает и не чувствует ничего, кроме приятного головокружения от первой за день сигареты, она просто смотрит, и всё. А потом аккуратно гасит окурок, поднимается и идёт в дом за лейкой, потому что дождя уже неделю, кажется, не было, значит, тюльпаны надо полить.

* * *

Альгис одевается, чтобы выйти из дома; гулять он любит, а одеваться – нет. Он вообще терпеть не может рутинные действия, но некоторых нельзя избежать. Иногда Альгис думает, что умрёт не от какой-то болезни, как обычно бывает в старости, и не от несчастного случая, не по собственной дурости, как ему всегда предрекали, а оттого, что его окончательно задолбает делать одно и то же каждый день. Например одеваться перед тем, как выйти из дома; спать в одежде он как-то пару раз пробовал – к сожалению, не вариант. Даже носки и бельё дольше суток неприятно носить. В общем, засада с этой одеждой! Умываться можно в разное время суток, то в ванной, то в кухне, мыть посуду не каждый день, по утрам пить то чай, то кофе, то просто воду, готовить только когда приспичит, спать в разных комнатах, по очереди, а тут не схитришь. Мне бы твои проблемы, – насмешливо думает Альгис голосом брата, который деловой человек, и проблемы у него соответственно настоящие, деловые, на пятнадцать лет младше, а выглядит и рассуждает почти как старик; братишка Мантас хороший, но всё-таки очень смешной. Да все на самом деле смешные, включая меня; собственно, начиная с меня, – думает Альгис, зашнуровывая кроссовок. Выпрямляется медленно, осторожно, потому что нет ничего хуже, чем больная спина, как всегда перед выходом спрашивает себя: «Где, интересно, сегодня?» – но не пытается угадать, потому что, во‐первых, любит удивляться больше, чем оказываться прозорливым, а во‐вторых, положа руку на сердце, всё равно же хрен угадаешь, куда ты сегодня выйдешь из дома, потому что это совершенно непредсказуемо, ни от чего не зависит, ни от желания, ни от опасений, ни от диеты, ни от того, как спал и что тебе снилось, ни от того, что видел в окне. Альгис так не любит рутину, что с возрастом начал всякий раз выходить из своего дома в каком-нибудь новом месте, иногда в Старом Городе, иногда посреди небоскрёбов Сити, а иногда на такой дальней окраине, что хоть вызывай такси. А возвращаться можно по старому адресу, дом всегда стоит на месте как ни в чём не бывало, да и куда он, собственно, денется, это же не какая-нибудь хибарка, а большой многоквартирный дом. Альгис сам не знает, как это у него получается, ничего специально для этого не делал, ничему не учился, да и где, у кого такому научишься? Просто он всю жизнь очень сильно чего-то такого хотел. Это мне повезло, – думает Альгис, выходя из дома по адресу улица Басанавичюс девятнадцать прямо на улицу Стиклю и торжествующе оглядываясь по сторонам, – это тебе, милосердный боже, или кто там всем этим нынче заведует, большое спасибо. Пожалуйста, не останавливайся, при таком раскладе ещё очень долго можно не помирать.

* * *

– Ха отта тэйи, – говорит Юта.

Вслух говорит, чего стесняться, почти три часа ночи, в городе пусто и тихо, так тихо, словно Юта в мире одна. Впрочем, может быть, прямо сейчас и одна, в таком специальном мире, который очень похож на обычный ночной городской человеческий мир, но в некоторых деталях всё-таки отличается. Трудно объяснить такое словами, но пахнет совсем иначе, немного тропическими растениями, которые здесь не живут, немного морем, но не солёным, а сладким, и в то же время именно морем, запах моря не перепутать ни с чем. И свет как-то иначе рассеивается, фонари выглядят совершенно обычными, но свет непривычный, как будто здесь немного другая среда. Сбственно, не «как будто», воздух явно тоже другой, для дыхания он годится, может, ещё и получше обычного, но сам процесс дыхания осуществляется как-то не так, словно дышишь не столько лёгкими, сколько кожей, Юта даже по локоть закатала рукава пуховика, чтобы лучше дышалось, хотя ночь очень холодная; впрочем, здесь и холод другой, от него не дрожишь, не зябнешь, а словно твердеешь и как бы немножко звенишь. В общем, объяснить действительно невозможно, но ещё более невозможно не ощутить. Юта на самом деле боится этого странного явно чужого мира до темноты в глазах, но и любит его больше всего на свете, иногда специально выходит ночью гулять, лучше всего с воскресенья на понедельник, когда в городе пусто, совсем никого, даже окна в домах не светятся. Если долго ходить по совершенно пустому городу и говорить вслух – не специально выученные магические заклинания, Юта отродясь ничего подобного не учила, да и где, интересно, такие учебники взять, – в общем, если просто говорить вслух странные фразы, которые сами приходят в голову, мир может стать немножко другим, и в этот момент самое главное – сохранять спокойствие, не давать волю страху, не бежать, не кричать, не выть. Юта никогда так не делала и впредь не сорвётся, она держит себя в руках, откуда-то точно знает, что паника всё испортит, и саму Юту, и весь этот зыбкий прекрасный удивительный мир. Нельзя его портить, – думает Юта, – он мне доверяет, он мне показался, он меня погулять здесь пустил!

– Ано хаорми, – говорит Юта. – Раэ отей!

Страх уходит, он всегда уходит от сказанных вслух непонятно откуда взявшихся в голове заклинаний. Юта вдыхает поглубже запястьями и локтями, идёт, не ощущая под ногами земли, неторопливо, ритмично притопывая, повторяет: «Ано хаорми», – и зачарованно смотрит, как пляшет в тёмно-бирюзовом ночном небе её огромная, неизвестно каким образом, согласно невообразимым, несуществующим, но вот прямо сейчас действующим оптическим законам отброшенная тень.

* * *

Римас встречался с друзьями, выпил; на самом деле совсем немного, ровно столько, чтобы исправилось настроение, которое было совсем ни к чёрту в последние дни, ровно настолько, чтобы ему захотелось пойти домой пешком, а не вызывать такси, ровно настолько, чтобы остановиться покурить на мосту. Стоит там, забыв зажечь сигарету, думает о разных вещах, неважно, о чём, главное, что без привычного раздражения, улыбается без особых причин, ничему, просто так и вдруг – ну а что взять с пьяного дурака, которому не хватает компании – говорит реке: «Слушай, неужели тебе до сих пор не надоело всегда течь в одну и ту же сторону?» И вцепившись в металлические перила так крепко, словно на пальцах появились присоски, смотрит, как сияющая от лунного света река сперва замирает, становится неподвижной, как озеро в безветренную погоду, а потом снова начинает течь даже быстрее, чем раньше, задорно подпрыгивая на камнях, в противоположную сторону, то есть к истоку, назад. И первая мысль, конечно: она всегда так текла, мне примерещилось, что взять с пьяного дурака, – но Римас сам знает, что даже если и пьян, то всё равно не настолько, чтобы внезапно забыть, в какую сторону всегда текла эта чёртова река.

В это время Марина идёт по улице Бокшто в сторону Барбакана; у неё хорошее настроение, без особых причин, просто так. Настолько хорошее, что когда вместо с детства знакомых очертаний приземистых башен на горизонте появляются высокие белоснежные стены и какие-то невообразимые шпили, беспардонно сверкающие в зеленоватом свете прожекторов, как столовый хрусталь, Марина не пугается, даже не особо удивляется, просто думает с непонятным ей самой торжеством: вот так-то! Что именно «так-то» и кому предназначалась эта реплика, Марина сама не понимает, и вряд ли когда-то поймёт.

В это время Милда ищет кошку в тёмном дворе; кошка юная, глупая, погналась за какой-то невидимой мошкой, вывалилась в открытое для проветривания окно. Первый этаж, вряд ли кошка ушиблась, но испугалась и спряталась, забилась в какую-то щель, сидит, молчит, не мяукает, не откликается на «кис-кис». Что же делать? – думает Милда, – не оставлять же дуру на улице, сейчас во дворе тихо и пусто, но с утра соседи выйдут гулять с собаками, и на машинах начнут из двора выезжать, и тогда… нет, не надо, пожалуйста, – испуганно думает Милда и снова зовёт: «Кис-кис-кис». «Я здесь!» – говорит кто-то человеческим голосом из-за дровяных сараев, почему-то по-русски, Милда понимает, что это не может быть кошка, скорее всего вообще какой-нибудь пьяный бомж, но это она умом понимает, а ноги тем временем сами несут её за дровяные сараи, и там в темноте она скорее угадывает, чем видит глазами светло-серую шкурку, хватает кошку в охапку, кошка мяукает, как положено кошке, а Милда, пока идёт через двор, растерянно думает: ну да, естественно – матерь божья, какое тут может быть «естественно»?! – естественно она меня позвала по-русски, я же котёнка у Кати с Володей взяла.

В это время Андрей выходит из дома, он так делает – ну, конечно, не каждую ночь, потому что с утра работа, а в выходные в центре народу полно – но достаточно регулярно, потому что у Андрея, можно сказать, проект, он рисует в городе на видных местах разные тайные знаки, что-то среднее между иероглифами и рунами, но на самом деле ни то, ни другое, просто красивые загадочные значки, он сам их придумал, можно сказать, разработал новый, условно – очень условно! – говоря, алфавит как бы для связи – ну, предположим, с духами, которых, скорее всего, в природе всё-таки нет, а хотелось бы, чтобы были. Андрею всю жизнь хотелось, чтобы кроме привычной, данной ему в ощущениях реальности было что-то ещё. В общем, ладно, – считает Андрей, – духи сами как-нибудь разберутся, есть они, или нет, а человек, который уж точно есть и неизвестно о чём иногда тоскует, имеет полное право писать им письма на вымышленном языке. Словом, Андрей выходит ночью из дома, чтобы писать красивые якобы тайные знаки на заранее выбранных стенах, и только оказавшись на месте, понимает, что забыл дома специальный толстый чёрный маркер. На самом деле совершенно невероятно, быть такого не может, потому что только ради этого шёл, но вот – забыл, ничего не поделаешь, придётся за ним возвращаться, – вздыхает Андрей, и сам уже понимает, что сегодня ещё раз не выйдет, до дома отсюда двадцать минут быстрым шагом, и обратно, соответственно, двадцать, слишком поздно, а он устал. Ладно, – думает он, пытаясь быть оптимистом, – видимо, именно сегодня ничего не надо писать. Может, лунный день неудачный? Я же в этом совершенно не разбираюсь, зря, между прочим – если уж пишешь на стенах письма несуществующим духам, будь добр, отнесись к делу серьёзно, хотя бы лунный календарь изучи! От этих мыслей Андрею становится по-настоящему весело, подумаешь, великое горе, зря прогулялся, прогулка сама по себе удовольствие, значит, уже не зря, и в этот момент он видит, что на стене, мимо которой проходил сегодня после работы и внимательно разглядывал, решая, в каком месте писать, и стена была совершенно чистая, никаких надписей, это он точно помнит, а теперь на ней нарисовано что-то похожее на придуманные им руны. Или не просто похожее? Точно, они! Андрей какое-то время стоит столбом, тщетно пытаясь понять, откуда взялась эта надпись и понять её смысл, наконец фотографирует рисунок телефоном и идёт домой. А дома, сверившись со своим, условно говоря, алфавитом, видит, что первый значок обозначает «счастливое множество», то есть некое объединение, приносящее радость всем его составляющим, а второй – протяжённое бытие. То есть, – ошеломлённо понимает Андрей, – получается, духи на мною самим придуманном языке написали что-то вроде: «Мы есть».

* * *

Так в человеческий мир возвращается магия, просто потому что – ну, может. Приходит, когда ей вздумается, и происходит, с кем сама пожелает, ни у кого разрешения не спросив.

Девчонки

В половине первого ночи Виле спускается с неба на землю. То есть натурально спускается с неба по верёвочной лестнице, как в мультфильме или кино. Ясно, что на самом деле лестница не то чтобы именно лестница, и сплетена она не из настоящих верёвок, и процесс появления Виле гораздо сложнее, чем просто спуск, но с точки зрения гипотетического неискушённого наблюдателя с нормальным человеческим зрением и достаточно крепкими нервами, это могло бы выглядеть именно так.

Виле – небожительница, причём по профессии. Она сейчас – дежурный Любящий Взгляд Небес. Это такая работа – влюблённым взглядом сверху на город смотреть. Штука в том, что люди умеют строить, наполнять, украшать, вносить оживление, но не умеют одухотворять. Поэтому без дополнительного любящего взгляда с небес всякий человеческий город остаётся вполне бессмысленным местом, где жизнь, конечно, возможна, но сама себе не мила.

При этом с неба на землю смотреть тут особо некому – ни с любовью, ни без неё. Строго говоря, здешнее небо это просто заполненное воздухом пространство над поверхностью планеты, там вообще никто не живёт. Но поскольку мироздание милосердно (хоть и на свой, непонятный нам лад), время от времени с неба всё-таки кто-нибудь смотрит – не на все, только на некоторые человеческие города. Их не отбирают по какому-то принципу: на эти города смотрим, на остальные – нет. Просто специалистов катастрофически не хватает, где удаётся закрыть вакансию местными кадрами, там и есть небесный любящий взгляд.

Дежурным Любящим Взглядом может стать существо какой угодно природы, если оно способно, во‐первых, любить и смотреть, а во‐вторых, в зависимости от своего изначального положения, либо на небо вскарабкаться, либо туда спуститься с каких-нибудь более высших небес и оставаться там достаточно долго, можно с перерывами на обед.

Для Виле должность дежурного Любящего Взгляда – совершенно головокружительная карьера: в юности она была просто одним из многочисленных мелких духов, населяющих лес. Духи в этом смысле примерно как люди устроены – большинству даже в голову не приходит что-то в своей жизни радикально менять, зато у некоторых буквально с рождения здоровенное шило в заднице, и всё самое интересное случается с ними. А об остальных, хотя они, вроде бы, духи, существа необычные, толком нечего рассказать.

В половине первого ночи Ула выбирается из реки; на самом деле Ула там просто купалась, она в реке не живёт. Ула не рыба и, боже упаси, не русалка (да я бы застрелилась! – смеётся Ула, когда её спрашивают, не русалка ли, случайно, она). У Улы хорошая, солидная должность, она – Страж, Охраняющий Мост. Причём не какой-нибудь транспортный, с которым не оберёшься хлопот, а маленький пешеходный. Ула отлично устроилась: радости на этой должности много, а работы – практически никакой, потому что мостам в наше время ничего особо не угрожает. Не от кого их охранять.

Это раньше стоило бревно через ручей перекинуть, по нему тут же начинали шастать незваные гости, туда-сюда, потому что, теоретически, природа любого моста такова, что он соединяет не только два берега, между которыми построен, но и иные, настолько нездешние, что почти несуществующие берега. В старые времена, когда ворота между мирами ещё не были наглухо заперты, кто только по этим мостам не приходил! Ну и потом начиналось: одни заблудились и плачут, так что земля у них под ногами от сырости превратилась в болото, другие приходят с такими подарками, что уж лучше бы грабили, а третьи просто голодные – эти, конечно, хуже всего. В общем, в древности Стражи Мостов без работы ни дня не сидели, но то весёлое время давно прошло, а должности Стражей остались – пусть будут, мало ли, вдруг однажды опять пригодятся. Да и просто нечестно было бы старых вояк в отставку прогнать.

Ула те времена не застала, она совсем молодая, всего четыреста лет назад родилась. И должность досталась ей, можно сказать, в качестве извинения, когда в этом месте впервые построили мост. Собственно, не то что построили, просто перекинули через речку два толстых бревна. Одно из них было Улиным деревом. В смысле, она там тогда жила.

Таких, как Ула, в мифологии называют «дриадами», только люди мало что про них понимают – хотя бы потому, что в деревьях водятся очень разные духи и существа. Одни и правда рождаются вместе с деревом и вместе с ним умирают, но подобные случаи редкость. Далеко не у каждого дерева есть такая пара, как не у каждого человека есть сестра или брат-близнец. Другие духи крутят любовь с деревьями, кокетничают, соблазняют, и когда удаётся вызвать ответное чувство, живут с ними душа в душу, или нервы друг другу мотают, но расстаться не могут, в этом смысле у духов тоже всё примерно как у людей. А некоторые просто живут в деревьях, как в домах – если, конечно, дерево тоже не против; одни деревья с радостью соглашаются, а другие никого пускать к себе не хотят, им не надо лишних хлопот и ответственности. С точки зрения дерева принять к себе такого жильца-компаньона – это примерно как человеку завести котёнка или щенка.

Ула как раз была компаньонкой одного старого вяза, который сам её приметил, подманил, приручил и, можно сказать, удочерил. Жила с ним в тепле и покое, как у бога за пазухой, но осталась без дома и покровителя, когда старика срубили, чтобы построить мост. Рассердилась тогда ужасно, собиралась разрушить постройку, чтобы хоть как-то окрестным жителям отомстить, но среди них нашлась одна умная ведьма, пришла, по всей форме извинилась за родичей – глупыми уродились, не ведают, что творят. И научила Улу полезным заклинаниям и обрядам, позволяющим получить должность Стража только что построенного моста. С тех пор Ула живёт и не тужит, отлично идут дела. Её мост уже восемь раз сносили, но всякий раз строили заново, примерно на том же месте, даже лучше, чем был. Люди о Стражах Мостов ничего, конечно, не знают, но тут не их воля, а другие законы работают. В мире всё так устроено, что Страж, Охраняющий Мост, официально возведённый в должность, никогда не останется без моста.

В половине первого ночи Агне просыпается и пулей выскакивает из остывшей печи. Чуть не проспала отличную вечеринку, вот это был бы номер! Даже просто представить такую возможность обидно до слёз.

Глядя, как Агне искрится, приплясывает, как сияют её чёрные с оранжевыми зрачками глаза-угольки, можно подумать, будто Агне – огненный дух; так и есть, но только отчасти. Агне родилась обычной человеческой девочкой, такой бы и оставалась, но тут случился пожар. Ну как – не сам собой, конечно, случился. Мать родила Агне без мужа, тайком, на отшибе, в бесхозном сарае, а потом этот сарай подожгла и сбежала подобру-поздорову в надежде, что от младенца останется только пепел, и никто ничего никогда не узнает (так и вышло, ей повезло). Однако Агне осталась жива, потому что духи огня её пожалели. Такое уж у них в ту ночь было добродушное настроение: духи огня всегда веселятся и радуются, когда человек сам, по собственной воле устраивает пожар. А младенец, когда ему от роду меньше суток, если ещё не увидел солнце и не попробовал материнского молока, существо настолько пластичное, что кого угодно можно из него воспитать. Поэтому духи огня взяли девчонку к себе, накормили сладкими искрами и научили быть как они.

В силу своего человеческого происхождения Агне имеет двойную природу, она может жить и в огне, и без огня. Правда, без огня её клонит в сон, но оно и неплохо – иногда надо и отдыхать. А если надоест клевать носом, а подходящей печки поблизости не найдётся, можно человеческими руками развести для себя костёр.

Но даже совсем без огня спать не особо хочется, если не сидеть на месте, а бегать и прыгать. И с подружками о самых интересных на свете вещах говорить, – вот о чём с предвкушением думает Агне, пока крутится перед зеркалом в женском туалете пиццерии, где уже третий год живёт в дровяной печи. Сама это место выбрала, потому что, во‐первых, печка очень красивая, это важно для Агне, она умеет ценить красоту. Во-вторых, в печке готовят человеческую еду, а это очень уютно и утешительно для девчонки, которая выросла окружённая дружелюбными духами, но всё-таки сиротой. А в‐третьих, Агне влюблена в здешнего повара. Он невероятный красавчик, высоченный и с бородой. Агне мечтает, как однажды ему покажется, выглянув из огня. Но постоянно откладывает знакомство: ясно же, что мужик скорее испугается, чем обрадуется. Чего доброго, уволится и сбежит от греха.

Впрочем, повар – не проблема, а дополнительное удовольствие. Агне так нравится быть влюблённой, что неважно, чем дело кончится, лишь бы это смешное, счастливое, горькое чувство не проходило подольше. Никогда раньше не была влюблена.

В половине первого ночи Каролина спускается по лестнице с чердака, а её тень, наоборот, поднимается по лестнице из подвала. В вестибюле первого этажа Каролина с тенью встречаются, обнимаются крепко, как сёстры, сливаются воедино и становятся зыбкой, мерцающей и прозрачной, но всё-таки зримой, объёмной фигурой. В таком виде уже вполне можно идти гулять.

По отдельности они обе, что сама Каролина, что её тень – невидимки. Это на самом деле довольно удобно, когда считается, будто ты давно умерла, поэтому у тебя нет ни денег, ни документов, остались только платья, туфли и драгоценности – те, о которых помнишь сама. И дом, приданое и наследство, который всю жизнь обновляла, обставляла и декорировала, так сильно любила, что после смерти уйти из него не смогла. Ничего специально не делала, никого не просила, как-то само получилось – не захотела и не ушла. Дом тогда очень обрадовался. Во-первых, он тоже любил Каролину, а во‐вторых, всем известно, что с домом, в котором поселился призрак любящего хозяина, ничего плохого уже никогда не случится. Не сгорит и не рухнет, и люди его не снесут.

С тенью тоже само получилось, Каролина при жизни не знала, не читала, даже баек таких от няньки не слышала – что когда после смерти становишься призраком, у тебя появляется новая тень, с которой можно надолго расстаться и находиться в разных местах, но она не чужая, не отдельная личность, а твои дополнительные глаза. Больше всего это похоже на кинематограф – когда видишь зал, людей, которые сидят по соседству, носок своей туфли и букет на коленях, и одновременно внимательно смотришь фильм.

Но при желании с тенью можно на время объединиться, она не против, достаточно просто позвать. И тогда тебя наконец становится видно и слышно. В таком виде приятно ходить гулять. Правда, люди, завидев её, убегают с воплями, или цепенеют от ужаса, а Каролина пугать не особенно любит, поэтому предпочитает гулять по ночам. Зато духи её совсем не боятся, им Каролина нравится, с ней интересно, так они говорят. И это большая удача: Каролина при жизни была очень общительная, после смерти быстро затосковала бы от одиночества, если бы среди духов подружек себе не нашла.

В час ночи подружки встречаются на Ратушной площади. Вообще, по уму, ещё слишком рано, чтобы собираться в самом центре, у всех на виду. Потому что в час ночи обычно ещё люди по городу ходят, а Каролина, к примеру, совершенно прозрачная и мерцает, не стоит прохожим на такое смотреть. И не в одной Каролине дело. Скажем, у Агне глаза горят, как огни. А Ула вообще видна только наполовину – одна рука, одна нога, половина туловища, полголовы. Она не нарочно выпендривается, чтобы свести с ума побольше народу, просто всякий Страж, Охраняющий Мост, хоть и является целым, со стороны всегда выглядит так, словно вторая его половина осталась на другом берегу реки. Из всей компании только Виле с виду вполне обычная молодая девчонка, но будучи небожительницей, она ходит, не касаясь ногами земли; если честно, это не называется «ходит», это называется «в метре над тротуаром парит».

Поэтому раньше подружки встречались не раньше трёх часов ночи и только в самых укромных местах. Но этой зимой можно творить что угодно: на улицах пусто, бары и клубы закрыты, в городе ни концертов, ни вечеринок, люди сидят по домам. Поэтому творить что угодно стало не просто можно, а даже нужно. Этот город любит веселье, он огорчается, что по вечерам на улицах нет никого. А жить в огорчённом городе врагу не пожелаешь. Не бывает настолько заклятых врагов!

* * *

Встретившись, Каролина, Виле, Ула и Агне обнимаются, смеются, хвастаются обновками и тараторят – одновременно все. Потому что девчонки всегда остаются девчонками, будь они хоть сто раз волшебные существа. Лежал бы снег, они бы ещё и снежками кидались на радостях, но снег в декабре шёл всего дважды, да и тот сразу таял, тёплая в этом году зима.

Наконец Агне – она поневоле самая бойкая, потому что если будет долго оставаться на месте, может прямо стоя уснуть – подпрыгивает от нетерпения и спрашивает так звонко, что перекрикивает остальные голоса:

– Куда мы пойдём сегодня? Только, чур, пусть это будет место с печкой или камином. Ладно, плита, если газовая, тоже вполне подойдёт.

– Здесь рядом отличный бар заскучал без клиентов, – говорит Каролина. – Аж штукатурка на стенах потрескалась, хотя ремонт весной делали. Надо развеселить бедолагу. И камин там есть.

Каролина всегда в курсе городских дел, ей дом все сплетни рассказывает. Дома, особенно старые, всегда знают, как дела у других домов.

– Бар это круто! – радуется Ула. – Я вам такие коктейли смешаю, вы закачаетесь! Во всех смыслах сразу. Меня как раз недавно научили двум убойным рецептам. На Йольской вечеринке, которую устроили старые Стражи под Зелёным мостом. Как же я жалела, что вас там не было! Но у нас с этим строго, нельзя приходить на корпоративные вечеринки с друзьями, старики любят, когда вокруг все свои.

– Ничего, – улыбается Виле, – я на вас с неба смотрела. Это было лучше любого кино.

– А у нас тоже была вечеринка, – говорит Агне. – Клиентов сейчас в рестораны никто не пускает, еду продают навынос, но наш шеф-повар после закрытия тайком провёл четверых друзей, они всю ночь сидели на кухне, пили вино и пекли пиццы со смешными начинками. Например, ветчина, артишоки и апельсиновый мармелад!

– А мы с тенью на Йоль заскучали, – признаётся Каролина. – И решили развлечься, жильцов как следует попугать. Вообще-то, – поспешно добавляет она, – я обычно людей не пугаю. Но изредка, я думаю, можно – просто чтобы оживить атмосферу. Уж всяко лучше, чем в праздник киснуть на чердаке!

– Иногда даже нужно! – подтверждает Виле. – Если уж всё равно боятся, пусть лучше тебя, чем друг друга, полиции и заболеть. В конце концов, ты, с человеческой точки зрения, чудо. Лучше страшные чудеса, чем вообще никаких.

– Идёмте скорее в тот бар с камином! – торопит всех Агне. – Чего мы стоим?

Каролина входит в бар первой – удобно быть призраком, любой дом тебе рад. С другими духами не так однозначно. Силой они, конечно, проникнут куда угодно, но веселиться гораздо приятней в доме, который сам, добровольно захотел пустить тебя за порог.

Поэтому первой всегда идёт Каролина. Она – выдающийся дипломат.

– Я не одна, а с подружками, – говорит Каролина, оказавшись внутри. – Девчонки отличные! Духи, но добродушные. Весёлые, но не настолько, чтобы всё разнести. Одна смотрит таким любящим взглядом, что я становлюсь как живая. Другая тебе растопит камин. А третья умеет делать коктейли. Ка-а-а-ак всего намешает! Правда, её старики-вояки учили, может, будет так крепко, что пить невозможно. Но интересно же! Поглядим.

Обычно Каролине приходится уговаривать дольше, объяснять, что духи – вовсе не обязательно хулиганьё, обещать следить за порядком и уйти не позже, чем на рассвете, но этот бар так соскучился без клиентов, что дверь распахивается настежь даже прежде, чем Каролина успевает сказать: «Открой».

Агне первым делом идёт к камину и верещит от восторга, обнаружив, что в нём уже лежат сухие берёзовые дрова. Ула говорит: «Начнём с чего-нибудь лёгкого», – и берёт с полки бутылки с джином и виски; водку и кальвадос можно будет добавить потом. Виле наконец позволяет себе расслабиться и взлетает к самому потолку. Смотрит оттуда таким любящим взглядом, что видавшие виды старые барные табуреты тихо стонут от радости, и говорит:

– Девчонки, я тут подумала, мы слишком редко встречаемся. Всего один раз в длинную человеческую неделю – вполне достаточно летом. Но не зимой. Уж точно не этой зимой!

– Согласна, – кивает Ула, доставая из холодильника лёд. – Я, если что, хоть каждую ночь с работы могу уходить. У нас график свободный. Не как в старые времена.

– Я тоже хочу каждую ночь веселиться, – подхватывает Агне, которая уже растопила камин и теперь нежится в пламени, как пляжница на топчане. – Но если наш шеф опять устроит в пиццерии вечеринку, тогда один раз пропущу, не приду. Ох, девчонки, он такой красавчик! И повар отличный. Я всё думаю, как бы однажды с ним познакомиться. И если не испугается – сама знаю, что чудес не бывает, но помечтать-то можно? – на нашу встречу его пригласить.

– Давай включим музыку, – говорит Каролина, обращаясь не к подружкам, а к бару. – И откроем окно. Пусть на всей улице будет слышно, как нам тут весело. Городу очень важно, чтобы в нём веселились, это мне мой дом объяснил.

Это

Здесь надо брать самок. Силы в них больше и страха больше. Одновременно и силы, и страха! Звучит как фантастика, так не бывает, но здесь – именно так. Отличное место. Нет смысла где-то ещё охотиться, пока оно есть.

Но это не означает, что можно взять какую попало самку. Даже самка не всякая подойдёт. Надо найти такую, у которой очень много тайной внутренней силы. С остальными не имеет смысла возиться. Слишком много хлопот, слишком мало навара. Совершенно не то.

Зато насчёт страха можно не беспокоиться. Кого ни выбери, страх обязательно будет. Они тут все боятся, всего.

Вот хорошая, – думает это. /Я не знаю, кто именно думает, как оно называется, что такое оно; у меня даже нет уверенности, что оно существует в том смысле, как мы представляем себе существование, тем не менее, это каким-то образом есть и вот прямо сейчас вполне по-человечески думает мысли, потому что охотник должен становиться немного похож на добычу, а здесь и сейчас добыча этого – человек./

Очень хорошая, – думает это. – Такая сильная! Практически светится. Мне подойдёт.

* * *

Это делает шаг /пока не шагает ногами, а только внутренне устремляется в направлении жертвы/ и обретает форму. А вместе с формой – имя. Не выбирает его, не придумывает, а принимает – какое есть, такое и есть. С именами здесь такая странная штука – они как-то связаны с формой. Являются неизбежным следствием формы и одновременно помогают её сохранять. Пока формы у тебя нет, можешь оставаться безымянным, дело хозяйское. Но как только обретаешь здешнюю форму, сразу оказывается, что имя у тебя уже тоже есть.

Теперь это называется Кристина Жебас. /Я не думаю, что имя имеет какое-то дополнительное значение и помогает проникнуть в суть описываемого не-совсем-существа, но по крайней мере, мне теперь будет проще – ясно, как это называть./

* * *

Зося идёт с работы на другую работу. Время у неё пока есть. Довольно много свободного времени, почти целый час. Поэтому можно не ехать автобусом, пойти пешком, а по дороге зайти в кофейню, купить там матча-латте такого невероятно красивого зелёного цвета, что даже если бы вкус ей не нравился, всё равно имело бы смысл его иногда заказывать. Брать чашку, сидеть и смотреть.

Зося высокая, тонкая, длинноногая, не бог весть какая красотка, зато выглядит гораздо моложе своих тридцати четырёх. И одевается как подросток – в драных джинсах, куртке из Зары, с виду примерно на четыре размера больше, чем надо, но так и задумано, так сейчас носят, это называется «оверсайз», в слишком лёгких, не по сезону кроссовках, с кучей мелких серёжек в ушах. Взрослую обеспеченную женщину в ней выдают только стрижка и сумка, да и то, если хорошо разбираешься в подобных вещах.

Маленький матча-латте, эту их шведскую булку с корицей, выйду, сяду на улице под каштаном, – думает Зося, сворачивая в сквер, через который идёт дорога в кофейню. – Как хорошо, что до сих пор можно сидеть на улице! Каждый день без дождя – как будто мне лично подарок. А может, не «как будто», а правда именно мне.

«Напоследок», – вкрадчиво подсказывает внутренний голос, крупный специалист по мрачным пророчествам на ровном месте, буквально из ничего. Но Зося его игнорирует. Думает: как же всё-таки хорошо, такой день сегодня чудесный, такой тёплый в этом году ноябрь.

В сквере почти совсем пусто, только вдалеке сидят на скамейке две совсем молодые девчонки с колясками, а напротив клюёт носом одинокий и вряд ли трезвый старик. Впереди по дорожке неторопливо идёт какая-то женщина в светлом сиреневом пуховике; красивый цвет, – думает Зося, – но для одежды он не подходит, кажется каким-то дешёвым и блеклым. Бывают такие цвета, в природе отлично смотрятся, и на картинах… точно не знаю, но, наверное, тоже. И если бы здание так покрасили, я бы удивилась, но мне бы, скорее всего, понравилось. А в одежде почему-то – решительно нет.

Зосе самой смешно – чего прицепилась? Какая мне разница, какой у кого пуховик? Она ускоряет шаг, чтобы обогнать причину своего колористического смятения и начать уже думать о чём-нибудь более интересном, но в этот момент незнакомка в сиреневом пуховике останавливается, оборачивается и приветливо говорит Зосе, как старой знакомой:

– Хорошая сегодня погода.

– Да, погода хорошая, – машинально соглашается Зося, вежливо улыбается, одновременно пытаясь вспомнить: мы что, знакомы? Да ну нет, в жизни я эту тётку не видела, я бы её запомнила, такое странное у неё лицо… – и в этот момент понимает, что «странное лицо» это череп. Не совсем настоящий, не как «бедный Йорик», скорее как будто тётка грим наложила для участия в карнавале, только никакого грима всё-таки нет.

Зося не кричит, не убегает, размахивая руками, она, слава богу, умеет контролировать своё поведение. Поэтому подкрепляет сползшую с лица вежливую улыбку новой, ещё более вежливой, проходит мимо оскаленной незнакомки в сиреневом, стараясь не шарахаться в сторону и одновременно случайно не задеть её рукавом, и идёт дальше, в кофейню, как собиралась. И благополучно туда приходит. И заказывает зелёный матча-латте. Но без булки с корицей. Куда ещё булку сейчас.

* * *

Очень хорошая, – снова думает это, оно же Кристина Жебас в сиреневом пуховике. – Именно то что надо. Силы много, воображение буйное, и страха в ней много, у таких хороших самый сладкий страх! Даже помогать не придётся, сама всё сделает. Сама, сама.

* * *

Это мне моя смерть показалась. Это точно была она, – потерянно думает Зося, сидя с чашкой зелёного латте на летней веранде кафе под каштаном, на холодном металлическом стуле за шатким деревянным столом.

Это я, получается, скоро умру? – обречённо думает Зося, разглядывая ладони. – Всё-таки у меня линия жизни слишком короткая, факт. Из-за этого я никогда не верила в хиромантию, не хотела, чтобы всё оказалось правдой, а кто бы на моём месте хотел. Ну и толку, что я не верила. Смерть всё равно – вот она.

Если смерть кому-то своё лицо показала, значит, точно хочет забрать, – уныло думает Зося. – Мама однажды рассказывала, что с бабушкой тоже смерть вот так на улице поздоровалась, вроде просто незнакомая тётка, и вдруг обернулась, а вместо человеческого лица – жуткий мертвецкий оскал. И в том же месяце бабушка умерла. Это, что ли, смерть сперва приходит знакомиться, а уже потом забирает? Интересно, зачем? Любит пугать? Или просто из любопытства? Или это она нас милосердно предупреждает, чтобы дела закончили? Например, договорились на всякий случай, кто заберёт кота?

Глупости, – сердито думает Зося. – Полная ерунда! Мне показалось. Просто не выспалась, причём не только сегодня, всю неделю сплю хорошо если по шесть часов. Подумаешь, тётка какая-то страшная. Может, у неё просто… просто такая болезнь лица. Надо погуглить, а вдруг правда бывает, что при каких-то заболеваниях человеческие лица становятся похожи на черепа? А даже если нет, всё равно смерть только в сказках антропоморфная. Так невежественные люди представляли её себе. На самом деле смерть – процесс, не существо, а событие. Некому с нами здороваться. Нет у неё никакого лица.

* * *

И всё-таки, – мрачно думает Зося, – глупость, не глупость, а надо на всякий случай попросить Мишку, чтобы забрал себе Плюша, если что-то со мной… ну мало ли, вдруг. Потому что на мою родню никакой надежды: Агнешка в Англии, а мама вечно сочиняет себе аллергии даже на то, чего в природе нет.

Наконец Зося спохватывается – время, время! Не стоит, зараза такая, на месте, уже опаздываю придётся на автобусе подъезжать.

Зося берёт чашку с остывшим зелёным латте, холодным его пить невкусно, а всё равно жалко вот так оставлять. Но в латте плавает муха, не мелкая мошка, а здоровенная тварь, мясная, что ли? Так она называется? Трупная, – обречённо думает Зося. – Трупная муха. Поторопилась, слишком рано за мной пришла.

* * *

Хорошо, хорошо! – думает это, уже за ненадобностью /это не любит лишних усилий/ утратившее форму и имя «Кристина Жебас», но не способность думать, как человек.

* * *

В автобусе Зося видит пожилого мужчину с большими белыми хризантемами и ужасается: страшный и ясный знак, кладбищенские цветы! Причём она вполне понимает, что это глупость, цветы не кладбищенские а сезонные, да и просто очень красивые, с горьким пронзительным запахом, сама две недели назад купила домой такой букет.

Ну и дура, – уныло думает Зося. – Сама виновата, накаркала, напророчила. Кто просил меня тащить в дом кладбищенские цветы?

Чтобы отвлечься от глупых – это Зося и сама понимает – назойливых мыслей, она достаёт телефон, открывает инстаграм. Первый же пост – этрусские погребальные урны в каком-то музее; о боже, только этого не хватало! – в отчаянии думает Зося, она уже чуть не плачет. – Почему сразу урны? Это что, такое пророчество? Зачем я вообще подписалась на этот сраный музей?

У входа в офис айти-компании, где Зося ведёт бухгалтерские дела, курят, вернее парят мальчик и девочка, Зося знает обоих в лицо, но не помнит их имена; на самом деле неважно, важно, что когда Зося подходит поближе, до неё доносится реплика: «Она умерла».

– Кто?! – спрашивает Зося таким несчастным подвывающим от ужаса голосом, словно сама говорит из могилы.

Девочка нервно хихикает, мальчик кидается объяснять:

– Актриса, – и называет какое-то незнакомое имя; звучит, как англоязычное, Зося эту актрису то ли забыла, то ли вовсе не знает, у неё паршивая память на имена. Но это, конечно, не имеет значения. Для Зоси сейчас имеет значение только то, что она пришла на работу и на пороге сразу услышала: «Умерла».

Зося, конечно, себя накручивает. И сама это понимает. Но если как следует разогнаться, фиг уже затормозишь. Это как бежать вниз по крутому склону, даже падение не остановит, не устоишь на ногах, значит, покатишься кувырком. Так всегда происходит, был бы повод, а поводом может стать что угодно – странная тётка в парке, муха в остывшем латте, случайная фраза, картинка в инстаграме, даже чужие цветы. Накручивать себя – это Зосин великий дар.

* * *

Это довольно: дело пошло на лад. Это знает, что происходит с Зосей, оно чувствует жертву на любом расстоянии, тревожные мысли жертвы о скорой смерти, пока они просто мысли – что-то вроде закуски. Лёгкая, но приятная еда.

Когда на смену тревоге приходит настоящий неудержимый утробный ужас, панические атаки, в идеале, провалы сознания, предчувствие близкого небытия, еда становится сытной, на такой очень долго можно прожить. А если жертва настолько сильна, что сумеет себя накрутить до настоящей физической смерти, убедить своё тело, что ему пора умереть, это будет уже не просто еда, а ещё и триумф, слаще которого нет.

/Такое на самом деле очень редко случается, мало кому из этих охотников настолько везёт. Не потому что в людях недостаточно страха, страха как раз с избытком почти у всех. Но почти никому не хватает силы, чтобы умереть не своей настоящей, а чужой, преждевременной, практически воображаемой смертью. Люди редко бывают настолько сильны, и это скорее удача. Когда в тебе много страха, лучше поменьше внутренней силы иметь./

Но это, конечно, не теряет надежды – поди потеряй то, о чём представления не имеешь, то, чего у тебя в принципе, в силу твоей природы нет. Это иначе устроено, оно не верит и не надеется, оно просто хочет, чтобы было, как ему надо. Это умеет хотеть.

* * *

– Ты только не волнуйся, – говорит Зося серому Плюшу, годовалому коту, настолько чувствительному к её настроению, что сейчас отворачивается от любимой консервы и даже погладить себя не даёт. Ходит кругами по комнате, нервно мотает хвостом.

– Ты только не волнуйся, пожалуйста, маленький, – ласково повторяет Зося. – Всё будет у нас с тобой хорошо. Не бери в голову, не обращай на меня внимания. Я у тебя дура нервная, зря ты до сих пор не привык. Просто день по-дурацки сложился, тётка в парке меня напугала. Плевать мы с тобой хотели на тётку, да? А если со мной всё-таки что-то плохое случится, тебя Миша к себе заберёт. Помнишь Мишу? Он тебе нравится, правда? И ты ему очень нравишься. Всё будет у вас хорошо.

Зосе надо бы успокоиться, как минимум, ради кота. Грех нервировать Плюша, он чуткий. И умный. Поэтому верит Зосиному состоянию, а не её словам.

С другой стороны, успокаиваться сейчас не время. Нельзя пока становиться спокойной, – вот о чём Зося думает, лёжа в постели, куда загнала себя буквально силком. – Мне надо беспокоиться и бояться. Страх – это плата, чтобы выкупить жизнь. Если как следует побоишься, ничего плохого потом не случится. Уже получается как бы и не нужно никакого настоящего несчастья, ты положенное отстрадала и так.

На этом месте Зося внезапно начинает смеяться, не выдержав абсурдности собственной логики. И тревога мгновенно проходит, смех на Зосю всегда так действует. Ну я и дура, – почти восхищённо думает Зося. – Да просто мастер! Надо же, как накрутила себя.

Кот, мгновенно почувствовав изменение её настроения, гремит миской на кухне; ну слава богу, – думает Зося, – наконец-то поел.

Потом Плюш приходит в спальню, запрыгивает на кровать и, по сложившейся традиции, сворачивается в ногах невесомым горячим урчащим клубком. От этого Зосе становится совсем хорошо и спокойно. И глаза закрываются. Всё-таки очень устала. Никакая работа не выматывает так сильно, как глупый, бессмысленный страх.

Плюшик хороший, жалко его. Дома мне бояться не надо. Надо мне бояться не дома, – думает Зося прежде, чем провалиться в сон.

* * *

Это чувствует, что тревога жертвы ослабла. Но это не беспокоится. Это не беспокоится никогда. Это не умеет испытывать беспокойство, только его внушать.

/К тому же конкретное это уже очень опытное. Знает: с людьми так всегда бывает. Закуска – не постоянный поток. Даже самые сильные и трусливые люди не могут непрерывно бояться, всем нужно иногда отдыхать. Но так даже лучше, после короткого облегчения страх становится слаще, свежей и острей./

* * *

Неделю Зося живёт как в тумане; собственно, почему «как». Голова практически не соображает, хорошо, что сейчас мало работы, а с повседневной рутиной худо-бедно справляется автопилот. И погода по-прежнему тёплая, можно много гулять. То есть не сидеть всё свободное время дома и не портить настроение Плюшу. И Мише тоже не портить. Мише Зося врёт, что её завалило работой, поэтому к себе его не зовёт, и сама в гости не приезжает. Миша тоже чуткий, он в этом смысле даже хуже, чем кот.

Дома Зося держит себя в руках, особо не беспокоится. Плюша жалко, ну и самой надо хоть иногда от этого ужаса отдыхать. Но стоит Зосе выйти из дома, снова возвращается страх. Окружающий мир словно нарочно мучает Зосю, постоянно напоминает ей, что пришла пора умирать.

Все вокруг говорят о смерти, вот честное слово, раньше такого не было. Чуть ли не каждый второй прохожий, оказавшись поблизости, говорит: «она умерла», «он умер», «скоро умрёт», «умирает», «покойный», «на кладбище», «заболела», просто «болеет» и отдельно – «болеет раком». Самая популярная тема. Все вокруг говорят про этот проклятый рак! Записаться, что ли, к врачу, пока не поздно, провериться? Или мне как раз уже поздно? – неуверенно думает Зося, за эту неделю обнаружившая в своём теле чуть ли не сотню подозрительно твёрдых или, наоборот, слишком мягких, покрасневших, потемневших и пугающе бледных мест, и прочитавшая в интернете столько медицинских статей, что в голове теперь вместо мыслей только мутная страшная каша из обрывочной информации про болезни, лекарства, операции, облучение и смерть-смерть-смерть.

– Нет, не надо к врачу, – думает Зося. – Иногда лучше точно не знать. Иногда это срабатывает как бомба. Столько историй о том, как человек прекрасно себя чувствовал, пошёл на плановое обследование, услышал диагноз и буквально за месяц сгорел.

Зося идёт по улице, погрузившись в свои глупые страшные мысли, не замечает, как выходит на проезжую часть. Рядом со отчаянным визгом тормозит автомобиль, водитель страшно ругается, только что в драку не лезет, и он совершенно прав, – думает Зося. – Плохо всё-таки быть водителем, любая сумасшедшая дура может угодить под колёса, погибнуть и навсегда поломать тебе жизнь.

Я болезни зачем-то себе сочиняю, – сердито думает Зося, – а смерть может прийти отовсюду. Откуда угодно, буквально в любой момент! Может быть, я как раз сейчас под колёсами должна была умереть, просто у водителя… ну, предположим, карма слишком хорошая, чтобы из-за меня в тюрьме сидеть? Но меня это не касается, помилование – для него. А меня кто-нибудь другой собьёт, не такой везучий. Или среди бела дня маньяк с ножом нападёт. Или я подавлюсь, задохнусь, и никого не окажется рядом, чтобы помочь. Или просто сердце во сне остановится. Или кирпич сверху свалится. Или… – Зося внимательно, словно впервые в жизни увидела, смотрит на ближайший к ней старый дом, давно нуждающийся в капитальном ремонте, и с содроганием заключает: – Или даже не кирпич, а целый балкон! Звучит нелепо, но так же правда на самом деле бывает. Я же сама читала, этим летом где-то в центре балкон обвалился, чудом никого не пришиб.

Мимо проходит какой-то толстый мужик, разговаривает по телефону, совсем не сердито, а весело, но Зося всё равно содрогается, услышав, как он говорит, как бы далёкому собеседнику, а на самом деле ей лично: «Я тебя убью!»

* * *

Хорошая девочка, – думает это. – Очень хорошая, сильная самка, вкусный страх, много вкусного страха. /Будь это чуть больше похоже на человека, непременно сейчас бы добавило: «мне с ней повезло»./

* * *

Несколько дней спустя, Зося принимает решение. Отвозит к бойфренду Мише кота, объяснив, что соседи затеяли травить насекомых, старый дом, огромные щели, мало ли что ядовитое проникнет в квартиру, а Плюш любопытный, игручий, лучше не рисковать.

Плюш остаётся у Миши, по предварительной договорённости, на неделю, и Зося тоже остаётся у Миши, но только на одну ночь. Нашу последнюю ночь, – думает Зося, но особо за эту мысль не цепляется. Ради Миши и Плюша, этих двух почти телепатов, можно перестать постоянно думать о скорой смерти, взять от неё выходной.

А вернувшись домой, Зося даёт себе волю. Больше не держит себя в руках. Не притворяется, не уговаривает себя, будто сама всё выдумала, не пытается специально расслабиться и как учили на йоге дышать. Зося смотрит правде в глаза. Правда такова, что теперь за её окном громко каркают не серые ворОны, как раньше, а страшные чёрные вОроны, в магнитоле, которая уже несколько лет пылится без дела, обнаруживается диск Ника Кейва «Murder Ballads», с полки одёжного шкафа Зосе на голову падает «Тибетская книга мёртвых», а в интернете постоянно мелькает реклама якобы чудодейственных средств от рака, танатотерапии и почему-то старого, всеми давно забытого сериала «Клиент всегда мёртв».

Зося почти не спит, почти не работает, какая разница, что я сделаю, чего я не сделаю, – устало думает Зося, – кому это нужно, зачем? Ну уволят, подумаешь, великое дело, мне буквально на днях глобальное увольнение вообще отовсюду, из самого бытия предстоит.

Иногда Зося, не выдержав напряжения, рыдает и сдавленно, чтобы соседи не слышали, воет в подушку от ужаса, иногда задыхается, захлёбывается собственным сердцебиением, всякий раз понимая с ослепительной ясностью: вот и всё /но нет, дорогая, так легко не отделаешься, пока не всё/. Иногда она как бы приходит в себя, принимает душ, выпивает чашку чая или какао, есть сейчас невозможно, но горячая сладкая жидкость – почти еда, и читает в интернете то медицинские сайты, то эзотерику, чтобы узнать заранее, что она будет чувствовать, умирая, и что случится потом; за пару дней Зося окончательно убеждается, что смертельно больна, а эзотерика – полная чушь, сказки, придуманные от страха такими же, как она, глупыми перепуганными людьми, чтобы не сойти с ума раньше времени от неизбежности полного небытия.

* * *

Это насыщается и ликует /больше мне сейчас нечего человеческим языком про это сказать/.

* * *

Утро четвёртого дня без Плюша начинается с похорон во дворе. Умер какой-то сосед, соседка, неважно, гроб выносят из подъезда с оркестром, как в старые времена. Это невыносимо, это выглядит, как издевательство, это и есть издевательство, – думает Зося, кое-как проспавшая три с половиной часа. – Вроде сейчас так не делают, во дворах не хоронят, есть специальное похоронное место, зал для прощаний, или как он там называется, много залов прощаний, чтобы живым посторонним людям раньше времени о смерти не напоминать. Ясно, что это просто моя смерть подошла так близко, что уже открыто потешается надо мной.

Зося плещет в лицо ледяной водой, чтобы глаза открылись, надевает пальто прямо на домашний спортивный костюм и выскакивает на улицу, потому что больше не может в этом гробовом похоронном смертном доме сидеть. Идёт куда-то, неважно куда, лишь бы отсюда, лишь бы от гробов и оркестров подальше уйти.

У Зоси хорошее чувство времени. Из ряда вон выходящее. Можно сказать, настоящий дар. Такому не учатся, с таким рождаются. Ну или всё-таки учатся, просто сами не знают, когда и как.

У Зоси не только хорошее чувство времени, но и опыт, научивший её себе доверять. И когда, свернув на улицу Пилимо, Зося вдруг понимает: пора, – она ни секунды не сомневается. Пора, значит, пора.

Значит так, – холодно, отстранённо, почти равнодушно, как бывает только сразу после выматывающей истерики или после многодневной бессонницы, думает Зося. – Значит, так. С меня хватит. Так чокнуться можно; собственно, я уже. Все люди смертны, я тоже; что потом, никто толком не знает. Но это не означает, что я обязана прямо сейчас умереть. Из-за какой-то уродской тётки знаков каких-то себе навыдумывала, предупреждений, указаний судьбы. А у тётки просто какое-то кожное заболевание. Или вообще всё примерещилось мне.

Значит, так, – думает Зося. – Хватит сходить с ума. Во что я свою жизнь превратила? Нервы ни к чёрту, на работе завалы. Даже кота не пойми зачем отдала.

Значит, так, – думает Зося. – Не было ничего, кроме моей истерики и нескольких панических атак. Сейчас пойду домой и позвоню в поликлинику… в частную клинику, там специалисты хорошие, и гораздо быстрей. Запишусь к психиатру, пусть прописывает таблетки, лучше так, чем снова сутками не есть и не спать. А пока… ну, буду спасаться домашними средствами. К Мишке поеду вечером. И йогу, между прочим, никто не отменял.

Но самое главное, – думает Зося, и в её внутреннем голосе так явственно проявляется ярость, что безобидный пьянчужка, шедший за нею следом, сам не понимая почему, разворачивается и куда-то, вихляя, бежит. – Самое главное, – говорит себе Зося, – прямо сейчас осознать, что я слегка повредилась умом, а больше со мной ничего не случилось. Не было никакой тётки-смерти. И знаков ужасных не было. Полёт фантазии на крыльях воображения. И всё, и всё.

* * *

Это не беспокоится, что жертва вот-вот сорвётся, уже почти сорвалась с крючка. /Мы уже знаем, что это не умеет испытывать беспокойство, оно не беспокоится никогда. Ощущения этого сейчас скорее похожи на ощущения младенца, у которого изо рта грубо вырвали бутылочку с молочной смесью – только что было много еды, и вдруг её нет!/

Это опытное, это знает, что с людьми такое бывает. Иногда они способны ни с того, ни с сего успокоиться, перестать испытывать страх. Наверное, просто устают долго мучиться. С жертвами этого подобное уже не раз случалось, этому не привыкать. Это знает, что ему делать, верный способ, надёжно работает, всегда помогает. Всего-то и надо – приободрить свою жертву, показаться ей ещё раз.

Это не любит лишних усилий, но никогда не ленится, если они нужны. Поэтому оно обретает форму и имя Кристина Жебас. Кристина Жебас появляется на улице Пилимо, в нескольких метрах от жертвы, идёт за ней, наступает в её следы. Это знает по опыту, что приём особенно эффективно работает, когда подходишь сзади, прикасаешься, тянешь за руку, шепчешь ей: «Обернись».

* * *

Зося идёт по улице Пилимо, собранная и спокойная. Рано радоваться, ты давай сперва испугайся как следует, – говорит себе Зося, когда сзади кто-то тянет её за рукав. Останавливается, оборачивается, видит страшную тётку в сиреневом, её гнилую землистую рожу, жуткий мертвецкий оскал. И в первый момент леденеет от ужаса, хорошо, ответственно леденеет, практически до остановки сердца, так что тётка, теряя себя от неслыханной сладости, ликуя, забыв о себе /если, конечно, там есть о чём забывать/ приближается, тянется к Зосе, сливается с ней всем своим прожорливым существом, и в этот момент Зося начинает смеяться, потому что, ну, господи, это же правда смешно, какой-то грёбаный Лос Муэртос в северном городе Вильнюсе, с утра пораньше, в разгар рабочего дня.

– Тётя, – сквозь смех говорит ей Зося, – ты совсем долбанулась по улицам в таком виде ходить? Люди же смотрят! Ты чем вообще думаешь? Хуже зомби из сериалов, честное слово. Те, по крайней мере, не ходят в сиреневом. Ну чего, тебе помочь закопаться? Или сама?

/Смех не особо популярное оружие. Мало кто из наших рискует его применять, потому что смех срабатывает как оружие только когда удаётся подманить жертву так близко, чтобы она с тобой буквально слилась, чтобы твой смех звучал не просто совсем рядом с этим, а прямо внутри его. На расстоянии от смеха толку немного – отпугнёшь тварь, да и всё. Потом придёт в себя, восстановится и как ни в чём не бывало снова за добычей пойдёт. Но Зося очень любит убивать именно смехом. Хлебом её не корми, только дай лишний раз над этим поржать. Ради такого шанса готова морочить это неделями, накручивать себя до почти настоящих панических приступов, биться в истерике, выть от почти настоящего ужаса, ночами не спать, лишь бы это наелось её сладкого ужаса, поверило, что жертва целиком в его власти, потеряло всякую осторожность и близко-близко к охотнику подошло./

* * *

/Это даже сейчас, приняв человеческую форму по имени Кристина Жебас в сиреневом пуховике, внутри совершенно иначе устроено, оно нинасколько не человек. В любом человеке смех может звучать сколько угодно, не причинив ему никакого вреда, а в этом смеха не может быть ни секунды. Смех не совместим с материей этого, с самой основой его не-совсем-бытия./

Это не оплакивает своё поражение. Не грустит, ни о чём не жалеет, не ругает себя. Не клянётся быть осторожней в будущем, аккуратнее выбирать себе жертв. /Некому быть осторожней. Этого больше нет. И никогда не было. Если уж это исчезает, оно исчезает сразу отовсюду и навсегда. Не только в настоящем и будущем, но и в прошлом. Во всех временах./

* * *

Зося достаёт телефон из кармана, набирает какой-то нелепый номер, состоящий почти исключительно из звёздочек и нулей. Говорит:

– Есть игра. Принимаю поздравления, шеф.

/Вместо поздравлений шеф первым делом выписывает Зосе люлей за то, что чуть себя не угробила. Но это лучше любых поздравлений – если уж даже шеф распекает тебя за неосторожность, как тревожная бабушка, значит, ты и правда настоящй герой./

Зося даже не особенно торжествует. Просто в меру собой довольна. Не первый день на этой работе. Привыкла уже побеждать.

Но всё-таки немножечко торжествует, особенно в тот момент, когда заходит в кофейню и просит сделать ей матча-латте красивого зелёного цвета. И шведскую булку с корицей. И ещё две такие же булки заверните с собой.

Устроившись на улице под каштаном, Зося достаёт телефон, но не звонит, чтобы не отрывать человека от дела, в это время Миша всегда на работе, а пишет в мессенджере: «Соскучилась до смерти по обоим. Приезжайте сегодня вечером с Плюшем вдвоём».

* * *

Зося заходит в пирсинг-салон; сюда ей можно приходить без предварительной записи, в этом салоне все мастера – приятели, знакомы уже много лет.

– Эй, у кого есть минутка? – спрашивает Зося с порога. – Мне срочно нужна новая звёздочка на фюзеляж!

– Это же какая будет по счёту? – улыбается мастер Андрей, распечатывая упаковку с новой серёжкой, крошечной семиконечной звездой.

– Девятнадцатая, – отвечает Зося.

– Не перебор?

– Да нормально, – отмахивается она. – Потом ещё надо будет добавить. На правом ухе куча свободного места, сам посмотри.

Испагань не для всех

Я просыпаюсь от колокольного звона; то есть, пока просыпаюсь, мне кажется, будто от колокольного звона, а проснувшись, я понимаю, что это звонит телефон, такой рингтон у меня по умолчанию на все звонки установлен – колокольный звон. На самом деле уже давно надоел, просто забываю сменить на что-нибудь менее пафосное – кряканье утки или паровозный гудок; ай, да какая разница, телефон у меня почти всегда в бесшумном режиме, и сейчас, по идее, тоже, но мало ли как оно «по идее», если этот засранец звонит, как взбесившаяся колокольня, он снаружи, а кажется, прямо во мне, внутри. Ладно, неважно, факт, что я просыпаюсь от колокольного звона, это звонит телефон, кто-то с незнакомого номера, я не жду никаких звонков, но принимаю вызов, просто чтобы прекратить колокольню, прижимаю трубку к щеке, заранее предвкушая, что я сейчас отвечу, если однажды устроят чемпионат проклятий, все призы в категории «гнев спросонок» мои, – злорадно думаю я, но не успеваю даже начать, потому что слышу знакомый голос, который говорит: «Пошла игра», – кажется, по-французски, хотя на самом деле чёрт его знает, короче, на одном из великого множества неизвестных мне языков, но я всё равно понимаю, потому что когда со мной говорит этот голос, язык не имеет значения, и отсутствие языка тоже не имеет значения, и даже отсутствие представлений о том, что такое язык. Не отвертишься, не останешься в сладком неведении, этот голос невозможно не понимать. Я понимаю, что он сказал, и просыпаюсь в поту, не холодном, в самом обычном поту, потому что слишком тёплое одеяло, ночами сейчас ещё зябко, а с утра солнце светит прямо в окно и мгновенно нагревает квартиру, но я просыпаюсь не от жары, а от звонка телефона, громоздкий оранжевый дисковый аппарат стоит на тумбочке в изголовье, и какое-то время я на него изумлённо смотрю, как на музейный экспонат; собственно для меня он и есть музейный, столько лет прошло с тех пор, как я просыпаюсь майским июльским утром от громкого звона, техника слишком быстро меняется, а человек ко всему привыкает, и отвыкает стремительно от всего. Ладно, это неважно, важно, что прямо сейчас я просыпаюсь в поту не холодном от истошного телефонного крика, ещё, как часто бывает спросонок, не помню, кто я, где я, зачем, только понимаю, что аппарат слишком старый, у меня был когда-то такой же, но с тех пор прошло много лет; я просыпаюсь, не я, беру трубку не телефона, и слышу не я сперва только треск и шорох, паровозный гудок, а потом – шум далёкого ветра, который дует: «Пошла игра», – и это, – не думаю я, не я, опять закрывая глаза, не глаза, тогда, не сегодня, в мае, в июле, потом, гудок паровозный, – гораздо лучше, чем говорить человеческим голосом, до меня так лучше доходит, не вызывает желания спорить, пусть идёт, как идёт, на то и игра не игра, – я не я просыпаюсь от звона дверного звонка, иду отпирать, паровозный гудок, не надо идти, затаись, убеги, исчезни, вернись туда, где можно отказаться родиться и не рождайся, не будь идиотом, тебе не понравится, все знают, кто и зачем звонит в дверь по ночам. Но игра есть игра, я не я открываю то, что кажется дверью и дверью, и дверью, и просыпаюсь, гудок паровозный за дверью от звона бьющегося стекла, на подоконнике камень, он завёрнут в записку, там какие-то закорючки, ни на что не похожи, даже на иероглифы, меньше всего на свете на иероглифы, собственно говоря, – думает тот, кто проснулся под одеялом в поту от колокольного звона и паровозных гудков, – это наш тайный язык, мы когда-то его сочинили, чтобы скрывать секреты от взрослых, которые в дверь звонят по ночам. Там написано – я на самом деле, конечно, уже не помню, что означают все эти закорючки, но откуда-то знаю, что там написано: «Пошла игра». Я встаю, выхожу прямо в окно, не окно, в дверь, не дверь, там ночь, там звонят, там зима, не зима, гудят паровозы, кулаками колотят, камни бросают, разбили окно, не окно; короче, я выхожу из кинотеатра на улицу, здесь сыро и для зимы на редкость тепло, мокрые тротуары, снег растаял, пока я не я смотрел не смотрел кино; получается, не смотрел, задремал прямо в зале, снилось чёрт знает что, и до сих пор продолжается, то есть оно-то уже наяву, не снится, а я ещё, наверное, снюсь. Теоретически я понимаю, что на самом деле живу, а не снюсь, просто чувствую себя очень странно спросонок, здесь почему-то темно и зима, и колокольный звон, гудят паровозы, и ветер, такой сильный ветер, как бывает только у моря, он дует: «Пошла игра», – всё наконец-то сходится, – думаю я, просыпаюсь, открываю глаза, поднимаюсь тебе навстречу, как волна, и падаю, как волна, и спрашиваю, не ожидая ответа, просто так, потому что успеть спросить – красиво: «Где твой серп?»

* * *

Предположим, ты вышел из дома, из поезда, из автобуса, доставляющего пассажиров от трапа в зону прилёта аэропорта, из кинотеатра имени почему-то Котовского, где по пятницам так называемый «киноклуб», там показывают скучные сложные фильмы, потом их станут называть «кино не для всех»; в общем, ты вышел во двор, засаженный старыми липами, эвкалиптами, рододендронами, нет, стоп, куда тебя понесло, только липами он засажен, откуда здесь эвкалипты, выходи давай на перрон, ты приехал, конечная, надо найти носильщика, у тебя целых шесть чемоданов, я тоже не знаю, зачем тебе столько, но они у тебя уже есть. Соберись, открывай глаза, просыпайся, предположим, ты вышел всё-таки из автобуса, это проще всего: аэропорт, зона прилёта, очередь на пограничный контроль, пока будешь стоять, я успею вспомнить, или просто придумать, какой фильм мы с тобой тогда вместе смотрели в кинотеатре Котовского в пятницу двадцать третьего декабря тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года; ну слушай, не придирайся, откуда я знаю, почему обязательно надо встречаться той давней зимой, просто так получилось, так всегда получается, что ни делай, куда ни беги, мы встречаемся именно там. Ладно, хочешь, попробуем переиграть, предположим, ты летом выходишь во двор, где растут высокие старые липы, а на клумбах – ночная красавица и душистый табак, и воздух такой упоительно свежий, какой бывает только ночью в приморском городе после жаркого летнего дня, майским утром, в конце декабря, когда с моря дует тёплый западный ветер, главное, поскорей хоть куда-нибудь выходи, я стремительно приближаюсь, я уже почти есть. Предположим, ты выходишь на улицу летом, в мае, всё-таки в том декабре, видишь меня, узнаёшь, вспоминаешь, даже успеваешь спросить: «Где твой серп?» – вопрос риторический, ты всегда зачем-то его задаёшь, поэтому я не отвечу, а просто скажу: «Наконец-то», – скажу: «Пошли выпьем, с меня причитается», – скажу: «Я соскучился», – скажу: «Давай ещё раз сыграем, только чур теперь ты будешь смерть».

Меценат

Шёл по улице тёплой осенней ночью, никуда, низачем, просто так, потому что приехал на выходные развеяться в город, где не был с детства, ничего особенного не ждал, а здесь оказалось так здорово, что остался бы ещё на неделю, даже на месяц, да просто пожил бы тут пару лет, но ничего не получится, дома гора работы, и Надя психует, как всегда, когда он уезжает один. Короче, завтра днём самолёт, поэтому Эрик решил гулять до последнего, в смысле, пока ноги держат. Ну, они молодцы, держали пока.

Шёл – не пьяный, не трезвый, последний коктейль был часа два назад; не счастливый, не грустный, никакой, опустошённый обилием впечатлений, усталостью, и лёгким похмельем, замедлявшим движение мыслей, как будто думать – это идти по горло в воде. В юности в такие моменты Эрик всегда начинал рисовать; умел бы тогда столько, да хоть половину того, что сейчас, тем картинам цены бы не было. А так её тоже нет, но совсем в другом смысле. Не стоят они ни черта!

Но на самом деле, – упрямо подумал Эрик – всё равно те кривые картинки – лучшее, что я сделал за всю свою жизнь. Никакие умения не помогут снова стать пылким наивным балбесом, каким был тогда. Художник, – думал он с беспощадной похмельной ясностью, – должен быть не исполнительным, а вдохновенным. Вот тогда его рукой отворяются небеса.

Шёл, оглядываясь по сторонам, потому что ночной город, освещённый пёстрыми огнями витрин, тёплыми жёлтыми фонарями, ледяными лучами прожекторов, направленных на храмовые купола и кресты, казался ему сейчас работой вот такого счастливца, способного отворять небеса. Представлял, как нарисовал бы всё это лет двадцать назад; сейчас-то не стал бы и браться. Потому что, во‐первых, работы по горло, до конца года надо закончить заказ. Во-вторых, чтобы в наше время, на полном серьёзе рисовать городские пейзажи, это надо умом повредиться, лично я, – думал Эрик, – пас. А в‐третьих, даже если бы взялся, ни хрена у меня не получится. Без вдохновения никакое умение не поможет. Без вдохновения хрен тебе настоящее мастерство.

Может показаться, его мысли были печальными, но это совершенно не так. Эрик даже отчасти радовался, что так ясно всё про себя понимает. Что до такой степени честный и не дурак.

Но если бы всё-таки взялся, – говорил себе Эрик, – я бы нарисовал этот город в тумане, густом, как первозданная каша, из которой можно слепить, что хочешь, а можно оставить так. Чтобы вместо домов и храмов – только смутные очертания, свет фонарей, как расплывшиеся мокрые кляксы, прожекторы брызгают искрами, как фонтаны. Этому городу очень пошёл бы туман!

А ещё лучше, – осенило его, – нарисовать, как туман надвигается, медленно поднимается снизу. Например от реки – здесь же где-то слева река? Ай, да неважно, факт, что у меня туман надвигался бы слева, чтобы ярко освещённая часть улицы в нём утонула, а тёмная половина осталась, как есть. И костёл, который вдали, двуглавый, мой туман разделил бы неровно, по диагонали, но приблизительно пополам.

Так увлёкся, что даже остановился. Стоял, крутил головой во все стороны, представлял, какая могла бы получиться картина. Так отчётливо видел её перед внутренним взором, что уже не обязательно рисовать. То есть рисовать ни при каком раскладе не стал бы – поздно, этот поезд ушёл. Но всё равно хорошо, что так ясно представил несбывшуюся картину. Как будто ненадолго вернулся туда, в тогда, к тому смешному балбесу, который сейчас бы с места не сдвинулся, пока хоть как-то – пастовой ручкой в блокноте, веткой по мокрой земле, пальцем на запотевшем стекле, водой из лужи по сухому асфальту – не нарисовал бы наполовину растворённый туманом храм.

– Отличная штука. Я бы это у вас купил.

Голос прозвучал прямо над ухом, Эрик аж подпрыгнул от неожиданности. Хотя было бы чего прыгать: он бы сейчас, пожалуй, даже марширующую мимо со строевыми песнями роту солдат не заметил, не то что одного мужика.

Мужик был какой-то стрёмный. Сложно объяснить, почему. Вроде, нормально одет и перегаром не пахнет, но всё равно выглядит каким-то подозрительным забулдыгой-бомжом. Вроде, не старый, но совершенно седой; впрочем, может быть, просто крашеный. Вроде, не агрессивный, вежливый, но кажется почему-то бандитом, грабителем, который сейчас отберёт, как минимум, телефон.

Эрику хотелось развернуться и убежать подобру-поздорову, но это было бы как-то совсем уж глупо. Да и попросту унизительно удирать от какого-то хлипкого… ладно, не особенно хлипкого, просто обычного среднего сложения незнакомого чувака.

– Продадите? – нетерпеливо спросил крашеный забулдыга-бандит.

Меньше всего он был похож на человека, у которого есть не то что лишние, а хоть какие-то деньги. На самом деле очень странное впечатление, он же правда был нормально одет.

Эрик переспросил – просто потому, что молчать было невежливо:

– Что вам продать? У меня ничего нет.

– Картину, – нетерпеливо ответил тот. – С туманом. Шикарная получилась. Очень её хочу.

Эрик сперва сказал: «Так нет никакой картины», – и только после этого даже не то чтобы удивился, натурально оцепенел. Потому что правда же нет никакой картины, я её просто выдумал, нарисовал в воображении. Откуда он знает? Или я вслух бормотал про туман?

– Да есть же! – стоял на своём мужик. – Картина, на которой туман окутал пол-улицы и отчасти вон тот костёл. Вы её так отлично представили, что всё уже сделано, руками можно не рисовать.

Эрик стоял, молчал – что тут скажешь? Думал: я, наверное, сплю. Вышел из бара и пошёл не гулять, а в гостиницу. Или вообще прямо в баре, сидя уснул. Хорошо бы, конечно, сейчас проснуться. Но непонятно, как.

– Так вы продадите картину? – снова спросил незнакомец. – Какая ваша цена?

Эрик пожал плечами. Наяву он отлично умел торговаться, но во сне за придуманную картину – не стоит и начинать. Наконец сказал, удивляясь тому, какой реалистичный сон ему снится, даже слова выговариваются в точности как наяву:

– Глупо требовать деньги за ненарисованную картину. Хотите – берите так.

Тот помотал головой:

– Ну вы чего? Я не грабитель, а меценат. Так дела не делаются. Пока я не заплатил, картина ваша, а не моя.

Эрик вздохнул от досады, что дурацкий сон не заканчивается:

– Ладно, раз так, давайте десятку, мне хватит.

– Вам не хватит, – веско и строго, как школьный учитель сказал незнакомец. – Но ладно. Будем считать, десятка – аванс. Надумаете получить остальной гонорар, обращайтесь. В этом месте, в любое время. Всегда.

С этими словами стрёмный мужик развернулся, нырнул в ближайшую подворотню и исчез в темноте. Десятку, между прочим, не дал. Так настойчиво требовал взять с него деньги за несуществующую картину, настоял на своём, но платить в итоге не стал. Хорош меценат!

Впрочем, десятиевровую бумажку Эрик нашёл на земле почти возле самой гостиницы. Валялась под фонарём. Подумал: ничего себе совпадение! Даже для сна аномальное, слишком логичный получается сон. Подобрал купюру, принёс её в номер, разувшись, сунул в ботинок – специально, чтобы проверить наутро, будет она там лежать или нет. Решил: на случайность такое не спишешь, всё-таки я никогда не держу деньги в ботинках. Упал на кровать и уснул.

Наутро Эрик был совершенно уверен, что никакой десятки в ботинке не обнаружит. Нельзя принести деньги из сна! Но десятка приветливо выглядывала из ботинка, хорошо хоть не заговорила человеческим голосом: «Доброе утро, я – твой аванс».

Потратил аванс, как богеме тратить положено. То есть натурально пропил, купив в дьюти-фри крошечный сувенирный флакон дорогого французского коньяка. Выпил его залпом, в четыре глотка, на взлёте, не ради опьянения, а, что ли, из чувства долга: надо, так надо. Ощутил непривычное, спокойное удовлетворение, словно правильно, чётко, по нотам исполнил какой-то неведомый ритуал.

Эрик об этом никому никогда не рассказывал. Не потому, что считал великим секретом, просто рассказывать толком не о чем. Придуманная картина, стрёмный мужик-меценат, десятка в ботинке, ритуальный коньяк. Самому такое пережить интересно, но как чужая история – полная ерунда.

Он собирался вернуться в этот город весной, или летом, потому что не нагулялся. Правда, очень хотел. Но сперва навалились дела, потом Надя предложила поехать в отпуск на Корфу, грех было отказывать, у человека с детства мечта, потом – да чего только не было. Короче, Эрик вернулся только четыре года спустя, с женой и трёхлетним сыном – в большой степени именно ради него. Потому что помнил, как сам в раннем детстве любил путешествия – больше всего на свете. И был благодарен родителям за то, что так много в ту пору ездили и не оставляли его у бабушек, а всегда брали собой.

Сразу договорились, что будут гулять не только все вместе, втроём, но и в одиночку – по очереди. Потому что никакая поездка не в радость, если нельзя хоть пару часов одному по городу побродить. Эрик отпускал Надю днём, а она его – вечерами. Смеялась: «Иди, веди богемную жизнь, если сможешь! Лично я уже могу только лежать».

Если считать «богемной жизнью» бессмысленные экстатические скитания по тёмным кварталам, то Эрик ещё как мог – даже когда не мог.

На четвёртый вечер, уже за день до отъезда на город спустился туман, каких Эрик, пожалуй, ещё не видел. И дело не в том, что туман был густой, как первозданная каша, а в том, что он был – как такое назвать? – полосатый? слоистый? Короче, окутывал не всё равномерно, а только некоторые фрагменты – где-то половину квартала, где-то отдельно взятое здание, где-то – только нижний этаж. Свет фонарей расплывался мокрыми кляксами, прожекторы брызгали искрами, как фонтаны, редкие прохожие казались то призраками, то специальными дымными существами, как Энэра в игре Mortal Kombat.

Эрик долго бродил среди этого сюрреализма, как пьяный, хотя не выпил пока ни глотка. Он не то что забыл о существовании баров, скорее, утратил в них веру: какие могут быть бары в таком тумане, бары остались там, где человеческий мир. Вроде и понимал, что туман – это просто атмосферное явление, причём не то чтобы редкое, но понимание почему-то не меняло вообще ничего.

Только когда Эрик оказался на улице, в конце которой стоял двуглавый костёл, и увидел, как туман разделил его неровно, по диагонали, приблизительно пополам, вспомнил – да это же моя несбывшаяся картина! Та самая, которую я по дороге придумал, а какой-то стрёмный мужик, называвший себя «меценатом», купил.

И про гонорар тоже вспомнил. Как меценат говорил, что десятка – только аванс, картина стоит дороже. И предлагал обращаться в этом месте, в любое время. Всегда.

«В этом месте» означало – прямо там, где стоял. «В любое время» означало – в том числе и сейчас. До сих пор Эрик ни разу не вспомнил о гонораре. То есть всю историю помнил, даром что никому не рассказывал, но что можно вернуться за гонораром – нет. А сейчас, когда стоял и смотрел на улицу, ярко освещённая часть которой утонула в густом тумане, а тёмная половина осталась, как есть, понял, что не просто может, но и обязан назвать свою цену. Это было так же несомненно и ясно, как четыре года назад с авансом – что найденную десятку надо срочно, не откладывая, прямо на взлёте, пропить.

Сказал вслух, даже не оглядевшись по сторонам убедиться, что вокруг нет прохожих; ну услышит кто-то, примет за психа, подумаешь, невелика беда.

– Я хочу, чтобы это было правдой. Не совпадением. Я хочу быть человеком, у котрого на самом деле купили воображаемую картину. Чтобы это действительно был не случайный, а мой туман.

Сам не знал, какого он ждал ответа. Может быть, и не ждал. Гонорар за несуществующую картину дело хорошее, но Эрик и сам понимал, что вряд ли на его зов прилетят небесные ангелы и вручат сияющий сертификат. Поэтому выбрал считать ответом чей-то смех, донесшийся не то из тумана, не то просто из-за угла. И давно забытую восхитительную уверенность молодого наивного дурака, что с ним всегда всё будет отлично, потому что его рукой отныне отворяются небеса.

Вечеринка

Набережной здесь нет, и мы идём – ну, просто вдоль берега, по мокрой от недавних дождей траве. Наконец Шш говорит таким недовольным тоном, что у меня явственно начинает ныть левый, видимо потому что слева его сейчас гораздо больше, чем справа, висок:

– Сколько можно бродить без толку, давай сядем прямо тут.

Ему хорошо говорить «прямо тут», у него штаны, если что, не промокнут. У Шш вообще нет никаких штанов. А если есть их аналог, он из другой материи. Понятия не имею, какой, но точно не из той, которая промокает, поэтому Шш всё равно, где сидеть.

Впрочем, вполне возможно, ему вообще сидеть нечем. В смысле, у меня нет полной уверенности, что у Шш непременно есть задница. Шш невидимый. И скажем так, не особенно осязаемый. Не до такой степени осязаемый, чтобы его можно было вдумчиво ощупать и сделать какие-то выводы. Он весь, целиком из другой материи, а не только то, что, теоретически, может быть у него вместо штанов. Это не всегда удобно, но так получилось. С другой стороны, мы ещё и не такое прощаем друзьям.

– Слушай, а у тебя есть задница? – спрашиваю я.

До сих пор Шш не отличался особой застенчивостью. И не особой тоже не отличался. Вообще никакой! Но после вопроса про задницу он умолкает надолго, так что я уже начинаю сочинять извинение за бестактность, длинное и достаточно заковыристое, чтобы его насмешить. Никогда не знаешь, где у кого уязвимое место и о чём при ком лучше не говорить. Вдруг Шш, бедолагу, в детстве дразнили, что у всех вокруг есть задница, а у него нет?

– Это была метафора? – наконец спрашивает Шш. – А что она означает? Что-то я не догнал. Или ты просто имеешь в виду – вот прямо настоящая жопа, как у тебя?

– Вот прямо настоящая жопа, – подтверждаю я.

– А зачем она мне? – изумляется Шш. – Чтобы – что?

Катька тихо хихикает. То есть, возможно, она как раз хихикает громко, но я слышу – тихо. Потому что Катька, конечно, гуляет с нами, но только отчасти. Другой своей частью Катька сейчас живёт дома, в городе Измаиле. Она бы с радостью вся оттуда приехала, но хрен сейчас вот так просто возьмёшь и куда-то приедешь. Для путешествий нынче так себе времена. Поэтому я просто представляю, что Катька идёт с нами вдоль берега. В этом смысле Катьке со мной повезло, у меня хорошее воображение, так что когда я что-нибудь представляю, оно вполне по-настоящему происходит. Ну, почти. То есть целиком вся Катька на берегу всё-таки не появляется, но из дома там, у себя выходит, потому что когда я представляю, как вместе с кем-то гуляю, этому кому-то становится трудно на месте сидеть. И когда я спрашиваю про задницу, а Шш отвечает, Катька нас слышит. И ей там, далеко, в полутора тысячах километров отсюда, делается смешно.

– Жопа, она же задница, – говорю я таким специальным назидательным учительским тоном, чтобы ещё больше порадовать Катьку, – бывает нужна для разных целей. В частности, чтобы сидеть. Сидеть – это такой вид не особо активного отдыха. Ничего выдающегося, но многим нравится. Лично я иногда люблю посидеть.

– Отдых – это я хорошо понимаю, – оживляется Шш. – Ты не волнуйся, я и без задницы могу отдыхать. Чтобы как следует отдохнуть, я обычно парю… или как сказать правильно? Становлюсь паром? На самом деле не совсем настоящим паром, но с твоей точки зрения, это примерно как будто пар.

– Да, ты круто устроился, – завистливо вздыхаю я. – Мы тут так не умеем. Поэтому сидим на заднице, как последние дураки. И – внимание, сейчас открою страшную тайну о невзгодах человеческой жизни! – сидеть на мокром мы очень не любим. Неприятное ощущение. Поэтому мы сейчас тут и ходим. Не просто так, сдуру, а чтобы найти мне сухое сиденье. Например, большой камень. А ещё лучше, какой-нибудь пень.

– Так надо было сразу сказать! – восклицает Шш. – Я же всё вокруг вижу, а не только то, что прямо перед глазами, как ты. Вон в той стороне, если к воде поближе спуститься, есть замечательный пень.

Пока мы пробираемся; ладно, это называется не «пробираемся», а «ломимся» через кусты по мокрому скользкому склону туда, где нас ожидает обетованный замечательный пень, я, пытаясь ничего вокруг не сломать и одновременно ни на что не напороться какой-нибудь жизненно важной частью себя, забываю представить, как Катька ломится с нами. С одной стороны, она не то чтобы много теряет, но с другой – Катьке не позавидуешь. Когда связь рвётся вот так внезапно, человек обычно чувствует себя дураком и начинает думать, будто ему примерещилось. Причём вообще всё!

Поэтому усевшись на пень – действительно замечательный, Шш не соврал, достаточно большой, чтобы сидеть на нём было удобно, и при этом почти совершенно сухой – я первым делом представляю, что на пне мы сидим вместе с Катькой. Худо-бедно, но как-то поместились вдвоём. Мы, кстати, и правда тут вполне поместились бы, если бы Катька была настоящая, в смысле, появилась бы тут целиком. Может, не так удобно, как в одиночку, зато тепло. И Катька там у себя, на окраине Измаила, на тёмной улице, похожей на деревенскую, где облетают тополя и нет фонарей, думает: «Это ты, дорогой друг, очень вовремя. Я как раз пожалела, что слишком тонкую куртку взяла».

– Что будем пить? – взволнованно спрашивает Шш.

Из нас троих он единственный настоящий гуляка. Или кутила. Не знаю, как лучше сказать. Ну, не «пьянчуга» же. Вряд ли правильно называть пьянчугой того, кто в жизни ни глотка спиртного не сделал, поскольку состоит из настолько иной материи, что вряд ли вообще существует. То есть существует, конечно, но очень по-своему. Не так, как мы привыкли существовать.

Однако когда мы с ним вместе идём гулять, Шш, существует он или нет, настойчиво напоминает: «Возьми чего-нибудь выпить! Что у тебя в рюкзаке? Бутылка сидра? Отлично, он газированный! Я люблю газировку! Но этого слишком мало! Ты давай ещё вина или хотя бы пива купи».

Справедливости ради, Шш и правда больше всех надо – просто по причине его устройства. Он, если я правильно понимаю, довольно большой и при этом разреженный. Примерно как облако. Причём это облако находится не только рядом со мной, а и там, где такие, как Шш обитают. То есть то ли в двух местах сразу, то ли вообще везде. И напитки он усваивает не каким-то жалким желудком, как некоторые, не будем показывать пальцем, а всем своим рассеянным по разным космосам существом. Короче, чем большую площадь Шш мы обрызгаем, тем больше ему удовольствия. Просто (хотя технически сложно) всё.

Первым делом я открываю бутылку вишнёвки, последнюю из прошлогодних запасов, у нас такое не купишь, с юга надо везти. Неизвестно, когда я смогу поехать за новой партией, но глупо трястись над последней бутылкой чужого далёкого сладкого крепкого лета. Затем и нужны напитки, чтобы поить друзей. Поэтому я достаю из кармана походный штопор и начинаю аккуратно ввинчивать его в пробку. Шш аж звенит, так волнуется. И Катька там, у себя, в Измаиле тоже волнуется – с ним за компанию. И от себя лично тоже волнуется: хватит ли моего воображения, чтобы ей достался хоть один настоящий глоток?

Наконец пробка побеждена, Шш выдыхает и начинает звенеть ещё громче, но теперь с совершенно другой интонацией, не волнуется, а предвкушает. Я делаю первый глоток, он мой по праву. Совсем не факт, что удастся урвать ещё! Поэтому я собираюсь, концентрируюсь и представляю бутылку в руках у Катьки. Как будто она в шутку её у меня отобрала, сейчас выпьет чуть-чуть и отдаст.

Что из этого получилось, не знаю. Может, Катька расскажет потом. А пока я просто воображаю, как Катька сидит рядом, страшно довольная – и что бутылку у меня отобрала, и что вишнёвка такая отличная. И шепчет: «Пусть Шш нам оставит ещё хоть пару глотков!»

Шш уже так громко звенит от нетерпения, словно он колокольня, и он же на этой колокольне звонарь. Совсем свиньёй надо быть, чтобы и дальше откладывать угощение. Поэтому я поднимаюсь с пня, на котором мы с Катькой по-царски расселись, и медленно двигаясь, даже не то что наощупь, вернее на какую-то странную, даже мне не понятную ощупь, начинаю понемногу, аккуратно, чтобы на как можно большую площадь друга хватило, это тёплое, звенящее, вибрирующее пространство вишнёвым вином поливать.

– Класс! – наконец говорит Шш. Он теряет дар речи, когда взволнован, но заново обретает его после примерно шестого глотка. – Какое вино у тебя отличное! А будет ещё такое? А когда?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Надеюсь, когда-нибудь будет. У нас такое не продаётся. Далеко надо ехать за ним.

– Далеко ехать? – вопреки ожиданиям, Шш не огорчается, а ликует. – Путешествия? Приключения? Чур, я поеду с тобой!

– Договорились, – киваю. – Когда соберусь, скажу.

Раздавать такие обещания легче лёгкого. Шш даже билета не надо. Воображаемые друзья – идеальные спутники; впрочем, справедливости ради. Шш не только воображаемый, но и вполне, иногда даже слишком остро ощущаемый друг.

«Вишнёвка, – думает Катька там, у себя, в Измаиле. – Это точно была вишнёвка. У меня до сих пор её вкус на губах».

Интересно, конечно, что она потом скажет. Или напишет; неважно, лишь бы она сама. Потому что воображение у меня, конечно, крутое. Но я не всегда могу отличить свои мысли как бы от имени Катьки от того, что она на самом деле думает или говорит.

Вот это, конечно, проблема. Я имею в виду, с одной стороны, Катька, если уж не может приехать, пусть будет хотя бы воображаемая, лучше так, чем совсем никакой. И с Шш мы отлично вместе гуляем, в сто раз круче, чем с любыми приятелями, может, только в детстве с друзьями мне было так хорошо. Но с другой стороны, я живой человек, и мне хочется хоть какой-то определённости. Например, точно знать, что Катька действительно попробовала вишнёвку. И что Шш – не плод моего воображения, а отдельное, самостоятельное, пусть даже совершенно непостижимое существо. И что вишнёвку я сейчас не просто выливаю на землю, а его угощаю. И ему действительно, а не только в моих фантазиях хорошо.

– Эй, чего ты грустишь? – спрашивает Шш, который пьян и страшно доволен, но всё-таки не настолько, чтобы не заметить моего настроения. – Если тебе слишком мало досталось, выпей побольше, – великодушно предлагает он. – Не обязательно мне прямо всё отдавать.

– Спасибо, друг, – отвечаю. – Ты лучше всех в мире. Я, пожалуй, и правда…

На этом месте я умолкаю, потому что к нам приближаются какие-то люди. Поздней осенью, в одиннадцать вечера! В воскресенье! Когда в городе всё вымирает! А этих какой-то чёрт понёс гулять у реки. В общем, ничего страшного, просто они тут некстати. При посторонних с Шш вслух особо не поговоришь. Когда становишься по-настоящему психом, сразу пропадает желание вести себя, как псих.

Ладно, на самом деле это только моя проблема. Шш всё равно, вслух я с ним говорю или не вслух. А Катька вообще в Измаиле. Хоть во всю глотку ори, не услышит. Зато для неё можно думать. И я думаю, теперь для обоих сразу, для Шш и для неё: «Это просто влюблённая парочка. Ищут укромное место. Сейчас увидят, что я тут сижу, и сами сразу уйдут».

«Влюблённые! – думает Катька. – Наверное старшеклассники, деваться некуда, дома родители, а друзей с пустыми квартирами пока нет. Бедные зайки! Шарашатся где попало, нормальным людям спокойно выпить мешают. Такие котики! Ми-ми-ми!»

«Вот и закуска к выпивке!» – думает Шш. Он не людоед, а просто меня так дразнит. Когда-то очень давно, когда Шш впервые откуда-то взялся и окружил меня счастливым звенящим облаком, у меня мелькнуло глупое подозрение: «А вдруг оно не просто мерещится, а сейчас меня съест?»

– Я туда не пойду! Там в кустах что-то светится! – таким звонким, что на другом берегу, наверное, слышно, шёпотом говорит девчонка; с виду, кстати, действительно школьница.

– Может, костёр кто-то жёг? Потом ушли, а он догорает, – неуверенно отвечает её спутник. Лица я не вижу, но голос ломкий, как у подростка. Катьке за догадливость полагается приз.

– Какой костёр? Оно же зелёное! – всё так же звонко шепчет девчонка. – Как в кино. Какая-то сраная мистика. Слушай, пошли отсюда. Пошли!

Парочка удаляется со скоростью, делающей честь их умению резво скакать по пересечённой местности в полной темноте.

«Распугали влюблённых! – веселится Катька, на радостях наматывая по окраине города Измаила какие-то откровенно Мёбиусовы круги. – Вот и правильно. Мы молодцы. Нечего им по речным зарослям шляться. По зарослям должна шляться сраная мистика! А эти пусть в парке культурно на лавке сидят!»

– Значит, будем пить без закуски. Лень мне их догонять, – говорит им вслед Шш таким специальным голосом злого волшебника, идеально подходящим, чтобы пугать детей.

А я отпиваю здоровенный глоток вишнёвки. И второй. И третий. Но сердце не камень, и совесть никто не отменял, к сожалению. Так что всё остальное оставлю Шш.

Ай молодцы ребята, – думаю я, разбрызгивая остатки вишнёвки повсюду, где ощущается присутствие страшно довольного ходом вечеринки Шш. – Спасибо за экспертизу. Зелёным мы тут, значит, светимся, если смотреть со стороны. Сраная мистика, значит. Мы – сраная мистика. Мистика – это теперь мы.

Сны про море в ночь с воскресенья на понедельник

Юзефа закрывает глаза.

Некоторое время она лежит на спине, вглядываясь в темноту под закрытыми веками. Под её пристальным взглядом темнота постепенно приходит в движение, загорается разноцветными искрами, становится похожа на дырявый занавес, за которым спрятано – да чего там только не спрятано. Проще сказать, что там спрятано всё.

Юзефа умеет засыпать. Уснуть, конечно, дело не хитрое, так или иначе, оно удаётся всем. Но Юзефа умеет выбирать, что будет за дырявым занавесом. Что случится, когда он поднимется, отодвинется в сторону, растворится в скрытых за ним свете, движении, смысле. Иными словами, Юзефа умеет выбирать сны.

Юзефа спит, и ей снится, как она стоит на морском берегу, а волны – разноцветные, пенные, гладкие, как застывающее стекло, быстрые, медленные, мутные и прозрачные; в жизни такого разнообразия не бывает, но во сне-то бывает всё что угодно, а Юзефе как раз снится сон – волны одна за другой набегают на берег. Ревёт, грохочет, шуршит и ласково шепчет, в общем, шумит прибой.

* * *

Волна Валентин Александрович вздымается к небу, винно-красная, густая, тяжёлая, пьяная и пьянящая, горячая, безмятежная, бешеная волна. Весь остальной Валентин Александрович счастливо выдыхает: ну наконец-то! Но не просыпается. Что ж он, совсем дурак – просыпаться сейчас?

Волна Катерина прозрачная, чистая, серебрится в лунном свете, как рыбья чешуя, и катится медленно-медленно, растягивает удовольствие; только затем и нужен берег, чтобы никогда его не достичь, – думает Катерина, прижимаясь во сне к горячему винно-красному боку мужа, и прямо сейчас, не просыпаясь, вспоминает, как когда-то в него влюбилась – вот за это, не за что-то другое. Словно заранее откуда-то знала, что когда они оба станут бушующим морем, Валентин Александрович окажется бешеной, пьяной, сладкой, тёплой тёмно-красной волной.

Волна Алёнка ярко-зелёная, как её самый любимый лимонад, и газированная, как лимонад. Она очень умная, во сне дети гораздо умнее взрослых, это нормально, они просто пока лучше помнят, как тут надо себя вести. И сейчас Алёнка сразу сообразила, что можно не разбиваться о берег, а прыгать туда-сюда, вперёд-назад, гоняться за другими волнами и от них удирать, а иногда перемешиваться, потому что это очень красиво, всё в мире будет красиво, если в него добавить ярко-зелёный газированный лимонад. Волне Алёнке так весело, что спящая Алёнка вертится во сне с боку на бок, отбрасывает в сторону одеяло, зябнет и кутается в простыню. В конце концов Алёнка падает с дивана на пол, вернее на мягкий ковёр, не ушибается, даже не просыпается, только смеётся во сне – вот это сейчас был прыжок!

Волна Сигуте как бы мозаичная, из отдельных фрагментов, не просто разного цвета, но и из разных материалов, не только из воды. В волне Сигуте попадаются густые, тяжёлые лоскуты ртути, пригоршни песка, кусочки ткани и меха, и ещё кружева, а в водяных частях этой сложносочинённой волны мечутся мелкие рыбки, ползают крабы, даже один воробей затесался, мокрый, взъерошенный, зато, похоже, двоякодышащий, то есть воробей не гибнет в морской воде. Волне Сигуте так интересно быть волной Сигуте, что она даже не осознаёт, что кроме неё существует целое огромное море. Но это не страшно, у волны Сигуте есть время, чтобы разобраться в себе и начать оглядываться по сторонам, всё время этого мира – её.

Волна Мартинас обнимает волну Сигуте, то есть спящий Мартинас обнимает Сигуте, но и волна, которой он себе снится, тоже обнимает волну; волна Мартинас большая и тёмная, но почти невесомая, неощутимая, призрачная волна. Быть этой волной так сладко, что уже почти страшно; впрочем, будем честны, не «почти». Мартинас просыпается от крика волны Мартинаса, к счастью, Сигуте ничего не услышала, он её не разбудил.

Мартинас – уже просто сонный Мартинас, но всё-таки ещё немножко волна – долго лежит на спине, старательно, как когда-то на йоге учили, дышит, надувая живот при вдохе и втягивая при выдохе, успокаивает себя, думает: «Я есть, я же точно есть», – он действительно есть, но всё равно получается как-то неубедительно, поэтому Мартинас очень осторожно, чтобы не потревожить Сигуте, встаёт, идёт босиком на кухню и долго, большими глотками пьёт воду, хотя пить не особенно хочет, его не мучает жажда, просто надо разбавить призрачную, слишком лёгкую воду, из которой он всё ещё состоит, обычной мокрой водой.

Напившись, Мартинас возвращается в спальню, ложится, обнимает Сигуте, засыпает, и теперь ему снится, что он – нормальная, то есть никакая не призрачная, а настоящая, мокрая, тяжёлая, весомая, горько-солёная морская волна.

Волна Тадеуш хочет быть самой главной волной в этом море, выше всех других волн. Но волне Тадеушу приходится быть осторожной, потому что на её белопенном гребне безмятежно покачивается серый полосатый кот. На самом деле кот спит, примостившись на подушке Тадеуша, то есть на его голове, они оба давно так привыкли, и обычно кот не мешает Тадеушу спать; спать он, собственно, и сейчас не мешает, зато меняет сюжет сновидения, в ходе которого волна Тадеуш вместо того, чтобы вздыматься к небу и бушевать, с рёвом и грохотом обрушиваясь на берег, очень аккуратно и бережно несёт на своём гребне нахала-кота.

Волна Энрике сама не знает, как выглядит, волне Энрике не до того, волна Энрике пляшет и вовсю веселится, хорошо, хорошо быть волной!

Волна Ульяна Михайловна внезапно обнаруживает в себе русалку, в точности как из сказки – девчонку с рыбьим хвостом, немного похожую на внучку Нийоле. Сама Ульяна Михайловна не любит и не умеет играть с детьми, даже с сыном никогда не играла, только покупала ему игрушки; говорила вслух: «ничего для сына не жалко», – а про себя добавляла: «сам с этой фигнёй возись».

Но волна Ульяна Михайловна всё на свете умеет, на то она и волна. Ей понятно, чего хотят такие маленькие девчонки – кружиться, кувыркаться, играть. И саму волну Ульяну Михайловну такая перспектива совершенно устраивает, не то что наяву. Поэтому волна Ульяна Михайловна, собиравшаяся неторопливо катиться к берегу, как положено нормальной приличной волне, без сожалений меняет свои планы, обнимает покрепче девчонку-русалку и говорит ей: «Ну, дорогая, держись!»

* * *

Андрюс не спит, он – «сова», три часа ночи для него – рабочее время, самый разгар. Такое счастье, что теперь стало возможно работать из дома, по удобному тебе графику, и если чётко выполняешь договорённости, соблюдаешь дэдлайн, никого не волнует, когда ты ложишься и когда поднимаешься. Хорошие пришли времена! Андрюс уже давно так работает, а всё равно не может нарадоваться, каждый день заново благодарит судьбу, что так удачно сложилась; в юности-то казалось, выбор у него из двух зол: или мучиться, пытаясь вписаться в общий режим, жить унылой выморочной полужизнью, или совсем пропадать.

В общем, Андрюс не спит, он работает, но внезапно, ещё сам не понимая, зачем это надо, встаёт, подходит к окну, стоит, прижавшись носом к холодному стеклу, крепко держится за подоконник, потому что даже не пол под ногами, а весь мир ходит сейчас ходуном, и сам Андрюс ходит ходуном вместе с миром. Вроде, стоит на месте, но всем телом, так же ясно и внятно, как ощущают тепло, или холод, Андрюс чувствует, как вздымается к небу счастливой тугой ревущей волной.

Андрюсу кажется, что так проходит целая вечность, но потом, вернувшись к компьютеру, он убедится, что прошло всего восемь минут, вздохнёт, мечтательно улыбнётся – мама, что это было? А можно ещё? – и закурит прямо там, в кабинете, хотя обычно выходит курить на балкон.

* * *

Юзефа открывает глаза. Юзефа проснулась, но пока не встаёт, лежит на спине, уставившись в потолок, думает: отличный у нас получился сон. Даже не ожидала, что им так хорошо зайдёт! А я-то, дура, им то романтику пихаю, то какие-нибудь катастрофы. Надо, получается, чаще про море сны выбирать.

Наконец Юзефа встаёт, потому что время неумолимо, и пространство неумолимо, и рабочий график неумолим, и, тем более, шеф. В этом мире вообще слишком много неумолимого, – думает Юзефа и тихонько смеётся, разбивая яйца на раскалённую сковородку: – Такой несговорчивый, непокладистый достался нам мир!

У Юзефы есть час десять минут, чтобы позавтракать, выпить кофе, умыться, одеться, привести в порядок причёску, наложить неброский дневной макияж, вылететь в окно, немного покружиться над городом, а потом приземлиться и быстренько добежать до автобусной остановки, успеть на самый удобный автобус, экспресс, без пересадок, прямо до офиса, отъезжающий в восемь тридцать пять.

* * *

Валентин Александрович просыпается за полчаса до будильника, такой отдохнувший, словно неделю проспал, и почему-то очень счастливый. Слишком счастливый для понедельника. Нормальному человеку утром понедельника быть таким счастливым просто неприлично, нельзя, – весело думает Валентин Александрович и смеётся – беззвучно, чтобы не потревожить жену Катерину, которая так сладко сопит, положив ладошку под щёку, что жалко её будить.

Некоторое время Валентин Александрович лежит и бездумно, бессмысленно улыбается. Наконец встаёт и идёт в комнату дочки. Так и знал, опять свалилась с дивана, спит, завернувшись в простыню, на ковре. Хорошо, что Катерина не видит, она почему-то всегда очень пугается, хотя чего тут пугаться? Мы все в детстве иногда падали с кровати во сне, это просто нормально, – думает Валентин Александрович, сгребая дочку в охапку. Говорит ей: «Привет! Хорошо спала?» Алёнка энергично кивает и пытается объяснить: «Мне снилось такое… такое… не знаю, какое, но самое лучшее в мире!» «И мне тоже снилось самое лучшее в мире, – говорит Валентин Александрович. И с удовольствием повторяет: – И мне».

Сигуте и Мартинас просыпаются одновременно и смотрят друг на друга, пытаясь собраться с мыслями. Обоим есть что друг другу сказать, но нужных слов никто из них не находит. Хорошо, что можно просто обняться, иногда обняться – единственный способ поговорить.

Потом, когда оба встанут и нарочно, для смеху, толкаясь локтями и бёдрами, будут варить кофе – Сигуте Мартинасу в старой армянской джезве, а Мартинас Сигуте в новой гейзерной кофеварке «мока», ей больше нравится так – Сигуте скажет Мартинасу: «Забей на того заказчика, ты мне нужен живым и здоровым, всех денег не заработаешь, ты же его давно хочешь бросить, вот и бросай», – или не скажет, а только подумает, что вечером обязательно надо будет об этом поговорить. А Мартинас совершенно точно не скажет, потому что это сюрприз, но с удовольствием будет думать, как обрадуется Сигуте завтра, когда он принесёт ей годовой абонемент в тот шикарный бассейн, про который неделю назад говорили, сокрушаясь – ах, не можем себе позволить! А на самом деле ещё как можем. Мы, – будет думать Мартинас, – можем всё.

Тадеуш просыпается от того, что кот мурлычет, уткнувшись ему в макушку и одновременно щекочет ухо хвостом. Тадеуш вспоминает, что ему снилось, и смеётся в голос – ну и сон! Гладит кота, выгнув руку – очень неудобно, но не погладить нельзя. Наконец встаёт, выходит на кухню, где уже, приплясывая, крутится у плиты Энрике, студент-медик из Гватемалы, каучсерфер, Тадеуш решил попробовать, как это, и Энрике – его первый гость. Вчера Энрике Тадеушу не особо понравился: плохо говорит по-английски, с таким ужасным акцентом, что почти невозможно понять, выглядит по-дурацки, одевается как подросток и не пьёт даже пива, пришлось покупать ему лимонад. Но сегодня Энрике колдует над сковородкой, подмигивает Тадеушу: «Завтрак готов!» – и дело даже не в том, что приятно, проснувшись, сразу получить горячий омлет, а в том, что глаза у Энрике такие весёлые, что Тадеушу тоже становится весело. И он думает: «Да нормальный он, этот Энрике. Надо будет вечером позвать его на концерт».

Ульяна Михайловна просыпается от удивительного ощущения: у неё в кои-то веки ничего не болит. Встаёт по привычке осторожно, неторопливо, внимательно прислушивается к ощущениям – спина в порядке, и колени в порядке. То ли дурацкие витамины с айхерба, присоветованные невесткой, действительно помогают, то ли как в том анекдоте – если у вас с утра ничего не болит, значит, вы умерли. Вот как, оказывается, – весело думает Ульяна Михайловна, – выглядит рай. В раю у меня двухкомнатная квартира и новые тапки, точно такие же, как купила вчера. Вот интересно, в раю всегда понедельник? Смешно совпало, что именно в понедельник у меня выходной!

Ульяна Михайловна накидывает поверх пижамы старое шерстяное пальто, переведённое в ранг домашней одежды, выходит на балкон и долго-долго стоит там, глядя по сторонам, словно не всю жизнь в этом дворе прожила, а только вчера приехала. Ну или правда поверила, будто попала в рай. Такой, Сведенборговский рай, простой и понятный – всё осталось, как было, только ничего не болит. И двор, засаженный туями, вдруг стал похож на маленький парк. И явно теплее на пару градусов, чем обещали синоптики. И небо чуть-чуть голубее, чем положено в январе.

Выпив чаю, Ульяна Михайловна достаёт телефон и набирает номер Юргиты, невестки. Говорит: «Извини, дорогая, я вчера отказалась забирать Нийоле на лето, а сегодня подумала: ну я и дура! Вдвоём же в сто раз веселее. Так что поезжайте спокойно в свою Аргентину. Отлично мы с ней будем жить».

* * *

Андрюс спит; он лёг почти в половине шестого утра, это даже для него слишком поздно, зато работу закончил и отослал. Андрюсу снится, что из квартиры на втором этаже, где на самом деле – он даже во сне это помнит – живёт такая строгая тётка, похожая на директора школы, поздоровается при встрече, а кажется, что сейчас начнёт тебя распекать; так вот, Андрюсу снится, что из квартиры на втором этаже вылетел ангел, покружил над двором, хлопнул себя по лбу: «Ай я балда, опять перепутал, здесь же нельзя летать в таком виде!» – быстренько превратился в галку и полетел по своим непостижимым ангельским делам.

Эфраим

– Та-а-а-ак, – говорит Тася, и глаза у неё становятся большие, круглые и немножко безумные, как у кошки, которая изготовилась прыгнуть за птицей. – Такая приличная дама, а ночью одна гуляет. Это отлично она придумала. Вот молодец какая, что этой дорогой пошла!

К нам приближается женщина. Я не знаю, как правильно её описать, я пока не умею понятно людей описывать даже для самого себя; Лех говорит, потому что смотрю не на то, но я как раз смотрю на всё сразу, никак не пойму, что важней (и как один признак может быть важнее другого, этого я тоже не пойму никогда). Скажем, если одна тень женщины, та, что сейчас поярче, так вытянулась, что легла на стену стоящего в отдалении храма, а вторая, более тусклая тень такая короткая, что первая могла бы её нести под мышкой, как мяч; так вот, если такие тени у женщины, она считается высокой и молодой? И при этом не особо красивой, но модно одетой? Или наоборот? Я раньше постоянно всех спрашивал, но потом перестал, они только смеются, повторяют за Лехом: не на то ты смотришь, при чём тут тени? Тени постоянно изменяются, появляются, исчезают, это зависит не от самого человека, а от расположения уличных фонарей!

Про фонари я, кажется, понимаю, вернее, немножко помню. Законы оптики, все дела. Но всё равно, когда пытаешься описать человека, как его тени могут быть ни при чём?

Ладно, на самом деле не особенно важно, как выглядит эта женщина, главное, что она сейчас к нам идёт. То есть не специально к нам, а просто идёт по улице. А мы, так уж вышло, именно здесь сидим.

– Ой, что сейчас будет! – хихикает Тася.

– Может, ну её к лешим? И так хорошо же сидели, – хмурится Лех.

Но он, конечно, Тасе не запрещает. Лех у нас самый старший, но это не означает, будто он может что-нибудь запрещать. Тем более, Галя и Мирка довольны, они такие развлечения любят. Не говорят ни слова, но одобрительно, очень громко молчат: «У тебя лучше всех получается, давай!»

Тася поднимается из-за стола и идёт навстречу женщине, длинная тень которой уже сделалась гораздо короче, а короткая особо не выросла, зато как бы сгустилась, стала темней.

Женщина Тасю не видит; ну, из людей нас довольно мало кто видит; Лех сейчас сказал бы: «и это им повезло», – но я, если честно, не думаю, что это большое везение. По-моему, мы очень красивые. Уж точно в сто раз красивей, чем обычные люди, мы как бы льёмся и светимся, лично я бы на нас со стороны с удовольствием посмотрел.

Но когда наша Тася подходит достаточно близко, женщина явно что-то чувствует, вздрагивает, подбирается и прижимает сумку к груди. И обе тени тоже прижимают к груди свои сумки, причём короткая тёмная сразу, а бывшая длинная – с запозданием, чуть погодя. Я смотрю, как дружно они берегут свои сумки от Таси – от неизвестно чего! – и думаю, что в сумках хранятся сокровища, например, корона какого-нибудь царя с рубинами и сапфирами; на самом деле я знаю, что люди обычно не носят с собой сокровища, а царские короны – вообще никогда, но мало ли, как бывает обычно, я хочу, чтобы корона была! Не ради самой короны, она мне, как сейчас сказала бы Тася, до одного места (я уже знаю, какого, но так пока и не понял, почему вдруг именно до него). Просто мне часто хочется всякого удивительного; вообще-то, по человеческим меркам, мы сами и есть «удивительное», но это всё-таки немножко не то.

Тася подходит так близко к женщине, что наступает на её короткую тень, кладёт ей руки на плечи, и женщина начинает громко кричать. Швыряет в Тасю сумку с царской короной (да, я помню, что сокровища – выдумка, но пусть в её сумке всё-таки будет корона, хотя бы для одного-единственного меня). И тени тоже швыряют сумки, и все вместе бегут так быстро, что мне кажется, вот-вот взлетят. Бегут и на ходу подвывают; ясно, что на самом деле от ужаса, но мне больше нравится думать, что для ритма и красоты.

И тут меня внезапно (хотя вполне ожидаемо) накрывает – не представляю, как объяснить тому, кто сам не попробовал – ну, предположим, очень тяжёлое тёплое одеяло, которое легло на меня не снаружи, а как бы внутри, изнутри. Вообще для таких, как я, не бывает ни «внутри», ни «снаружи», но в этот момент «внутри» у меня всё-таки есть, и оно ощущает тяжесть, тепло, истому, лёгкую горечь, которая одновременно острое наслаждение и вполне ощутимый удар. Короче, я многих наших расспрашивал, что они чувствуют, когда рядом человек очень сильно боится, каждый описывает по-своему, но в целом выходит примерно, как я сказал.

– Ваше здоровье! – смеётся Мирка и утирает губы, словно и правда что-то пила.

Галя молча жмурится от наслаждения, а Лех недовольно кривится, он не особенно любит человеческий страх. Говорит, ему давным-давно надоело, слишком грубое удовольствие; ну, это понятно, он – Лех уже шестьсот с чем-то лет. Не представляю, как это, сколько, и что начинаешь чувствовать, если так долго быть.

Я вообще пока мало знаю, потому что я новенький, стал Эфраимом только минувшей весной. С тех пор – я, конечно, считаю восходы, а остальные смеются и делают ставки, когда мне надоест – прошло всего двести семь человеческих дней. Я поэтому такой бестолковый; ну, то есть на самом деле очень даже толковый, просто ещё не освоился. И страх мне не особенно нравится, тоже кажется грубым, как Леху, но не потому, что уже надоело, наоборот, я к нему ещё не привык, как, например, дети к пиву; сам-то я пить пиво ребёнком не пробовал, но так говорят.

– Она меня таки углядела в самый последний момент. И я ей такую страшенную рожищу скорчила, даже жалко, что вы не видели, обзавидовались бы до слёз! – торжествующе говорит Тася, усаживаясь за стол.

Стол, кстати, у нас настоящий. И стулья тоже. Ночью можно взять те, что оставляют у входа в бар; они, конечно связаны цепью, но цепи нам не мешают, нам даже нравится, что можно, как в сказках, цепями греметь. Технически, нам ни столов, ни стульев не надо, но на настоящей человеческой мебели почему-то очень приятно сидеть. Я об этом много думал и понял, что в такие моменты у нас появляется некая связь с достоверностью, как будто мы почти взаправду живём. Не обязательно именно мебель использовать, много чего подойдёт – например, можно просто к стене прислониться или, скажем, реку перейти через мост. Лех смеётся, когда я это всё объясняю, но у него просто характер такой, чем сильнее кого-то любит, тем больше над ним насмехается, а девчонки со мной согласны – да, действительно очень важная, сладкая связь.

– Куда ещё рожи корчить, – вздыхает Лех. – И так бедняге не позавидуешь. Человеку ночью призрака встретить – то ещё приключение. Я… ну то есть мой Лех уж насколько при жизни был храбрый, а такого бы для себя не хотел.

Я молчу, но думаю, что я-то как раз хотел бы. Мой Эфраим бы хотел.

Люди, я знаю (помню, как Эфраим это знал), считают, будто призраки – души мёртвых людей. Что если, скажем, увидишь однажды в окне лицо своей мёртвой бабки, можешь быть совершенно уверен, что к тебе приходила она сама.

Но это, конечно, неправда. Мёртвые не остаются среди живых, а сразу уходят, куда им положено (я не знаю, что с ними там происходит, сам туда не ходил). Говорят, из этого правила есть исключения, но их исчезающе мало, лично я (и никто из наших) пока таких не встречал. Факт, что обычно призраки к мёртвым людям отношения не имеют. Мы и людьми-то не были. Мы были чем-то другим. (Я, конечно, знаю, чем именно, было бы странно совсем ничего про себя же не знать, просто не понимаю, как такое словами рассказывать, не подходят человеческие слова.)

Если объяснять не точно, а приблизительно, можно сказать, что мы были духами, бесплотными, бесформенными и беспамятными. Никем, кто живёт никак.

Звучит не очень, сам понимаю. Но это только потому, что я плохо описываю; говорю же, не подходят слова. На самом деле быть «никем», «никаким» – отлично, просто пока сам не попробуешь, этого не понять. По доброй воле я бы, положа руку на сердце, призраком человека не стал. И никто из наших не стал бы, если бы надо было самому принимать решение, осмысленно выбирать. Но мы и не выбираем, просто иногда попадаем в ловушку. Как лесные звери в капкан.

Нам, в принципе, нравятся люди, мы всегда с ними рядом вертимся, потому что у людей бывают разные чувства, которые, если подобраться поближе, можно за компанию испытать. Это примерно как людям быть, по выражению моего Эфраима, «под кайфом» и в этом состоянии танцевать. Или музыку слушать, или на качелях кататься – кому что нравится, коротко говоря. В общем, чувства людей для нас – огромное удовольствие. Далеко не единственное, но одно из самых больших.

Сами люди разделяют свои чувства на «приятные» и «неприятные», стремятся к первым, избегают вторых, но нам всё без разбору нравится, лишь бы чувство было как можно сильней. Чем сильнее чувство, тем больше нам удовольствия, тем ближе мы подходим к его источнику, просто не можем с собой совладать. А самые сильные чувства обычно бывают у умирающих – терять-то им больше нечего, вот и не сдерживают себя. Рядом с иным умирающим совсем можно голову потерять и подойти так близко, что если в этот момент его сознание расстанется с телом, оно напоследок отразится в нас. Ну, то есть не во всех сразу, конечно, а только в том, кто ближе других стоял.

Это и называется «угодить в капкан». Потому что тот из нас, с кем такое случилось, тут же обретает форму отразившегося в нём сознания. Так мы и становимся призраками – не какими-то «душами мёртвых», а отражением, копией, слепками с них. Я сам так влип и стал Эфраимом – человеком, который очень уж здорово умирал. Он и жил, как я теперь понимаю, отлично, спасибо ему за это: память о жизни тоже нам достаётся, хотя почему-то не вся.

Короче, спросил бы меня кто-то заранее, хочу ли я стать призраком человека, отказался бы наотрез. А теперь даже рад, что так получилось: интересная штука форма. И личность иметь интересно. И память о чужих, но всё-таки неможко своих делах и страстях.

На самом деле всем нашим жизнь в форме призраков нравится, только Лех иногда вздыхает, что ему уже давно надоело быть Лехом. Но мы его не особо жалеем: во‐первых, ворчать просто в его характере, а во‐вторых, любая форма не навсегда. На сколько именно, никогда не знаешь заранее – кто-то всего на пару часов влипает, а кто-то, как Лех, на века. Но рано или поздно форму теряет каждый, это известный (и, при всех достоинствах формы, всё-таки утешительный) факт.

* * *

И вот сейчас мы сидим за столом на обмотанных цепью стульях. Отличная компания у нас подобралась, мы любим вместе гулять. Мне нравятся Лех и девчонки, и я им, вроде бы, тоже нравлюсь, иначе они не стали бы меня с собой всюду звать. Это в новой жизни оказалось самое интересное – что можно испытывать разные чувства друг к другу, не одно одинаковое ко всем. Одним ты нравишься, а другим – не особо, и тебе самому нравятся тоже не все. С кем-то хочешь подолгу быть рядом, других избегаешь, на третьих с удовольствием смотришь издалека, а четвёртым так сильно и остро радуешься, что чужие чувства становятся уже не нужны. Раньше так не было; стал бы мне кто-нибудь тогда объяснять, я не понял бы ни черта. И сейчас не то чтобы понимаю, но когда так удивительно чувствуешь, совсем не обязательно понимать.

– Ладно тебе, не бурчи. Отлично же всё получилось, – говорит Леху Галя.

– И тётке будет потом что внукам рассказывать, – подхватывает Мирка. – «Иду я как-то ночью по городу, и тут страшный призрак зловеще скрежещет зубами – ах!» Хоть что-то интересное с ней раз в жизни случилось. Не совсем зря жила.

Я горячо киваю, потому что тоже так думаю. Ну, то есть мой Эфраим так думал при жизни. Если других чудес не бывает, пусть будут хотя бы зловещие призраки. Лучше уж так, чем никак.

– Миленький, ты же знаешь, я люблю корчить страшные рожи, – смеётся Тася. – Имею право. Мне, между прочим, всего четырнадцать лет!

– Тебе уже семьдесят лет как четырнадцать, вполне могла бы привыкнуть, – ухмыляется Лех.

Видно, что он на самом деле не сердится. По-настоящему Лех на нас не сердится вообще никогда. Он сам сто раз говорил, что любит нас четверых больше всех на свете. «Любит» – это очень сильное и сложное чувство, я пока не уверен, что однажды сумею его испытать. Но говорят, кто хоть раз попробовал, потом уже от любви ни за что не откажется. Всегда будет искать, кого, или что полюбить.

– Ты о чём так задумался, Эфраим? – спрашивает меня Мирка.

Мирка меня очень трогательно опекает. Ей почему-то всё время кажется, будто я загрустил. А я вообще никогда не грущу, просто постоянно о чём-нибудь думаю. Мне очень нравится думать, это так удивительно! Со временем, говорят, привыкаешь, но я пока не привык.

– Думаю, интересно, а можно ли сделать, чтобы люди нас не боялись? – отвечаю я Мирке. – Страх хорошая штука. Но мне бы хотелось вызывать у людей разнообразные чувства. Не один только страх.

– Ай, да они не только нас, а всего на свете боятся! – смеётся Мирка. – Тут ничего не сделаешь, разве только украсть младенца и воспитать, чтобы к нам привык с малолетства. Но это вряд ли получится. Говорят, в старину кто-то пробовал, но ничего не вышло. Не приживается среди нас человек.

– Ещё чего не хватало, с младенцем возиться! – фыркает Галя.

– Тем более, один у нас уже есть, – ехидно вставляет Лех.

Он меня часто «младенцем» дразнит. Мне не обидно, Лех по-своему прав.

– Ещё я думаю, вот бы посмотреть, что в той сумке, которую женщина бросила, – говорю я. – Жалко, что её невозможно открыть. Мы можем прикоснуться, потрогать, но не открыть закрытое, вообще ничего нам нельзя изменить. Или это возможно, просто я пока не умею?..

– Открыть? – удивляется Тася. – Настоящую сумку? Вот прямо руками? Было бы здорово. Я бы тогда грабила всех прохожих подряд! Только чудес, к сожалению, не бывает. Мы не в сказке. Добро пожаловать в реальную жизнь!

– На самом деле чего только не бывает, – вставляет Лех. – Слышал, у тех, кто очень долго живёт, иногда получается открывать, закрывать, даже ломать и чинить. Не буду врать, своими глазами не видел, но так говорят.

Я бы всё равно сам проверил – а вдруг получится? Мне лишний раз прогуляться не лень. К тому же мой Эфраим считает – пока был живым, считал, – что когда есть возможность попробовать, лучше делать, чем рассуждать.

Но в этот момент из-за угла к нам выходит – мужчина? мальчик? старик? В общем, наверняка он не женщина, это я отличать умею, женщины обычно теплее и дышат иначе, и в другом ритме внутри дрожат. Сейчас у человека три тени; я знаю, что это просто от фонарей, но он всё равно мне из-за этого сразу нравится. Мой Эфраим почему-то думает, что чем больше теней, тем веселей. Кому именно веселей, я не знаю, мне его – себя, Эфраима – не всегда бывает легко понять.

Мужчина, мальчик, старик идёт как-то странно. То ли танцует, то ли, как это с людьми случается, пьян. И от этого он ещё больше мне нравится. Почти как Мирка, когда говорит: «Не грусти», – а может быть даже больше. Интересно, это и есть «любить», когда так сильно кому-то рад?

Смотрю на него, веселюсь и думаю: пусть этот мальчик, мужчина, старик окажется колдуном. Или хотя бы просто героем, который не боится вообще ничего. Короче, пусть он нас увидит и не испугается. И рядом со мной хоть чуть-чуть посидит.

Но человек, мужчина, мальчик, старик идёт не к нам, а прямо к брошенной сумке, которая лежит на земле. Я знаю, что люди любят присваивать чужое имущество, без каких-то возвышенных соображений, просто от жадности, им только дай. Но сейчас мне нравится думать, что этот человек ищет сокровища. Специально среди ночи вышел из дома, чтобы как следует их поискать. И нашёл – вот это везение! Я так рад, словно это не с ним, а со мной случилось. Будто я сам нашёл ночью на улице сумку, в которой лежит корона сказочного царя с рубинами и сапфирами. И ещё с изумрудами, как я о них мог забыть?!

Мы сидим и смотрим на человека, мужчину, мальчика, старика. Даже Тася не порывается его напугать, но не потому, что ей интересны сокровища. Просто этот человек рад находке, а радость у людей – очень редкое чувство. Чем дожидаться, пока кто-то из них обрадуется, проще самому сто раз её испытать.

Человек поднимает сумку и достаёт из неё корону. Не знаю точно, с какими камнями, но они так сверкают в свете уличных фонарей, что можно не сомневаться: камни – что надо. Такие, каким положено быть у волшебных царей.

– Ё-моё, – говорит человек, разглядывая корону. Он сейчас так радуется, что девчонки тихонько стонут от наслаждения. Радость это, конечно, очень приятно, гораздо круче, чем страх, но ощущение такое сильное и непривычное, что лично я бы его с удовольствием поделил пополам.

Лех смотрит на меня с таким интересом, словно я невесть во что превратился, хотя это всё-таки вряд ли – форма есть форма, пока сама не рассеется, её нельзя изменить.

– Это же ты хотел, чтобы в сумке лежала корона? – спрашивает Лех.

Он так долго живёт в этой форме, что много чему успел научиться. Даже чужие мысли читать. Не знаю, зачем ему, лично мне и своих хватает; если честно, иногда их даже больше, чем надо. Но кто знает, что будет, если я проживу так же долго? Может за столько лет свои мысли закончатся, а совсем без мыслей жить окажется скучно? Тогда тоже надо будет научиться читать чужие, как Лех.

В общем, Лех меня спрашивает: «Ты хотел, чтобы в сумке лежала корона?» – и я киваю, зачем обманывать. Я же и правда хотел.

– Ну ты даёшь! – говорит мне Лех. Не насмешливо, как обычно, а восхищённо. – Я о подобных фокусах только слышал, когда только здесь появился, от тогдашних таких, как я теперь стал, стариков. Думал, байки. Быть такого не может, чтобы кто-то из наших просто силой своих желаний изменял человеческий мир!

– Я нечаянно, – объясняю.

Потому что, во‐первых, и правда нечаянно. На самом деле я не умею, меня таким фокусам никто никогда не учил. А во‐вторых, чтобы Леху не стало обидно, что я сделал такое, чего он сам даже представить не мог.

Но договорить я не успеваю, потому что мальчик, мужчина, старик надевает корону на голову и стоит, озираясь с таким интересом, словно до сих пор был слепым, и внезапно прозрел. И теперь он чувствует нечто настолько необычное, сложное, что девчонки мгновенно приходят в себя, Лех мечтательно улыбается: «Вот это у нас приключение!» – а я… ну, даже не знаю. Может быть, когда говорят: «Я счастлив», – что-то такое имеют в виду?

Халтурщик

В начале было слово, и слово было: «кот».

– Кот, – сказал незнакомец и присел на корточки, чтобы им с котом было удобней друг на друга глядеть.

Потом были другие слова: «иди сюда», «какой ты красавец», «жрать, небось, хочешь» и «ну-ка, сейчас посмотрим, что у меня тут есть».

Потом была птица. Незнакомец достал её из кармана, как будто специально поймал, убил и принёс. Не начинка из пирога, не кусок колбасы, не домашняя котлета с налипшими хлебными крошками, не комок творога. Все эти яства доставались коту регулярно, он был обаятельный. Полосатый рыжий котище, такого всем сразу хочется накормить. Но мёртвыми птицами кота до сих пор не угощали. Люди птиц в карманах не носят. Хочешь съесть птицу – лови её сам.

От удивления кот попятился, присел и внимательно поглядел на незнакомца. Зелёные глаза встретились с другими зелёными. Выглядит как человек, щурится как зверь, пахнет как зимняя тьма, мерцает как свет, несётся как ветер. Не человек, – понял кот. – Гораздо лучше, чем человек.

Кот отвёл взгляд, подошел и осторожно потрогал лапой колено – каков на ощупь этот не-человек?

Оказалось, тёплый, как солнце. Приятный. Полезный. Такой и в морозы может согреть.

– Мяу, – сказал кот, чрезвычайно довольный результатом осмотра. В его устах это означало: «Чего только не бывает». И ещё: «Ты мне нравишься». И даже: «Спасибо за угощение», – хотя обычно кот не благодарил за еду.

Потом кот обнюхал мёртвую птицу и принялся есть. А тёплый, как солнце, который несётся, как ветер и пахнет, как зимняя тьма, сказал:

– Рад, что ты согласился принять моё угощение. Значит будем дружить.

– Мяу, – откликнулся кот. Это было очень сложное «мяу», оно означало: «Ладно, можно попробовать, хотя я отродясь ни с кем не дружил», – и одновременно: «Только имей в виду на будущее, филе индейки мне нравится больше; если вдруг дичи захочется, воробьёв я и сам могу наловить».

– Да понятно, – улыбнулся тёплый, как солнце. – Просто у меня в кармане почему-то оказалась не индейка, а мёртвая птица. Сам удивился. Но это дело поправимое. Я быстро всему учусь.

Он погладил кота, деликатно, одним указательным пальцем; это было приятно, как будто шкурки коснулся солнечный луч.

– Ты отличный, – сказал он. – Согласишься со мной поработать?

Кот посмотрел на него с изумлением. «Поработать»? Это как?

Дело не в том, что кот до сих пор не слышал этого слова. Может и слышал, да не запомнил. Коты не особо обращают внимание на человеческие слова. Им это неинтересно. Если кот вдруг по какой-то причине захочет понять смысл человеческой речи, он сразу, минуя слова, понимает именно смысл.

Но за словами «со мной поработать» таился настолько загадочный смысл, что кот призадумался: а чего, собственно, этот тип добивается? Чтобы я вместе с ним поселился? Навсегда, как домашние звери? Да ну, вряд ли, зачем бы ему.

Тёплый заметил, что кот растерялся, и объяснил другими словами, но с прежним загадочным смыслом:

– Я хочу, чтобы ты играл на моей стороне.

Устав от сложностей, кот замурлыкал, просто чтобы отвлечься. Не любил он трудных задач. Но всё равно, конечно, гадал: это как – «на твоей стороне»? А есть ещё чья-то другая? В какие игры мы будем играть? Что мне придётся делать? Защищать тебя? От кого? Кто на тебя может напасть? Или ты просишь, чтобы я с тобою едой делился? Ну, в принципе, можно… наверное. Но только не каждый день!

– Мне нужен напарник, – сказал лучше-чем-человек. – Сопровождающий. Как поводырь слепому, только наоборот. Штука в том, что люди меня обычно не видят. Быть невидимкой удобно, но не всегда.

Кот посмотрел на него с новым, утроенным интересом: так ты невидимка? Вот повезло! Это же сколько мяса можно стащить на рынке! И рыбы. И ещё колбасы. Но не какой попало, конечно, а только той, которая без чеснока.

Тёплый, мерцающий, пахнущий тьмой улёгся в траву и похлопал себя по рёбрам. Кот сразу понял, что это значит: «Давай-ка, иди сюда и тоже ложись». Прежде кот никогда не лежал на людях, но человеком новый знакомый и не был, поэтому кот не особо долго раздумывал. Прыгнул, улёгся, прислушался к ощущениям – ай, хорошо! Даже лучше, чем в детстве на мамином пузе. Тепло, но не только. Такое новое, сложное, ни на что не похожее «хорошо».

– Спасибо, – сказал ему тёплый. – Какой ты сговорчивый! Одно удовольствие дело с тобой иметь. Сейчас расскажу, что мне надо, а ты внимательно слушай. И не волнуйся, если тебе не понравится моё предложение, я не стану тебя заставлять.

Кот дёрнул ухом. Это означало: «А я не волнуюсь». И ещё: «Ты хороший». И на всякий случай, чтобы тот не особенно зазнавался: «Никто в целом мире не может заставить меня делать то, чего я не хочу».

– Вот сейчас, – объяснил коту новый знакомый, – любой человек меня сразу увидит, если мимо пройдёт. Не потому, что внезапно станет зорким, как зверь, а потому, что ты ко мне прикасаешься. А если отпрыгнешь в сторону, я сразу исчезну – не взаправду, просто снова стану невидимым для людей.

На словах: «если мимо пройдёт», – кот настороженно огляделся. Ну мало ли, вдруг и правда кого-нибудь принесло. Честно говоря, не хотелось бы. Пусть люди в других местах сегодня гуляют. Так хорошо на этом тёплом лежится, и такой интересный у нас идёт разговор.

Впрочем, никого рядом не было. И в отдалении тоже не было. Не было даже предчувствия, что скоро кто-то сюда придёт.

– Это вот так устроено, – улыбнулся тёплый. – Ты меня видишь, слышишь и можешь ко мне прикасаться. И при этом живёшь в человеческом мире, существуешь для всех людей. Поэтому когда мы вместе, они с тобой за компанию и меня заодно увидят. И услышат, как миленькие, хотят они того, или нет. Сам толком не знаю, почему оно так получается, всё-таки очень странно устроен человеческий мозг. Но главное, что работает. Поэтому ты можешь стать для меня незаменимым помощником. Сопровождающим. Чем-то вроде моста между мной и людьми. Это не так хлопотно, как ты, наверное, опасаешься, с утра до ночи дёргать тебя не буду. Даже не каждый день. Если согласишься, стану тебе верным другом. И, конечно, буду кормить. Не мёртвыми птицами! Я быстро освоюсь, найду, где нормальную еду добывать.

Да было бы чего искать, – снисходительно подумал кот. – Еду добыть легче лёгкого. Ты же невидимка! Значит, у людей что угодно можешь стащить. Здесь совсем рядом, на рынке через дорогу такая колбаса продаётся! Мне однажды какие-то шумные люди дали кусочек попробовать. Слышишь, ветер доносит запах? Это она! Только смотри внимательно, чтобы чеснока в колбасе не было. Потому что с чесноком мне тоже давали попробовать. Ужас кошмарный, не знаю, как люди это едят.

Тёплый оказался понятливый. Сразу видно, гораздо лучше, чем человек! Сказал, положив горячую руку на кошачий загривок:

– Совершенно с тобой согласен, чеснок в колбасе – безобразие. Свинство такое котам предлагать.

Потом кот и лучше-чем-человек долго лежали в траве, благо день был сухой, хоть и пасмурный. Дождь, который ещё с утра собирался, не пролился, не стал им мешать.

* * *

День, как всегда, начался с самого невыносимого – с пробуждения. Хуже, чем просыпаться, в принципе, нет ничего; в каком-то смысле, это даже упрощает жизнь: если перетерпел эти жуткие десять-пятнадцать минут между пробуждением и первым глотком омерзительно горького (чем хуже, тем лучше) кофе, можешь быть совершенно уверен, что бы с тобой ни случилось, самое худшее на сегодня уже позади.

И нет, не в хронической усталости дело. И не в том, что Ленц уродился «совой» – это вряд ли, в полдень ему просыпаться ничуть не легче, чем затемно. Тем более, не в похмелье, которое вообще не проблема: когда так хреново, всё равно, есть оно, или нет.

Пробуждение было мукой с раннего детства, сколько он себя помнил, вообще всегда. Просыпаться всё равно, что… – Ленц за всю свою жизнь раза четыре пытался объяснить это близким, но на первых же словах умолкал, потому что невозможно достоверно описать кошмар своих пробуждений людям, которые тоже просыпаются каждый день и не делают из этого великой трагедии. Некоторые вообще по утрам веселы и бодры настолько, что пока завтрак готовят, страшно сказать, поют.

Даже наедине с собой, для себя Ленц толком не мог сформулировать; но ладно, предположим, это похоже на то, как будто ты счастливо жил, внезапно умер и неожиданно оказался в аду, в который при жизни не просто не верил, а умозрительно представить не мог.

На самом деле его жизнь вовсе не была каким-то там «адом». Обычная; собственно, даже хорошая (объективно, не субъективно) жизнь. Он не был инвалидом, не прозябал в нищете, не маялся одиночеством, и что там ещё считается горькой судьбой – всё «не». Наоборот, Ленц был здоров, ещё почти молод, полон сил, хорошо зарабатывал, скажем так, не противной ему работой, легко сходился с людьми, даже женщинам нравился, правда рядом они обычно недолго выдерживали, но долго он и сам не особо хотел.

Дело было вообще не в этом. Не в житейских его обстоятельствах. А в грандиозной, неописуемой, невозможной, но данной ему в ощущениях разнице между тем, кем он был и как себя чувствовал наяву и во сне. Пересказать эти сновидения – разные, но схожие самым важным, освещением, атмосферой, ритмом дыхания и ещё чем-то неуловимым, что Ленц мысленно, для себя называл «вкусом бытия» – невозможно. Но точно так же невозможно не помнить, нельзя не сходить с ума от отчаяния, всякий раз заново, как впервые осознавая, что наяву всё не так.

В детстве он думал, все примерно такое же чувствуют, когда просыпаются, просто взрослые терпят, виду не подают, а ровесники так же горько ревут по утрам, а потом забывают или просто стесняются рассказать. Но со временем убедился, что никто ничего особо не терпит. Нечего им терпеть, кроме, разве что, недосыпа или перепадов давления, но это другое совсем. И со снами у всех по-разному: некоторым снятся кошмары, некоторым что-то приятное, но ничего такого из ряда вон выходящего, чтобы было мучительно жалко это терять. Многие вообще сразу всё забывают и не считают это проблемой, тоже мне, великое горе – не помнить дурацкие сны. В общем, уже годам к девяти Ленц точно знал, что он странный, «с приветом». И надо научиться это скрывать.

Научился, конечно. Чему тут учиться. Прикидывайся, будто просто не выспался, помалкивай и терпи, жди, пока полегчает. На самом деле не особенно долго, десять-пятнадцать минут. Потом всё нормально становится – ну, более-менее. Можно даже заставить себя позавтракать. И прожить ещё один день жизни, которая не то что прекрасна – будем честны, не особо, когда есть с чем сравнить. Но зато вполне увлекательна. Много всякого каждый день происходит. Интересная всё-таки штука – жизнь.

Это ему помогало держаться – что жить интересно. Даже в далёком дошкольном детстве, рыдая от горя и ужаса, что сон закончился и всё сразу стало не так, он всё-таки помнил, что в восемь тридцать по телевизору будут мультфильмы, бабушка обещала взять его в магазин за вокзалом, куда надо идти по особенному мосту, под которым не речка, а рельсы и поезда, отец разрешил вырезать любые картинки из старых журналов, а ещё он вчера не успел дорисовать крепость и комикс про призрака не дочитал. Ну и чем дальше, тем больше появлялось условных призраков, крепостей и железнодорожных мостов. И хороших компаний, и дел, и открытий, и приключений, и всего остального, ради чего имеет смысл терпеть этот невыносимый, тусклый, словно вот-вот погаснет, солнечный свет, тяжесть шагов, горечь каждого вдоха – всё, чего никому, хоть убейся, не объяснишь.

В общем, неважно; факт, что нормально он жил. А что по утрам так паршиво – ладно, могло быть и хуже. У некоторых вообще клиническая депрессия или круглосуточно что-то болит.

Иногда, конечно, срывался; все срываются, ничего особо ужасного в этом нет. Загулы не то чтобы действительно помогали, зато развлекали. Добавляли и приключений, и новых знакомств, и интересных проблем. Например, сегодня Ленц проснулся в гостинице, в пока неизвестном городе, довольно слабо представляя, как его сюда принесло. То есть что-то он смутно помнил – девушка, такси, самолёт, турбулентность; точно, перед посадкой так ужасно трясло, что проснулся, вот это был номер – просыпаешься всё ещё пьяный, а вокруг сплошной трясущийся самолёт… Господи боже, – с изумлением понял Ленц, – это же я вчера за какой-то незнакомой девчонкой из бара в аэропорт увязался, решил проводить. И билеты на её рейс в кассе были. И я, придурок, тут же зачем-то купил, хотя девчонка уже не знала, куда от меня деваться, это я даже тогда понимал.

Вот чем хороши подобные проблемы – реально отвлекают от ужаса пробуждения. Пяти минут ещё не прошло, а Ленц уже стоял в душе и почти улыбался. То есть скорее кривился, но всё равно зачёт.

Девчонка, конечно, сбежала подобру-поздорову. Собственно, правильно сделала, я бы сам на её месте сбежал, – не столько вспоминал, сколько логически рассуждал Ленц, обдумывая своё умеренно прискорбное положение за кружкой гостиничного кофе, примерно такого же паскудного, как из домашней машины; короче, с утра, да ещё и в похмелье – самое то.

Ладно, – говорил себе Ленц, – по крайней мере, не в канаве уснул, а в нормальной гостинице. Всё-таки у меня шикарный автопилот.

Автопилот оказался настолько шикарный, что даже купил обратный билет. Рейс сегодня, в двадцать два тридцать, к полуночи дома, вполне можно жить, – меланхолично думал Ленц.

Это была приятная меланхолия, классическая похмельная, а не как всегда по утрам. Она стала ещё приятней, когда после четвёртой по счёту попытки дозвониться на работу, Ленц наконец сообразил, что сегодня суббота, а значит ни извиняться, ни врать не придётся. Счастье, когда можно не врать.

Смешно, конечно, когда счастье выглядит именно так – суббота, похмелье, чужой незнакомый город, минус почти четыреста евро за билеты с гостиницей (впрочем, он был готов даже к худшему, когда решился проверить счёт). Но Ленц был опытным человеком и знал, что счастье не выбирают. Скажи спасибо, что хоть какое-то есть.

Сказал: «Спасибо!» Вот прямо так вслух и сказал, благо на улице никого не было. Хорошее в этом смысле время – утро выходного дня. В ответ на его «спасибо» (Ленцу было приятно так думать; на самом деле, конечно же, просто так) в просвете между обложившими небо тучами мелькнуло солнце, всего один сияющий луч. Но Ленц, как уже говорилось выше, был опытным человеком и умел брать, что дают. Он бы, если что, и без луча обошёлся, постановил бы считать ответом гудок далёкого автомобиля, прямо из-под ног вспорхнувшую чайку, дуновение тёплого ветра. Хоть что-нибудь. Потому что – Ленц об этом специально не думал, просто знал, как знал своё имя и слова родного, в младенчестве усвоенного языка – в его снах, в пространстве, которое каждую ночь ему снилось, точнее, в реальности, включающей это пространство, мир человеку отвечает всегда.

* * *

Полдня гулял в приподнятом настроении, наскоро пообедал супом в какой-то кофейне, а похмеляться не стал, потому что не любил повторяться – это скучно, пьяным я уже был вчера. Глазел по сторонам с уважительным интересом, втайне считая, что если уж сдуру сюда приехал, значит, этот город его сам позвал. Захотел познакомиться и притянул, как магнитом; чёрт их разберёт, эти города, кто они, как устроены, что им от жизни надо, и от чего они ловят кайф. Может, наши случайные, незапланированные поездки для них что-то вроде рыбалки? Хвастаются потом друг другу: смотри, какого смешного вчера на живца поймал! Ну или не хвастаются, а наоборот, помалкивают, в тайне хранят? Или, – вдруг осенило Ленца, – мы, приезжие, это просто их письма друг другу? Обмениваться туристами для городов – единственный способ разговаривать и дружить?

Эта идея его окрылила. Круто, если города состоят в переписке друг с другом; ещё круче оказаться письмом на неведомом языке, которое само себя прочитать, конечно, не может, но что-то всё-таки смутно чувствует, отчасти проживает этот непостижимый текст. То-то все вокруг так помешаны на путешествиях. Быть посланием легче, чем просто быть.

Ленц всегда искал; ладно, предположим, всего лишь придумывал всякие удивительные сложные объяснения самым обычным вещам. Не для того, чтобы найти оправдание собственной дурости, как, к примеру, сегодня – дурость и дурость, подумаешь, было бы что оправдывать, он легко признавал себя дураком. Просто если не наделять происходящее дополнительными тайными смыслами, вообще непонятно, зачем тогда жить, – вот о чём думал Ленц, пока плутал по улицам незнакомого города, ощущая себя то короткой любовной запиской, то обстоятельным письмом о делах, но в любом случае не человеком, а лёгким листом бумаги, который носит по городу ветер. И это было так весело, непривычно и одновременно знакомо, словно явь наконец стала сном.

В этом блаженном состоянии долго кружил по городу, наконец пришёл на какой-то холм, довольно пологий, так что можно спускаться вниз не по лестнице, а просто по склону, почти по колено в густой траве.

Идти по траве оказалось так здорово, что Ленц принялся оглядываться в поисках укромного места, чтобы там полежать. Он не особо устал, просто когда чувствуешь себя, как во сне, прилечь кажется уместным поступком. Всё равно что отнести посуду на кухню или к Рождеству подарки купить.

Он не только чувствовал себя, как во сне, он и шёл соответственно – не то что вообще ничего не видел, но скажем так, избирательно – кроны деревьев, светло-сизые облака. Лежащего в траве человека заметил чудом, практически в самый последний момент, ещё пара шагов и налетел бы на него, как на камень или бревно.

Затормозил так резко, что не устоял на ногах, плюхнулся, как в детстве на задницу, и как в детстве же совсем не ушибся, словно не весил почти ничего. Уже сидя, как следует разглядел неожиданное препятствие и дополнительно обрадовался, что об него не споткнулся: человек – чёрт бы с ним, что ему сделается, но на его груди сладко спал рыжий кот. Вот кота бы раздавить не хотелось. Да и просто напугать тоже так себе вариант.

Незнакомец, конечно, заметил Ленца – поди не заметь, когда кто-то свалился на землю буквально в двух шагах от тебя. Сказал так тихо, что Ленц скорее угадал, чем услышал:

– Спасибо, что не разбудил мне кота.

Ленц пожал плечами – дескать, сам не понял, как всё получилось. Собирался встать и уйти, но остался. Подниматься почему-то не было сил. Но их не противно не было, а приятно, как на пляже после двух банок холодного сидра. Просто так хорошо, что зачем ещё куда-то идти.

– Руку дай, – скомандовал незнакомец, и Ленц почему-то послушался, протянул ему руку. Хотя не в его правилах было выполнять чужие приказы. С чего бы вдруг.

А буквально секунду спустя тот, кто считал себя Ленцем, плакал навзрыд, как младенец; впрочем, плакал не столько он сам, сколько тело, которое так растерялось от захлестнувшей его бури эмоций, что самостоятельно, не дожидаясь команды своего обитателя, включило давно забытую за полной ненадобностью программу «рыдать».

– Говорил же, здесь вовсе не так интересно и весело, как тебе кажется, не суйся сюда, – вздохнул старый друг, чьё имя, как и всё остальное, не смогло поместиться в человеческой памяти Ленца, мелькнуло далёкой тенью, и всё.

Глупо спорить, что сделано – сделано, какая теперь разница, кто оказался прав. Но тот, кто был Ленцем, всё же подумал: а сам-то? Кто бы вообще выступал.

– Так я здесь и не рождался, – сказал старый друг. – Сам посмотри, в каком я виде пришёл. А то хрен бы мы друг друга узнали. Максимум, почувствовали бы что-нибудь смутное, случайно столкнувшись на улице. Но человеческую башку смутными ощущениями не прошибёшь.

– А так вообще можно было?!

Тот, кто был Ленцем, так удивился, что тело наконец прекратило рыдать и начало говорить.

– Да конечно нельзя. Просто я так соскучился, что стало плевать. Уж как-нибудь переживёт моё появление эта земля, чего только по ней не бродило, честно-то говоря. Тем более, я сюда ненадолго. Только с тобой повидаться, и сразу назад. Я тебя звал, не представляешь, как громко! В жизни так не орал. Очень боялся, что ты не услышишь. Или услышишь, но не поймёшь. Или даже поймёшь, но быстро прийти не сможешь, здесь же любое расстояние – целое дело, поди его одолей… Эй, ты чего смеёшься? – и сам рассмеялся, потому что услышал, как тот, кто считал себя Ленцем, вспоминает: бар, девушка, такси, самолёт, турбулентность, гостиница. Хорошо позвал, молодец.

Лежали в траве, держались за руки, смеялись, и это было совершенно как дома. Невозможно. Здесь так не бывает. Хотя по идее люди тоже могут вместе смеяться, лёжа в густой траве.

– Здесь жизнь короткая; да ты и сам это знаешь, – наконец сказал старый друг. – Ты уже почти половину прожил и до сих пор ничего о себе не вспомнил, хоть и становился собой во сне. А это большая удача – хотя бы в снах возвращаться к себе. Но тебе как об стену горохом, проснулся, и – ах, как досадно, что это был просто сон! Так нельзя. Ну, то есть как – нельзя. Можно. Всё можно. Но будет обидно, если вся эта маета окажется зря. Поэтому я тут, в нарушение правил. Контрабандой. Так уж тебе повезло. Правда, толку от меня не то чтобы много: меня же здесь практически нет! В делах помочь ничем не смогу, с собой забрать хотел бы, да не получится, рядом остаться – тоже никак. Зато в твоей памяти – запросто. Теперь хоть стреляйся, не забудешь меня.

– В памяти – это очень много, – ответил тот, кто был Ленцем. – Точно-точно останешься? И мне потом не покажется, что я просто уснул среди дня на холме в чужом городе и увидел удивительный сон?

– Да чёрт знает, может, покажется, – признал старый друг. – Человеческий ум – зараза упёртая. Ничего не докажешь ему. Но ты уж постарайся. Это в твоих интересах. Вполне можно жить на земле человеком, когда точно знаешь, что просто поиграть сюда выскочил, как ребёнок на улицу. И по местным меркам, ты – волшебное существо. Кстати, ты хоть вспомнил, зачем так сюда рвался? У тебя была смешная идея. Хорошая. Жалко было бы её продолбать.

– Будешь смеяться, сегодня как раз почти вспомнил, – улыбнулся тот, кто был Ленцем. – Хотя скорее заново сочинил. Пока гулял, придумал, что города отправляют друг другу людей-туристов, как письма, и я – тоже письмо. А теперь понимаю, что такое правда возможно, только чтобы тебя прочитали, надо сознательное усилие приложить. Именно поэтому я так сюда рвался. Хотел стать посланием от нашего вечного города для здешних юных временных человеческих городов. Научить их отбрасывать вечные тени в те области тёмного космоса, где пока не хватает весёлых живых миров. Сколько мне говорили, что в человеческой шкуре я даже сам для себя не смогу стать посланием, не верил: я – это всё-таки я! Стыдно вспомнить… хотя, нет, не стыдно. Такую полноту забвения невозможно представить, пока сам не попробуешь. Даже вот прямо сейчас почти ничего о себе не знаю. Не помещается это в меня.

– Ничего, – сказал старый друг, – сколько надо поместится. Для письма это, знаешь, даже нормально – что оно не может целиком себя прочитать. Но слушай, если уж ты письмо, тебе полагается штемпель!

– Какой штемпель?

– Почтовый. Это нам с тобой повезло, что ты решил стать не кем-нибудь, а посланием. Даёт мне право оставить свой след.

Нажал на его ладонь большим пальцем. Вроде не особенно сильно, но у Ленца в глазах потемнело – не от боли, от чего-то другого, но тоже невыносимого, хуже, чем просто боль.

Очнувшись, Ленц обнаружил, что больше не лежит в траве, а идёт, да так деловито и собранно, словно куда-то спешит. Причём уже успел спуститься с холма и даже довольно далеко от него отойти.

Повернул обратно, но, сделав буквально пару шагов, передумал. Ну то есть как – передумал. Просто понял, что встреча закончилась. Отпущенное на неё то ли время, то ли его отсутствие истекло. Нет смысла возвращаться, бесполезно кого-то искать. Не надо портить ощущение чуда обломом. Пусть у этой истории будет открытый финал, – думал Ленц, стоя перед туристическим указателем: «Центр» – «Старый Город» – «Железнодорожный вокзал».

Пошёл в четвёртую сторону, куда не указывала ни одна из стрелок. Пришёл к реке. Долго стоял на мосту, смотрел на воду. От печали почти взаправду болело сердце, но дышалось легко, как прежде только во сне. Не спрашивал себя: «Что это было?» – потому что сам прекрасно всё понимал, включая тот факт, что это «понимал» – ненадолго. Скоро развеется, превратится в клубок неуверенных сожалений непонятно о чём. Ладно, если так надо, пусть превращается. Но если можно, не прямо сейчас.

Стоял на мосту, смотрел то на текущую воду, то на свою ладонь, на которой остался почти неразличимый синяк. Это конечно круто, что след остался. Жалко, что такой бледный, быстро пройдёт.

Ладно, – сказал себе Ленц, – что будет, то будет, какая разница. Важно не это, а чтобы меня прочитали. Прямо сейчас, пока я знаю, что я – письмо.

Сосредоточился, вспомнил свой вечный, текучий, изменчивый город, чуткий к каждому шагу, слову и вздоху, отбросивший уже несколько тысяч прекрасных бессмертных теней; сейчас просто некому, нечем представить, что этот факт означает на практике, как выглядят тени города, зачем они вообще нужны, но отчасти всё-таки можно – если внимательно, всем своим существом вчитаться в то, что написано чёрным по белому, звёздным по ледяному, живым по другому живому в этом письме, в тебе.

Потом, вечером, после второго по счёту ужина, заказанного и съеденного по рассеянности, потому что о первом почти сразу забыл, уже на остановке, ожидая автобус в аэропорт, Ленц заметил, что синяк на его ладони мерцает разноцветными сполохами, как навеки, казалось, утраченные, но сегодня – навеки же! – возвращённые ему небеса. Совершенно не удивился, только подумал рассеянно: штемпель, значит. Ну да.

Удивился он уже дома, наутро, когда проснулся, буквально уткнувшись носом в маленькое мерцающее пятно на руке. Хотя «удивился» – слишком слабо и по сути неправильно сказано. Скорее, он ещё раз проснулся – весь, настоящий. Нет ничего слаще пробуждения, когда оно – возвращение к себе.

* * *

Кот дремал. Он слышал сквозь сон, как кто-то чужой подошёл совсем близко; обычно в таких обстоятельствах кот убегал, не задумываясь: проще сменить локацию, чем спросонок, впопыхах разбираться, какие намерения у чужака. Но сейчас на его загривке лежала рука; на самом деле даже что-то другое, лучше, чем просто рука. Будь этот рыжий кот образованным человеком, непременно вспомнил бы и процитировал: «Не убоюсь я зла, потому что ты со мной».

Но кот просто спал, не утруждая себя цитатами, и слышал сквозь сон какие-то человеческие слова: «руку дай», «интересно и весело», «да конечно нельзя». И ещё: «большая удача», «помочь ничем не смогу». А потом: «постарайся», «это в твоих интересах», «ты волшебное существо».

О смысле слов кот не задумывался, он его просто чувствовал, даже сквозь сон. Это был чужой, человеческий, но сладкий, густой, как сметана, очень счастливый смысл.

Потом рука, лежавшая на кошачьем загривке, стала ещё тяжелей и теплей.

– Если тебе интересно, зачем я его обманывал, то я не обманывал, а говорил и делал то, что ему было нужно. И казался тем, кого он в этот момент увидеть хотел. Это, знаешь, даже больше правда, чем обычная правда. Всё равно что к сейфу ключ подобрать. Люблю это дело ужасно, и сам видишь, умею, – сказал лучше-чем-человек.

Кот чувствовал, что они снова остались одни, и понимал, что друг теперь к нему обращается, но не стал просыпаться. Хочет поговорить – на здоровье, пускай рассказывает, а мне и так хорошо.

– Я вообще понятия не имею, откуда он на мою голову взялся, – признался тот. – То ли у чувака настолько буйное воображение, что даже меня убедить хватило, то ли и правда забывший себя посланец каких-то далёких миров. Но уже не имеет значения, как оно было раньше. Теперь-то без вариантов посланец, потому что мой ключ подошёл. Хорошее какое начало! Добрый знак. Это ты, дорогой, приносишь удачу. Отлично у нас с тобой дело пойдёт.

Он ещё много чего говорил, но кот, убаюканный его радостью, уснул так крепко, что даже слабого привкуса смыслов больше не различал. А когда проснулся, лежал в траве, а не на тёплом лучше-чем-человеке, тот уже куда-то ушёл. Но кот, конечно, не огорчился. Ясно же, что никто не должен вечно оставаться на месте. Это нормально – иногда по своим делам уходить.

* * *

На закате (на одном из закатов, сколько часов, или дней пролетело, кот не считал) тёплый, сияющий, пахнущий тьмой снова пришёл, на этот раз с угощением, благоухающим так, что кот сразу понял: стащил таки колбасу!

Спросил:

– Ты без меня не скучал?

Кот удивился такой постановке вопроса. Я? Скучал? Без тебя? Но зачем?!

Тот улыбнулся:

– Вот ты понимаешь. Одно удовольствие дело с тобой иметь.

Когда кот доел колбасу, тёплый взял его в руки, поднял, осторожно прижал к груди. Это было приятно, но очень уж непривычно. Прежде никто себе такой фамильярности не позволял. Очень сложная ситуация: для порядка надо бы возмутиться, но при этом хочется замурлыкать от удовольствия и пригреться на этой груди навсегда.

– Не серчай, – сказал ему друг. – Я тебя не просто так сдуру хватаю, а потому что хочу прогуляться в твоей компании. Выбирай, как тебе удобней: на руках или за пазухой? Или, например, на плече?

На плече оказалось здорово – всё равно что сидеть на дереве, которое не стоит, а идёт. И при этом аккуратно тебя придерживает, чего от настоящих деревьев, как их ни задабривай, не дождёшься. Упадёшь ты или удержишься, им всё равно.

Шли долго, пришли к реке. Коту это не особо понравилось, он не любил, когда слишком много воды. Никогда раньше к реке не ходил, и отлично без неё обходился. И с удовольствием обошёлся бы впредь. Но убегать он не стал, только перебрался с плеча за пазуху, чтобы гарантированно не плюхнуться в воду. И даже на неё не смотреть.

Сидеть за пазухой оказалось так спокойно, словно в мире вовсе не было рек. Рядом с людьми так спокойно никогда не бывает, даже с самыми добрыми. Хорошо всё-таки, когда твой друг лучше-чем-человек!

Тот улыбнулся, прочитав его мысли:

– Да, это я молодец.

Кот, конечно, не увидел улыбку, но всем телом её почувствовал, особенно животом. Улыбки у этого тёплого были почти такие же вкусные, как колбаса.

– Не представляешь, сколько раз я здесь человеком рождался, – признался тот. – Но теперь всё, с меня хватит. Заколебался, не передать. А совсем без присмотра бросать эту реальность жалко. Зачахнет она без меня. Больше никто из наших с ней связываться не хочет; мне это понятно, как мало кому.

Кот удивился: а зачем человеком рождаться, если можно лучше-чем-человеком? Ты что, раньше был дураком?

Друг рассмеялся, страшно довольный тем, что кот так хорошо его понимает:

– Дураком – не то слово! И до сих пор им остался. Умным здесь делать особо нечего. Не зря в самых лучших человеческих сказках главный герой – дурак. Но человеком я всё-таки был не по глупости, а потому, что следовал правилам. У нас, понимаешь, так принято: если хочешь исправить реальность, сперва по-честному там родись. Иначе вообще не считается. Не работа, халтура, не о чем говорить. Но, честно говоря, от халтуры здесь толку гораздо больше, чем от обычных человеческих дел. У людей слишком мало возможностей, и жизнь до смешного короткая, вроде только ходить научился, а уже пора помирать; в общем, на наши правила я решил забить. В таком состоянии я тут за пару часов больше сделаю, чем за целую настоящую здешнюю жизнь. Ну и, знаешь, после всего, что здесь со мной было, просто приятно знать, что никто из местных даже теоретически не способен меня убить.

Что никто не может убить это отлично, – подумал кот. – Ещё чего не хватало – тебя убивать.

* * *

Ася не знала, зачем каждый день ходит к реке. Никогда не любила реки, не понимала их смысла – куда-то зачем-то текут, как из крана вода. Она родилась у моря, выросла там и прожила половину жизни, даже больше, если точно считать. Когда уезжала, заранее знала, что сто раз пожалеет – о море, не о чём-то другом. Но ей тогда казалось, это достойная жертва. Когда жертвуешь самым своим драгоценным, это и есть любовь.

Когда жертвуешь, это и есть любовь, – думала Ася последние двадцать лет. Когда согласилась уехать из приморского города; когда бросила живопись, потому что надо зарабатывать деньги; когда начала красить волосы в иссиня-чёрный цвет, потому что Он (в ту пору даже мысленно – «Он», с большой буквы) больше любил брюнеток; когда ложилась под хирургический нож, чтобы улучшить грудь; когда стирала руками его рубашки, которые были слишком хороши для грубой стиральной машины; когда среди ночи шла за вином; когда под тяжестью его взгляда безропотно уходила из дома, оставляя его наедине с очередной симпатичной подружкой; когда покорно резала на лоскуты свои старые, все, что остались, картины под вопли: «Ненавижу слюнявое бабье дерьмо!» А потом стало нечем жертвовать. Не осталось у неё ничего.

И его тоже не стало, так что всё честно. Погиб так же бессмысленно дико, как жил: сел пьяным за руль, просто так, ей назло, чтобы умоляла и плакала; обычно спектакля минут на двадцать хватало, но в тот вечер не помогло, он только сильней разозлился, вышвырнул её из машины, уехал, и всё. Асе казалось, он не просто умер, а к смерти, как к новой бабе ушёл.

Все, кто знал их обоих, говорили, Асе крупно в ту ночь повезло – что осталась жива, цела, без обузы, зато с квартирой, откуда муж постоянно грозил её выгнать, а теперь она сама вынесла на помойку его вещи и общую мебель, чтобы от прежнего страшного «мы» не осталось ни единого следа; в каком-то смысле, получилось даже смешно. Только поздно. Года четыре назад, пожалуй, ещё бы смеялась сквозь слёзы, а теперь ни смеяться, ни плакать некому. Больше нет никого, – каждое утро думала Ася, разглядывая в зеркале невысокое крепкое тело, которое ей не то что своим, а даже смутно знакомым уже не казалось. Пустое, как дом, покинутый настоящим жильцом.

Из трёх работ Ася оставила себе только одну – ту, которой раньше стыдилась и скрывала от всех. Четыре уборки, всего двадцать часов в неделю, этого достаточно, чтобы оплатить коммуналку и покупать еду. И больше никаких компьютеров, никакого дизайна и ретуширования, никаких заказчиков с их капризами, никаких исправлений, никакой переписки, хватит, всё.

Когда никто не требует зарабатывать деньги, а жить больше некем, можно просто бездельничать, и это настолько лучше чем ничего, что ради одного этого каждый день почти с удовольствием просыпаешься, заново соглашаясь не умирать. Можно подолгу лежать на тахте, которую подобрала на улице и как-то затащила в квартиру, на четвёртый этаж, потому что чужая, не «бывшая наша», этим и хороша. Можно есть хлеб, потому что больше не надо быть худой и красивой, никто не отлупит за лишние три кило. Можно смотреть кино, оно интересней и уж точно гораздо приятнее жизни, там мучают других людей, а не тебя. Можно гулять по городу и сладко его ненавидеть за то, что когда-то сюда переехала, потому что ощущать ненависть, даже такую нелепую, почти безадресную приятней, чем не чувствовать совсем ничего, – вот о чём думала Ася, стоя на мосту через реку, куда каждый день приходила, сама не зная, зачем. Может быть, чтобы устать от этой глупой реки и наконец решиться уехать отсюда обратно, к морю? В любом случае это не помогало. Нет никакого смысла хлопотать с переездом. Незачем ехать к морю, когда некем к нему хотеть.

– Ну ты влипла, конечно, – сказал у неё за спиной мужской голос. – Как мало кто.

Ася не заметила, когда он подошёл. Не испугалась, только устало подумала: хоть бы не кто-то знакомый. Чужого можно просто послать подальше, или самой от него убежать. В худшем случае – ну, предположим, зарежет, если совсем уж маньяк. Всё равно это лучше старых знакомых, расспросов, сочувствия, добрых советов и щебета ни о чём.

На её плечо опустилась рука. Совсем легко прикоснулась, но Асе тогда показалось, неизвестный, который сказал: «Ну ты влипла», – и правда её зарезал, потому что как ещё объяснить, что вечерняя темнота стала светом, и та тьма, что внутри, тоже светом, всё стало неуместно весёлым, подвижным, мигающим, пляшущим светом, весь этот дурацкий мир.

Но так ей казалось только в самый первый момент. А потом Ася – всё то, что ею когда-то было и теперь снова есть – медленно вдохнула сырой ароматный вечерний воздух, так же медленно выдохнула, наслаждаясь возможностью дышать всей собой. Это сняло все вопросы, бессмысленные, но неизбежные, вроде: «как это?» «что вообще происходит?» «кто он?» «зачем со мной говорит?»

Наконец то ли сказала, то ли просто подумала, но, наверное, всё-таки вслух:

– Не понимаю. Что вместо меня тут было? И куда оно подевало меня?

– Да ты сама и была, – ответил ей неизвестный. – Просто в полном беспамятстве. Это нормально, здесь все себя забывают. По-моему, так себе правило. Довольно дурацкая выходит игра.

Ася наконец к нему обернулась. Надо же, с виду вполне обычный мужик. Симпатичный, но ничего выдающегося. Только грудная клетка какая-то странная, словно надутая. Неровная и шевелится. Это у него сердце такое большое? Бывает и так?

Незнакомец, кем бы он ни был, заметил её удивление. Улыбнулся, сказал:

– Там не сердце, а кот.

Ася не удивилась – кот, значит, кот – кивнула и отвернулась. Если его не видеть, прикосновение действует гораздо сильней. Человеческий облик сбивает с толку, сразу начинаешь думать, предполагать, сомневаться, догадываться, а чувствовать перестаёшь.

Стояла, дышала, смотрела на реку. Раньше не понимала, что такое реки, а теперь наконец поняла. Реки – зеркала, в которые смотрится время, и его отражает вода. Время тонет в каждом своём отражении, и несётся с той скоростью, с которой течёт река. Сколько рек на земле, столько потоков времени; многие люди чувствуют, что время течёт по-разному, то быстро, то медленно, думают, им просто кажется, а это чистая правда. Время течёт по-разному, потому что смотрится в разные зеркала.

А в моря, – поняла, или вспомнила Ася, – смотрится вечность. И зримо в них отражается иногда. А поскольку моря очень разные, у вечности часто меняются сила и глубина.

Как же красиво здесь всё устроено! – думала Ася. – Сложно, абсурдно, почти мучительно, но красиво. Я же специально за этой красотой сюда и пришла. Понять её или хотя бы просто запомнить. Чтобы она во мне отразилась, как здешнее время в реках, как вечность в морях. Чтобы навсегда во мне отпечаталась и необратимо изменила меня.

Знать всё это было сейчас так же естественно, как дышать. И одновременно слишком сложно для человеческого существа, Ася и сама это понимала. И заранее сокрушалась, что ясность скоро пройдёт. Даже если что-то останется в памяти, это будет просто смутное воспоминание о том, как на неё, дуру чокнутую, одуревшую от безделья и одиночества, однажды во время прогулки что-то нашло.

– Не хочу превращаться обратно, – наконец сказала она. – В эту слепую тварь без памяти и без сердца – ни за что не хочу! Но, насколько я понимаю, это вполне неизбежно. Ты же не будешь вечно со мной здесь стоять.

– Вечно не буду, – согласился тот, чья рука её воскресила. – Однако какое-то время ещё постою. Но вообще превращаться обратно не обязательно. Ты можешь, конечно. Но не должна.

– У меня, – неохотно призналась Ася, – такое ощущение, что я не имею на это права. Я себя, живую и настоящую, предала.

– Предала, – легко согласился тот. – Когда сдуру пообещала отдать свою душу за какого-то красивого мужика. Такие обещания, данные неизвестно кому и чему, высказанные вслух, со всей дурью отчаяния, с пылом и без сомнений, иногда, к сожалению, имеют силу настоящего договора. Поэтому – да, можно сказать, предала. Точней, продала; будем честны, недорого. И заодно угробила мужика. Не очень-то весело, когда твою судьбу насильно сломали, а ты живёшь, ничего не знаешь, вообще об этом не думаешь, только чувствуешь, что всё пошло как-то не так. Но с другой стороны, какой с тебя спрос. Ты же себя не помнила. Не ведала, что творила. Ничего не знала – о себе и вообще ни о чём. Спросили бы у тебя тогда, что ты имеешь в виду, когда говоришь: «душа», – промычала бы что-то невнятное. Скажешь, нет?

– Скажу «да», – невольно улыбнулась Ася. – Я вообще ни во что такое не верила. Просто фраза красивая, в книжках так пишут, и в кино произносят: «душу отдам».

– То-то и оно. Считай, в бреду дала обязательства. Ни один суд не признал бы такой договор действительным. А что тут практически все живут как в бреду и не ведают, что творят, ничего не меняет. Массовость помешательства не делает его допустимой нормой… Ну как, хороший из меня адвокат?

Он опустил на её плечо вторую руку. Обнял и прижался к её спине – не столько телом, сколько всем миром, далёким, нездешним, до такой степени невозможным, что вспомнить о нём – почти равно умереть. Ася даже успела решить – той своей малой частью, которая пыталась думать и объяснять – что незнакомец и есть ангел смерти. Надо же, – удивилась она, – какой мне достался добрый и ласковый! Это, что ли, для равновесия, потому что жила так паршиво? Или на самом деле здесь вообще всем умирать хорошо?

Но в этот момент из-за пазухи ангела смерти раздался явно осуждающий мяв. Коты, конечно, не говорят человеческим голосом, но у этого получилось предельно понятно: сдурели совсем со своими телячьими нежностями, раздавите же меня!

Это было так неожиданно и нелепо, настолько не сочеталось с прикосновением невозможного далёкого мира и яростным напряжением света, раздиравшего её изнутри, что Ася расхохоталась. И незнакомец тоже. Сквозь смех он сказал коту:

– Я бегемот. Пожалуйста, извини.

– Багамут! – добавила Ася. – Столь громаден и ослепителен, что глазам человеческим не под силу его лицезреть[6].

– Ну, так, – возразил бегемот-багамут. – Умеренно ослепителен. И не громаден, как видишь. Совсем.

Они ещё долго смеялись, стоя в обнимку в темноте на мосту. И река так журчала, словно тоже хихикала. И кот захотел посмотреть, что там у них за веселье творится, высунул из-за пазухи рыжее ухо, зелёный глаз и длинный серебряный ус.

– Значит так, – сказал наконец незнакомец, всё ещё досмеиваясь. – Я придумал, как устроить твои дела. Ты в карты играешь?

– Играла когда-то, очень давно, чуть ли не в школе, – удивлённо ответила Ася. – Ещё иногда пасьянсы в интернете раскладывала. А что?

– Если я ничего не путаю, в какой-то игре есть правило, что самая старшая карта – джокер. Бьёт что угодно, включая козырный туз. И в жизни примерно так же устроено. Только «джокер» – не карта, а невозможный поступок. Лично для тебя невозможный. Не обязательно трудный или опасный. Можно просто абсурдный. Такой, которого от себя уж точно не ждёшь. Иногда этот джокер бьёт не только тузы, но и заключённые в помрачении договоры. Не дожидаясь решений суда.

Голос ещё звучал, а его уже не было. Ася осталась одна. Только по мосту пробежал рыжий кот и шмыгнул в прибрежные заросли. Ася зажмурилась и вздохнула – медленно, с наслаждением, по-прежнему всей собой. И ещё раз. Второй вдох заметно отличался от первого, не такой глубокий и сладкий. И воздух больше почти не светится. И изнутри подступает к горлу привычная тьма.

Ну да, – горько подумала Ася, – наваждение понемногу рассеивается. Ладно, с самого начала было ясно, что это не может быть навсегда.

И одновременно спокойно и медленно, с наслаждением, с каким делала вдох, не умом, а всем своим существом подумала: ну уж нет, не собираюсь превращаться обратно. Я себя не отдам. Джокер, говоришь? Поступок? Нелепый? Прямо сейчас у меня есть только один вариант.

Перелезла через перила, прикидывая: мост совсем невысокий, а речка довольно мелкая. И на дне никаких камней. То есть не особо опасно. Сама несколько раз видела, как детишки с весёлыми воплями ныряют с этого моста. Это важно, потому что попытка самоубийства, даже такая жалкая – совсем не абсурдный поступок. А очень даже естественный и логичный. Много лет чего-то такого от себя ждала. А просто сигануть в речку и потом добираться до дома в мокрой одежде – ну уж нет, это точно не про меня!

Пока летела вниз – гораздо меньше секунды, потому что мост, и правда, был почти над самой водой – в голове успели пронестись целых две мысли: «Я хочу свою душу обратно», – и: «Блин, телефон!»

Про телефон вспомнила первым делом, когда вылезла из воды. Но с ним всё было нормально, лежал где оставила, в туфле, никто, пока она плавала, не стащил. Что на самом деле чудо господне, – думала Ася, плюхнувшись на подстилку. – Что-то я не в меру расслабилась. Это же не отель с охраняемой территорией, а обычный городской пляж, где тырят всё, что плохо лежит.

Лежала, не в силах пошевелиться, думала: это я настолько плавать отвыкала? Так вообще бывает, чтобы от плавания укачало? Что-то меня мутит.

Но и сама понимала, что плохо ей не от плавания, а от памяти – двух памятей сразу. О том, как неделю назад психанула и купила билеты, прилетела позавчера, и с тех пор каждые полчаса повторяет: «Спасибо!» Неизвестно кому и себе самой, что смогла. И о том, как всего полчаса назад стояла на мосту через реку, и кто-то сказал: «Ну ты влипла, конечно», – ласковый ангел смерти, багамут с котом вместо сердца, свет во мне включивший маньяк.

Я хочу свою душу обратно, – вспомнила Ася. – Захотела и получила, хорошая штука – душа. Раз так, пусть будут две памяти. Как-нибудь справлюсь. Это самое важное – помнить, как сиганула с моста и как покупала билеты, твёрдо знать, что было и так, и так.

* * *

– Ну ты вообще молодец, – сказал коту его друг. – Вовремя выскочил! В самый нужный момент.

Кот, который понятия не имел, на кой чёрт его понесло в эти заросли – хорошо же, вроде, сидел за пазухой, угрелся, почти задремал, – совершенно не удивился, что его похвалили за эту выходку, как на его месте удивился бы человек. Кот привык считать все свои действия правильными и своевременными – это логично, раз до сих пор живой.

– Залезай обратно, – предложил ему тёплый лучше-чем-человек. – Отнесу тебя туда, где мы встретились. Или в любое другое место. Выбирай.

Кот подумал, что место, конечно, дело хорошее. Глупо оставаться в опасной близости от реки. Но будь его воля, он бы сейчас выбрал не место, а время. Время еды!

– Ты совершенно прав, – согласился тёплый. – Колбасы было мало. И очень давно. Я же на самом деле стащил для тебя здоровенный кусище курицы. А выдать забыл.

Пока кот ел, друг сидел рядом и думал что-то такое сложное, что кот решил особо к нему не прислушиваться. Не всё, о чём думает друг, обязательно знать! Но когда с курицей было покончено и кот забрался за пазуху, тёплый ему сказал:

– Ты вообще понял, как она это сделала? Потому что я – нет.

Вот ты всё-таки странный, – удивился кот. – Сам ничего не понял, а меня почему-то спрашиваешь. С чего ты взял, будто я разбираюсь в ваших людских делах?

– Я ей, конечно, дал отличный совет насчёт джокера, – сказал ему друг, выбираясь из зарослей. – Я имею в виду, совершить какой-нибудь невероятный поступок – надёжный, проверенный способ создать себе новую точку отсчёта и с неё почти как с нуля жизнь начать. Да хотя бы просто не забыть нашу встречу и потом на память о ней опираться – в её положении это уже о-го-го. На большее я не рассчитывал, а она – ты же видел? – сиганула с моста и исчезла. Просто исчезла, и всё! Я теперь даже вижу куда – в другую судьбу, которую сама себе создала, причём не сегодня, а ещё неделю назад. Шикарный фокус и исполнено мастерски. Не представляешь, как я за девочку рад. Но здесь так вообще-то не делается. Так не бывает. Здесь никто не умеет так!

Ну так и тебя не бывает, – сонно подумал кот. – Чтобы одновременно сиял и воровал колбасу на рынке, пах тьмой и с девчонками обнимался, был такой же дурак, как все люди, и при этом настолько лучше, чем человек. Совершенно логично, – на этом месте кот почти испугался, что настолько по-человечески рассуждает – что вокруг тебя такое творится. Бывает то, чего не бывает, я это имею в виду.

– Ты всё-таки жуть какой умный, – похвалил кота тёплый. – Теперь мне тоже стало понятно. Спасибо, что объяснил.

Всю дорогу кот спал у друга за пазухой, потому что чересчур много съел и слишком долго был жуть каким умным, от всего этого он очень устал. А когда проснулся, знал про этого тёплого лучше-чем-человека так много, словно жил рядом с ним с рождения. И до рождения тоже. Всегда. И хотел, чтобы так оставалось и впредь – это было очень странное чувство. Прежде кот никогда не думал о будущем. И никого не желал оставить себе навсегда.

Поэтому кот сразу подумал: интересно, это он меня околдовал?

– Это ещё неизвестно, кто кого околдовал, – заметил тёплый, усаживаясь в траву. – Зырк! – и приворожил навеки. Чтобы носил тебя на руках и колбасу воровал на рынке. Но не какую попало, а только ту, которая без чеснока.

А ведь мог, – подумал кот, устраиваясь у него на коленях. – Сколько раз уже наблюдал, как некоторые коты околдовывают людей, чтобы те их любили, не хотели расставаться и забирали жить в человеческий дом! Всегда удивлялся: зачем это надо? Какой смысл в том, чтобы человек тебя полюбил? Но у меня-то не человек, а гораздо лучше. Это я молодец, что такого приворожил.

– То-то и оно, – улыбнулся лучше-чем-человек.

Почаще бы он так улыбался. Тогда вообще не надо никакой колбасы. Хотя это глупые мысли, надо, конечно. Улыбки улыбками, а колбаса однозначно не повредит.

– Очень мне нравится, как у нас с тобой дело пошло! – сказал ему друг. – Люди оказались способны на большее, чем я рассчитывал. Не представлял, что человеку так мало надо для превращения в настоящее волшебное существо! Всего одно моё прикосновение и несколько слов. То ли этот мир так сильно изменился с тех пор, когда я здесь в последний раз жил, то ли дело во мне самом? Надо было с самого начала плюнуть на дурацкие правила и не рождаться, а вот так налегке сюда приходить. И мне развлечение, и людям смысл жизни, и всей реальности польза. Этому миру нужны чудеса и просто удивительные происшествия даже больше, чем тебе колбаса.

Кот хотел возразить – не может быть, чтобы больше! никому ничего не надо так сильно, как мне колбасу! – но вовремя понял, что для беспокойства нет ни малейшего повода. Друг не выбирает, кого надо кормить – кота, или мир. Эти его непонятные человеческие чудеса для людей будут не вместо колбасы, украденной с рынка, а параллельно, одновременно с ней.

– Я, знаешь, о чём сейчас думаю? – спросил кота тёплый.

Кот промолчал, потому что сам же сейчас всё расскажет. Когда вопрос риторический, это понятно даже котам.

– Может, мне здесь стоит задержаться подольше? Не бегать туда-обратно, а на месте засесть? Открыть какое-нибудь смешное заведение, куда не все подряд, а только очень странные люди заходят. Лавку редкостей? Художественную галерею? Или лучше книжный магазин? Будем с тобой там сидеть, как в засаде и притягивать к себе тайным магнитом всех, у кого хватит удачи почувствовать этот магнит. Что скажешь? Эй, я не просто так спрашиваю. Без тебя я точно не справлюсь. Ты будешь мне помогать?

Кот удивился: так я уже тебе помогаю. Надо что-то ещё?

– Сможешь полдня просидеть у меня на коленях? – спросил его друг. – Или за пазухой? Или хотя бы где-нибудь рядом, касаясь меня хвостом? Потому что иначе меня никто не увидит и не услышит. Подумают, что пришли в пустой дом.

А, вот ты о чём, – понял кот. – Да вообще не проблема. Так хорошо у тебя за пазухой спится, что я там полдня продрыхнуть могу. Но чур вторые полдня мои! Буду бегать, где пожелаю. Мне надо. Иначе это буду уже не я.

– Не вопрос, – согласился тёплый. – Это я понимаю. Да и мне самому круглосуточно здесь присутствовать не особенно хочется. Это уже работа, а не игра. И колбасу воровать на рынке лучше невидимым, – добавил он, подмигнув коту. – Я-то быстро, конечно, бегаю. Вряд ли кто-то догонит. Но терпеть не могу скандалы и суету.

Они ещё долго лежали в траве и смотрели в небо, потому что в августе ночи звёздные, а для понимающего зрителя это лучше, чем любое кино.

– Это конечно будет халтура, какой мир не видывал, – наконец сказал лучше-чем-человек своему другу коту. – Ну и пусть. Всё равно мне чем дальше, тем больше нравится. Мы с тобой теперь ух чего натворим!

Когда мы сюда пришли

Когда мы сюда пришли, нам сперва показалось, здесь нет почти ничего. Я имею в виду, ничего такого, что можно любить, от чего наполняешься невыносимым светом, а твои тени – сладкой спокойной тьмой, от чего теряешь своё себя в обмен на чужое, ничего такого, от чего прекращаешься, а потом начинаешься снова, с другого начала, не с того, с которого началась в прошлый раз.

Но кое-что здесь всё-таки было. Холм, похожий на наш, но не наш, и далёкий звон, и ветер, гонявший разноцветные листья, и дерево, которое их роняло, и дым, и добродушный весёлый волк, который оказался домашней собакой, и крикливые чёрные птицы, и смешная девчонка. Значит, не зря мы пришли, не зря!

Мы не сразу пришли окончательно. То есть сперва это были ещё не мы, а только намёк на нашу возможность, так проще входить. Это примерно как люди, если не все, то многие, стоя на берегу водоёма, осторожно вступают в воду босой ногой, проверяют, насколько она холодная, с визгом отскакивают или спокойно стоят, привыкают, думают и только потом ныряют по-настоящему, целиком. Вот так и мы – сперва немножко приходим, смотрим, пробуем, думаем, привыкаем, а потом или уходим обратно разочарованные, или приходим полностью. Когда как.

Словом, сперва мы, считай, вообще не пришли, только коснулись границы самыми длинными из своих самых старых теней. Стояли, как люди на берегу, смотрели и ясно видели: здесь нет почти ничего для любви, кроме осени и холма, и далёкого звона, и запаха дыма из человеческого жилья. Но потом я увидела стаю чёрных крикливых птиц и девочку в синей куртке с большим капюшоном, Дая – весёлого доброго волка-собаку, Шата услышала голос дерева, а Ях заметила, что дым принял форму дракона, такого красивого, словно великий мастер его рисовал, и мы, переглянувшись, решили – ладно, раз всё так удачно сложилось, можно попробовать вступить в эту чужую холодную осень, как в воду, примерно по щиколотку в неё войти.

Мы вошли, но отчасти, не в полную силу, ещё не совсем. Дая стала серым волком-собакой, Ях смешалась с горьким и сладким дымом чужого жилья, Шата обнялась с деревом, которое роняло листву, ей давно хотелось узнать, больно это или приятно, а я была то человеческой девочкой с капюшоном, то птицей-галкой, то ветром, в котром кружились листья (но не самими листьями, они слишком малы для меня), потому что я очень жадная, мне всегда трудно выбрать что-то одно. Но больше всех я была девочкой, чтобы бегать по листьям, они так смешно, безнадёжно и ласково шуршат под ногами, даже лучше, чем на ветру, и Дая добрым волком-собакой бегала вместе со мной. Это была ещё не любовь, но уже её убедительная возможность, жалко было бы упустить, поэтому, набегавшись, я сказала: а давайте войдём сюда целиком.

Шата со мной часто спорит, но тут согласилась сразу, потому что была не только собой, но и немножко деревом, а деревья всегда открыты к любым предложениям, их на что угодно можно уговорить. Дая со мной никогда не спорит, хотя редко бывает согласна, просто ей интересно, что случится и как всё сложится, если сделать то, что не нравится ей. А Ях так понравилось быть горьким и сладким дымом, что она, ни с кем не советуясь, сама уже начала целиком приходить.

Когда мы пришли совсем, целиком, окончательно, я сперва сгоряча пожалела, что это затеяла, потому что когда смотришь моими глазами, а не ветром, девчонкой и галкой, тут всё такое нелепое, тусклое, недолговечное, что только обнять, смеяться и плакать, а любить невозможно, совершенно точно нечего мне здесь любить. Но я всё-таки зашагала вперёд всей собой, чтобы узнать, как здесь ходят, если уж всё равно пришла. Листья шуршали, как под ногами девчонки, ветер дул, дым клубился, звон вдалеке не стихал, и я сама не заметила, как спустилась с холма.

И Дая спустилась с холма, ей нравится ходить по моим следам, говорит, они сладкие, как роса на лугах Хээярда, что означает «сладкие, как то, чего нет», потому что Хээярд это не наша и не чужая земля, а выдуманное место, где всё без разбора легко любить. Дая сама его сочинила – очень давно, ещё до своей первой смерти, до рождения третьей тени, совсем младенцем тогда была. Дая уже давно не младенец, но всё равно постоянно что-нибудь сочиняет, так уж она устроена, ей иначе нельзя. Давние говорят, когда Дая сама станет Давней, вырастет очень большая, аж до Нетёмного неба, так что мир её больше не сможет вмещать, и умрёт в тысячу пятый раз, всё, что она сочинила, сбудется, осуществится на самом деле, никогда прежде не было, а станет – так. Значит и её смешной Хээярд тоже сбудется, хотя уж он-то совсем не похож на правду, не бывает миров, где слишком легко любить.

Ях спустилась с холма раньше всех и уже почти убежала, потому что опьянела от дыма, которым чуть-чуть побыла, но в последний момент опомнилась и вернулась, чтобы всех обнять на прощание. Тогда Шата тоже спустилась с холма, она обниматься любит. Ях это знает, поэтому аж дважды её обняла.

Потом мы расстались, хотя вместе нам весело. Будь наша воля, не расставались бы никогда. Но когда приходишь окончательно и взаправду, компания тебе не нужна. Любовь – одинокое дело, с друзьями её не разделишь. А мы путешествуем ради любви, в этом наш смысл, долг, работа и радость, для этого мы себе и миру нужны. То, что мы однажды полюбим, становится вечным, а мы от любви умираем, но не целиком, не в полную силу, а только чтобы стало можно снова начаться, это для нас важнее всего. Если время от времени не начинаться заново, так и останешься вечным младенцем с единственной тенью, тень будет стареть, а ты не будешь расти.

* * *

Однако сказать проще, чем сделать, любовь не везде удаётся найти. И не часто такое случается, даже с великими мастерами точно не каждый день. А у меня получается реже, чем у всех остальных, потому что я хочу всего сразу, мне всё интересно, с таким характером очень легко влюбляться, но трудно любить.

Наши Давние говорят, что огорчаться неудачам нелепо, потому что поиск любви – такое же счастье, как её обретение. Я и сама так же думаю. Но чувствую – наоборот. Мне бы – ух! И – бабах! И – дыдымц с фейерверком! Мне бы любви побольше, почаще и посильней. Но получается, как получается. В моей жизни много веселья и приключений, но мало настоящих страстей.

Когда приходишь куда-то немножко, не всею собой, это очень удобно. Из любого встречного можно выглянуть, осмотреть, попробовать и почувствовать незнакомый мир. А когда приходишь совсем, целиком, окончательно, стать чем-то другим не получится, пока его не полюбишь. А если не любишь, остаёшься собой. И это довольно досадно: собой очень мало что удаётся почувствовать, потому что состоишь из нездешней материи, весь мир для тебя чужой. Поэтому чувствуешь только самое главное. Не то, что здесь считается «важным», а самое яркое, громкое, сильное, что есть. А остальное только видишь и слышишь, но не чувствуешь, словно оно только мерещится, а на самом деле нет ничего. От этого становится грустно, мне всегда жалко того, чего нет.

* * *

Но в этот раз я много всякого сразу почувствовала – ветер и дым, и небо, и упрямую силу юной травы, которой осенью в этих краях расти не положено, а она всё равно храбро пробивается из-под земли. И немножко – радость девочки и собаки, которые играли на прекрасном холме. Это было особенно удивительно, люди и звери почти никогда не испытывают настолько сильную радость, чтобы такие, как мы, могли с ними её разделить. А откуда-то издалека доносился звон, весёлый, чистый и ясный. Незнакомый, но настолько родной и понятный, словно это звеню я сама.

Я пошла на этот звон, как на зов, хотя знала, что он никого не зовёт, звенит просто так, потому что охота пришла позвенеть. Шла такими специальными большими шагами, как будто бежала, почти зажмурившись, чтобы поменьше видеть и слышать, чтобы не опоздать. Вдруг мой прекрасный звон умолкнет, пока я считаю птиц, обнимаюсь с деревьями, заглядываю в освещённые окна, и я никогда не узнаю, кто здесь умеет так сладко звенеть.

Я шла, а звон раздавался то впереди, как положено, то слева, то справа, то сверху, то позади. Идти в нужном направлении это не мешало, потому что когда приближаешься к цели, чувствуешь сам факт приближения, другие доказательства не нужны. Но я удивлялась, конечно – зачем звон пытается сбить меня с толку? И наконец поняла – это он играет со мной. Я бы сама так играла! Неужели мы со звоном похожи? Или он только что стал похож на меня, потому что тоже умеет любить? – думала я и смеялась. И бежала быстрее, и тоже звенела – сразу всюду, и впереди, и слева, и справа, и сверху, и позади. С настоящей любовью так часто бывает – сперва наполнишься светом, потеряешь себя, превратишься в иное, и только потом своей самой последней тенью запоздало поймёшь, что смогла полюбить.

Когда я закончусь, чтобы снова начаться, то есть когда я вернусь домой, я никогда, никогда не забуду, как любила здешнюю реку, как стала навеки вечной рекой.

Закрой глаза

Придумала эту игру в детстве, когда постоянно куда-нибудь ездила после школы, то в художку, то на гимнастику, несколько остановок туда и обратно практически каждый день.

Правила были такие: сядь в троллейбус, закрой глаза и, что бы ни случилось, не открывай, пока водитель не объявит твою остановку; если почему-то не объявляет, значит, надо самой считать. А как только открыла глаза, немедленно выходи, даже если всё перепутала и остановка не та. Не страшно, доедешь на следующем, или вернёшься, или пешком пройдёшь; ну, самое худшее, опоздаешь, тебя отругают, невелика беда.

Эрика тогда была совершенно уверена – теперь уже и не вспомнить, то ли сама сочинила, то ли в кино увидела, то ли вообще во сне, – что если по-честному ехать всю дорогу зажмурившись, глядя в пёструю темноту под веками, не подсматривая, что творится снаружи, ни на миг не открыв глаза, можно оказаться в каком-нибудь другом городе. Очень похожем, но всё же – другом. Он будет отличаться от прежнего некоторыми деталями, и это можно заметить, если смотреть внимательно. Ну и плюс, конечно, должно повезти.

* * *

Не то чтобы Эрике плохо жилось на своём месте. Нормально жилось. То есть ей, конечно, хотелось иметь отдельную комнату, а не общую с младшей сестрой, и учиться не в своём, а в «Б» классе, куда попали все дворовые подружки, и чтобы родители не ругали, когда, заболтавшись с девчонками, возвращаешься позже восьми, но этим её недовольство судьбой, в общем, исчерпывалось. Сама понимала, что у неё хорошая жизнь. Просто обычная, как у всех, совершенно не сказочная. А Эрика хотела чудес. Чтобы можно было летать на воздушных шариках, из папиной шляпы каждый вечер вываливались подарки, а куклы начали по-настоящему, а не «мама» писклявым механическим голосом говорить. И чтобы вместо продуктового магазина через дорогу открылась волшебная лавка с эликсирами и кристаллами, а на пустырь за домом приехал бродячий цирк. И чтобы картинки в книжках хоть иногда оживали, а на чердаке завёлся дракон, добрый и не особо прожорливый, с которым можно дружить. И чтобы на площади у дворца, который теперь стал скучным музеем, по ночам танцевали нарядные призраки мёртвых принцесс. И чтобы парк, где всей семьёй гуляли по воскресеньям, превратился в настоящий волшебный лес.

После каждого интересного фильма и книжки, к списку её желаний добавлялось ещё несколько пунктов: в реке должны завестись русалки, под землёй появятся тайные коридоры, ведущие в разные волшебные страны, в холме пускай живут феи, а соседка тётя Луиза, красивая и весёлая, по секрету признается, что она – зловещая ведьма, и твёрдо пообещает: «Вырастешь, я тебя всему научу». Словом, ничего из ряда вон выходящего, вполне обычный набор девчачьих фантазий, включавший, конечно, и волшебные палочки, и бальные платья, и светящиеся леденцы, и дружбу с прекрасными принцами, как без них.

Игру с троллейбусами Эрика придумала, когда ей было уже лет десять. Раньше просто возможности не было: её всюду возили взрослые, не отпускали одну. В сказки она тогда уже не особо верила, но ещё грустила, что чудес в мире нет, и втайне надеялась, что, может быть… ладно, не русалки с драконами и, конечно, не принцы, но хотя бы призраки и тайные подземелья всё-таки где-нибудь есть. И когда сочинила правило: «Если всю дорогу ехать, зажмурившись, выйдешь в каком-нибудь другом городе», – имела в виду, конечно, город, в котором найдётся место для хоть каких-то чудес.

Играла всегда по-честному. Не давала себе поблажек. Не пыталась договориться с собой: «Чур, сегодня пусть не считается, поеду с открытыми, один раз можно, ничего не случится», – потому что точно откуда-то знала: ещё как случится! Игра закончится навсегда.

Сколько раз незнакомые взрослые дёргали Эрику: «Девочка, тебе что, плохо? Тебя укачало? Почему ты закрыла глаза?» – она только жмурилась ещё крепче и бормотала почти беззвучно, потому что ужасно стеснялась чужих: «Такое задание, в школе сказали». Как ни странно, после этого от неё отставали. Слова «школа», «задание» почему-то всегда гипнотически действовали на всех.

Всё равно, конечно, с посторонними взрослыми было непросто, особенно когда спешно пробиваешься к выходу, и все на тебя орут. Но Эрика была упрямая, не сдавалась. То есть на самом деле и сдавалась, и уступала, конечно, как все нормальные люди, но именно в этом вопросе – нет.

Подростки обычно бросают детские игры, даже вспоминать о них потом не хотят. Но Эрика очень долго свою не бросала, потому что время от времени – часто! да почти каждый раз! – действительно замечала разницу между городом, где села в троллейбус, и тем, где вышла, совершенно необъяснимую для неё. То охранник спортивного комплекса стоит одетый в старинную военную форму, то среди воробьёв прыгает какая-то странная птичка, жёлтая как лимон, то в окне обычной библиотеки появляется яркий плакат, написанный странными значками-картинками, немножко похожими на иероглифы древних египтян. А однажды на месте продуктового рядом с домом, куда её постоянно посылали за хлебом и молоком, оказалась – не волшебная лавка, конечно, но что-то вроде того, магазин с часами, компасами и барометрами, красивыми, как в кино. Он, кстати, так никуда и не делся, в смысле, не превратился обратно, не стал опять продуктовым, а закрылся, уступив помещение мастерской по ремонту компьютеров и телефонов, только когда Эрика уже закончила школу, значит, как минимум, лет через шесть.

С этими мелкими, но, несомненно, чудесными переменами вообще получалось странно – одни, промелькнув, исчезали, так что Эрика потом сама уже не могла понять, что было, а чего не было, зато другие оставались надолго, если не навсегда. То есть плакат с египетскими глазами и рыбами из окна библиотеки быстро убрали, и охранник спортивного комплекса больше никогда не ходил на работу в старинной форме, и стаи жёлтых птичек-лимонов в городе так и не завелись, но, скажем, тот же магазин с барометрами ещё долго работал, как самый обычный, можно было хоть каждый день туда заходить. И трёхметровый макет средневекового замка, однажды появившийся в сквере напротив художки, до поздней осени простоял. И карусели, внезапно возникшие в парке зимой, занесённые снегом, весной заработали, а взрослые уверенно говорили, что карусели тут были всегда. А статуя русалки на набережной так и стоит до сих пор, уже потемнела от времени. Да много чего ещё.

Самое удивительное в этой истории, что Эрика никому не рассказывала про эту свою игру. Хотя не любила секреты, тайны хранить не умела, всё на свете могла разболтать. Но тут испугалась, что выйдет, как в сказке, где герой проболтался, и всё, чудеса закончились, феи и эльфы ушли. Да и какой смысл рассказывать, если всё равно никто не поверит, засмеют, назовут фантазёркой, объяснят, что так не бывает, и тогда, чего доброго, сама перестанешь верить в свою игру. И так всё зыбко, ничего не докажешь, не то что другим, себе. Просыпаешься утром, и уже самой непонятно, что действительно от игры изменилось, а что всегда так и было, просто раньше не замечала, а теперь наконец обратила внимание, вот и всё.

Иногда случались совсем уж странные вещи, о которых Эрика, будь её воля, сама бы хотела забыть. Слишком трудно и жутко помнить такое, чего не можешь понять.

Например, как по дороге с очередной тренировки, зажмурив глаза, всю дорогу думала: вот бы в том городе, куда я сейчас приеду, папа снова жил с нами, как будто ни с кем никогда не ссорился и не уходил. А когда вернулась домой, родители вместе готовили ужин, папа принял её расспросы, где он ночевал, за глупую шутку, и это, конечно, было отлично, но всё равно же жуть.

Или как однажды в художке вместо нормальных занятий всех повели на соседний пустырь, выдали кисти, краски и задание разрисовать, как самим захочется, заколоченные сараи и заброшенные гаражи. Отличный получился урок, только на следующий день, когда Эрика выпросила у мамы камеру чтобы сфотографировать разрисованные сараи, выяснилось, что возле художественной школы нет пустыря. И все, начиная с любимой преподавательницы, смеялись: ну и фантазия! Хороший ты видела сон! А почему рукав пальто, в котором на пустыре рисовала, до сих пор в синей краске, уже не стала спрашивать. Ясно, что скажут – сама виновата, зря сидела в пальто на уроке, надо было сдать его в гардероб.

И про сад во дворе за домом, где неизвестные хулиганы потоптали цветы и сломали молодые деревья, а назавтра всё стало как прежде, потому что этого захотела она. И про модные джинсы-«бананы», о которых мечтала, пока однажды не оказалось, что аж две пары этих «бананов», новенькие и уже немного поношенные, как ни в чём не бывало висят у неё в шкафу. И про собачку соседей, которая не попала ни под какую машину, и про подружку Илону, которая на самом деле в отделении реанимации ни дня не пробыла.

Эрика сама так хотела, специально старалась, и радовалась, когда у неё получалось выйти из троллейбуса в городе, где жизнь устроена лучше и нет никаких проблем. Но когда потом начинала обо всём этом вспоминать, ей становилось так жутко, что она сама себе говорила, как сказали бы взрослые, приди она с этой историей к ним: я всё придумала, нафантазировала, просто увидела странный сон.

Однажды вечером ехала домой с тренировки, устала, о чём-то задумалась, почти задремала и пропустила свою остановку, выскочила на следующей, где магазин «Детский мир».

Она тут часто гуляла с подружками, которые жили поблизости, была уверена, что знает этот район почти как собственный двор. Но выскочив из троллейбуса, Эрика вообще ничего не узнала. С виду вполне обычная улица, но какая-то незнакомая, и «Детского мира» нет. Вместо него через дорогу от остановки красивое старое здание с табличкой над входом на каком-то неизвестном ей языке; алфавит ни на что не похож – не латиница, не кириллица, не арабская вязь, не иероглифы… или вот такие странные иероглифы? Получается, да. Долго стояла перед этой табличкой, но так ничего и не поняла.

Пошла – а что было делать? – в ту сторону, откуда, по идее, приехала. Если проскочила свою остановку, надо идти назад. Рассчитывала добраться до дома минут за пятнадцать, но шла очень долго, точно больше, чем полчаса, озираясь по сторонам, обмирая от жути, но всё-таки и от восторга – всё незнакомое, ни на что не похоже, вот это заблудилась, так заблудилась, где я вообще?! За всё это время не встретила ни одного человека, и машины почему-то не ездили, и куда-то подевались троллейбусные провода. И ни одного открытого магазина, хотя время было ещё не позднее, тренировка закончилась в семь.

Ужас охватывал Эрику постепенно. Поначалу она думала, что просто проехала не на одну, а, к примеру, на три остановки больше, чем надо. Или вообще целых пять. А что водитель сказал: «Детский мир», – померещилось. Наверное успела по-настоящему задремать. Вот и оказалась в незнакомом районе, подумаешь, великое дело. Невозможно знать весь город одинаково хорошо.

Но так долго шла по совершенно пустому городу без людей и машин, что верить в «незнакомый район» с каждым шагом становилось труднее. Почти невозможно. А потом – совсем невозможно, без всяких «почти».

В конце концов она догадалась (на самом деле, знала с самой первой минуты, просто не сразу смогла поверить себе): это из-за моей игры город так изменился. Не в каких-то несущественных мелочах, как раньше, а сразу весь. Вот бы ещё раз, зажмурившись, куда-то поехать, может всё сразу исправится? – думала Эрика. – Но на чём мне ехать, если здесь вообще никакого транспорта нет?

Ей хотелось сесть на тротуар и заплакать. Сидеть и рыдать, пока не придёт кто-нибудь взрослый и не спасёт. Но Эрика и сама понимала, что это сейчас не поможет, некому здесь за ней приходить. Поэтому она остановилась, закрыла глаза, представила, будто стоит в троллейбусе на задней площадке, возле выхода, но чуть-чуть в стороне, чтобы дверью не стукнуло и чтобы не мешать другим пассажирам входить-выходить. Для игры идеальное место, лучше любого сидячего, всегда старалась его занять.

Долго так стояла, в конце концов, ей даже показалось, будто земля под ногами движется и качается, словно и правда поехали, но это Эрика сама куда-то пошла. Иначе как объяснить, что она внезапно, с разгона стукнулась лбом – как оказалось, об дерево, росшее рядом с ближайшей к дому троллейбусной остановкой. Это Эрика уже потом, открыв глаза, поняла.

Ну и дальше всё уже было нормально: вокруг машины, прохожие, знакомой дорогой спокойно до дома дошла. Даже к ужину не опоздала, наоборот, вернулась в четверть восьмого, заметно раньше обычного; это тоже было необъяснимо и странно, но на фоне совершенно пустого незнакомого города, честно говоря, ерунда.

На этом всё и закончилось. Эрика так испугалась, что поначалу вообще шарахалась от троллейбусов, всюду ходила пешком. Но через пару недель успокоилась, снова стала ездить на городском транспорте – сперва с подружками, а потом и одна. Только глаза больше не закрывала. Сама теперь удивлялась, зачем это вообще было нужно. Бессмысленная какая-то игра.

Ругать игру и себя за то, что её придумала и так долго верила в полную ерунду, оказалось хорошим способом о ней не жалеть. Эрика и не жалела. Да и о чём? Ездила в троллейбусах, зажмурившись, как дура, вечно опаздывала, проехав нужную остановку, считала великими чудесами какие-то нелепости и случайные совпадения; ладно, не страшно, – думала Эрика, – в детстве все верят в глупости. Просто как-то чересчур затянулось оно у меня.

Пару лет так себя утешала, а потом утешения стали уже не нужны. Всё понемногу забылось, стёрлось из памяти, вылетело из головы. Только иногда, заметив что-нибудь необычное – людей в карнавальных костюмах в очереди за билетами на электричку, танцы на площади в будний день, карету, запряжённую лошадями, пёстрого попугая, клюющего крошки среди голубей, афишу с непонятными знаками – говорила себе с неизменным злорадством: видишь, можно было и не стараться, фигня, которая в детстве казалась тебе чудесами, отлично справляется и без тебя.

Шли годы. Много всего случилось, хорошего и не очень; собственно, как у всех. Эрика закончила школу, по совету родителей поступила в политехнический, а не в художественную академию, о которой мечтала, поначалу ужасно об этом жалела, но как-то пережила. Зато обзавелась полезной профессией, неплохо потом зарабатывала, для технарей пришли хорошие времена. Вышла замуж, развелась, снова вышла, растила двух сыновей, помогала родителям, понемногу теряла старых друзей, считала себя успешной, а свою жизнь настолько счастливой, настолько это вообще возможно для разумного взрослого человека, но втайне немного завидовала бездетной младшей сестре, легкомысленно менявшей любовников и занятия – сегодня она переводчик, завтра арт-директор в каком-то дурацком клубе, послезавтра открывает студию йоги с вегетарианским кафе, а потом внезапно бросает свой бизнес и уезжает на райские острова, не по работе, даже не ради нового мужика, а просто потому что – ну, может. А Эрика не могла.

Но это были просто минуты слабости, на самом деле довольно редкие. А так-то Эрика была вполне всем довольна, нормально жила. Даже не думала о чём-то невозможном, несбывшемся тосковать. А что однажды, когда машина была в ремонте, решила не брать такси, а доехать до дома троллейбусом, села у окна, уткнулась носом в стекло и как в детстве зажмурилась, так это просто случайное совпадение. Очень в тот день устала, сами закрылись глаза. Сказал бы кто-нибудь, что давно так хотела, да не решалась, Эрика бы на смех его подняла.

Ну и, в общем, правильно сделала бы. Ничего особенного не случилось, не бывает чудес. Задремала, но всё-таки не проехала нужную остановку, успела выскочить из троллейбуса в самый последний момент. Некоторое время стояла на остановке, бессмысленно хлопая глазами, как это бывает спросонок – где я, кто я? Но потом окончательно распроснулась, всё вспомнила, пришла в себя, достала из сумки мамину камеру и пошла на пустырь за художкой фотографировать разрисованные на вчерашнем занятии сараи и гаражи.

Час Елены

31 октября 2020 года, 02:12

– Зид нагахат, – сказала она. Сразу сама поняла, что всё перепутала, здесь так точно не говорят. Поспешно исправилась: – Schenk mir einen Traum [7], – и ещё не договорив, хлопнула себя по лбу: не так, снова что-то не так. Не угадала. Промазала. Ай да я! Хорошее начало. Ещё толком не появилась, а уже напортачила, самой смешно.

– Где мой конь пройдёт, не растёт трава, – сказала она по-русски, просто для собственного удовольствия, вполне осознавая, что это не совсем то, что требуется говорить в сложившихся обстоятельствах. И ослепительно улыбнувшись, добавила: – Labas vakaras[8], добрый вечер, – то, с чего следовало начать.

Люди в смешной совершенно одинаковой форме смотрели на неё смешными совершенно одинаковыми глазами, круглыми, пустыми и бесконечно счастливыми, как у новорожденного божества. Боже, как же легко управляться с местными! Достаточно неправильно поздороваться, а они уже имена свои позабыли, не говоря о прочем, словно и правда только что заново родились.

Справедливости ради, дело было не в том; ладно, не только в том, что она неправильно поздоровалась. И даже не в том, что «Зид нагахат» на древнем языке демонов Шенни означает что-то вроде «Да пошли вы все в сраную задницу». Люди не демоны, их такой ерундой не проймёшь. Однако в эту ночь судьба была щедра к дежурным патрульным дорожной полиции, как никогда.

Сперва они увидели, что по улице Соду даже не едет, а едва ползёт, как в специальной замедленной съёмке, хрустальный восьмиколёсный лимузин, заполненный изнутри чем-то вроде жидкого пламени. То есть не горящий по-настоящему, а просто такой визуальный эффект. Потом хрустальный автомобиль сам, добровольно остановился перед патрульной машиной, а полицейские Витас и Николай одновременно, не сговариваясь, запели а-капелла, на диво слаженным, словно всю осень репетировали, дуэтом: «Вы нарушаете вектор магнитной индукции, нельзя так сиять в общественном месте, предъявите же поскорее ваши восхитительные водительские права».

Бедняги ещё не оправились от собственной выходки, как из окна хрустального автомобиля высунулась горящая женщина, натурально пылающая, словно только что в знак какого-нибудь немыслимого политического протеста облила себя бензином и обожгла. Однако при этом женщина выглядела спокойной, расслабленной, даже довольной, словно процесс горения доставлял ей удовольствие, не острое, а умеренное, такое даже при посторонних вполне можно позволить себе испытать. Сперва она сказала что-то странное, то ли неразборчиво, то ли просто на иностранном языке. Потом добавила что-то по-русски, причём полицейский Николай понял каждое слово, но смысл фразы в целом всё равно от него ускользал; полицейскому Витасу было проще, по-русски он и в обычных обстоятельствах ничего, кроме мата и «здрасьте-спасибо-пожалуйста», не понимал.

Наконец горящая женщина поздоровалась:

– Добрый вечер. – И вежливо добавила: – Вы прекрасно поёте. Я вами очень довольна. В награду желаю немедленно предъявить вам свои восхитительные водительские права!

И действительно тут же их предъявила. Не подвела.

Права и правда оказались восхитительные. Ни юный Витас, ни Николай, который служил в полиции гораздо дольше, почти восемнадцать лет, в жизни не видели настолько восхитительных водительских прав. Во-первых, они были огромные. Примерно полтора на два метра. И приколочены к древку, как плакат. На плакате была нарисована пучеглазая фея со стрекозиными крыльями и написано большими разноцветными буквами: «Елена Sandmann». Именно так и написано: «Елена» кириллицей, а «Sandmann» – латиницей. Горящая женщина заметила недоумение полицейских и объяснила:

– Так положено. Мультикультурность сейчас модный тренд.

От этого пояснения Николай почему-то пронзительно вскрикнул тоненьким детским голосом, зато Витас сразу же успокоился. Сказал напарнику:

– Чего тут непонятного? Обычное дело – мультикультурность. Сейчас положено так.

* * *

– Понравились ли вам мои восхитительные водительские права? – строго спросила горящая женщина. И полицейские вежливо закивали:

– Очень понравились, да.

Женщина удовлетворённо кивнула, спрятала водительские права на имя Елены Зандманн в бумажник, бумажник убрала в сумочку, села в белый «Ниссан-Кашкаи» с государственным номером ANGST и уехала в направлении улицы Пилимо.

– Вы не серчайте, пани, что остановили, – сказал ей вслед Николай, хотя ясно, что женщина уже не могла услышать его извинения. – Просто время такое, ночь с пятницы на субботу. Люди пьяные ездят. Приходится всех проверять.

– Так это же, вроде, мужик был, почему «пани»? – удивился Витас.

– Он был Елена. Написано так в документе: «Елена», – объяснил Николай.

– Немец наверное, – пожал плечами Витас. – У немцев такое с именами бывает. У них даже самого знаменитого писателя звали Мария. Эрих Мария Ремарк.

* * *

Наступает четвёртая непосильная осень; звучит тревожная музыка (в водосточных трубах и под землёй); листья на деревьях кричат, а уже облетевшие злорадно над ними хохочут; трава на газонах становится свежей яичной лапшой; бродяга, задремавший на автобусной остановке, вздрогнув, открывает глаза, из них льётся нездешний пурпурный свет; с неба падают стеклянные шарики с громом, пока шарик цел, грома не слышно, а когда разобьётся, гром загремит; серый полосатый кот из проходного двора на улице Гелю обретает власть над миром, прозрение и корону, но благоразумно меняет всё это добро на полтора килограмма кальмаров в специальном кошачьем пункте обмена добычей на задворках крытого рынка, о котором не знает ни один человек (кстати, пункт обмена кошачьей добычи – постоянная, не переменная, он у нас всегда есть).

* * *

31 октября 2020 года, 02:18

На втором этаже четвёртого дома по улице Соду инженер-электрик Милда Салдавечюне вынула из духовки противень с шоколадными маффинами, которые получасом ранее поставила печься, чтобы субботним утром порадовать дочерей. Однако вместо маффинов по противню, громко чирикая, прыгали воробьи, живые, здоровые и весёлые, словно это не их только что вынули из духовки, разогретой до ста восьмидесяти градусов по Цельсию, если, конечно, не врёт термометр (заключение эксперта: вроде, не врёт).

К счастью, Милда не растерялась. Она знала, что следует делать в таких ситуациях. Настежь распахнула окно, подставила к нему табуретку, залезла на подоконник и исполнила японскую патриотическую песню авторства Кэнси Нагаи о втором монгольском нашествии на Японию. Воодушевлённые её пением воробьи выпорхнули из кухни и, сделав прощальный круг над улицей Соду, полетели куда-то в сторону реки.

Милда слезла с подоконника, закрыла окно, вернула табуретку на место, сняла домашние шлёпанцы, положила их на противень, засунула противень в духовку, поставила таймер и ушла в спальню досматривать третью серию седьмого сезона сериала «Как я встретил вашу маму». Полчаса спустя Милда вернулась на кухню, вынула из духовки противень с маффинами, на всякий случай строго погрозила им пальцем, накрыла полотенцем и пошла спать.

* * *

Пески подступают к стенам крытого рынка Халес, у океана песков начался прилив; из подвалов жилых домов выползают весёлые змеи, ликуя, подставляют бока горячим (с их точки зрения) лунным лучам; оконные стёкла становятся мутными, разноцветными и сладкими, как леденцы (они сейчас и есть леденцы); на строительных лесах и заборах заливисто орут мелкие василиски, как деревенские петухи; дорожные знаки покрываются письменами на эблаитском, впрочем, настолько безграмотными, что ни один специалист не смог бы их разобрать.

* * *

31 октября 2020 года. 02:24

На углу улиц Гелю и Пилимо студент Технического Университета Геннадий выгуливал суку Стефанию, помесь лабрадора и хаски, «лабски», как собачники говорят. Когда мимо них примерно в трёх метрах над мостовой параллельно земле со свистом, слышным не ушами, а кожей, пролетела комета, Геннадий не успел ни спросить себя: «Что это?», ни даже по-настоящему испугаться. Зато успел рухнуть на землю, обнять суку Стефанию и закрыть её своим телом от огненного неизвестно чего.

– Да ладно тебе, – сказала сука Стефания человеческим голосом. – Нашёл чего пугаться. Комета так себе, ретроградная, типа той NEOWISE, из-за которой летом столько шуму подняли, и мы с тобой ночью ходили на гору Тауро. Мне там кстати очень понравилось. Давай почаще на этой горе гулять!

И, помолчав, добавила:

– Но если ты не захочешь гулять со мной на горе Тауро, это не страшно, я не обижусь. Ты всё равно самый лучший в мире. Очень тебя люблю.

– С тобой всё в порядке? – зачем-то спросил Геннадий, поднимаясь с асфальта и отряхивая штаны. – Тебе нормально вообще собачьим ртом по-человечески говорить? – И поспешно добавил: – Ты извини, что так мало с тобой гуляю. Времени не хватает. Но я постараюсь исправиться. Хочешь, завтра в Бельмонтас поедем? И на гору Тауро теперь часто будем ходить.

* * *

Из приёмника, оставленного включённым на ночь в часовой мастерской, доносится тронная речь Императора Пятой Мшистой Вселенной, которой на самом деле не существует, однако император у неё каким-то образом всё-таки есть; над припаркованными автомобилями порхают привлечённые ароматами топлива бледно-зелёные масляные мотыльки; из люков канализации вылезают пляжные торговцы кокосами и в поисках покупателей разбредаются по тёмным дворам.

* * *

31 октября 2020 года, 02:36

Художница Мета вошла в свою мастерскую в подвале дома номер 59 по улице Пилимо. В мастерской из удобств – унитаз и умывальник, вода в кране только холодная, нет даже электрочайника, чтобы её подогреть, а капсулы для кофеварки закончились ещё неделю назад.

Но Мета всё равно не хотела идти ночевать домой. Потому что жизнь прекрасна и удивительна, и пятница с подружками так удалась, что Мете сейчас снова исполнилось восемнадцать – по ощущениям, не по паспорту. По паспорту ей – ой-ой-ой. Но так отлично погуляли с девчонками, так было весело, даже не верится, что дома сейчас спят муж и почти совсем взрослый сын. Уж они-то точно знают, что Мете не восемнадцать, а сорок пять, что у неё, как минимум, десять кило лишнего веса, три работы, потому что надо крутиться, а персональная выставка только одна, да и та была почти двадцать лет назад. А ещё они знают, что Мета, как бы накануне ни веселилась, утром встанет пораньше и приготовит им завтрак, в их семье положено так. Поэтому Мета не стала возвращаться домой, пошла ночевать в мастерскую. Пусть сами выкручиваются, как хотят.

В мастерской никого, никто сюда не придёт, а если придёт, не открою, – думала Мета, запирая дверь на ключ и щеколду. На таких условиях – чёрт бы с ним, с рукомойником. Без горячего душа на ночь ещё никто не умирал.

Не раздеваясь, даже не расстегнув пуховик, Мета рухнула на диван и вдруг разрыдалась так горько, как только в детстве и плакала. Не потому, что случилось плохое. Ничего не случилось. Мета даже не особенно напилась. По крайней мере, не так, как бывало в юности. А потому что… Мета сама не знала. Предположим, – с удивившей её саму горечью подумала Мета, – просто потому, что пятница, в отличие от всей остальной моей жизни, действительно удалась.

Мета ревела, как в детстве, взахлёб, заливалась слезами, но всё равно почувствовала, как кто-то дёргает её за рукав. В любой другой ситуации Мета бы заорала и подпрыгнула на полтора метра – мастерская же заперта! Я сама открыла дверь, а потом снова её закрыла. Ни у кого нет запасного ключа! Я здесь одна! А они… а оно всё равно.

Чёрт, да кто меня дёргает? – думала Мета, но не панически, а почему-то почти восторженно. Наконец отняла руки от зарёванного лица.

Сперва Мете показалось, это просто от слёз всё вокруг так туманится, расползается, рассыпается на яркие пятна, и вместо того, кто дёргал её за рукав, тоже только какое-то голубое пятно. Но приглядевшись, Мета поняла, что не в слезах дело. Просто рядом с ней на диване и правда – сидело? – стояло? – лежало? – скорее всё же висело сравнительно небольшое голубое пятно. А минуту спустя Мета его узнала. Сама же нарисовала это пятно на жёлтом и серебряном фоне месяца три назад. Была у неё этим летом не слишком уверенная попытка снова вернуться к нефигуративной живописи. Ну вот, вернулась уж так вернулась. Зашибись.

– Ты хорошая, – сказало Мете пятно. – Ты даже сама не знаешь, насколько хорошая! Ты нарисовала меня! Если бы не ты, меня бы вообще никогда не случилось. А теперь ты ревёшь. С тобой стряслась какая-нибудь ужасающая беда?

Мета отрицательно помотала головой. Сказала:

– Не бери в голову, просто с подружками напилась. Мне поспать надо, к утру всё пройдёт. Давай я сниму пуховик и лягу. А ты… ну, например, можешь погладить меня по голове.

– Ладно, – согласилось голубое пятно. – Я попробую. Никогда ещё никого не гладило. Даже не понимаю, чем это надо делать! Но ничего, я справлюсь. Всё когда-нибудь случается в первый раз.

* * *

Ветер постепенно густеет, становится горьким как дым и падает на землю крупными хлопьями, похожими на стеклянные облака; из квартир, чердаков и подвалов выходят одичавшие сны, которых ни разу никто не увидел, а если увидел, то после не вспомнил, сразу забыл; девочка в красном платье пляшет на крыше, жалобно причитая: «не мел, не мел»; голуби светятся, как гнилушки; таксист, приехавший по заказу, паркуется напротив бара «Буковски» и во все глаза смотрит, как по мостовой, превратившейся в узкую быструю реку, плывёт рыхлый сизый весенний лёд.

* * *

31 октября 2020 года, 02:49

– Значит, здесь, сейчас я Елена. Документы небось не врут! Смешное имя – «Е-ле-на». Интересно, оно происходит от русского «еле-еле»? Или «ели и съели»? Или, к примеру, от дерева ель? Или от «элемента»? Или от «электричества»? От «электричества» – идеально, всё-таки электричество – всем, даже людям понятное проявление силы мира, так лучше всего, – рассуждала Елена, высокая, темная, словно обугленная, будто её и правда опалило примерещившимся смеху ради огнём, озирая окрестности с крыши крытого рынка Халес, куда она тоже смеху ради, а зачем бы ещё, забралась.

Окрестности, с её точки зрения, были – ну, так себе. Ничего выдающегося. Вполне обычный человеческий город. Вот так сразу даже не скажешь, что когда-то родился из сна. Но если я здесь, значит точно из сна родился, – сообразила Елена. – Меня не бывает в других местах.

– Привет, город, – наконец сказала она. – Сегодня я, предположим, Елена Зандманн. Но важно не имя, а то, что я – прямая наследница покойного здешнего хаоса. Отец мой помер от лютой тоски в ваших скучных человечьих краях, а сестрёнки с братишками разбежались отсюда подобру-поздорову. Но ещё ничего не потеряно, вам повезло, я-то с вами осталась! Не забалуете у меня. Я в нашей семье что-то вроде самого младшего сына, который по традиции в сказках дурак и счастливчик. И со мной обстоит приблизительно так. Поэтому во всяком сновидении мне положена доля. А ты, дорогуша, когда-то родился из глупого человечьего сна. Но глупый был сон или нет, придётся тебе раскошелиться! Я сегодня за данью пришла.

Елена всегда начинает с такого нахального заявления. Не потому, что сама верит во все эти глупости, а нарочно, чтобы всех рассердить. На самом деле Елена – обычная самозванка. Ладно, положим, обычной грех её называть – возникает, где вздумается, мерещится где попало, возникать и мерещиться для неё единственный способ существовать. И в том месте, где она хоть кому-нибудь примерещилась, сразу начинается страшный бардак. Но Елена совершенно точно не младший сын хаоса. И даже не старший. И не красавица-дочь. У хаоса вообще нет детей; ну или скажем иначе: все его дети, все и всё во вселенной по этому весёлому деду родня.

И, между прочим, здешний хаос, точнее, та его исчезающе малая, но всё равно бесконечная часть, которая доступна в этом конкретном человеческом мире; в общем, местный хаос вовсе не помер, а просто ненадолго уснул. Это известно всякому, кто хоть что-то в подобных делах понимает. А кто не понимает, от таких разговоров ещё больше рассердится, потому что никто не любит чувствовать себя несведущим дураком. Но Елене только того и надо. Когда другие сердятся, ей становится весело. Пока на неё кто-то сердится, Елена, кем бы она ни была и как бы её ни звали, чувствует, что она действительно есть.

Однако глупый человеческий город почему-то совершенно не рассердился. Не призвал Елену к порядку, не потребовал прекратить. Наоборот, с весёлой готовностью осведомился: «Дань – это такая игра?»

– Бинго! – расхохоталась Елена. – Не так ты прост, как мне сдуру сперва показалось. Ты угадал!

* * *

Фантики от конфет, выброшенные на всех улицах города в течение дня, собираются в стаю и улетают в неведомом и вряд ли существующем направлении, впрочем, сами фантики сейчас верят, будто летят, как птицы на юг; бывшая учительница младших классов пенсионерка Алёна Ивановна достаёт из чулана стиральную доску и трётся об неё всем своим крупным тяжёлым телом в надежде себя как ошибку в диктанте стереть; юная липа в сквере Ореховых Сов становится ризифорой остроконечной и сразу на всякий случай начинает цвести; панельные пятиэтажки во дворах между улицами Ринктинес и Тускулену осторожно, чтобы не разбудить жильцов, сдвигаются таким образом, чтобы выглядеть с неба как руна Ингуз, хотя понятия не имеют о значении и свойствах рун старшего футарка, но чтобы всё правильно делать, совершенно не обязательно знать.

* * *

31 октября 2020 года, 03:07

Елена Зандманн, ну или не Елена, чёрт её разберёт, никто в мире толком не знает, как это явление называется, зачем существует и откуда оно такое взялось; ладно, предположим, Елена стоит на крыше крытого рынка Халес, куда смеху ради, как всё, что она всегда делает, забралась. Одновременно она плывёт по реке, широкой, неторопливой, пьёт обжигающий горький кофе, летит в облаках, притворившись большим самолётом, чтобы увидеть всё с высоты, сидит на доброй сотне деревьев сразу, читает книжку под одеялом примерно тысячей пар детских глаз, пьёт вино и смеётся в компании старых друзей, кружится на трёх каруселях, карабкается по скользким листьям на все крутые холмы, курит, спрятавшись под пешеходным мостом, сидит и рыдает, потому что сердце её разбито – удивительное ощущение, вообще ни на что не похожее, никогда такого не было, давай ещё!

Елена так отлично приснилась этому городу, такой дурдом здесь устроила, такой балаган развела, что он, конечно, сразу влюбился по уши. И всё, что с Еленой сейчас происходит – это город её, можно сказать, обнял. И ласково спрашивает:

– Тебе нравится? Это хорошая дань?

– Самая лучшая в мире, – отвечает Елена. – Как ты это устроил? До сих пор я была главным сном везде, куда приходила, а сама не видела снов.

– Это только начало. Кто со мной свяжется, тот видеть сны обречён, – смеётся человеческий город, который – сейчас невозможно поверить! – сперва показался ей так себе, ничего выдающегося. А на самом деле он – о-го-го!

Елена тоже смеётся, но не потому, что смешно, а от – как это называется? – счастья? Наверное, счастья. Потому что когда её любят, Елена, кем бы она ни была и как бы её ни звали, точно знает, что она действительно есть.

* * *

Двухэтажный дом на улице Вису Швентую становится высоким сказочным замком в новоготическом стиле, он мечтал об этом последние двадцать лет, насмотревшись журнальных картинок, которыми обклеили спальню жильцы одной из квартир; плиты, которыми вымощена Кафедральная площадь, делаются солёными, даже жаль, что никому не приходит в голову их лизать; на улице Укмергес пожилая женщина в тёплой, не по сезону шубе выходит на балкон, командует строгим учительским голосом: «Отдать швартовы!» – и их, надо думать, таки отдают, по крайней мере, балкон отделяется от огромного многоквартирного дома и куда-то, покачиваясь на волнах тьмы и фонарного света, плывёт.

* * *

31 октября 2020 года, 03:12

– Уже уходишь? – огорчился город. – Этому я совершенно не рад!

– Да и я не особо, – честно призналась Елена. – Я бы здесь ещё побыла! Но тут ничего не поделаешь. Я – явление нестабильное. В любом месте, где ни возникну, существую только один местный час, а потом надо начинать всё сначала, где и когда получится. Как повезёт.

– О, это я хорошо понимаю, – ответил ей город. – У нас тут много нестабильных явлений. Очень уж я вашего брата люблю. – И спохватившись, добавил с далеко не всегда присущей ему галантностью: – Но настолько прекрасного и удивительного нестабильного явления здесь до сих пор ещё не было. Я в восхищении. Приходи ещё поиграть!

* * *

Неинтересно подробно рассказывать, как после исчезновения Елены Зандманн, или что это было, реальность снова приходит в порядок. Приходит, и ладно, что с неё (реальности) взять. Но, справедливости ради, всё же не совсем в тот порядок, который был у нас час назад, до её появления, а в какой-то неуловимо иной.

hostforsale.com

В тяжёлой клетчатой юбке до пят, в накрахмаленной до скрипа белоснежной блузке, она вошла – не с улицы, а откуда-то из глубины помещения, то ли из туалета, то ли из подсобки – остановилась в нескольких шагах от меня, громко сказала: «Ножки медовые, сапожки пудовые, ножки болят, на ручки хотят», – и рухнула на пол.

Мы так растерялись, что сперва никто не спросил: «Кто это, откуда она взялась?» – а потом уже и спрашивать было не о ком, потому что женщина исчезла. Не встала, не ушла, не убежала, не отползла к выходу, а просто исчезла, как будто не было её никогда.

– Нннаверное, это один из моих новых пппризраков, – наконец сказал Василий. – Извинннините. Я сам впервые в жы-жы-жизни её увидел. Вслепую их ззза… ззззаккказал.

В школе он тоже так заикался; к старшим классам, вроде, прошло. Но вот опять вылезло. Впрочем, ничего удивительного. Мы сами сейчас не заикались только потому, что молчали, огорошенные объяснением Василия чуть ли не больше, чем исчезновением женщины в клетчатой юбке. И вопросительно косились друг на друга: «Ты тоже видел? Она была?»

Наконец Матиас закурил. Никто не сделал ему замечания, хотя Нийоле обычно даже на улице начинает возмущаться, когда кто-то рядом с ней курит, а в помещении, по идее, должна была бы сразу поднять адский вой. Но Нийоле молчала. И Василий не попросил Матиаса погасить сигарету или выйти на улицу, хотя он хозяин кофейни, а значит, ответственный за соблюдение правил. Но сейчас ему было не до того.

– Как это – «заказал вслепую»? – наконец спросила Линда. – А можно было сперва посмотреть фотографии? Призрака? Нет, погоди, ты что, призрака заказал? Матерь божья, где?!

– В интернете, – ответил Василий. – А фотографию – нннет, нннельзя. Их невозможно сфотографировать, поэтому заказывать – или вслепую, или ннникак. Я вообще думал, это шутка. Смешной пппроект. Решил, надо их поддержать.

Он ещё слегка заикался, но всё равно улыбнулся. И вообще как-то сразу собрался. Василию нравится Линда, а он ей, пожалуй, всё-таки вряд ли. Хотя, конечно, чёрт её знает, я редко угадываю. Плохо разбираюсь в таких вещах.

Василий мой старый знакомый, почти бывший одноклассник; на самом деле из параллельного класса, я учился в «Б», а он – в «А», но мы вместе ходили на фехтование и математический факультатив. Не то чтобы особо дружили, я о нём много лет даже не вспоминал, но случайно услышав от общих знакомых, что Василий открыл кофейню под названием «Василиск», оценил его самоиронию, зашёл раз, другой, и сам не заметил, как стал завсегдатаем, бываю здесь чуть ли не каждый день. С детства, начитавшись книг и насмотревшись фильмов, хотел, чтобы у меня был знакомый бармен, но бариста тоже вполне подойдёт.

Кроме меня есть и другие завсегдатаи. Думаю, только благодаря нам «Василиск», расположенный буквально в полусотне метров от одной из центральных улиц, но в таком глухом закоулке, что поди его отыщи, и держится на плаву. Со временем мы стали друг с другом здороваться, постепенно перезнакомились и даже, можно сказать, сдружились – ровно настолько, насколько позволяют сдружиться регулярные встречи в кофейне. Оказалось, это очень приятная форма человеческой близости: никаких обязательств и общих дел, чистая радость регулярного разделения ритуала, честная делёжка нехитрых удовольствий, поверхностный, зато совершенно бескорыстный взаимный интерес. Многим, я знаю, этого мало, но мне сейчас – в самый раз.

Кофейня правда хорошая. Кто сюда случайно зайдёт, наверняка вернётся. И друзей, скорее всего, приведёт. Здесь отличный кофе мягкой обжарки, всегда свежее домашнее печенье, которое печёт бабка Василия, удобные стулья, уютный полумрак, какой обычно бывает не в кофейнях, а в барах, тусклые лампы, имитирующие факелы, и тёмные, как будто слегка закопчённые зеркала, благодаря которым крошечное помещение кажется почти бесконечностью, но не тошнотворной, а милой и обжитой.

К тому же, у Василия нет лицензии на продажу алкоголя, для меня это довольно важно. Не то чтобы я каждый вечер страстно мечтаю послать всё к чертям и надраться. Уже далеко не каждый. Но зачем лишний раз себя искушать.

* * *

– Вот здесь заказал, – сказал Василий.

И положил на стойку планшет, на котором уже был открыт сайт hostforsale.com. Чёрный фон, жизнерадостные черепушки в сердечках и розочках, надпись разноцветными буквами «Добро пожаловать в нашу лавку призраков! Закажи двух призраков всего за 6.66$ прямо сейчас и получи третьего в подарок». И ещё что-то в таком духе, я не стал читать дальше. Без рабочих очков от разноцветных букв на чёрном фоне у меня сразу начинают болеть глаза.

– Тут даже есть специальный раздел «Призраки для кафе и баров». Написано, что они приветливые и дружелюбные, – Василий больше не заикался, говорил бодро и весело. Даже несколько чересчур бодро и весело, как хорошо мотивированный рекламный агент. – Не будут пугать клиентов и, тем более, их проклинать. И ещё дофига всего интересного, я, когда увидел, надолго залип. Подумал, прикольные ребята, такой проект надо поддержать, шести с половиной евро за хорошую шутку не жалко. И оформил з… зззз… зззаказ.

– Оформил заказ, – повторила Линда. И в кои-то веки посмотрела на Василия с интересом. Профессиональным.

Линда не психиатр, как можно было бы подумать, а маркетолог. Естественно, её интересуют люди, готовые тратить деньги на всякую хрень.

– В голову не пришло, что они это серьёзно, – вздохнул Василий. – Что мне действительно настоящих призраков пришлют. Кто в такое вообще поверит? – Он помолчал и добавил: – Скорее всего, это была Аврора. В каталоге написано, она провинциальная поэтесса, не получившая признания даже в узком кругу подруг. Да точно она. Двое других по описанию совсем не подходят… Матиас, дружище, ты бы всё-таки тут не курил.

Окончательно, значит, опомнился. Чего нельзя было сказать обо всех остальных. Но Матиас всё равно извинился и поспешно вышел на улицу, оставив дымящуюся сигарету на блюдце, зато прихватив с собой чайную ложку. Мы молча смотрели ему вслед.

– То есть эта тётка нам не примерещилась? – наконец спросила Нийоле. – Она на самом деле была?

– А давайте проверим, – предложил я. – Пусть каждый запишет, как она выглядела и что говорила. Потом сравним.

Достал из кармана скомканный чек, разгладил, взял карандаш; чем ещё хороша кофейня Василия – здесь всегда есть запас огрызков остро заточенных карандашей, как в IKEA, только разноцветных. Мне сейчас достался голубой.

Эксперимент показал, что все мы видели, как минимум, примерно одно и то же: высокую темноволосую женщину средних лет в белой блузке и клетчатой юбке в пол. Только Нийоле написала: «возрастная тётка в одежде из секонда», а вернувшийся с улицы Матиас – «красивая, как актриса». Но это, я думаю, просто индивидуальные особенности восприятия. Матиас любит женщин в целом, для него все красотки, а Нийоле, напротив, терпеть их не может и придирается абсолютно ко всем.

– А другие какие? – спросил я, пока остальные передавали по кругу исписанные бумажки с приметами нашей коллективной галлюцинации.

– Другие какие – кто? – нахмурился Василий, но тут же кивнул. – А, понял. Призраки, которых я заказал? Я пока видел только Августину. Позавчера. Приятная пожилая дама; ну, то есть была бы приятной, если бы встретилась мне живой. В каталоге она значилась секретаршей частного детектива; я ещё когда выбирал, подумал: «как мисс Лемон у Пуаро», – но кстати, нет, совсем не похожа, другой тип… Внезапно возникла в подсобке: «Извините за беспокойство, я только представиться и поздороваться», – слышали бы вы, как я заорал! Счастье, что в кафе никого не было, этих клиентов я бы точно потерял навсегда. Но Августина, к сожалению, не обиделась и не изъявила желания покинуть мой негостеприимный кров. Сказала: «Ничего-ничего, понимаю, вам надо привыкнуть к самой идее моего существования, я подожду», – и растворилась во тьме. А третьим номером, в подарок мне обещали прислать Антона. Рок-музыкант, умер, как деликатно сказано в каталоге, от неразрешимых противоречий между образом жизни и возможностями человеческого организма; видимо, пьянство, наркотики, всё вот это вот. Подозреваю, мёртвые рок-музыканты не пользуются повышенным спросом среди любителей призраков, кому нужен под боком вечный пьяный дебош? Вот их и раздают в нагрузку, чтобы место на складе не занимали… Господи, что я несу? Какой может быть склад?!

– Почему это вдруг? – оживилась Линда. – Естественно, должен быть склад. Если уж призраков высылают покупателям, значит, есть место, где они хранятся. А где они находятся? В какой стране?

– Да откуда же я знаю? – растерялся Василий.

– На посылке всегда есть обратный адрес…

– На какой посылке?!

– А, – спохватилась Линда. – Ну да. Естественно, посылка не приходила. Они сами тут появились, без упаковки. А жаль.

– Но почему ты выбрал именно этих? – поинтересовался я. – Секретарь детектива – ладно, это действительно может быть интересно. Наверняка много занятного может рассказать, если с ней подружиться. Рок-музыканта ты получил в нагрузку. Но поэтесса тебе зачем?

– Да я вообще не выбирал, – пожал плечами Василий. – Просто ткнул в первых попавшихся, по алфавиту: Августина, Аврора. Я же не знал, что их действительно пришлют.

Теперь пришла моя очередь говорить: «А. Ну да».

– И они теперь всегда здесь будут… мерещиться? – спросила Нийоле.

– Понятия не имею, – мрачно сказал Василий. – Если да, недолго «Василиску» осталось. Никто ко мне не будет ходить.

– Я буду! – сказали мы с Линдой, хором, не сговариваясь.

Она добавила:

– Интересно же, как они выглядят. И что станут говорить. И как это сделано? Как работает фокус? Похоже на голограмму. Но для голограммы нужен специальный аппарат. А тут ещё и с озвучкой. Но у тебя же такого нет?

Василий отрицательно помотал головой:

– Откуда?

– Ничего не понимаю! – призналась Линда.

А я ничего не сказал, но подумал: теперь хоть безвылазно тут сиди. А то уйдешь, и сразу что-нибудь этакое случится. Было бы обидно. В моей жизни не то чтобы много по-настоящему интересных событий. Только работа, и это счастье, конечно, но иногда хочется интересного, которое придумал не сам.

* * *

Ясно, что потом я весь вечер изучал сайт hostforsale.com. Ну то есть как – вечер, на самом деле почти до четырёх утра там сидел, не мог оторваться. На тысячу лет вперёд насмотрелся на разноцветные черепа, прочитал несколько сотен кратких биографий выставленных на продажу призраков, подивился разнообразию их специализации – там были категории: «призраки для загородных домов» и «призраки для малогабаритных квартир», «призраки для частных предприятий» и «призраки для государственных учреждений», «призраки для кафе, баров и ресторанов», «призраки для гостиниц», «призраки для больниц», «призраки для садов и парков», «призраки для музеев и библиотек», «театральные призраки», «призраки для художественных мастерских», «призраки для продовольственных рынков», «призраки для железнодорожных вокзалов», «призраки для аэропортов», «призраки для учебных заведений», «призраки для отделений полиции» – в общем, каких только не было, нашлись даже «призраки для пассажирских судов».

Изучал сайт почти до утра, но так ничего и не понял. Для шутки, пожалуй, всё-таки слишком много усилий затрачено. Да и какие тут шутки, если Василий собственными глазами видел заказанную призрачную старуху. А поэтессу в клетчатой юбке видела целая куча народу – мы все.

Я натурально лопался от любопытства. И, немного поколебавшись, решил тоже заказать у них призрака и посмотреть, что из этого выйдет. Одного, для малогабаритных квартир. Если вдруг и правда пришлют, у меня две комнаты, отлично поместимся, – думал я, заново перечитывая их биографии. Марина, обеспеченная домохозяйка, покончила с собой от несчастной любви к водителю мужа – спасибо, пожалуй, не надо. Нуми, фотомодель, жертва маньяка; Кристина, воспитатель детского сада, утопленница; Сусанна, школьница пятнадцати лет – боже, куда мне школьницу! Ну уж нет, обойдусь без девчонок. Мне нужен спокойный уравновешенный компаньон, с которым можно перекинуться парой фраз перед сном, пошутить, пожаловаться на трудности, возможно получить дельный совет. Повторяю – спокойный, уравновешенный! Поэтому русский философ Геннадий не подойдёт. Испанский боксёр-любитель Адольфо, погибший в уличной драке, тем более. Боксёра мне только тут не хватало. Что они вообще предлагают доверчивым покупателям для малогабаритных квартир? Как с такими ужиться на одной территории? – возмущался я, листая страницы с описанием, скажем так, товаров. Наконец, после долгих колебаний выбрал немца Петера, сорокалетнего инженера, ставшего случайной жертвой теракта. Решил, мы как-нибудь уживёмся, заодно, может, выучу немецкий язык. Всё-таки Петер не самоубийца, не пьяница, не воспитатель детского сада, не школьница. Наверняка нормальный серьёзный мужик – инженер.

Но компьютер не дал мне оплатить доставку призрачного инженера. Объявил платёжную систему сайта ненадёжной и отказался заканчивать операцию. Он мне регулярно такое устраивает, маки помешаны на безопасности, хуже тревожных бабушек. Бесит ужасно. Можно было попробовать заплатить с телефона, но я не стал. Нет Петера, и не надо. Зачем мне в доме лишний призрачный инженер? Куда его девать, если не сойдёмся характерами? Не гнать же босым на улицу. Плохая была идея. Не с того надо начинать.

* * *

– Эта чёртова поэтесса снова появилась, – пожаловался Василий. – Среди бела дня, в самый неподходящий момент. Ко мне как раз девчонки с почты зашли договориться насчёт субботы, хотели после работы отпраздновать здесь день рождения сотрудницы. Уже почти всё обсудили, осталось решить, какого цвета глазурь должна быть на маффинах, и тут эта красотка: «Сердце трепещет, как рыбка хвостом плещет», – или что-то вроде того. Когда она исчезла, девчонки заверещали, как резаные. И убежали, не оставив аванса. Обидно. Я-то уже губу раскатал.

– На твоём месте я бы просто отказался от заказа, – сказал Матиас. – Отменил бы его, да и всё.

– Как, интересно, я могу его отменить?

– Обыкновенно, как всегда отменяют заказы. Напиши им письмо, что товар не соответствует заявленному качеству, распугивает клиентов. Попроси вернуть деньги и забрать своих призраков. Как-то же они сюда их прислали. Значит, могут и забрать.

– Ну, можно попробовать, – неохотно согласился Василий.

Судя по выражению лица, он явно не верил в успех.

– А старушка больше не выходила? – спросил я. – А рок-музыкант не бузит?

– Слава богу, нет. Правда, вечером после закрытия кто-то женским голосом плакал в подсобке. Но я не стал туда заходить.

Ну и дурак, – сердито подумал я. – Самое интересное пропустил.

Но вслух сказал:

– По-моему, надо попробовать с ними договориться.

– Договориться? – переспросил Василий. – С призраками? О чём?!

– Чтобы не пугали твоих клиентов. Пусть выходят только по приглашению. Например, когда мы здесь сидим.

– Вот именно! – оживилась Линда. – Всегда имеет смысл попробовать договориться. Всегда!

Василий придал своему лицу такое специальное мученическое выражение, которое обычно сопровождает вынужденные проявления героизма, и неохотно сказал:

– Ладно. Попробую.

Но явно при этом думал: «Заткнитесь, придурки, какие могут быть договоры, я их боюсь».

* * *

Я вернулся перед самым закрытием. «Василиск» работает до девяти вечера; честно говоря, мог бы и до семи, позже сюда уже почти никто не заходит. Но Василий как-то признался, что его всю жизнь раздражали кофейни, которые закрываются слишком рано. И он не хочет сам быть таким же. Это, конечно, резон.

Василий, увидев меня, просиял. Спросил:

– Маленький чёрный, как всегда?

Я кивнул – проще соглашаться, чем выбирать. Сказал, принимая чашку:

– Если тебе неохота самому договариваться с призраками, я могу попробовать. Не факт, что договорюсь, но, по крайней мере, убегать с воплями точно не буду. Я почему-то их не особо боюсь.

Василий посмотрел на меня… скажем так, сложно он на меня посмотрел. «Я знаю, что должен быть благодарен за помощь, но мне обидно, что ты их не боишься, а я, как дурак, боюсь», – примерно это было написано на его лице.

Его можно понять. На фоне героя, каким я, наверное, выглядел, трудно не почувствовать себя полным фуфлом. Поэтому я сказал Василию ту часть правды, которая, может, не самая главная, но тоже вполне себе правда. Чтобы не парился человек.

– На самом деле боюсь, конечно. Когда твоя поэтесса у нас на глазах растаяла, я чуть ума не лишился. Просто мне, понимаешь, для работы полезно с ними поговорить.

– Для работы?!

– Для работы, – подтвердил я. – Я же пишу сценарии для игр, компьютерных и не только. Про мистику в том числе. И тут вдруг выясняется, что призраки существуют. Ну или их искусная имитация, хотя совершенно не представляю, как такое можно было организовать. Да ещё и так дёшево. Всего за шесть шестьдесят шесть!

– Сам всё время об этом думаю, – кивнул Василий. – Чёрт его знает, какие сейчас есть технологии, я в этом не разбираюсь. Может и можно устроить такой спектакль. Но совершенно уверен, что за шесть с половиной евро никто даже кнопку не станет лишний раз нажимать.

– Вот я и хочу разобраться. Если это настоящие призраки и они согласятся со мной разговаривать, для меня это натурально Клондайк! Заодно попрошу их не пугать твоих клиентов. Если призракам обязательно надо регулярно показываться людям, пусть показываются лично мне перед самым закрытием. Готов специально каждый день сюда приходить. Короче, я бы тут, если можно, остался на ночь. Разрешишь?

Василий так долго молчал, разглядывая столешницу, что я подумал: а может, он просто боится, что я отсюда всё вынесу? Мебель, запасы кофе, остатки печенья и аппарат? Он же обо мне ничего, по сути, не знает. Мало ли что в школе вместе учились. И кстати, в школе я был довольно противным задирой. Теоретически, вполне мог бы стать бандитом с тех пор.

Но Василий сказал:

– Ты тогда ещё спроси их, пожалуйста, не согласятся ли они переехать. Ну, вдруг им всё равно, где водиться? У меня, если что, квартира в старом доме с подвалом и чердаком.

– Ты серьёзно? – удивился я. – Готов притащить призраков к себе домой? Ты же не уснёшь с такими соседями.

– Ну, может, со временем как-нибудь к ним привыкну, – вздохнул Василий. – Особенно если они будут жить не прямо в моей квартире, а в подвале или на чердаке. Зато клиенты не разбегутся. Не разорюсь. Мне, понимаешь, ужасно жалко кофейню. Хорошая получилась. Я всю жизнь о чём-то таком мечтал.

– Лучшая в городе, – подтвердил я. – Серьёзно. Надеюсь, призраки тебе достались не особо вредные, и я с ними договорюсь.

– Идём, покажу тебе, как включается сигнализация, – решил Василий. – И запасной ключ оставлю. Чтобы ты мог уйти, когда сам захочешь, а не ждал меня до утра.

* * *

Оставшись один, я первым делом включил кофейный аппарат и сварил себе кофе. Сам! За стойкой! Без подсказок и без присмотра, как настоящий бариста. Натурально мой звёздный час.

Не то чтобы я, как Василий, всю жизнь мечтал о своей кофейне – о чём, о чём, а об этом как раз ни дня не мечтал. Просто я люблю влезать в чужие шкуры и роли, хозяйничать на чужой территории. И когда удаётся что-то такое – посидеть на входе в форме охранника, оформить витрину, покатать детей на рождественском поезде, постоять за ярмарочным прилавком и продать четырнадцать керамических ангелов, пока хозяйка обедает, или вот, как сейчас приготовить кофе за стойкой – я чувствую, что по-настоящему жив.

Поэтому самостоятельно сваренный кофе подействовал на меня примерно как водка. И я громко сказал:

– Господа привидения, если есть настроение, приходите знакомиться. Я не буду орать.

Некоторое время ничего не происходило. Я даже успел подумать – а вдруг призраки боятся живых не меньше, чем мы их? И чтобы выйти на публику, им надо собрать всё своё мужество. Стиснуть зубы, взять волю в кулак. Ясно тогда, почему поэтесса так внезапно выскакивала. Просто в этот момент у неё хватало решимости. А в остальные – нет.

Я, вроде, был готов к встрече с призраками. Собственно, я их нетерпеливо ждал и боялся только, что ничего не случится, за всю ночь никто не придёт. Но я всё-таки переоценил своё хладнокровие. Когда из подсобки вышла худая, высокая темноволосая женщина в белой блузке и клетчатой юбке, я чуть не умер на месте от ужаса. Не заорал только потому, что забыл про такую опцию – что люди, испугавшись, орут.

– Никому я не нужна, после смерти жизнь сложна! – продекламировала призрачная поэтесса Аврора. После чего упала на пол и полежав секунд десять, исчезла, в точности, как в прошлый раз.

– Ну вы чего? – растерянно спросил я. – Куда подевались? Возвращайтесь, познакомимся, поговорим.

Поэтесса не вернулась, но из подсобки раздались всхлипывания. Постепенно они перешли в рыдания. Ну и дела.

Не курить в такой нервной обстановке было совершенно невыносимо. Поэтому я приоткрыл окно. Стоял, уткнувшись в щель носом и сигаретой, курил, мрачно думал: похоже, тут не с кем налаживать диалог. Эти призраки, откуда бы они на Василия ни свалились, просто играют роли. У поэтессы такая вот роль: выкрикнуть что-то в рифму, упасть, исчезнуть; возможно, ещё заплакать, при условии, что плачет она, а не старая дама. А может, вечно пьяный рок-музыкант? Голос, вроде бы, женский, но кто их, призраков, знает… Ой.

«Ой» я сказал уже вслух, потому что испытал очень странное ощущение – как будто моего плеча кто-то коснулся, но не рукой, а, что ли, холодным ветром. И как бы немножко газированной водой.

Я обернулся. Передо мной стояла старуха, высокая, широкоплечая и такая величественная, что не представляю, как у Василия язык повернулся назвать её «приятной пожилой дамой». И «приятные», и «пожилые», и просто «дамы» выглядят совершенно не так. Этой бы флотом командовать; не знаю, почему именно флотом, но именно это первым пришло мне на ум.

Она подошла совсем близко, стояла спокойно, не двигаясь, и я смог её разглядеть. Старуха была не прозрачная, как призраков обычно рисуют и показывают в кино, но при этом явно не плотная. Нестабильная, что ли. Словно её тело состояло из множества потоков, течений и струй, которые текли с разной скоростью, смешивались друг с другом, но не выходили за пределы очерченных контуром тела границ. Это было одновременно сладко и жутко, как в пропасть смотреть.

– Извините Аврору, пожалуйста, – сказала призрачная старуха. – Она никого не хочет шокировать и пугать. Но получается, как получается. Это не её вина, а беда. Девочке досталось пылкое сердце поэта, беспомощный неразвитый ум и словарный запас чуть побольше, чем у обученных шимпанзе. Кошмарное сочетание. Вот уж влипла так влипла! Не сочинять стихов она просто не может. И так страстно жаждет читать их на публике, что использует каждый шанс. Но прочитав, всякий раз понимает, что стихи никому не понравились, снова полный провал. Теперь до утра будет плакать; ладно, преувеличиваю. На самом деле час-другой поревёт, успокоится и снова примется сочинять. Ничего с собой поделать не может. Тяжёлый случай. Просто не повезло.

Я молчал, потому что был в шоке. Старуха произвела на меня двойственное впечатление. С одной стороны, сразу видно, что умная и спокойная, с ней явно можно нормально договориться. С кем вообще договариваться, если не с ней. А с другой – я теперь понимал, почему Василий удрал от неё с воплями. Он не трус и не слабонервный, просто призраки так на людей воздействуют. Натурально излучают какой-то иррациональный панический страх.

Хорошо, в общем, что у меня была сигарета, и я её ещё не докурил. Сильнодействующее успокоительное. Только благодаря трём жадным, поспешным затяжкам, я лицо и сохранил. Спокойно; ладно, условно спокойно, просто не срываясь на крик, спросил:

– А вы Августина? Секретарь частного детектива? Ничего себе какая у вас профессия. Вы круты.

– Спасибо, – поблагодарила старуха. – На самом деле профессия как профессия. Я аккуратная, и память хорошая, этого достаточно для секретаря. Мой начальник был не гений вроде Шерлока Холмса, а рядовой детектив. В основном ловил чужих жён с любовниками. Ну и мужей. В наше время это ещё было важно – поймать супруга с поличным, иначе не получишь развод. – И сердечно улыбнувшись, добавила: – Как я вам рада, не представляете! Вы очень храбрый. Приятно, когда живой человек нормально с тобой разговаривает, а не закатывает глаза и орёт.

– Если честно, рядом с вами довольно страшно, – признался я. – Но дело не в том, как вы себя ведёте и выглядите, а в, ну, что ли, физическом ощущении. Ужас ощущается сильным внешним воздействием, как холод, или жара.

– Да, – подтвердила Августина. – Вы всё правильно понимаете. Я жуткая. И это – проблема. Боюсь, непреодолимая. Я же на вас не нарочно воздействую. Поэтому не знаю, как перестать.

– Ничего, потерплю. К чему угодно можно привыкнуть, кроме, разве что, сильной боли. Не самая страшная штука на свете – страх.

– Вы потрясающий! – восхитилась она.

Обычно комплименты мне до одного места. Я и сам умею складывать разнообразные фразы из слов, поэтому знаю, как недорого они стоят. Но старухин комплимент меня тронул. То ли потому, что она была ужасающим призраком, то ли просто меня впечатлила её профессия. Всё-таки секретарь детектива, пусть даже рядового ловца неверных супругов. Всё равно, по идее, много храбрых людей должна была в жизни перевидать.

Наверное, поэтому я ей сразу всё выложил, хотя планировал поднять эту тему гораздо позже. Уж точно не в самом начале знакомства. Не в первый момент.

– Просто мне сейчас легко быть храбрым. Радость всегда перевешивает. А я очень рад, что вы есть.

– Именно я? – удивилась Августина. – Неужели я в вашем вкусе? – и рассмеялась совершенно как молодая девчонка, звонко, дерзко и вызывающе: нате, получите мой смех!

– Что есть лично вы, это для меня большая удача, – сказал я, дождавшись, пока она досмеётся. – С вами очень здорово разговаривать, несмотря на эту вашу замогильную жуть. Но вообще я имел в виду призраков в целом. Если вы есть, значит, есть и жизнь после смерти. Никогда не мог в неё толком поверить. И вдруг такая благая весть! Мне это выгодно… неподходящее слово. Жизненно важно. Важнее всего на свете. Даже не потому, что я сам, как все, однажды умру. У меня шесть лет назад погибли три близких друга и лучшая в мире девчонка, больше, чем просто жена. Все вместе, в аварии. Ехали на музыкальный фестиваль. А я остался дома из-за срочной работы, должен был через день их догнать. До сих пор не могу понять, то ли это они меня бросили, то ли всё-таки я их. В любом случае так нечестно. Надо было всем вместе – или грохнуться, или остаться. Живу теперь без них один, как дурак. Скажите мне, если можно, вы же, наверное, знаете: все люди после смерти становятся призраками? Или только некоторые? И по какому принципу отбор? И как среди призраков найти конкретного человека? Может, можно как-то вызвать по имени? Со специальными ритуалами? Или попросить вас письмо передать? Вы мне поможете? Подскажете, с чего начинать?

У старухи сделалось такое лицо, словно это не у меня, а у неё самой все погибли. Я даже подумал – чёрт их, призраков, знает, может, им невыносимо слушать рассказы о чужой смерти? Ну типа триггер, или как это в психологии называется, когда кто-то о травматичных для тебя вещах говорит.

– На самом деле почти никто после смерти не становится призраком, – наконец ответила Августина. – И это, поверьте, к лучшему. Мало кому бы понравилось такое существование, особенно если оно навсегда. А жизнь после смерти для людей есть, об этом не беспокойтесь. Просто она совершенно другая. Не такая, как здесь. В иных пространствах, иными способами, вы даже представить не сможете, пока сами живы. Ничего не поделаешь, расстались, значит, расстались. Бессмысленно сейчас их искать.

– Как это – почти никто не становится призраком? – опешил я. – А вы сами? На вашем сайте было очень много имён. Или там ерунда написана? Просто для смеху? Розыгрыш? Но вы-то есть! И поэтесса есть.

– Да не то чтобы выдумки, – вздохнула старуха. – На самом деле нас гораздо больше, чем можно найти на сайте. Но мы – не люди, которые жили и умерли. Я – призрак старой секретарши по имени Августина, знаю всё, что она при жизни узнала, помню всё, что с ней успело случиться, рассуждаю и чувствую, как она. Но женщиной Августиной я никогда не была.

– Но откуда же вы тогда взялись?

– Да отовсюду! – она взмахнула рукой, словно очерчивая невидимую границу пространства, откуда пришла. – Мы – то, что вы называете духами. Для вас – незримые и неслышимые. Вы мифологией интересуетесь? Можете выбрать любое название из неё.

– Незримые духи? Сильфы, что ли? – неуверенно предположил я.

– Ну пусть будут сильфы, – нетерпеливо согласилась старуха. – Вряд ли сильфы из ваших легенд и сказок хоть немного похожи на нас, но если незримые, значит, подходят. Я давно заметила, что людям важно всё непонятное хоть как-нибудь называть. Это придаёт вам уверенности, словно дать имя равно взять под контроль.

Точное наблюдение, да.

– Мы всегда крутимся рядом с людьми, – продолжила Августина. – Вы интересные, потому что совершенно не похожи на нас. У вас такие забавные мысли и абсурдные представления обо всём! Но самое главное, сложные, сильные чувства – эмоции. Вот это для нас настоящее развлечение! Нам нравится их вместе с вами испытывать. А если захочется большего, можно в вас поиграть.

– В нас поиграть, – повторил я и только тогда осознал смысл сказанного. – Духи любят играть в людей? Это как?!

– Когда человек умирает, в мире остаётся память о нём. Я имею в виду не воспоминания близких, а память самого мира. О – ну, что ли, форме, конфигурации человека, который был и исчез. Его внешности, личности, чувствах, внутренней силе и слабости, о месте, которое он занимал в пространстве и чужих представлениях. Память мира об умершем человеке живёт недолго – миг, и нет ничего. Но если успеть в нужный момент, можно поймать и принять эту форму. И какое-то время, сколько получится, её на себе носить. Тут, конечно, такая опасность, что никогда заранее не угадаешь, на что именно подписался, и как надолго. Можно на столетия влипнуть, а можно на полчаса. Есть люди, которыми быть приятно, а есть, которыми – не особо. Лотерея, как у вас говорят. Скажем, лично мне повезло с моей Августиной. Больше ста лет в этой форме живу и до сих пор не особенно надоело. У неё всегда хорошее настроение, и отлично работает голова. И про человеческую жизнь она знает больше, чем можно было надеяться. Если бы у нас за ваши секреты очки начисляли, я бы в этом раунде всех по очкам обошла! А, скажем, моим компаньонам на этот раз достались не особо удачные формы. Я им всем сердцем сочувствую, но тут ничего не сделаешь, им остаётся только терпеть и ждать. Даже не знаю, кому из них тяжелее. Наверное, всё-таки поэтессе. Куда интересней быть неприкаянным вечно пьяным балбесом, чем такие стихи сочинять, а потом страдать, что они никому не нравятся. С другой стороны, может, потом, расставшись с человеческой формой и став настоящей собой, я им ещё позавидую, осознав, что их опыт был гораздо забавней и поучительней моего?

– Матерь божья! – наконец выдохнул я. – Принять форму! Наугад! Игра! Лотерея! Вы серьёзно или шутите так?

Спросил и сразу сам понял, насколько это нелепо. Передо мной стоит призрак, которых, по идее, в природе не существует, и гонит какие-то невозможные призрачные телеги. Какая уже, к бесу, разница, серьёзно она говорит, или просто надо мной издевается, как это у духов принято? В школе мои одноклассницы повально увлеклись спиритизмом и потом всем рассказывали, что, к примеру, дух Пушкина, когда они его вызывали, то врал им напропалую, то просто матом их крыл.

– Да, вам наши игры понять и принять непросто, – согласилась старуха. – Извините, что нарушила своей откровенностью ваш душевный покой. Но вы всё-таки не забывайте, мы – не люди. Совершенно на вас не похожи. Бесплотные, вечные, а потому, по вашим меркам, крайне легкомысленные существа. По уму, людям о наших делах лучше вообще ничего знать. Вся ваша сущность должна бунтовать против этой информации! Но моя Августина всю жизнь была сплетницей. Как ни старалась держать язык за зубами, вечно выбалтывала секреты, свои и чужие, всем подряд. К тому же, ваша история о погибших друзьях меня так тронула, словно это случилось со мной, а не с вами. Не хочу, чтобы вы, окрылившись надеждой, всю жизнь маялись, пытаясь их среди призраков разыскать.

– Да я и так всю жизнь буду маяться, – вздохнул я. – Но всё равно спасибо. Надежда – штука воодушевляющая, но лучше сразу её отнять, чем рубить по кусочкам. Ничего, если я в окно покурю?

– Мне табачный дым не мешает. Я же не живой человек.

– Я имею в виду, что придётся невежливо повернуться к вам спиной. Вы же из-за этого не уйдёте?

– Не уйду, – пообещала она.

* * *

– Кстати, мне рядом с вами почему-то больше не жутко, – сказал я, закрывая окно. – Получается, к вам можно привыкнуть, если сразу не убегать?

– Может, и можно, – неуверенно согласилась со мной Августина. – А может, дело в том, что вам так интересно, что всё остальное стало уже неважно. У людей, по моему опыту, интерес – не слишком сильное чувство. Уж точно не сильнее страха. Но у вас почему-то – да.

– Ваша правда, – подтвердил я. – «Интересно» – это самое главное. С детства так было. Всегда. Даже когда все мои погибли, мне стало интересно – звучит ужасно, это я и сам понимаю, но никуда не денешься, интересно, – как я теперь буду жить без них. Новая же ситуация. Неожиданная. Непредсказуемая! Такого я не мог даже вообразить. Сходил с ума от горя и одновременно смотрел на себя словно бы со стороны, с любопытством, как на персонажа книги или кино: интересно, чем дело кончится? Как я себя теперь поведу? Запью и уйду с работы? Уеду в другую страну? Успокоюсь за пару месяцев и буду жить, как ни в чём не бывало? Займусь каким-нибудь экстремальным спортом в надежде быстро себя угробить? Заинтересуюсь эзотерикой, чтобы узнать о загробном мире? В церковь стану ходить или в секту вступлю?.. Персонаж из меня, в итоге, вышел хуже некуда, скучный до крайности, руки за такого сценаристам поотрывать: просто придумал себе дополнительную работу, чтобы времени даже выспаться не оставалось и голова всё время была занята. А пить совсем завязал, потому что от этого только хуже – эмоции обостряются, словно всё случилось вчера. Но кстати, смешно получилось: в эзотерику не ударился, а она, в итоге, сама ко мне пришла.

– Какой же вы удивительный! – сказала призрачная старуха. – Вроде бы, человек человеком, а похожи на нас. Мы же только потому и играем, наугад принимая форму мёртвых людей, что нам интересно: что на этот раз доведётся испытать и как долго это продлится…

Она явно хотела продолжить, но в этот момент из подсобки вышла брюнетка в клетчатой юбке.

– На сердце печаль, никому меня не жаль! В темноте сижу одна, как проклятый сатана! – с отчаянием продекламировала она. После чего предсказуемо грохнулась на пол. Но исчезнуть я ей не дал. Выпалил заранее заготовленную на случай её появления фразу:

– Да вы выдающийся поэт-авангардист!

– Аван… чего? – переспросила поэтесса Аврора, приподнявшись на локте. – Это плохо или хорошо?

– Это замечательно, – твёрдо сказал я. – И очень почётно. Но вам, конечно, трудно живётся. Никто вас не понимает. Такова судьба всех новаторов, опередивших время. Если бы я не получил такое хорошее гуманитарное образование, тоже не смог бы по достоинству оценить ваш дар.

– Образование? – просияла поэтесса Аврора. – У вас образование? А остальные просто не настолько учёные, чтобы меня понять? Поэтому мои стихи никому не нравятся? Не потому, что я недостаточно хороша?

– Да, – подтвердил я. – Только поэтому. Но вы на людей не серчайте. Это они сдуру, а не со зла.

Она поднялась с пола и одарила меня такой счастливой улыбкой, что даже если я больше никогда в жизни ни единого доброго дела не сделаю, место в раю всё равно уже заслужил, каким бы этот рай ни оказался. «В иных пространствах, иными способами, вы даже представить не сможете», ох.

– Посиди с нами, Авророчка, – сказала ей Августина. – Видишь, какой человек замечательный к нам пришёл в гости. Рядом с ним хорошо.

– Да, хорошо! – поэтесса Аврора улыбнулась ещё шире и взобралась на табурет у стойки. – И кафе красивое. Мне здесь очень нравится. Вот если бы ещё можно было по-настоящему шампанское с сушками пить!

– Ну ты размечталась, – вздохнула старуха. – Шампанское по-настоящему! Нет на свете таких чудес.

– То есть вы ни есть, ни пить не можете? – спросил я. – Не бывает специальной призрачной выпивки и еды?

– Не бывает, – сокрушённо подтвердили они дружным хором.

– На самом деле нам и не надо, – добавила Августина. – Просто иногда хочется дополнительных развлечений – пикников, вечеринок, пиров. В древности люди приносили духам жертвы разными способами – сжигали специальные ритуальные блюда или просто клали на алтари. Однако особого толку от этого не было. Ничего мы при этом не чувствуем. Мы вообще не так и не это едим!.. Но кстати, нам очень нравится, когда люди в нашем присутствии пьют и едят что-то вкусное – не механически, а с удовольствием, от души. Тогда можно ощутить их наслаждение как своё. Мы сперва очень радовались, что сюда специально приходят пить кофе, ради наслаждения вкусом и ароматом, думали – ну, заживём! Но буквально через пару дней надоело. Никакого разнообразия, только кофе с печеньем, одно и то же изо дня в день!

– Да, это не дело, – согласился я. – Ненавижу однообразие, а уж вам-то, наверное, вообще невозможно его терпеть. Надо, что ли, сказать Василию, чтобы как-то расширил меню.

– Да не стоит хозяину из-за нас хлопотать, ему и так непросто живётся, – великодушно сказала старуха. – Мы, если сильно приспичит, можем и по окрестным ресторанам пройтись.

– То есть вы можете отсюда выйти? – удивился я.

– Ну естественно! – Августина тоже удивилась – моему удивлению. – Мы здесь не в плену, а в гостях. Можем находиться в кофейне, но не обязаны. Вон Антон вообще целыми днями где-то скитается. Не сидится ему на месте. Неприкаянная душа.

– Перелётной птице в клетке не сидится! – воскликнула Аврора и опасливо покосилась на меня, проверяя, сумел ли я по достоинству оценить её новое произведение.

Я собрал волю в кулак и заставил себя испытать восхищение. Потому что если уж какому-то бесплотному духу по воле случая выпало стать призраком полуграмотной графоманки, надо постараться сделать беднягу хоть немного счастливее. Чтобы ночи напролёт от осознания своей бездарности не рыдал. Страдания вообще крайне редко помогают стать лучше, а уж призраку их терпеть совсем бесполезно. Призрак поэтессы Авроры, что с ним ни делай, всё равно останется таким, какой она при жизни была.

Не стану врать, будто у меня получилось почувствовать восхищение, но какое-то тёплое чувство я всё-таки испытал. К счастью, Авроре его хватило. Она просияла, смущённо потупилась и попросила:

– Повторите, пожалуйста, как вы меня назвали. Ава… аванс?

– Поэт-авангардист.

– Аван-гардист, – с наслаждением повторила Аврора. И ещё раз, для закрепления нового материала: – Авангардист.

– У вас золотое сердце, – почти беззвучно сказала старая Августина. – Надо же, сразу поняли всё про нас.

– На самом деле я про вас пока вообще ничего не понял, – признался я. – Игры – ладно, предположим. Теоретически даже могу представить, почему это интересно. Сам перед вашим приходом в бариста играл. Но почему вас продают за копейки на каком-то дурацком сайте, как… – извините за грубость, но я правда не понимаю! – как рабов?

К счастью, они не обиделись, а рассмеялись, обе. Аврора весело продекламировала:

– Нас продали как рабов, называется любов! – и поспешно объяснила: – Это шутка! На самом деле я знаю, что правильно не «любов», а «любовь».

– Зато так получилось ещё более авангардно, – галантно заметил я.

– Сами же видите, что у нас тут за рабство, – всё ещё улыбаясь, сказала старая Августина. – Можем уйти, когда захотим, никто нас не держит. Зато и вернуться можем в любой момент, и никто не сможет нам помешать. При этом бедняга хозяин кофейни не знает, куда от нас деться. И везде выходит примерно та же история. Люди, даже когда не считают предложение шуткой, а покупают нас в надежде приобщиться к тайнам загробного мира, всё равно не готовы оказаться с нами лицом к лицу. Нервы почти ни у кого не выдерживают. Мало таких любопытных героев, как вы. И вот это проблема! Мы же всё это затеяли не для того, чтобы причинять неудобства, а чтобы больше общаться с людьми. Разговаривать, обмениваться опытом, в идеале, становиться друзьями.

– Друзьями? – растерялся я. – Но разве дружба может начаться с покупки?

– Покупка – формальность, – отмахнулась старуха. – Просто способ позволить нам войти в дом покупателя. Не знаю, насколько внимательно вы изучали наш сайт, но при оформлении покупки там нужно заполнить пункт: «Я приглашаю приобретённого призрака/группу призраков войти в мой дом/ресторан/офис/музей», – и так далее, нужное отметить. Ради этого пункта всё!

– А. То есть вам, как вампирам, нужно получить приглашение, – сообразил я.

– Вот именно! – подтвердила Августина.

Сравнение с вампирами совершенно её не смутило. Ну и хорошо.

– Переступишь ты порог, съешь хозяев, как пирог! – провозгласила поэтесса Аврора. И пояснила: – Это я ради рифмы сказала. На самом деле мы никого не едим.

– Понимаю, – кивнул я. – Это называется «художественная правда». То есть искажение фактов во имя искусства. Все настоящие поэты делают так.

– Ах, спасибо! – воскликнула она. – Настоящие поэты! Так вы считаете, я – настоящий поэт? Вы так хорошо понимаете мою душу! Я сейчас заплачу от счастья. Это так удивительно! От горя я уже много раз плакала, а от счастья – ещё никогда.

И действительно заревела в три ручья. Но выглядела при этом настолько довольной, что я окончательно возгордился. Всё-таки целого бесплотного духа заставил рыдать от счастья. Ай да я!

– Нас же, понимаете, почти никто не способен увидеть, – сказала мне Августина. – Слышать может чуть больше народу, но всё равно слишком мало. К тому же, от голоса проще отмахнуться, чем от видения. Почти никто не обращает внимания на потусторонние голоса – подумаешь, мало ли что примерещилось. Особо нервные страшно пугаются, что свихнулись, и бегают по врачам. Но от этого нам не легче. Мы же хотим нормально общаться, а не пугать…

– Но я-то вас вижу, – удивился я. – Ладно, предположим, у меня внезапно обнаружились сверхспособности. Но получается, и у Василия тоже? И у Линды с Матиасом, и у Нийоле? И у девчонок с почты, которые завизжали, когда она, – я кивнул на рыдающую Аврору, – вышла к ним из подсобки? Не может быть, что среди нас столько выдающихся экстрасенсов.

– Конечно, не может, – подтвердила старуха. – Дело не в ваших способностях, а в том, что нас сюда пригласили. Дом, куда нас пригласили войти, становится, как люди говорят, «местом силы». Здесь кто угодно может нас видеть и слышать. Такова сила официального приглашения! Но поди его получи, когда тебя никто не видит, не слышит, а если всё-таки видит и слышит, мечтает, чтобы всё немедленно прекратилось.

– Ничего себе! – присвистнул я. – Теперь понятно, зачем вам приглашение. А когда вы отсюда выходите, снова становитесь невидимками? И этого вашего третьего, рок-музыканта, который сейчас гуляет, не видит и не слышит никто?

– Ну, разве что, кто-нибудь особо восприимчивый попадётся, – неуверенно сказала Августина.

– Не услышит, не увидит, но зато и не обидит! – всё ещё всхлипывая, вставила Аврора. И пояснила: – На самом деле нас, конечно, невозможно обидеть. Это опять художественная правда. Я – настоящий поэт!

– Авангардист и новатор, – кивнул я. – Даже не сомневайтесь! – И спросил Августину: – Так вы для этого сайт сделали? Чтобы получать приглашения и становиться видимыми? Но как?! Я имею в виду технически – как? Не сомневаюсь, что среди вас есть призраки программистов, айтишники тоже иногда умирают, почему нет. Но это же нужна целая куча железа. Плюс возможность где-то его хранить. И на нём работать. И деньги, чтобы купить домен…

– Да много всего, – нетерпеливо согласилась старуха. – Но нам повезло. Программисты нашлись не среди нас, а среди тех, кто способен нас видеть и слышать. Медиумов – это же в ваше время тоже так называется?

– Медиумов, – подтвердил я. Просто чтобы не молчать.

– Один из них оказался таким же храбрым, как вы, – улыбнулась мне Августина. – Ну, правда, там ещё так удачно совпало – первый из нас, кого он увидел, был призраком его старого друга. Легко нашли общий язык. Собственно, продавать призраков в интернете это его идея. Мы только жаловались, что нам общения не хватает. И объяснили про приглашение – что это работает так. Отлично, конечно, вышло, что нас теперь приглашают в свои дома. Но, по большому счёту, толку от этого мало. Довольны только те, кто любит пугать.

– А есть такие?

– Да естественно есть, – пожала плечами Августина. – Страх – очень сильное чувство. Интересное переживание и хорошая пища для нас. Лично мне от людей хочется большего. Но далеко не всем!

– Ясно, – сказал я. – Это хорошо, что вам не нравится нас пугать. Потому что я как раз хотел попросить за Василия. Он сам к вам со временем, надеюсь, привыкнет. Но не надо, пожалуйста, выходить из подсобки, когда в кофейне клиенты сидят. Испугаются и больше никогда не придут, как те девчонки с почты. А кофейня и так еле держится на плаву. Будет жалко, если закроется. Ну и вам же самим, наверное, это невыгодно? Помещение долго будет стоять пустое, а потом ещё неизвестно, кто сюда въедет. Как повезёт.

– Если новый хозяин нам не понравится, то и не въедет! – заверила меня Августина. – Уж мы ему устроим тёплый приём! Но вы правы, кофейню жалко. Ничего плохого её хозяин не сделал и такой несправедливости не заслужил.

– Это я виновата, – покаялась поэтесса Аврора. – Как сочиню новый стих, сразу хочется прочитать его перед публикой. Так сильно хочется, прямо терпеть не могу!

– Лучше мне читайте, – предложил я. – Всё равно широкая публика не способна вас оценить, а я человек понимающий. Буду приходить по вечерам, перед самым закрытием, чтобы вас послушать, выпить кофе, поговорить. Хотите?

Обе сразу сказали: «Хотим!» – с таким неподдельным энтузиазмом, что я чуть не предложил им бросить Василия и переехать ко мне. В самый последний момент удержался, здравый смысл взял верх. Всё-таки я не настолько общительный. И вообще привык жить один. А вот на работе… Ой, ёлки! Держите меня семеро, иначе трындец.

Но семеро меня не держали. Не было здесь никаких семерых. А только я и два призрака. И совершенно бредовая, но, возможно, лучшая в моей жизни идея. А возможно, наоборот, наихудшая. Тем более, надо проверить, – думал я, пока возился с кофейным аппаратом. – Интересно же, чем это закончится. И как я буду выкручиваться, если всё-таки трындецом.

– Такое предложение, – сказал я призракам. – Надо ещё много продумать, но главное можно обсудить прямо сейчас. Возможно, вам со мной повезло даже больше, чем с тем программистом; впрочем, может и нет, это вам решать. Я вообще сочиняю сценарии для компьютерных игр. Работа отличная, но нестабильная – то есть, то нет. И несколько лет назад, чтобы не чокнуться от безделья, я открыл эскейп-рум, игровую комнату, они тогда как раз только-только в моду входили. Знаете, что это?

– Примерно, – неуверенно ответила Августина.

По её лицу было ясно, что она совершенно не представляет, о чём речь, но надеется быстро сориентироваться в процессе.

– Комната, где много игрушек? – предположила Аврора.

– Можно и так сказать, – невольно улыбнулся я. – Но на самом деле вся комната – целиком игра. Игроков на какое-то время запирают в комнате, им надо оттуда выбраться, разгадывая всякие хитрые загадки и головоломки, в которых содержатся подсказки. Короче, это примерно как детективная пьеса, где ты не зритель, а действующее лицо. Многим людям это настолько нравится, что они готовы платить деньги за возможность так поиграть. Для игр есть много сценариев, но я, конечно, сочиняю свои, ни на что не похожие, поэтому у нас интересно даже очень опытным, всё перепробовавшим игрокам. Мы уже в городе целых шесть комнат открыли; бизнесмен из меня никакой, поэтому с организацией хлопочут другие люди, а я только игры придумываю. Но официально я там хозяин; правда, один из трёх, но думаю, этого должно быть достаточно, чтобы иметь право вас пригласить.

– Чтобы мы пугали ваших клиентов за их же деньги? – спросила Августина; мне показалось, укоризненно, но она добавила: – Ну, как минимум, это смешно.

– Да почему же сразу «пугали»? Например, давали подсказки, или наоборот, сбивали с толку своими историями. Аврора сможет читать им свои стихи – хоть со смыслом, хоть просто для создания атмосферы. Короче, потом придумаем. Но можете быть уверены, я вам не дам скучать!

В голове у меня уже крутились целых четыре обновлённых сценария с участием призраков. И ясно, что это только начало. Ух, я теперь развернусь!

* * *

– Их вайс нихт вас золь эс бедойтен![9] – гаркнул кто-то прямо мне в ухо. И добавил с невыразимым отчаянием двоечника, проваливающего уже не первый экзамен: – Нихера не ферштее! Нихт!

Я с трудом опознал немецкий. Хотя говорил он с таким акцентом, что казалось, просто выкрикивает несуществующие, наспех выдуманные слова.

К чести моей, я не упал с табурета. Даже не вскрикнул. Только кофе чуть-чуть расплескал.

Передо мной стоял высокий, очень тощий мужчина; скорее даже, мальчишка, больше двадцати я бы ему не дал. Коротко стриженный, руки и шея в татуировках, брови в серьгах, и совершенно детские огромные, очень светлые ореховые глаза. С виду человек человеком – я имею в виду, в отличие от своих компаньонок, он казался почти стабильным, не тёк, как густая вода. Если бы я не знал о существовании третьего призрака, решил бы, что в кофейню с улицы вошёл посторонний, и теперь мне придётся его выгонять.

То есть я всё равно так подумал, даже успел обругать себя, что не запер дверь изнутри, но почувствовав что-то вроде дуновения холодного ветра, как при знакомстве с Августиной, сообразил, что это явился подарок фирмы. В смысле, нагрузка. Рок-музыкант Антон.

– Он хороший, – поспешно сказала мне Августина, явно опасавшаяся, что я теперь передумаю звать их в игру. – Добрый, сердечный. Я уверена, он целыми днями гуляет, чтобы нам не мешать.

– Вер бист ду айгентлих?[10] – спросил меня призрак рок-музыканта.

– Чувак, я вообще не знаю немецкого, – признался я. – Максимум – хэнде хох.

– Да он тоже почти не знает, – улыбнулась старуха. – Но всё время пытается говорить по-немецки. Просто мальчик умер в Берлине. Приехал туда на концерт. По дороге вызубрил, сколько смог, чтобы общаться с местными, и так хорошо у него получилось, что его пригласили на вечеринку. Там какой-то дряни и перебрал.

– Ничего не дряни! – возмутился Антон, наконец-то по-русски. – Отличный был кокс. Просто сердце слабое оказалось. Кто же знал. Вэр вайс дас шон.

– Хорошая была вечеринка? – спросил я.

– Ди бесте! Лучшая майнес лебенс! – горячо подтвердил тот.

– И ты поэтому говоришь по-немецки? Чтобы праздник не кончился? Он словно бы продолжается, пока ты по-немецки, как тогда, говоришь?

– Мужик, ты всё понимаешь! – потрясённо выдохнул призрак. – Ду аллес ферштист!

– Он правда нас понимает, – сказала ему Августина. – Как мало кто в мире. А может, вообще как никто.

– Будет тебе вечеринка, – пообещал я. – И не одна. Много отличных, разных. Специально для тебя какую-нибудь игру придумаю. Уже примерно представляю, какой там будет сюжет.

Кофе успел остыть. Нет ничего гаже чуть тёплого кофе, зато холодный, со льдом – вполне ничего. Я достал из морозильника лёд, кинул в чашку несколько кубиков, и поднял её, как бокал.

– Ваше здоровье. Извините, что снова пью кофе, а не шампанское с сушками. И не какой-нибудь шнапс с вискарём. В этом смысле я – невыгодное знакомство. Не факт, что когда-нибудь развяжу.

– Ничего, – утешила меня Августина. – У всех свои недостатки. Ваше пристрастие к кофе мы как-нибудь переживём.

– А мне вообще похрен, – сказал музыкант Антон. – Своей дури хватает. Круто быть призраком! Как будто я флигенпильцен гегессен. Типа сожрал мухомор.

– Пришёл прекрасный, и больше никто не несчастный! – воскликнула Аврора.

– Спасибо, – поблагодарил я. – До сих пор мне никогда не посвящали стихи.

– Однажды я напишу большую поэму, – решила призрачная поэтесса. – Аван-гардную! И всю целиком вам её посвящу.

– Все эти годы гадал, смогу ли однажды снова с кем-нибудь подружиться, – сказал я Августине. – Но, конечно, не мог представить, какой интересный будет ответ.

Сложный

Трудный, непростой, тяжёлый, нелёгкий – это называется так? А, сложный. Это называется «сложный». Я – «сложный»? Нет, скорее, мне – сложно. Чем – кем? – я об этом думаю, хотел бы я знать. Или хотела бы. Мне – сложно. Я не знаю, кто я сейчас. Но знаю, что я – это я; ладно, для начала вполне достаточно. Мне сложно, сложно – не кому-то, а именно мне, значит, я существую. Что и требовалось доказать.

«Что и требовалось доказать», – думает совсем по другому поводу – он? она? Я не знаю, я в этом не разбираюсь, а если и разбираюсь, то не прямо сейчас.

Он, она идёт далеко от земли, чуть-чуть ближе к небу, чем остальная земля, это называется «высоко». Идёт высоко по такой ненадёжной и шаткой штуке, по которой трудно, непросто, тяжело, в общем, сложно ходить. Штука называется «настил», я откуда-то знаю, что она именно так называется, хотя название вряд ли чем-то поможет, мне сейчас надо не называть правильным именем ненадёжную штуку, а этого, эту, живое неосторожное существо аккуратно отсюда убрать, увести в безопасное место, потому что штука – как её там? да, «настил» – пришла в негодность. Негодность в тех местах, где она из металла, называется «ржавчина», а в тех, где из дерева, «гниль»; всё вместе, в сумме называется «дыры», «прорехи», «шатается», «осыпается» и, возможно, даже «вот-вот обрушится, не выдержав тяжести существа, которое идёт по настилу». А если он, она упадёт, с большой вероятностью разобьётся. До земли по меркам существа далеко, такое «далеко» называется «высоко» и подходит только крылатым птицам, а это существо называется «человек», оно не умеет летать.

«Разобьётся» – это то, чего существу точно делать не надо. «Разобьётся» – это больно, людям и от меньших поломок бывает больно, им больно почти вообще от всего, а «разобьётся» – это сильная, невыносимая боль, может быть даже окончательное разрушение, смерть, причём не хорошая, не для радости, не такая, когда человек согласен и знает, что делать, а такая, когда не согласен, не готов, не хотел, не умеет, но вопреки всякой логике и здравому смыслу, всё равно умирает. Умирает, и всё. Таких ненужных, неумелых, нелепых смертей здесь и так слишком много, хватит, больше не надо, нам столько нельзя, – думаю я. Или нет? Кто-то думает. Но точно не существо-человек. Значит, всё-таки я.

И тут ко мне наконец возвращается ясность – вся сразу, но не абстрактная ясность-вообще, а персонально моя. И как всегда первым делом я вспоминаю, что это нормально – и ясность, и что она исчезает от встряски в момент объединения с другим, во всём отличным от меня существом, и тогда очень долго, не меньше секунды, а если повезёт, то и больше совершенно по-настоящему ничего не понимаешь, не помнишь, действуешь вслепую, практически наугад, но обычно не ошибаешься, потому что опыт есть опыт, и удачу тоже никто не отменял. А потом внезапно возвращается ясность, и это каждый раз как впервые, больше, чем просто счастье – ясно знать весь мир и себя. Возвращение ясности после её утраты – не цель, а просто дополнительное удовольствие, но именно из-за него мне так сильно, больше всех остальных развлечений нравится эта игра.

Теперь, когда я понимаю, что надо делать, всё становится просто. Мне – просто. А существу, которое идёт по прохудившемуся настилу – интересно, как её, его вообще сюда занесло? – так вот, существу по-прежнему сложно, но уже по-другому, по-хорошему сложно, не так, как было бы без меня. Он, она не знает, что я ей, ему помогаю, но, безусловно, чувствует. С чувствительностью у этого существа даже по моим меркам вполне ничего. Значит, спасать её, его будет не сложно, а легко и приятно. Мне повезло.

Я наполняю его, её своим вдохом, от моего дыхания человеческие существа, даже те, кто вообще ничего не чувствует, становятся легче, спокойнее и храбрей. И практически силой, потому что существо почему-то выбираться отсюда не хочет, ставлю его, её ногу на безопасное место. Я вижу своими глазами сквозь её, его человеческие, что сюда ставить ногу определённо можно, а скажем, чуть правее – лучше бы нет.

* * *

Переключаю внимание на другую ногу, чтобы её переставить, я уже отчётливо вижу, куда, и вдруг понимаю – так же ясно, как сейчас понимаю всё остальное, – что он, она сопротивляется моей воле, отличая её от своей. Но не потому, что меня боится. И не потому, что не доверяет. Совсем не боится. И доверяет больше, чем люди обычно доверяют самим себе. Но всё равно сопротивляется. Стоит на месте, как вкопанный, вкопанная, никуда не идёт.

– Ты кто? – спрашивает он, она; на самом деле неважно. Важно, что спрашивает не кого-нибудь, а меня. Вслух, как люди обычно разговаривают друг с другом. Существо-человек со мной разговаривает. До сих пор ничего подобного не случалось. Ну и дела.

– Ты кто? – настойчиво повторяет он, она. – Ты же мне не мерещишься? Ты явно что-то отдельное от меня! Я тебя уже несколько раз встречала в такие моменты. Как бы опасные; на самом деле не очень-то. Хотя навернуться отсюда, конечно, запросто можно, что да, то да.

Теперь известно, что существо не «он», а «она», раз сама так себя называет. Кому и верить в таких вопросах, если не ей. Но это всё, что мне сейчас ясно. Есть предел всякой ясности. Ну или, может, не всякой, а только моей.

От растерянности мне хочется возмутиться: «Эй, так не по правилам!» Но это было бы глупо. Люди не обязаны соблюдать какие-то правила. Они не знают о нашей игре.

Поэтому я отвечаю вслух своим дополнительным голосом, вполне подходящим для внешних бесед. По крайней мере, так она точно не перепутает мои слова с собственными мыслями – проблема, от которой обычно страдают все, кто вынужден звучать голосами в человеческой голове:

– Наверное, раньше ты встречала кого-то другого, а не меня. Я часто кого-то спасаю, но забывать не умею, в памяти остаются все. А тебя вижу в первый раз.

– Раньше встречала кого-то другого? – удивлённо переспрашивает она. – Так вас, получается, много? Есть другие, похожие на тебя?

Я не знаю, сколько по её меркам «много». Больше сотни? Тысячи? Миллиона? Или достаточно, чтобы было больше одного? В любом случае всех себя мы ещё никогда не считали. Но в начале каждой новой игры подсчитываем желающих играть. В этой игре нас вайдри – одно из тех чисел, которые целиком соответствуют текущему дню; ещё бывают числа наядри, которые дню совершенно не соответствуют, и шари – числа, которые ничего не сообщают о соответствии, они для другого и о другом. Точнее объяснить не могу, наши числа надо почувствовать; факт, что когда число игроков равно наядри, игра больше похожа на исполнение трудного долга, когда оно равно шари, игра выходит слишком весёлая, словно нужна только для нашего удовольствия, а с точки зрения всего остального мира, мы занимаемся ерундой. А когда как сегодня, вайдри, в игре всего будет поровну, и веселья, и пользы, и неожиданностей. Когда число игроков обладает свойствами вайдри, получается самая захватывающая игра.

Но это я ей объяснять, пожалуй, не стану. Такое человеку поди объясни.

– Вас много? – нетерпеливо повторяет она.

Я молчу, обдумывая, много нас или мало, а человек, которого, то есть которую мне надо срочно увести из опасного места, тем временем, говорит:

– Я думала, ты всегда один и тот же. Мой ангел-хранитель. Может, не точно такой, как положено по канону, но кто-нибудь вроде. Примерно. Я хочу сказать, если уж люди в разных странах, в разные времена как-то приходили к идее ангела, или духа-хранителя, наверняка за этим хоть какое-то объективно существующее явление да стоит. Нечто неизвестное, возможно даже непознаваемое, которое приходит на помощь в опасный момент. Никто вас не видит, но многие что-то такое чувствуют. И потом вспоминают это удивительное присутствие до конца своих дней, как самое лучшее, что с ними случилось. Короче, я была совершенно уверена, ты – мой ангел-хранитель и уже не раз приходил. А ты не он? Раньше ко мне приходили другие? А кто вы? Вас много? И спасаете не каждый своего человека, а любого, кто подвернётся под руку? А почему? Вам это – зачем?

Она так тараторит, что мне снова становится сложно. Не как обычно бывает в игре, а совсем по-другому сложно. Прямо скажем, гораздо сложней. Спасать людей от опасности я умею, давно играю в эту игру. Но никто никогда не учил меня с ними разговаривать. И тем более их понимать. До сих пор это просто не было нужно. Никому бы даже в голову не пришло!

* * *

Наверное, примерно так же озадаченно и растерянно чувствуют себя люди, когда начинают слышать чужие голоса в голове. Но мне, конечно, всё-таки проще, чем людям. По крайней мере, не нужно бояться, что я схожу с ума. В людей я не верю, тем более не отрицаю их существование. А просто знаю, что они объективно есть. Но всё остальное! Всё, что она сказала! Никакой ясности не хватит, чтобы такое переварить.

С другой стороны, мне сейчас не понимать её надо, а увести из опасного места. Тогда можно будет смыться и больше её не слушать. И на вопросы не отвечать. А пока я её из опасного места не выведу, я уйти не могу. То есть могу, но так не по правилам. Игра есть игра, а я не люблю проигрывать. Ну и просто жалко человека в опасном месте бросать. Поэтому я говорю:

– Предлагаю сделку. Давай ты перестанешь стоять на месте. Пойдём отсюда, если не будешь сопротивляться, я аккуратно тебя уведу. Здесь очень опасное место. Ржавчина, гниль, прорехи, шатается, осыпается. И высота. Хуже всего высота! А по дороге я буду говорить тебе правду. По одной правде на каждый твой шаг.

– Ладно, давай, – кивает она. – Я и сама хочу спуститься на землю. Только чур шаги будут маленькие. Я побольше правды хочу узнать!

Мне бы сейчас просто переставить её отсюда на землю и сбежать подобру-поздорову. Но так делать нельзя. Не потому что так не по правилам, а просто технически невозможно. Мы из разной материи. Из такой разной, что я не могу взять её на руки или за шиворот и унести в безопасное место. Я не могу даже просто к ней прикоснуться. Только изнутри дыханием успокаивать и волей чуть-чуть направлять.

Поэтому ладно. Пусть идёт маленькими шагами. Большими шагами здесь в любом случае не стоит ходить.

Она шагает, а я помогаю. Переставляю наши общие ноги, изгибаю наше общее тело, чтобы держать баланс. Делаю её лёгкой, как дети и кошки, чтобы под тяжестью тела не обрушился ветхий настил. И, как договорились, рассказываю. По одной правде на каждый маленький шаг. Не очень-то мне нравится наши секреты людям выбалтывать, обычно мы так не делаем. Но сделка есть сделка, слово надо держать.

– Не знаю точно, много нас или мало. Но скорее всё-таки много. Гораздо больше, чем только я.

– Мы это просто мы. В человеческом языке для нас нет названия. Чтобы назвать, надо знать, что именно называть.

– Мы совершенно точно не «ангелы». И вообще ни на что из ваших легенд не похожи. У некоторых людей отличное воображение, но всё-таки не настолько, чтобы нафантазировать нас. А когда люди с нами встречаются, им потом рассказывать особо нечего. Тебе, вот увидишь, тоже будет нечего рассказать.

– Мы здесь живём. Мы любим жить в человеческих городах. Раньше жили в лесах, но в городах интереснее. Мы любим, когда интересно. Хорошая штука – человеческие города.

– Вы нас не видите, но мы-то вас видим и слышим. Вы – неплохие соседи. Хотя слишком шумные, это факт.

– Но вы нам не очень мешаете. Не настолько, чтобы из городов убегать.

– Вы нам нравитесь. Не очень сильно, не больше всего на свете. Но немножко всё-таки нравитесь. Скорее да.

– Мы смотрим на вас примерно, как вы – кино. На некоторых людей смотреть интересно. Такие нам нравятся больше всего.

– Но нам очень не нравится, когда вы умираете. Вы всё неправильно делаете. Вам больно и страшно. Так нельзя!

– Мы-то сами умеем умирать правильно. Но не можем вас научить.

– Мы с вами такие разные, что никакие наши знания и умения вам не подойдут.

– Но совсем ничего не делать неинтересно. Интересно придумать, что можно сделать, когда кажется, будто ничего сделать нельзя.

– Поэтому мы иногда вас спасаем. Мы умеем спасать.

– Вообще-то нам вас спасать не положено. Это не наша задача и не наша судьба.

– Поэтому мы придумали игру в удивительные спасения. Играть нам можно и даже положено, игры – это наша, не чужая судьба. Мы играем в любые игры, какие захочется. И это у нас такая игра.

– Мы так играем, – повторяю я, когда она ставит ногу на ступеньку металлической лестницы, по которой зачем-то залезла сюда.

В отличие от настила, лестница прочная и безопасная. Теперь она сама легко спустится. Можно её покинуть. В смысле, разъединиться. Даже нужно, чтобы лишнего не разболтать.

* * *

Но перед тем, как её покинуть, я говорю:

– Ты мне нравишься. Мне с тобой было сложно. Мне ещё никогда не приходилось вслух с людьми разговаривать. Чокнуться можно! Но интересно. Буду теперь иногда специально смотреть на тебя.

– Как триллер? Или комедию? – смеётся она и так ловко спускается, что сразу становится ясно: больше не надо ей помогать.

Есть игра. Теперь точно можно уйти. И я ухожу. Практически убегаю. Теряя тапки, как люди в таких ситуациях говорят.

* * *

Трудный, непростой, тяжёлый, нелёгкий – это называется так? А, сложный. Это называется «сложный». Я – «сложный»? Нет, скорее, мне – сложно. Моё «сложно» – это хорошее «сложно». Моё «сложно» означает, что началась игра, – понимаю я, потому что ко мне внезапно возвращается ясность. Я люблю, когда возвращается ясность, но как-то очень уж быстро она вернулась на этот раз.

Одновременно я понимаю, что человеческое существо, которое на животе ползёт по почти отвесному склону, не просто «существо», а она. Та самая, с которой мне пришлось разговаривать. Очень давно, хотя по человеческим меркам, скорее, недавно. Короче, четыре игры назад.

Я не знаю, как к этому относиться. Потому что, с одной стороны, мне с ней сложно. Очень сложно! А с другой стороны, мне эта сложность понравилась. Она была интересная. Интересная сложность! Поэтому ладно, пусть будет. В любом случае надо отсюда её вылезать.

– Ты меня извини, – говорит она, пока я цепляюсь её, нашей общей рукой за корягу и делаю тело лёгким, чтобы она смогла подтянуться.

– Я нарочно сюда полезла, – говорит она, пока я ставлю её, нашу общую ногу на выступ, на котором можно стоять.

– Страшно было, не представляешь, – говорит она, пока я держу её, наше общее тело в равновесии, чтобы дать передышку. – Дурость вообще ужасная! Но я так хотела снова с тобой, или кем-то из ваших встретиться! У меня ещё куча вопросов. Всю жизнь мечтала с кем-то таким невозможным дружить.

Люди холмов и тумана, люди ветра и тьмы

Люди тумана ясно видят только в тумане и однажды уходят в него; люди холмов, по каким бы дорогам они ни ходили, всегда словно бы поднимаются вверх; люди ветра постоянно в движении, даже если стоят на месте – особенно если стоят; люди тьмы ярко сияют таким потаённым светом, который кажется тьмой; люди тумана

* * *

Нина Олеговна Хомякова-Розене, учительница английского языка, просыпается в три часа ночи, выходит на балкон, кутаясь в старую шаль. Нина Олеговна стоит и смотрит, как с далёких холмов на городские улицы неторопливо стекает серебристо-молочный туман. Думает: как давно мне этот туман не снился! А я же когда-то только из-за него захотела здесь поселиться, никаких иных причин тогда не было у меня. С Андрюшкой мы познакомились позже, почти год спустя.

– Закрой, пожалуйста, холодно, – сквозь сон просит муж и укрывается с головой одеялом. Нина Олеговна смотрит на него с интересом: надо же, совершенно как настоящий. Раньше он никогда мне не снился. Может быть, я и не сплю?

Нина Олеговна возвращается в спальню, закрывает балконную дверь, но не ложится в постель, а идёт на кухню. Вечером варили глинтвейн, пили и не допили, – вспоминает Нина Олеговна и поднимает крышку кастрюли. Но вместо остатков вина, осколков корицы и кусков апельсина, в кастрюле клубится туман.

Нина Олеговна не пугается, не вздрагивает, не протирает глаза, а улыбается, словно встретила старого друга. Думает: вот за это спасибо; а потом: значит, всё-таки сплю. Долго вглядывается в кастрюлю, так внимательно, словно туман – послание (он не послание, а только привет из далёкого дома, всего лишь привет).

Нина Олеговна выходит в прихожую, надевает пальто прямо поверх пижамы, бесшумно поворачивает замок, выходит на лестничную площадку, начинает спускаться, но на втором этаже останавливается. Растерянно озирается: чего это я?

Нина Олеговна возвращается в дом, на цыпочках входит в спальню, ложится в постель. Прижимается к тёплой спине человека – это кто-то хороший, живой, я скоро вспомню, кто он, – говорит себе Нина Олеговна, закрывает глаза и только тогда понимает, что плачет: не ушла, опять не ушла, не ушла.

* * *

Люди холмов, по каким бы дорогам они ни ходили, всегда словно бы поднимаются вверх; люди ветра постоянно в движении, даже если стоят на месте, особенно если стоят; люди тьмы ярко сияют таким потаённым светом, который кажется тьмой; люди тумана ясно видят только в тумане и однажды уходят в него; люди холмов

* * *

Томас Кивула, названный так в честь кота Тома из старых мультфильмов про Тома и Джерри, мама в беременность их ежедневно смотрела, не могла оторваться (но тогда почему не Джерри? да просто ей больше нравился Том); ладно, неважно, важно, что Томас Кивула сорока четырёх лет от роду, бывший подававший большие надежды, но потерявший, такое случается, голос певец-баритон, а ныне хозяин небольшого винного бара, лучшего в мире (по мнению Томаса), идеального бара мечты, которому, если так пойдёт дальше, скоро наступит кирдык, как всему остальному хорошему; словом, Томас без какого-то дела, просто так, чтобы проветриться и подумать, идёт по улице Тауро, в сторону речки, вниз.

Томас не унывает (Томас вообще никогда не унывает, только взрывается, да и то очень редко, если его довести, у Томаса легкий характер, видимо имя так действует, в честь героев мультфильмов надо бы всех подряд называть); ладно, неважно, важно, что Томас не унывает, но голова его сейчас занята вопросом: «ну и как, интересно, я теперь буду выкручиваться?» – и примерно десятком ответов, оптимистичных, но не рабочих, надо думать ещё.

В общем, Томас идёт вниз по улице, так глубоко задумавшись, что дороги не видит, поэтому не особенно удивляется, обнаружив, что стоит не у подножия, а на вершине холма. Томас Кивула улыбается, мотает головой, как большая собака: вот это я выдал, ай да я! Но вместо того, чтобы спуститься по лестнице и идти дальше, к реке, Томас садится прямо в траву, благо сухая, дождей давно не было. И совершенно неожиданно для себя начинает петь внезапно вернувшимся голосом, причём не баритоном, а басом, каким-то шаляпинским, густым, колдовским «Арию варяжского гостя» из оперы Римского-Корсакова, которую знает, конечно, это же классика, но не пел никогда.

Томас не знает, почему он запел, но ясно, что сам это делает, не какая-то внешняя сила, никто его не заставлял. Просто поёт, и точка. Может остановиться, в любой момент замолчать, но зачем? Когда к тебе внезапно возвращается голос, и неизвестно, навсегда он вернулся, или снова сейчас пропадёт, лучше петь, чем молчать, это знает всякий, кто стал однажды бывшим певцом.

«Мы в море родились, умрём на море», – поёт Томас и чувствует, как по позвоночнику поднимается дрожь, такая счастливая, что ясно, только ради неё и родился. Ничего не жалко, ничего не страшно будет теперь, когда её испытал.

«Велик их Один-бог, угрюмо море», – наконец завершает Томас и падает навзничь в сухую траву, потому что сидеть уже невозможно. С Томасом всё в порядке, просто очень устал.

Томас Кивула лежит на спине настолько счастливый и опустошённый, что трудно открыть глаза. Он и не открывает. Некуда торопиться, – думает Томас. – Позже. Потом открою. И так хорошо пока.

Томас лежит и отчётливо слышит, как кто-то шепчет ему, касаясь – не губами, но всё-таки и губами – его макушки: «Спасибо, круто у нас с тобой получилось». Томас не знает, кто ему это шепчет; Томас, конечно же, знает, кто.

* * *

Люди ветра постоянно в движении, даже если стоят на месте – особенно если стоят; люди тьмы ярко сияют таким потаённым светом, который кажется тьмой; люди тумана ясно видят только в тумане и однажды уходят в него; люди холмов, по каким бы дорогам они ни ходили, всегда словно бы поднимаются вверх; люди ветра

* * *

Юрий Юхнович, иллюстратор-фрилансер (читай – бездельник и разгильдяй; во всяком случае, ему самому очень нравится так себя называть), полчаса назад отославший работу заказчику восьмой по счёту и окончательный (если нет, пристрелите меня) вариант, выходит из дома и растерянно, потому что последние трое суток не разгибаясь пахал, оглядывается по сторонам. После долгой разлуки – трое суток это три почти бесконечных вечности – мир кажется таким удивительным местом, что уже никаких сказок не надо, ни фантазий, ни спецэффектов, вообще никакого вранья.

В тот момент, когда Юрий выходит из дома, поднимается юго-западный ветер, редкий гость в конце ноября, по-весеннему тёплый и сильный, так что гнутся молодые деревья, слетают с верёвок простыни и задираются девичьи юбки; короче, не ураган, хулиган.

Юрий Юхнович, условный (пусть ему будет приятно) бездельник и разгильдяй, останавливается посреди улицы, чтобы проверить почту и убедиться, что больше не надо вносить никаких исправлений – пока от дома особо далеко не ушёл. Он стоит – пальто нараспашку, шарф развязался, самое время сорвать и забросить куда-нибудь в лужу, для хулиганского ветра огромный соблазн. Но ветер, несущий мимо охапку бумажных страниц-распечаток, которые только что вырвал из рук зазевавшейся школьницы, деликатно его огибает и одним неуловимым, как бы случайным движением оборачивает вокруг шеи шарф.

В письме заказчика написано только «спасибо», никаких дополнительных просьб, и это надо отметить немедленно, прямо сейчас. Срочно выпить, – думает Юрий. – Хотя бы кофе. Собственно, кофе единственный вариант. Бары сейчас закрыты, не скитаться же по подворотням. Да и глупо пить что-то крепче кофе, когда почти сутки не спал.

Юрий Юхнович сидит на краю тротуара с картонным стаканом, пьёт кофе, который сейчас совершенно как водка пьянит. Мимо, почти пополам согнувшись, чтобы защититься от ветра, бредут прохожие, охапки сухих золочёных и ржавых листьев летят им в лицо, с грохотом катится опрокинутая урна, летят цветные бумажки, диковинной птицей трепещут в ветвях каштана похищенные с балкона чьи-то сиреневые штаны. Юрий смотрит на это, как смотрел бы кино, с удовольствием, но отстранённо, не ощущая причастности. Поди ощути причастность, когда вокруг тебя полный штиль. Даже зажигалку не приходится прикрывать, ветер не гасит пламя; на самом деле Юрий не удивляется, он давно к такому привык.

От избытка чувств, которые сам описать не смог бы, пьяный от только что обретённой свободы, бессонницы, впечатлений, свежего воздуха, кофе и от явственно вечной любви непонятно (понятно, понятно) к кому, Юрий Юхнович сгребает сухие листья, все, до которых смог дотянуться, и швыряет их ветру, как тот швыряет прохожим – в условное, предположим, лицо.

* * *

Люди тьмы ярко сияют таким потаённым светом, который кажется тьмой; люди тумана ясно видят только в тумане и однажды уходят в него; люди холмов, по каким бы дорогам они ни ходили, всегда словно бы поднимаются вверх; люди ветра постоянно в движении, даже если стоят на месте – особенно если стоят; люди тьмы

* * *

Кто-то выходит на улицу после заката, часа через два. У кого-то есть фамилия, имя и, может быть, даже отчество, возраст, профессия, пол, биография, внешность и всё остальное, что непременно есть у людей. Но кто-то сейчас выходит из дома без этих подробностей, налегке, сам, сама по себе.

Пока кто-то идёт по городу, на улицах гаснут – не все разом, внезапно, а понемногу, один за другим – фонари. Город погружается в темноту так медленно, постепенно, как бы естественным образом, что никто не успевает заметить и возмутиться – куда смотрит мэрия? Всем, кто в это время оказался на улице, кажется совершенно нормальным быть во тьме.

Кто-то идёт по городу, оставляя за собой яркий сияющий след; глазами это сияние вряд ли можно увидеть, но во тьме никто и не смотрит глазами, так что проблем со зрением ни у кого из прохожих нет.

Кто-то останавливается на Ратушной площади – просто так, чтобы передохнуть на скамейке, а не потому, что площадь это какое-то специальное волшебное место (в темноте вся земля – специальное волшебное место, здесь ничего, кроме магии, нет).

Кто-то сидит в темноте на скамейке на Ратушной площади, смотрит, как мимо идут сияющие существа. Не потому, что в город пришли какие-то волшебные феи, просто во тьме всё живое сияет, хочет оно того, или нет.

Четыре имени Начала[11]

Хотел стать артистом, был уверен, у него отлично получится, и все вокруг тоже так думали: в юности он был очень красивый, похож на актёра Столярова из «Цирка», в школе научился играть на баяне, пел песни почти как Утёсов и с выражением читал стихи. Однако всю жизнь был военным; ну, то есть как – всю жизнь, с восемнадцати, когда его забрали в армию, перед самым началом войны. Сначала определили в гужевой батальон, служба ему понравилась. У него был любимый конь по кличке Агатыч, тяжеловоз, правильно называется «першерон», спина широченная, можно улечься, как на кровати, сильный, как трактор, и глаза очень добрые, у людей не бывает таких глаз.

Потом началась война, и… на самом деле неважно, что было, он не любил вспоминать. Жив остался, и хорошо. Два раза был ранен, но довольно легко, то есть руки-ноги при нём и целы, и кишки на месте; больше всего, насмотревшись, как умирают другие, боялся, что ранят в живот – пронесло.

Он вообще был везучий, потому что – никогда никому не рассказывал, и дело даже не в том, что его засмеяли бы, просто не надо, нельзя, невозможно говорить о подобных вещах – в раннем детстве, когда мама ушла за едой и больше никогда не вернулась, оказавшись в приюте, самом страшном месте на свете, придумал, а может, услышал во сне, теперь уже не поймёшь, волшебное слово «ошэрра», с ударением на второй слог и раскатистым «р». Если успеешь его подумать и представить огромный пологий холм, на котором всюду лежат большие белые камни, настоящей страшной беды с тобой не случится. Пройдёт стороной. Волшебное слово помогало в приюте – его почти никогда не лупили и редко отбирали еду, потом у забравшей его троюродной тётки Таси, когда её хахаль спьяну гонялся за ним с топором, потом когда на середине реки провалился под лёд, и когда перевернулся на слишком крутом повороте подвозивший его грузовик. И на войне каждый день спасало, причём не только от пуль и снарядов, вообще от всего. Лучше любого спирта согревал и успокаивал этот холм, белые камни и нежаркое, нежное солнце, светившее из-за зеленоватых, словно смотришь из-под воды, облаков.

За год до победы в госпитале, в только что освобождённом городе познакомился с чудесной девчонкой, которая туда приходила навещать лежавшего в той же палате отца. У неё были чёрные кудри, лоб, как на старинных картинах, губы красные, словно ела малину, и ямочки на щеках. Влюбился по уши, красиво ухаживал, как в кино, по ночам весь в бинтах удирал на свидания при содействии сочувствующего медперсонала; в общем, это была лучшая в его жизни весна. Демобилизовался в конце сорок пятого, девчонка его дождалась, поженились; он сперва устроился в филармонию рабочим, таскать декорации и на полставки конферансье, дурел от счастья, когда его выпускали на сцену вести детские утренники, но через год, всё взвесив, вернулся в армию – ради оклада и, что гораздо важнее, пайка. Потому что сцена это, конечно, мечта, которая только начала сбываться, но не дело, когда дома от голода через день падает в обмороки беременная молодая жена.

Много лет играл в армейском оркестре, пригодился освоенный в школе баян; в итоге, вышло неплохо – с женой они ладили, подняли троих сыновей, сослуживцы его любили, начальство ценило, он легко сходился с людьми. На всех праздничных концертах читал со сцены «Василия Тёркина» и другие стихи. Каждый день был сыт, каждый вечер был пьян – не дурил, не кутил, не бесился, просто пьяным легче уснуть. А когда по утрам видел в зеркале рано постаревшего грузного краснорожего мужика, не кричал, хотя ему очень хотелось: «это не я, я не согласен, уберите его, верните меня!» – а вспоминал волшебное слово «ошэрра», мысленно его повторял и – не видел, конечно, сумасшедшим он не был – только воображал склон холма и белые камни, и солнце за зелёными облаками, и бредущего по этому склону настоящего молодого, растерянного себя. Никогда не думал, зачем ему это надо; не думал, но, наверное, знал.

Потом говорили: «Он умер во сне, улыбаясь, значит, не мучился, повезло», – но это была неправда. В самый последний момент он проснулся от такой яростной боли в сердце, как будто его на куски разорвал снаряд. Не растерялся, как никогда не терялся под обстрелом в окопе, вспомнил волшебное слово «ошэрра», впервые в жизни произнёс его вслух и улыбнулся от облегчения: всё, теперь я спасён навсегда.

* * *

Первое имя Ошэрра, – взрослым внутренним голосом думает маленькая Эльжбета. – Первые врата открываются, имя произнесено.

Эльжбете пять лет, она иногда думает этим взрослым серьёзным голосом, своим, но пока таким непривычным, что хуже чужого, отчётливым, спокойным и очень холодным, всё равно что засунуть снежок под кофту, прижать его к голому животу. Была бы зима, она бы сейчас без спросу выскочила на улицу и зарылась в сугроб: когда внутри и снаружи одно и то же, становится легче. Но сейчас лето, а не зима. Поэтому Эльжбета просто плачет. Она ещё совсем маленькая девчонка, у неё пока всего один способ справляться с невыносимым – громко рыдать.

Из кухни выходит мама, спрашивает: «Что случилось, малыш? Испугалась? Кто-то обидел? Что-то болит?» «Дядя умер», – отвечает Эльжбета, и мама пугается: «Что за дядя? – но тут же, сообразив, в чём дело, с облегчением улыбается: – Это в кино был дядя? Ты видела мёртвого дядю в кино?» Эльжбета кивает, потому что проще согласиться, чем обяснять; мама крепко её обнимает, целует в макушку: «Не горюй, зайчонок, в кино всё неправда, это такие сказки для взрослых, выдумки, чтобы нас развлекать».

* * *

Когда ей было примерно четыре года, она окончательно поняла, что из двух городов родители видят только тот, где стоит их дом, поликлиника и магазины, и решила им всё объяснить. Рассказать, что вон тот столб с проводами – одновременно высокое дерево, и прямо сейчас с него облетает цветная листва; дальний гастроном, куда мама ходит два раза в неделю, это белый дворец, не такой красивый, как сказочные дворцы на картинках, зато по ночам он светится, как луна; пустырь за забором только кажется пустырём, на самом деле там стоят окружённые садами двухэтажные маленькие дома, а там, где большая улица со светофорами и троллейбусами, течёт удивительная река земляничного цвета, реку зовут сложным словом, с двумя буквами «эр», вслух очень трудно выговорить: Вер-де-крэй – Вердекрэй! Но имя реки она бы им говорить не стала, даже если бы мама с отцом до этого места дослушали, она откуда-то знала, что имя реки – секрет.

Но они не дослушали. Папа рассмеялся: «Ну ты у нас фантазёрка!» – а мама ничего не сказала, но у неё сделались такие страшные (полные страха, он из них выливался, как вода из переполненных вёдер) неестественно большие глаза, что она, испугавшись этого страха, как даже уколов и собак не боялась, согласилась с папой: «Да, я это придумала», – и больше ни слова про красивый дополнительный город, никому, никогда, даже лучшим подружкам ничего не рассказывала ни про белый дворец, ни про жёлтую розу, которую ей подарила старушка из дома на якобы пустыре, ни про дерево-столб, ни про реку земляничного цвета никто от неё не узнал.

Позже, конечно, и сама поняла, что это были фантазии, почти перестала о них вспоминать; а что между страницами книг иногда попадались засушенные разноцветные листья, собранные под тем самым волшебным столбом – подумаешь, великое дело, мало ли откуда их ветер во двор принёс. Только имя реки земляничного цвета – Вердекрэй – почему-то запомнила навсегда; ладно, не «почему-то», а по понятной, хоть и глупой причине – это детское слово приносило удачу и защищало, как талисман. Вот правда, вроде, ясно, что глупость, она и сама не верила, но всё равно повторяла его про себя перед каждым экзаменом, чтобы вытянуть лёгкий, вызубренный билет, и если шла одна в темноте, чтобы пьяные не пристали, и в больнице, когда ждала операцию, вроде бы, пустяковую, но она панически боялась наркоза, думала, это как умереть.

Однако осталась жива (никто и не сомневался, подумаешь – аппендицит). Но всё равно ещё долго была уверена, что избежала смертельной опасности, волшебное слово спасло. Потому что если не верить в своё волшебное слово, спасающее от ужасных бед, жить будет слишком уж страшно, и не останется вообще ничего интересного. Жизнь и так становилась всё скучней и скучней. Она закончила школу, поступила в Политехнический, по знакомству, потому что там работала мама, а у неё был так себе аттестат. Родственники помогли устроиться на работу в НИИ, хорошее было место – много свободного времени, можно читать и вязать, зарплата, как все говорили, довольно большая для женщины, плохо только, что добираться долго, с двумя пересадками, приходилось очень рано вставать.

В двадцать четыре вышла замуж за бывшего однокурсника, невысокого, рыхлого, флегматичного, как сама часто думала, «лопуха», потому что – ну, надо, все подружки уже были замужем, а её больше никто не звал. К тому же у жениха была собственная жилплощадь, целых две комнаты в коммунальной квартире, мало кому так везёт, а у этого бабка вовремя умерла.

В ЗАГСе, когда увидела в зеркале нелепую пару – его в тесноватом блестящем костюме и себя, завитую, накрашенную, в слишком пышном платье, похожем на торт, так ужаснулась – не хочу! пожалуйста! Можно, это не буду я? – что чуть не сбежала, теряя туфли и розы, бормоча своё бесполезное заклинание «вердекрэй», но конечно осталась: надо, нельзя, люди смотрят, гости собрались, заказан зал в ресторане, да и некуда было бежать, просто некуда. И вещи от родителей в его квартиру уже перевезла.

Может, и правильно, что не сбежала, лопух оказался хорошим мужем, добрым, непьющим, лучше, чем у подруг. Защищал её от родни и коммунальных соседок, мыл за собой посуду, не ворчал, что она лентяйка, все вечера напролёт валяется с книжкой, сам точно так же запойно читал.

Рожать боялась даже больше, чем операции и наркоза; оказалось, боялась не зря. Этот кошмар затянулся почти на целые сутки, от боли чуть с ума не сошла, даже своё волшебное слово забыла, помнила только, что это было имя реки земляничного цвета, глупая бессмысленная, невозможная, в детстве зачем-то придуманная река.

Ничего, родила в итоге, как все рожают, без всяких волшебных слов. Но придуманная река оказалась важнее. Очень мучилась, что не может вспомнить, как она называлась. С неприязнью косилась на новорожденного сына, к которому ей теперь полагалось испытывать любовь. Все матери любят младенцев, об этом в куче книжек написано, и все знакомые женщины говорят, но она ничего не чувствовала, кроме растущей с каждым днём неприязни, не могла простить младенцу пережитую боль, целые сутки боли, такой невыносимой, ужасной, что забыла волшебное слово, имя реки земляничного цвета, которая больше, важней, значительней, чем любая любовь.

Никогда не любила домашние хлопоты – убирать, мыть, готовить, стирать, мгновенно уставала от этого бессмысленного труда. А с младенцем хлопот стало больше – так много, что это хуже всякой боли сводило с ума; оставаясь одна, когда муж уходил на работу, она в голос выла, прямо с утра, потому что впереди был день, заполненный ненавистным трудом, и никакого просвета долгие годы, вечность, отдохнуть теперь не дадут никогда.

В конце концов, она нашла способ спастись от ненавистной работы. О послеродовой депрессии тогда ещё мало кто знал, но опытные врачи потом говорили безутешному мужу: «Так бывает, тут ничего не поделаешь, никто не виноват, скажите спасибо, что ребёнка оставила, многие детей с собой забирают, вам ещё повезло». Хотя взять с собой младенца ей бы в голову не пришло, зачем он нужен, она же не от кого-то, а именно от него убегала, спасалась, когда распахнула окно и нырнула в земляничные воды реки, чьё имя, конечно, сразу же вспомнила и громко крикнула вслух, смеясь от охватившего её облегчения, захлёбываясь сладкой, солёной, горячей, как кровь водой: Вердекрэй!

* * *

Второе имя Вердекрэй, – беззвучно, не шевеля губами, шепчет Эльжбета. – Вторые врата открываются, имя произнесено.

Это так странно, невыносимо – ликование, ужас, облегчение, боль, всё вместе, в одном восхитительном мучительном вдохе – что она замирает, останавливается посреди улицы, прямо на переходе, автомобили раздражённо гудят, а Эльжбета стоит и смеётся, она уже давно научилась смеяться в те моменты, когда хочется зареветь.

Спутник, влюблённый в неё мальчишка, встревоженно спрашивает: «Ты чего?» «Просто от счастья, – отвечает Эльжбета. – Потому что мы с тобой живы, а жить удивительно хорошо».

Мальчишка тоже смеётся, подхватывает Эльжбету на руки, и уносит с проезжей части на другую сторону улицы. И не в силах расстаться со своей тяжкой, но сладкой ношей, дальше куда-то, не разбирая дороги, несёт.

«Он хороший, – думает, обнимая мальчишку, Эльжбета. – Самый лучший на свете. Даже жалко, что нельзя ему рассказать, как на пороге между жизнью и смертью было названо имя, и что бы это ни означало, чем бы дело ни кончилось, вот прямо сейчас открываются мои – наши, общие, вечные, но всё-таки только мои – вторые врата».

* * *

Он был бешеный. С детства так о нём говорили, с тех пор, как шестилетнего заперли в наказание в комнате, а он выбил декоративное дверное стекло и протиснулся в коридор, изрезавшись осколками так, что бабка, увидев его, грохнулась в обморок, хотя порезы были совсем нестрашные, неглубокие, только крови много, ну так подумаешь – кровь. С тех пор его никогда не наказывали, только аргументированно объясняли, почему так не надо, когда делал что-то не то; с ним этот номер проходил гораздо чаще, чем с другими детьми, он был умным мальчишкой и умел договариваться. А сдаваться в безвыходных обстоятельствах – нет, не умел. Просто не имел права. Этого меч бы ему не простил.

Меч ему снился – часто, почти каждый день. Но он был не выдумка, а настоящий. Живой. Из огня, который не обжигает и не рассыпается искрами, а ровно пылает, как факел в безветренную погоду; он видел такое в кино. У меча было имя, как у человека – Лайгама, совсем не похожее на человеческие имена. Меч научил его быть героем и никогда не сдаваться. Нельзя брать в руки огненный меч, если ты не герой. Во сне так устроено: чем ты храбрее, тем выше становишься, все герои вырастают аж до самого неба. И он в этих снах тоже был великан.

Наяву быть героем оказалось гораздо сложнее, жизнь вообще труднее, чем сон. Наяву он был не воином ростом до неба, а самым обыкновенным ребёнком. Для героя это ужас, как неудобно: детям вообще ничего нельзя!

Впрочем, посмотрев и послушав, как живут взрослые, он понял, что разницы практически нет. На первый взгляд, взрослым можно гораздо больше, чем детям; больше-то больше, но только неважного, не имеющего значения, ерунды, на которую наплевать. Взрослых не заставляют есть суп и котлеты, если им неохота, надевать рейтузы и колючие свитера, их не гонят от телевизора сразу после мультфильмов, не укладывают в десять часов в кровать, и на этом их свобода закачивается. На самом деле у взрослых начальников и обязанностей даже больше, чем у детей. И на работу они каждый день просыпаются, как школьники, по будильнику. Не хотят туда идти, а идут! Взрослые не имеют права гулять по улицам в карнавальных костюмах, раскрасив лица зелёнкой, и босиком, брать без спросу чужие машины, спать на деревьях, стрелять из рогаток, купаться в лужах – короче, из интересного им нельзя практически ничего! Отец объяснил, что за такое безобразное поведение любого взрослого арестует и оштрафует первый же милиционер; он сперва не мог поверить в подобную несправедливость, но со временем убедился: всё так и есть.

Он-то сам, ясное дело, потом нагулялся по улицам и босым, и раскрашенным, и с булавками в обоих ушах. Даже в старом бабкином сарафане однажды фланировал по проспекту на радость своим приятелям и всем остальным горожанам, кому в тот день посчастливилось там гулять. Не потому, что так уж любил выпендриваться, а потому что, – говорил он, всякий раз заливаясь румянцем от ярости, – никто не смеет решать, как мне положено выглядеть. Ни одна зараза не будет приказывать, что мне на себя надевать.

Про огненный меч он, конечно, никому не рассказывал. Не потому что боялся прослыть совсем уж чокнутым психом, на это как раз плевать. Просто с раннего детства знал без тени сомнения, что эту тайну нельзя выдавать даже самым близким друзьям. Зато каждый раз, когда подмывало сдаться, расслабиться, жить как все, он вспоминал имя меча: «Лайгама», – и повторял его про себя. Меч всегда прибавлял ему мужества, а иногда – в это он верил свято, без доказательств – его защищал. Не помогал расхлёбывать мелкие неприятности, но выручал в безвыходных ситуациях, когда самому становилось понятно – всё, допрыгался, край.

Поэтому молодым, как таким дуракам положено, он не умер. Хотя на самом деле по многим причинам, не только из-за меча. Например, потому что когда по-честному ничего не боишься, нелепых поступков, заменяющих настоящие подвиги, можно больше не совершать.

И ещё потому, что всегда был при деле, знал, чем себя занять. С раннего детства всё время что-то лепил и резал, и когда задуманное получалось, был уверен, что счастье выглядит именно так. Примерно за год до окончания школы сообразил, что любимое развлечение можно сделать настоящей профессией, сам разузнал, где учат на скульпторов и что для этого требуется, записался на подготовительные курсы, сел за учебники, получил неплохой аттестат; поступил в художку с первого раза, был лучшим на курсе, с ним носились как с писаной торбой, прощали дурацкие выходки и не в меру крутой характер – он был обаятельный и талантливый. И отлично умел, когда сам считал нужным, и договариваться, и прислушиваться к советам, и пахать.

В итоге, жизнь получилась отличная – такая, как была нужна ему самому. За все годы даже ни разу не запил, вопреки прогнозам родни и всех брошенных им подружек, потому что после пьянок руки наутро дрожали; как ни любил гульнуть в хорошей компании, а твёрдость руки для мечника, в смысле, для резчика – ай, не один ли чёрт – важней развлечений. Вообще всего на свете важней.

В драки он со школьных времён не ввязывался, просто не было нужно, никому даже в голову не приходило всерьёз его задирать. Но эти семеро, курившие возле уже закрытого бара, сами к нему привязались, придрались к пёстрым штанам и крашеной шевелюре, а он, конечно же, не смолчал.

Он им нормально навешал. Потому что правда был бешеный, если его достать. Но у троих нападавших были ножи, и два из восьми ранений, как потом говорили врачи, оказались практически несовместимы с жизнью. Однако он всё-таки совместил. Потому что огненный меч, конечно, существует только во сне, наяву его нет, но он приходит на выручку, когда совсем уже край. Если громко крикнуть: «Лайгама!» – впервые в жизни позвать друга вслух, снова становишься великаном ростом до неба, настоящим героем, каким был в своих детских снах. А герои в дурацких уличных драках не умирают. Так не бывает. Бывает не так.

Врач скорой помощи, которая его забирала, потом рассказывал дома – сегодня спасли отличного, очень вредного мужика. Всю дорогу ругался со смертью, так её крыл, что даже шофёр дядя Толя временами озадаченно качал головой. Кроме брани мы ещё разобрали: «Перебьёшься, зараза! А ну, всем тихо сидеть, бояться! Не было команды меня убивать». Не зря, короче, поехали по анонимному вызову из уличного телефона-автомата, который, между прочим, числится демонтированным уже лет пять.

Он так никогда и не узнал, кто в ту ночь вызвал скорую, откуда вообще в переулке взялся и почему заработал старый телефон-автомат. Но не особо по этому поводу парился. В жизни чего только не случается, в том числе чудеса. Изредка, когда по-настоящему надо, иначе край.

* * *

Третье имя – Лайгама. Третьи врата открываются, имя произнесено.

Эльжбета садится в постели. Она уже почти задремала, но какой теперь может быть сон.

А ключ от врат уцелел, – внезапно понимает Эльжбета. – Добрый знак. Если хотя бы один из ключей остаётся по эту сторону жизни, миру быть.

А если нет, то не быть? Зря старались? – запоздало цепенеет она. И думает новым, незнакомым, чужим, таким горячим, что можно обжечься, голосом прежде, чем успевает подумать привычным холодным своим: «Да, не быть. Но не зря старались. Ничего никогда не зря».

Эльжбета откидывает тяжёлое одеяло, шлёпая по полу босыми ногами, подходит к окну и долго стоит там, прижавшись лбом к ледяному, словно внезапно настала зима, стеклу. Эльжбета плачет, потому что от счастья – можно. И ещё потому, что сквозь слезы город за окном выглядит совершенно иначе, хотя словами не объяснишь, в чём именно разница. Но зачем слова, если прямо сейчас обоим – Эльжбете и городу – всё понятно и так.

* * *

Лет до шести она была, вернее, казалась тихим, послушным ребёнком, родители и бабка нарадоваться не могли. На самом деле она тогда просто осматривалась – вот настолько чувствовала себя в человеческом мире чужой. Наблюдала за родителями и соседями, взрослыми и детьми, слушала их разговоры, чтобы разобраться, как всё устроено, и решить, как себя тут надо вести.

В конце концов поняла, что с людьми ей жить совершенно не хочется – ни с родителями, ни с соседями, ни даже с принцессами из кино. Дети ещё иногда попадаются вполне ничего, а взрослые все какие-то глупые. Знают о жизни не больше, чем дети, но ведут себя так, будто они тут главные, умнее и лучше всех. А сами при этом всего боятся, не любят друг друга и постоянно врут.

Тогда она замолчала. Просто прекратила разговаривать, и всё. На уговоры не реагировала, не издавала ни звука, перестала даже кивать и отрицательно мотать головой. Родители перепугались, таскали её по врачам, те разводили руками: физически ребёнок совершено здоров. Спрашивали: «Почему ты с нами не разговариваешь?» Объясняли: «Люди должны говорить друг с другом!» Искушали: «Сделаем всё, что попросишь, только слово скажи». Пугали: «Если будешь молчать, тебя в первый класс не возьмут». Наконец один из врачей догадался, что она не просто так, от смущения водит пальцем по столешнице, а пишет невидимыми большими печатными буквами правду: «НЕ ХОЧУ. НЕ ХОЧУ. НЕ ХОЧУ».

Мать плакала, бабка молилась, отец то пытался с ней поиграть, то от бессилия махал перед носом ремнём, грозился: «Буду лупить, пока не заговоришь, как нормальная!» Но всё это было неважно – слёзы, молитвы, угрозы. Какая разница, что взрослые делают и говорят. Она их не любила, не жалела и не боялась. Смотрела и слушала без особого интереса, как будто их показывают в скучном кино.

Собиралась молчать до конца жизни, чтобы не стать такой же, как взрослые, не научиться врать. А школу, – в этом она была совершенно уверена, – можно и молча закончить, если всё слышишь и умеешь писать. Но заговорила всего полгода спустя, когда они с мамой нашли на дороге щенка, которого сбила машина. Сказала: «Если мы его заберём и вылечим, я больше не буду молчать».

Щенка назвали Счастливчик – не столько потому, что ему повезло, сколько за то, что принёс счастье хозяевам, всем четверым. Взрослые были рады, что ребёнок опять говорит. А она сама, поглядев, как родители носятся с больной собакой, вдруг поняла, что взрослые вовсе не такие ужасные, как ей казалось. Рядом с ними вполне можно жить.

В тот вечер отец уговорил знакомого ветеринара прийти к ним домой осмотреть щенка. Она раньше не знала, что есть такая профессия – специальный врач для зверей. А посмотрев на отцовского друга и послушав его рассказы, сразу решила – вот чем я хочу заниматься. Какая разница, как мир устроен, если можно лечить и спасать.

Счастливчик оказался настоящим счастливчиком, прожил с ними аж восемнадцать лет. Когда старый пёс умер, отец ревел как мальчишка у неё на плече. С тех пор она точно знала, что люди – примерно как звери. В смысле, хорошие, и их тоже можно любить.

Волшебное слово «саери» она знала с самого раннего детства, когда ещё ни говорить, ни ходить не умела; самой ей казалось – вообще всегда. Но что означает это слово, не знала, поэтому смыслы ему сочиняла сама. Сперва, насмотревшись мультфильмов, думала, это такая сказочная страна. Потом под влиянием бабушки-католички поверила, будто Саери – имя её ангела-хранителя, который живёт вместе с богом на небесах. А в Святках оно не записано, потому что не официальное имя, а секретное прозвище. Так его называют другие ангелы, когда играют в «салки» и «прятки» на облаках. Позже, уже подростком, начитавшись фантастики, решила, что Саери – название далёкой планеты, жители которой до сих пор не изобрели радио, зато научились телепатически о себе сообщать. В юности был короткий период, когда она всерьёз считала слово «саери» паролем, по которому её опознает посланный к ней для передачи тайных учений бессмертный алхимик или даосский монах. Но чем дальше, тем меньше ей хотелось сочинять объяснения. Сама понимала: всё, что она придумает, только отдалит от неё подлинный смысл. Не всякий смысл помещается в человека. Есть вещи, которые можно чувствовать, носить в себе, кормить своей верой, утверждать своей жизнью, но невозможно знать.

Однако когда она получила диплом и начала работать в ветеринарной клинике, всё как-то само собой прояснилось. Оказалось, что её тайное слова «саери» нужно, чтобы спасать. Скольких зверей буквально с того света вернула, бормоча про себя, как священную мантру: «саери, саери, саери», – не сосчитать. А когда спасти было уже невозможно, волшебное слово помогало зверю легко уходить, а ей самой – легко отпускать.

Время шло, она работала в клинике, вышла замуж за одного из коллег, у них был дом с большим садом, по которому носилась толпа счастливых котов и собак, карликовая свинья, ворона, которая не умела летать, две черепахи, три игуаны, хамелеон, мохнатый паук птицеед и куча других экзотических тварей – забирали всех, от кого отказались хозяева, куда их ещё девать.

Это была отличная жизнь, даже лучше, чем если бы сама сочинила её для себя. Но иногда её грызло какое-то смутное чувство, которое она называла то «тоской», то «тревогой», но и сама понимала, что это не тревога и не тоска. Просто казалось, что какое-то самое важное дело не сделано. Что это может быть за дело и с какого конца за него приниматься, она не просто не знала, а даже вообразить не могла. Но вечерами, возвращаясь домой с работы, всё чаще специально делала крюк, чтобы свернуть в старый парк. Бродила там по тёмным аллеям, косилась на редкие парочки на скамейках со смутным предчувствием, что однажды увидит и сразу узнает того, кто её здесь ждёт.

* * *

Эльжбета приходит в парк не каждый вечер, но часто. Раз в неделю, как минимум, обычно – всё-таки два. Потому что так надо (хотя ей не надо), просто так (сложно так), низачем (она не знает, но изредка явственно чувствует это ускользающее, мерцающее «зачем»).

Парк совсем невелик, но местами похож на лес, такие здесь буйные заросли. Вдоль аллей стоят фонари, но горит хорошо если один из десятка. В городских новостях время от времени пишут, что осенью парк закроют на реконструкцию, но это пишут уже примерно лет пять. Просто этот парк так не хочет закрываться на реконструкцию, что строительные заборы в первую же ночь исчезают, машины проваливаются под землю, а рабочие в ужасе разбегаются, – объясняет Эльжбета своим друзьям. Друзья смеются, они считают Эльжбету шутницей с парадоксальным умом, хотя на самом деле она очень редко шутит. Почти никогда.

В любом случае Эльжбете нравится этот парк. Она его уважает. Не так уж много в городе мест, умеющих настоять на своём. Эльжбета лично знакома примерно с полусотней домов, запретивших людям себя ремонтировать и заселять, они, конечно, крутые. Но домам проявлять свой тяжёлый характер гораздо проще, а парк – это всё-таки парк.

Эльжбета сидит на скамейке, откуда открывается вид на обшарпанную беседку, запущенный старый розарий и аллею, по которой днём ходят мамы с колясками, а сейчас никого, кроме – девочки? маленькой женщины? точно, женщины средних лет, невысокой и кукольно-хрупкой, но с уверенной, даже тяжеловатой походкой. Женщина неожиданно сворачивает, подходит к Эльжбете и говорит ей: «Привет». Добавляет: «Я вас сразу узнала, но не помню, то ли вы мой ангел-хранитель, то ли родом с моей планеты, то ли этой весной приносили лечить кота».

Эльжбета смеётся, потому что это, ну правда, лучшее в мире начало знакомства. «У меня две кошки, но они, тьфу-тьфу-тьфу, здоровы, – наконец отвечает она. – И я совершенно точно в последнее время ниоткуда не прилетала. Остаётся ангел-хранитель. Я не против, пусть будет так».

Это тот редкий случай, когда Эльжбета действительно шутит. Но маленькая женщина серьёзно кивает, садится рядом и говорит: «Если вы ангел, ваше имя Саери. Ну или просто прозвище…»

Она ещё что-то говорит про ангелов, хорошее и смешное, но Эльжбета её не слышит, потому что произнесено четвёртое имя – Саери. И вот прямо сейчас открываются, уже распахнулись настежь Большие Врата. Дело сделано – здесь и повсюду, прямо сейчас, навсегда мир смешался со своей тайной тенью, изменился и начался заново. Осуществился. Сделался. Стал.

Письма про Рагнарёк

Сурт пишет Одину: вы там с дуба рухнули все? А, извиняюсь, с ясеня. Не бережёте себя. Как тебе вообще пришло в голову расспрашивать мёртвую провидицу о наших грядущих делах? Она же мёртвая, чувак! Что она могла увидеть мёртвыми глазами, что могла почувствовать мёртвым сердцем, что могла рассказать вам мёртвым своим языком? Типа все окончательно съедут крышей, на хрен передерутся, поубивают друг дружку к едрене фене, а золотой божественный свет, который на вас, дураков, прольётся, сдуру и с перепугу заявлен в программе испепеляющим всё живое огнём. И вы эту мутную херотень слопали, не поперхнувшись? И с тех пор живёте в ожидании красивой героической гибели? Ну молодцы, чего. Продолжайте в том же духе, пока самим тошно не станет. Но на меня не рассчитывайте, я не в игре.

Ахура-Мазда пишет Анхра-Майнью: ты совсем охренел или просто соскучился? Если второе, то молодец, но эсхатологическая вечеринка так себе формат дружеской встречи, лично я – пас. Ну какая, к лешему, может быть битва? Между какими «праведными» и «лживыми» – и, кстати, как, интересно, ты собираешься отличать одних от других? Если мы станем делать всё, что в человеческих книжках про нас написано, никаких санитаров не хватит нас растащить. Короче, ты там, дорогой, успокойся, возьми себя в руки, травки попей, витаминов, йогой, что ли, займись; лично мне не зашло, но многим, говорят, помогает. А ещё лучше драконов каких-нибудь налепи, у тебя когда-то отличные получались, до сих пор жалею, что ты это дело забросил, потому и глупости всякие в голову лезут, праздность – мать всех пороков и нервных срывов. А творческий кризис – отец.

Исрафил и Гавриил, выпив кальвадосу для храбрости, вдвоём, толкаясь локтями, пишут неизъяснимому адресату, то есть именно так и пишут: Неизъяснимый, привет! Мы тут подумали, что, может, ну его на фиг, этот типа предрешённый концерт? Слышал бы Ты, как мы сейчас играем дуэтом; собственно, сослагательное наклонение неуместно, конечно, Ты уже слышал, по идее, Ты слышишь всё. Тут, в общем, такое дело, мы подписали контракт с клубом «Ядрёный лотос» на Небесах Тушита, мы у Тебя крутые, никто из наших там до сих пор не играл. Поэтому мы, если Ты не против, забьём на Страшный суд, а если Ты против… ну слушай, контракт уже всё равно подписан. Так что мы просто не сможем. Отказываться от ангажемента на Небесах Тушита, Сам понимаешь, ищи дураков.

Будда Майтрея пишет (одна из его левых рук при этом держит цветок нагкешвара, по-нашему, крокус; другая левая вместе с одной из правых выполняет Дхармачакра-мудру, для развития мелкой моторики и просто для красоты, а во второй правой как раз карандаш, всё-таки четыре руки это очень удобно) – так вот, четвёртой рукой Будда Майтрея пишет письмо океанам, всем сразу: чуваки, я недавно прочитал в Википедии, что когда я приду на Землю, океаны якобы уменьшатся в размерах, чтобы я мог их – вас – без труда пересекать. Надеюсь, это просто так сочинили, потому что надо о непонятном вроде меня хоть что-то словами писать, людей успокаивают слова, но на всякий случай специально прошу: вы, пожалуйста, даже не вздумайте уменьшаться, потому что это же трындец какой катаклизм. Я как раз хотел навестить друзей в сентябре, выпить с ними вина и рассадить всюду крокусы, потому что они красивые, луковиц заготовил целый мешок, а теперь даже не знаю – мне что, из-за вас дома сидеть?

Примечания

1

Здесь явно цитата из цикла Туве Янссон про Муми-троллей, герои которого поют песенку „Эй, зверятки, завяжите бантиком хвосты“.

2

О боже (лит.)

3

Запрещено (нем.)

4

Я люблю зелёный (итал.)

5

Познай себя (латынь)

6

Она цитирует Борхеса, «Книгу вымышленных существ», главу «Багамут».

7

Подари мне сновидение (нем.)

8

Добрый вечер (лит.)

9

Ich weiß nicht was soll es bedeuten (нем.) – Я не знаю, что это должно означать.

10

Wer bist du eigentlich? (нем.) – Ты, собственно, кто?

11

Слова, использованные в этом тексте в качестве имён Начала, не являются подлинными именами Начала, потому что не нам и не в это время следует их произносить.

Content

Макс Фрай
Новая Дикая Охота

Метод

Где у тебя болит

1. Рен

2. Роман

3. Снова Рен (у приличных людей это называется «эпилогом», а как у нас что-то не соображу)

Поиграем

Хроники городской жизни

Девчонки

Это

Испагань не для всех

Меценат

Вечеринка

Сны про море в ночь с воскресенья на понедельник

Эфраим

Халтурщик

Когда мы сюда пришли

Закрой глаза

Час Елены

hostforsale.com

Сложный

Люди холмов и тумана, люди ветра и тьмы

Четыре имени Начала

Письма про Рагнарёк

Примечания