Калинин Алексей Юрьевич

Война кланов. Охотник 2 [litres самиздат]

Том второй

Первое убийство

– Вставай, Саша. Пора подниматься! Вставай, говорю! – громкий голос набирает пронзительности. – Вставай! Кому сказано?

Кровать не хочет выпускать из теплых объятий. Так хорошо лежать на нагретой простыне и чувствовать расслабление тела. Как бы хотелось продлить это мгновение… Увидеть, что Митька остался жив…

– Теть Маш, ну ещё полчасика, я же в школу сегодня не пойду! – я натягиваю на уши одеяло.

– Вставай, говорю! Пора начинать тренировки, или ты собираешься от оборотней грязными трусами отмахиваться? – не унимается тетя.

– Ну, ещё пять минуточек. Так давно не спал на нормальной кровати, на чистом белье, на мягких подушках, – я пытаюсь надавить на жалость, но безрезультатно.

– Хорошо, я отстану от тебя, и впредь не буду трогать, если сможешь щелкнуть меня по лбу, – идет на компромисс коварная женщина.

Вот знал бы о дальнейшем, ни за какие коврижки бы не повелся.

– Теть, да после моего щелбана придется «Скорую» вызывать, – я выглядываю из-под одеяла.

Тетя застывает посреди кухни – худенькие ноги в войлочных тапочках, ситцевый халатик поверх ночнушки и пластмассовые бигуди на седых волосах. Тонкие руки на уровне груди вызывающе помахивают. Вид щупленькой тети, стоящей в странной боевой стойке, заставляет меня расхохотаться. Подобное грозное зрелище прогоняет прочь остатки сна. Надо вставать.

– Ты прямо Ван Дамм в засушенном виде! – приходится вылезать из теплого плена кровати и шлепать к рукомойнику.

Тетя не сдвигается с места, лишь слегка наклоняет голову, когда я попытался обойти с левой стороны. Что происходит дальше – не вписывается ни в какие рамки…

Стальные пассатижи проводят молниеносный захват чуть выше кадыка, и чугунный рельс бьет под колени. По крайней мере – ощущения схожие.

Две миллисекунды спустя я прикладываюсь спиной о твердый пол так, что от приземления выбивает дыхание. В комоде тонко звякает посуда. Пару минут я пытаюсь отдышаться. Тетя спокойно взирает сверху.

– Так ты дашь щелбан, или я состарюсь и помру не щёлкнутая ни разу?

– Как так? Может, я поскользнулся? – я приподнимаюсь на локтях.

– Да-да, поскользнулся, попробуй ещё раз. Охотничек…

Вскочив на ноги, я протягиваю руку к ролику бигуди надо лбом тети. Рука проваливается в пустоту. Запястье окольцовывает стальная хватка. Тетя на мгновение превращается в размытый столбик, вокруг которого пролетает мое тело. Я впечатываюсь в те же самые половицы, в спине громко хрустит. Посуда звякает громче. Я глотаю теплый воздух как горячий чай – он с трудом пробивается в легкие.

– Тебе на кровати места мало? Решил ещё и на полу понежиться? – улыбка тети Маши собирает морщинки на лице, превращает его в печеное яблочко.

Подтянув ноги к груди, я взлетаю с пола в стойку – в полной готовности отразить любую атаку. Раньше это производило впечатление, особенно на девушек.

– Где же тебя так учили стоять? В балетной школе? Чего же пачку не надел с пуантами? – ехидничает тётя.

Так явно надо мной ещё никогда не издевались, даже в детском саду. Я готовлюсь в случае чего вызвать «Скорую», и резко выстреливаю в белый рулончик бигуди, решив не доносить руку до лба. Моя «короночка» – хлесткий удар, он не раз приносил очки на ковре.

Оказалось, что это не тот случай…

Очертания тети слегка размываются, кулак пролетает вперед. Левую руку рвет вниз, следом устремляется тело и, сделав кувырок вперед, я приземляюсь с ещё большим грохотом.

С посудного комода падает чашка. У самого пола её подхватывает за ручку непонятно как возникшая там тетя. Только что ухмылялась, глядя на меня, хлоп! – исчезает из виду и вот уже распрямляется в трех метрах от места, где только что была.

Ну, ничего себе, вот это скорость!

Воздуха в груди как будто никогда и не было. Жар самого знойного дня в пустыне поселяется в легких. Я хватаю воздух и похож на вытащенного на берег карася.

Тетя усаживается за стол и меланхолично наливает чай в спасенную чашку.

– Я правильно понимаю, что слово «высыпаться» для меня стало недосягаемой роскошью? Буду как мокрая соль в солонке, – я с трудом выдыхаю сквозь стиснутые зубы.

– Правильно. Ты должен быть готов встретиться с оборотнями. Так что сон, обжираловка, алкоголь – для тебя пропадают на время. Имей в виду, всё чему ты обучался в своем балетном кружке под названием «рукопашная секция», придется откинуть в сторону, а то и вовсе забыть. Мышцы, сухожилия, хрящи, кости – всё необходимо укреплять и развивать. Однако не в мускулах сила. Главное в голове, но тебе лучше сосредоточиться на физических составляющих. Для мозга же нужен переворот, встряска, иначе все уйдет в пустоту – вроде как с холодной водой в бане, чтобы запомнил. Этим мы и займемся ночью. Ты же у нас бандит и беглый каторжник. Чего валяешься-то? Досыпать вздумал? – тетя облизывает ложку.

Я пробую приподняться, раздается кастаньетный перестук позвонков, которые встают на место, и решаю полежать ещё чуть-чуть.

– Тетя, а ты никогда не задумывалась, почему в стихотворении Маршака звучит такая странная фраза – «А у нас сегодня кошка родила вчера котят»? Вроде сегодня и вчера одновременно, как же такое может быть? – вновь предпринимаю попытку подняться, на сей раз получается.

– Ой, сейчас и не такое напишут. А ведь в школе не обращала внимания, учила, как и все, не думала даже о многострадальной кошке, – раскатывается колокольчиковый смех.

Я радуюсь смеху и тянусь к пирогам, но не успеваю отдернуть руку, как ложка резко бьет по кисти. Ойкаю, недоуменно посмотрев на тётю. На коже вздувается красная шишка. Тётя хмурится и помешивает чай.

– Бо-бо? Ничего, это лишь начало. Тебе очиститься нужно, поэтому будешь принимать настой из трав. После двух дней перейдешь на здоровую пищу. Не смотри так жалостливо, для тебя же стараюсь. Ты должен подготовиться к обучению…

– Тетя Маша, как говорил один знакомый, после горохового супа: «В здоровом теле – здоровый дух!» Чего же здорового в настое на травках? Я же отощаю и помру молодой, – я снова пытаюсь схватить пирог и опять не успеваю отдернуть руку.

– Я что сказала? И вообще, для всех ты беглый, поэтому не показывайся перед окнами, на улицу только ночью, днем же будешь в подвальной комнате! – на тетино лицо словно набегает тень.

– Опять в подвал? Лучше бы в камере остался, там хоть кормили!

– Дурак! Там бы и ухайдокали, или не слышал историю, как в этой камере пропал человек? Костяшками от домино размочалили кости и спустили в унитаз. Был на вечерней поверке заключенный, а утром нет его и в помине. Написали, что убёг. Вот так бы и тебя отправили в "свободное плавание". Хорошо, что Иваныч помог! Дуй в подпол и без разговоров! – тетя встает, отдергивает половичок-дорожку и открывает крышку в подпол.

Отлично замаскированная крышка – почти как у берендеев. Да, в этом доме тоже есть свои сюрпризы.

Эх, и зачастил же я по подвалам и щелям прятаться, но делать нечего – жизнь дороже. Ступени жалобно отзываются на немаленький вес, земляной пол тихо ухает, когда я спрыгиваю с последней доски. Небольшой подпол, банки с вареньями-соленьями, картошка, кабачки. Стандартный набор на зиму – и среди этого добра придется ютиться?

– Отодвинься, чего встал на пути? – ворчит тетя.

– Тетя, а как здесь жить? Я же не дитё подземелья, к тому же на голодный желудок могу и картошку всю погрызть! – запах пирогов ещё теребит ноздри.

Тетя сдвигает в сторону банку с солеными огурцами, в стене открывается невысокий проход. В руке чернеет цилиндрик фонаря.

– Аккуратно ступай за мной, не отставай, а то кроты утащат, – тетя первая ныряет в темный проход.

Я следую за ней, в сырую прохладу. Чем-то мне это напомнило сон про убийство родителей. Корни деревьев вылезают из стен, под ноги попадаются неглубокие ямы.

Уползай, малыш, уползай!

– Ого, а скелеты будут? – спрашиваю я у торопящейся тетки.

– Если кто-то продолжит задавать глупые вопросы, то не исключено, – ворчит тетя, фонарь в её руках освещает тоннель впереди.

Стены и потолок поддерживаются деревянными подпорками, на утоптанном полу иногда встречаются крупные доски. Ореол таинственности витает в затхлом воздухе, как в фильмах про старинные клады. Не хватает только воющего призрака с гремящими цепями.

– Забавный домик, даже с ходом подземным. А почему мы раньше сюда не приезжали?

– Раньше не нужно было, а теперь вот пригодилось. Это одна из тренировочных баз охотников, подобные раскиданы близ больших городов, чтобы обучать новобранцев, – отвечает тетя. – Почти пришли.

Проходим далеко, судя по затраченному времени. Тетя толкает деревянную дверцу, обитую железными полосами, та беззвучно отворяется. А я-то ожидал противного скрипа: или врут всё в фильмах, или тетя смазала петли перед моим появлением.

Ого, да тут целый бункер, тусклый свет трех ламп освещает четырехугольное помещение. Широкая скамья больше напоминает больничную банкетку – почти увидел сидящих бабушек в ожидании очереди. Возле неё большая деревянная кадушка с песком, в подобных красуются пальмы в гостиницах, или же плещутся в сказках говорящие щуки. Рядом стопка обшарпанных книг, сразу вспомнились техникумовские пары и сладкий сон на жесткой парте. Эх, как я тогда не понимал своего счастья… С крюков в подкопченном потолке свисают боксерские груши, три разносортных чучела щерятся в углу.

– Круто! Тут не то, что от оборотней – от атомного удара спрятаться можно, – присвистываю я.

– Как раз сейчас мы находимся под холмом Дмитрия Пожарского – по легенде воины шлемами натаскали землю, чтобы создать ему возвышение. И именно с этого холма началось освобождение Руси от польских захватчиков. Так что наливайся мужеством и храбростью от призраков героев! – прищелкивает языком тетя.

– А мне сегодня сон приснился, где поляки хорошие были, – вспоминаю я о своем сновидении.

– Нет плохих или хороших людей, есть различное воспитание и отношение к ним. Как человек воспринимает мир, так и будет поступать. Тебе ли это не знать, ты вон на все лыбишься, может, поэтому и жив до сих пор, – улыбается тетя Маша.

– Тетя Маша, так я смеюсь, чтобы не расплакаться!

– Осматривайся пока! Позже к тебе спущусь!

Тетя захлопывает дверь. В квадратной коробке с гладкими стенами остается едва слышное гудение тока, спешащего к лампам. Я подхожу к чучелам.

Опаньки! Старый знакомый!

Вылупившись налитыми кровью глазами, на меня скалится серый оборотень из ночного кошмара, лишь не хватает белого пятна на лобастой башке. Осматриваю его со всех сторон, шлепаю по блестящему носу, отчего чучело качается взад-вперед, а я в испуге отскакиваю. Смеюсь над собственным страхом и тут же обрываю смех – в замкнутом пространстве он звучит зловеще.

Второе чучело. Улыбается человеческий манекен из магазина, подобных красавцев выставляют в ярко освещенных витринах. А вот возле третьего я останавливаюсь подольше.

Мохнатая фигура возвышается горой мускулов, щерится оскаленная пасть, острые клыки длиной с палец спокойно могут перегрызть кости мамонта. Верхние лапы по толщине как свернутые персидские ковры, а на широкой груди можно выспаться. Такие оборотни ещё не попадались, но, судя по тетиным словам, я пересекался с ними. Так вот как выглядит Михаил Иванович в обличье зверя.

Получеловек-полумедведь.

На телах чучел красной краской светятся пятнышки, если я правильно понял, то так обозначаются болевые точки. У оборотней они расположены немного иначе, чем на теле человека – органы смещаются во время трансформации?

Я присаживаюсь на отлакированную скамью, пролистываю старые записи, местами написанные от руки. Одна книга оказывается учебником по растениеводству, но названия знакомых растений другие. Под картинкой с подорожником написано «Поранник», под одуванчиком «Остружник». Никогда не замечал в себе любви к биологии, поэтому учебник падает на прежнее место.

Гудение тока усилилось, или это я прислушался к тишине?

Непрерывное жужжание слегка раздражает. Из-за металлической двери не доносится ни звука. В тон гудению урчит желудок.

Где там напиток богов?

Ага, возле банкетки. Трехлитровая банка с мутноватой янтарной жидкостью, на запах вроде ничего, а вот вкус оставляет желать лучшего. Терпко-горький букет оттенков проваливается в жаждущее нутро. Гадость редкая, я с трудом подавляю рвотные позывы.

Пролистываю ещё одну книгу, в ней старорусской вязью описаны встречи с оборотнями. "Как распознать перевертыша – ежели кушак повязан левым концом сверху, то буди наготове".

Вряд ли в настоящем эта особенность пригодится.

«В какую полночь звери становятся сильнее… как происходит перекидывание… где замечены самые большие скопления». Целый трактат, а вот как сделать так, чтобы отстали – увы, древние охотники не написали.

Я прохожусь по залу, от моего удара отлетает груша. Ноет кулак, когда я бью во второй раз – снаряд мотается чуть сильнее. Да чем же она набита? В зале рукопашного боя груши взлетали чуть ли не до потолка, а тут лишь лениво колыхнулась, словно я пнул лежащего в луже толстого борова.

Я подпрыгиваю с разворотом и основательно прикладываюсь стопой о твердую поверхность – киношные каратисты сошли бы с ума, увидев такой удар. Груша слегка виляет в сторону, а меня же относит назад. Почти грохнулся на пятую точку, когда за шиворот поддерживает твердая рука. Я вздрагиваю от неожиданности.

– Развлекаешься? – спрашивает тетя.

– Теть Маш, пробую. Никогда не видел таких груш, словно статуи, отлитые из металла! И как ты так тихо зашла? – я оглядываюсь на дверь, она слегка приоткрыта, и ни один шорох не выдал вошедшую тетку.

– Может и вовсе не увидел этих груш, если бы на тебя не началась охота. Жил бы обычной жизнью, растил детишек и любил жену. Тихо зашла? Так я специально топала погромче, да только ты не услышал, пока пытался покалечить грушу, – тетя открытой ладонью бьет по моему снаряду.

От легкого шлепка грушу уносит к потрескавшемуся потолку, на противоходе тугой мешок летит на меня.

– Блокируй! – командует тетя.

Я выставляю предплечья в попытке остановить летящий снаряд. Ага, с таким же успехом можно постараться задержать падающий ствол многовекового дерева. Жесткий рулон врезается в предплечья, и меня откидывает к стене.

Многострадальная спина, сколько же тебе пришлось вынести в этот день. Холодная стена встречает жесткой поверхностью, грушу уносит обратно, и тетя легонько касается её. Тяжеленный снаряд останавливается, слегка покачиваясь над полом. Тётя Маша поджимает губы и её седые завитушки укоризненно качаются.

– В чем твоя ошибка?

– В том, что приехал к тебе? А не умчался на крайний север? – я растираю ноющую спину.

– Ты попытался остановить противника, когда можно всего лишь уйти с линии атаки и обратить чужую силу в свою пользу. Оборотни заведомо сильнее людей и не нужно надеяться на честный бой. Ведь будет так, словно лесоруб выйдет на ринг с первоклашкой! – тетя кивает на стоящие в углу чучела. – Тебе рано касаться груши, сегодня тренируешь пальцы. Видишь в углу кадушку с песком? Вот и первое задание, постарайся сильно не шуметь! Смотри!

Тетя одним движением втыкает целиком ладонь в песок и резко выдергивает из деревянной кадушки. Ни одной песчинки не упало на пол.

Я тоже пробую – пальцы по фалангу погружаются в сыпучую массу и натыкаются на неодолимую преграду. Дальше не пускают спрессованные слои, а когда по примеру тети выдергиваю руку, то целая пригоршня вылетает наружу и осыпает ровный пол.

– Тренируйся, а ночью поможешь замкнуть Защитный круг. Пей настой – тебе нужно очищение. Не думай про сопротивляющийся песок, представляй себе ласковую воду, – тетя улыбается на прощание и легкой бабочкой улетает к выходу.

– То есть пирожков сегодня не ожидается? – с прежним успехом я загоняю пальцы в кадушку и поднимаю глаза.

– Пока не заслужил! – отрезает тетя.

Опять в гудящей тишине скалятся чучела, поскрипывает качающаяся груша.

Так! Представил себе теплую воду, мягкую, ласковую, что жарким летним днем облизывала разгоряченный песок пляжа. Представил и вонзил…

Ё-моё, больно-то как!

До вечера я пытаюсь пронзить твердые слои, горки песка осыпают кадушку. Подушечки немеют, то и дело приходится растирать пальцы, края ногтей синеют от прилившей крови до цвета спелых слив. Хочется бросить всё и растянуться на скамейке, но лишь взгляд падает на стоящие чучела, как я вновь начинаю взрыхлять песок.

Травяной настой ополовинен, жутко хочется в туалет, но не в угол же идти, потом самому же придется нюхать. Наконец дверь открывается. На этот раз я услышал легкий стук – сиденье в глухом помещении все-таки обостряет чувства.

– Ну что, Монте-Кристо, выходь на свободу. К окнам не приближайся! – тетино лицо опять превращается в сморщенное яблочко.

– Пусти в туалет, злая надзирательница! Даже у Монте-Кристо были удобства! – отвечаю в той же манере.

– Шуруй, страдалец! Про туалет-то я и забыла, зато потренировал терпение, – доносится вслед. – Тебе ещё много чего придется тренировать, чтобы сопротивляться оборотням…

Длинный коридор кажется бесконечным, пока я лечу на выход. Луч фонаря мотается по земляным стенам, деревянным стуком отзываются лежащие доски.

Осенняя ночь радует прохладой и свежим ветерком. В городе не замечаешь огромного пространства над головой, зато в деревне очень хорошо видно раскинувшийся черный купол с поблескивающими вкраплениями ярких точек и крадущимся серебряным диском.

Тётя Маша встречает меня в дверях. На плечах серый плащ, резиновые сапоги, к спине прижимается холщовый рюкзак – она явно приготовилась к походу.

– Быстренько одевайся и пошли. Надень куртку с капюшоном, для всех ты ещё в бегах. Ко мне и так сегодня приезжала милиция. Помыкались-поспрашивали, да и уехали ни с чем, но днем кто-то ошивался возле села. Непонятный какой-то, злой. Не смогла почуять, если перевертыш – то очень сильный. Хотя последнего оборотня такой силы уничтожил твой отец, – тетя говорит задумчиво, словно беседует сама с собой.

Я накидываю куртку, по ноздрям бьет чем-то резким, пряным. Не могу удержаться и чихаю, потом пытаюсь утереться рукавом.

– Не смей! Твой запах не должен оставаться на одежде! – дергает за руку тетя.

– Ладно-ладно. А что за оборотни "такой силы"? – спрашиваю я, пока натягивал кроссовки.

– Первые из клана оборотней, они обучали и руководили своими стаями. Первые, старые, древние. После уничтожения самого главного, – на этом месте тетка вновь спотыкается, – твой отец отошел от охоты. Оборотни на время притихли, пока год назад не появился кто-то ещё. Тогда и начали пропадать охотники, кого-то находили разорванным, другие исчезали без следа. Ну, оделся? Пойдем.

– Куда же смотрят власти, если такое творится у них под носом?

– А с чего ты взял, что у власти нет перевертней? Или не ты недавно попал «случайно» в камеру с перевертнем? Замалчивают и всё. Эх, нам бы успеть круг замкнуть, – тетя поправляет темную косынку.

– Тетя, а что за круг мы идем замыкать? – спрашиваю я возле калитки.

Тетя развязывает хитрый узел на веревке с мешочками. Веревка опоясывает забор по периметру, как меловой круг в гоголевском «Вие».

– Круг защиты. Пока ты не научился защищаться, он куполом закроет нас от проникновения оборотней. Недавно почуяла твой запах, вместе с запахом берендея, но увидела лишь, как проехала разбитая в хлам машина. За рулем сидел берулька, подопечный Иваныча, позже видела, как он отправился обратно. Через полчаса за машиной промчались перевертни. Тогда я поняла, что на тебя началась охота. Приехала в Медвежье, но там меня встретил тот самый заспанный шофер разбитой машины, Федька-берендей. Как раз появился Иваныч с другим учеником, пообещали тебя доставить, я им и назвала этот адрес. На Южу я не смогла бы сделать круг, поэтому и решила отправиться сюда, в село,– тетя распутывает узел.

– Федор больничный халат утопил с моим запахом. Помогли тогда ребята здорово! – мы выходим в черноту улицы.

– Я давно договорилась с Иванычем о подобной «помощи», и, если бы меня не оказалось рядом, то тебя доставили бы сюда. Так и получилось. Взамен я задолжала ему услугу, а это очень плохо – быть должником у оборотня. Никогда не делай этого, – тетя закрывает калитку и завязывает веревку.

– Почему?

– В этом случае оборотень может потребовать у охотника простить ему убийство, и охотник не откажет. Вот почему никогда нельзя так делать. Мы с Иванычем давно знакомы и наши одолжения исключают одно другое. То я ему помогу, то он мне поможет. Про тебя оговорено давно, когда ещё в школу пошел. Я не знала – войдешь ли ты в игру, но на всякий случай сделала оговорку…

Так на меня договор составлен между оборотнем и охотником? Вот это да. Чего я ещё не знаю? Судя по хитрому прищуру теткиных глаз, мне предстояло узнать ещё немало интересных историй.

В некоторых домах всполохами телевизора отсвечивают окна. В селе ловило всего три канала, однако люди собирались перед вечерними новостями, чтобы утром можно было обсудить случившееся в стране и мире. Деревянные дома с небольшими огородами утопают в яблоневых, сливовых или вишневых деревьях, которые почти потеряли рыжую листву. В воздухе витает дымок от печей – ночи становятся холоднее.

У приземистого клуба, под качающимся фонарем, скопилась местная молодежь. Слышатся аккорды гитары, взвизги девчонок, смех парней – эх, мне бы сейчас туда. Мы обходим компанию по широкой дуге, стараясь не показываться на глаза редким прохожим. Негромко переговариваясь, мы выходим далеко за край села.

– Вот тут и остановимся, – тетя сдергивает с плеча рюкзак.

– Что делать нужно? Командуй! – я всем видом показываю готовность помогать. Да и пальцы немного отпустило от боли.

– Буду заговаривать Защитный круг, ты же вбивай иглы в дорогу, – тетя протягивает пучок блеснувших в лунном свете длинных тонких стержней.

Я осматриваю иглы – заостренные с одной стороны, с другой же небольшие утолщения. Больше похожи на гвозди, но иглы так иглы. На протянутом молотке привлекла внимание необычная вязь на рукоятке – древнеславянские руны вырезаны умелой рукой, никогда раньше не видел подобного рисунка. Или нет, я их видел совсем недавно, во сне, на «медных яблочках»…

– Как только кивну, сразу же вбей иглу в дорожку. Поглядывай по сторонам, пока я заговариваю – могу и пропустить что-либо, – тетя рассыпает поперек дороги темный порошок из газетного кулька.

Шум деревьев, качающиеся кроны, закрывающие луну тучи – вот что составляло компанию двум путникам. Знакомое и почти что привычное чувство опасности царит в воздухе. Чей-то ненавидящий взгляд скребет кожу. Хотя я периодически оглядываюсь, но чувство не пропадает. Словно я вновь оказался у черного джипа, и сквозь затемненные окна в меня целится зрачок пистолета.

Запах сырой листвы, будоражащие скрипы сухостоин, далекое брехание собак сопровождают наши действия. Далеко просматривается пустынная дорога – укатанная грейдером полоса земли, кусты по краям, высокие деревья и облачное небо.

Тетя начинает речитативом нашептывать какие-то малопонятные слова, я же останавливаюсь я у небольшой лужи, слегка утопив острие иглы в землю. Рукоять молотка удобно располагается в руке.

– Медью кровавой, зверобоем-отравой,

Печатаю жилище свое охотничьей справой.

Жизни люде и разум свой иглой охраняю,

Добро и зло на две стороны разделяю.

На последнем слоге тетя кивает и с одного удара игла уходит в землю, едва успеваю отдернуть пальцы. Легко взвивается облачко просыпанного порошка. Рядом тут же устанавливаю другую иглу.

Воины ратью встанут на мой порог,

Не протиснется сквозь них пыль дорог.

Скроют против оборота дыры и щели.

Крепостною стеной завалят окна и двери…

Кивок – удар, кивок – удар, кивок – удар. С неба начинает капать редкий дождик.

Далеко впереди показывается одинокий пешеход с фонариком. Мужчина идет, слегка пошатываясь, похоже, что возвращается с гулянки из соседней деревни.

– Теть Маш, глянь, кто-то идет! – я застываю с поднятым молотком.

– Быстро в кусты, и не высовывайся, чтобы не произошло! – тихо говорит тетя и сует руку в карман.

– Я тебя одну не оставлю!

– Быстро! Я справлюсь сама, не вылезай!

Я боком сползаю в придорожную канаву. Холодная вода тут же заливается в кроссовки. Брр, какая мерзость. Почти слышу, как раздается скрип, когда я шевелю пальцами в мокром носке. Я затаиваюсь, стараясь не дышать. Фигура невысокого худощавого мужчины медленно приближается. Порывы ветра толкают его в спину, отчего мужчина иногда подергивается.

– Зачем ты сюда пришел? Его здесь нет, ваши проверяли! Кто тебя послал? – громко спрашивает тетя, не вынимая руки из кармана.

– Не противься, охотник! Меня послали следить за твоим домом, чтобы сообщить, когда он вернется! – хрипит мужчина.

Он озирается по сторонам, слабый луч фонарика скользит по облетевшим кустам. Я вжимаюсь в землю, ощущая на губах песок, по щеке елозит мокрая трава. В ладонь больно впивается осколок бутылочного стекла, но я боюсь пошевелиться, чтобы не выдать себя.

– Его здесь нет. Так и передай тому, кто послал! Иначе я сама тебя сейчас пошлю!

– Ты обманываешь! Не мешай и проживешь ещё немного!

– Ступай прочь, создание зла! Ты слишком слаб, чтобы тягаться со мной!

– За мной придут другие! Я ощущаю здесь запах молодого охотника!

Нога соскальзывает в небольшую ямку, всплеск воды грохочет выстрелом. Я чертыхаюсь про себя, но поздно, голова мужчины поворачивается в мою сторону, и уголки губ ползут вверх, обнажая острые зубы.

Лицо мужчины вытягивается вперед, в свете упавшего фонаря на бледной коже блестят крупные капли пота, удлиняются волосатые уши. Мужчина вскидывает руки к черному небу, куртка на плечах трещит – по ткани ползут прорехи, показывая ватную подкладку. Руки утолщаются в размерах, кожа темнеет, на глазах вырастает густая шерсть. Треснувшие губы разъезжаются в жутком оскале, и вперед выступают клыки. Судорогой мужчину сгибает пополам, и лопнувшая куртка показывает крупные выпирающие позвонки, обтянутые темной кожей.

Штаны разъезжаются по швам, из сапог вырываются острые когти. Несколько мгновений спустя над тетей возвышается огромный получеловек-полуволк. С мощного тела сползают обрывки одежды. Тетя взирает на превращение спокойно, как на продавщицу, которая отсчитывает в магазине сдачу за покупку.

– Ещё не поздно уйти! Сгинь, нечисть! – повышает голос тетя, поднимая над головой блеснувший в лунном свете кругляшок.

Оборотень огрызается на нее и прыгает в мою сторону. Я инстинктивно жмурюсь, почти физически ощутив, как шею пронзают клыки.

Уползай, малыш, уползай!

Раздаются два шлепка и следом жалобный скулеж. Я открываю глаза и слегка высовываюсь над канавой.

Между мной и оборотнем находится тетя. Впервые вижу такую странную стойку, в которой стояла тетя Маша. Втянутая в плечи голова, слегка расставленные ноги, левая рука у подбородка, в откинутой правой покачивается на цепочке восьмиугольная звезда. Звездочка походит на те, какие с ребятами делали в юношестве, насмотревшись фильмов про ниндзя. Оборотень сидит на задних лапах в трех шагах от тети, широкий язык зализывает глубокую рану на предплечье. Ненавидящие глаза светятся в темноте ярко-красными прожекторами.

– Последний раз прошу – уйди и останешься жив!

– Нет! Он должен умеррреть! – рычит перевертень и молнией бросается к тете.

Тетя Маша, всегда такая добрая и понимающая, дожидается приближения летящего зверя, и на мгновение её фигура вновь смазывается. Лапы оборотня хватают воздух… Если можно на морде собаки заметить недоумение, то именно такое выражение застывает у перевертня.

Неожиданно время замедляет ход, медленно падают капли, разбиваясь в круглые кляксы, маленькие прозрачные дробинки слегка приподнимаются над поверхностью лужи и растворяются в мириадах себе подобных. Тетя присаживается под пролетающим шерстистым телом. Рука со звездочкой почти ласково проводит по поджарому телу… Танцевальным пируэтом пожилая охотница уходит из-под медленно двигающегося оборотня. Даже в замедленном времени, она двигается очень быстро. Неудивительно, что я не мог прикоснуться к ней на кухне.

Вдох!

Время возвращается к обычному течению. Приземлившись на четыре лапы, всего в полуметре от меня, оборотень радостно щерится. Мускулистая лапа взлетает для удара.

Я опять инстинктивно зажмуриваюсь, но преодолеваю себя и открываю глаза, устыдившись собственной слабости.

Огорчение и обида появляются на лохматой морде. Когтистые лапы подгибаются, и оборотень тяжело падает. Ощутимо вздрагивает земля, принимая в свои объятия увесистую тушу, взлетают вверх брызги небольшой лужи.

Я вижу два красных огонька перед собой. Горящие ненавистью глаза медленно затухают, как у робота из фильма «Терминатор». Поднятая лапа бессильно падает, в последний раз проходятся по грязи острые когти.

От черных ноздрей идет рябь по луже – оборотень ещё жив!

От лохматого подбородка до паха протянулась ровная линия разреза. Из неё вырываются струйки черной крови, виднеются белеющие кости, выползают дымящиеся мотки кишок.

– Саша, теперь выходи! Впредь постарайся вести себя тише! – окрикивает тетя.

Стряхнув кровь с краев звезды, женщина нажимает на центр и острия втягиваются в круглую сердцевину. Теперь на цепочке висит обычный медальон. Интересно, у меня такой же? Я украдкой нажимаю на свой, но ничего не происходит. Значит не такой…

Аккуратно огибая тело оборотня, я замечаю, что оно начало съеживаться, уменьшаться в объемах. Втягиваются когти, лицо приобретает вполне человеческие черты. Вскоре на сырой земле, в луже черной крови, остается лежать обычный мужчина. Словно уснул летом на нудистском пляже. Но сейчас далеко не лето, пляжем тут не пахнет. А ужасная рана, в которую вывалились сизые кишки, говорит только о вечном сне.

– Вбей ему иглу в сердце, в лоб и по одной в каждую глазницу. Не кривись, чистюля! Так надо, иначе он восстановится, – тетя протягивает упавший молоток.

Предательски дрожат руки, когда подношу иглы к бледной коже человека. Грудная клетка чуть-чуть приподнимается, кажется, что мужчина загулял и уснул на дороге, если бы не вылезшие на землю внутренности. Меня мутит, выпитый ранее настой подскакивает к горлу.

– Бей! Иначе он это сделает! – глядя на мои колебания, командует тетя.

Ненавижу! Уничтожить!

Под иглой проседает натянутая кожа. Я опускаю молоток. Одна игла есть. Тело оборотня пронзает мелкой дрожью, человеческие глаза умоляюще смотрят на меня, окровавленные губы что-то шепчут. Прислоняю следующую иглу к морщинке на испачканной землей коже лба, туда, где спутанные волосы слиплись в грязный вихор…

– Тетя, Слава с Федей говорили, что есть какой-то настой от укусов. Может, получится вылечить этого бедолагу? – я с надеждой гляжу на тетю.

– Нет, Саша, тебя обманули. Они сами оборотни, какой им ещё настой нужен? От укусов нет спасения. Бей! Он бы тебя не пощадил! – тетин голос срывается на крик.

Игла так же легко пронзает лобную кость, как до этого другая входила в дорогу. Бледное тело выгибается дугой и падает обратно, под рукой мелко дрожит. Я не могу смотреть в молящие глаза, на ощупь приставляю иглы и бью. Молоток по рукоять уходит в мягкую плоть, на блестящей поверхности остается комковатая слизь. Ещё одна игла – ещё один удар.

Я отбрасываю молоток в сторону, и сгибаюсь над дорогой. Рвотные массы вырываются в канаву, смешиваясь с грязью, чужой кровью, дождевой водой.

Сука, как раз в этот момент перед глазами вспыхивает надпись:

Получено знание:

Окончательное убийство оборотня

Комбинация – ударить заговоренной иглой в сердце, в лоб, в каждый глаз.

– Теперь ты понял, почему я раньше не рассказывала об оборотнях? Грязная, но нужная работа, где если не ты, то тебя… Отволоки его с дороги, чтобы никто из проезжающих не увидел, – тетя дожидается конца моего извержения.

– Жесть. Я даже не догадывался о таком, – шепчу я, тело ещё содрогается от рвотных позывов.

– Тебе многому предстоит научиться, прежде чем сможешь выйти на бой с оборотнями. Оттащи в овраг, и быстрее возвращайся!

Подхватив неудавшегося убийцу за ещё теплые запястья, я оттаскиваю тело в канаву. Мокрая кожа скользит, вырываясь из рук, пар поднимается над распоротым животом. Мертвый оборотень кулем скатывается в ледяную воду. Вода раздается в стороны, бледное тело наполовину скрывается под черной грязью.

– Продолжаем круг, следи за кивками! – тетя возвращается к речитативу.

Вытерев молоток пучком прелой травы, я готов загонять иглы в дорогу. Дождик усиливается, на луже всплывают большие пузыри. Видимость почти нулевая, помогает фонарик оборотня.

Вся работа занимает полчаса. Тетя удовлетворенно выпрямляется над последней кучкой порошка и подмигивает.

– Ну что, Саша, круг замкнули, пойдем теперь оборотня хоронить, не след ему в канаве прохлаждаться. Найдут ребятишки, потом успокаивай их, да и милиции опять наедет куча – ни к чему это нам. Пока ночь темна нас никто не увидит! – тетя светит фонарем в сторону канавы.

Мокрые волосы на моей голове сами собой зашевелились – в канаве не оказалось трупа.

Оглядываюсь на тетю, та, вечно спокойная и уверенная, озирается по сторонам. Непоколебимо стоявшая перед оборотнем, сейчас тётя Маша походит на школьницу, которая идет по темному парку.

– Никто так тихо не может… Немедленно уходим! Молчи и старайся ступать тише. Держись за плечо, – тетя выключает фонарик, и тьма прячет нас под черным покрывалом.

Я держусь за мокрую ткань плаща, спотыкаюсь, почти ничего не видя перед собой. Спину прожигает знакомый враждебный взгляд. Тетино плечо вздрагивает, когда раздается собачий лай, или трещит ветка под ногами. Я обращаю внимание, что морщинистые руки подрагивают при завязывании веревки на заборе.

– Саша, я не услышала, кто забрал тело! – говорит тетя, снимая в сенцах сапоги.

– Может шум дождя, или мое буханье отвлекли внимание?

– Нет, тут другое. Я ещё не встречала такого человека или оборотня, который мог бесшумно пройти мимо меня. Мы столкнулись с опасным противником, тебе нужно быстрее обучиться охотничьему ремеслу. На ближайшую зиму подвальная комната будет твоим местом обитания. И не возражай! – тетя поднимает суховатую ладонь, видя, что я набираю в грудь воздух.

– Хорошо, но можно тогда с собой хотя бы горшок взять? А то я до весны вряд ли вытерплю, – хочется как-то приободрить испуганную старушку.

– Это можно, – грустно улыбается она. – Выходить будешь по ночам. Я постараюсь пока быть на виду, чтобы отвести подозрения. Для всех ты в бегах, а я изображу безутешную тетушку, которая воспитала такого разгильдяя.

Люк в подвал распахивается, и тетя сует в руки ночной горшок с крышкой. Стук закрытой дверцы возвещает о начале новой веселой жизни.

Сырой и холодный коридор, тишина и лишь мое дыхание. До самой двери в раздумьях – встретит меня кто-нибудь или дойду спокойно? Всё обходится, и я вновь нахожусь в комнате под землей.

Вот и знакомая кадушка с песком. Глядя на чучело оборотня, методично втыкаю пальцы в спрессованные слои. Не обращая внимания на боль, смотрю в красные глаза. Фаланги входят глубже, то ли разрыхлил почву, то ли в задумчивости отстранился и забыл, что передо мной песок. Гудящая тишина перебивается хеканьем и стуком о поверхность песка. Я думаю…

Мертвый оборотень непонятно как испарился, всегда уверенная в себе тетя не на шутку перепугалась. Мда, делишки. Но это, оказывается, были только цветочки…

Тренировка

Все же правду гласит ответ старой загадки «Что мягче всего на свете?» Подложил под голову правую руку и забылся тревожной дремотой. Красота!

Выныривая и проваливаясь в сон, находясь на грани сознания, я слушаю – не раздастся ли звук в коридоре, не откроется ли дверь. Не протянется ли по земле протяжный волчий вой…

Беспокойный сон сменяет дремоту, снится серый перевертень с белым пятном на лбу. И отчаянное чувство бессилия, когда ты хочешь, но не можешь убежать, ноги как приклеенные. Ты знаешь, что можешь увернуться и отпрыгнуть, но тело не слушается. Остается беспомощно смотреть, как приближается враг, а в душу заползает леденящий ужас. И в последний миг просыпаешься в холодном поту, несколько минут пытаешься унять бешено бьющееся сердце и ошарашено озираешься по сторонам.

Я просыпаюсь от прикосновения холодной ладошки. Вскакиваю на ноги, готовый биться или удирать, ещё находясь в плену кошмара. На меня смотрит тетя, одетая в свободные зеленые штаны, серую рубашку опоясывает широкий пояс, из-за бляхи выглядывают медные головки игл.

– Чу-чу-чу, спокойней, Саша! Понимаю, что много пережил. Привыкнешь, хотя от снов никуда не денешься. Во снах приходят воспоминания других людей, проживаются целые жизни. Может быть, и мы кому-нибудь снимся.

– Теть Маш, мне последнее время приходят какие-то странные сны. То родители, то в танке бьемся… Вон Давыдов недавно показался. И везде присутствовали перевертни, нигде не видел берендея. Может люди меньше сталкивались с ними? – я слегка расслабяюсь, остатки сна уходят прочь.

– То память людей, которые справились с оборотнями, придет время, и берендеев увидишь. Запоминай то, что снится – когда-нибудь может пригодиться. Боги не зря эти воспоминания отправляют. Мне поначалу тоже разные кошмары снились, пока не научилась с ними справляться, – тетя потягивается, разминая мышцы. – Покажи, как поладил с кадушкой? Или весь день провалялся на скамье?

– Да как ты могла такое подумать? На секунду прикрыл глаза, а ты уже по лбу постучала! Смотри, если не веришь! – я с размаху втыкаю саднящие пальцы в надоевший песок.

Песок нехотя раздается и скрывает покрасневшие суставы. Пальцы полностью уходят в твердые слои, я радостно улыбаюсь.

– Что ж, прогресс есть, а попробуй выдернуть! Учти, песок не должен высыпаться, иначе упражнение не будет полностью законченным, – тетя удовлетворенно цокает языком.

Целая пригоршня вылетает следом за ладонью. Кучки песка насыпаны по бокам кадушки с внешней стороны.

Ну да, вы сами попробуйте, а потом будете цокать языком!

– Да, с этим пока проблемы. Тебе нужно обучаться как можно быстрее. Поднимайся, будем отрабатывать удар рукой, – тетя встает в свою странную стойку. – Представь, что по твоему телу прокатываются шары. Круглые упругие мячи. Каждый шар свободно перемещается, но при ударе он должен оказаться в точке выхода силы. Пока трудно понять, но повторяй за мной. Если что – поправлю.

Я тоже поднимаюсь в стойку, сжимаю саднящие пальцы в кулаки. Сухонькая тетя плавно обозначает удар, остановив руку у моей груди. Расслабленная кисть за миллисекунду до остановки переходит в жилистый кулачок. Упругая струя воздуха щекочет кожу.

Я инстинктивно свожу руки вместе, пытаясь заблокировать удар, но предплечья натыкаются на металлическую трубу, а не на человеческую руку.

– Говорила же, что ты зря используешь жесткую блокировку, калечишь свои руки, пускаешь по телу разрушающую вибрацию. Делать нужно мягко, уходи с линии атаки и проваливай противника. Оборотни заведомо сильнее, так зачем же тягаться с ними на равных? Тем более, достаточно такого расстояния, чтобы тебя уничтожить, – тетя кивает на свой кулачок, тот незыблемо висит в двух сантиметрах от моей груди.

– Да ладно, что можно сделать на таком маленьком расстоянии? Ни размахнуться, ни ударить как следует, – я не верю и напрасно. Плата за недоверие наступает тут же.

Тетя поднимает уголки губ, и следует сильный удар. Меня отшвыривает на пару метров, воздух с свистом проносится в ушах. Локоть остро пробивает разрядом тока, когда ударяюсь о стену. Я выпрямляюсь, потирая покрасневшее место на груди.

Ничего себе!

Тетя не сдвигается с места, рука держится на прежнем уровне, лишь выпрямились основные фаланги. Кулак перешел в состояние лапы, с прижатыми, как у паралитика, морщинистыми пальцами, удлинился на пять сантиметров.

От этого меня отбросило?

– Теть Маш, ты Брюсу Ли удары не ставила? А то похожее в каком-то фильме видел, – грудь полыхает огнем, словно на мышцы положили горящую головню. Дышится с трудом. И это моя тетя, которая и мухи не обидит…

– Нет, он с другими охотниками занимался. Отведи плечи назад, левой рукой тянись вверх, а правой вниз, так быстрее пройдет. Сможешь повторить удар, или ещё раз показать? – тетя проводит ладонью по серой поверхности самой крупной груши.

Я отталкиваюсь от холодной стены, чучела насмешливо пялятся на мою стойку.

– Помни, что шар поднимается от ноги и подлетает к кулаку в последнее мгновение. Ноги поставь чуть шире, для большей устойчивости, руку ближе к подбородку. Старайся завершать бой одним ударом, сильным, хлестким, резким. Чуть повыше. Пробуй ещё! Ещё! Сделай медленно, кисть прямая. Вот так закрепи и тренируй этот удар сегодня, – тетя подходит к двери.

– Теть Маш, а что у тебя за звездочка такая при оборотне появилась? – медленно провожу удар, обозначив по груше.

– Так у тебя такой же медальон на шее висит, неужели не знал? Постарайся не пораниться, если найдешь, как открыть, – тетя нажимает на свой медальон, из него с легким шелестом выскальзывают желто-бордовые лучи.

Затем так же легко убираются обратно. «Солнышко» расправило лучи, «солнышко» спрятало лучи.

– Здорово! А я и не знал о таком, – я верчу в руках ставший привычным медный кругляш с арбалетиком.

– Ладно, занимайся. Свежий настой поставила в углу. Так, груши здесь, на чучелах можешь потренировать уколы по уязвимым точкам. Учти, что у оборотней точки находятся за огромным мышечным корсетом, удары должны проходить сквозь него, чтобы достигать цели. Я пойду, а то заладил ко мне участковый лазить.

– Теть Маш, а чего мы прячемся? Если ты так спокойно накостыляла оборотню, то может нечего и скрываться? Наберем побольше игл, да и устроим большую охоту! Отомстим за родителей! – я шлепаю чучело перевертня по носу медальоном.

– Саш, тренируйся! Тот оборотень всего лишь недавно укушенный, поэтому так легко удалось его уничтожить. Вот лет через десять с ним гораздо труднее было бы справиться. Опытного оборотня так просто не возьмешь – ещё набегаешься за ним. А у этого мужичка даже укус не зарос, видел свежие шрамы на шее? Но вот куда он потом делся? – тетя в задумчивости пощипывает кончик носа. – Занимайся, Саш, хотя кровь тебе поможет, но без тренировок никак нельзя.

– Отца ты тоже по крови вычислила? – так не хочется опять оставаться в обществе молчаливых чучел.

– Да, его и Александра. Но все, я ушла! Кто-то приближается к калитке. До вечера.

Тетя легко уносится прочь, и вновь я остаюсь один. Верчу в руках медальон, нажимаю и так, и сяк. Провожу то в одной, то в другой последовательности, но острые края так и не выскакивают наружу. Со вздохом надеваю обратно, приятный холодок ложится на грудь. Моё «солнышко» не хочет доставать лучи.

Потянулись выматывающие дни тренировок. Пробуждение происходило так – в меня летел какой-нибудь тяжелый предмет, тетя не выбирала, чем именно запустить. И если поначалу ходил с синяками и шишками, то теперь научился слышать, как при открывающейся двери меняется звук гудения электрического тока. Ловил на лету или банку с соленьями, или табуретку с утюгом. До этого встречал предметы головой или грудью под веселые смешки тети.

Один раз высказался по поводу её издевательств, накипело. Тогда тетя Маша вызвала меня на спарринг и так качественно отметелила, что пропало все желание острить в ответ.

– Уважение к старшим, Саша, это основополагающее направление для развития любого общества. Передавая свой опыт, старшие продлевают себя в молодежи. А юнцы должны слушать и внимать, чтобы совершить меньше ошибок и передать больше опыта последующим поколениям. Знаешь поговорку «Бьет, значит любит»? Она выдает отношение опытных воинов к новичкам. Если воин колотит на тренировке, то отрок должен запомнить удары, найти увороты от них, чтобы не погибнуть в первой же битве. На никчемышей не обращали внимания, и те уходили служить на кухню или в конюшни. Так что поправляйся, на сегодня урок закончен, – втолковывает тетя негромким голосом, когда я без сил падаю на лавку.

Хорошо, что синяки и ссадины уходят на другой день, после крепкого сна. Я ныряю в объятия Морфея, едва коснувшись лавки, а просыпаюсь, подхватывая на лету громоздкий предмет. Засыпаю в ранах, просыпаюсь здоровым. Регенерация, чтоб её…

Регенерация у меня прокачивается на отлично. Раны заживают после короткого сна. Вот со скоростью и ловкостью проблемы, но тетя и их тоже упорно прокачивает. Я напоминаю себе какого-то игрового персонажа, которого упорно качают к битве с финальным боссом. Вот только что там будет за финальный босс?

Когда засыпаю, то иногда вижу перед собой дорогие карие глаза. Думаю о Юле, о ней одной. Как она там? На второй план уходят мысли об оборотнях и ужасах смерти. Вижу, как она мне улыбается. А я гуляю с ней по улочкам Шуи, обнимаю за талию, шучу и наслаждаюсь колокольчиковым смехом. Я тону в омутах её глаз. Я мечтаю ещё раз увидеть её…

Последнее время количество света уменьшается, тетя меняет лампы на более тусклые. Глаза понемногу привыкают, даже ночные выходы не кажутся такими уж темными. Тетя Маша объясняет это тем, что нужно наращивать ночное зрение, так как оборотни чаще всего охотятся ночью. По ночам я гуляю по поднятым над землей бревнам, и с каждым разом жерди становятся тоньше. Падаю, поднимаюсь и снова иду, учусь на ошибках.

Комнатка под землей обогревается за счет проложенных труб. Газовый нагреватель горит у тети в избе. За провинности или недостаточно быстрое выполнение указаний – напор газа уменьшается, и я просыпаюсь от дробного стука зубов. В таких случаях приходится вставать и двигаться, чтобы не окоченеть.

– Мы же не в Африке живем, теть Маш! Зачем тепло убираешь? Вот явишься как-нибудь, а тут на тебя четыре манекена пялятся. Вот тогда поймешь, вот тогда заплачешь, а уже поздно будет! – без особой надежды на жалость выговариваю я после очередного «холодного» наказания.

– Ничего страшного, Саш. Вон мамонты как сохранились в мерзлоте, и ты останешься вечно молодым и красивым. А спустя тысячу лет по тебе будут изучать историю нашего края, всё же польза!

Я научился двигаться по осиновому бревну, установленному в метре над землей, когда тонкая кора слетала со скользкого ствола, а тетя коварно била по ногам палкой. Нужно подпрыгнуть, чтобы палка пронеслась подо мной, иначе встреча пятой точки с землей была неминуема.

Прокачка ловкости, скорости, равновесия… Раньше я о таком мог только мечтать.

Так развлекался и чувствовал свою крутость, пока однажды ночью тетя не предложила прогуляться по заборам. Я согласился, кошки же лазят, а я чем хуже? Пару раз сверзился с подгнивших балок, пришлось улепетывать от соседского Тузика, но, в конце концов, научился ходить бесшумно.

Трудно? Дело привычки.

Выпал первый снег…

Я стал настолько ловок, что могу пройти над будкой и вытащить кость из-под носа спящего пса. Один раз хотел оставить её на память, как медаль, но вид худого шибздика, который не знает, каким жестоким может быть пробуждение, заставил вернуться и положить кость обратно.

Тетя радовалась моим успехам, но виду не подавала, нагружала физически и морально все больше. Тётка уговорила соседа пустить по забору колючую проволоку, а мне сказать об этом «забыла». Попросила принести собачью кость в очередной раз. Вот когда я подумал о ней много «хорошего» – мой взгляд пылал красноречивее тысячи слов, а изрезанные руки и лодыжки подтверждали непроизнесенное.

Однако косточку Тузика принес, бросил к ногам мучительницы и собирался горделиво удалиться в собственную келью, чтобы повыть и пострадать вволю, но вместо этого получил нехилый пендель и указание отнести кость обратно. В душе погрозив тете Маше кулаком, проделал и это, хотя руки и ноги дрожали от напряжения.

Собака не проснулась, пока тихо клал мозговую косточку в миску, но тут же подняла визг и лай, когда я рухнул с забора, поскользнувшись на мандариновой корке. Только что прошел по черно-белой балке и никакой кожуры не наблюдалось.

Откуда шкурка там взялась?

Я тогда лежал и смотрел в черные зрачки надрывающегося пса. Изрезанные руки горели огнем, ледяными иголочками остужал мягкий снег. Черные глаза-бусинки мелькали в метре от меня.

«Замолчи! Враг близко!» – я постарался передать песику свои мысли. Сам не знаю – почему такое пришло в голову.

– Гав! – неуверенно ответил Тузик и замолчал.

«Тихо, волки рядом!» – песик даже жалобно заскулил.

Животные не выдерживают человеческого взгляда, но дворняга не отрывала от меня глаз. Улыбнулся псу – он едва слышно зарычал, и я тут же спрятал зубы. Тузик наклонял голову то влево, то вправо, то одно ухо поднимал, то другое. Пёс явно находился в недоумении.

«Я тебе не враг! Я смогу тебя защитить от волков!» –  я смотрел ему в глаза и протянул руку между досками забора.

Сперва негромко порычал, но потом пес обнюхал руку и ткнулся влажным носом в ладонь. Мои пальцы прошлись по мокрой шерсти, Тузик тихо рычал, я ощупал напрягшиеся мышцы.

Хотел ещё раз погладить и закрепить дружеский контакт, когда Тузику в нос прилетела ярко-желтая мандариновая корка. Пса моментально подменили, я еле успел отдернуть руку от укуса. Звонкий лай подхватили другие сельские собаки.

– Вот теперь урок закончен, можно и домой пойти, – тетя кинула в рот ломтик мандарина.

Половинка сочного плода полетела в мою сторону. Я поймал её в воздухе.

– Ох, тетя Маша, коварная же ты женщина! – я вздохнул как можно тяжелее и горше.

– Кстати, у меня ещё осталась «колючка», завтра будем прыжки изучать. После баланса, конечно! Но ты молодец, смог слегка повлиять на животное. Делаешь успехи, я-то думала по весне заняться одурманиванием и Зовом. Шуруй в дом, да скидывай вещи, пусть сохнут! – тетя одобряюще пошлепала по спине.

Тренировки, сон, тренировки, сон. Перемежались едой и туалетом. Через каждые три дня жаркая баня. И снова тренировки, сон, тренировки, сон. В сильный ветер, в лютый мороз, в обильный снегопад – наши тренировки продолжались, несмотря на погоду.

К тете периодически заглядывал участковый, но ничего не находил. Сидели, чаевничали, болтали о том, о сем. Приезжали милиционеры, она сама ездила в Южу, когда вызывали на допрос. И вновь – тренировки, тренировки, тренировки…

Я находился в круге Защиты. Иногда, забывшись, натыкался на невидимую преграду. Люди и тетя Маша спокойно проходили сквозь эту стену, а я находился в добровольном заточении-убежище.

– Как так? Тетя Маша, или на тебя не влияет заговор? Почему ты спокойно можешь пройти, а я бьюсь лбом? – в очередной раз ударился о невидимую стену и посмотрел, как тетя пролетает дальше.

– Я не только от оборотней сделала заговор, но и на тебя поставила ограду. Зная тебя, непоседу, можно было бы ещё и наручи наговорить, чтобы ноги и руки сковать – но тогда не сможешь тренироваться. Пока не научишься обороняться от оборотней, будешь сидеть как в детском вольере! – тетя улыбнулась своей шутке.

Я огорченно вздохнул, окончательно рухнула надежда на тихий побег. Хорошо ещё, что приехал Евгений. Он встретился с тетей в Палехе, назначили время и, по всем законам разведчиков и шпионов, пробрались до нашего дома. Для всех же Евгений ночевал у знакомого, а для самого знакомого – у одной замужней дамы, не желающей разговоров.

Под еле слышный треск свечи мы пьем на кухне горячий чай. Я как раз снова провинился и успел замерзнуть, поэтому Евгений оказывается очень кстати. Окна задернуты тяжелыми шторами, но свет все равно не включается. Тетка сказалась о неполадках в электропроводке.

– Сань, не поверишь – сам до сих пор в шоке! Защищаю я, значит, наше доброе имя от поползновений неприятельских, стараюсь, чтобы не повалили в грязь, смотрю, а ты с каким-то парнем на земле обнимаешься, – Евгений укоризненно покачивает головой. Он рассказывает, что произошло в тот злополучный вечер.

На память приходят простынки с красными пятнами…

– Да не обнимался я! Он со спины зашел! – я хочу объяснить, но останавливаюсь, чувствуя подначку.

– Уволь меня от подробностей вашего интима! Ай! Не бей! Пошутил же! – Евгений успевает заслониться от моего неспешного замаха. – А если серьезно, то я услышал твой крик! Увернулся от Жилы, и тот воткнул нож в бок своему.

– Я этого не видел, – вставляю я, пока Евгений отхлебывает чай.

– Пока порезанный схватился за бочину, а остальные застыли, я успел заметить, как ты ласточкой упорхнул в кусты. Я отскочил от ребят, чтобы дух перевести и чуть не оглох, когда заорал братишка Жилы. Все обернулись, а его черная псина за горло треплет. Здоровенная такая, больше теленка, ещё и лапищами так с боков сдавила, что хруст пошел. Может, мне с испуга привиделось, но пальцы у нее длиннее наших в два раза, – Евгений показывает ладонями жест рыбаков, когда те хвастаются размерами пойманной рыбы.

Словно я не знаю. Если бы Евгению показать мою келью, то он бы узнал много интересного…

– Показалось, наверно. А что было дальше? – я понимающе киваю.

– Не, Сань, ты прикинь – эти отморозки бросились отбивать пацана, а псина откинула в сторону порванного и сказала человеческим голосом: «Кранты тебе, Жила!» – Евгений говорит все тише, а на последней фразе рявкает так, что подскакивают чашки на столе.

Мы с тетей сочувствующе смотрим на него – нашел, кого пугать. Евгений же, не добившись ожидаемого эффекта, шмыгает носом, цапает конфету со стола и начинает её разворачивать, будто ничего не случилось. Да уж, прошли те времена, когда можно было вздрогнуть от резкого вскрика.

– Будешь орать, отправишься домой! – спокойным голосом предупреждает тетя.

– Скучно с вами, непробивные вы какие-то. А вот другие пугались, особенно девчонки, – жалуется Евгений.

– Ты дальше рассказывай, а девчонкам потом будешь заливать, – поглядываю я на друга, и незаметно от тети ворую булочку со стола. Я думаю, что незаметно…

– Да что рассказывать-то? Всё это я уже говорил не один раз, но мне не верят. Та псина накинулась на ребят, а меня словно током ударило, и я взлетел на дерево. Представляешь – за несколько секунд полегли все отморозки. За несколько секунд! Потом эта животина уставилась на меня. Брр. До сих пор мороз по коже, как вспомню эти красные огоньки! – Евгений и в самом деле ежится, будто представляет глаза оборотня. – А когда она прыгнула ко мне, то зажмурился. Думал – всё! Кирдык пришел откуда и не ждали. А потом слышу – рычание, визги, писки!

– Прости, не расслышал – чьи визги? Какой писки? – у меня вырывается нервный смешок.

Тетя цокает языком, и я понимаю, что ещё один день буду согреваться о грушу, не нужно было пошлить так явно. Она склоняет голову к плечу, глядя на меня, и мне приходится положить булочку на место.

– Эх, посмотрел бы я, как ты на дереве пошутил, вот мне было не до смеха. Глаза открываю, а внизу дерутся два пса… или волка, фиг их разберет. Откуда-то ещё один взялся, серого окраса. Вроде как белое пятно у него во лбу заметил. А может, показалось, – Евгений чешет затылок и продолжает. – Сцепились между собой не на жизнь, а на смерть, но потом завыла сирена, и черная псина помчалась прочь, а серая за ней…

Наряд вызвал куривший на крыльце лейтенант, после того как увидел, что в чащу прошло слишком много народа. У милиционеров фуражки дыбом встали, когда увидели, что произошло на поляне. Одного вырвало, другие же выхватили пистолеты и кинулись прочесывать кусты. Слабого желудком послали вызывать подмогу и «Скорую помощь». Евгения же чуть не застрелили, когда подал голос и выказал желание слезть на землю. Потом увидел меня, переломанного и окровавленного…

Милиция двое суток продержала друга взаперти, пыталась докопаться до истины. Евгения не отпускали, пока не появился тот мужичок в сером плаще, что шел возле моих носилок. В этот раз следователь сверкал одним глазом, на другом же чернела пиратская повязка. Голубев велел выпустить Евгения на волю, под подписку о невыезде. Дядька-майор подсуетился для любимого племянника.

Когда же Евгений зашел навестить меня в больницу, «даже апельсинов купил, с тонкой кожурой», то с удивлением узнал, что я сбежал. Мало того, что просто сбежал, так ещё покусал трех здоровенных санитаров, убил милиционера и полную докторшу. Говорили, что и таксиста порвал на Белова, но тут возникли показания водителя фуры, влетевшего в уличное ограждение. Он видел, как пробегали огромные собаки, а одну даже зацепил.

Также на собак жаловался дедок, что влетел в кювет от прыгнувшего сверху пса. Хотя ему не особенно верят, думают – сам перевернулся на крышу и захотел получить страховку. Больница гудела как встревоженный улей. Трое выживших отморозков оказались с отключенными аппаратами жизнеобеспечения, одного успели откачать, а вот двоим не повезло.

Когда, ошарашенный такими новостями, Евгений вышел на улицу, то к нему подошел огромный мужчина. Представился Михаилом Ивановичем, моим соседом по палате. Познакомились, он и рассказал, что произошло на самом деле. Как меня увезла ивановская милиция, а шуйская осталась ни с чем, на этой почве и возник конфликт между органами охранопорядка. Так как честь мундира пачкать нельзя, то и придумали историю про жестокий побег Александра.

Также Иваныч сказал, что мне необходимо помочь и вытащить из объятий милицейского беспредела. Для этого нужно быть в Кохме в определенное время, в определенном месте, отцовская буханка пригодилась очень кстати.

После посещения Мугреево, Евгения часто вызывали на допрос, касательно моего очередного побега, но друг честно отвечал, что в этот день ходил за грибами, и демонстрировал фото с двумя полными бельевыми корзинами, где в правом нижнем углу желтым сияла дата моего побега. При этих словах улыбка тети Маши освещала наш стол – мол, как она здорово придумала с грибами и Иванычем.

Тетя строго-настрого запретила говорить при Евгении о существовании оборотней, меньше знает – крепче спит. Так и приходилось отвечать на неудобные вопросы, что-то придумывать на ходу, или же заедать плюшкой, лихорадочно подбирая нейтральный ответ.

Я спрашивал не только о новостях, но и поинтересовался учебой Юли. Что делает, да как выглядит? Попросил сфотографировать издалека. Тетя при подобных вопросах сделала вид, что ей не интересно и ушла в комнату. Хотя я-то знал, что для нее слышно всё так, словно мы сидим рядом на кровати.

Спросил и ждал с внутренним замиранием – вот сейчас Евгений нанесет удар, и расскажет о Юлином парне, или что девушка выходит замуж. Сердце расправилось из маленького комочка и начало биться активнее, когда узнал, что Юля все ещё одна, не отвечает на заигрывания старших студентов, ходит в основном грустная.

Иногда появляется с синяками, что выглядывают из-под слоя косметики, или не показывается на парах по несколько дней. Каждый день, после занятий, её забирает милицейская машина. Когда я услышал про машину, то сами собой сжались кулаки, желваки на щеках пустились в пляс. Евгений сочувственно покачал головой – подумал, что я много натерпелся от милиции.

Я думал, как с Евгением передать весточку Юле, даже попытался написать письмо, но тетя Маша жестко пресекла подобную попытку, объяснив, что о моем существовании и так знает много людей. А если буду упорствовать, то и вовсе перестанет приводить Евгения. Что ж, я согласился с тетей, она же опытнее и сильнее, но не отказался от мысли передать весточку.

Из техникума меня заочно исключили, дирекция не хотела связываться с уголовником. Хотя Евгений и пытался доказать мою невиновность, но что слово студента весит против слов милиции? В итоге другу посоветовали прекратить нарываться, иначе последует за мной. Я тоже прошу друга не выступать. Пока ещё жив тот напавший отморозок, хоть он и в коме, теплится надежда на мое оправдание.

Душевно распрощались с Евгением, тот подбодрил меня, мол, все будет хорошо. Я пообещал держать хвост пистолетом, на что Евгений поклялся приехать ещё раз, после Нового года, с новостями и подарками. Дед Мороз шуйского разлива!

Амнистия

Наступило тридцать первое декабря. Отзвучали редкие салюты. Под пожелания президента мы проводили ядреным квасом прошедший год.

Тетя перестала кидать банки и табуреты, в дело идут ножи и вилки, в основном метит по ногам. Так же бесшумно открывается дверь, и затхлый воздух рассекает летящий предмет. После будящих вспышек боли, я научился уклоняться или отбивать острые лезвия и заточенные зубцы.

В начале февраля у меня получилось противостоять в спарринге тете.

Когда исчезла из поля зрения, то я успел предугадать, где она появится в следующий миг.

– Наконец-то! – выдыхаю я, коснувшись рулончика бигуди.

– Саша, что-то я зазевалась. Ой, ладно! Не ухмыляйся! Молодец, что коснулся! Пора перестать гоняться за черепахой и попробовать опередить зайца! – улыбается тетя, поднимая с пола упавший рулончик.

Тетя показывает, как вызывать замедление, как протягивать дыхание, как ускорять сердцебиение. И мы сражаемся почти на равных, но я всё равно оказываюсь на полу. Тетя улыбается, но по вздымающейся груди видно, что валять меня не так уж просто, как в первый раз – слегка запыхалась, раскраснелась как после бани.

Она кивает на выход, молнией пролетает по коридору, и выскакивает наверх, перемахивая через три, а то и четыре ступеньки. Я следую за ней, попробую также взлетать, но на второй попытке прикладываюсь лбом о деревянный выступ и выхожу обычным шагом.

Тетя Маша одевается для выхода на улицу, в окно заинтересованно заглядывает полная луна. Глаза настолько привыкли к темноте моей комнаты, что в лунном свете окружающее пространство выглядит так же, как и при ярком солнечном свете.

Я быстро намазываюсь мазью, перебивающей запах, и тоже одеваюсь в легкий спортивный костюм. Ночь встречает морозным потрескиванием, искорками блестевшего снега и холодным сухим ветром. Несколько вдохов, разогревающих тело, и мороз перестает ощущаться.

Тетя Маша жестом приказывает следовать за ней. С места перемахивает три метра до забора, и по жерди устремляется в сторону леса. Пробежала словно по твердой земле за уезжающим автобусом, так же уверенно и прямо. Я стараюсь повторить её прыжок, но немного не долетаю до забора и проваливаюсь по колено в наметенный сугроб.

Пока забрался на поперечину – тети и след простыл.

Аккуратно переставляя ноги по посеребренной морозом балке, я дохожу до края забора. Тети нигде не видно. Как волоски на ноге великана, под забором торчат голые прутья малинника. Несколько сморщенных ягодок стойко противостоят ветрам и морозам, висят бордовыми сережками на черных прутьях. По жесткой корке наста тихо струится поземка, наросшие сугробы похожи на буруны с картин Айвазовского. Не хватает смелого кораблика, летящего между ними и мечущихся чаек.

Поэтические изыски прерывает появление тети. Отстранившись от ствола высокой березы, она манит за собой. Я иду к ней, но ноги проваливаются сквозь твердую корку. Два раза тело погружается по пояс в сыпучую массу, пока я добираюсь до березы.

– Эх, Саша, оглянись назад – прошел, будто ребенок специально долбил наст! Поступь должна быть легкой и невесомой, для этого центр тяжести переносится ближе к горлу, – тетя начинает танцевать по заснеженной площадке. Как пушинка проносится над белыми барханами, сколько ни смотрел – ни следа прохождения по природной простыне не обнаружил.

– Тетя Маша, круто! Научишь, как это делать?

– Конечно, научу, но тут надо мозгами поработать, а не только телом. Представь себя перышком, что невесомо струится в потоке воздуха. Пухом от неоперившегося цыпленка в пыльном завороте ветерка. Самым легким дуновением на лобик ребенка. Вот с такими мыслями и смещенным центром тяжести попробуй пройтись, – тетя Маша кивает на свой танцпол.

Я выдыхаю, закрываю глаза, мысленно поднимаю центр тяжести до уровня лба, представляю свое тело в невесомости, и пробую протянуть тело за скользящими ногами.

Перышко! Пушинка! Ветерок!

Хрясь!

Увы, не получилось – тело проваливается по пояс, да ещё и ртом зачерпываю порядочную пригоршню снега. Пока вылезаю, да отплевываюсь, тетя вальсирует по снежному покрову, подобно королеве на балу, даже мурлыкает под нос что-то вроде «Вальса цветов» Чайковского. Я замираю, глядя на нее.

– Видишь, Саш, как это легко? Повторяй за мной, раз шажочек, два шажочек. Как в детстве, – тетя Маша с улыбкой берет за руку.

– А если я упаду и заплачу? – первый же шаг оказывается провальным.

Рыхлый снег встречает радостным скрипом, под колено бьет жесткая корка. В лесу каркает невидимый ворон. Словно смеется над недотепой…

– Не упадешь, ведь я тебя поддерживаю, а если навернешься, то тогда и заплачешь, – тетя крепко сжимает руку. – Сосредоточься, тебе никто не мешает.

Я сосредотачиваюсь на том, что рука тети забирает весь вес, и мое тело становится невесомым. Делаю шаг. Наст не ломается! Делаю другой, третий. Стараюсь дышать через раз, чтобы неосторожным дыханием не прожечь тонкую снежную ткань.

– А ты боялся, оглянись назад! – тетя отпускает руку и отскакивает на пару метров в сторону.

Оставшись без опоры, я покачиваюсь на месте, наст угрожающе проседает под ногами. Представляю руку тети, забирающую вес, и проседание останавливается. Стараюсь не делать резких движений и разворачиваюсь на месте. На белом снегу отпечатываются неглубокие следы. Мои.

– Закрепи этот успех, в дальнейшем ты должен бегать с платком по любой поверхности быстро и абсолютно бесшумно. Тренируйся, а я пойду прилягу, что-то тяжеловато на груди, – улыбнувшись напоследок своей мягкой улыбкой, тетя уносится в сторону дома.

Ни один прут малинника не шелохнулся, когда тётя проплыла над ними и приземлилась на забор. Я же аккуратно ступаю, не даю мыслям отвлекаться на посторонние предметы.

Хруст раздается за забором резко, неожиданно. Оборачиваюсь на шум падения. Тетя, не пройдя половины, сорвалась с забора и почти полностью зарылась в холодный снег. Глухо тявкает во сне соседский Тузик.

– Теть Маш, а ещё меня учила легкой походке. Ай-яй-яй, – шепотом говорю так, чтобы донеслось до лежащего тела.

Но из образовавшейся ямки нет никакого ответа. Тетя не шевелится…

Я тут же проваливаюсь в хрустящий снег и, как летящий по лесу лось, бегу к упавшей женщине. Голосит пробудившийся пес, ещё несколько собак отзываются по селу. Метеором пролетев по скользкой балясине, я спрыгиваю возле лежащего тела. Поднимаю на руки. Какой же легкий у тети вес.

– Теть Маш, очнись! Тетя Маша! – я смахиваю снег с морщинистого лица и осторожно похлопываю по щекам.

Прыгающий пес истошно лает по другую сторону забора, но под моим взглядом тут же стихает и понуро убирается в конуру, недовольно урча на ходу.

Утопаю почти по пояс в наметённых сугробах, но иду к дому, неся потерявшую сознание тетю. Кое-как открываю заиндевелую дверь, и пары холода врываются в протопленное помещение.

Кладу на кровать легкую тетю. На лоскутном одеяле медленно тает смахнутый снежок. Черты тетиного лица слегка заострились, но пульс прощупывается. Шлепаю по щекам, и голова безвольно мотается, как у мертвого оборотня, которого я тащил к оврагу. Ужас от происходящего расширяется внутри, на глазах выступает горячая влага.

Я мечусь по тёмной комнате, в комоде нет никаких лекарств, лишь аккуратно сложенное белье. Ни нашатыря, ни вьетнамской «Звездочки», нет даже обыкновенного анальгина. Необходимо бежать за врачом, даже раскрывая себя, выходя из партизанства – жизнь тети важнее.

Устремляюсь на выход.

В дверях комнаты по уху шлепает подушка. Под ноги предательски ныряет невысокий порожек, и я вылетаю в прихожую. Когда же возвращаюсь, то меня встречает довольная улыбка жестокой родственницы. Она лежит на боку, под щекой удобно примостилась правая рука.

– Сразу видно, что не читал книгу по растениям. Иначе плюнул бы вон на тот кустик, в углу прихожей, да и растер под носом, а ты заметался, запаниковал. Эх, Саша, всегда сохраняй голову холодной, иначе таких дел можно наворотить сгоряча, – тетя садится на кровати.

– Тетя Маша, дать бы тебе по загривку за такие шутки, но пока не справлюсь. Могла же просто на словах объяснить, – я укоризненно качаю головой.

Так недолго и «Кондратия» схватить.

– На словах ты вскоре забудешь, а под нервным потрясением навсегда запомнишь, что при обмороках помогает перечная мята. Да и вообще городские жители забыли, что ходят по лекарствам – сразу бегут к докторам и в аптеки. Тратят немалые деньги, а чтобы их заработать лишают себя времени и сил. Круговорот рабства. Нет бы, выбраться на природу, собрать в свое время нужные растения. Травят себя химией, вместо того чтобы набираться сил от матушки-природы. Вот ты помнишь, как лечился от вывиха ноги? – тетя срывает со стены стебелек, плюет на ладошку и растирает в кашицу.

Подсовывает мне под нос – резкий запах мятной жвачки заставляет отшатнуться.

– Конечно, помню! Заставила помочиться на тряпочку, да привязала на ночь. А утром всю опухоль как рукой сняло. Я потом подобную помощь одной девочке в садике оказал, – я потираю нос, выгоняя остатки едкого аромата.

– Ага, ко мне ещё ее мама приходила и жаловалась, что ты дочке сандалии ухайдакал, а у девчонки просто судорога случилась. Еле утихомирила мамашу, а воспитатели ещё полгода следили, чтобы ты не проводил свою врачебную практику на других детях. Ладно, иди заниматься, я понаблюдаю из окошка, но чтобы выучил книгу на зубок, знания всегда важны. По весне пойдем за сбором. Как говорил один мудрец – чему бы ты ни учился, ты всегда учишься для себя, – тетя хлопает ладошкой по спине, провожая на улицу.

– Тетя, пока не забыл, скажи такую вещь – почему вдруг останавливается время, и я вижу себя как бы со стороны? Что это такое?

– Шизофрения, – меланхолично отвечает тетка.

– Вообще-то я серьезно, – я стараюсь протянуть как можно более обиженным тоном.

– В секунды крайней опасности любой человек видит себя со стороны, но не каждый успевает среагировать на то, чтобы эти секунды не стали последними, – учительским тоном произносит тетя. – Ты как раз и обучаешься быть быстрее, сильнее и проворнее людей. Ты прокачиваешься для игры.

– А когда обучусь быть проворнее оборотней?

– Если не начнешь сейчас же заниматься, то никогда! – отрезает посерьезневшая женщина.

– С тобой точно все в порядке? А то я могу остаться.

– Не отлынивай, беги тренироваться! Иначе останешься на схватку, а в моем состоянии это очень опасно для здоровья. Для твоего! – тетя встает в стойку, и я пулей вылетаю на улицу.

Приходит весна. Распусаются почки на деревьях, на темных ветвях проклевываются светло-зеленые листочки. Проталины в сером снегу меняются на прозрачные лужи, пушистый зимний покров ежится и чернеет под палящими лучами солнца. Громче и увереннее поют по утрам просыпающиеся птицы. Природа понемногу оживает, словно пробуждающийся богатырь расправляет плечи и трещит суставами после долгого сна. Настрой на тренировки повышается с каждым днем. Хочется вставать по вечерам и бегать до умопомрачения, дышать удивительными запахами зарождающейся жизни.

Ближе к маю Евгений привез радостные вести.

Помню, как он стремительно влетел в село на отцовской «буханке», слепя редких прохожих желтыми фарами. Я затаился за деревом у нашего дома. Кто вылезет из машины? Евгений выпорхнул как бабочка, даже не заглушил мотор машины. Забухала отсыревшая калитка – отозвалась на торопливые удары кулака. Он как всегда стремителен и тороплив.

Вспыхнул желтоватый свет в окнах нашего дома, словно тетя только что проснулась, хотя сама давно заметила подъехавший автомобиль. Прошелестела открываемая дверь. В халатике, накинутом на ночнушку, и шлепанцах на босу ногу, тетя старательно изображала разбуженного человека. Я черной тенью перепрыгнул забор и влетел в пристройку. Так, мимо двери в баню, пройти на цыпочках и остаться незамеченным.

– Теть Маш! Здрасте! А где Сашка? Пусть танцует и поёт! Я привез для него отличные вести! – похоже, что Евгений подпрыгивает на месте.

– Тише ты, оглашенный, всё село разбудишь! – шаркающие шаги приближаются к калитке, а я змеей проскальзываю в дом.

Пока тетя копается у входа, я успеваю раздеться и нырнуть под одеяло.

Евгений ворвался бушующим тайфуном, схватил меня за плечи и активно затряс – так хороший бармен взбалтывает шейкером коктейль. Я сделал вид, что проснулся и максимально постарался изобразить недоумение. Уставился на радостное лицо друга.

– Вставай, соня, а то все на свете проспишь! Парень в больнице из комы вышел! – Евгений чуть не приплясывает.

– Да ладно? И что, как?

– Тоже рассказал о большой собаке! С нас сняты обвинения, можешь выходить из подполья! Хотя, смотрю и так уже вышел, если на кровати развалился. Да ещё и с грязными руками! Теть Маш, с чего он у вас неряхой-то стал? – оборачивается Евгений к тете, которая застыла в дверях и пыталась запахнуть непослушный халат.

Вот же я хорош – не вытер руки после лазания по деревьям! Тетя укоризненно покачивает головой. Она подходит ближе. Сухонькие руки мнутплаток в руках.

– Привык по подвалам прятаться, вот и не вымыл руки, а я-то и упустила из виду. Эх, и задам же я тебе трепку, если простыня не отстирается! – грозит худой палец. – Я сейчас чайник поставлю, а вы пока поболтайте.

– Сдал, да? Доволен, да? Выслужиться хочешь? Фиг ты угадал, это моя любимая тетя и никому ее не отдам! – я хватаю Евгения за руку и валю на кровать, несколько раз пихаю под ребра.

Евгений делает вид, что пугается и закрывает голову руками. Потом обхватывает меня поперек туловища и пытается закатать в одеяло, но не тут-то было.

Как же слаб оказался мой друг, когда попытался меня побороть, словно пятилетний малыш против взрослого парня. Пришлось немного поддаться и поберечь его, чтобы нечаянно не поломать.

– Подлиза ты, Саша! – слышится из кухни. – Кровать не сломайте, лоси!

За столом, когда немного успокоились от переполнявших чувств, я слышу подробности того, почему приехал однокурсник. Последний нападавший, который лежал в коме, очнулся, и милиция сразу же сунулась к нему за показаниями. Парень опознал меня и Евгения как двух жертв нападения.

Особенно живо обрисован момент: «И поднял он перст указующий и ткнул в одну из пяти карточек. Громыхнул гром оглушающий и даже вода из стакана выплеснулась». Нам с тетей был показан спектакль, как перед Евгением за причиненные неудобства сухо извинился следователь. Как прожег его ненавидящим взглядом – всё в лицах и с максимальными эмоциями.

Не успевает Евгений закончить, как с улицы доносится звук ударов о калитку. Тетя вскакивает с табурета.

– Тетя Маша, нас же оправдали, теперь и на людях показаться не стыдно! – я стараюсь улыбнуться как можно более успокаивающе.

Тетя лишь вздохнула, мол, бесшабашный ты у меня, и вышла встречать нежданного гостя. Мы с Евгением невольно замолчали, прислушались к голосам на улице. Евгений даже чашку с чаем не донес до рта.

О, как! В такую рань участковый пожаловал. Шаги приближаются к дому. Тетя заводит пожилого человека в потертых джинсах и клетчатой рубашке.

– Здравствуйте, Семен Павлович! Арестовывать пришли? – я протягиваю руку.

– Дурачок ты, Саша! Если бы хотел арестовать, то давно бы это сделал! Или вы думаете, что в разведчиков играете? – участковый садится на освободившееся место.

В кружку, на щепоть чая, плещет кипяток.

– А что, Палыч, никак заметил? – тетя тоже подходит к столу.

– Эх, Михална, или люди совсем слепые, что ты в магазине покупать стала в два раза больше, а не толстеешь? Все же видели, что скрываешь кого-то, но у нас народ такой, что ментов не любит и не спешит сообщить. Эх вы, партизаны! – участковый отхлебывает, рыжеватые усы слегка ныряют в чай дегтярного цвета.

– Извини, но так нужно, да и тебе легче перед начальством отчитываться. Не видел и все тут! Сейчас-то нормально, Палыч?

– Да я вижу, что вперед меня новости дошли. Ладно, хоть чая напьюсь, все же не зря топал к вам, – участковый отхватывает кусок от плюшки.

Тетя улыбается, но глаза остаются задумчивы.

– Палыч, так что же теперь?

– А что? Выходите из подполья, да гуляйте смело! Не пакости больше, да не влезай в драку, вот и весь расклад, – говорит милиционер, глядя на меня.

– Не до пакостей сейчас, Семен Павлович. Пропустил я много из-за этой неразберихи. Буду восстанавливаться в техникуме. Да и девчоночку нашел, не до драк теперь, – я грозно зыркаю на саркастически кивающего Евгения.

Тот улыбается, мол, свежо предание…

Ещё немного посидев, участковый уминает пару ватрушек и прощается. Тетя выходит проводить, я тут же кидаюсь к трюмо и, схватив ручку с листком бумаги, пишу несколько слов.

– Женька, передай Юле при встрече. Скажи – пусть не грустит, скоро увидимся, – я сую сложенный клочок бумаги Евгению в руки.

– Да я бы и на словах передал, – бурчит друг и засовывает бумажку в карман.

– Ты передашь, я знаю, потом краснеть придется хлеще помидора. Нет, передай записку, на словах ничего не нужно. Тсс, – я прикладываю палец к губам, услышав, как тетя заходит в дом.

– В общем, мальчишки, пусть пока жизнь идет, как шла. Саша, восстановишься на следующий год. Женя, дальше продолжаешь говорить, что не видел его и не знаешь, где он. Понятно? – тетя внимательно смотрит на нас.

– Тетя, так амнистия же, нас оправдали! – я недоуменно гляжу на нее.

– Амнистия! Какое слово вспомнил! Не простила милиция тебе побега, да и за больницу злы как черти. Малейший предлог нужен, чтобы снова упрятать за решетку. Жень, договорились?

– Да, теть Маш, не видел, не знаю, весь в горе от потери ближайшего друга. Косыночку черную надевать? – улыбается Евгений.

– Поюродствуй еще, шут гороховый! – гаркает тетка и пригвождает Евгения к стулу тяжелым взглядом. – Со смертью не шутят, и над ней не насмехаются! И вообще хватит ватрушки трескать, проглот, домой шуруй. Про Сашку ни слова!

– Понял, теть Маш, я ещё ватрушечку на дорожку прихвачу, чтобы Саньке меньше досталось? А то гляньте, какую он ряху отъел, – Евгений обувается, виновато улыбаясь.

– Возьми, оголоед! Домашним тоже не говори о Саше, меньше знают – крепче спят. Все понял? – тетя ждет, пока мы прощаемся, и выводит Евгения к калитке.

Я смотрю в окно, как Евгений запрыгивает в машину. Он так и не глушил её, вот же рассеянный – записку не забыл бы передать, а то с него станется.

– Что-то строго ты с ним? Подумаешь, рассказал бы родным, что бы произошло?

– Саш, уже происходит – пропадают без вести охотники. Опытные, не первый год охотящиеся на оборотней, а ты даже близко не подошел к своей первой охоте, вот что страшно. Занимайся активнее, не ленись, и вскоре Женька расскажет о тебе, – тетя говорит медленно, задумчиво, убирая посуду со стола.

– А я слышал про воинов ночи, ниндзя всяких японских. Это случаем не охотники? Уж больно мои тренировки на их похожи.

– Были, пока не вздумали стать сильнее. Один укушенный рассказал – какую силу приобрел, остальным тоже захотелось. В итоге пришлось убить всех бывших охотников, иначе они уничтожили бы Японию. Оборачивающийся охотник не может остановить убийства и с ним очень трудно справиться. Тебе бы и с обычным перевертнем совладать, а то втыкал иглы и чуть сознание не терял. Как девочка, что первый раз на приеме у гинеколога, – хмыкает тетя.

– Ну, так что, я заниматься? – я весело вскакиваю из-за стола, ловлю брошенную чашку и в нее же влетает нож.

– Давай завтра, только старайся не показываться людям на глаза. Знают, но пусть не видят, что ты вытворяешь. Занимаешься на воздухе так же по ночам, днем же в своем бунгало, как будешь нужен – позову. Зато сегодня можешь отоспаться на нормальной кровати. Руки помой! – увидев, с какой скоростью я двигаюсь в сторону мягкой лежанки, окрикивает тетя.

Ночи укорачиваются, и я меньше и меньше нахожусь на улице, чтобы не быть увиденным случайным глазом. Тетя же с каждым днем становится мрачнее и печальнее. Я смог-таки выпытать причину беспокойства – оказалось, что от охотников в России осталось не больше сотни человек.

Охотники пропадали один за другим на протяжении долгой зимы. На врага ставили засады, но похититель словно чуял их и обходил стороной. На месте пропажи не находили никаких следов, ни запаха, ни крови жертв, ни царапин от когтей – охотники тихо исчезали, также, как и их ученики.

Тетя ездила к Иванычу, общалась по поводу пропажи охотников. Кряжистый учитель двух веселых парней тоже ничего не знал о том, кто похищает охотников.

Перевертни и берендеи сами находились в недоумении по поводу происходящего. Главы кланов собирались на огромный сход, но никто ничего не мог сказать о происходящем. Решили взять под наблюдение оставшихся охотников.

Тетя Маша отказалась от надзора, мол, и так немного жить осталось – лучше в схватке помереть, чем в теплой постели, но всё-таки мы нарастили ещё два защитных круга. Ворох медных игл расположился по лесу, дороге, часть ушла под воду в реке. Мы окружили себя заговоренной защитой от любого вида оборотней, но я иногда ловил встревоженный взгляд тети.

Тренировки с каждым днем становятся жестче. Марья Михайловна бьет в полную силу. Я редко ложусь спать без огромного бланша под глазом или синяков на ребрах. Приходится постоянно быть настороже, неизвестно когда полетят предметы, или какой будет ужин.

Я прокачиваю лечение, травоведение, духовную сущность… Я металл… Я непобедимый охотник…

Тетя старается разнообразить меню, да и меня, за компанию. И я не знаю наперед – чистая еда или с добавлением таинственных трав, от которых кожа покрывается зудящей сыпью, или же, после скудного обеда, в глубокой задумчивости просиживаю в туалете долгое время.

– Совести у тебя нет! – кричу я ей из туалета.

– Совесть есть, а вот времени нету! Ты не рассиживайся долго, а то кишки вылезут. Про лечение тебе говорила, пока не вспомнишь, как выздоравливать, так и будешь стрелять в пучину! – тетя спокойно копается на грядках.

Так я узнал, какими травами лечат болезни, какими заживляют раны, какие прибавляют сил, какие наоборот ослабляют. Раньше думал, что сказки про «сильную» и «слабую» воду рассказывают только детям, однако реальность оказалась куда фантастичнее. Собирал такие растения, на которые год назад просто наступал, и не подозревал об их силе и значении – очень пригодилась книга по растениеводству.

Я прокачиваю скорость, выносливость, интуицию… Я ветер… Я непобедимый охотник…

На стоявших истуканах отрабатываю удары до автоматизма. Теперь, когда тетя швыряла чучела в мою сторону, то пальцы, окрашенные краской, всегда оставляли след в нужной точке. Медные иглы поражают точки из любого положения.

Я прокачиваю ночное зрение и нахожусь большее время в темноте… Я убийца оборотней… я оружие, которое не знает промаха… Я непобедимый охотник…

– Что ж, в этом тебе не откажешь. Даже при полной темноте видишь, как сова на охоте, но рано ещё расслабляться, вот тебе повязка на глаза, – и тетя протягивает плотную ткань.

Ладонь без труда проникает в кадушку с песком, даже когда тетя пересыпает его камнями. Пальцы окрепли настолько, что могу гнуть гвоздь-сотку.

Евгений заезжает всё реже, оно и понятно – диплом на носу. Да и после пропаж охотников тетка осторожничает. Мало того, что мне не удавалось покинуть круги защиты, так и сама почти никуда не выбирается.

Евгений мало чем радует, когда я расспрашиваю о Юле. Он рассказывает о постоянно встречающей у техникума милицейской машине, о том, что пропадает на несколько дней, потом появляется и прячет глаза за большими солнцезащитными очками.

Постоянно вспоминаю рассказ о том, как он передал записку. Как вспыхнули карие глаза, как радостно зажглась улыбка, как посветлело личико. Конечно, много Евгений добавил от себя, поэтического таланта у него не отнять, но записку, посланную от Юли, я хранил под человеческим манекеном. На небольшой четвертинке листка округлым почерком старательно выведено: «Возвращайся, я жду тебя. Юля»

Тетя ничего не знала о нашей переписке – не хотел лишний раз волновать старушку, одним щелбаном сбивавшую быка с ног.

Я всё также вижу изредка видения и изучаю тонкости и хитрости охоты. Мне помогает опыт охотников, идущих из самой глубины веков…

Милиция отцепилась от меня, пару раз заезжали, брали показания и на этом успокоились.

Местные тоже к нам не суются. Тетя быстро отучила стучаться в калитку заемщиков и болтушек. Соседи немного посудачили о моем неожиданном появлении и вернулись к своим огородам – наступила пора сажать и сеять.

Тетя тоже заставила посадить картошку, лук и другие овощи. Единственное неудобство заключалось в том, что лопата не дается, приходится копать руками, как кроту. Однако после кадушки с щебенкой это показалось детской шалостью – за одну ночь управился.

– Два солдата из стройбата заменяют экскаватор! – комментирует мою работу сидевшая на лавочке тетя. – Вот не сможешь восстановиться в техникуме, тогда отправишься в армию. А у тебя уже и опыт имеется – прямая дорога на генеральские дачи.

– Восстановлюсь, закончу и тогда в армию! Потом можно и в институт поступать, если за два года всю учебу не выбьют. Я же существо ласковое и нежное, мне бы плюшки трескать да в телек пялиться, а ты меня копать заставляешь! – ворчу я на тетю.

– Копай глубже, иначе перекапывать заставлю, нежное существо! – тетя пуляет щепочкой.

Я еле успеваю увернуться от пролетевшего снаряда. Щепка втыкается в доску забора и замирает на черной поверхности, как уродливый сучок. Я взглядом стараюсь передать всю глубину возмущения и уклоняюсь от второй щепки.

Теплее становятся ночи, жарче дни. Многие люди, уставшие от долгой зимы, приезжают на Святое озеро пожарить шашлык и просто отдохнуть. Подогретые алкоголем прыгают купаться, правда, градус быстро выветривается в холодной воде. На плавающих людей смотрят, как на сумасшедших, либо как на героев, если похожая «смелая вода» гуляет по крови.

Бой за жизнь

Появляются разноцветные палатки. Каждый вечер, пробегая по лесу, я то и дело вижу новых туристов. Иногда приходится тушить забытые костры, чтобы по лесу не пошел пал.

В один теплый вечер я бесшумно мчусь по лесу, под ногами пружинит мягкий мох, едва слышно шуршит прошлогодний ковер опавших листьев. Птицы, припозднившиеся к ночевке, провожают заходящее солнце усталым пересвистом. Красные лучи пронзают зародившуюся листву, постепенно поднимаются выше, оставляют деревья на ночь без света и тепла. Природа понемногу засыпает.

Легкие работают, как поршни в «Ламборгини». Ноги не знают усталости. Куда там Ведьмаку Сапковского с его тропой – охотник по имени Саша легко уделает его по скорости и выносливости.

Сквозь шелест играющего с листьями ветерка издалека доносится зычный голос кукушки. Не считаю, сколько раз прокуковала – ни к чему тревожить судьбу. Подныривая под раскидистые ветви кустов, огибая шершавые стволы деревьев, я бегу вслед уходящему солнцу, стараюсь двигаться как можно тише.

Ничего не предвещает опасности, когда впереди пилой лесопилки звенит тонкий женский визг. Крик о помощи обрывается почти сразу, будто выключили звук на телевизоре. Я бегу туда, как и всякий нормальный русский человек, когда звучит мольба о помощи.

Ноги сами выбирают дорогу, перепрыгивают через поваленные стволы, обегают небольшие овражки. Звук борьбы приближается с каждым прыжком, с каждым отрывом от земли.

Я со всего маху налетаю на невидимую упругую стену, жестко отбросившую назад.

Долбанный Защитный круг! Он меня не выпускает!

В нескольких десятках метров от меня происходит яростная борьба. Двое парней разложили на земле девушку, а та кричит и из последних сил пытается вырваться. Поодаль лежит парень с разбитым носом и связанными руками. Возле него без сознания другая девушка.

Один насильник улыбается, прижав локти светловолосой жертвы коленом к земле. Правая рука закрывает рот, левая же активно мнет белоснежные груди с пунцовыми навершиями. Разорванная майка белеет опавшими крыльями.

Второй пытается стянуть красные трусики, резко контрастирующие на белизне незагорелого тела. Девушка отпихивается ногами, бешено мотает головой, мыча сквозь удерживающую руку.

Она кажется чем-то знакомой, а когда её взгляд падает на меня, то словно ушат ледяной воды опрокидывается на голову!

Юля!

Юлю распяли на земле и пытаются удовлетворить животную похоть незнакомые парни! Точно не сельские ребята – этих я не видел раньше, даже среди тех, кто приезжал в гости.

Юля!!!

Только сейчас до меня доходит ужас происходящего, до этого мозг отказывается верить глазам. Я бью в стену защитного круга, но, как всегда, она упруго отшвыривает обратно. Кидаюсь второй раз, третий.

Парень смог раскинуть бьющиеся ноги и дергает за ширинку, пытаясь опустить бегунок вниз…

– Отпустите девчонку, твари!!! – я ору как можно громче, в надежде испугать и сорвать преступление.

Молодые люди вздрагивают и поворачивают голову на звук. Лежащая Юля тоже увидела меня и активнее забилась в удерживающих руках.

Юля, моя девочка!

Ещё раз вонзаюсь плечом в защитный круг – моя охрана и моя преграда на пути к спасению любимой. Я отлетаю и шлепаюсь на пятую точку. Вскакиваю обратно. Может, со стороны это и выглядело забавно, будто я мим и даю бесплатное представление, но мне явно не до смеха.

Молодые парни ничем не отличаются от других, гуляющих по улицам, сидящих на парах, болеющих за футбольные команды – никаких угрюмых взглядов и тупых лиц. Глаза внимательно осматривают меня, а после рты растягиваются в улыбке – я оказался один, парень без сознания не в счет.

– Слышь, пацан, вали отсюда! Или присоединяйся, после нас будешь. Тут на всех хватит, – парень похлопывает по лоскутку красной ткани.

Юля умоляюще смотрит на меня, как на последнюю надежду, так утопающий смотрит на медленно приближающийся берег. От взгляда, от молчаливого призыва о помощи глубоко внутри закипает клокочущее безумие ярости. Моментально все краснеет, остаются три цвета, ярко-белый, зловеще-черный и различные оттенки крови. Время замедляется.

Уничтожить! Ненавижу!

Я всасываю недостающий воздух…

Дрожат колени от выплеска адреналина…

Злая энергия распирает изнутри, по венам струится обжигающий огонь, я буквально вижу разделяющую нас преграду. Защита натягивается переливающейся паутинкой, когда я сантиметр за сантиметром прорываю твердую ткань. Тонкие лапки трещин бегут по магической стене, и она продавливается, распадается на сотни блеснувших и тут же растаявших осколков.

Волна торжествующей радости от преодоления преграды подносит к следующему кругу.

Ещё немного и я смогу тебя защитить!

Юля! Держись!

Со стороны выглядит представлением французского клоуна, когда человек, вырвавшись из одной невидимой преграды, ударяется о другую.

Меня отбрасывает назад отпружинившей преградой, но я начинаю продавливать очередную стену. Капли пота дрожат на бровях, я чувствую, как в плечо втыкаются раскаленные иглы, но давлю дальше. Наполненные влагой карие глаза придают сил, энергия выхлестывается через край. Я беззвучно кричу, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха.

– Блаженный что ль? Много сейчас дурачков в деревнях развелось! – удерживающий тонкие руки, парень наблюдает за моим выступлением. Он кидает вниз. – Расслабься, милая и получай удовольствие, этот пацанчик тебе не защитник. Видишь, он сам с собой не может справиться, ноги заплетаются.

Я чувствую, как плечо протискивается в прогибающуюся стену, тело превращается в каменный таран, и в тоже время такой легкости в мышцах давно не ощущалось.

Беззвучный треск, мириады искр в плечо, и глаза, молящие о спасении…

Держись, Юля, я иду!

Ещё немного и стена разлетается, как и прежняя. Отнимается от боли плечо, когда ударился о последнюю преграду.

Защита? Какая защита, когда рядом такое…

Насильники в десяти метрах даже не думают прекращать свое дело. Юля из последних сил выбивается, крутится как уж на сковороде, но видно, что не так далек тот миг, когда она обессилено сдастся.

Миллиметр за миллиметром я протискиваюсь в непробиваемую твердь…

Миллиметр за миллиметром толкает иссякающая сила…

Миллиметр за миллиметром я глубже проникаю в последнюю, самую заговоренную стену…

Юля закатывает глаза, похоже, что сознание не вынесло унижения и соскользнуло в спасительное беспамятство. Точеные ноги обессилено вытягиваются по обе стороны от насильника. На матовой коже ярко-синими пятнами наливаются следы от хватавших пальцев.

– Смотри, убогий, что настоящие мужики с бабами делают. Потом и сам сможешь попробовать, а то когда ещё шанс обломится! – насильник стягивает джинсы, не отрывая взгляда от сдавшейся цели.

Я рычу, с головой захлестывает ненависть, подбрасывая в горящую топку ярости очередную порцию гнева.

Миллиметр за миллиметром…

Мразь! Уничтожить!

Таким не место на земле.

Миллиметр за миллиметром.

Воздух вагонами летает по легким.

Убить! Разорвать!

Миллиметр за миллиметром.

Все ближе, лишь бы успеть. Лишь бы не дать ей повода возненавидеть мужчин.

Миллиметр за миллиметром.

Я второй раз рождаюсь, пробивая держащую пленку.

Другой насильник тоже избавляется от одежды – скидывает майку и берется за ремень джинсов.

– Стойте, гандоны! – я захлебываюсь криком.

Но главное – смог отвлечь!

– Как ты нас назвал, полудурок?

Парни поднимается от полуобнаженной девушки, уверенные в своей силе и превосходстве двоих над одним. Два молодых человека, убежденные в своей правоте и праве поступать безнаказанно…

Меня отделяет от них тоненькая пленка…

Незыблемая стена падает, разлетается мелькнувшей серой пылью. Я оказываюсь лицом к лицу с полураздетыми парнями. Тяжелые руки взлетают в стойку.

Прорыв сквозь стены защитных кругов отнял почти все силы, красная пелена ярости понемногу спадает, но я ещё в состоянии справиться с двумя засранцами. Дыхание вырывается сквозь раскаленные легкие, в ушах гулко бухает кипящая кровь.

Молодые люди избавляются от одежды, остаются в небольших плавочках. Спортивные тела, рельефные животы – на таких девушки сами вешаются, а им захотелось недоступного. Позади «культуристов» лежит без сознания Юля.

– Ну что, парни, я вам предлагал оставить девчонку? Пеняйте на себя! – из горла вырывается не то крик, не то рык.

Парни переглядываются и ржут. Смех пригибает все ниже к земле. Хохот сотрясает крепкие тела, головы клонятся к молодой траве, ещё немного и парни уткнутся лицами в землю.

Ну, посмотрим, кто сейчас посмеется, ублюдки!

Я делаю шаг по направлению к смеющимся людям, и те резко выпрямляются. Однако, не просто выпрямляются – словно внутренним взрывом разрывает розоватую кожу, и на свет вырывается черная шерсть. Кожа ошметками ссыпается вниз, в сочную траву, в желтизну одуванчиков. К небу поднимаются оскаленные пасти, из недр вырвается оглушающий вой, бьющий молотом по барабанным перепонкам.

Руки, недавно тискавшие мягкое тело, вытягиваются в мохнатые грабли с острыми когтями. По ним буграми струятся мускулы, похожие на корни старого дуба. Туловища раздаются в плечах, подобно надувшей капюшон разозленной кобре, вспучиваются круглыми валиками разросшихся мышц.

Спустя несколько секунд передо мной стоят два молодых оборотня. Острые блестящие клыки вылезают наружу, глаза сверкают из чащи жестких черных волос, вытянувшиеся уши нервно подрагивают. Вот почему ребята оставались спокойными, когда я ломился к ним – какой-то сельский дурачок против двоих мощных зверюг.

И я сам проломил защиту от них, да к тому же остался почти без сил. Колени дрожат, пелена ушла из глаз, но ярость продолжает поддерживать на ногах. Теперь же к ней прибавляется ненависть. Ненависть к убийцам родителей и многих охотников, к свободно разгуливающим тварям.

Убить! Уничтожить!

Перевертни довольно переглядываются, когда я «в ужасе» заслоняюсь руками, падаю на колени и ползу обратно. Никакого оружия в руках, но я успеваю заметить блеснувшую на солнце шляпку медной иглы под елочками мха. Тетя всегда заставляла носить с собой одну из игл.

На всякий случай.

Как гласит японская мудрость: «Даже если меч понадобится один раз в жизни, носить его нужно всегда». Понадобился меч, но он так невообразимо далеко от меня…

Я проломил три Защитных круга, и эта спасительная соломинка вылетела из петли на одежде.

Как до неё добраться?

Оборотни урчат, предвкушая скорую потеху. Только бы доползти, а там мои шансы выжить немного увеличатся. Два метра до иглы, словно два миллиона километров – бесконечность. Я играю самозабвенно, словно выступаю перед Станиславским, подвываю и морщусь. Обоссался бы, но решаю не переигрывать. Я отползаю прочь, загребаю руками влажную прелую листву.

Как же трудно двигаться – после преодоления кругов тело ломит, руки даже и не думают подниматься.

Надо собраться! Надо!

– Защитник! – ревет правый «демон ночи». – А кто тебя защищать-то будет?

– Уйдите, бесы! Не трожьте меня, окаянные! – тонким голоском я верещу в ответ. Вроде получается.

Перевертни упиваются своей властью над ползущим, ничтожным человечишкой. Растягивают удовольствие, наслаждаются страхом и ужасом, у меня даже слюна течет из уголка губ. Возвышаюсь над слизняком, словно вставшие на дыбы кони.

Все для зрителей, все для успеха…

Убить! Уничтожить!

Время понемногу замедляется.

Полтора метра до иглы. Шляпка краснеет как налитая солнечным светом клюква среди пушистых кисточек мха – тонкий столбик надежды на победу, надежно утопленный в мягкой земле. До него всего один прыжок, пара шагов или пять ползков – только бы не заметили. Я стараюсь не показывать направление, а медленно отползаю. Прочь от оборотней… и ближе к игле.

– А хочешь стать таким же бесом? – спрашивает оборотень и шагает ко мне.

Второй же принюхивается, блестящий нос подергивает под дуновения ветра.

– Нет! Не-е-ет! Мама-а!! – пищу я и отшатываюсь от нависающей глыбы мышц.

Получается выиграть ещё полметра – протяни руку и возьми, но внезапно гулко ухает земля. Возле перепачканных рук вырастает нога перевертня, по ней струятся взбухшие вены, которые бечевками перетягивали мохнатый ствол.

Цель так близка, но нельзя показывать вида, нужно продолжать играть. Я испуганно сжимасюь, остальными чувствами ощущая склонившегося оборотня. На плечо ложится лохматая лапа с острыми когтями, словно выструганными из крепкого дерева и опущенными в черный лак. Крючковатые пальцы похожи на толстые ветви вяза, крупные, шершавые. Спинным мозгом я ощущаю, как оборотень приготовился вцепиться в шею «беззащитной» жертвы, но его тяжелая лапа слегка подталкивает мое тело вниз. Я этим не преминул воспользоваться.

Нырок головастиком в подрастающую траву, и кончик носа почти упирается в шерсть на мускулистой ноге. Запах мокрой псины ударяет по обонятельным рецепторам.

Взгляд падает на красного муравья, который спешит по своим делам и перебирается через жесткие волоски. Вот ему-то совсем наплевать на двух громадин в синем небе – он тащит соломинку.

Руки скользят вперед, животом я ощущаю выпирающий из земли корень. Дождевым червем в руку скользит холодный стержень.

Есть!

Теперь я вооружен и даже опасен, хотя и подвываю от ужаса.

Играть! Всё для благодарных зрителей! Всё для Игры!

– Тля! – гремит надо мной так, словно небольшой обвал случился в горном ущелье. – И ты хотел заступиться за девку, когда сам себя не в силах защитить? Ты не достоин человеческой смерти и будешь раздавлен как насекомое, как вонючий клоп.

Нога убирается, пора!

Выдох!

Время замирает, застывает в воздухе тополиная пушинка, еле-еле поднимаются крылышки у пролетающей мимо стрекозы. В её фасеточных глазах отражается поднятая лапа оборотня, словно танцующий ухарь выделывает коленце и замер, прежде чем топнуть о землю; отражаюсь я, что застыл под лапой; отражается второй оборотень, который скалится в стороне.

Окружающий мир покраснел…

Я перехожу в режим охотника…

Перекатываюсь на спину и выстреливаю правой рукой! Как раз в точку на ноге, которая парализует волосатую конечность. Как на тренировке – удар и тут же откат от чудовища.

Время возвращает свой прежний ход. Перевертень воет, ударив по пустому месту. Лапища взрывает дерн и по щиколотку погружается в мягкую землю.

Я успеваю подняться и встаю в стойку – левая ладонь на уровне плеча, а в правой зажата медная игла. Оборотень двигается ко мне, но парализованная нога предательски подламывается. Огромный зверь едва не падает ничком. Каким-то чудом «насильник» восстанавливает равновесие и переносит вес тела на здоровую ногу.

Бросок вперед!

Шпалой проносится над головой смертоносная лапища. Игла с легким чмоканьем впивается в левую глазницу. Вслед за брызнувшей алой струйкой скулящий вой пронзает вечерний воздух.

Я тут же отскакиваю, боковым зрением слежу за вторым оборотнем, и делаю скользящий блок на удар. Как на тренировке от летящей груши… Лапища проносится в миллиметре от виска, слегка ерошит волосы.

Раздается тихий звук хлопка второго глаза. Я успеваю присесть под лохматой лапой и снова отпрыгнуть.

Ослепленный перевертень машет лапами как мельница при сильном ветре. На один из мощных ударов и попадает лохматый коллега. Оборотень кидается на помощь, но я уворачиваюсь и подныриваю под мохнатую балку ослепленной мельницы, которая с треском врезалась в лобастую башку напарника.

Пока нападавший оборотень отлетает, я успеваю вонзить иглу в лоб ослепленного. Тот вздрагивает и обмякает, устало опускает лапищи вдоль тела.

Волосы втягиваются в тело, темная сморщенная кожа разглаживается и светлеет. Перевертень уменьшается в размерах, переходит в человеческое состояние. Парень в плавках заваливается назад, во лбу, как красная точка у индусов, красуется шляпка медной иглы.

Остается удар в сердце! Комбинация должна быть завершена!

Скользкие от крови пальцы едва успевают захватить шляпку, когда подлетает второй оборотень.

Широкой лапищей, размером с лопату для снега, меня относит в сторону. Двигается оборотень гораздо быстрее первого. А тот теперь лежит подрубленным стволом на окровавленной траве. Я перекатываюсь через голову и вскакиваю на ноги, сжимая скользкий стержень.

Выдох.

Сил не осталось, руки налились свинцовой тяжестью. Возникает предательская мысль – закрыть лицо и будь что будет, но я тут же отгоняю ее прочь.

– Охотник! – рычит оборотень. – Мы тебя давно ищем!

– Шел бы ты своей дорогой, перевертень! – я стараюсь отдышаться, не отрывая взгляда от изготовившегося к прыжку оборотня.

– Ты один, охотник! Смирись и прими быструю смерть! – рычит оборотень и переносит вес на правую лапу.

Оборотень хрипло дышит и радостно скалится. Похоже, потеря напарника ни мало его не смущает. Я успокаиваю дыхание, готовлюсб к нападению, «качаю маятник» – чтобы уйти с линии атаки и оказаться сбоку противника.

Солнце почти скрылось за горизонтом, лишь окрашенные оранжевой краской лучей верхушки деревьев показывает, что оно ещё здесь. На полянке лежат два молодых человека, а также две девушки без сознания. А на краю поляны, неподалеку от могучих сосновых стволов, застыли друг напротив друга человек и оборотень. Картинка из фильма ужаса…

Руки тяжелые, как чугунные болванки. Ноги дрожат, но не от адреналина, а от усталости. Воздуха не хватает, глотаю его как воду – такой же жидкий и прохладный. Пот водопадом струится вниз, спутанные волосы лезут в глаза. Вдох.

Оборотень броском кобры появляется возле меня. С земли взлетает мох и тонкие веточки – массивная лапа шлепает по тому месту, где мгновение назад находится моя ступня. Я вальсирующим пируэтом ухожу в сторону и бью верной иглой снизу вверх, метясь в заросший кудлатой шерстью глаз.

Рука так и повисает в воздухе, перехваченная стальной хваткой когтистой лапы…

Удар другой руки уходит в сторону – так ракеткой отбивают легкий волан играющие дети. Оборотень довольно скалится, глядя на мои слабые попытки вырваться из металлической лапищи.

Предательская мысль сдаться снова возвращается, но я вопреки всему продолжаю сопротивляться, свободный кулак поднимается раз за разом. Мои усталые удары с легкостью отбиваются.

Ноги подламываются, глаза жжет огонь едкого пота, в раскаленные легкие не поступает достаточно воздуха. Рука с зажатой иглой понемногу синеет от крепкой хватки. Красные глаза оборотня светятся предвкушением скорой победы над обессиленной жертвой.

Я не могу увернуться…

Перевертень хватает меня в охапку, и огромные зубы оказываются в нескольких сантиметрах от лица.

Если он меня укусит, то я тоже стану оборотнем…

Железные лапы неторопливо сжимаются, жизнь понемногу уходит из меня, как сок из сдавливаемого пакета. Попытки уколоть иглой лохматое тело не приводят к успеху – оборотень лишь морщится, как от щекотки. Безуспешно пиная чугунные колонны, я не могу пошевелить руками, вдыхаю зловонный смрад из ухмыляющейся пасти.

Зверь не торопится кусать, ждет, пока мое тело окончательно обмякнет, играет как кошка с мышкой, то разжимает, то снова сжимает лапы. В глазах темнеет, словно невидимый оператор гасит свет в кинозале перед наступлением фильма.

Время почему-то не останавливает своего хода… Я умираю в стягивающем обруче.

Воздух не хочет входить в сжавшиеся легкие, я вижу, как кусты и деревья окрашиваются в серый цвет. Оборотень наблюдает за моей агонией с интересом профессора, разглядывающего в микроскоп жизнь бактерий. Спасения ждать неоткуда, рядом нет тетки-заступницы.

Мелькает мысль – зачем полез в это дело, а не пробежал дальше за защитными кругами?

Я русский! Я не могу иначе!

Яркой молнией вспыхивают мысли, и это придает немного сил. Их как раз хватает, чтобы слегка взмахнуть кистью.

Игла бордовым росчерком взлетает вверх. Ладонь ломит от неловкого броска.

Мутнеющим сознанием я отмечаю несколько переворотов блестящей палочки. Оборотень слегка скользнул по ней краем глаза и тут же уставился на меня, не желая пропустить ни мгновения выдавливания жизни.

Я вытягиваю шею и успеваю ухватить иглу за шляпку. Зубы противно ноют, когда впиваются в жесткий металл.

Чмок!

Оборотень ещё радостно скалится, когда мои губы касаются шерсти, окружающей глазную впадину. Лохматая голова резко отдергивается, едва не вырывает зажатую в зубах иглу. Из пустеющей глазницы льется бело-красная жижа, сопровождаемая жутким ревом боли. Уши тут же закладывает толстой ватой, не пропускающей ни звука.

Кольцо лап слегка разжимается, и прохладный воздух струей окатывает раскаленные легкие. Сквозь мутную пленку вижу, как зубастая пасть стремительно приближается к моему горлу.

Помирать так с музыкой!

Я бью иглой в оставшийся глаз, подаю голову навстречу острым зубам, словно укротитель, засовывающий голову в пасть льву.

Клыки касаются моей кожи, но тут же отдергиваются прочь, когда игла пронзает второй красный глаз. Щетинистый нос шлепает по подбородку так, что у меня хрустит в шее. Лапищи взлетают к осиротевшим глазницам, я же, как сброшенный с телеги мешок картошки, падаю в примятую траву.

В полете я успеваю пронзить черное сердце оборотня – словно дятел пробил крепкую кору.

Воздух!

Вдох!

Сквозь сжатые зубы свежий ветер проникает вместе с какими-то крошками. Сверху валится обнаженный человек, придавливает центнером веса к мягкой траве. Я еле дышу. Болит все, что могло болеть, начиная от корней волос и заканчивая ногтями на ногах.

Крошки оказываются кусочками крепко сжатых зубов – от напряжения чересчур сильно стиснул челюсти.

Дело ещё не закончено – отдыхать рано, нужно завершить дело и нанести каждому перевертню по последнему удару.

Я спихиваю тяжелое тело неудавшегося насильника. Тот перекатывается на спину, выставляет вверх торчащую из груди шляпку иглы. От медного штырька по розовой коже растекаются струйки алой крови, капают на примятую осоку. Сквозь судороги маячит легкое дыхание, оборотень ещё живет, и вскоре может восстановиться, если не принять срочных мер.

Преодолевая немощь и охватившее бессилие, какое появляется при очень высокой температуре, я смог подняться на колени. Голова кажется опустошенной дождевой бочкой, непослушные пальцы скользят по окровавленной шляпке, срываются и захватывают вновь.

Медленно выходит блестящий стержень, тотчас цвиркает небольшой фонтанчик, в такт ещё бьющемуся сердцу. Игла выскользывает из непослушных рук, окрашенная осока жадно принимает в моё небольшое оружие.

Ещё три вдоха и выдоха…

Через «не могу», через «не хочу» я тянусь за иглой и слышу, как рядом хрустит ветка. Ещё одного оборотня я не вынесу.

Сквозь мутную пелену я вижу стоящую Юлю.

Понимаю, как я выгляжу в любимых глазах, весь оборванный и окровавленный на коленях перед ослепленным противником, и ещё один валяется поодаль…

Юля испуганно смотрит на меня, как на чудовище. Как на монстра, что убивает всех на своем пути. Испуг и одновременно отвращение читается в её взгляде. Она даже не пытается прикрыться, забыв о своей наготе.

Как ей объяснить, что на самом деле произошло?

– Ка-ак ты себя ч-ч-чувствуешь? – слова выдавливаются по капле.

Усталость накрывает тяжелым пологом. Сейчас бы лечь и забыться.

Рядом с трупами.

Неважно.

Но ещё нужно завершить начатое.

– Я в порядке, а ты весь в крови… Что случилось? Что с ними? – Юля показывает на лежащих оборотней.

– Юля, я должен… закончить одно дело. Проверь, пожалуйста, как там твои… друзья! – рука скользит по игле.

Остается нанести два удара.

Только бы девушка отвернулась.

Карие глаза сверкают, и Юля бросается к лежащей паре. Тихо приговаривая, она пытается привести их в чувство.

Мне хватает этого времени, чтобы успокоить оборотней навсегда. Навсегда. Твари больше не будут ходить по земле…

В голове всё крутится, руки трясутся как у эпилептика, в ноги налили раскалённого свинца.

Убрать эту мерзость, утащить в кусты, а после похоронить!

Чтобы случайно не наткнулись дети, чтобы не возникало вопросов у взрослых…

Вдох и выдох.

Шаг за шагом, кровь окрашивает траву в грязно-бурый цвет… тянутся мятые полосы… выскальзывает из рук ещё теплая кожа.

Второе тело падает в небольшой овражек и ложится поверх первого. Не до порнографии, нужно закрыть от случайных глаз. Кто-то бросает сверху ветку.

Юля!

– Они очень плохие люди. Я не оправдываю тебя, Саша, но ты иначе не мог.

Странно такие речи слышать от девушки, я думал, что Юля завизжит, убежит, или ударится в слёзы. Красавица, что снилась мне по ночам, стоит рядом и помогает закидывать трупы травой и ветками.

Я жестом показываю, что хватит.

Отходим на десяток метров, и я падаю на колени. Юля обеспокоенно подхватывает меня, опускается рядом.

– Как твои друзья?

– Понемногу приходят в себя, я волнуюсь больше за тебя. Снимай майку, я обработаю раны. Ох, и ничего себе, – вырывается у неё при взгляде на мою спину.

Я весь один сгусток боли, поэтому не ощущаю, что там…

Разодранная в клочья майка предвещает мало хорошего. Юля отбегает и возвращается с автомобильной аптечкой.

– Не дергайся, сейчас будет щипать! – её прохладные пальцы скользят по спине.

От нежных прикосновений боль отступает. В голове всё шумит, когда по спине прокатываются капли лавы. Я слышу, как шипит перекись водорода на краях раны.

– Тебе срочно нужно в больницу! – безапелляционно говорит Юля.

– Ничего, на мне заживает как на собаке. Как ты здесь оказалась? И почему в такой компании?

– После твоего письма я не отставала от Евгения, и он под большим секретом рассказал, что ты живешь в Мугреево. Я упросила отчима отпустить нас с Таней и её парнем в поход. Ехать до вас недалеко, мы и решили остановиться на ночь на природе, а утром собрались погулять по селу и… возможно… увидеть тебя. А эти, – она кивает на овражек, – появились из кустов и сначала попросили закурить, а потом начали приставать. Серёжка вступился за нас, они его избили, ударили Таню. А меня… Потом я увидела тебя и… потеряла сознание.

– Значит, я успел вовремя. Ой! – дергаюсь я на очередной ожог.

– Извини, ещё немного осталось!

– Ничего, всё нормально. Но отсюда нужно уходить. Вдруг они были не одни.

– Ночь наступает, вряд ли кто-нибудь придет. А в темноте я боюсь идти, ты весь изранен, да и ребята ещё слабы для переходов. Давай, переночуем здесь, а утром поищем помощи?

Рядом с убитыми оборотнями ей спокойнее? Странная девушка, может, я чего-то о ней не знаю?

Головокружение накидывается с новой силой, и окружающий лес вертится в бешеной пляске.

Юля теребит меня за плечо.

Почему я лежу на земле? Зачем на меня бросились кусты?

– Саша, Саша, очнись.

– Всё в порядке, секундная слабость. Пройдет.

– Пойдем к палатке, я сейчас костер разведу. Ты должен прилечь.

Я и сам не заметил, как на небо высыпали звезды. Думал, что это в глазах так потемнело.

Парень благодарно пожимает мне руку, что-то говорит, но слова с трудом проникают сквозь шум в ушах. Темноволосая девушка раньше была рыженькой, я вспомнил, как в тот злополучный вечер девушка танцевала с Евгением. Она чмокает меня в щеку. Я мычу в ответ что-то героическое.

Ноги не держат, и я чуть не падаю у брезентового полога. Но всё же беру себя в руки и заползаю внутрь. Падаю на спальный мешок и почти отключаюсь, когда чувствую, что рядом кто-то есть.

– Ты спас меня, Саша! – произносит девичий голос.

– Юля, я не мог поступить иначе, – слова выдавливаются с трудом, как паста из полуоткрытого тюбика.

– Я никогда не была с мужчиной… а эти…

– Всё позади, Юля, всё позади, – глаза слипаются, в этот момент так хотелось, чтобы меня оставили в покое.

– А у тебя… У тебя когда-нибудь было?

Я лишь усмехаюсь в ответ. Если играть рыцаря без страха и упрека, так играть до конца. Я вздыхаю и закрываю глаза.

– Подожди, скажи, у тебя раньше… это… было?

Я вспоминаю слова опытного общажного ловеласа о том, что с девушками никогда нельзя говорить о бывших. Не рассказывать же Юле о Людмиле, и я решаю отрицательно помотать головой.

– Нет, как-то не до этого было. Учёба и спорт занимали всё время.

– Ты мне не врёшь? – её глаза поблескивают в сумраке палатки.

– Не вру, – я стараюсь сделать голос как можно более убедительным.

– Извини, что спрашиваю. Отдыхай, я пойду с ребятами поговорю, – Юля накидывает ветровку и выскальзывает наружу.

Я успеваю улыбнуться во все свои тридцать два зуба, когда снаружи раздается испуганный крик.

Я дергаюсь наружу, но не успеваю…

Крыша палатки сминается внутрь и бьет в лицо…

Мир вспыхивает ослепляющим светом боли, заполняет пространство головы и растворяет меня в ней.

Яркая вспышка уходит в непроглядную тьму…

Тетя Маша

– Ну, ты чово, Петруха? – Степан вглядывается в мое дергающееся лицо, пока перевязывает рану. – Сильно зацепило?

Перед глазами до сих пор зрелище – залетает круглая бомба и крутится на полу. Много таких снарядов прилетает со стороны германцев, но так близко падает в первый раз.

Она взорвалась, а я тогда успел ещё подумать, что всё, амба. Цепляет осколком, вроде царапина, но попадает по артерии, кровь так и брызжет струйкой. Хорошо ещё, что рядом Степан оказался. Помогает. Перевязывает.

– Терпимо, и не такое заживало.

– Подавать смогешь?

– Смогу, пустяки.

– Вот и хорошо, нам бы ещё немного продержаться, – мы приникаем к раскаленному «Максиму».

Светлеет край неба, понемногу проступают очертания далеких окопов, мелькают оранжевыми точками костры кухонь, перемещаются искорки факелов. Крепость «Осовец» держится шестой месяц и не собирается сдаваться немцам. Толстые стены испещрены осколками, пол и перекрытия зияют огромными дырами от снарядов. Голодные, замерзшие, мы стоим из последних сил. Мы – русские солдаты…

Юля! Юля!! Юля!!! Я очухиваюсь от созерцания ада и вспоминаю, что только что было.

Старуха с косой постоянно вальсирует рядом. Я почти ни с кем не знаком, всех новобранцев… почти всех забрала безносая…

По сводкам разведчиков к нам стягивают семь тысяч бойцов и это против тысячи русских воинов, половина из которых необученные ополченцы…

Страшно, до скулежа страшно, но мы держимся. Мы стоим насмерть, за свою Родину, за Россию. Мысли об отступлении посещают, но давлю их на корню. Я не могу предать остальных…

Что же произошло? А? Я не хочу видеть сон, я хочу обратно!!! Я попытался удариться изнутри о того, чьими глазами смотрел, но мое бесплотное тело словно висело в невесомости, а тело бойца жило своей жизнью и подчинялось только хозяину.

Степан с самого начала обороны воюет, израненный телом, с издерганными нервами. Выходит из бруствера за секунду до взрыва, ускользает от пуль и осколков, что вонзаются в то место, где он только что стоял. Счастливчик, чего нельзя сказать о напарниках по расчету, пятерых забрала безносая. Степан-везунчик, но в то же время никто не хочет выходить с ним в пару. Мужчина словно перебрасывает свою долю на напарников.

– У меня есть медальон заговоренный, вот он пули и отводит, – смеётся на расспросы Степан.

Даже как-то показал медную бляшку, не больше алтына. На одной стороне искусно выбит арбалет, позади какие-то древние руны. Говорит, что от деда досталось и теперь охраняет пуще железобетонных стен. Говорит с улыбкой, а глаза смотрят испытующе – верю ли?

Медальон! Он такой же как у меня – значит это тоже охотник? Быстрее бы закончился сон, ведь там Юля…Там Юля!!!

Вот и меня цепляет, хотя вряд ли из-за везучести Степана. У нас почти все солдаты в той или иной степени ранены. Убитых не успеваем хоронить, огромные серые крысы шмыгают по трупам.

В наше окно уставился пустыми глазницами мой старый знакомец Серега. Наглые вороны выклевали ему глаза. Михайло лежит всего в сотне метров, но к нему нельзя приблизиться – летним ливнем сыплются пули, бомбы, гранаты. Артобстрел продолжается, снаряды ухают с частотой барабанной дроби, гул от взрывов почти сливается в один сплошной вой. Наша артиллерия отплевывается в ответ.

Я протягиваю ленту с уложенными свинцовыми малышами, щелкает затвор и «Максимка» снова оживает, посылает смерть по чернеющим окопам. Степан редко стреляет мимо, за каждую пригоршню патронов окопы расплачиваются одной немецкой жизнью. Наш пулемет редко стоит без работы…

Я невольно сопереживаю солдату. Жар битвы увлекает меня – если сейчас не могу узнать, что случилось с Юлей, так хоть постараюсь больше запомнить из показанной жизни.

Разведка доносит, что идут странные приготовления у немцев, показываются какие-то баллоны, трубки. Мы догадываемся, что грядет химическая атака, но не можем ничего ей противопоставить. Остаётся стараться выбить как можно больше противников. До чего же тошно смотреть, как палач раскладывает свои инструменты.

В желтое небо, похожее на голландский сыр, взвивается яркая ракета – что-то начинается. Приходит сигнал для немцев, хотя нас и так обстреливают не переставая.

Пехотная атака?

Вряд ли, когда немцы идут – их пушки молчат. Не желают они попадать под свой обстрел.

Неужели начинается химическая атака?

– Петруха, смотри! – Степан машет головой на окопы. – Вон она как, смертушка-то приходит!

Я облокачиваюсь на выщербленный подоконник и выглядываю наружу, где из немецких окопов выползает темно-зеленая полоса. Ветер весело гонит эту тучу в нашу сторону, словно туман нагоняет на чахлые деревца в долине. Однако, если утренний туман светлеет белыми космами, то эта туча зеленеет болотной тиной.

Смерть идёт, накрывает широким подолом балахона всё, что попадается на пути. Вижу, как хватаются за горло пехотинцы в окопах, сгибаются и падают скрюченные люди.

– Отче наш, иже еси на небеси! – кричит молодой солдат, застывший у скрытой в рощице пушки, когда к нему подползает волна.

Мы зачарованно смотрим на нее – впервые сталкиваемся с такой подлостью войны. Ни противогазов, ни баллонов с кислородом, лишь взрывающиеся снаряды, визжащие осколки и неумолимо ползущая широкая полоса. Около тысячи человек в крепости, и никуда не отойти – артобстрел не дает высунуться.

Я готов взвыть вместе с солдатом от полной безысходности – деваться некуда и молодое тело должно лечь бездыханным трупом. Наверно, так себя ощущают приговоренные к смертной казни, которых ведут к месту последнего вдоха.

– Эй, Петруха, воду тащи! – Степан скидывает сапог и живо разматывает ткань портянки, затем орёт так, что перекрывает грохот взрывов. – Бойцы, укутывайте рыла мокрой тряпкой!!!

Солдаты, кто слышит клич, тут же садятся на пол и начинают исполнять указание. Темно-зеленая масса приближается, подергивается как живая под порывами ветра. Клубятся валы дыма внизу, сверху полоса разрывается на зловещие клочья.

Я срываю с пояса фляжку и, смочив портянку, передаю баклажку Степану. Его продырявленная фляга лежит поодаль – на днях немецкая пуля попала в днище, когда он пил, и на выходе вильнула в левую сторону, просвистев у края уха. Эта пуля ещё раз подтвердила славу Степана как везучего человека – несколько миллиметров вправо, и он бы сейчас не командовал.

Застарелым потом пахнет мокрая повязка на лице. Я оглядываюсь на сослуживцев. Взрывы и разряды никого не пугают –  приближается гораздо худшая участь, от которой не спрятаться и не скрыться за толстыми стенами.

Посреди нашей площадки падает и подпрыгивает металлический цилиндр с оперением на конце, из него тут же начинает струиться ядовитый дым. Немецкие артиллеристы переходят на газовые снаряды, не дожидаясь, пока темно-зеленая смерть накроет крепость ядовитым плащом. Я выбрасываю цилиндр наружу, но прилетают другие, ещё и ещё, зеленый туман поднимается выше.

Мне стало страшно, я понял, что чуют люди в газовых камерах – я задыхаюсь вместе с солдатом.

По моим легким хлещет резь, воздух заходит расплавленным свинцом, каждый вдох сгибает пополам…

Справа ничком падает соратник по строю, двадцатидвухлетний парень с Рязани. Так и не успели толком познакомиться – ни по пути в этот ад, ни в перерывах между обстрелами…

Степан опускается на колени, сотрясаемый жутким кашлем, я тоже обнимаю холодный пол – в надежде захватить глоток неиспорченного воздуха…

Сознание мутится, все плывет перед глазами, куски железобетона, отскочившие от стен, то увеличиваются в размерах, становясь величиной с дом, то уменьшаются до горошин. Исчезает крепость вместе с ужасами смерти…

Перед глазами всплывает лицо оставшейся дома любимой Татьянки, как она стоит в лучах уходящего солнца, обнажаются в улыбке сахарные зубки, легкая рука манит к себе. Вокруг, до самого горизонта, расстилается широкий луг, его покрывают васильки, ромашки, колокольчики. Тучи бабочек носятся в таком прозрачном воздухе, что можно заглянуть за край земли, за кучевые облака, что стараются поймать красное солнце.  И Татьянка манит к себе, она сияет внутренним светом, босоногая, в простом легком сарафанчике, воздушная и неземная. Татьянка сулит райскую жизнь… и избавление от боли.

Я вижу его видение! Я во сне спящего. Просто мозги заворачиваюсь, когда пытаюсь представить себе то, что именно я увидел…Это на секунду отвлекает от мысли о Юле.

Я делаю шаг к ней, но кто-то грубо вытаскивает из вечного блаженства, заталкивает обратно в кромешный ад…

Страшное, в лоскутах обожженной кожи, лицо Степана выныривает вместе с грохотом взрывов и нестерпимой боли внутри. Я пробую моргнуть, дико режет глаза, словно в лицо швырнули лопату мелкого песка. Возле лица вздрагивают осколки бетона, я подтягиваю руки к груди, сворачиваюсь в клубок…

Ужасающая боль раздирает изнутри на крохотные осколки… я лежу на раскаленных углях костра. Жесткие руки трясут меня, не давая вернуться обратно на солнечную поляну.

– Петруха, поднимайся, рано ещё умирать, – хрипит знакомый голос, приглушенный окровавленной тканью.

– Да, Степан, встаю, – свистящим сипом слова вырываются наружу.

Я оглядываюсь по сторонам, шея поворачивается со страшной болью, словно она в раскаленном ошейнике. Вокруг ужасающая картина: защитники крепости лежат в тех позах, в которых скашивает безносая спутница войны; ядовитый туман стелется по обглоданным снарядами стенам, обтекает жертвы, лижет винтовки, оставляет зеленый налет на блестящих стволах.

Приходит в себя старый солдат, сибирский охотник, который попадает белке в глаз, трясется в жутком кашле, но перед тем, как открыться глазам, его обожженная рука хватается за цевье верного ружья.

Шевелится ещё один.

От кашля сгибается калачиком другой солдат.

Осыпанные пылью рваные гимнастерки, перевязанные тряпками лица. Оглушающий каркающий кашель перекрывает гром канонады. Я пытаюсь подняться и опираюсь на лежащего рязанца, а он уже никогда не сможет встать…

Мне стало страшно – я впервые вижу такое количество мертвых людей.

Похожие на ужасающих упырей, что по ночам встают из могил, солдаты стягиваются к нам, спотыкаются о трупы лежащих соратников. Окровавленные портянки на лицах, безумные красные глаза, дергающиеся движения…

Очень много солдат не могут подняться. Немыслимо много… Верный «Максим» оставляет на обожженной руке зеленый след, когда хватаюсь за кожух, чтобы подняться

В смертельной полосе показывается просвет, двигаются далёкие фигуры противника. Похоже, что немцы собираются пойти в атаку, и взять неприступный Осовец… Неприступный героизмом и выдержкой русских солдат. Думают, что здесь все подохли от удушья.

– Все, кто может держать в руках ружьё! За мной! Русские умирают, но не сдаются! Кто не может идти – встает у пулеметов! В атаку!!! – хрипит Степан и тут же сгибается в жестоком кашле.

Брус ворот отлетает в сторону, распахиваются деревянные створы. Шатаясь, держась друг за друга, кашляя и сплевывая куски легких, русские солдаты идут в последнюю атаку. Без надежды на успех, без надежды увидеть завтрашний день, без надежды прожить ещё чуть-чуть. Мы выходим в темно-зеленый дым, словно окунаемся в заросшее ряской болото и двигаемся по днищу.

Мы идём по железной дороге, избрав насыпь ориентиром в непроглядном ядовитом тумане. Несколько десятков против семитысячной орды противника, чей гулкий рев радости слышен вдалеке. Радуются, твари, думают, что победили…

Слезы наворачиваются… и мне не стыдно…

Всё расплывается перед глазами, тело выворачивает наизнанку, резкая боль хлещет раскаленными плетьми. Изо рта льётся кровь, в кашле вырываются скользкие кусочки мяса, но яростная жажда как можно дороже продать свою жизнь толкает вперед тяжелым локомотивом.

Степан топает рядом, корчится от удушающего кашля, падает и вновь поднимается. Торжествующий ор приближается, уверенные в своей победе, немцы спешат добить тех, кто ещё шевелится. Они не догадываются, кто их ждет за непроглядной пеленой смрадного тумана. Они даже не знают, что мы уже подняли винтовки…

Сзади разрываются артиллерийские снаряды, впереди летит победный вой. Среди ядовитого тумана, по пожелтевшей траве бредут «мертвые» русские солдаты. Идут выбирать немцев в спутники на прогулку до небес.

Я ощущаю, как по невидимому телу вполне ощутимо пробежали мурашки. Я хочу выбраться из сна и одновременно досмотреть его до конца. Степана я уже видел раньше… Видел во сне про Великую Отечественную войну, также с Давыдовым. Он постоянно фигурирует в моих снах…

Пушечными ядрами выныривают навстречу три огромных бойца в противогазах. Ошеломленно останавливаются, разглядев наши фигуры. Мне хватает секунды, чтобы раскроить брюхо ближайшему фрицу. Сизые кишки вываливаются скользкими веревками на землю. Остальные двое громко рычат.

– Как же без вас, твари! – кричит Степан и срывает с шеи заговоренный амулет.

– Умри, охотник! – на чистом русском доносится из-под противогазов.

Немцы складываются пополам и тут же выпрямляются, увеличиваясь в размерах. На телах рвется одежда, слезает вместе с кожей. Блестят выбитые стекляшки противогазов, резиновые маски рвутся, обнажают вытянутые звериные морды.

Снова перевертни! Как же там Юля?

Два огромных получеловека-полуволка стремительно кидаются на согнувшегося в кашле Степана. Под штыком шевелится располосованный немец, я, выдернув штык, вонзаю острие ещё раз, в сердце. Он и не думает умирать, вертится как пришпиленная бабочка и хватается за цевье. Человек бы уже умер, а этот фриц всё никак не сдохнет…

Степан пропадает из виду, лишь мутное пятно скользит между машущими огромными лапами оборотнями.

Да этого не может быть – это неправда! Я крещусь и снова вонзаю штык в живучего фрица.

Бабушка рассказывала страшные истории пострелятам, чтобы те не шалили и не слезали с полатей, но чтобы эти страхолюдины существовали на самом деле…

Сон или явь?

Может сейчас снова выйдет Татьянка и уведет меня в сказочную даль?

Боль, разрывающая на мелкие части, показывает, что это не сон, а проклятая явь.

Клацают клыки, пытаются ухватить ускользающего солдата. Вот один зверь отлетает, зажимая морду, и на лету превращается в человека. Грохается на землю здоровенный фриц, а не лохматый оборотень. Секунду спустя рядом впечатывается в землю ещё один голый человек.

Степан поднимается с колен, в руке блестит зубчатый кругляш, покрывающийся зеленой накипью. Под штыком дергается немец, смотрит на меня сквозь окровавленные стекляшки противогаза. Я вишу на ружье и вижу, как штык до дула погружается в тело немца.

Он не умирает…

– Твари! Все им мало! – сипит Степан.

Напарник бухается рядом с дергающимся немцем и поднимает руку с зубчатым медальоном. Четыре резких удара и немец затихает, смотрит в небо пустыми глазницами противогаза. Я выпускаю винтовку и падаю на желтую траву, раскаленный кашель сотрясает тело.

– Кто это? – удается просипеть пересушенным ртом.

– Выживем, узнаешь! Обязательно узнаешь. А сейчас, пошли. Ура-а-а! – вопит нечеловеческим голосом Степан, помогая мне подняться. – Ура-а-а! Мать вашу так перетак и во все щели!!!

Это «Ура-а-а» придает сил, вливает в тело новую оживляющую кровь, клич подхватывают плетущиеся бойцы. Этот крик ярости сминает победный рев немцев. Впереди, за раздергивающейся газовой полосой, виднеются фигуры опешивших немцев.

На них катится мощное «Ура-а-а». Из тумана выныривают мертвецы.

Идут,

хрипят,

сплевывают куски легких на обгорелую землю.

Я кричу, я иду, я кашляю и умираю вместе с неизвестным солдатом. Я так же недавно шел на оборотней, я понимал его, как никто другой. Я жду окончания сна, чтобы вернуться к Юле…

Животный ужас плещется в стекляшках противогазов, немцы оторопевают при виде «восставших из ада». Суеверно крестясь, передние ряды германцев немного отступают, когда раздается залп ружья с нашей стороны.

Степан точно срезает толстого фрица, повернувшегося спиной. Тот тонко взвизгивает, взмахивает руками, как подстреленный стерх, и огромная туша падает на ближайшего соратника, похоронив его под собой. Этот эпизод служит сигналом к массовому бегству.

Немцы несутся, не разбирая дороги, прыгают через окопы, повисают на проволочных ограждениях. Мы идём на них, глядим поверх кровавых повязок незрячими глазами. Стреляем, добиваем штыками, падаем и вновь поднимаемся.

Со стороны крепости ударяет пулемет, пули впиваются в спины удирающих немцев. Семитысячная орда отступает перед напором семидесяти защитников крепости.

Я иду, превозмогая скручивающую боль, сгибаясь от жесточайшего кашля, иду с одной лишь мыслью – как можно больше забрать с собой. Легкие взрываются фугасом при каждом вздохе, молотками стучит в виски отравленная кровь, я задыхаюсь. Падаю и ползу, мутным сознанием держусь за уходящую жизнь.

Я умираю. Умираю, чтобы жили другие…

Приобретено противодействие ядам.

Получено четвертое задание:

Найти Убийцу Оборотней

Я выныриваю из кошмарного прошлого в ужасное настоящее. Я ещё не понимаю, где нахожусь, но вижу в огненных всполохах множество икон, подсвечники и кадила. Черный дым валит со всех сторон. По полу, по стенам, по перекрытиям стелятся языки жадного пламени.

Стальные руки хлещут по лицу, в горле жжет от едкого дыма. Огонь жадно лижет изображения святых, я вижу почерневшее лицо седовласого старца, который грозно хмурит брови и с укоризной смотрит на меня – будто это я виноват в поджоге. Вижу всего три секунды, пока огонь полностью не охватывает икону.

Сильные руки подхватывают связанное тело, и невидимый человек вытаскивает меня из горящего здания. Глаза щиплет от дыма и я не могу разглядеть своего спасителя. Я ощущаю плечом ребристый забор и руки отпускают меня, слышится торопливый топот. Меня сгибает от выходящего кашля. Тугие веревки сдавливают грудь объятиями удава.

Горит храм Уара, храм, где молились за умерших некрещеными. Серыми пятнами скользят сельчане, в руках поскрипывают ведра. Женские крики хлещут по ушам, пламя все больше разгорается, жадно пожирая деревянные стены.

Над зеленой крышей светится в лучах огня православный крест, то скрываясь за плотными клубами, то проявляясь как маяк в разыгравшейся буре. К ясным звездам уносится густой черный столб дыма, снизу подсвечиваемый яркими языками пламени

Кто меня вытащил? Как я тут очутился?

Юля! Что с ней?

Под свежим ветерком огонь разгорается сильнее, угрожает перекинуться на постройку рядом, а оттуда и на все село.

Вот чем страшны деревенские пожары – беда одного может стать общим горем. И бабки рассказывали, как из-за одного брошенного окурка выгорала целая деревня.

Метнулся сельский участковый с ведрами в руках. Половина воды выплеснулась на домашние трико, но ведра все-таки опрокинулись в жадный зев пламени. Выплеснулись белые клубы пара, смешались с черными столбами дыма.

Я замечаю выгнутый штырь арматуры неподалеку от себя и ползу к нему. Холодная земля леденит кожу, щеку оцарапывает подрастающая осока, тихонько проползает теплая струйка крови.

Всё потом, сейчас нужно развязать путы.

Ржавое железо дрожит под трением веревки, понемногу расходятся крепкие волокна. Ещё пару скребков и натянутая струна лопается. Множество нитей распадается под натиском ребристого металла.

Дальше ноги. Обламывается ноготь под тугим узлом, но не до этого сейчас.

Пламя жадно пожирает весь храм, не оставляя ни одного кусочка, шипит в ответ на выливаемую воду. Высушенное дерево полыхает как облитое бензином.

– Пустите меня! Пустите!!! – разрывает дымное небо пронзительный вопль.

Трое мужчин держат за руки пожилого священника, порывающегося кинуться в пламя. Крупные слезы блестят на морщинистом лице при виде гибели своего детища. Две женщины хлопочут рядом, пытаются успокоить священника.

Когда я возвращался после ночных пробежек, то часто видел, как отец Николай вставал засветло и хлопотал возле храма, то подкрашивая, то что-то ремонтируя или украшая, а теперь частичка его души сгорала в жадном пламени.

Кое-как я стягиваю путы и присоединяюсь к борьбе с общим горем: хватаю ведра, выплескиваю блестящую влагу, бросаю назад под голосящий крик женщин и спертый мат мужчин. Вода пузырится на бревнах, но потушенные участки вновь занимаются ярким пламенем.

Мелькают лица, руки, ведра. Юля и оборотни отходят в сторону, сейчас важнее не дать распространиться пожару. Схватить, выплеснуть, отдать, схватить, выплеснуть, отдать.

– Стой, Николай! – откуда-то слева прилетает крик, и я невольно оборачиваюсь.

Разметав в разные стороны мужчин, настоятель кидается в огонь, тощая бородка окаймляет беззвучно кричащий рот.

Я перехватываю вырвавшегося священника, он отмахивается от меня, как от назойливого насекомого. Полгода назад, до теткиных тренировок я бы отлетел, но то время прошло. Я нажимаю ему на точку на артерии, чем обеспечиваю полчаса сна. Откидываю назад грузное тело, батюшку подхватывают два мужика.

– Сашка, ты как здесь? Там же тетка… – перекрикивает гул пожара подбежавший участковый.

– Что с тётей? – кричу я в ответ и чувствую, как холодок пробегает внутри.

– Ай, ладно, потом, всё потом. Держи ведра!

Где-то вдалеке раздается сирена пожарной машины.

– Наконец-то! – выдыхает полная женщина, которая принимает из рук ведра, и плещет в бушующую стихию очередную порцию воды. – Как же они долго добирались.

Красно-синие мигалки сверкают по невысоким домам, приближаясь к нам. Завывающая больным зверем, красная машина выныривает из-за поворота. Как горох из мешка рассыпаются брезентовые мужчины, сноровисто вылезает инвентарь и шустро разматывается рукав.

По инерции ещё передаются ведра, когда внутрь падает крыша. С криками люди отскакивают от разлетевшихся горящих стропил и кусков покореженного металла. В небо взмывает фонтан сверкающих искр. Мощная струя пены бьет по горящему храму, языки пламени ползут вниз по стенам.

Я здесь больше не нужен.

Что там с тетей?

Ноги сами несут к дому, по пути пытался отряхнуть испачканную одежду – бесполезно. Озадачил вид машины «Скорой помощи» у нашего дома, распахнутая калитка, концы защитной веревки на песке дорожки.

Чуть поодаль валяются несколько вырванных кусков дерна – на кусте крапивы слабо колышется серый клок шерсти. В окнах дома горит свет и на шторах мелькают тени. Я подскакиваю к курившим санитарам.

– Здравствуйте! Что тут происходит? – я внимательно осматриваю обоих.

Последнее время мне не очень везет на людей.

– А тебе какое дело? Или пожар потушили? – вопросом на вопрос отвечает пожилой санитар со слегка выкаченными глазами.

– Я здесь живу. Что с тетей?

– А-а, с тетей говоришь. Пока ты по девкам лазил, волки порвали твою тетю, защитник хренов! – резко выплевывает второй санитар, помоложе и поразвязней.

– Где она? – я разворачиваюсь к дому, но молодой санитар успевает поймать за рукав.

– В машине она, мы вовремя приехали. Благодари Бога за того доброго человека, который вызвал нас. Пока бы ее нашли, да пока откачали…

Дальше я не слушаю, подлетаю к машине и рву на себя тяжелую дверцу, едва не сорвав с петель.

Внутри машины, на носилках лежит тетя Маша, сухонькая и жалкая, руки и грудь обмотаны бинтами, сквозь белизну марли краснеет кровь. Глаза закрыты, глубокие царапины перечеркивают возрастные морщины на лице. Грудь бурно вздымается, дыхание выходит с легким присвистом.

Рыжеволосая женщина в белой шапочке набирает из бутылочки в шприц. Когда я распахнул дверцу, врачиха вздрогнула, и в бутылочке качнулась жидкость.

– Закройте дверь! – команда звучит так резко, что я отшатываюсь, но справляюсь с собой.

– Я племянник. Что с тетей?

– Закройте дверь! Вы что, с первого раза не понимаете? – после того, как женщина видит мое лицо, то сжаливается. – Всё будет нормально, мы успели вовремя, но сейчас не мешайте работать. Соберите вещи для больницы, документы и прочее.

Я не могу оторвать взгляд от тщедушного тела на носилках. Самое родное существо на планете лежит, беспомощно раскинув сухонькие руки, и я ничем не мог ей помочь. Врачихе приходится ещё раз прикрикнуть на меня, прежде чем я отправляюсь в дом собирать вещи.

Кто же такой напал на могущественную охотницу?

Тот же, кто ударил по крыше палатки, связал меня и поджег храм?

Если такое случилось с тетей, то что случилось с Юлей?

Веревка на заборе развязана руками, нигде нет и намека на разрыв. Значит, тетка вышла на улицу сама, либо увидела кого-то знакомого. Я поднимаюсь на крыльцо – кругом никаких следов бойни.

Серый клочок!

Я вновь подскакиваю к калитке, но на вырванных комьях земли не оказывается никакой шерсти.

Может, показалось? Но капли крови на траве блестят в свете фонаря и фар машины «Скорой помощи».

В доме ко мне кидается соседка. Хотя мы с тетей держались в стороне от народа, но по русской душе мы – соседи, а значит немного родные. Это в больших городах не знаешь – кто твой сосед по площадке, в небольших деревеньках люди привыкли воспринимать соседа как дальнего родственника. Даже если и ругаешься с соседом днями напролет, но встретишь на чужбине и забудешь старые обиды, человек воспринимается как частичка родного места.

– Саша, горе-то какое! Не уследили наши мужики, зверье-то по деревне шастает, – соседка всхлипывает, морщинистые щеки бороздят непритворные слезы.

Её сухонькие руки прижимают к губам платочек, она то и дело промокает глаза.

– Теть Варь, а что случилось? Как такое произошло? – я мечусь по комнате, собирая в хозяйственную сумку тетины вещи.

Туда ложится выцветший халатик, пара сменного белья, две ночнушки. Соседка помогает укладывать, изредка всхлипывает и сморкается в платок.

– Да кто-то увидел Марию на улице, позвонили в «Скорую». Ведь прямо на пороге дома напали, до чего же обнаглели, а тут ещё и храм занялся. Знать, правду говорят, что беда не приходит в одиночку, – кончик платка промокает влажные глаза, соседка ловит мой взгляд и рыдания раздаются громче.

– Теть Варь, а вы сами не видели волков? – я заглядываю в потрескавшийся комод, и на свет выныривают документы.

– Разве ж увидишь, ночью темень ложится непроглядная, и собаки забились в будки. Раньше хотя бы лаяли, видать, целая стая шастала. Тузик до сих пор под крыльцом дрожит. Как ни звала – скулит и не выходит. Давай документы в пакетик завернем, чтоб не потерялись, – соседка протягивает шуршащий пакет с крапинками сахара на дне.

Я кладу тапочки и платье в сумку. Еле-еле получается выпроводить плачущую соседку на улицу. Гашу в доме свет и сую в карман пучок травы, которая висит на стене.

Санитары погружаются в урчащую машину. На фоне занимающегося рассвета в светлеющее небо уходит черный столб дыма, всплесков огня больше не видно. Пожарные знают свою работу, им бы ещё скорости добавить.

Я снова открываю дверцу. Врач аккуратно устанавливает капельницу, прозрачный шнур змеится от пластикового пакета и впивается блестящим кончиком в морщинистую кожу на руке. Молодой санитар недовольно косится на меня, словно я виноват в вызове среди ночи и быстрой езде по ухабистой дороге.

Знакомый врач говорит, что молодым докторам труднее хранить сочувствующее выражение лица при виде родных больного, но всё приходит с опытом.

– Принес? – спрашивает врач. – Положи с боку, завтра сможешь навестить в Шуйском отделении.

– А можно с вами?

– Сказано же, завтра сможешь навестить! Ну что вы такие непонятливые-то? – санитар тянется к двери.

Я проскальзываю под рукой и оказываюсь в пахнущем медикаментами кузове.

– Ну, куда лезешь? Сейчас оставим тут тетку, и сам будешь с ней разбираться! Иди, проспись сперва, да умойся! – крепкая рука хватает за истрепанную куртку

– Дайте хоть поговорить с ней! – я вырываю полу из крепкой руки и смотрю прямо в глаза набычившемуся санитару.

– Видишь, что без сознания? Завтра наговоритесь, – цедит молодой санитар.

Сразу видно, что задира и привык обламывать родственников. Даже небольшая власть портит людей, а тут ещё в заложниках оказался родной человек. Дать бы разок этому пацану, чтобы не ерепенился, но с ним поедет тетя – на этом санитар и играет.

– Ладно, Саш, – я вздрагиваю, когда врачиха произносит мое имя, но оказывается, что она обращается к санитару. – Дай он побудет немного с тетей, пойдем, подышим. Молодой человек, у вас пять минут.

Я с благодарностью киваю ей, отодвигаюсь, пропуская грузное тело мимо себя. Санитар зло ожигает взглядом, беззвучно обещает встретиться как-нибудь, но все же выходит следом за врачихой.

Плевок на руку и сухая мята растирается в жидкую кашицу. Подношу буро-зеленую лепешку к носу тети Маши. Долгих полминуты ничего не происходит, резкий аромат мятной жвачки вытесняет медикаментозный запах в спертом воздухе кузова. Должно помочь, но результата никакого, я добавляю из сухого пучка и ещё раз плюю на кашицу. Снова подношу к носу – если сейчас не очнется, то совсем плохо дело.

Грудь тети резко поднимается в глубоком вдохе, глаза распахиваются, левая рука взлетает в быстром ударе. Я едва успеваю перехватить сухонькую ладонь – даже израненная и обессиленная тетя является грозным противником.

– Тетя, это я, Саша, всё нормально, успокойся! – тараторю я, изготовившись блокировать новый удар.

– Саша, – тихо выдыхает тетя и хватает меня за рукав. – Кто-то прорвал защиту… Они накинулись неожиданно… Старые перевертни… Беги к Иванычу… Он знает… Береги себя… Последняя кровь…Он не умер…

– Тетя, кто не умер? Кого нужно опасаться? – глаза тети начинают закатываться.

– Беги к Иванычу… Опасайся…

– Молодой человек! Вы тетиной смерти хотите? – громкий голос появившейся врачихи глушит последние тетины слова. – А ну выйдите немедленно, завтра наговоритесь!

– Тетя, тетя, очнись! – я трясу расслабленное плечо, тетина рука обессилено разжимается и соскальзывает с рукава.

– Да чтоб тебя! Вышвырнуть, что ли? – рявкает молодой санитар и лезет в машину.

– Всё-всё-всё, выхожу! – я кладу руку тете на грудь и протискиваюсь мимо покрасневшего от злости санитара.

– Ну что, поехали, что ли? – доносится с переднего сидения, пожилой санитар наблюдает сцену ярости с начала и до конца.

Молодой человек помогает врачихе забраться в машину, не переставая прожигать меня злобным взглядом.

– Может, до Медвежьего подкинете? – спрашиваю я, не особо надеясь на положительный ответ.

– Мы не такси, сам доберешься! – огрызается парень и звучно хлопает дверцей.

Яркие фонари дергаются с места, и белая машина с красными полосками по бортам увозит в занимающийся рассвет моего родного человека. Внутри появляется липкая пустота от осознания того, что я виновник её страданий.

В голове носятся обрывки мыслей: Юля… оборотни… тетя Маша… Иваныч…

Почему так? Кто вытащил меня из огня? Что за добрый человек вызвал «Скорую»?

Машина поворачивает за угол, последний раз мелькают маячки на крыше. Где-то вдалеке протягивается протяжный волчий вой, тут же скулит под соседским крыльцом Тузик. Соседка за забором набожно крестится и пятится к дому.

Юля!

Я бегу в дом. Медные иглы падают в карманы и забиваются на рукавах. Я должен быть готов.

Вечером я был ранен, ослаблен, но сейчас… Сейчас я полностью регенерировал и готов к новой битве.

Десять минут до полянки. Я лечу сломя голову, не разбирая дороги, но напрасно. Пусто. Ни следа от пикника, ни клочка одежды. Я подскакиваю к оврагу, в котором должны были лежать перевертни. Тоже пусто. Лишь почерневшие капли крови на сломанной траве – доказательство нашей драки.

Я падаю на поляну и едва не завываю на желтеющую зарю. От вопросов разрывается голова, кровь кипела в жилах, от адреналина бухает в ушах. Я не могу стоять на месте и решаю бежать за «Скорой». Хоть немного провожу беспомощную тетку.

В двадцати километрах от села я вижу мерцающие огни, примеряюсь к скорости уезжающей машины и следую за ней, держась на приличном расстоянии.

Где-то далеко, за полосой зеленого леса, за неглубокой речкой, за злосчастной поляной, ещё раз протягивается вытягивающий душу вой.

Разговор с берендеями

Я бегу, километр за километром – навстречу рассвету. За машиной, за тетей…

Белая машина с красной полосой всё время на виду. Я сам превращаюсь в машину: в нос, как в вентилятор радиатора заходит влажный воздух; через рот как через выхлопную трубу выдыхается горячий парок; в венах и артериях бензином хлещет кровь; ноги поршнями толкают тело вперед.

Мерный топот и гудение мотора впереди, пересвист ранних птах и шелест ветра в придорожных кустах – вот и всё звуковое сопровождение. Бегу по выщербленной полосе асфальта. Воя не слышно, скорее всего, оборотни потеряли наш след.

Игра…

Игра…

Долбанная Игра!

Чем она должна закончиться? Тетка так и не сказала…

Через щели и заплатки в асфальте пробиваются молодые стебельки травы – природа сопротивляется вторжению человека. Слабее с каждым годом, но сопротивляется. Собирает силы в кулак и наносит удары, то тайфуны, то цунами, то будит спящие веками вулканы. Мстит людям за пренебрежительное обращение.

Машина благополучно катит вперед, помимо бензиновых выхлопов доносится иногда дымок сигаретного дыма. Моё обоняние по состоянию вряд ли уступит собачьему… Не ускоряется и не снижается скорость – значит, с тетей все нормально.

Пока бежал, попытался проанализировать ситуацию: оборотни узнали обо мне, но как? Может, проследили за Евгением? Проследили за моими пробежками и устроили засаду, а Юлю использовали как приманку? Если им нужен я – зачем тетю-то покалечили? Или она вступилась за меня? А почему я в горящем здании очутился?

Мда, хреновый из меня аналитик. Одни вопросы, но в ответах не продвинулся ни на сантиметр. Бежал и думал, думал и бежал.

Возле деревни «Медвежье» горящие подошвы окунаются в прохладную лужицу, и я провожаю машину взглядом. Сердце в груди бьется чуть быстрее обычного – великолепно сказываются тетины тренировки. Белая машина превращается в точку на горизонте и ныряет за очередной холм, зеленые кусты скрывает от меня синеватый дымок выхлопа. Пусть едет, отправлюсь за ней чуть позже.

Я иду к Иванычу.

Дома задумчиво глядят вдаль стеклами окон, резные наличники обрамляют зашторенные глаза вычурными ресницами. Показывается знакомый оскал дракона на коньке.

За забором соседнего с Иванычем дома на солнышко щурится симпатичная девушка в цветастом сарафанчике.

Может её сватали за Федора?

Тогда ему повезло с выбором, девчоночка что надо: большая грудь, длинные ноги, рослая как баскетболистка. Такая красавица и хозяйство удержит, и деток родит здоровых да крепких.

Я коротко киваю ей. Девушка подбирается, глаза впиваются в мою фигуру. Верхняя губа дергается вправо и вверх, белоснежный клык увеличивается в два раза, натягивает нежную кожу на подбородке. Я вздрагиваю от неожиданности и отвожу глаза, переключившись на калитку. Боковым зрением вижу, как клык пропадает, но девушка продолжает смотреть на меня в упор. Также было и со Жмырем в камере…

Чертыхаясь про себя, кое-как развязываю веревочку на заборе. Дощатая калитка расчесывает редкую траву у ограды. Под пристальным взглядом девушки я придаю веревке первоначальный вид и скрываюсь за углом дома.

Дубовая дверь на поверку оказывается запертой. Я стучу и слышу за домом странное хеканье с последующими шлепками, словно там наказывают провинившегося школьника. И следом раздается знакомое ворчание Вячеслава. Пройдя между домом и сараями, я выхожу на небольшой огород.

Открывается незабываемое зрелище – посреди огорода на пеньке сидит угрюмый Михаил Иванович.  Перед ним упражняются два молодых берендея. Черенком лопаты Иваныч то и дело тыкает в спины ребят. Знакомое упражнение – когда стоишь по колено в выкопанной яме, выпрыгиваешь и удерживаешься на краю. Пот ручьями струится по красным лбам берулек, спины выгибаются от ударов.

– Чего приперся? – не оборачиваясь, спрашивает Иваныч.

– Ого, вот это слух! Как узнали?

– Да твой запах ещё с дороги учуяли, когда за Марией бежал. Что с ней? Почему на ней кровь? – черенок тыкает в твердую спину Вячеслава.

– Ай! Что же так больно и именно мне? – ворчит Вячеслав, на чьих белесых бровях висят блестящие капельки.

– Значит – заслужил! Ты тоже не ленись работать, самому же эта наука когда-нибудь пригодится!

Черенок толкает в спину Федора. Тот теряет равновесие и опрокидывается навзничь. Рукой пытается найти опору, но она втыкается в мягкую кучу земли, и звучный шлепок возвещает о приземлении.

– Тьфу на вас, лентяи! Сашок, покажи, как нужно делать! Все равно больше не испачкаешься! – командует Михаил Иванович, черные глаза буравят мою грязную одежду.

– Времени нет, у меня плохие новости…

– Давай-давай! Посмотрим, как охотники скачут! Или сикнул? – в один голос гудят парни. Радуются возникшей передышке.

– Успеваем, – кивает Иваныч.

Ребята не отстали бы, но утереть нос двум врунишкам следует. Я вспоминаю и время в подполе и россказни о «смотрящих за оборотнями». Тетя сказала, что нужно к берендеям, но думаю, что пять минут найдется, тем более что и Иваныч попросил…

– Тогда яму нужно сделать глубже.

Вячеслав подхватывает на лету лопату, в несколько зачерпываний углубляет яму, земля мягко рассыпается на низенькой куче. Вызывающе кивает, ну как, пойдет?

– Глубже. Из такой канавки даже младенец выпрыгнет, – я наблюдаю, как краснеет лицо Федора.

Возможно, я плохой племянник, раз не говорю о тете, а позволяю увлечь себя в борьбу «на слабо».

Угрюмый Михаил Иванович кривится в усмешке. Вячеслав зло зыркает, но увеличивает яму в два раза, черенок почти полностью утопает в выгребе. Заточенное полотно втыкается в выросшую кучу, и на этот раз следует приглашающий жест рукой, на вспотевшем лице застывает ожидание моего позора.

Что ж, я спрыгиваю – яма по грудь, немного притаптываю внутри, утрамбовываю землю. Сразу же слышится окрик Федора.

– Ты долго там плясать будешь? Или тебе, как плохому танцору, что-то мешает?

Вячеслав солидарно хохочет. Возможность померяться силой всегда будоражит молодую кровь, а уж сколько колючек припасено под языком – на случай провала зарвавшегося хвастуна…

Со всех сторон сдавливает холодная земля, колени не согнуть, даже приходится поднять руки над головой, чтобы ещё больше не испачкаться. Я представляю свое тело туго сжатой пружиной, приподнимаю носки и почти с слышимым щелчком резко разгибаю ступни.

Вязкое дно остается внизу, и ноги упираются в скользкую глину по краям ямы. Правая нога слегка едет, но успеваю переступить и теперь с легкой ухмылкой смотрю на потупившихся парней. Михаил Иванович также с интересом разглядывает их лица.

– Удовлетворены? – спрашиваю я.

– Да пошел ты, – одновременно отвечают ребята и хвастают своим умением синхронно хлопать ладонями левой руки по бицепсу согнутой правой.

Показав обиженные спины, они отправляются по направлению к дому.

– Эй, вы куда? Кто вас отпускал, лентяи? – окликает их Михаил Иванович.

– Как куда? Проверять на месте ли сарай, ведь этот раздолбай не может зайти по-человечески! – не оборачиваясь, отвечает Вячеслав.

– Дисциплинка страдает! – вздыхает Иваныч и мотает головой. – Пойдем, что ли? Чая навернешь, да и расскажешь, что к чему.

– Михал Иваныч, некогда же, с тетей…

– Пойдем, расскажешь. Время есть – перевертней рядом не ощущаю! – Иваныч шагает следом за ребятами.

В знакомой комнате чисто вымыто, постели заправлены и на выскобленном столе отсутствует радость для тараканов, блестят кристальными боками граненые стаканы. Всё очень здорово поменялось с моего первого прихода – кругом чистота и порядок.

Может, потому что Иваныч дома?

Федор заходит с двумя тарелками. На одной пироги устроили кучу-малу, на другой развалились конфеты в желтеньких обертках. Следом, с дымящимся чайником в руках, дефилирует Вячеслав. Федор пододвигает коробку с чайными пакетиками.

– Садись, рассказывай! Время ещё есть! – командует Иваныч и показывает пример, разместившись на внушительной табуретке.

– Руки!!! – выпаливает Федор, когда Иваныч потянулся к пирогу. – Михаил Иванович, руки бы надо помыть, все же в земле ковырялись. Вдруг глисты заведутся.

Вячеслав хохочет, выставив ослепительно белые зубы, но осекается, наткнувшись на строгий взгляд Иваныча. В свое оправдание оба парня поднимают руки до уровня плеч, демонстрируют чистоту оттертой кожи. Получается так синхронно, словно парни долго готовились к этой шутке, и наконец-то представился шанс выступить.

– Научил на свою голову! – хмуро ворчит Иваныч, подмигивает мне. – Ладно! Пойдем, Александр, хоть рожу умоешь, а то как погорелец выглядишь.

– Так я…

– Все расскажешь за чаем.

На деревянной стене висит похожий на коровье вымя пузатый умывальник. Холодная вода плещет из-под соска ледяной струей. Миллионы иголочек впиваются в лицо, онемевшие губы щиплет, грязь смывается темными ручейками.

Неужели я такой чумазый? Хотя чего удивляться – после тушения пожара и многокилометровой пробежки я вряд ли могу претендовать на модель. На белоснежном вафельном полотенце остаются серые разводы. Когда я виновато смотрю на Иваныча, тот понимающе кивает.

– Оставь, Маринка отстирает, – бурчит он и занимает место у умывальника.

Я мельком смотрюсь в зеркальце для бритья, вроде ничего, слегка заросшее щетиной розоватое лицо – все как обычно. Лишь за ухом остается дорожка запекшейся крови. Привет с полянки.

Куда же подевалась Юля и остальные ребята? Что за существо ударило меня? А главное – кто меня вытащил из горящей церкви?

– Чай почти остыл! Вы что там, целиком мылись? – сквозь уминаемый пирог бурчит Вячеслав.

– Ох, и разбаловал я вас, опять утренних кроссов с полной выкладкой захотелось? – цедит Иваныч, но по улыбающимся глазам понятно, что подобная шутливая пикировка присутствует при каждом столовании.

– Всё-всё-всё! Когда я ем – я глух и нем! – сразу поднимает руки Вячеслав.

– А когда я кушаю – я говорю и слушаю! – тут же откликается Федор.

– Ладно, тихо, шутники! – прикрикивает Иваныч и кивает мне. – Как перевертни прорвались через защитные круги?

Я отхлебываю ядреный чай, и по языку разливается приятная терпкость. Начинаю свой рассказ с вечерней пробежки и заканчиваю «Медвежьим». Про сон не стал упоминать, ведь во снах я мог увидеть и борьбу с берендеями.

– Ой, дурра-а-ак, – протягивает Федор. – Обычной засады не смог распознать, а ещё хвастается, что прыгает как блоха.

– Кто бы говорил, сам-то мало накосячил? – резко обрывает подкалывающего Иваныч.

– Не виноватый я, она сама пришла, – бурчит Федор, виноватый взгляд шарит по опустевшему столу.

– Вы про соседку? Знаете, что она тоже оборотень? – перед глазами всплывает растущий клык.

– Вот же удивил, – Вячеслав сгребает в одну кучу фантики. – Вон у нас сидит Казанова берендеевского разлива. Куда конфету потащил? А ну брось! Я не считаю, что уже пятую ешь, но одно место к табурету прилипнет! Сидит, глазенками блудливыми по столу шарит.

– И ты, Брут? – страдальческим голосом восклицает Федор. – Сколько же можно? Сама попросила укусить, откуда я знал, что всего лишь за мочку уха.

– Куснул по пьяни, теперь вот воспитываем нового члена семьи. Девчонка держится, нам по дому помогает. Хорошо ещё что сирота, а то пришлось бы переезжать, – Иваныч ставит пустой стакан на стол, пробует перевести тему. – А ты действительно дурак, что порвал защиту, ещё и Марию подставил под удар.

– Ты знаешь, что я должен сделать с тобой за этот укус? – я в упор смотрю на Федора.

Федор выдерживает взгляд, хотя несколько раз порывается отвести. По кодексу охотника взамен новоявленного оборотня уничтожается другой член клана. Молчаливая обстановка накаляется, наконец Федор смаргивает.

– Знаю, но я женюсь на ней! Не боюсь смерти – боюсь одиночества. Рано или поздно мы покинем Иваныча, и куда я потом? А тут рядом с Иванычем, и девчонка она хорошая. Вот и решай, – бормочет Федор.

– Мария знает о его подруге, но она должна нам услугу. Надеюсь, она рассказала, чем хороши отношения оборотней с охотниками? – Иваныч прожигает меня тяжелым взглядом, потом оборачивается на учеников. – Ребята, уберите тут всё!

Я знаю. Если оборотень делал услугу охотнику, то тот мог закрыть глаза на преступление со стороны оборотня. Иваныч вытащил меня из СИЗО, вытащил в тот самый момент, когда меня должны были убить. За это тетя закрыла глаза на укус Федора.

Услуга за услугу…

Жизнь за жизнь…

Парни шустро убирают со стола, Михаил Иванович садится напротив меня. Глаза под кустистыми бровями буравят насквозь, я ежусь, но не отвожу взгляд. Ребята опускаются по другим сторонам стола. Ещё бы карты, то можно в покер партию сыграть.

Я подбираюсь на случай непредвиденного удара. Про Федора тетя ничего не говорила, берендеи могли и солгать.

– Я знаю, что просила Мария. Ты скажи – какое у тебя задание?

То самое текстовое сообщение, которое проплыло перед глазами.

– Мне нужно найти Убийцу Оборотней.

После этих слов берендеи вздрагивают.

– Неужели он восстановился… Ладно! Мы должны выдвигаться. Пункты вам известны, отрабатывали, – Иваныч быстро кидает взгляд по сторонам, ребята согласно кивает. – Ты, Саша, едешь с нами, ничего не спрашиваешь, больше слушаешь и смотришь. Все понял?

– А куда, зачем и почему?

– Значит – не понял, повторю ещё раз: не спрашиваешь, слушаешь и смотришь! Они близко! Собираемся! – резко командует Иваныч.

– Я не забуду о твоих словах, Федор! – произношу я, чтобы не потерять лицо и как-то среагировать на новость об укусе.

Федор кротко кивает, обычно улыбающийся рот не дергается ни на миллиметр – сама серьезность.

– И я не забуду о своих словах. Даже отчасти рад, что укусил её, все же один не останусь, – пару раз рванулись желваки на худощавом лице. – Помогите сдвинуть стол.

По полу скребут ножки стола, большим листом откидывается вязаная дорожка, обнажается знакомый зев подполья. В непроглядную темноту солдатиком ныряет самый худенький из собравшихся, то есть Федор. Стеклянный звон, легкое чертыхание, и на пол вылетают три набитых под завязку рюкзака. Походные сумки цвета хаки походят на трех отожравшихся жаб. Следом за ними легко выскакивает Федор, отряхивает ладони от пыли.

– А ты чего стоишь? Выводи тарахтелку! – Иваныч бросает Вячеславу приказание, словно упавший камень громыхает по железной крыше.

Вячеслав опрометью кидается вон из комнаты, из сеней доносятся удары, писк и дребезжание проволочных сеток. Иваныч сдвигает занавеску. Показываются подрагивающие клетушки и застывший возле них Вячеслав, который неуверенно оглядывается на нас и кивает на кроликов. Обезумевшие создания мечутся по шуршащей соломе, кидаются тельцами на проволочные воротца. Пушистые игрушки превращаются в агрессивных тварей, кровь капельками выступает на испуганных мордочках, в бусинках глаз мечется огонь ужаса.

– Чего это они? – Вячеслав чешет коротко стриженую голову.

– Не стой на месте, а то повторим их участь! Выводи живо! Федор, документы, деньги! Александр, помоги Вячеславу! – командует Иваныч, даже кролики притихают на миг от зычного голоса.

Я спешу следом за Вячеславом на улицу, кролики продолжают паниковать, один серый пушистик вырвался из клетки и прошмыгивает под ногами. Мчится меховой стрелой до калитки и, помогая изо всех сил лапами, просачивается под тяжелыми досками. Вячеслав косится ему в след и тянет за щеколду на двери.

– И часто у них такое? – я иду следом в деревянную тень.

– Первый раз подобную истерику вижу, даже при «вертушках» такого психа не случалось. Что-то странное идет за тобой, – Вячеслав проходит сарай насквозь и сдвигает брус с массивных ворот.

Знакомый сарай. Полгода назад здесь урчала разбитая вдребезги «девятка». Толстенный столб, втрое мощнее против сломанного, подпирает обновленный настил крыши. Вячеслав хмыкает, глядя на мое лицо.

– Чего косишься? Такое бревно и танк выдержит, помоги прицепить люльку! – Вячеслав кивает на второе отделение сарая.

В центре возвышается достопамятный «медведь», не утративший своей мощи и боевого задора. Пылинки, золотясь в бьющих из щелей шпагах солнца, легонько облетают его в вечном броуновском движении.

Из-под дерюги вылезает остроносая коляска на двух человек, похожая на каноэ с двумя колесами по правому борту. Два места, где взрослые люди усядутся только в позе эмбриона, когда колени затыкают уши. Я впервые вижу такую коляску, раньше катался в одноместной люльке, и то на мешках с картошкой.

Помогаю Вячеславу выкатить и прикрепить чудо инженерной мысли, собранное из двух «уральских» люлек. Сразу видно, что «каноэ» редко пользовались – коврики внутри не стерты, поручни как новенькие.

– Снимай веревку, сейчас кататься поедем! – Вячеслав резким рывком заводит мотоцикл.

Пока я развязываю узел, мягким мехом пощекотало по ноге, ещё один вырвавшийся кроль забился под калитку. Оставив серые клочки шерсти на ребристых досках, кролик со всех ног припускает по улице, только уши сверкают вдалеке. Я провожаю взглядом животное и натыкаюсь на смотрящие в упор глаза. Девушка-соседка цепляется в толстую балку забора на своей стороне, упругая грудь взволнованно вздымается под тонкой тканью сарафана.

– Зачем ты пришел? Уезжай сейчас же! – звонко кричит девушка.

Забор дрожит под напором, доски трещат, казалось, ещё немного и тонкая стенка рухнет плашмя, накроет кусты красной смородины. Сдерживающая веревка трепещет на ветру, я замираю с жесткими концами в руках.

Столько жаркой ненависти под нахмуренными бровями ещё нигде не встречал. Если бы в нежных руках дрожал автомат, то я давно был бы прошит насквозь. А пока глаза заменяли пули – лишь толстая кожа спасает от дыр.

Битва

– Сейчас уеду, не надо так нервничать. Успокойся, пожалуйста! – я стараюсь вежливо улыбнуться.

– Марина, не кричи, а то соседи прибегут, – из дома выходи понурый Федор и поворачивается ко мне. – Держи рюкзаки, укладывай на второе сиденье.

– А как мы все уместимся? – я подхватываю тяжеленных «лягушек».

– Я не еду, задержу перевертней насколько смогу! – желваки темноволосого парня резко дергаются под тонкой кожей.

Девушка за забором закрывает рот ладошкой. Большущие глаза налились влагой, заискрилось солнце на ресничках.

– Зайди в дом и не высовывайся! Не выходи, чтобы не произошло! – рявкает Федор, но старается не смотреть на суженую.

– Да как же так, Федя? Не ходи, пожалуйста, – в девичьем голосе прорезаются слезы.

– Я сказал – зайди в дом! Я вернусь, Марина, постараюсь задержать как можно дольше, и обязательно вернусь, – Федор подходит к ней по аккуратной грядке, даже не обращает внимания на молодую поросль лука, которая пытается тянуть к солнцу слабенькие стебли.

Пальцы аккуратно стирают слезы на глазах подруги, ладонь ласково прошлась по щеке. Мы же с Вячеславом тактично отвернулись и занялись подготовкой к пути. Рюкзаки юркнули в менее глубокое сиденье, сверху лег тент. Застегивали быстро, не глядя друг на друга. До ушей доносились женские всхлипы и успокаивающий рокот Федора.

– Не пущу! Родимый, милый! Не уходи! Оставь его в покое, тварь!!! – последнее предложение явно относится ко мне.

На мое счастье подоспел Иваныч. Я растерялся. Вроде бы я должен бороться с оборотнями – потому и тварь?

– Марина, возьми себя в руки! Ничего с твоим оболтусом не случится! Перевертни охотятся за ним, – кудрявая голова кивает в мою сторону, и старший берендей добавляет раздраженно. – Федор, успокой же ты, наконец, свою женщину!

Федор через забор целует Марину, та пытается обнять парня, но оба касаются заговоренной веревки и отпрыгивают друг от друга, словно коснулись раскаленного металла.

Под ногами Федора хрустят невысокие кусты смородины. Слезы струятся ручьями по девичьим щекам, всхлипы чередуются с негромкими завываниями. Сколько себя помню, никогда не мог терпеть женские слез. В таких ситуациях не знаешь, как успокоить, но хочешь, чтобы перестала плакать и рвать душу на части.

Марина отходит, не сводя глаз с Федора, руки мнут подол сарафана. На крыльце девушка останавливается, лицо кривится болезненной гримасой, и она опрометью кидается в дверной проем. Громыхает коричневая дверь, и за ней слышатся всхлипы и поскуливание.

Федор бросает на меня неприязненный взгляд, но молчит.

Ревет мотор мотоцикла. Иваныч успокаивающе хлопает насупившегося берульку по плечу. Тот понуро выходит на зеленеющую улицу.

– Привет, соседи! Направляетесь куда, с утра-то пораньше? – мимо проходи упитанная женщина с небольшой собакой на поводке. Собака, помесь дворняжки с немецкой овчаркой, то жмется к ногам хозяйки, и жалобно скулит, то дергает поводок, увлекая дальше.

– Здорово, Григорьевна! За сморчками думаем смотаться, а то надоели прошлогодние соления. К тебе за сметаной придем. Нацедишь? – усмехается Иваныч. – А что это с Графом?

– Да вот сама не пойму. Прогулялись до автобуса, проводили папку на работу – все было нормально. И вот недавно Граф как взбесился, так и дергает поводок, чуть руку не оторвал, окаянный! – женщина замахтвается концом поводка, но пес даже ухом не ведет на угрозу, косясь на нас перепуганными глазищами. – Иваныч, а кто у вас бьется в дверь?

Мы невольно поворачиваемся к дому, дверь ощутимо вздрагивает. Иваныч хмурится, глазами указывает нам на мотоцикл. Вячеслав накидывает шлем, я залезаю в узкий лаз люльки, Федор запрыгивает на дерюжку, под которой томятся рюкзаки.

– Кто-то забыл закрыть кроликов, вот они и ломятся, Григорьевна! Ладно, поехали мы, а уже по приезду самый забывчивый вылижет сени. Пока пусть порезвятся, все равно не выбегут! – Иваныч залез на заднее сиденье мотоцикла, стилизованный медведь ощутимо проседает под весом.

– Доброй охоты, ребята! – собака ещё раз дергает поводок и увлекает женщину за собой.

Только спустя несколько мгновений я понимаю, что соседка говорила про грибы, а не про нашу охоту. Резким поворотом руля Вячеслав выводит мощного зверя на дорогу. Я вижу, как в окне у Марины колыхнулась занавеска. Федор встречается со мной взглядом и тяжело вздыхает.

– Не переживай, Федор! Все нормально будет! – Иваныч подмигивает ему. – Только вспомни все, чему я тебя обучал и дай нам хотя бы полчаса. Дальше мы справимся сами.

К этому времени мотоцикл выруливает на полотно дороги и остановливается. Вячеслав легко спрыгивает с сиденья и подскакивает к слезающему Федору.

– Держись! – крепкие руки заключают побратима в кольцо сродни объятиям удава.

– Вы сами не оплошайте! А мне что? Маринка дырки заштопает, а к синякам я от Иваныча привык, – Федор натянуто улыбается и потом обнимает Иваныча.

– Давай и с тобой, что ли, обнимашки устроим! Сиди-сиди, а то потом не залезешь обратно! – Федор наклонился над люлькой, и мы хлопаем друг друга по спинам. – И откуда же ты свалился на нашу голову, пузан такой?

– Так получилось. Федор, позовешь на свадьбу? – я ободряюще подмигиваю ему.

Знать бы, чем обернется это превращение Марины… Чем она мне отомстит… Ни за что бы не уехал.

– Посмотрим на твое поведение! Езжайте же! – Федор начинает снимать с себя одежду.

– Федор, после езжай к Марии и ни на шаг от ее кровати, нужно будет – утку поменяешь и в магазин за йогуртом слетаешь! Славка скоро к тебе присоединится, – выдает последнее наставление Иваныч.

Федор дурашливо козыряет, зацепившись ногой за штанину. Вячеслав крутит ручку газа, «Урал» утробно взревывает и чуть не встает «на попа». Я оглядываюсь на удалявшегося Федора, когда свежий лесной воздух прорезает протяжный волчий вой. Мускулистое тело Федора поворачивается в сторону воя.

Федор скрывается за поворотом, мы разгоняемся до легкого свиста в ушах. Тоненько взвизгивает ветер, проникающий в узкие щелочки шлема. За спиной слышится рев неимоверной силы, будто во сне захрапел огромный великан, ему вторит пробирающий до глубины души вой.

Вячеслав напрягается за рулем, на широкое плечо успокаивающе ложится ладонь Иваныча. Мы мчимся дальше, удаляясь от рева и воя. Вячеслав летит, не выбирая дороги, под широкие колеса попадают ямы, коляска пару раз скользит по обочине. По стеклу шлема ударяет широкий зонтик борщевика и оставляет пыльный росчерк на память.

Я отбиваю колени, которым упираюсь в стенку коляски. За спиной по дну гулко катаются рюкзаки. Иванычу приходится прикрикнуть на водителя, чтобы вел мотоцикл аккуратнее. Из-под глухого шлема Вячеслава по шее скатывается капля, не могу точно определить – пот это или слеза.

Мы летим на всех парах, обгоняем редкие автомобили, уворачиваемся от встречных сигналящих машин. Руки костенеют на горячем пластике поручня, за который приходится цепляться, чтобы не выбросило на поворотах.

Из кустов выныривает машина милиции с моргающими мигалками, громкоговоритель требует прижаться вправо. Недовольно урча, могучий зверь сбрасывает скорость и съезжает на обочину, колеса оставляют глубокий след в песке.

– Слезаем и готовимся к бою, это не обычные менты! – бросает Иваныч. Для человека его массы он очень легко соскакивает с сиденья.

– Давай быстрее, Михаил Иванович! Федя же не всесильный! – Вячеслав выключает мотоцикл.

Я тоже вылезаю из коляски. Белая машина с голубой полосой останавливается перед мотоциклом, наружу неторопливо выходят три милиционера. Три могучих защитника правопорядка, форма почти лопается на мощной груди, в теле ни капли жира – эти люди мало походят на работников, постоянно сидящих в кабинетах. Идут развязно, чувствуют свою власть на безлюдной дороге.

– Ваши документы! – громко требует вышедший из-за руля лейтенант.

– Перестань дурака валять! Что вам нужно? – за всех отвечает Иваныч.

Милиционеры переглядываются, стоящий позади сержант тихонько расстегивает кобуру. Стрелка заслоняют от берендеев широкие спины передних, но я успеваю увидеть, как рука тянет черную рукоять.

– Отдайте «последнюю кровь» и уезжайте подобру-поздорову! Против вас ничего не имеем. Пока не имеем, – усмехается лейтенант.

Иваныч начинает открывать рот для ответа, когда на мои глаза резко опускается красная пелена.

Режим охотника активирован

Реакция увеличена, скорость увеличена, сила удара увеличена

Внимание: вас окружают пять оборотней

Внимание: из-за превосходящих сил противника рекомендуется побег

Побег? Ага, бегу и волосы назад. Хренушки, система Игры не видит, что два оборотня за меня, а это уже не мало… Включаюсь в режим охоты…

Я вижу картину со стороны: как пригибаюсь около коляски-каное; как отшатываются берендеи; как в замедленной съемке выдергивается пистолет; как приседают впереди стоящие милиционеры.

Это происходит так отрепетировано, так слаженно, словно отрабатывалось годами. Одним взглядом я охватываю всю картину, и тут же с глаз пропадает багровая пелена. Рука на автомате дергает из кармана иглу.

На солнце тускло блестит бордовая молния и вонзается в поднимаемый кулак.

От выстрела вороны испуганно взвиваются с высоких берез. Пуля свистит над ухом присевшего Иваныча, срезает вьющийся завиток. Вслед за падающей прядью сгибаются и берендеи. Мозг выхватывает происходящее кусками, а тело уже начинает двигаться вперед.

Треск рвущейся ткани, злобный рык и скуление заднего милиционера, ухватившегося за раненную руку – все сливается в единый звук. И этот единый звук заглушает второй выстрел.

Выпавший пистолет грохается на асфальт и посылает маленькую смерть в неизвестность. Не успевает пистолет успокоиться в пыли, как рядом шлепается выдернутая игла, и задний перевертень срывает с волосатой груди светло-синие лохмотья рубашки.

Друг напротив друга встают оборотни разной породы. Первый раз я вижу перекинувшихся живых берендеев – Михаил Иванович и Вячеслав похожи на ожившие курганы. Огромные тела в коричневой шерсти, медвежьи морды скалятся кинжальными зубами, злые глаза не отрываются от противников. Как две капли похожи на того манекена, что остался в моем тренировочном зале, такие же крупные и мощные. Где-то глубоко внутри дзинькает радость, что сейчас они за меня.

Перевертни на три головы ниже берендеев, мускулистые лапы хватают воздух. Одно биение сердца, и пространство над асфальтированной дорогой взрывается ревом и ударами. Злость нашла выход на пустой дороге.

Я прыгаю к дальнему противнику, проскальзываю под махом лапы и врезаю крепким апперкотом. Оглушительно клацает челюсть, сила удара оказалась так велика, что даже по окостеневшим холкам режет острой болью. Мохнатая морда запрокидывается к небу, а жилистое тело оборотня грохается навзничь.

В стремлении удержаться и ухватиться за что-либо, черные когти хлещут по моему лбу, срывают лоскуты кожи. Горячие струйки тут же тянутся вниз, застревают на бровях и ползут по переносице. Перекувырнувшись в воздухе, оборотень приземляется на четыре лапы, прижимается к земле, словно пес перед броском.

Лишь я смахиваю лезущую в глаза кровь, как перевертень кидается вперед и выставляет когтистые лапы. По борту милицейской машины дробью стучат комья земли из-под задних лап. С линии атаки отходить поздно, я падаю на спину и с трудом перехватываю протянутые к горлу лапы.

Не проходит и одного стука сердца, как ногами упираюсь в поджарое брюхо твари и выпрямляю их со скоростью выпрямившейся пружины. Ступни добавляют энергии полету, будто я опять выпрыгиваю из узкой ямы. Массивное тело проносится надо мной, огромные клыки лязгают у самого уха, и капелька слюны падает на щеку.

Перекатившись через плечо вслед за улетевшим оборотнем, я подхватываю с земли отброшенную иглу. Всё, я готов к очередной атаке. Ещё бы кровь не заливала глаза.

Два раза перекувырнувшись в воздухе, перевертень снова приземляется на лапы, как выкинутая жестоким хозяином кошка.  Тут же лапы скребут по земле, и мохнатая туша рвется вперед, скалит длинные клыки. Краем глаза я вижу картину – берендей швыряет перевертня в кусты и сам кидается следом.

Лохматая серая лапа закрывает солнце и хватает пустой воздух. Он тут же кидается вправо, но я опять ухожу с линии атаки и танцевальным па оказываюсь за спиной улетевшего перевертня. Животная реакция замедляется массой тела, но эта же масса сыграет на руку, если я попаду в удавьи объятия.

Передо мной оказывается серая спина. Глубокий укол в основание лохматого черепа и тут же отскок – задняя лапа бьет по пустому месту. Перевертень взвывает и разворачивается, но движения с каждым мгновением замедляются. Он удивленно смотрит на свои лапы, недавно смертоносные, а теперь неловкие и вялые.

Рядом рычат два разъяренных оборотня, за высокой изгородью кустов раздаются звуки неутихающей битвы. «Мой» перевертень рухнул на колени – есть пара секунд на обезвреживание, пока не восстановится.

Я быстро подскакиваю под вялую лапу. Ох, из разверзнутой пасти воняет такой болотной гнилью, что кружится голова. Я отдергиваю руку от клацающих клыков и, с быстротой швейной машинки, делаю комбо – в сердце, в налитые яростью глаза, и, со всего маху, в лоб!

– Кха! – выдыхает оборотень и кренится влево.

На глазах втягивается жесткая шерсть, руки уменьшаются в размерах, сминается звериная морда, переходя в человеческое лицо. Полулапами – полуруками перевертень пытается схватить воздух, но жизнь уходит с каждым фонтанчиком крови из впалой груди.

Я провожаю взглядом упавшее окровавленное тело мужчины, чья рука судорожно схватилась за боковое зеркало машины. Осколки сыплются на асфальт, по которому разметало рубины брызгающей крови. Ноги перевертня ещё сучат, вздымая кучи пыли, когда моя ладонь обхватывает холодную рукоять пистолета. Мокрая от крови, она едва не выскальзывает из пальцев, но указательный палец нащупывает спусковой крючок.

Я поворачиваюсь к паре на дороге, где берендей отмахивается от кружащегося перевертня. Коричневая шерсть краснеет на плече пионерским галстуком, перевертень поджимает переднюю лапу. Красные пятна расплескались по асфальту, прерывистым линиям разметки, придорожным травам.  Рычание перекрывает друг друга. Перевертень подскакивает и тут же отпрыгивает в сторону, берендей пытается поймать, подтащить к себе, сжать в огромных объятиях.

Я навожу пистолет на получеловека-полуволка.

Перевертень с визгом отлетает после шлепка и тут же кидается на берендея. Этих секунд хватило для трех выстрелов, которые отбрасывают перевертня в сторону, отдача упруго хлещет по ладони.

Глыба мышц наваливается на поверженного оборотня, и, после двух резких рывков, из-за коричневатой спины выкатывается круглый предмет.  Шлепками падают алые кляксы на дорогу, оторванная голова перевертня застывает с разинутой пастью, которая медленно переходит в человеческий рот.

Берендей оборачивается ко мне, огромная махина, состоящая из мышц, клыков и когтей, нависает коричневой скалой. Тяжелое дыхание вздымает пластины груди, местами краснеет не успевшая запечься кровь, в глазах огонь и ярость боя. Я невольно отступаю от смертоносной глыбы, берендей щерится окровавленными клыками.

Или улыбка, или угроза?

Из треска кустов вылетает обмякшее тело последнего перевертня, которое берендей легко ловит на лету и с силой прикладывает об асфальт. Трещина на асфальте пробегает до другого края дороги.

Бессильно падают серые мохнатые конечности, больше похожие на кряжистые корни дуба. Следом выпрыгивает ещё один берендей и, футбольным пинком когтистой лапы, отправляет наполовину оторванную голову перевертня в высокий ивняк.

Когда он победно воздевает в небо лапы, я сразу понимаю, кто из них Вячеслав, а кто Михаил Иванович.

Битва закончена, внутренний хронометр показывает, что «на всё про всё» ушло десять секунд. Мы быстро оттаскиваем от дороги мертвых перевертней, складываем в канаву как в братскую могилу, и присыпаем землей – берендеи, словно собаки, шваркают лапами по дерну.

Перекидывание обратно занимает чуть больше секунды. Не смущаясь возможных машин, обнаженные берендеи копаются в рюкзаках. На свет показываются тельняшки, «пиксельки», кроссовки, «боксеры». Из пакетов вытаскивают пропитанные чем-то полотенца, влажная ткань смывает кровь, рваные раны затягиваются на глазах.

Я думал, а что бы произошло, если бы в это время проезжал посторонний свидетель? Как бы он себя почувствовал, если увидел наяву эпизод из фильма ужаса?

– Что так долго, Слава? Целовались в кустиках? – Михаил Иванович натягивает на грудь полосатую фуфайку.

– Михал Иваныч, как не стыдно такие вещи говорить?! Не было у нас ничего – я просто запнулся за корягу. Вы же знаете, что они не в моем вкусе! – взвывает Вячеслав, надевая штаны.

По дороге валяются мелкие лоскутки ткани, с ними заигрывает ветерок. Кляксы на дороге и капли на подорожнике указывают на недавнее побоище. Я собираю разорванную форму и порванную одежду берендеев – понятно, что раздеваться некогда, но одежда-то причем?

Под широкими листами лопуха я спрятал комок из разноцветных тряпок. Пока поднимался из оврага, то заметил, как под мотоциклом переливалась радужной пленкой свежая лужа.

– Ребята, а у нас тут неприятность, – говорю я, показывая на простреленный бензобак мотоцикла.

Вторая шальная пуля не задела берендеев, но всё-таки попала в «медведя». Как кровь из пробитого сердца сочатся желтые капли бензина.

– Дальше поедем на машине! – Иваныч поднимает с земли брошенную фуражку и, слегка отряхнув, водружает на кудрявую голову.

– Как на машине, а мотоцикл? – Вячеслав застывает с открытым ртом, не завязав второй кроссовок.

– Нужно чем-то пожертвовать. Ничего с ним не будет! Откатите в лесок и живо в машину. Фуражку тоже накинь! – Иваныч мотает головой Вячеславу и потом поворачивается ко мне.– А тебе особое приглашение нужно? Хватай рюкзаки и на заднее сиденье! Пулей!

Меня не надо долго упрашивать, залезаю следом за похудевшими рюкзаками в душное нутро машины. Вячеслав гладит по баку мотоцикл, и со злостью швыряет шлем в кусты. Слегка выпустив пар, поднимает с земли фуражку.

Мы быстро откатываем «медведя» в хвойно-березовый лес, который стоит по другую сторону дороги от канавы с мертвыми перевертнями. Закатываем за большую ель и забрасываем ветками – с дороги не видно, а ягодно-грибная пора ещё не наступила, так что постоит до нашего возвращения. Если оно состоится, конечно.

В заурчавшей машине обнаружились сигнальные жакеты, которые дополнили маскировочный наряд. Если сильно не приглядываться, то вполне сойдем за экипаж ДПС. Штрафов не наберем, но будем менее заметны для окружающих. Всегда замечал, как люди отводят глаза, когда милицейская машина проезжает мимо. Отворачиваются, словно подсчитывают грешки.

Иваныч выворачивает руль, мы двигаемся дальше. Вячеслав горько вздыхает и не отрывает взгляда от бокового зеркала, пока мы не ныряем за очередной поворот. Ели машут нам вслед пушистыми лапами.

– Не вздыхай, ничего с ним не случится! Такой приметный не пропадет из виду, – Иваныч кидает взгляд на пригорюнившегося Вячеслава.

– Да не пропадет целиком, а частями замучаешься собирать потом по местным доброхотам! И не трави душу, Иваныч, Федя потом харакири сделает, когда узнает, что бросили мотоцикл на растерзание! – Вячеслав вздыхает. – Эх, самого бы Федю увидеть, а мотоцикл и новый можно собрать. По старым чертежам.

– Но вот почему ты пропыхтел дольше охотника? У него одна иголка, а он мало того, что своего успел завалить, так ещё и мне помог! Даже стыдно за то, как вас учу! – кудрявая голова укоризненно покачивается.

– А вот вы оторвали им бошки… Этого достаточно?

– Ну да, это у вас особенное комбо для смерти нужно, нам же достаточно оторвать голову. Новая не вырастает, – хмыкает Михаил Иванович.

Машина сбрасывает скорость перед въездом в Палех и сходит с главной дороги на объездную.

– Стыдно ему, что мы хуже охотников… Так он заточен на перевертней, а мы-то что? Только физухой и занимаемся! Аккуратнее на ямах, Михаил Иванович, не дрова везешь! – в очередной раз, стукнувшись макушкой о потолок, ругнулся Вячеслав.

– А вы-то что? Да вот решил вас по возвращении до его уровня подтягивать, это значит вдвое больше ежедневных тренировок! Стыдоба да и только, молодой берендей проигрывает в скорости неоперившемуся охотнику! – резкий поворот руля и в бок впивается выпуклость рюкзака, судя по ощущениям, там прячется алюминиевая кружка.

– Эх, жаль все-таки, что я тебе тогда не навез! Сейчас бы не было никаких проблем! – ко мне поворачивается красное лицо Вячеслава.

Похоже, слова Иваныча задели его за живое. Ну ничего, боевая злость полезна в нашей ситуации.

Я думал о тете, как она там?

Что с Юлей?

Мысли давят тяжелыми асфальтовыми катками, чтобы отвлечься, я смотрю на улицу. Машина поднимает тучи пыли, народу попадается мало, в основном пожилые люди и дошколята. Одноэтажные домики с палисадниками проплывают мимо, поблескивают грустными глазницами окон. Утопающие в белых цветах яблонь и слив, верхушки домов обращают к небу шиферные крыши.

На панели машины бурчит рация:

– Седьмой, где вы? Седьмой, ответь!

Мы переглядываемся между собой, позывной не прекращается.

– Ну, ответь, весельчак! – гудит Иваныч, выезжая на главную дорогу в конце поселка.

Черная коробочка рации скрывается в ручище Вячеслава, откашлявшись, он нажимает на кнопку.

– Седьмой на связи! Прием! – гудносит Вячеслав, пародируя голос водителя-перевертня.

– Седьмой, почему не выходили на связь? Прием!

– Выходил покурить, ребята на улице стоят! Прием! – Вячеслав продолжает играть свою роль.

– Седьмой, вы на позиции? Прием!

– Так точно! Прием!

– Повнимательнее, седьмой, они должны быть где-то рядом! Отбой!

Ещё раз пискнув, рация замолкает. Вячеслав облегченно выдыхает. Укрепив рацию в подставке, он слегка цепляет бардачок. Из черного зева выскальзывают бумаги, карточки удостоверений, грохочет по полу пистолет.

– Ого, да это же мы, Михал Иваныч! – Вячеслав показывает фотороботы Иванычу и протягивает мне.

– Лихо за нас взялись, я думал, время ещё есть! – Иваныч мельком кидает взгляд на бумагу.

Пять картинок: тетка, я и берендеи. На мой взгляд сходство есть, но нос можно и длиннее нарисовать, а не кнопочный, как на изображении. Кто-то видел нас такими и передал сигнал на задержание. Кто-то очень знакомый и имеющий право отдавать такие приказы…

Иваныч даже к рулю придвигается, чтобы виднелась одна фуражка и глаза над баранкой. Мелькают мимо деревеньки, сквозь коридор зеленых деревьев мы приближаемся к Иваново.

Проскакиваем пять засад на дороге, умудряемся промчаться прежде, чем перехватчики успевают рассмотреть кто в машине. Рация ещё несколько раз вызывает, но Вячеслав прекрасно справляется с ролью милиционера. Час пролетает на одном дыхании.

По широкой дуге огибаем Иваново, когда рявкает рация.

– Седьмой, прием!

– Седьмой слушает! Прием! – с прежней интонацией тянет Вячеслав.

– Седьмой, какого хрена ты покинул пост? Прием!

– Никак нет, находимся в указанных координатах! Прием!

– Да чего ты звездишь? Только что мимо восемнадцатого поста пролетел! – вклинивается незнакомый басок.

– Обратитесь к первоисточнику! Прием! – говорит Вячеслав своим голосом.

Иваныч резко кидает на него недовольный взгляд. Вячеслав пожимает плечами

– Седьмой, к кому обратиться? Серега, тебе голову напекло или погоны жмут? Прием! – раздраженно гавкает рация.

– Другими словами – идите на …

Иваныч резко нажимает на педаль газа, мотор ревет, и я не слышу последнего слова. Хотя и так понятно, куда и зачем.

– Пацан! – цедит Иваныч. – Не можешь без хулиганства!

– Михал Иваныч, да достали они хуже пареной редьки! Не смог удержаться! – Вячеслав оглядывается на дальний отзвук сирены.

На горизонте сверкают проблесковые маячки дежурной машины. За нами кидаются оскорбленные представители власти.

– Догоняют, – делюсь я своими впечатлениями с Иванычем.

– Вижу! – берендей почти до пола утапливает педаль газа, укоризненно покачивая головой.

– Михал Иванович, а что я должен был ответить? Качать головой может каждый, а вот подсказать в нужную минуту! – ворчит Вячеслав. Его напряженный взгляд не отрывается от бокового зеркала, от приближающейся мигалки.

Сквозь обороты мотора и рев ветра в приоткрытых окнах пробивается звонкий рев сирены. Рация выплевывает указания по задержанию нашей машины, пока командующий операцией не понимает, что мы их тоже слышим, и сразу же велит перейти на спецканал.

Вячеслав крутит настройки рации, но так и не получается выявить волну. Раздраженно сжимается лопатообразная ладонь, и мелкие осколки падают на коврик. Михаил Иванович не спускает глаз с дороги, тоже включает мигалку.

Под пронзительный рев сирены мы обгоняем машины, которые испуганно прижимаются к обочине. Сзади нас постепенно настигает завывающая машина.

Я вижу, как высовывается по пояс человек с пассажирского сиденья и прицеливается в нашу сторону.

Ого, как в киношный боевик попал!

Подтвердив мои мысли, раздается выстрел – на заляпанной поверхности бокового зеркала возникает неровная дыра. От дыры к краям по стеклу разбегаются ломаные трещины, на ухабах и ямах вываливаются блестящие кусочки. Я невольно вжимаюсь в сиденье.

– Твою же мать! Так ведь и попасть могут! – Вячеслав поворачивается ко мне, протягивая найденный пистолет. – На-ка вот, пульни им в ответку, пусть хоть немного испугаются. Покажи, как ты белке в глаз попадаешь!

– В какой глаз, Слава? Там люди, а не перевертни! Сашок, по колесам старайся, особо не высовывайся! – Иваныч крутит рулем, обгоняя дряхлую «Волгу».

– Эх, а так хотелось хотя бы раз! Всего один разик попасть менту в глазик! – бормочу я, опуская стекло.

Вячеслав усмехается, оценив шутку, Иваныч бурчит что-то вроде «эх, молодежь». Сзади раздается ещё один выстрел, пуля вскользь шаркает по двери. Сдирается краска, обнажается белый металл, треснувший лак прыскает мелкими пластинками. Голова инстинктивно вжимается в плечи. Малоприятное ощущение – ожидание прилета пули…

С догоняющей машины кричит громкоговоритель, приказывая остановиться у обочины.

– Давай! – вопит Вячеслав, видя мою нерешительность. – А то ведь остановимся.

– Ага, сам отдал пистолет, а теперь «Давай». Хитрозадые все пошли! – я пародирую обычное ворчание молодого берендея и высовываюсь в окно.

Ветер дует в затылок с такой силой, словно стремится пробить черепную коробку и остудить воспаленный мозг, машину трясет неимоверно. Вспоминается почему-то дуэль Пушкина с Дантесом, но я тут же отгоняю картинку финала этой драмы. Очень не хочется становиться на место великого поэта.

С левой руки стрелять непривычно, поэтому первый выстрел выбивает асфальтную крошку у колеса, пуля уходит рикошетом. В руку бьет отдачей, газовый запах рвет по ноздрям, но преследователи слегка сбавляют скорость. Стрелявший преследователь юркает обратно в машину. Маленький, но всё же результат.

– Ты постарайся быстрее стрелять, чтобы успеть под колесом яму вырыть! – не может удержаться от подколки Вячеслав.

Выстрел со стороны догоняющих заставляет пригнуться за сиденьем, пуля срывает ветровик, пройдя недалеко от круглой головы Вячеслава. Это заставляет его прикусить язык. Ветровик обиженно прыгает по асфальту, словно брошенный неумелой рукой бумеранг. Иваныч жмет на газ, не отвлекаясь на нас. Машина виляет, не дает прицелиться, но и не подставляется мишенью.

– А если в бензобак попадут? Взлетим же! – Вячеслав оглядывается на Иваныча.

– Такое лишь в кино бывает, на самом деле пробьют бак, и мы остановимся без топлива, – Иваныч криво усмехается.

– А-а, ну тогда ладно! А то погода нынче не летная! – бурчит Вячеслав, глядя, как меня откидывает при резком маневре.

– Саша, постарайся подстрелить их, иначе на подъезде возникнут проблемы! – грохочет Иваныч.

– На подъезде к чему? – новый выстрел пробвает заднее стекло, на сиденье падают мелкие осколки, пуля делает дырку в обшивке потолка.

– Ты так ничего и не понял: меньше говори, больше слушай! – уклоняется от встречной машины Иваныч.

Включен режим охотника

Я прицеливаюсь, на краткий миг реальность перестает существовать, остается прозрачная линия мушка-колесо. Выстрел и вновь отдача бьет по ладони. Вырванный клок черной резины отлетает в сторону. Преследующую машину тянет вправо, она на глазах оседает на ведущем колесе. От искрящего диска черными хлопьями отлетают куски шины.

– Ой, красавчик! Можешь же, когда захочешь! А то все мама, мама! Молодчик! – Вячеслав от избытка чувств даже высовывается наружу и стучит ладонью по бицепсу согнутой руки.

Водитель пытается справиться с управлением, но, сбрасывая скорость, преследователи неминуемо отстают. Я почти явственно слышу мат в подбитой машине. Она превращается в точку на горизонте, когда издалека доносятся торопливые хлопки, однако ни одна из пуль не касается нашей спасительной лодочки.

– Скоро! Совсем скоро! – цедит Иваныч, стараясь удержать вырывающееся рулевое колесо.

Не успеваю я облегченно вздохнуть, как на глаза попадается поле, вернее то, что на нем происходит. По широкому полю катится темно-серая волна. Сквозь мелькание придорожных деревьев виднеется бегущая свора оборотней.

Есть истории про человека, который, пройдя пустыню, умирает в шаге от оазиса. Обидно, когда преодолеваешь невероятные препятствия, рвешь нервы, вытягиваешь жилы из себя и запинаешься на последнем шажочке.

Последний прыжок и ты победитель!

Немного расслабляешься, чувствуешь себя на высоте.

Добрался! Смог!!!

И в этот момент коварная судьба подбрасывает невысокую ступеньку, а сил на нее и не осталось. Хватаешься за любую соломинку, за любые впадинки, но горькое разочарование накрывает с головой. И желанная победа ускользает прочь – к более удачливому и собранному человеку.

Такое же ощущение возникает у меня, при виде катящейся волны. Десять, тридцать, пятьдесят особей мчатся нам наперерез.

– Ребята, посмотрите направо, у нас гости! – я окликаю берендеев.

– Эх, и ё-ё-ё! – протягивает Вячеслав. – Где же мы их хоронить-то будем?

– Ничего, успеваем! – кидает взгляд на волну Иваныч. – Ещё десять минут и на месте.

Асфальт временами пропадает, уступая место зубодробительной брусчатке. Где-то далеко воет милицейская сирена, словно ей в ответ тянется волчий вой, на который отвечают лаем местные собаки. Мы проезжаем мимо одноэтажных построек. Домами назвать можно с большой натяжкой, но люди жили и называли.

Пегая коза у синего забора встает на дыбы и, выдернув колышек, мчится прочь от далекой волны. Проскочив за задним бампером, обезумевшая зверюга летит по дороге. Колышек на веревке скачет следом, подпрыгивает на камнях и бьет козу по бокам, добавляя страха испуганному животному. Я успеваю заметить, как вдогонку за козой бежит пожилая женщина, державшаяся за поясницу.

– Твою же маму расцеловать за телеграмму! Сколько же их, – Вячеслав напряженно вглядывается в проблески далекого поля, где серые точки увеличиваются в объемах.

За серой тучей катится черный комок тьмы. Огромный оборотень – раза в два больше берендея. Такого я ещё не видел.

– Поворот остался, держитесь, парни! – Иваныч кидает взгляд на табличку-указатель.

На двух белых ногах крепилась доска с надписью «Аэродром Северный».

– Ого, так мы на самолетах полетим?

– Ага, будем ужасом, летящим на крыльях ночи! Причем на крыльях будем лететь снаружи, а не внутри, – не может удержаться от колкости Вячеслав. – Экий же ты догадливый.

– Зато я лучше прыгаю, – парирую я и вижу, как из-за поворота показывается длинный серый забор.

– Вот начинается, лучше прыгаю, лучше бегаю, лучше стреляю. А перекинуться можешь? – оборачивается Вячеслав.

– Оставить пустой треп, готовьтесь к выходу! – командует Иваныч.

Из кустов выныривает широкий съезд и несколько бетонных прямоугольников, разлинованных красно-белыми полосами. Синие ворота с нарисованной желтой краской эмблемой «войск дяди Васи» соседствовуют с серой будкой КПП.

Иваныч резко давит на тормоза, и машину разворачивает на дороге.

Под козырьком входа в КПП курят два десантника, они заинтересованно смотрят на подъехавшую милицейскую машину. Мы выскакиваем из машины и опрометью бросаемся к ребятам. Нужно отдать должное подготовке солдат – они моментально вычисляют в нас ложных ментов, и в нашу сторону поднимаются дула короткоствольных автоматов.

– Мы к подполковнику Жестову! – рявкает Иваныч.

– Стоять! Ни с места! Кто такие? – выпаливает один из дежурных.

Мой ровесник, подрагивающие руки и неуверенный взгляд выдают с головой – ещё пальнет с перепуга. Черный зрачок автомата перепрыгивает с меня на Вячеслава и обратно. Показывается капля пота на сросшихся бровях. Второй выглядит постарше. К нему-то и обращается Иваныч.

– Слышь, сержант! Волки нападают, взбесились вроде, не веришь мне – взгляни сам! Но быстрее, а то скотину вырежут и людей задерут! – рука Иваныча машет в сторону, откуда только что приехали.

Солдат кидает быстрый взгляд, глаза увеличиваются до размеров пятирублевой монеты, и берет ползет вверх. Стая виднеется во всей своей устрашающей мощи. Видно, как маленькие точки увеличиваются в объеме и приближаются со страшной скоростью.

– Врубай тревогу! Чего застыл, солдат? – орет Иваныч, и со злостью бросает милицейскую фуражку на вычищенный асфальт.

Другой солдат тоже видит летящую смерть и, забыв про нас, кидается в серую будку КПП. Мы бежим следом. Младший ещё набирает номер на телефоне, когда подскочивший сержант бьет по низу столешницы. Уши режет противный звук сирены.

– Подполковник на связи! – быстро говорит младший и высовывает трубку в отверстие в окне.

Выпуклость с круглыми дырочками прижимается к уху Иваныча. Мы с Вячеславом останавливаемся у распахнутой двери, приготовившись к атаке. По дрожанию рук Вячеслава я понимаю, что ещё немного, и он перекинется. Поймав его взгляд, я качаю головой – рано.

– Сергей, общая тревога, нападение волков! – чеканит старший берендей, – Ещё и самолет нужен для …  Так точно! Передаю.

Сирена бьет по барабанным перепонкам, как сквозь такой рев можно разговаривать? Однако сержант, приняв трубку из рук Иваныча, тут же выпрямляется, несколько секунд слушает инструкции.

– Вам нужно пройти до конца ангара, повернуть налево и пройти до второго самолета! – объясняя нам дорогу, машет рукой сержант, потом останавливается. – Блин! Зеленый! Покажи им дорогу до диспетчерской! Так будет быстрее. Я заблокирую дверь!

– Ребята! За мной! – командует Иваныч в нашу сторону.

Мы срываемся с занимаемых позиций и бежим следом, сзади громко хлопает дверь. Раскрывается огромное поле аэродрома, на котором раскинули крылья величественные самолеты, недалеко от нас стоят несколько длинных двухэтажных зданий. Огромную площадь аэродрома накрывает бело-голубой купол неба, тот самый который так мало виден из городских окон.

Из кирпичных казарм выскакивают одетые по форме десантники с оружием наизготовку. Пробегая на плац, они выстраиваются в ровные ряды.

Справа от дорожки расположились самолеты, как огромные птицы, присевшие для отталкивания от земли.  Белые красавцы, стоящие на бетонных плитах, равнодушно смотрят на творящуюся внизу суету, на резкие взмахи командиров, на голубые береты, на оружие в руках.

Чуть поодаль пузом к земле прижимаются темно-зеленые вертолеты со звездами на боках. Один самолет выруливает на полосу разгона, к нему-то мы и рвем, пока он заходит за высокую будку диспетчера.

– Что случилось, Андрюха? – окрикивает один из техников, розовощекий крепыш, вытирающий руки замызганным полотенцем.

– Волки напали! – отвечает наш сопровождающий.

– Да чего ты гонишь-то? – недоверчиво тянет техник, однако бежит к остальным десантникам.

Мы почти пробежали мимо застывших самолетов, когда слышится первый выстрел и за ним следует испуганный мат. Десантники увидели, что за существа перепрыгивают через забор и мчатся к ним. Раздается звонкий вой и стрекот автоматов.

Наш провожатый оборачивается на стрельбу, берцы спотыкаются о бордюр. Голубые глаза расширяются, и тело наклоняется вперед. Споткнувшегося десантника подхватывает на лету Иваныч, откидывает назад. Солдат оседает на ватных ногах, автомат звонко лязгает по асфальтному покрытию. Берендей сплевывает от огорчения.

Я оборачиваюсь посмотреть на настигающих оборотней. Серые создания перелетают через забор и, скользя над землей, бегут к рядам автоматчиков. Стреляющие ребята держатся геройски, не убегают от страшных челюстей, организованно выпускают пули по мчащимся мишеням.

Подбитые оборотни падают в ноги бегущих, но самые быстрые перевертни достигают первых рядов.

Завязывается рукопашная. Сатанинская сила оборотней раскидывает попадающихся десантников, словно хулиганы расшвыривают магазинные манекены. Ребята в зеленых формах разлетаются подобно кеглям в кегельбане, но те, кто находится на ногах, упорно отстреливаются от накатывающей волны.

– Ты должен остаться, иначе они не выдержат! – оборачивается Иваныч к Вячеславу.

– Я понял! – кричит Вячеслав.

Он тут же перекидывает рюкзак мне. Я ловлю на лету. Два увесистых мешка колотят по хребту. Вячеслав подлетает к потерявшему сознание солдату, срывает автомат, и досылает патрон в патронник.

Мы бежим дальше, до самолета остается ещё двести метров, когда за спиной гнремит близкий рокот выстрелов. Припав на одно колено, Вячеслав расстреливает вторую группу оборотней, перепрыгивающих через колючую проволоку забора. Десантники почти расправились с первой волной, когда вторая волна перелетает через забор гораздо ближе к нам.

Вячеслав срезает пулями мчащихся перевертней, одни кувыркаются по траве, но остальные продолжают бежать на стреляющего берендея.

– Не тормози! – кричит Иваныч в мою сторону и шлепает по рюкзакам, подталкивая к самолету.

Похожий на нахохлившегося сокола, самолет двигается по полосе разгона. Опущенная платформа в задней части начинает понемногу подниматься.

Мы мчимся, не разбирая дороги, под ногами бетонные плиты меняются на заросшую травой землю, и опять на плиты. Оглушительно воют турбины, сухой воздух разрывает от воя, криков раненных людей, непрекращающейся стрельбы.

Огромная белая птица приближается, вырастает в размерах, под задорно поднятым хвостом закрывается огромный люк. Турбины ревут, разгоняя по земле тучи пыли, ошметки травы. Иваныч бросается наискосок к белому борту, рукой показав двигаться за ним. Я бегу изо всех сил, мог бы в скорости составить конкуренцию гепарду, но Иваныч всё равно опережает меня. Ненамного, но опережает.

Рюкзаки со всей дури колотят по хребту, словно кто-то хлещет меня боксерскими перчатками, пот заливает глаза, ноги спотыкаются о комья земли на поросших травой участках.

Сзади выстрелы, крики, вой. Впереди величественная птица…

Закрывающийся люк оказывается в паре метров от нас, Иваныч забрасывает свой рюкзак и, ухватившись за стойку, плашмя падает на дорожку люка. Тут же протягивает мне руку и перехватывает в прыжке к борту. Воздухом из турбин едва не сорвало рюкзаки со спины, но вот и я шлепаюсь рядом с берендеем.

– Добежали! Ну, молодцы! – басит над ухом невидимый человек.

Сильные руки цепляются в затрещавший шиворот и затаскивают внутрь грузовой кабины.

Сверху опускается железная стена, закрывая от глаз голубое небо, поднимается пол люка. Мы с Иванычем, тяжело дыша, лежим на трясущемся полу грузового отсека, когда в почти закрывшейся щели появляется серый силуэт. Перевертень запрыгивает на поднимающуюся рампу, когти скребут по ребристой поверхности, и чудовище кидается ко мне.

Разинув пасть, похожую на новенький капкан, зверь с белой отметиной на лбу ухватывает воздух, взамен моей одёрнувшейся ноги. Носком другой ноги я поддаю какую-то валяющуюся железяку. Перевернувшись в воздухе, она врезается в оскалившуюся морду. Возникает де-жа-вю, словно это происходило со мной – перед глазами проносится та ночь, когда я швырнул в перевертня монтировку. Взмахнув лапами, перевертень пытается удержать равновесие. Рампа почти поднимается, оставив небольшую щель.

Автоматная очередь оглушительно грохочет в закрытом помещении, взвизгнувшую тварь выносит наружу. Рампа лязгает, закрываясь целиком. Я облегченно выдыхаю и поворачиваю голову. В ушах звенит от раскатов и разрывов пуль. Пол методично вибрирует за спиной.

В большом грузовом отсеке по бортам прижимаются откидывающиеся сиденья, в центре можно устроить большую дискотеку. Светлый пластик окутывает детали обшивки, то тут, то там светят встроенные лампы. Над нами висит платформа, я замечаю на ней ещё два ряда сидений.

У круглого окна стоит кряжистый мужчина в пятнистой форме, руки сжимают автомат Калашникова. Немигающие глаза смотрят в окно, морщинки на лбу собрались в четыре ломаных линии, мясистый нос встревожено раздувается. Черный ежик волос прикрывает кожаные складки на затылке. Он напоминает мощный пень в лесу, когда основание может простоять века и после того, как упавший ствол сгниет.

– Хорошо парня выучил, Иваныч! Добре бьется! – низким голосом говорит человек и кивает на иллюминатор.

Мы с Иванычем подошли к нему, самолет как раз поднимается вверх, но отлично видна картина, как на перекинувшегося Вячеслава прыгают перевертни. Богатырская фигура качается как тополь при ураганном ветре: то пропустит мимо себя перевертня, то махнет лапой так, что другой отлетает и пытается подняться. Несколько обнаженных человек лежат в изломанных позах, краснея кляксами крови на телах. Вот Вячеслав сбивает одного на лету и добавляет лапой сверху, втоптав в зеленую полосу. После Славиного удара перевертень отползает с перешибленным позвоночником.

Берендей действительно лихо расправляется с противниками. Так было до тех пор, пока в один момент нападавшие не поворачивают лохматые головы в сторону от нашего самолета. Словно прислушиваются к чему-то. Потом, синхронно развернувшись, перевертни кидаются туда, откуда появились.

Полет с берендеями

Вячеслав несется за перевертнями, слегка забирая вправо – очнулись десантники и застрочили вслед убегающим зверям. На полоске бетона остаются лежащие тела. Вячеслав бежит, припадая на переднюю лапу, пока не падает ничком на землю, похоже, что стрелки попадают и в него. Однако, он находит в себе силы подняться и мчится дальше, пока не пропадает из виду. Надеюсь, что с ним будет всё в порядке.

– Ну, здравствуй, охотник! За что же тебе такая честь, что в провожатые вызвался самый старый берендей? – окликает меня сопровождающий.

Я откидываю сиденье и сажусь на жесткий пластик. Судя по тому, как переглянулись и обнялись человек в форме и Иваныч – знакомы они давно.

– Здравствуйте, сам поражаюсь такому везению. Ещё бы объяснили – куда меня провожают и почему с такой навязчивой свитой! – я киваю на иллюминатор.

– Так ты ничего не знаешь? – мужчина чешет затылок и удивленно поглядывает на Иваныча.

– Вот эту фразу я слышу постоянно… Игра такая мудреная? Блин и каждый раз звучит такое удивление: «Ты ничего не знаешь?» Надоело, честное слово! Создается ощущение, что соседский Тузик и то больше меня знает, но молчит как партизан! Хоть бы кто-то объяснил, вместо того, чтобы закатывать глаза и этак натурально удивляться! – я не выдерживаю и срываюсь на крик.

Нервы ни к черту…

– Чего это с ним? – кивает на меня военный.

– Переволновался, – отвечает Иваныч.

Отвечает так спокойно, будто военный поинтересовался: «Который сейчас час?» Это спокойствие становится последней каплей.

– Спасибо, конечно, что помогли и выручили! Нервы не выдерживают, когда куча вопросов, а вместо ответов только попытки убить. Это же кому так я понадобился, что снарядили орду перевертней для поимки? А когда спрашиваю, так сразу – молчи!!! Михал Иваныч, может, расскажете, почему вы меня так опекаете?! – я со злостью швыряю рюкзаки.

«Зеленые лягушки» шмякаются о стенку и прокатываются пару метров. Мужчина в форме следит за полетом рюкзаков и смотрит на меня тяжелым взором, словно огромным бревном прижимает к стене.

– Высказался? А теперь слушай сюда, истеричка! Пока твою драгоценную задницу уносит самый надежный самолет доблестной гвардейской дивизии, на земле осталось лежать около двадцати парней! Двадцать жизней отданы за то, чтобы ты сейчас здесь визжал и ругался?! Да я тебя сейчас сам выброшу и хреном перекрещу во всю спину вместо парашюта! Вещами кидаться будет! А ну подними немедленно, щенок!!! – рявкает военный.

– С места не пошевелюсь, пока не объясните, что происходит! – я крепко сжимаю зубы.

– Значит, сейчас к перевертням отправишься! Сосунок! – рычит мужчина. Он делает шаг по направлению ко мне.

– Попробуйте! – нервное напряжение достигает своего пика, меня трясет, но я не отступаю.

Режим охотника включен

– Успокойтесь оба, – выдыхает Иваныч и устало приседает на откинутое сиденье. – Успокойтесь. Сергей, направление знаешь, на пацана не серчай, у него тетку побили! Вот он и сорвался. Сейчас Сашок, сейчас все расскажу.

– Марию? – удивленно переспрашивает побледневший воин, морщины лба пересекает глубокая складка задумчивости. – Кто смог такое сделать? Она же нас с тобой раскатала как младенцев, помнишь?

– Как же не помнить-то – да видно кто-то посильнее нашелся. Недаром же охотники один за другим пропадают, – Иваныч с треском разминает шею. – Но кто? Может старые перевертни объединились?

– Опять на охотников открыли охоту? Первый раз такое слышу после смерти Пастыря. Или его не убили? – Сергей приседает рядом с Иванычем, потирает лицо ладонями.

– Убили его, Сергей, убили. Однако кто-то другой появился, и этот кто-то вновь объединил стаю. И охотится этот кто-то как раз на последнюю кровь. По другим областям нет такого, что творится у нас, – Иваныч хлопает ладонью по обтянутому формой плечу. – Чайком-то угостишь?

Я перевожу взгляд с одного на другого. Ни черта не понимаю. Так ощущает себя человек, попавший в среду иностранцев.

О чём они говорили? О каком Пастыре? О какой последней крови? Вроде бы и слова русские, но не понятно ни капельки.

– Угощу, конечно. Как же тебя и медовым-то не угостить – половину самолета тогда разберешь! Эй! Иди к нам, призывник неадекватный! – могучая рука, блеснув большими часами, открывает неприметный лючок, и на свет появляется слегка помятый термос и две алюминиевые кружки.

– Адекватный я, но обилие тайн вымораживает! Задолбало ждать, пока кто-нибудь чего-нибудь объяснит! – бурчу я в ответ и принимаю из рук дымящуюся кружку.

Столько вопросов накопилось в голове, что и не могу разобрать, за какой схватиться первым: кто напал на тетю; куда пропала Юля; почему я оказался в горящей церкви; кто меня спас? Я чувствую, что в висок стучит небольшой молоточек, он как раз попадает по вздувшейся вене.

– Раз адекватный, то давай знакомиться, Гвардии подполковник Жестов Сергей Анатольевич, по совместительству берендей. Можно просто Сергей! – крепкая рука сжимает мою ладонь, играет пальцами в сжавшихся тисках.

– Александр, можно просто Александр. Не дорос я ещё до отчества! – пробую вытащить ладонь из крепкой хватки, но не тут-то было, десантник не отпускает.

Я смотрю на то, как подполковник старается сплющить мою ладонь. Он явно пытается показать своё превосходство…

Но он не проходил обучение у тети Маши!

Полминуты металлические тиски пытаются сжать руку с неимоверной силой, Иваныч с усмешкой наблюдает за нами. Потом я легко, словно вареную сосиску из обертки, вытаскиваю расслабленные пальцы из сомкнувшихся клещей.

Тетина щебенка не пропала даром!

– Эх, был бы у меня такой наглец в батальоне, то из нарядов бы не вылезал! – подполковник отпивает ароматного отвара.

Иваныч тоже отхлебывает обжигающего настоя. Горячий напиток, отдающий лесными травами и медовым запахом, успокаивает нервы, расслабляет мышцы. Внутри разливается тягучее спокойствие. Вопросы не то чтобы ушли совсем, но как-то отходят на второй план.

– Неприкосновенный запас? – интересуется Иваныч, протягивая пустую кружку за добавкой.

– Для успокоения бойцов велел каждый день заваривать. Часто привожу обратно, но порой случается, что девичье письмецо из дома сбивает мысли о службе на благо отчизны, и солдаты готовы умчаться в самоволку прямо с парашютом… или без него. А после кружки такого чая горячие головы остывают и думают – как быть дальше. Термос на каждый вылет – и ни одного несчастного случая за двадцать лет! – с гордостью говорит Сергей Анатольевич и поворачивается ко мне. – Как, боец, понравился чаек?

– Да, благодарю, успокоился немного, – я передаю обратно кружку.

Урчание мотора и вибрация пола сопровождают наш полет. Если не смотреть в иллюминатор, то можно подумать, что едем по земле. Мимо проплывают кучевые облака, иногда закрывающие заплаточную землю. Подобно теткиному одеялу плоскость внизу была собрана из прямоугольников желтых, коричневых и зеленых оттенков, с вкраплениями городов и точками сел, с голубыми кляксами озер и тонкими артериями рек. Такое же одеяло я видел во сне про Давыдова.

– Тогда садись поближе, и я сейчас расскажу тебе сказку! – Иваныч усмехается. – Чтобы потом не ругался, что тебе никто ничего не рассказывает.

– Добро, а я пока со своими летчиками настрою курс. Летим к наставнику? – подполковник деловито убирает термос и кружки.

– Да, курс тот самый, за Убийцей Оборотней. Вот координаты! – Иваныч вытаскивает из кармана рюкзака сложенный вчетверо листок. – Не забыл ещё?

– Разберемся! Сидорыча хрен забудешь! – хмыкает Сергей Анатольевич, по полу грохочут ботинки, и подполковник скрывается за округлой дверью в конце грузового отсека.

– Теперь слушай, охотник! Если тебе тетка не рассказывала, значит не пришло время. Сейчас мы летим в село «Волчье», в Сибирь.

– А что мы там забыли? – я не могу скрыть своего удивления.

Оно и понятно: я раньше не выезжал дальше областного центра. А теперь эвона куда – в Сибирь. На территорию суровых людей и сказочных лесов.

– Ты так и не научился слушать не перебивая! Ситуация с пропадающими охотниками происходила двадцать лет назад, когда перевертни объявили большую охоту. Берендеи помогали, чем могли, но в большинстве своем оставались в стороне. Всё началось с пропажи самой сильной охотницы – твоей тетки. За ней начали исчезать другие и также не находили следов похищения. Три общины были в недоумении от происходящего, начался полный беспредел. Охотники вырезали перевертней целыми семьями, те в ответ рвали охотников. Ещё немного и охотники могли перекинуться на берендеев, чтобы истребить всех оборотней на Земле и обезопасить себя и людей. Так длилось, пока не появился твой отец, – Иваныч лезет за термосом в лючок.

– Мой отец? – я взволнованно вскакиваю, но, под взглядом Иваныча, сажусь обратно. – Извините, Михаил Иванович, не мог удержаться.

– Уйми свое недержание, не от армии косишь, – смягчается Иваныч. – Да, появился твой отец. Жили мы с Серегой под присмотром нашего наставника, в скрытой от посторонних глаз избушке в Сибири. Тренировались там… Я до сих пор помню Владмира на пороге избушки, когда он пришел с окровавленной теткой на руках. Тело Марии представляло собой одну сплошную рану.  Она очень много времени провела в беспамятстве, Владимир не отходил от кровати не на шаг. Он рассказал, как Мария пропала, и он полтора года разыскивал ее, пока не нашел в тайге по слабому зову. Мол, она еле дышала, рядом лежали разорванные перевертни. И однажды во сне она дико закричала и произнесла два слова: «Волчий Пастырь».

– А кто это? – вырвался у меня вопрос. – Один из богов, который тоже играет? Он то здесь с какого бока?

Под укоризненным взглядом тут же хлопаю себя по губам. Хмыкает вошедший подполковник, когда металлическая дверь скользит на место.

– Дай-ка я хлобыстну! У меня рука на хамовитых солдатиках набита! – подполковник подходит к нам, придерживаясь за поручень над головой.

– Спасибо, конечно, но я сам справился, теперь весь во внимании!

– Повезло гвардейцам, только что по связи передали, что пятнадцать легкораненых, сорок два с синяками, но все живы-здоровы! Эх, аж гордость разбирает за орлов! Молодцы ребята, и стаю задержали, и сами не подставились! А то всё охотники да охотники – вон каких орлов из людей воспитал, не сплоховали! – Сергей Анатольевич весь лучится радостью.

– А они не расскажут о «необычной» атаке? – спрашиваю я.

– Объявлено, что вырвались экспериментальные образцы из подземной лаборатории. Будет взята подписка о неразглашении. Некоторым отличившимся обещаны похвальные листы и нашивки. Хорошо еще, что укусов нет, – улыбается подполковник.

– Как нет? Столько перевертней и ни одного укуса?

– Сказано же тебе, что нет укусов. Перевертням нужен только ты, охотник, – бросает подполковник.

– Я продолжу. На чем остановился? На Волчьем Пастыре? Когда Владимир услышал ее слова, он места себе не находил. С нашим наставником они долго беседовали про Пастыря, пока мы упражнялись на улице, а потом Владимир пропал на две недели. Мария шла на поправку, и одним непогожим днем пришла в себя. Увидев нас, она слетела с кровати и встала в стойку. Мы с Сергеем попытались утихомирить её, но даже ослабленная, израненная и обессиленная Мария напинала нам по самое не балуй. Разнесла половину избы, пока Сидорыч не справился с нею. А когда узнала, куда ушел Владимир, то и наставнику пришлось туговато. Она тогда кричала про то, что одного уже потеряла, не хочет потерять и другого! – под гул моторов ведет монолог Иваныч.

У меня перед глазами встает избушка лесника, два молодых берендея, похожие на Вячеслава и Федора, кудлатый наставник, смахивающий на Иваныча, израненная тетка на деревянном настиле кровати. Отец, горящий жаждой мести, и неизвестная сила, которая сияет красными глазами из глубины мрачной тайги. Голос убаюкивает, или же сказывается нервное напряжение последних суток, когда калейдоскоп событий менялся с удивительной резвостью. Я чувствую, как ватная усталость обкладывает со всех сторон расслабляющим покрывалом.

– Не спи! – окрик выводит из полудремы. – Для кого рассказывают? Мы и так это знаем, хотя и приятно вспомнить.

– В самом деле, Саш. Давай, я потом расскажу – как все было? А ты пока покемаришь в холодке, – гудит Иваныч.

– Нет-нет, все в порядке! Я слушаю! – я делаю «сухое умывание», щипаю уши, напрягаю тело и с выдохом расслабляю мышцы.

Всегда помогало, когда нужно было взбодриться. Помогает и сейчас.

– Мария пробыла ещё пару дней, пока не появился Владимир. За ним по пятам гналась стая перевертней. Мы вышли для переговоров и хотели отдать охотников, так как не думали вмешиваться. Но один из молодых и дерзких перевертней не выдержал и напал на нашего наставника. Завязалась драка, мы сражались плечом к плечу с Марией и Владимиром. Берендеи породнились с охотниками кровью, смешав ее на поле брани, – Иваныч слегка закатывает глаза, уходит мыслями в то время, потом возвращается обратно. – Это образно, на самом деле кровью мы не мешались. Однако отчасти из-за этого тетка и не раскатала Федора, а не только из-за договора.

– А что с Федором? – спрашивает Сергей.

– Укусил соседскую девчонку, но все осознал и готов жениться, так что может тебе на воспитание его дети попадут, Натольич. А если раздумает жениться, то я заставлю… Если живым увижу, – Иваныч покачивает кудрявой головой.

– Да уж, никто тогда не думал, что Владимир справится со своей местью и убьет Волчьего Пастыря. И месть ли это была? Мария так и не рассказала, что с ней случилось, и как она оказалась в тайге. Хотелось бы узнать, за что воевали. Может тебе она что рассказывала? – подполковник упирает в меня пронзительный взгляд.

– Нет, ничего не рассказывала. Говорила, что не пришло ещё время. Расскажете, кто такой этот Волчий Пастырь? Что за Зов, по которому отец нашел тетку? Куда мы летим и зачем?

– Ты заметил, что берендеи живут отдельно от других? Такие уж мы эгоисты, живем небольшими семьями, с приходом времени отделяемся друг от друга, но никогда не собираемся в стаи. Мы умеем самоорганизовываться. Вот этого нельзя сказать о перевертнях. Оставшийся без стаи перевертень быстро теряет контроль над собой и сходит с ума, кидается на людей и кусает всех подряд, на таких в основном и охотитесь вы. Перевертни и волки подчиняются одному высшему существу – Волчьему Пастырю. Вроде бы как их правитель и главарь. Именно с ним и столкнулись Мария и Владимир. После возвращения Владимира перевертни поутихли, редкие случаи нападения на людей тут же пресекались охотниками. У Дикой стаи словно вынули стержень, и она распалась на небольшие группки. На Земле воцарился относительный мир, – Иваныч вытирает ладонью вспотевший лоб.

В самолете становится душновато. Солнце нагревает обшивку, я тоже ощущаю испарину под носом.

– А в прошлом году стая вновь активизировалась. Все в недоумении – за двадцать лет тишины и спокойствия слегка расслабились. Перевертни радуются возвращению Пастыря, но этого не может быть. Владимир детально рассказал, как попал старику в лоб, как тот перекинулся в человека и уже не вставал. Правда, не вбивал игла, а улепетывал от примчавшейся стаи… Но он попал из Убийцы Оборотней, а это могучий артефакт… Если бы главный перевертень остался жив, то вряд ли бы ты сейчас сидел с нами и чаек потягивал, – слово перехватывает подполковник.

– И то, правда, по легендам Пастыря убивали, и пока появился новый – миновало не одно столетие. Сейчас же прошло слишком мало времени. Про Зов могу рассказать следующее, ты ощутил его, когда Голубева щелкнули шокером. Тогда мне казалось, что ты сможешь прийти к нам, тем более, что внимание переключилось на следователя. Всего несколько шагов и оказался бы под нашей с Вячеславом защитой. Мы как раз смотрели из кустов на то, как раскладывают бледного следователя на травке. Зов – это мощный мысленный поток, он подобен невидимому канату, тянущему в место, где находится зовущий. Плохо, что Мария не успела научить тебя ни Зову, ни Вызову, – Иваныч огорченно вздыхает.

– Так это вы были тогда в лесу? Я почувствовал, как меня тянет вглубь, когда неожиданно сам для себя оказался на обочине. А Вызов – это зов наоборот? – я вспоминаю про остановку по дороге в Ивановское СИЗО. – Кстати, я получил навык «противостояние Зову». Может, поэтому не пошел к вам?

– А ты соображаешь, – усмехается подполковник. – По Вызову и идут охотники, то есть представляют себе оборотня, на которого идет охота, берут его вещь, и день за днем идут по следу. Так нашел Волчьего Пастыря и твой отец. До этого многие пытались обезглавить стаю, но этих сорвиголов находили растерзанными или не находили вовсе. Словно в назидание остальным охотникам тела подкидывались под ворота охотников, а те не могли даже почувствовать приближения старых перевертней – такие сильные оборотни подчинялись Пастырю.

Я невольно вспоминаю испуг на лице тети, когда мы не обнаружили тело убитого перевертня на месте. Тогда действительно не хрустнуло ни одной веточки, не донеслось даже чужого запаха. Просто было тело, раз и исчезло.

– Но, похоже, что как бы ты не сопротивлялся, а по очень сильному Зову тебя и заманили в ту ловушку! – добавляет Иваныч.

На ум приходит Юля, лежащие на земле оборотни и удар сквозь палатку. Неужели Юля с ними заодно? Вряд ли – я отгоняю прочь эту мысль. Не нужно было писать ей, где я нахожусь, может всё бы сложилось по-другому. А то приехали отдохнуть и на тебе…

– А что за последняя кровь, о которой вы постоянно упоминаете? – я чешу затылок – раз пошли такие откровения, то почему бы не узнать побольше?

– Последняя кровь – ты, Александр. Ты последняя кровь убийцы Пастыря, потому-то тебя всю жизнь и охраняли. Твоих родителей уберечь не смогли, может, хоть тебя сохраним, – Иваныч виновато склоняет голову. – Не думали, что так рано включишься в Игру. Вообще скрывали, что ты можешь в ней участвовать. И жил бы дальше, но каким-то образом перевертни вышли на тебя. Думаешь, что нечаянно тебе попался тот катридж? Кто-то насильно впихнул тебя в наш мир…

– То есть я такой индивидуум, что аж страшно становится. Избранный, блин. Последняя кровь и что же тут такого? Подумаешь, сын убийцы Пастыря. Или перевертни объявили кровную месть и пока не загрызут – не успокоятся? – от объема информации начинает пухнуть голова.

– В том-то и дело, «индивидуум», что только твоя кровь может воскресить Пастыря. Вот и заманили в ловушку, да и набрали крови сколько надобно. Из тебя за компанию шашлык сделать решили. Вроде как символ отмщения! – усмехается Иваныч.

– И такое может быть? – я оглядываю руки и ноги.

За ночь вылечиваются раны и царапины.

– Может быть всякое. Летим мы сейчас к одному очень хорошему человеку. Или не человеку, но очень душевному, тебе понравится, – Иваныч переглядывается с Сергеем и коротко хохотнул.

Подполковник тоже кривит губы в улыбке, словно лимона откусил. Душевность человека, к которому собираемся в гости слегка настораживает. Ноги понемногу гудят – сказывается пробежка, драка и спринт. Я раскладываю ещё пару сидений и поворачиваюсь к сидящим берендеям.

– С вашего позволения, я немного подремлю? Или медленно поморгаю. В общем, как получится, – мужчины машут в ответ, мол, давай, мешать не будем.

– Нам ещё четыре часа лету, так что успеешь вдосталь харю поплющить! Но сильно не расслабляйся, а то будет как в анекдоте про расслабившуюся собачку, – хмыкает подполковник.

– А что за анекдот? – переспрашивает Иваныч.

Под негромкий говорок, упругий шум мотора за бортом и убаюкивающее встряхивание, я закрываю глаза, вытянувшись в полный рост и давая отдых уставшему телу. Несколько раз просыпаюсь от вида оскаленных клыков, вытирал пот, ошалело оглядываюсь по сторонам и снова бухаюсь в пучину кошмаров.

То один, то другой перевертень нападает из кустов или выпрыгивает из окон пятиэтажек. Полуобнаженная Юля распята под тяжелыми руками насильников. Я рвусь к ней, и тут же насильники хватают беспомощное тело и бегут сквозь заросли орешника. Забегают в храм Уара, и он занимается бездымным пламенем газовой горелки. На пороге лежит окровавленная тетя, тянет ко мне руки, но не получается пробиться сквозь круг Защиты…

– Вставай, парень!!! Подъем!!! Мы падаем!!! Держи зонт и гвоздь – в полете нажми на кнопку!!! – грохочут громовые раскаты над самым ухом, затем следует жесткое сдергивание с сидений.

Только что скитавшийся по лабиринтам подсознания, я за доли секунды успеваю оценить обстановку. Меня расталкивает подполковник, рампа опущена и вдали виднеется полотно зеленеющей тайги. Возле лебедки на изготовке застывает Иваныч.

Шутят так, мужички! Ну что же, позабавимся…

– А-а-а!!! – я выхватываю зонтик из рук подполковника и слетаю с нагретого места.

В два прыжка оказываюсь у подстраховывающего Иваныча и проскальзываю под раскинутыми руками.

– Стой, придурок!!! – раздается вслед, когда я прыгаю в пугающую пустоту, сжимая в руках свернутый рулон зонта.

Раскинув руки, я мгновение провожу в полете и почти полностью вылетаю из отсека. Подо мной зеленеет огромное лесное море, ни намёка на присутствие людей. Кругом тайга – зеленая простыня, по которой ленточками раскиданы мелкие речушки.

Подъемом стопы я цепляюсь за поручень лебедки и бросаю тело обратно. Подобное упражнение отрабатывали с теткой на тренировке по бегу, когда нужно было неожиданно сменить направление бега. Тогда в ход шли деревья, пеньки, толстые прутья кустов, вот и сейчас пригодилось для розыгрыша шутников. Тело проносится над рампой. С мягким приседом я приземляюсь на ребристую поверхность.

– Точно, я ведь гвоздь забыл! – я невинно улыбаюсь обескураженным берендеям.

Двое мужчин кидаются за мной, когда натыкаются на столь хамское отношение к своему розыгрышу, а я ещё зеваю и утомленно похлопываю ладошкой по губам.

Иваныч быстро справляется с собой и хохочет в ответ. Подполковника же задело серьезно. Он хмуро нажимает на кнопку на стене. Рампа понемногу поднимается, щель сужается, закрывает далекую землю.

– Вот не можете вы, охотники, без понтов! Дать бы тебе разок, чтобы не мешал веселью! – рявкает Сергей Анатольевич.

– Подскажите, а вам Слава с Федей родственниками не приходятся? У них тоже розовая мечта настучать мне по сусалу!

– Ах ты… – не находится с ответом подполковник. – Да тьфу на тебя и только. Не дам я тебе гвоздя! И зонтик верни на родину!

– Да, пожалуйста! – я протягиваю продолговатый цилиндр Сергею Анатольевичу. – Скажите, это у вас посвящение в десантники такое?

– Все-то ты знаешь. Да-а, развлекаются так ребята. Будят спящего новичка, и тот спросонья бежит прыгать, правда, ловят его сразу. Ты первый, кто увернулся и выпрыгнул. Эх, жаль, что не до конца, – притворно вздыхает подполковник. – Ладно, повеселились и будя. Накинь одежу поплотнее, а то комары на подлете высосут досуха, а потом иди сюда – будем сбрую править.

Иваныч кивает на рюкзак, из которого показалась ещё одна «пикселька», как раз под мой размер. Я быстренько скидываю запачканные вещи и влезаю в форму. Плотная ткань обхватывает тело как вторая кожа, новая одежда еле слышно похрустывает.

– Накрахмалена?

– Много чести. Спецсоставом обработана, чтобы у перевертней нюх отбить.

Из откидного отделения подполковник достает плетеные ремни, соединенные в причудливую вязь. Жесткие ремни обхватывают моё туловище, руки, ноги. Словно надели перевязь-переноску для комнатной собачки. Подполковник особо не церемонится со мной и ворчит себе под нос.

– Слегка расставь ноги, так теперь подними руки, вот. Поворотись-ка, сынку! Ох, и гарный же хлопец получился, хоть завтра в десантуру!

После того, как упряжь накинута и затянута, по спине хлопает жесткая ладонь. По крайней мере, мне кажется, что хлопает, на самом же деле твердые пальцы проверяют упряжь, дергают крепления.

Иваныч тоже сосредоточенно крепит объемистый рюкзак за спиной. Перетяжки на руки и ноги – действия выверены и точны, словно не первый день надевает десантную амуницию. Замшелой глыбой парашютная сумка пристраивается на мощной спине, словно неизвестный зверек льнет к Иванычу для защиты от напастей.

Такую же суму цепляет и Сергей, но его амуниция более обширна, ремней и лент не пересчитать. На плечах, поясе поблескивают карабины, как у скалолазов перед подъемом в горы. Подполковник натягивает на голову тускло-зеленый шлем и такой же протягивает мне. Шлем удобно устраивается на голове, широкая лента щекочет трехдневную щетину, уши словно закладывает мягкой ватой.

– Собираемся у назначенной точки, порадуем старика. Заодно и молодняк проверим на боеспособность! – Сергей Анатольевич выкрикивает слова, словно перерубает тесаком стволы толстого борщевика.

Иваныч кивает в такт, привязывая шнуром один из рюкзаков себе под зад, как раз под парашютной сумкой. Сергей дергается ему помочь, но останавливается недовольным взмахом, мол, сам справлюсь. Я тем временем подтягиваю два рюкзака ближе к себе, авось тоже придется крепить.

– Ты их в руках держи, не выпускай!

– Постараюсь! А мне дадите парашют? – я покрепче прижимаю похудевшие рюкзаки к груди.

– Тебе зонтика мало? На парашют ещё не заработал! – не оборачиваясь, кричит подполковник.

Сергей деловито проверяет оснастку Иваныча, тот осматривает амуницию друга. Как два воина проверяют экипировку товарища в тех горячих точках, где ошибка одного влечет за собой смерть обоих.

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться? – в грузовой отсек высовывается слегка растрепанная голова пилота.

– Разрешаю! – коротко отвечает подполковник, помогающий Иванычу прикрепить страховочный шнур к перекладине.

– Через пять минут будем над зоной выброски!

– Добро! После нашего выхода заходите на аэродром. Ждите нашего появления, командировочных должно хватить. На аэродроме вас уже ждут. Всё под мою ответственность!

– Есть! – лихое козыряние и дверь скользит на место.

– Александр, подойди ко мне! – подполковник разворачивает меня к выходу передом, а к себе задом. – Не вертись!

Бряцают карабины, пристегивая меня к подполковнику. Ленты дергают то вправо, то влево, проверяется натяжение. Я ощущаю легкую дрожь в ногах – никогда не приходилось прыгать, страх когтистыми лапками царапается изнутри.

– Полетим тандемом! Ничего не бойся, с утками не дерись, комаров не ешь. Будешь кричать – отстегну! – напутствовует добрыми словами Сергей. – Иваныч, мы за тобой! Пошли!

В сторону отъезжает люк самолета, показываются урчащие турбины, прилипшие к плоскости крыла. Внизу, насколько хватает глаз, простирается тайга, узкими трещинами голубеют речушки, мелькает пара проплешин лесных озер. Желто-серая дымка на горизонте готовится принять в себя раскаленный диск солнца.

– Не зевай! – на ухо гремит бас.

Иваныч шагает в пропасть, не оглядываясь. Хлещет страховочный трос. Поджатые ноги мелькают под дюралевым брюхом огромной птицы, и Иваныча относит на полсотни метров. За ним следом тянется маленький парашютик на длинных стропах.

Стена из мышц подталкивает следом, ещё чуть-чуть и кончится ребристый пол. Где-то глубоко внутри противно ноет, но я справляюсь с тошнотой и показываю большой палец Сергею.

– Готов? Тогда раз, два, три! – ноги отталкиваются от поверхности.

И…

Все завертелось, закрутилось. Чередовались местами самолет, небо, земля…

Небо, земля, самолет. Небо-земля, земля-небо.

Понемногу растет страх, что именно сейчас парашют не раскроется. Именно сегодня Аннушка разлила масло…

Земля разворачивается зеленым бескрайним покрывалом, ветер стучит воздушными кулаками по телу, залетает в рот, пытается порвать щеки.

Глаза слезятся от мощных ударов, сквозь пелену влаги каруселью крутился сине-зеленый калейдоскоп. Руки дрожат от страха. В голове вертятся мысли о том, чтобы зацепиться за что-либо твердое и надежное, но в скорости падения их выдувает вместе со слезами. Я цепляюсь в рюкзаки, словно они могли помочь и смягчить возможный удар о землю.

– А-а-а!!! – по ушам режет громкий крик.

Тут же слева прилетает хороший шлепок по уху, смягченный шлемом, но все же довольно ощутимый. Крик застряет глубоко в горле, и лишь спустя одно моргание глаз до меня дошло – кто кричал.

– Не бзди, всего-то 10 секунд летим! – перекрывая шум ветра, раздается звучный рев в ушах.

Я крепко сжимаю зубы – никак не ожидал от себя подобного поведения. Сотни раз видел в фильмах, как десантируются доблестные гвардейцы, но как же страшно прыгнуть в первый раз. Вспоминаю недавний шутливый прыжок в бездну, тут же содрогаюсь от мысли о том, что нога могла соскользнуть с маслянистого поручня. Похоже, что пара-тройка волос перекрасилась в белый цвет самостоятельно.

Мысли скачут хаотично, по щекам текут капли выбитых ветром слез, тут же срываются и уносятся прочь. Я неожиданно ловлю себя на мысли, что задержал дыхание и надо бы вдохнуть, а то грудь начинает покалывать.

– Чому ж я не сокил, чому ж не лятаю! – дико горланит над ухом подполковник.

– Парашют открывайте! Разобьемся же! – вырывается тонкий писк сквозь стиснутые зубы.

– Да я парашют в самолете оставил! Зонтик нужен?

За такие слова я готов убить шутника, но едва набираю воздуха для достойного ответа, как резко рвет по груди и ногам. От рывка едва не выбрасывает рюкзаки из рук. Цепляюсь в них так, что ладони начинает сводить судорогой.

Падение замедляется. Я быстро-быстро моргаю, сгоняя остатки слез с ресниц.

– Чего-то тяжеловато стало, никак в штаны наложил? – веселится за спиной подполковник.

Я молча глотаю подковырки, что ж, сам напросился на подобное обращение – оставается делать вид, что не слышу его слов. Отстраненно наблюдаю, как приближается зеленый массив.

– Не писай, прорвемся! Ещё и на свадьбе твоей погуляем! – не унимается Сергей.

– Хорошо бы до свадьбы дожить! – слова застревают в горле, прорываются сквозь плотный ком, который никак не хочет сглатываться.

Острые верхушки елей зеленым частоколом выстраиваются внизу, приглашают приземлиться в игольчатые объятия. Угрюмые деревья, видевшие не одну бурю, политые дождями и посыпанные снегами, стоят как богатыри на рубежах Отчизны.

Нас понемногу относит в сторону, я задираю голову. Над нами воздушный купол белой ткани, сквозь отверстие в центре бешено бьется какой-то лоскуток. Я вижу, как рука подполковника подтягивает стропы и направляет парашют по одному ему известному маршруту.

– Слегка согни ноги, чтобы по колено в задницу не вошли! – подполковник пинает мою ступню, привлекая внимание. – Скоро будем приземляться.

Я послушно подтягиваю колени чуть выше и вижу вынырнувшую небольшую полянку. Словно лес нешироко зевнул и обнажил темно-зеленую полость рта. Я успеваю оглянуться в поисках Иваныча, далеко на горизонте парит белая пушинка одуванчика.

– Приготовься! – раздается резкий голос в ушах и тряска от строп.

Подполковник виртуозно работает руками, то подтягивая, то отпуская натянутые канаты, словно пианист играет «Полет шмеля». Мы садимся точно в центр поляны.

Несколько чахлых березок сгибаются под нашими телами, раздается оглушительный треск, и нас продергивает ещё два метра через частокол тонких, черно-белых стволов. Огромный купол горделиво опускается на траву, веревки натягиваются и опадают, но по земле уже не волочет.

Земля!

Никогда не думал, что буду так радоваться ее близости. Зеленая трава, коричневые прошлогодние стебельки полыни и салатовый мох у корней берез – так и хочется обнять все это.

Кое-как поднимаюсь на ноги. Сергей Анатольевич споро расстегивает карабины, и я оказываюсь на свободе.

– Ну как очучения?

– Незабываемые, теперь ещё долго будут сниться! – я оглядываюсь по сторонам.

Перекликающиеся птицы, замолкшие ненадолго при нашем приземлении, принимаются обсуждать происшедшее. Лесную поляну окружают многовековые ели, с края чернеет маленькое озерцо, больше похожее на бассейн в сауне. Две березки, из восьми растущих в центре полянки, оказались сломаны пополам. Расщепленные столбики торчат вверх изъеденными кариесом зубами, на лоскутах коры висят недавно веселые кроны.

– Что ж, лес рубят – щепки летят! Или мы, или они, – отвечает на мой немой вопрос Сергей.

– Так можно же восстановить, не дело это – на родной земле хулиганить! – я прохожу по пружинящей земле к поломанным деревцам.

– А ты правильно говоришь, хоть и пафосно! По-мужски. Хотя в воздухе визжал как девчонка! – издевательски хмыкает Сергей, доставая из кармана небольшой рулончик. – Замотай их для поддержки.

Я ловлю на лету пластиковый пакетик. Марля, не современная дырявисто-тонкая, а советская, плотная как ткань. Прикладываю на место сломанные стволы берез, вместо пластыря – мох и земля, и зафиксировать бинтом. Стоят родненькие, как будто и не ломались – порой человека не так жалко, как сломанное дерево.

– Ты прямо доктор Айболит! – подполковник хмыкает. – А теперь и мне помощь окажи!

– Что-нибудь тоже перевязать? – я подкидываю похудевший рулончик.

– Да, и сложить, и перевязать, и уложить. Парашют поможешь убрать, пока олени не кинулись на портянки разбирать! – Сергей Анатольевич скидывает с плеч сумку.

– Я никогда раньше не складывал, вы покажете как? – и тоже тяну за стропы.

На укладке парашюта подполковник отрывается за свое унижение с розыгрышем. Каких только эпитетов я не выслушиваю, начиная с «безрукой улитки» и заканчивая «летающим крокодилом». Когда изрядно испачканный парашют ложится в сумку, я украдкой выдыхаю. С облегчением слегка поторопился, так как пришлось снимать амуницию и тоже аккуратно раскладывать по рюкзакам. И, после всех мучений, меня поощряют честью нести багаж.

– А чего ты возмущаешься? – удивляется Сергей Анатольевич. – Я постарался доставить тебя как можно ближе к месту назначения. И будет вполне логично, если ты доставишь вещи до конечного пункта.

– Конечным пунктом будет дом вашего наставника, я правильно понял по разговору? – приходится взваливать поочередно три рюкзака. Ого, ноша не из легких, а ещё идти неизвестно сколько.

– Все ты правильно понял, – подполковник поправляет парашютную сумку, распределяя вес по спине.

– Иваныч будет там ждать?

– Если все знаешь, зачем же тогда спрашивать? – вопросом на вопрос отвечает подполковник.

– Ну почему вы такой злой?

– А ты хочешь со мной в десны жахаться? Не сегодня, так завтра у меня может крышу сорвать, и что тогда будешь делать? Эмоций у страдающего бешенством зверя хоть отбавляй, но ни одной положительной. Я не могу себя контролировать в ночь Предела, а тебе будет проще меня уничтожить, чем попытаться обезвредить. Или скажешь, что не готовился к охоте на берендеев? – берцы подполковника ступают мягко, примятая трава тут же поднимается обратно.

– Не буду кривить душой, действительно обучался отпору берендеям, но пока как-то больше опасность идет от перевертней, от берендеевского племени вижу лишь помощь.

– И много берендеев ты знаешь? Трех-четырех и обчелся?

– В принципе да. С другими я не связывался, а что вы подобны перевертням?

– Мы другие, Сашок. Мы с Иванычем обещались помочь Марии, а вот зачем его ребята тоже вступились – неизвестно.

– Это-то, как раз и известно, из-за того, что Федор укусил соседку.

– Иваныч учуял вас за пять километров, неужели он бы не спрятал от тебя девчонку? Ты же пока не можешь отличить оборотня от человека? Ну, вот и не будь таким наивным. Тут замешано другое – ребята должны набираться боевого опыта. Ты ничего им из своих трюков не показывал?

– Показал прыжок из ямы, но вроде бы и все.

– Вот на этот прыжок Иваныч и будет тренировать ребят. А драка на дороге? Славка же по любому сразу справился со своим противником, а потом из кустов наблюдал за твоими действиями. Или не видел на аэродроме, как он их в штабеля укладывал?

Я восстанавливаю в памяти последний бой, действительно, что-то не сходится. Вячеслав на зеленом поле побил не одного противника, и это за каких-нибудь полминуты… А на дороге?

– Попросили бы, я им и сам показал.

– Вот с тобой общаться, можно только гороху наевшись. Я тебе сказал, что мы другие, а ты пытаешься берендеев научить с какой стороны лучше к охотникам подобраться. Мы другой клан и между нами пока шаткое перемирие, которое может закончиться в любой момент. Наверное, ты при приземлении головой ударился? К тому же, сейчас мы тебе оказываем услугу – ты знаешь, чем это обернется в будущем?

– Знаю, но пока нет другого выхода. Тетя Маша при смерти, Юля неизвестно где, а из понимающих ситуацию – только вы двое. Мда, коварные же вы создания, берендеи. Все у вас не как у людей. Постоянно что-то скрываете, прячете, а потом ещё и издеваетесь. А почему вы мне всё рассказали? Вы же друга сдали.

– Потому что привык играть в открытую. Это с врагами нужно хитрить и изворачиваться, а от союзников лучше не скрывать намерений. Иначе можно очутиться в крайне невыгодной ситуации, – Сергей осматривает полянку.

На девственной чистоте лужайки не остается никакого напоминания о приземлившемся тандеме, если не считать двух перевязанных берез. Со временем марля отвалится, а деревья будут расти дальше. На еловую ветку возле озерца опускается черно-белая сорока, тяжелые гирлянды шишек качаются в такт.

– Не боись! Нас не обнаружат! – хохочет подполковник. – А вот то, что коварны, это да. Медведи же всегда были первыми врагами человека. Даже поговорка такая ходила – «побрей медведя – получишь человека!». Так что совместное сосуществование многому научило. Ладно, идем.

Широкая еловая лапа хлещет по лицу, оставляя липкую паутинку на ресницах. Высокие ели ракетами устремляются ввысь. Между ними мы и пробираемся. Ноги то скользят по буйной траве, то утопают в мягком мху. Сучья так и норовят вцепиться в любой из рюкзаков, чтобы, если не задержать, то хотя бы пропороть плотную ткань. Суровые сосны мрачно сдвигают кроны, заслоняя небо пушистыми ветвями. Птицы остаются на поляне, по мере погружения вглубь тайги они стихают одна за другой. Редкие клочья неба темнеют в сплетении мощных ветвей, на тайгу опускается ночь.

– Вот тут остановимся на привал! Пока не стемнело – набери хвороста! – идущий впереди подполковник резко машет рукой.

– Так, может, дойдем? Если прыгнули так близко, то наверно немного осталось до дома? – мне не улыбалось ночевать на холодной земле.

– А между тем Сергей дело говорит! – раздается голос, и из-за сосны выходит Михаил Иванович. – Не дело это – ночью в гости являться. Дождемся утра.

Шершавый ствол широкой сосны полностью скрывает могучий торс от наших глаз, среди тусклой зелени тайги форма сливается с окружающей средой. Иваныч выныривает неожиданно, бесшумно как тень, я не слышу ни шагов, ни дыхания.

Финальное видение

– В прятки играешь, Миша? – ухмыляется подполковник.

– Пока вас ждал, ещё и с белками в шахматы успел перекинуться! – отвечает Иваныч.

– Михаил Иванович, а вы ничего не хотите мне сказать? – я освобождаюсь от рюкзаков.

Парашютная сумка сходу ложится под зад опустившегося подполковника, другой парашют Иваныч подгребает себе. Все ясно – мне придется самому себе искать место для пятой точки, так как рюкзаки тоже оказались захваченными. Большая валежина с вывернутыми корнями мало подходит на роль удобного кресла – по мшистому стволу снуют мокрицы и другая живность, торопящаяся найти приют до захода солнца.

– Смотря, что ты хочешь узнать, Саша. Если про грибы, то красные шляпки с белыми точками лучше обходить стороной. Если про ягоды, то сначала покажи нам, а после пробуй. Может про костерок? Так вон там я видел отличную сухостоину! – Иваныч неторопливо копается в рюкзаках, доставая тушенку, хлеб, яйца.

– А продукты-то у вас откуда? Федор же из погреба рюкзаки достал! – я искренне удивляюсь обилию съестных припасов.

– Мы каждый день сидели как на иголках, и у Федора появился определенный ритуал ежедневно обновлять содержимое рюкзаков. Ты об этом хотел спросить?

– Нет, я про то, как вы использовали меня для выучки ребят, – я сглатываю слюну, но все-таки отвожу взгляд от выложенных продуктов.

– Что на голодный желудок воздух сотрясать? Вот принесешь дровишек, тогда и поговорим!  – отрезает Иваныч.

Подполковник пожимает плечами, и взгляд карих глаз мечтательно поднимается ввысь. Весь его вид показывает, что он вообще не знает – для чего нужно собирать ветки, для пущего артистизма не хватало ковыряния носком берца в палой листве. Помогать со сбором дров никто, конечно же, не собирается.

Развели дедовщину! Оба берендея застывают в выжидательной позе.

Делать нечего и по скользким иголкам я иду ломать сухостой. Сумерки неторопливо ложатся на деревья, чахлые кусты и клочки хилой травы. Темнеет, словно гигантский киномеханик выключил свет, и теперь он медленно тухнет в полутемном зале тайги. Через пятьдесят метров я вижу, как старая береза накренилась на соседние деревья: вот-вот упадет, сухие ветви устилают землю, гнилые корни застывают над выросшей травой.

Громкий треск нарушает умиротворенность засыпающего королевства. Я ломаю сучья, они возмущенно хрустят в лесной тишине. Набираю целую охапку, чуть не падаю по дороге, пока несу. По пути примечаю несколько больших ветвей – надо бы их притащить на ночь.

Когда возвращаюсь, то вижу, что берендеи сотворили небольшой костерок и разложили пищу на куске ткани. Облупленные яйца поблескивают боками в свете костерка, зеленый лук напоминает стрелы, хлеб выложен ровными кусками в форме башенки. Им бы рестораторами работать, вот только тушенка не открыта.

– А мы тебя ждем! Дай-ка ножик? – спрашивает приподнявшийся на локте Сергей Анатольевич.

– Так у меня его нет, – я сбрасываю охапку чуть поодаль от импровизированного стола.

– Как же без ножа банки-то открыть? – наивно интересуется Иваныч.

– Может об ствол шарахнуть? – я показываю на лежащую валежину, среди мха торчат обломанные сучья.

– Да лучше об голову. Твою! Это же надо – лететь в тайгу и не прихватить ножа! – цокает языком подполковник.

Ясно, опять разыгрывают. Хотят высмеять неумеху городскую, ну что же – правила игры ясны, остается снова окунуть старичков в лужу. Какой же способ мне показывал старый рыбак? Вспомнить бы реалии жизни до Игры…

– Пакетик целлофановый найдется? – я делаю вид, что озадаченно чешу голову.

Станиславский сразу бы сказал: « Не верю!», но тут может и обойдется. Подполковник указывает на скомканный кусок пленки возле рюкзаков:

– Бери, ты наверно хочешь подышать в него, для успокоения? Фильмов американских насмотрелся? Но учти, у нас клея нет!

– Вместо клея можешь взять сосновую живицу! – хохочет Иваныч.

Ну-ну, смейтесь-смейтесь. Эх, как же любят взрослые дядьки подтрунить над молодежью, мол, мы знаем, мы пожили. Теперь лишь бы не облажаться, не дать повода почувствовать себя на высоте, а то опять придется тащить рюкзаки, может и Иваныч до кучи свой отдаст.

Я прижимаю банку боковиной к груди и упираюсь пальцами в другой бок, сверху надавливаю на пальцы ладонью и слегка прожимаю жесть. Потом переворачиваю банку вмятиной к себе и делаю ещё углубление, под углом к первому.

– Ты сейчас звездочку делаешь, ниндзя малолетняя? – смеется подполковник.

– Да, мало ли кто к нам заявится, а тут и звездочка будет. И гость наестся заодно, если не промахнусь! – пыхчу я, стараясь углубить вмятину.

Два прогиба встают под углом один к другому, третья сторона остается нетронутой. Положив банку в пакет, принимаюсь сжимать плоскости днищ банок от одного прогиба к другому. Все легче и легче прижимаются края, с хлопком рвущейся жести лопается место сгиба, на пакет выплескивается немного желатина.

– Ты глянь-ка, а малой-то кумекает немного, скоро сможем тушенку через дырочку высасывать! – Сергей подмигивает Иванычу.

– Может, трубочку поискать и зонтик для коктейля? – отвечает Иваныч.

Я продолжаю, не обращая внимания на насмешки. Банка скрежещет в руках, сцепленные в замок руки нажимают то на один край, то на другой. Половина содержимого вываливается в пакет, но главное – жесть рвется по местам сгиба и банка раскрывается как два лепестка кувшинки. Потемневшая тайга смотрим вместе с берендеями, как открывается банка тушенки без ножа и открывалки.

– Пожалуйста, могу ещё пару банок открыть! – я кладу пакет с тушенкой и разорванной банкой рядом с импровизированным столом.

– Вот за что не люблю всезнаек, так это за ехидную ухмылку на морде. Так бы и двинул берцем по зубам, чтобы не скалился лишний раз! – вздыхает переставший смеяться подполковник.

– Умыл он нас, Натольич! Ну да ничего, в следующий раз поймаем! – Иваныч продолжает улыбаться.

Подбросив очередной сук в ярко полыхающий костер, Иваныч вытаскивает из кармана складник. Нож сверкает в свете огня плоской рукоятью и шлепается на мою ладонь. Тяжеленький, грамм на триста потянет. Кнопка выбрасывает широкое лезвие наружу.

– Лучше им открой, удобнее есть будет. А поломанную банку себе забери, заслужил! – басит ухмыляющийся Иваныч.

– За «поймаем» – я не рассказывал, как мы вместе приземлялись? – прыскает в кулак подполковник. – Такого запаха я давно не чуял.

Вот, началось! Нашли на чем отыграться. Сейчас последует долгое перечисление всех проявлений страхов и ужасов, а Иваныч будет обидно подхихикивать и подзуживать, надеясь уколоть побольнее. Нужно сыграть на опережение.

– Признаю, обгадился я, Михаил Иванович! Страшно было до жути, спасибо Сергею Анатольевичу за поддержку во время полета. Если бы не он, то нас бы перевертни вычислили по запаху за много километров! – говорю я, не дав развернуться буйной фантазии подполковника.

– Да ладно, с кем не бывает. Сергея вон тоже первый раз пришлось выпинывать из самолета! – гудит Иваныч.

– Так бы и двинул берцем по зубам! – сплевывает подполковник и придвигается ближе к еде.

Костерок полыхает в ночи теплым светом. Кажется, что стволы деревьев пританцовывают в бликах огня, то приближаются, то испуганно отпрыгивают. Птицы стихли, зверей не слышно, по листьям и иглам тихо шелестит ветер. Изредка раздается треск деревьев, словно сосны и ели устали стоять в одном положении, и теперь поводят ветвями, как борцы, что разминают суставы перед выходом на татами.

Пища уничтожается под негромкий разговор. Хотя ночная тайга и навевает робость своей дикой красотой и мрачной угрюмостью, но в компании двух опытных берендеев, прошедших не одну битву, я чувствую себя спокойно, как у тетки на кухне.

Как сейчас там моя наставница? И что с Юлей?

– Так что ты хотел спросить по поводу выучки? – смотрит на меня Иваныч.

– Вы же не напрасно меня просили показать прыжок и остановились на дороге с патрулем перевертней? Вячеслав на мотоцикле мог оставить их далеко за горизонтом. Все это было для того, чтобы ребята увидели меня в деле? – я откладываю в сторону надкушенное яйцо.

– Знал бы ты, Саша, что мы уничтожили сорок два оборотня возле Мугреево и на подходе к нему – не спрашивал бы об этом! Мои ребята обучились противостоять перевертням, а из охотников только вы с Марией и знакомы. Значит, нужно ребят обучить и вашим приемам, а как это сделать, если никто не соглашается быть убитым взбесившимся берендеем? – спрашивает хмурый Иваныч.

– Мда, то есть теперь, если на вас нападет бешенство, у меня меньше шансов остаться в живых?

– У тебя вообще нет шансов против нас двоих! – рыкает подполковник. – Мы видели, какова Мария в деле, посмотрели на битву Владимира. Успели заметить, как охотники используют слабые места оборотней, и выработали собственную систему противостояния. По сути – мы вообще не должны были остаться в живых, после увиденного та…

– Да, мы-то видели, а эти два раздолбая не верили в ваше превосходство. Вот, пришлось пойти на хитрость и вынудить тебя показать свою силу, – перебивает Иваныч разговорившегося подполковника.

Тот удивленно смотрит на него, в ответ получает легкое вздергивание бровей. Вроде как знак замолчать, я тактично делаю вид, что не заметил.

– И на ребят не наговаривай. Они всё сделали, чтобы защитить тебя. Федя увёл по ложному следу. Как бился Слава – ты видел сам, – говорит Иваныч.

– Федя увёл по ложному следу? Он вроде как остался задерживать перевертней? – переспрашиваю я.

– Всё верно. Однако Федя хоть и молодой, но не совсем уж дурак, чтобы кидаться одному против такой стаи. Он перекинулся, подхватил наши вещи и повёл их в другом направлении. Ты помнишь рушник, которым утирался? Да и обниматься он к нам лез, не от избытка чувств, а чтобы наши запахи собрать. Пока перевертни сообразили, что к чему – мы успели подъехать к аэродрому, – рассказывает Иваныч. – Так-то, Сашок. Ты видишь лишь то, что тебе показывают, а многое остается за кадром. Игра… Она непростая. Она со множеством скрытых тайн и секретов.

Наступает неловкая тишина. Потрескивание костра, шум деревьев и скрежет жучка-древоточца в валежине составляют звуковой фон. Где-то ухает филин. Я думаю о своём, мужчины угрюмо смотрят в костер, Иваныч изредка шевелит палкой, вылетают снопы искр и светлячками уносятся вверх, к холодным звездам.

Рядом тресщит ветка. Мы резко поворачиваем головы на звук.

– Здорово бывали, люди прохожие! – из густой тени выходит молодой парень.

По возрасту чуть старше меня, в коричневых глазах играют отблески костра. Горбатый нос выпирает лезвием колуна, высокие скулы обточены до ушей, слегка раскосые глаза смотрели с хитринкой. Одет в серый свитерок, коричневые штаны, невысокие сапоги, на поясном ремне приторочен нож, на голове заломлен выгоревший картуз. Как он так близко подобрался – ума не приложу.

– И тебе не хворать, да больным не лежать! Мимо идешь или к костерку погреться? – бурчит подполковник.

– Да к вам спешил. Увидел, что на нашу землю кто-то пришел, вот и хочу поинтересоваться – чего надобно? – парень протягивает к костру раскрытые ладони.

– На какую «вашу землю»? Или тайга выкуплена вся? Говори, да не заговаривайся, пацан! – рявкает подполковник.

– А ты, дядя, зря-то не рычи, и не таких успокаивали. Наша она по праву первенства, пришли мы сюда первые и застолбили её. Ещё вопросы будут, или ответите на мой? – улыбается ничуть не смутившийся парень.

Белые зубы блестят в свете костра, парень приподнимает слегка козырек картуза, из-под него выглядывают соломенные волосы. Так разговаривать с незнакомыми людьми, ночью, да ещё и неизвестно где – либо отчаянная храбрость нужна, либо отряд спецназа за спиной. Я на всякий случай оглядываюсь по сторонам.

– Дерзишь, пацан! «Таких» ты ещё не успокаивал! А будешь и дальше дерзить, то я тебя лично успокою! Нашелся, понимаешь, хозяин тайги! – ярится подполковник, даже в свете костра видно, как покраснело лицо.

– Дядя, да ты не волнуйся так, а то лопнешь еще. Оп! За тушенку спасибо! Ножичек кидать не нужно. У меня и свой имеется, острее вашего, – парень выхватывает из воздуха банку тушенки, неуловимо брошенную подполковником.

– Ах ты, щенок!!! Придется научить тебя уму-разуму, как со старшими разговаривать! – Сергей Анатольевич подскакивает с места и кидается к улыбающемуся парню.

Быстрее чем летящая банка, здоровый кулак впечатывается в изгибающиеся губы, капли крови блеснули в свете костра, упав на невысокую траву. Парень отлетает на несколько метров, но в полете по-кошачьи изворачивается и приземляется на ноги, высохшие иголки разлетаются в стороны, вместе с палой листвой.

– Ну, дядя, это ты зря, – парень улыбается окровавленными зубами, сплевывает кровь и начинает стягивать свитерок.

– За сколько? – подполковник кивает Иванычу.

Сергей Анатольевич дергает головой, раздался короткий треск, поводит плечами, разминая мышцы. Парень отбрасывает свитер, за ним летит майка, ремень на штанах блестит пряжкой.

– За 16. Саша, сиди на попе ровно и время после второго удара засеки! Не вмешивайся, а я, пожалуй, второго отоварю за 12! – Иваныч кидает мне наручные часы.

Секундная стрелка неумолимо продолжает свой бег на «командирских» часах. Широкий браслет переливается в свете танцующего пламени.

– Какого второго? – парень от удивления путается ногой в штанине.

– Вон за тем деревом стоит, ждет развлечений. Скорее всего, чтобы пугнуть, когда мы от тебя подрапаем. Ты бы нацепил штанишки-то, сынок, а то комары пипирку отгрызут! – Иваныч показывает направление пальцем и с хрустом потягивается.

Из кустов орешника вылетает грузное тело, с рычанием кидается к Иванычу. Я засекаю время по звучному хлопку, словно повар прикладывается молотком к отбиваемому мясу. Периферийным зрением вижу, как складывается хамовитый парень, как из розовой кожи выметываются клочки шерсти.

Режим охотника включен

Так… на всякий случай. А прямо передо мной начинает разворачиваться картина быстрого и безжалостного боя.

Лохматое коричневое тело кидается к Иванычу, тот пригибает голову к груди и поднимает руки почти к самым ушам. Ноги чуть шире плеч и левая немного выставлена вперед. Словно медведь встет на задние лапы. Странная стойка, я первый раз вижу, чтобы грудь и живот оставались без защиты, но видимо имеет свои преимущества.

Оскаленная медвежья пасть оказывается возле лица Иваныча, когда тот легким пируэтом уходит с линии атаки и шлепает сверху вниз широкой ладонью, как будто прихлопывает надоедливую муху. Лапищи берендея хватают воздух, клыки громко клацают, когда от шлепка морда резко опускается вниз. Издевающийся Иваныч ещё и пинка добавляет для скорости.

– Пять секунд! – громко возвещаю я о прошедшем времени.

– Вагон времени! – хрипит подполковник. Он лежит на земле и оттягивает оскаленную морду от себя.

– Ещё и по нужде успеем сходить! – Иваныч снова уворачивается от пролетавшей мускулистой туши.

Подполковник смог отогнуть голову молодого берендея назад и неуловимым движением выбирается из-под тяжелой туши. Оказавшись сзади оборотня, Сергей Анатольевич одним движением вытаскивает поясной ремень и, схватив за лапу разворачивающегося противника, мигом накидывает на нее ременную петлю.

– Время!!!– гаркает Иваныч.

Крупное тело прижимает к земле вертящегося оборотня, тот щелкает челюстями, пытаясь достать до кудрявой головы, но Иваныч отдергивает голову от острых зубов. Куртка стягивают лапищи берендея за спиной, к ней также притягиваются когтистые ноги. Резко дернув за ткань, он оставляет оборотня в положении «гимнастического моста», но пузом на земле. Оскаленная морда упирается в мох.

– Одиннадцать секунд! – кричу я в ответ.

– Опаздываю!!! – отзывается подполковник и лбом прикладывается о мохнатую морду «своего» берендея.

Раздается треск, словно два огромных грецких ореха сдавливают в сильной ладони. Морда перевертня задирается вверх, подполковник тут же вдевает вторую лапу в ремень, скользит вдоль туловища, одновременно подсекая корявые ноги и дергая ремень вниз. Молодой оборотень шлепается плашмя, подполковник тем временем пропускает ремень через промежность берендея и живо опутывает ноги. Ставит ногу на пытающегося перекатиться берендея.

– Время!!! – молодецки выкрикивает подполковник.

– Пятнадцать секунд! – отвечаю я.

– Стареешь! – кидает Сергею Иваныч.

– Мухлюешь! – не остается тот в долгу.

– Где это?

– Так ты ещё валялся на нем, а я на ногах позировал для фото!

– Он у меня обездвижен был, а у тебя ещё ползать пытался!

– Может, повторим?

– Да легко!

– А ещё взрослые называются! – я вношу свою лепту в спор. – Вы их специально спровоцировали?

– Как догадался? – прищуривается подполковник.

Ребята тем временем перекидываются обратно. Голые тела смотрятся жалко среди примятой травы. Иваныч подтягивает рукава куртки, соединив связанные за спиной руки берендея. Черноволосый парень отозывается стоном на боль выворачиваемых суставов.

– Так мы же к наставнику вашему летели? Вот и получается, что новые ученики вызвались на потеху. Вы даже не перекидывались, и так знали о своем превосходстве? – я протягиваю часы обратно.

– Ага, так интересно же было сравнить. Это когда ещё такой шанс представится, что молодые берендеи на старых скакнут! – расплывается в улыбке Михаил Иванович.

– Вы тоже берендеи? Отпустите, дяденьки, пожа-а-алуйста! – приподнимает голову светловолосый хам, к его лбу прилипли кусочки коры и коричневые иголки, над правой бровью наливается гематома.

– Вот, теперь дяденьки, а то все «такие», да «такие»! Погоди, не трепыхайся, а то туже затянешь! – склоняется над белобрысым подполковник.

– А ты чего молчишь? Вона как рычал недавно! – обращается к черноволосому Иваныч.

– Простите нас, мы не со зла. Напугать хотели, да и только! – отвечает второй лежащий.

В свете костра видно, как парни покрываются гусиной кожей. В этом месте все-таки холоднее, чем в Ивановской области, может ещё и из-за того, что обширные верхушки деревьев не пропускают свет к земле. Иваныч развязывает хитрые узлы рукавов, и парень опрометью кидается в кусты и, спустя несколько минут выходит к нам, уже одетый.

Светловолосый тоже поднимается с земли и одевается, стараясь лишний раз не смотреть на зубоскалящих воинов. А те веселятся напропалую, отыгравшись на парнях за мои «победы».

– Ох, и напугали ежа голой… правдой! Что же вы такие страшные, всего за одиннадцать секунд легли? – интересуется подполковник.

– А у кого-то и за пятнадцать! – поддевает Иваныч.

– Я же сказал, что ты мухлюешь! Мальчишки, давайте ещё разок проверим, а? – Сергей поворачивается к ребятам.

Те отступают на один шаг. Мужчины перемигиваются. Мне стало жаль Вячеслава и Федора – если эти два сатрапа издеваются над незнакомыми ребятами, то что же они вытворяют дома? Хотя демонстрацией силы я впечатлен. Так просто, легко и ненавязчиво, даже не перекидываясь в другой образ, завалили двух мускулистых оборотней…

Я вряд ли бы так смог. Вспоминаю свою встречу с перевертнями и передергиваюсь. Смог бы, будь там Юля – смог бы и не так!

– Не нужно проверять, и так наказали, – угрюмо бурчит светловолосый парень. – Так вы зачем к нам пришли? К Сидорычу?

– Иваныч, смотри-ка, эвона как быстро пара люлей прочищает мозг! Может, повторим? А молодые люди нас ещё и проводят? – подполковник с хрустом потягивается.

– Да мы и так вас проводим, без повторения! – басит черноволосый.

Два понурых парня опускают головы, успев понять кто перед ними. У светловолосого берендея зреет шишка на лбу, захватывая синевой все большее пространство.

– Ладно, ребята, проводите утром до Сидоровича. Сейчас же не следует являться к старику, уважать нужно старость, да и накостылять он может спросонья. Вы сегодня за свою вежливость побудьте радушными хозяевами и постерегите сон добрых гостей. Сухостой вон там стоит, без завтрака не будить, при пожаре выносить первыми. Натольич, у тебя особенные пожелания имеются? – Иваныч подкидывает ещё дров, и вытягивается возле костра, примостив под голову рюкзак.

– Чашечку кофе и ванную вряд ли выпросить получится, а вот утренний завтрак хорошая идея. Мальчишки, ещё бы чайку с утреца забабахали – вам бы цены не было! – подполковник следует примеру Иваныча и тоже придвигается к теплому огню.

– А мне ничего не нужно, кроме мира во всем мире! – я пробую внести свою лепту в диалог.

– Быстро спать! Тебе ещё утром нести поклажу, негра неадекватная! – бурчит в мою сторону подполковник.

– Ну, ничего, дяденьки, вот выпадут у вас зубы – я вам кашу жевать не буду! – я сонно парирую в ответ.

Со стороны лежащих берендеев слышится что-то вроде «сунуть бы берцем по зубам», и после этого тайгу сотрясает мощный храп. Ребята приседают у костра, стараясь не потревожить спящих, негромко переговариваются, гадая, кто перед ними.

– Слышь, парень! – один из ребят обращается ко мне.

– Чего? – я поворачиваюсь к ним.

– А кто это такие? – светловолосый кивает на спящих мужчин.

– Эх, ребята, лучше вам и не знать, но видать судьба связала с ними. Это великие берендеи, или Сидорович вам о них не рассказывал? – вот не могу отказать себе в удовольствии немного развлечься.

Теперь понимаю старших берендеев, когда они забавляются с молодежью – ребята недоверчиво смотрят на меня. Черноволосый дергает подбородком, мол, продолжай. Окружающая нас тайга, треск раскаленных углей, монотонное рычание храпа – все создает атмосферу мистики и таинственности. Невзирая на опускающиеся веки, я позволяю разыграться фантазии. Ребята слушают сначала недоверчиво, потом глаза всё больше расширяются, и, под конец рассказа, в рот каждому из них я могу вложить по хорошей кедровой шишке – они бы и не заметят.

Фантазия поведала ребятам, что они имели честь поручкаться с самыми великими берендеями, бессмертными и живущими издавна. И что Сидорович их ученик в седьмом колене, и собирают войско на борьбу с силами темными, может и ребят призовут в ряды. Только летать не умеют, но под землей мчатся, опережая гепарда, а уж в воде любой рыбе-мечу по клюву настучат, и уж одни выходили на бой против многотысячного войска и без единой царапины выходили с победой. Фантазия ещё много чего поведала, уж больно забавно смотреть на доверчивых ребят.

Неужели я сам был таким же недавно, когда меня «обхаживали» Вячеслав с Федором? Так они ещё это делали с похмелья, а я на трезвую голову, хотя и засыпая.

– Бли-и-ин, – вполголоса протягивает светловолосый. – А я-то таким людям нахамить вздумал. Как только не пришибли? Видать и в самом деле пригодимся в бойцы. Нужно с утра все в лучшем виде обставить. Пойду ещё дровишек наломаю, да шишек натрясу.

С этими словами парень растворяется как тень в непроглядной темноте тайги, шагает из круга света и тут же пропадает. Я ещё немного болтаю с оставшимся парнем. Оказалось, что ребята самолет и парашюты заприметили давно, выслеживали стоянку, чтобы подойти к расслабленным людям. Неизвестно, что на уме у незнакомцев, а сытый человек завсегда добрее голодного.

Вскоре возвращается с тремя здоровыми сучьями и белобрысый, аккуратно положив в костер с двух сторон по бревнышку, он поворачивается ко мне.

– Держи жменю, таких, наверно, ещё не пробовал! – и высыпает из кармана целую пригоршню кедровых орехов.

Темно-коричневые семечки блестят в свете костра своей гладкой скорлупой. Небольшие на вид, вкусно пахнущие живицей. Щелкаю пару-тройку, семена распадаются на языке на терпковатые кусочки. Вкуснотища, но сон сильнее сжимает ресницы, и веки труднее поднимаются после каждого моргания.

– Спасибо, очень вкусные. Таких действительно не ел, все больше магазинных, прожаренных. Ребят, я тоже спать, а то трудный день выдался. Завтра узнаете больше, – и с этими словами поворачиваюсь к костру озябшей спиной, расположившись на ковре из опавших иголок.

Ребята вполголоса обсуждают нас, строят разные предположения. Под негромкий говорок я засыпаю. Холодок от земли вытягивает тепло из тела, но поворачиваясь во сне, подобно поросенку на гриле, костерок согревает холодеющую кожу. Шум деревьев убаюкивает подобно шелесту прибрежной волны. Если бы не пролетающие комары, то и вовсе можно было представить себя на пляже. Но эти комары…

Внимание: последнее видение запущено

Подготовка охотника завершена

На взгорке шевелится трава. Колокольчик наклоняется к ромашке не под дуновением ветра, а оттого, что один холмик придвигается к другому. Комары взлетают из густой травы.

– И долго мы так будем лежать? – на меня смотрит смутно знакомое лицо.

За защитной краской с трудом угадываются приятельские черты.

– Сколько нужно, столько и будем. Не отвлекай, если он сегодня повторит то же самое, что и три дня подряд, то ночью выступим, – глаз снова приник к окуляру винтовки.

Снова сон, снова я ушел в чью-то жизнь. Была тайга, а сейчас перед глазами полустепь… И почему подготовка охотника завершена? Что это за хрень просияла?

В виде огромного стадиона расстилается обширный луг. Спускаясь с пригорка, в центр бежит широкая дорожка асфальта. То и дело по ней снуют черные «Волги», то увозят кого-то, то наоборот привозят.

Дорожка залезает в ворота дворца. По-другому этот дом нельзя и назвать. Не старинный, холодный и продуваемый всеми ветрами, а новомодный, с декоративными башенками и витражными стеклами. Двухэтажный особняк в духе мексиканских баронов – с обязательным бассейном, пальмами, домиком для гостей. Маленькая банька по размерам напоминает добротный дом огромной семьи.

Толпа охраны по периметру высокого забора, по краям чаши стоят вышки с мощными прожекторами. Окружающая территория просматривается и днем, и ночью. Мы лежим четвертый день, высматривая нашу жертву, фиксируем происходящее, и отползаем только на пару часов быстрого сна.  Обилие охраны немного смущает, пробиться через такие кордоны будет трудновато. Но надеемся на лучшее.

Ежедневно под вечер приезжает белая «Волга» хозяина поместья, а за ней следует три милицейских машины с мигалками. Ворота жадной пастью поглощают белую каплю и тут же закрываются. Депутат не показывается на улице, проходя из гаража сразу в дом. Утром повторяется та же история, но с точностью до наоборот.

И каждый вечер приезжает неприметная «копейка», двое бравых мужчин вытаскивают из багажника шевелящийся сверток и заносят внутрь двора.

В прошлую ночь на балкон вырвалась фигура мужчины, но густой слепок лохматой тени уволок страдальца обратно в дом. До нас донесся крик боли и почти сразу же пронзительный волчий вой.

Напарник тогда дернулся бежать к дому, но я догнал и повалил на землю. Хорошо, что прожекторы отвернулись от нашего участка земли, иначе это бы означало провал всей операции. Я растолковал, что он мог сорвать всю операцию. Напарник вроде бы осознал свою ошибку. Человеку не помочь, а себя можно подставить под пули, которые подорожником не закроешь.

Ого, да это охотники во время операции! Вот это повезло!

Напарника трясет, мы хоть и знакомы с детдома, но сегодня я его просто не узнаю.

– Пока мы здесь находимся, эта тварь спокойно пожирает людей! А мы можем только простату на холодной земле зарабатывать! – шепчет ромашка.

– Терпение, брат, терпение! Если нападем сейчас, то сами поляжем, и человека не выручим, – земля и в самом деле холодит кожу.

– Не могу! Он же стольких перебил, каждый день привозят, и ведь люди молчат. Что же за рабские натуры такие? Почему знают, но даже не пробуют ничего предпринять?

– Видишь вышки, а автоматы в руках крепких парней? Вот и другие видят то же самое, но если ты знаешь, как с этим справиться, то другие люди обычные мирные жители. Не спецбойцы, не каратисты, обычные люди. Жертвы пропадают не из Харькова, значит, вроде как и нет ничего такого. И отвернуться можно, подумать, что послышалось, – я успокаиваю напарника, но слова мало помогают.

– Что же ему неймется-то? Жевал бы, как и остальные, мясо с птичьего рынка, и не рыпался бы, так нет же – человечину подавай. Что же власть делает с людьми, да и с оборотнями в том числе. Сразу же включается вседозволенность! Сразу же мелкий чинуша думает, что схватил Бога за яйца! А когда намекнешь, что могут тактично поправить, сходу окружает себя охраной! – на вымазанных зеленой краской скулах натягивается кожа.

Сказываются четвертые сутки без сна. Короткое забытье не приносит отдыха занемевшим мышцам. Нервы натянуты как стальные струны, что держатся на вышках электропередач. Задание такого уровня выпадает впервые, обычно подобными оборотнями высшего ранга занимаются более опытные охотники.

В окуляр заметно как подтягиваются охранники, значит хозяин на подъезде. Напарник тоже замечает это, подбирается, как кот перед прыжком. Ох, не натворил бы беды! Пришлось толкнуть ногой, после быстрого взгляда вроде бы расслабляется.

– Не дергайся! Мы пока смотрим. Эту крепость не взять с кондачка, тут думать нужно. Пока смотрим.

– Отстань, и без тебя тошно, – цыкает напарник, не отрывая глаз от окуляра.

Настоящая охота, так вот ты какая…

Доносятся пронзительные завывания сирен, и вскоре выныривает первая милицейская машина, за ней другая, третья. Замыкает колонну вытянутая капля, сверкающая в лучах заходящего солнца начищенными дисками. У массивных ворот милицейские машины раздаются в стороны, и в образовавшийся коридор вальяжно проплывает белоснежный автомобиль. Кованые ворота тут же смыкаются, соединив своеобразный узор в виде прыгающего волка, если учесть на кого мы охотимся.

– Приехал, тварь! Скоро ужин привезут! Когда же он нажрется-то? – лицо напарника перекашивается от ненависти.

Какое знакомое лицо, где же я мог его видеть?

Трудновато все же приходится с ним, больше эмоций, чем здравого смысла. И так длится с детства, сколько себя помню – всегда заступался за налетевшего на неприятности братишку.

Закрываются ворота гаража, милиционеры перекидываются несколькими словами со скучающими охранниками, пятиминутный перекур и летят обратно, без сирен и мигалок. Белая капля скрывается за стеной гаража, депутат так и не показывается на улице. Солнце клонится к закату – скоро должны привезти очередную жертву.

– Вот со стороны гаража и пойдем, – шепчу я вглядывающемуся в дом напарнику. – Для вышек обзор будет мал, охрана к ночи стягивается ближе к будке с телевизором, так что самый оптимальный вариант за два часа ползком добраться до стены. Перемахнем, минуя прожектора, а потом уже через балкон и… Да что с тобой? Ты меня слышишь? – я смотрю на подрагивающие губы напарника.

– Не знаю, но чувство такое, словно случится скоро что-то мерзкое и отвратительное, – прерывающимся шепотом отвечает он.

– Да, будет ужин у перевертня, а после захрапит, тогда и возьмем его за жабры, – я подмигиваю напарнику.

– Нет, что-то другое тревожит, аж в руки дрожью отдается, – он с присвистом втягивает воздух.

– Не бзди, все будет хорошо. О, вот и «Копейка» показалась, – я перевожу окуляр прицела на дорогу.

Поддав газу, машина лихо разворачивается у ворот. Выскакивают два парня. Из недр машины показывается лягающийся сверток, в воздух взлетают загорелые худые ноги. Пронзительный визг рвет вечерний воздух.

Девчонка!

Этому упырю мягкого женского мяса захотелось. Сверток живо затаскивается вовнутрь. Охранники у ворот обнажают зубы, похоже, хохочут над увиденным.

– Он совсем обор…– я спотыкаюсь, увидев резво уползающего напарника.

Вот же черт: нужно было держать напарника связанным до ночи, а теперь провалит тщательно спланированную операцию. Все летит вверх тормашками, а этот герой ползет себе, прижимаясь к земле, и даже не думает о том, что в любой момент с вышек могут застрекотать пулеметы.

Мысленно выругавшись и пообещав накостылять ему по шее, я ползу следом. Два холмика, не приминая травы, быстро приближаются к заданной точке. Предзакатные всполохи солнца играют алыми красками по полю, может благодаря разноцветному буйству, мы и можем продвинуться так далеко вперед.

Грохот выстрела вспугивает ворон, сидящих на кусте одинокого багульника. Пуля срезает ромашку на «защитке» напарника, тот тут же затихает, слившись с землей воедино.

Неужели попали?

Я тоже замираю. Сквозь переплетение стеблей наблюдаю за перемещениями охранников.

– Да вот тут я видел шевеление! – белобрысый парень показывает на место лежащего напарника.

Массивный спутник вглядывается в траву, но не видит находящегося всего в десяти метрах человека. А до стены ещё пятьдесят метров, не вскочишь – привлеченные выстрелом охранники заинтересовано вглядываются в нашу сторону. Противно сосет под ложечкой. Дыхание вырывается наружу непозволительно громко.

Я тоже затаил дыхание. Так бывает, когда смотришь увлекательный фильм и сопереживаешь главному герою…

Как там напарник?

Вроде лежит. Не дышит?

– Ну и где же ты тут увидел движение? Всё как прежде! Отбой, ребята! У новичка нервы сдали! – передает по рации мордатый охранник.

– Уволь! Не люблю паникеров! – раздается из рации медлительный голос.

– Принял, Максим Федорович! Слышал, парень? Ничего личного, ты молодой, себе ещё работу найдешь. Понимаю, нервы не выдержали, у нас многих они на пределе, но пока платят – работаем. Сдай оружие, и пойдем переодеваться! – мордатый хлопает рукой по спине бывшего сотрудника.

Мы ожидаем, пока они скроются из виду. Я подползаю ближе к напарнику.

– Ты как?

Сжатый кулак с оттопыренным кверху пальцем показывает, что в порядке. Я облегченно выдыхаю.

Жив.

Потом ему накостыляю, сейчас же не до этого. Скашиваю глаза на стену у гаража. Именно на то самое место, которое ему показывал на лежке. Забор из ровно обрезанного камня на четыре метра возвышается над землей.

Мы притихаем, когда мимо проходит ещё один охранник. Со стороны будки раздается выстрел, предсмертный вскрик и ещё один выстрел.

– Максим Федорович, паникер уволен! – кряхтит в удаляющейся рации.

Мы переглянулись с напарником – пенсия неудачнику не грозит.

Ещё десять метров, замираем. В сумерках слышны сдавленные женские крики, словно кто-то зажимает рукой рот. Крупный охранник проходит вдоль забора. Солнце скрывается за горизонтом, последний раз опалив огнем верхушки конусообразных вышек.

Напарник подскакивает на месте и преодолевает остаток до забора в несколько прыжков, я следом. Руки ложатся на шероховатую поверхность, ноги отталкиваются от разлетающейся щебенки. Маскхалат пикирует вниз, раздаются громкие возгласы. Напарник перемахивает через забор, легко проскальзывает между рядами колючей проволоки.

– Стойте, твари! – краем глаза замечаю мордатого охранника, «уволившего» молодого сослуживца.

Рука охранника тянется к кобуре. Игла из руки вылетает быстрее молнии, голова слегка отдергивается и на средней морщинке лба набухает красная клякса.

Под колючку, быстрее!

Напарник кладет двух охранников, и те тихо засыпают у аккуратно обрезанных кустов розмарина. Время замедляется, воздух кругом краснеет. Медленнее бегут к нам охранники – словно пронзают тягучую воду.

Время замедляется! Он включил режим охотника!

Напарник швыряет иглы в двух выбежавших из-за угла дома рослых мужчин, и тут же складывает ладони лодочкой. Я мягко приземляюсь у забора, ладонями по земле гашу инерцию. Три прыжка, упор на подставленную «лодочку» и взлетаю на крышу гаража, черепица хрустит под ногой. Тут же падаю плашмя и ловлю руку подпрыгнувшего напарника. Сколько раз у тёти Маши отрабатывали прыжок с поддержкой – пригодилось-таки.

У тети Маши? Это…

По стене хлещет пулеметная очередь – приходят в себя охранники на вышках, но поздно, сквозь красный воздух мы мчимся к раскрытому окну на вычурном балконе. В застекленное окно на крыше гаража видно, как у белой «Волги» сгибаются трое мужчин. У одного на глазах темнеют руки.

Перевертни! Ловите подарки!

Разбив стекло, на пол летят четыре медных «яблочка». Должно хватить.

Бомбы, как во сне про Давыдова?

– Стреляйте, они на крыше!!! – хлещет истеричный крик у бассейна, черноволосый мужчина в костюме показывает пальцем на нас.

Взрывается внизу, проваливается крыша. В последний миг мы успеваем оттолкнуться от ломающегося металла и вцепиться в холодный мрамор перил.

– Вон они!!! – возглас с другого конца дома.

По стене барабанят пули. Разлетается мелкими осколками стекло балконной двери, когда я влетаю в проем. Инстинктивно закрываю лицо ладонью, и в этот момент руку режет обжигающей болью.

Твою же мать!

Налитые кровью глаза оборотня как раз напротив лица!

На секунду встречаюсь с ним взглядом, и он разжимает пасть, чтобы вцепиться мне в глотку, куда и целился первый раз.

Как же я так опростоволосился?

Тут же бью перевертня под челюсть и, пока он падает, успеваю влепить все четыре иглы.

Тяжелое тело пробивает крышку зеркального столика и катится по полу. Стеклянная крошка летит на кожаные диваны, осыпает дорогущий ковер.

Мне конец… но надо завершить задание и забрать как можно больше с собой.

Я никогда не видел, чтобы перевертни кусали охотника… Этот человек обречен.

Следом в дверь влетает напарник. Следует моментальная оценка обстановки, одобрительный кивок и кидается опрометью к двери из красного дерева.

Напарник не видит моей раны…

За массивной перегородкой слышны звуки борьбы и женские вскрики. На улице стрекочут выстрелы, по комнате щелкают и взрыхляют дорогие обои шальные пули.

Напарник ногой высаживает дверь, та проламывается внутрь. Он тут же зажимает лицо руками и опрокидывается на спину. Зеленая струя газа вырывается на уровне глаз, по комнате плывут клубы ядовитого дыма.

Задерживаю дыхание, вылетает нож из ножен, тяжелые шторы разрезаются на полосы и окунаются в большой аквариум.

Мокрая ткань одним движением обнимает лицо, холодит кожу, другая полоса покрывает лицо напарника, палец на артерии улавливает стук сердца.

Живой! Пусть лежит.

Словно мокрые портянки в Осовце…

Газ также бьет в комнату, клубы поднимаются выше, балконная дверь не успевает их выпускать наружу. Коротко вдыхаю сквозь ткань и бросаюсь к двери.

На секунду показывается раструб, остальное дорисовывает восприятие, с закрытыми глазами вижу фигуру противника в красном ореоле. Мой кулак смачно врезается в широкую грудь, и я с радостью отмечаю, что восприятие не подводит.

Глухо звенит падающий баллон, перехватываю за горлышко и тут же вышвыриваю в окно. Раздается звон стекла и крики снизу. Быстро открываю глаза и тут же закрываю, фотография на сетчатке показывает всю картину разом.

Глаза начинают слезиться. Плохо…

– Суки! Охотники! Хана вам! – гулко доносится с пола, откуда поднимается человек в противогазе.

Одним движением срываю с лысой головы противогаз, тут же надеваю на себя и выдуваю попавший внутрь газ. Нагретая резина прилегает к коже, сквозь тусклые стекла маячит щетинистый подбородок, в него и наношу резкий удар. Треск ломающейся кости возвещает о правильно приложенной силе. Лысый толстяк обнимает ковер.

На широкой кровати в беспамятстве лежит молодая обнаженная девушка, белокудрые волосы разметались по черным атласным подушкам. Разорванная одежда раскидана по комнате, поднятые к резной спинке руки удерживают блестящие наручники.

На зеркальном столике человеческие головы!

Спустя два мгновения понимаю, что это головы манекенов с резиновыми масками на них. Последний похож на недавнего мужика, которого перевертень догнал на балконе.

Вот какое хобби у депутата – делать из резины лица своих жертв.

Тварь!

В зеркальном потолке отражается поднимающийся с пола человек, разбитые в кровь губы издевательски кривятся.

– Ты наш! Посмотри на свою руку, охотник! – толстяк указывает пальцем, похожим на сосиску, на мою рану.

– Никогда я не стану таким как ты, мразь! – удар в висок опрокидывает мужчину на пол.

– Не противься, дурак! Оставайся со мной, будешь правой рукой! – последние слова вырываются уже из мохнатой пасти.

«Будешь правой рукой, оставайся со мной». Я не знаю – как поступил бы на месте охотника…

Поражает скорость перекидывания – говорит человек, и миг спустя его фразу заканчивает огромный оборотень. Мощные пластины груди над бугристым поджарым животом, ноги как стволы у пятидесятилетних дубов, лапищи могут гнуть рельсы.

– Нет, тварь! Я никогда не стану таким, как ты! – повторяю и еле уворачиваюсь от быстрого удара.

Над головой пролетает лапа. В ответ втыкаю большим пальцем в подмышечную впадину. Тварь скулит и тут же ударяет другой лапой снизу вверх. Балетным па делаю полуразворот и втыкаю иглой в левый глаз, с легким хлопком разлетается глазной белок.

Оглушающим ревом забивает оба уха, перевертень мотает головой, и игла вылетает из глазницы. Не успеваю увернуться от очередного удара, и ребра взрываются обжигающей болью.

Сверху падает картина с какой-то толстой бабой. Ловлю за тяжелую раму и швыряю в беснующегося оборотня. Сам бросаюсь следом.

Перевертень отбивает картину в сторону, та разлетается на куски. Однако он тут же получает иглу во второй глаз. Обезумевший от боли слепой оборотень взвывает, подняв морду вверх, и я тут же вбиваю медное «яблочко» в разверзнутую пасть.

Со всей дури прикладываюсь обеими ногами о широкую грудь. Оборотня через окно выносит во двор.

Два стука сердца и раздается взрыв, я в это время затаскиваю напарника в комнату. Газ понемногу рассеивается, и охотник приходит в себя.

По стенам пляшут воронки пуль, штукатурка осыпает лежащую девушку. Я бью по хромированной дуге кровати, наручники сползают с оборванной трубы. За металлическое кольцо стаскиваю девчонку на пол: чтобы не попала под шальную пулю.

Это же моя мама… Так вот что я увидел – как отец спасает мать. Об этом случае рассказывала тетя?

– Ты как? – о, напарник очухивается.

– В норме, пора зачистку делать. Тут, похоже, много вертушек собралось. Как с глазами?

– Режет, но вижу и могу. Как девушка? – слова напарника глухо звучат сквозь мокрую ткань.

– Сердце в норме, укусов нет. Тряпочку накинул – скоро очнется. Держи противогаз, дыши равномерно. Меняю, не глядя! – проходит несколько мгновений, и уже напарник изображает боевого слона, а я бедуина с закрытым лицом.

В коридоре топот и крики.

– Работаем!

После короткой команды оба кидаемся к дверям.

Пять минут.

Всего пять минут нужно двум охотникам, чтобы смерчем пройтись по аляповато-цветастым коридорам депутатского дома.

Люди вперемешку с оборотнями ложатся на разноцветные ковры – нас не остановить.

Как новенький комбайн, в котором смазаны все детали и четко подогнаны одна к другой, мы собираем кровавую жатву.

Оборотням жертвуются иглы и поясные «яблочки», людям достаются «маслята» из УЗИ.

Никто не заслуживает жизни. Напарник замечает рану на моей руке и не говорит ни слова, и так все ясно.

Очередная дверь, он скрывается за ней. Вой, удары, я забегаю в другую комнату – навстречу бросаются три перевертня.

Через полминуты встречаемся с побледневшим напарником в коридоре. На мой кивок показывает выставленный вверх палец.

– Ударился о шкаф, не рассчитал силы. Всё в порядке!

Ещё десять минут и должна прибыть доблестная милиция.

Десять минут – так мало для прощания.

Мы поднимаемся в комнату, где испуганно хлопает глазенками завернувшаяся в одеяло блондинка. Так и не снимает мокрое полотенце со рта, чувствует запах почти выветрившегося газа.

– Жива-здорова? – спрашивает напарник.

– Да, – дрожащим голоском чирикает блондинка. – Дяденьки, а что это было?

– Не до разговоров, красавица! – рявкаю я, она испуганно сжалась, приходится смягчить тон, и так натерпелась. – Собирайся, и бегом со своим спасителем на волю.

– Ты знаешь, что я не смогу, – говорит напарник, когда мы отворачиваемся от одевающейся девушки.

– Знаю, поэтому сделаю все сам. Оставь пластины, последняя граната будет моей, – я достаю из грудных карманов пластинки меди.

Охотники, которых укусили оборотни, обязаны умереть – первый закон выживания нашего клана.

Охотники, ставшие оборотнями, превышают всех в силе, коварстве, но не могут сохранить разум – убивают направо и налево. Хотя происходили случаи, что укушенные вставали на сторону перевертней, каким-то образом сохраняя память. Но это ещё страшнее. Охотник-оборотень всегда уничтожает потенциальную угрозу – других охотников…

Мы с напарником всегда знали – на что шли. Вот и сейчас он только грустно вздыхает, вытаскивает все имеющиеся запасы меди.

– Дяденьки, я готова! – амазонка сверкает прорехами на одежде, но за неимением лучшего и так сойдет.

Юбка чуть выше колен, футболка обтягивает задорную грудь, легкие сандалии. Само совершенство в каждой черточке. Просто мечта любого мужчины, не удивительно, что оборотень положил на нее глаз.

– Прощай, Владимир! – я распахиваю объятия другу и товарищу, с которым так много пережили вместе.

– Прощай, Александр! Если родится мальчишка – назову твоим именем! – родной человек крепко обнимает в ответ.

По невидимому телу скользят мурашки…

Серые глаза предательски блестят, никогда не видел у твердохарактерного брата слез, но тут капля влаги скользит по испачканной щеке.

– Держи подарок! Потом пугать детей будешь! – я сдергиваю с головы манекена и подкидываю в воздух резиновую маску.

Лицо скуластого мужчины с мышиным цветом волос полетело по направлению к отцу.

Какое знакомое лицо… Маска… Кто же это?

Владимир ловит маску в воздухе и засовывает за пояс.

– Доброй охоты, Александр!

– Не обижай тетю Машу! Пусть простит, если что не так. Идите! – я отворачиваюсь от них и бегу к «оружейке».

Отец с матерью уходят…Да, это он. Сквозь краску на лице, сквозь чужую кровь я узнаю его. Мой отец… Охотник…

Развешанное, разложенное, приставленное и сложенное оружие внушает трепет. Но меня интересуют не игрушки смерти, а два ящика с гранатами. Ребристые плоды лежат рядками, как в магазине. Обертываю листами меди, скрепляю хомутами и привязываю леску к кольцам предохранителей.

Медь, рубашка гранат из меди – Великая Отечественная?

Двоих дергающихся оборотней вытаскиваю во двор, к остальным. Оборотня-депутата разносит по гладким плиткам бассейна в разные стороны, голубая вода окрашивается красным. Изредка подергиваются регенерирующие перевертни, пока я подкладываю малиновые подарки. Последний раз бросаю взгляд вслед убегающей паре – они на самом краю равнины.

Владимир поднимает вверх руку, словно протыкает небо кулаком. Я отвечаю ему тем же и дергаю зажатые в руке концы лески. Последняя граната с отщелкнутым предохранителем удобно устраивается в кармане.

Последнее, что я вижу – ослепляющая белая вспышка…

Убийца Оборотней

Я во сне слишком приближаюсь к костру и, когда белобрысый парень подкидывает дров, неожиданная вспышка ослепляет сквозь сомкнутые веки. Жар опаляет ресницы и инстинктивно я отпрыгиваю прочь с нагретого места. В руке черноволосого человека я замечаю нож.

Режим охотника включен

Я отпрыгиваю дальше, перекатываюсь через валежину и тут же встаю в стойку, в руке как по волшебству возникает игла. Внимательно следившие за моими действиями глаза ребят удивленно расширяются. Я ещё нахожусь во власти сна и готов бежать и прыгать, бить и блокировать.

Владимир… Александр… Мама… Отец…

Или прошлое, или кошмар. Хочется думать, что кошмар…

Или всё же прошлое?

– Чё-то страшное приснилось? – спрашивает белобрысый, раскладывая порезанный хлеб на куске материи.

– Вряд ли, это он с детства такой загадочный, – хохочет умывающийся подполковник.

Оказывается, все уже поднялись. Сквозь ветви деревьев просачиваются лучи утреннего солнца. Иваныч понимал, что я натерпелся за прошедшее время и не велел меня будить.

– Сань, умывайся, садись завтракать. Скоро в путь, – Иваныч передает черноволосому банку тушенки.

Завтрак!

Меня ещё потряхивает после увиденного сна, поэтому и насторожился из-за ножа. Вот как, оказывается, познакомились отец с матерью. Именно их, молодых, живых и здоровых, я и видел во сне. Правда, не видел отражения того, перед чьими глазами проходило это действие. В зеркальном потолке отразился противогаз, да резиновая маска кого-то напомнила.

Кого-то очень знакомого…

Меня назвали в честь Александра, но кто это, что за человек. Тетя упоминала, но не рассказывала о нем. И тоже двое воспитанников. Как у Иваныча, как у Сидорыча – может это с чем-то связано?

– Михаил Иванович, поинтересоваться можно, или опять смеяться будете? – спрашиваю я, пока утираюсь после умывания.

– Смотря что спросишь, иначе ведь и плакать можешь заставить! – хмыкает подполковник.

– Почему вас обучали двоих, и у вас двое воспитанников, это с чем-то связано? – я бер протянутую банку тушенки.

– Да, Саш, это древнее поверие о том, что трое не смогут выжить. Всегда выживает только третий, самый младший, возьми хоть сказки, хоть былины. А двое всегда борются и соревнуются между собой, поэтому и являются самым оптимальным вариантом. Ух, как мы в свое время пытались доказать превосходство одного над другим! – Иваныч мечтательно закатывает глаза, вспоминая минувшие дни.

– Эх, и лупцевал я его, в то же время! – улыбается подполковник.

– Это кто кого ещё лупцевал-то? – возмущенно пыхтит Иваныч. – Если бы не Сидорыч, так бы и ходил всегда с синяками в пол-лица.

– Может, схлестнемся? Чего зря языками-то по воздуху бить? – Сергей кидает в Иваныча шишкой.

– Да легко, давненько я тебя на лопатки не клал! – Иваныч ловит и бросает шишку обратно.

– Мужчины, а может, вы дома попробуете побороться? – я влезаю в перекидывание шишки, сбив её своим чешуйчатым снарядом, с ворохом искр обе падают в костер.

Я кожей ощущаю недовольные взгляды молодых берендеев – такое зрелище им обломал.

– Ну и зануда! И в самом деле – воспитанник Марии! Доедайте и тушите костер, задиры! Вам ещё вещи нести! – сплевывает подполковник.

Ребята недовольно урчат, но, под пристальными взглядами и точными бросками шишек, накидываются на остатки скромного завтрака. По-пионерски тушат костерок, аккуратно забрасывают землей и мхом – не дай бог останется один уголек, беды потом не миновать. Лесные пожары страшнее цунами.

– Запрягайте, хлопцы, коней! И харе вам спочивать! – поет густым басом подполковник. – Хватайте поклажу и вперед, до пробуждения Сидорыча немного осталось.

Ребята берут похудевшие рюкзаки, но, под укоризненными взглядами, меняют их на парашютные сумки. Мы же крепим рюкзаки на спинах и легкой трусцой бежим за молодыми берендеями. О месте ночлега напоминает небольшая кучка свежей земли, поверх костра, и примятый мох на месте лежки взрослых мужчин.

Тайга просыпается. Слышатся редкие пересвисты птиц, кукование кукушки, выматывающий писк комаров. Дым костра больше не отгоняет насекомых, и они летят тучей за убегающей группой. Толстенные стволы елей ракетами уносятся ввысь, неся в своих широких лапах смолистые заряды. Чахлые березки упорно тянутся вверх, несмотря на скудность пропускаемых солнечных лучей. Высокие сосны зонтиками раскидывают свою пышную крону, и пытаются поймать лучики солнца на кончик каждой иголочки.

Прыгали через поваленные деревья, скользили под влажными листьями кустов, которые порой окатывали целыми водопадами росы, если не успеешь остановиться, и потом грохотал довольный хохот взрослых берендеев, которые развлекались как дети. Их можно понять – вернулись в родные края, где выросли и возмужали, великая радость и детский задор всегда наполняет грудь при приближении к чему-то родному, близкому. И вместе с тем в отдаленном уголке таится легкая грусть оттого, что придется снова покидать этот родной край.

– Красотища-то какая! – на бегу горланит подполковник. – А я уже начал забывать, как прекрасна утренняя тайга. Телевизор мне природу заменил.

– Да уж, у нас хоть и красиво, но эта суровая красота постоянно мне снится по ночам! – кричит в ответ Иваныч.

Парни молчат в ответ, не мешая наслаждаться двум великим бойцам возвращением в родные места. Бежим ровно, упруго, отталкиваясь от пружинистого мха, иногда скользим по ковру из павших иголок, без хруста, почти без звука. Три часа бега и перед нами раскидывается обширная холмистая поляна, с трех сторон закрытая сплотившимися мрачными елями, а с одной стороны обрезанная протекающей лесной речкой.

На возвышении холма стоит кряжистый дом, широкий по периметру. Без различных украшений, резных наличников, дом с первого взгляда радует своей простотой и практичностью. Потемневшие здоровые бревна, массивное крыльцо, окна как бойницы, на крыше замшелая дранка – угрюмый, мрачный, настоящий дом воина. На крылечке столярничает сухонький старичок в валенках и кацавейке. Из рукавов серой суконной рубашки выглядывают морщинистые руки. Кучка желтых стружек копится на половых досках.

– Здорово, батяня! – радостно орет подполковник.

– Встречай дорогих гостей! – в тон ему вторит Иваныч.

– Идите на хрен, раздолбаи! – не отрываясь от своего дела, огрызается старичок.

Я прыскают от неожиданности, ребята-проводники тоже улыбаются, пока не натыкаются на взгляды взрослых берендеев.

– Вот жду не дождусь, когда то же самое скажу своим подопечным! – хмыкает Иваныч. – Батя, не дело это – встречать сыновей теми же словами, какими прощались.

Я не выдерживаю и хохочу над попыткой грозных берендеев сохранить лицо перед молодыми. Старичок хитро смотрит на меня из-под кустистых черных с проседью бровей и обрушивает праведный гнев на мою бедовую головушку.

– Чего ржешь-то, щенок? Али поводов для счастья много? Ты посередь берендеев, и энто уже причина вести себя смирно и не гоготать аки коняка заморская, зеброй именуемая. Цыть! – и строгий старичок оглаживает небольшую седую бородку.

– Он с нами, батя, это последняя кровь! – обиженным шмелем гудит подполковник. – Вот уж не ждал, что так шикарно встретишь, после стольких-то лет.

– И тебе цыть, Серега! Совсем разбаловались в своих городах, забыли, как нужжо ходить по тайге! За пять верст вас слышно, лоси баламутные! Что моих сорванцов поучили, за то спасибо, – старичок кивает на шишку белобрысого, – а вот что науку мою так быстро забыли, за то и браню вас, окаянные.

– За неделю вспомним все, батя! – обещает Иваныч, почесывая макушку. – Мы же к тебе не на один день выбрались…

– Ладноть, олухи, идите сюды, обойму вас, что ли! – Сидорыч скидывает напускную суровость и распахивает объятия. – Вона пузяки-то какие наели, и трех обхватов не хватит.

– Да это у Михайлы, я-то себя в порядке держу! – тут же вкладывает своего побратима Сергей.

– Ага, глянь какую харю наел, всю десантуру объедает на корню, – не остается в долгу Иваныч. – А что про меня – так у хорошего хозяина конь под навесом должен стоять!

После крепких мужских объятий берендеи отправляются в дом. Я двигаюсь следом, но сухая ладонь старика упирается в грудь.

– Я тебя не приглашал, охотник! Подожди на улице, с моими ребятами поиграйся. Коль вы не пускаете оборотней в дом, так и оборотни ответно откажут вам во входе, – и ладонь легко толкает назад.

– Ну, батя! – просящим тоном гудит Иваныч.

– Я никогда не повторяю дважды, бушь возникать – останешься с ним на улице, да брата твово за компанию выгоню и слухать никого не буду. Выбирай, Мишенько! – говорит старик.

Иваныч виновато разводит руками, мол, извини, сам видишь и идет за вошедшим подполковником вовнутрь. За стариком глухо хлопает тяжелая дверь. Я остаюсь наедине с молодыми берендеями.

– Ты и взаправду охотник? – тут же спрашивает меня белобрысый.

– Вроде как да, – вздыхаю я.

– И чё – много берендеев положил?  – черноволосый освобождается от сумы.

– Ни одного, – честно признаюсь я. – Пока только перевертни попадались под горячую руку.

– А может, покажешь пару приемов? – белобрысый тоже скидывает парашют.

Знакомая история – покажи пару приемов, чтобы потом против них выработать защиту. Уже было, уже знаем.

– Нет, ребята, вдруг встретимся по разные стороны, а вы мои приемы знать будете. Не, так не пойдет. Вот же блин!

Я еле уворачиваюсь от летящего кулака.

Белобрысый добавляет с другой стороны. Я тоже уклоняюсь. Без блокировки, изгибаясь одним телом.

– Все равно покажешь! – криво усмехается черноволосый, прыгает вперед и неожиданно приседает.

Из-за согнутой спины выпрыгивает белобрысый, словно играя в чехарду, парень перелетает через присевшего берульку и пытается в ударе соединить расставленные ноги. Я резко приседаю, и сапоги клацают каблуками над головой. Слегка дергаю за вытянутые ноги и тут же откатываюсь в сторону.

Рядом с левым боком в землю бьет нога второго бойца, белобрысый же падает спиной на твердую землю. Я кручусь на спине как в брейк-дансе и подсечкой укладываю черноволосого рядом с напарником. Тут же вскакиваю в стойку.

– Круто! – восхищенно говорит поднимающийся черноволосый. – Но мы это знаем, покажи что-нибудь необычное.

Из окна вылетает вращающийся колун и втыкается в землю у ног белобрысого.

– Генка! Володька! Дурь некуда девать? Вона дрова неколотые лежат, чтобы до обеда были в поленницу уложены! – в открытом окне мелькает белая бородка.

– Да там же работы на два дня! Наставник, может мы отдохнем сперва, а то пока гостям костер держали, пока дорогу показывали… Утомились мочи нет! А ещё и шишка ноет нестерпимо, как бы сотрясения мозга не было! – ноет белобрысый Генка.

– Тама у тебя трястись-то нечему, так шо будь покоен! А я сказал до обеда, значит до обеда, когда закончите, тогда обед и поспеет! – морщинистая рука захлопывает окно.

– Поможешь? – с надеждой спрашивает Володька.

– Отчего бы и нет, только я колоть не буду, а укладывать – пожалуйста. Почему не буду? Потому что печку вашу не видел и размеров, соответственно, не знаю. А у вас и рука набита, да и лицо тоже, – я подмигиваю Генке.

– Ох, и шутник, – отвечает  белобрысый. – Похоже, что тебе одному никогда не скучно, сам сказал – сам посмеялся. Ладно, и на этом спасибо.

Холм из накиданных чурбаков оставляет желать лучшего, но раз надо, значит надо. Ребята слаженно берутся за дело, я едва успеваю подхватывать брошенные поленья и укладывать в ровные поленницы. Три пота сошло, прежде чем последний чурбан распадается под мощным ударом. Из уложенных поленьев можно сложить небольшой дом – на зиму должно хватить.

– Ребят, как вы тут зимой выживаете? Очень холодно? – я стряхиваю щепки с одежды.

– Так зимой мы в спячку впадаем, до весны храпим, а там уже и лето наступает! – хохмит Генка. – Шутка, нормальные тут зимы, лишь волки порой достают своим воем, спать мешают.

– Ага, и по двору ночами шастают, приходится по носам стучать, чтобы неповадно было, – в тон ему прыскает Володя.

На крыльце возникает ушедшая троица, похоже, что берендеи успели о чем-то договориться. Улыбка на лице подполковника не предвещает ничего хорошего.

– Робята, мы выдвигаемся! Старшим остается Сергей Анатольич. Успели с ним близко познакомиться, так шо методы учебы знаете. Если по возвращению найду вас поломанными, то буду знать, шо это лишь ваша вина! – старик хлопает по мощной спине подполковника.

– Бойцы, быстро собрали провиант в дорогу наставнику и сопровождающим! На все про все – три минуты! Время пошло! – рявкает Сергей Анатольевич и демонстративно смотрит на часы.

Ребята вразвалку подходят к крыльцу, но после зловещего оскала подполковника опрометью кидаются в дом. Вскоре там стучат табуретки и гремят кастрюли.

– Значитца так, охотник! Бежим молча, вопросы задаются на привале. Идем след в след, я первый, Михайло замыкающий. Старайся не отставать, иначе я не могу отказать Михайле в удовольствии отвесить тебе пендаля. Сергей, учи робят, как я учил в жесткое время! – старик заканчивает, глядя на подполковника.

– Будет исполнено! Не извольте сумлеваться, чай оно не в первый раз! – с радостной улыбкой Сергей цитирует Филатова.

Ребята выносят наши рюкзаки, те набрали форму и опять напоминают объевшихся лягушек. Мы прощаемся короткими кивками, и старик неожиданно легко припускает с места.

Я чуть задерживаюсь и тут же получаю крепкий пинок под зад. Взрыв смеха с крыльца приветствует это движение. Оглянувшись, натыкаюсь на белозубую улыбку, Иваныч подмигивает и опять заносит ногу для удара. Однако я всё понял с первого раза и мчусь вслед за убегающим дедом.

Сзади раздаются рокочущие команды Сергея, я хохочу в отместку за смех берулек. Вот теперь им явно не стоит завидовать.

Впереди мелькает зеленый рюкзак. Я стараюсь попадать по следам старика. Приспособился к ритму бега и мчусь сквозь раскидистые кусты, огибаю мощные стволы, перепрыгиваю через мшистые повалки.

Долго… очень долго продлевается бег…

– Мда, энто тебе не чурки выкладывать, тута выносливость нужна! – усмехается старичок, глядя, как я расшнуровываю ботинки на привале.

Быстрый и ловкий, старичок даже не запыхался, когда я натер ногу, то и дело спотыкаясь на скользких иголках. Иваныч тоже поглядывает с усмешкой, хотя и пытался раздышаться минуту назад – на нем тоже сказывается налет цивилизованной жизни.

– Куда мы сейчас спешим? – спрашиваю я у старичка, который шустро раскрывает рюкзак.

– За оружием, охотник, за Убийцей Оборотней! – отвечает Сидорыч, достав нехитрую снедь.

– А что за оружие? – я тоже вытаскиваю из рюкзака тушенку, завернутый в пакет хлеб, луковицу.

– То самое, которым твой батяня побил Волчьего Пастыря, вот за ним-то мы и спешим. Не трусись, ещё пару дней хода и будем на месте! – старик ловко вскрывает банку и откладывает в сторону широкий нож.

– А каким он был, мой отец? – я спрашиваю для продолжения разговора, иначе от молчаливого старика ничего не добьешься в пути.

– Был обычным охотником, каких море, но вот только сумел справиться с вожаком всех волков. Как ему удалось – ума не приложу. Видать, сильна у него была ненависть к Пастырю, коль смог отыскать того в таежной глуши, про «подобраться и убить» я и вовсе молчу. Помнишь, каким упырем он вернулся? – Сидорыч кивает Иванычу.

Тот согласно кивает в ответ. Берендей уплетает обед, при этом не забывает слушать нас, взгляд черных глаз переходит с одного на другого.

– Помню, исхудал как Кощей, половина волос седых, на хвосте свора оборотней. Ох, и потрепали же нас тогда. Недавно такую же свору видел! – хвастается Иваныч, прожевав очередной кусок. – А за стаей бежал чёрный перевертень, если не новый Пастырь, то тогда я не знаю кто.

– За ним охотились? – старик кивает на меня.

Иваныч согласно бурчит и снова утыкается в банку. Где-то вдали раздается трубный рев, словно фабрика созывает сиреной на работу.

Однако, какая фабрика могла прятаться в тайге?

– Лоси! Рановато раскричались, – объясняет Сидорыч.

– Что за оружие нам предстоит забрать? Может, я им и пользоваться-то не умею? – спрашиваю я, убирая остатки еды в рюкзак.

– Научишься, многие научились, и ты научишься! – говорит старик. – Судя по тому, шо сейчас деется, появился сильный противник, новый Пастырь. И если он стремится тебя уничтожить, то это или для восстановления прежнего, или чтобы себя обезопасить. Ладно, хватит разговоры разговаривать, побережем силы до ужина.

И снова начинается бег, прыжки, увертки от сучьев. Под токование тетеревов, под удивленные взгляды чиркающих белок, под шум ветра в кронах. Я то и дело сдираю щекочущие паутинки с лица.

Пологая земля переходит в холмистую местность. Пару раз съезжаю в овраги, поскользнувшись на листве. Переходим вброд лесные речушки, под ногами чувствуются гладкие камни-голыши. Лягушки ворчливо кричат нам вслед и вновь возвращаются к своим занятиям.

Хмурое небо то плюется дождиком, то выпускает солнечные лучи в прорехи туч. В светлые моменты суровая тайга преображается, становится теплее, радостнее. Трещат пичуги, по кустам шуршат зайцы.

Иногда крадемся возле лежек кабанов – я слышу недовольное похрюкивание потревоженных секачей.

Когда темнеет, я не чувствую ног – вместо них шагают две распорки в ботинках. Мы останавливаемся на привал, и я бухаюсь на влажную землю. Иваныч тоже падает рядом. Старик же, как ни в чем не бывало, идет собирать дрова, нам наказывает разжечь костерок и набрать воды. Из легких веточек и валяющихся сучьев получилось создать небольшой очаг, перед этим выкопав ямку в земле. Иваныч же приносит котелок воды, вытаскивая оттуда попавшие листья березы.

Вскоре возвращается и Сидорыч, бодренько кидает охапку рядом с костром и поднимает нас ещё за двумя. От усталости не хочется есть, разговаривать тоже желания нет, но неугомонный старик заставляет нас и поесть и травы на подстилку принести. «Чтоб кака хворь лесная не причепилась!»

С этими словами я и проваливаюсь в глухой сон.

Солнце не успевает войти в пределы горизонта, когда мы, поеживаясь от утренней росы, разминаемся перед пробежкой. Припасы уложены, ноги хоть и гудят, но бегать могут довольно сносно, даже попадают в след бегущего старика.

Так проходит три дня, за это время поймано пять зайцев, несколько белок, пара тетеревов. Ноги привыкают к такому перемещению, хотя порой и приходится прикладывать мох к пузырям мозолей.

Сидорыч с Иванычем одобрительно поглядывают на мои усилия, отмечают про себя, что не жалуюсь и не отстаю от них. Похоже, что молодым берендеям достанется на орехи, когда мы вернемся, ещё бы – «охотник может, а вы ленитесь!»

Просыпаемся от моросящего дождика, засыпаем под уханье сычей и сов. Тайга вполне соответствовует русскому характеру – суровая, спокойная в сухую погоду, или же взрывная и сумасшедшая в грозу.

– Остановимся и передохнем, нам осталось три километра. Неизвестно, что ожидает возле тайничка, поэтому надоть подкрепиться, а то завсегда обидно помирать на голодный желудок! – улыбается старичок.

За два дня это первые сказанные слова. Вечерами мы собираем дрова, молча ужинаем и тут же проваливаемся во сны. Утром же вскакиваем и, подобно лосям, мчимся дальше.

– Далековато же запрятал, батя! – выдыхает Иваныч. – Не мог поближе сховать?

– Значит, не мог! – отрезает Сидорыч. – И так пришлось с тремя перевертнями миловаться, чтобы отдали, а ты говоришь!

– Хоть миром уговорил? – улыбается Иваныч.

– Ага, успокоились с миром, – задумчиво говорит Сидорыч. – Ладноть, чего соловья побасенками кормить, доставай обед.

Пока Иваныч достает припасы, я спрашиваю ещё раз о моем отце. Нового ничего не услышал, то же самое рассказывали и взрослые берендеи в самолете. Только ещё то, что потом пришлось старому берендею держать оборону от нападающих перевертней.

Они мстили оказавшему приют охотникам. При этом на меня падает такой серьезный взгляд, словно я виноват в случившемся. Со временем перевертни перемещаются из тайги в города, и Сидорыч давно не встречает никого из «вертушек».

Подогретая на костре нежная зайчатина тает на языке, шипящие кусочки сводят с ума ароматными запахами. Несколько найденных сморчков добавляют радости от вкусового фейерверка. Обед легкий, не обременяющий пузо, но дающий силу и скорость.

Быстро приводим землю в порядок, костер скрывается под землей и мхом, косточки ложатся в специально вырытую ямку. О том, что здесь десять минут назад состоялся шикарный обед, напоминает дымка в кронах деревьев, но вскоре и она растаивает.

– Вперед, – командует Сидорыч.

Бежим осторожно, вслушиваясь в каждый лесной вздох. Впереди могла быть засада, поэтому осматриваем каждый сантиметр на предмет опасности. Три километра остаются позади, и мы выскакиваем на небольшую речку.

Сквозь чистую воду, как через жидкое стекло виднеется каменистое дно, стайками скользят рыбьи тела, поблескивают на солнце чешуйки. Неглубокая речка переливается солнечными зайчиками, быстро унося свои воды вдаль.

Рыжая лиса, увидев трех мужчин, порскает огненной молнией в кусты – спугнули с водопоя. Старик смотрит ей вслед, и я заметил, как дергается назад и сжимается правая рука. У знакомого охотника такая же привычка: увидев зверя, автоматически пытается сдернуть ружье с плеча. Пусть даже этого ружья и нет на плече, но привычка остается.

– Вон к той сосне! – крючковатый палец показывает на обширный ствол на другом берегу.

– Опять в воду лезть, – ворчит Иваныч.

– Тебе-то зачем? Молодой сам сбегает. Забери арбалет из корневищ, не пугайся друзей, они мирные, – говорит старик, сбрасывая с плеч рюкзак.

– Каких друзей? – спрашиваю я, расшнуровывая берцы.

– Старых знакомых, не бзди, они тебе понравятся. И бушь через речку перелазить – прихвати пару окуньков, а то ушицы захотелось. Осточертела эта зайчатина с тушенкой! – пока старик говорит, его глаза внимательно обшаривают местность,

– А мне щуку или форель! – поддерживает шутку Иваныч.

Все бы издеваться, а ещё взрослые люди.

Ледяная вода сразу выбивает зубную дробь, стоит ей подняться до середины бедер в самом глубоком месте. Ноги сводит судорогой, и на негнущихся балясинах я кое-как перебираюсь на другой берег. Со стоном повалившись на землю, я начинаю растирать онемевшую кожу. Пупырышки покрывают синие ноги.

Как же там рыба плавает?

– Ты помыться пришел или всё-таки за нужной вещью? – окликает с того берега Сидорыч.

Иваныч срезает длинный прут орешника и теперь заостряет его. Я же двигаюсь дальше, к указанному дереву. На подходе к нему я вижу, о каких друзьях говорил Сидорыч. Раскиданные в хаотичном беспорядке в густой траве белеют кости.  Три или четыре человека нашли своё упокоение у этого дерева.

Зная специфический юмор моих спутников, я могу предположить, что их выложили в форме указателя, как в книге об острове сокровищ. Однако у нас не необитаемый остров, а живая тайга, поэтому голодное зверье подчистило и разбросало кости как попало. Сквозь темнеющие глазницы раздробленных черепов пробивалась молодая травка.

Дикие животные так погрызли, или улыбающийся на другом берегу реки тщедушный старичок? Остается только гадать – ехидный старик вряд ли расскажет правду.

Между раскинувшихся корневищ огромной сосны не виднеется никакого оружия, зато находится свернутый шланг, с зигзагообразным черным узором на серой трубке. Я отпрыгиваю, когда конец этой трубки поднимается и пялится на меня холодными черными глазками, из приоткрытой щели вылетает и подразнивает красный узкий язычок.

Гадюка!

Вот кого не хватало до полного счастья.

Берцы я опрометчиво оставляю на другом берегу – я же только туда и обратно. Вот и стою возле змеи, холодея изнутри. Как и многие люди, я не лишен страха и омерзения перед ползающими гадами. Бусинки заворожено смотрят, как я поднимаю оказавшийся под рукой череп – да простит меня бывший владелец.

Гадюка чует недоброе, так как кольца расширяются, а приплюснутая голова поднимается чуть выше, язычок снова подразнивает и скрывается. Аккуратно отойдя на пару метров, я бросаю черепом в сосну над змеей.

Все же живое существо, хоть и мерзкое, но убивать просто так, потому что не понравилась…

Череп звонко хрустит от удара о твердую кору сосны, и змею осыпает белыми кусками, напополам с оторвавшейся коричневой корой. Испуганная тварь бросается прочь, скользя меж раскиданных костей, почему-то вспоминаются пушкинские стихи о Вещем Олеге. Волна омерзения ещё раз проходится по моему телу, прежде чем я приближаюсь к сосне.

– Ты там кегельбан затеял, охотник-некрофил? – вполне ожидаемая подковырка с другого берега.

– Нет, тут змея лежбище устроила! – чтобы хоть как-то оправдать свои действия отвечаю я.

– Да-да-да, рассказывай теперя! – вставляет свои пять копеек Сидорыч. – Михайло, а кто такой некрофил?

Тот вполголоса объясняет ему суть оскорбления.

– Эх, ёжик твою маму увидел и тут же облысел! Ты чой-то там удумал, паря? – тут же окликает старый берендей. – Ты уж там над покойниками не изгаляйся! Не для того они там положены. Хватай пулялку свою, да вертайся в зад.

Хватай пулялку – найти бы её еще.

Осмотр ничего не показывает, приходтся найти палку и потыкать между корней на предмет скрытого тайника. На другой стороне от лежки змеи отзывается глухой звук, зря только гадюку с места сгонял. Внимательно осматриваю место на наличие прочей противной живности и разгребаю павшие иголки.

Под широким листом коры обнаруживается узкая нора. Пошарив рукой, я нащупываю твердые корни сосны, не толще пальца, но за сухой сеткой зияет пустота. Я заглядываю вовнутрь – где-то вдалеке мерещится свет. Придется лезть, берендеи вряд ли полезут за меня.

Приходится раздвигать корни, продираться сквозь пахнущие живицей заросли. Что-то мне это напоминает.

Уползай, малыш, уползай!!!

С боков сдавливает земля, впереди что-то светлеет.  Нора широкая. Похоже, что раньше здесь размещалась большая волчья семья – попадаются мелкие косточки со следами небольших зубов. Сейчас же по покинутому жилищу ползет одинокий охотник.

Романтика!

Звуки сзади заглушаются. Слышится моё дыхание и шорох земли, в уши гулко ухают удары сердца. Струйки земли за шиворот, труха в лицо, паутина на ресницах. Словно я вернулся в детство, в то солнечное утро, когда…

Нора заканчивается. Небольшая пещерка, где сидеть можно только согнувшись в три погибели. Лаза в потолке нет, но есть уходящее влево отверстие, в него-то и виднеется далекий свет. В пещерке пусто, лишь пара крысиных черепов и несколько косточек.

Пошутили! Шутники, блин! Эх, я сейчас и вылезу, эх, я сейчас и выскажу! Как же так можно? У меня тетя при смерти, непонятно, что случилось с девушкой, а им лишь бы развлекаться!

Когда я поворачиваюсь к выходу, то рукой натыкаюсь на незаметное углубление в стене. Закиданное землей – не сразу и увидишь, а в темноте и подавно!

Из-под земли показывается полуистлевшая ткань холщевины. Корни сосны успевают прошить её насквозь, приходится выдирать твердые щупальца, чтобы достать мешок, не повредив находящегося внутри арбалета. Ткань цепляется за растущий корешок, но я упираюсь сильнее и дергаю. С треском рвущейся ткани мешок освобождается из деревянных оков. В лицо дождем летят мелкие камушки, остатки корешков и черная земля.

Что-то твердое скрывается под грязной тканью. Я ползу обратно. В детстве меня вытащили, а тут приходится лезть назад самому, но уж лучше вылезти самому, чем при помощи перевертня. Подобные мысли проносятся до тех пор, пока я не вылезаю наружу, вытолкнув вперед мешок.

Тут же следует комментарий с другого берега, но у меня нет никакого желания отвечать колкостью, поэтому возглас остается без внимания. Я поднимаюсь с земли и разворачиваю полуистлевшую  ткань.

На солнечный свет показывается коричневое ложе арбалета, отделенные черные плечи из неизвестного металла, винтовочный приклад в непонятных рунах. Медные вставки позеленели от времени, тетива аккуратно обмотана вокруг плеча. Красивое, мощное оружие внушает спокойствие и уверенность.

На улице с таким не походишь, сразу же возникнут вопросы у представителей власти: мол, где взял, да есть ли там ещё такие? Я прикладываю приклад к плечу, на ложе видны черные прорези, скорее всего крепления для оптического прицела.

Тот самый арбалет, что я видел в том загадочном видении, когда меня вырубили после танцев! Мужчина, перевертень, берендей… и взгляд глазами ворона…

Удобный, не тяжелый, хотя и массивный на вид, арбалет как влитой лежит в руках. Куча скрытых тайничков в прикладе отзываются на прикосновения. Сила, ярость, мщение – три слова возникаю при взгляде на это прекрасное оружие. Даже запачканный и зацветший арбалет внушает уважение.

Убить! Уничтожить!

Четвертое задание выполнено

Получен артефакт Убийца Оборотней

Достигнуты максимальные показатели по скорости, реакции, выносливости

Получено пятое задание:

Убить предводителя перевертней

Я прогоняю прочь это текстовое сообщение. Пятое задание… вряд ли оно самое легкое…

Руки дрожат, но я списываю на усталость. Действительно, столько всего случилось, что поневоле остановишься на отдых, но нельзя расслабляться. Образ серого перевертня с белым пятном на лбу заставляет крепче ухватиться за арбалет.

Берендеи на другой стороне реки молчат, понимают, что сейчас охотник общается со старым орудием клана. Возможно, из него стреляли по берендеям, но как-то неловко об этом спрашивать у двух помогающих оборотней. Какой-то подленькой издевкой попахивает сам вопрос – «простите, а не убивали из него кого-нибудь из вашего племени?»

Я вновь накидываю холщовую ткань на оружие и бросаюсь в леденящую воду, распугивая рыб босыми ступнями. Как только ступаю на берег, сбросив оцепенение с окоченевших ног, так где-то в бескрайней тайге прокатывается отголосок волчьего воя.

Путь домой

– Выдвигаемся! – отрезает Сидорыч, быстро кинув взгляд в сторону воя. – Бежать надо быстрее, чем раньше, так что запасайтесь воздухом.

– Эх, такая рыбалка сорвалась! – бурчит Иваныч. – Жаль, но что ж поделать, надо охотничка выручать!

Пять рыбин слабо трепыхаются на берегу, когда берендей пускает импровизированную острогу по течению. Иваныч заворачивает рыбу в промасленный пакет и засовывает в рюкзак. В мой. Где и так лежит остальная снедь, с легкой руки берендеев сваленная на многострадальные плечи.

– Что-то случилось? – я решаю прикинуться дурачком, пока надеваю берцы.

– Покуда ничего, но с этой минуты ты стал для перевертней самым опасным, и охота за маленьким охотничком открылась нешуточная. На моей памяти ни разу не было, чтобы Дикая охота промахнулась со своей жертвой. Экий же ты неловкий, – Сидорыч подхватывает падающий арбалет и тут же отдергивает руки. – Вот же блин, забыл, как жжется заговоренная медяха! Аккуратней с ним, охотник. Неси его как яйца.

– Как свои! – уточняет Иваныч.

– Благодарю за помощь, теперь бы узнать в кого стрелять! – я вопросительно смотрю в глаза старика.

Тот хмыкает и поводит плечами, словно стряхивая с плеч накинутую куртку. Я привязываю оружие к телу, плечи арбалета ложатся вровень с моими. Ложе прикладывается к позвоночному столбу. Как во сне про охотника и оборотней. Также поднимается рукоятка над плечами.

– Придет время – узнаешь. Да и много-то не напуляешься, в прикладе осталась всего одна стрела. Других-то стрел никогда и не было, – старик кивает на прикрепленный к спине арбалет.

– Хорошо. Я готов! – я прыгаю на месте, для проверки.

– Бежим также след в след. Михайло, не отставай! – старичок рвется с места в карьер.

Снова начинается гонка, но на этот раз она идет быстрее. Я подтягиваю каждое утро поясной ремень, а в последний день и вовсе проворачиваю новую дырку – так много веса сбросил за это время. Щеки Иваныча тоже впадают, но глаза сияют тем же непримиримым и яростным светом. Сидорыч бежит, абсолютно не напрягаясь, словно семижильный, уплетает с аппетитом, когда мы почти падаем на землю от усталости.

– Старая закалка! – с уважением отмечает Иваныч.

– Чистые продукты, свежий воздух и ежедневные обливания холодной водой! – отвечает ему Сидорыч. – Энто вы в своих городах обленились. В магазины за едой неспешно ходите да на машинах ездите, а у нас за пищей бегать приходится. Вот разница нашего здоровья и сказывается.

Я в большинстве случаев молчу, гадаю – в кого же выпустить заговоренную стрелу: По всем признакам более всего подходит Голубев, но могу и ошибаться. Я давно не видел следователя и не могу точно сказать – перевертень или всего лишь «мент», рьяно исполняющий свой долг.

На подходе к дому нас встречает зычный командирский рев, его слышно издалека. Улыбающийся старик оглядывается на нас.

– Сергей развлекается, недаром я его оставил!

– Оставил бы меня, и я душу потешил! – кричит из-за моей спины Иваныч.

– Ты дома тешишь, а он хотя бы тут оторвется. Сам понимаешь, что людей обучать, что берендеев – разница огромная! – говорит старик и припускает с удвоенной энергией.

Мы выскакиваем на поляну, где разворачивается «трагедия». Взмыленные ребята отжимаются на одной руке, а покрасневший от натуги подполковник громко задает им счет и проводит над землей хворостиной, заставляя ребят подпрыгивать при выпрямлении рук.

Одним словом – идиллия. Иваныч даже причмокивает языком от лицезрения. Правда, потом падает на колено, но тут же встает, опершись на руку старого наставника.

– Здорово, бегуны! Эк же тебя, Иваныч, разморило с дороги. Совсем забыл, как нас батяня гонял, нужно чаще приезжать! – хохочет подполковник и оборачивается к приостановившимся ребятам. – Я говорил закончить упражнение? Правильно – нет! Тогда ррраз!!!

– На брата своего не клевещи, Сергей. Он хорошо держался. Мы проводили охотника до заветного оружия и за компанию трофеи добыли. На-ка, посмотри! – старичок что-то достает из рюкзака Иваныча и кидает в руки подполковнику.

Тот ловит на лету пластиковый пакет и присвистывает от удивления. В пакете перекатываются желто-красные бусины.

– Сколько же их было? – подполковник показывает ребятам «трофей» и кидает пакет обратно.

То, что я принял за бусины, на самом деле оказалось человеческими зубами. Вернее, клыками перевертней. Вырванные с корнями, они катались по пластиковому днищу, чернели запекшейся кровью.

– Десять перевертней встретили, в основном цепляли ночью. Днем как-то уходили от них. Сперва по одному, потом двоих накрыли, а там и к остальной группе вышли. Чуют, что творится что-то важное, вот и собираются в стайки. Тьфу, – сплевывает Иваныч.

– Так это пока я спал? – я показываю на пакет.

– Видишь, как красиво все сделали? Охотник даже не проснулся, – хихикает Сидорыч, – а ты говоришь, что Михайло обучение позабыл. Всё лапы помнят, всё нос чует. Добрых бойцов я воспитал, вот если бы мои охламоны такими же стали, то и помереть можно спокойно.

– Батя, да чего ты о смерти-то заговорил? Поживем еще, покуралесим. Можете встать! Пять минут отдых, и потом пробежка! – рявкает Сергей Анатольевич на отжимающихся ребят.

– Кто ж его знает, Сергей, вдруг завтра деревом придавит, али охотник какой пульнет из самострела ненароком! – старик поднимается на крыльцо. – Вам два часа на сборы, и потом… пошли на хрен!

– Вот узнаю батяню! – говорит задумчиво подполковник. – Всегда такой ласковый, да заботливый.

– Ласковый? Да, от его лап перевертни засыпали напрочь. Убаюкивал одним ударом, словно кирпич разбивал. Как по следу находил – сказка, я и учуять не мог, а он рассказывал: сколько их и как далеко находятся. Чуть ли не паспортные данные выкладывал, – улыбается Иваныч.

– Михаил Иванович, а что же вы меня не будили? – спрашиваю я.

– А зачем? Тебе силы беречь нужно, да и выспаться не мешало. Мы уж сами, по-стариковски! Ладно, Сергей, пойдем прощаться с Сидорычем. Саш, тебе придется подождать нас снаружи, такие уж у наставника правила. После охотников долго ещё навещали перевертни, может, появятся и сейчас. Не грусти, мы скоро! – и Иваныч закрывает за собой дверь.

Я оказываюсь предоставлен сам себе, делать особенно нечего, поэтому усаживаюсь на свежий чурбачок и разворачиваю остатки вчерашнего зайца. Куча свежих чурбачков выросла перед уложенной поленницей вдвое против прежней. Похоже, что в стремлении покомандовать, Сергей Анатольевич гонял ребят вовсю, и заставил заготовить дров на три года вперед.

Холодное мясо понемногу падает в желудок, я наблюдаю, как день набирал свою силу. Как понемногу распрямляются слегка съежившиеся деревья, тянутся к солнцу, теплу и свету. Как шмыгают проворные белки, прыгающие с ветки на ветку и плюющие на все законы физики. Как прилетает вороватая сорока, сверкает бусинками глаз и бочком-бочком пытается пробраться к жестяной банке с блестящими гвоздями. Приходится запустить щепкой, чтобы спугнуть черно-белую птицу. Обиженно крича, сорока упархивает в чистую синюю высь, ещё минут пять над лесом слышатся ее жалобы.

Когда поднимаю щепку, замечаю на земле серо-зеленую детскую пустышку. Дешевенькая, испачканная землей, но новая. Я поднимаю её с земли.

– Рубль нашел? Неси сюда! – доносится из оконца веселый голос подполковника.

– Соска нашлась, может, кто из ребят оставил? – стараюсь ответить в том же тоне.

– Ага, сосунки они у нас! Бабёнка из деревни за медом приходила, знать и выпала у неё из кармана. Оставь на пеньке, вернется – заберет. Скоро будем выдвигаться, кидай рюкзак! – и в окошко высовывается волосатая рука. Я вкладываю в неё изрядно похудевшую «лягушку».

Так и не удается заглянуть вовнутрь дома, узнать, как живёт старый берендей. Подполковник закрывает своим массивным телом весь обзор. Другие окна занавешены легкой паутиной занавесей, так просто не рассмотришь, ну и ладно. Мы их не запускаем в дома, они нас – равновесие соблюдено.

Массивные ступени скрипят под тяжелой поступью вышедших берендеев. Ребята молчат, пока взрослые прощаются с наставником. Те скупо обнимаются, молчат о своем, взгляды говорят больше тысяч слов. Потом Сергей с Михаилом от души сминают ладони молодых берендеев, желают им слушаться «батяню», иначе приедут и надерут разные места. Ребята, скривившись от боли, клятвенно обещают слушаться, и вырасти такими же большими и умными, как и прежние ученики. Старик улыбается в бородку.

Сидорыч машет мне рукой и скрывается в дому, подошедшие ребята попробуют отыграться за тиски взрослых берендеев, но я лишь два раза расслабляю ладонь. Ребята остаются ни с чем, но я желаю им упражняться и тогда они, возможно, справятся с охотником.

Оба юноши как-то странно на меня смотрят, словно хотят что-то сказать, но не решаются. Я делаю дурашливый реверанс, и Володя сгибает руку в локте и похлопает по бицепсу, я же сгибаю ногу и отвечаю тем же, только хлопнул по внутренней поверхности бедра.

В блестящих глазах я читаю все, что они обо мне думают, а также пожелание скорой встречи. Отвечаю им милой улыбкой и поворачиваюсь к возрастным берендеям. Те одобрительно кивают в ответ, и мы выдвигаемся в путь.

Натруженные ноги протестующее ноют, но кто же их будет слушать, когда речь идет о родном человеке?

Иваныч тоже пару раз спотыкается, но виду не подает, хотя ему и пришлось тяжелее. Действительно – как же так получилось, что за нами по пятам шли перевертни, а я даже не заметил?

Может чересчур доверился опеке берендеев?

На будущее надо быть внимательнее.

Тайга также встречает хмурыми елями, высокими соснами, стройными березами, медленно текущими речушками и редкими цветастыми полянами. Мы двигаемся ещё день, с одной ночевкой, полной тревожных пробуждений от резких звуков в ночной тиши.

Однако оба берендея храпят, поэтому и я успокоено засыпаю, не забыв подкинуть дров в затухающий костер. Приклад арбалета греет щеку, кажется, что он что-то нашептывает, похожие плавные и шипящие слова я слышал в «Слове о полку Игореве», но вот что именно он шепчет – никак не удается разобрать.

Почему-то ночью возникает улыбающийся Сидорыч возле нашего костра, но когда протираю глаза, то никого не вижу. И снова проваливаюсь в тревожную дрему.

– Ещё трое! – таким комментарием встречает утро проснувшийся Иваныч.

Когда я поворачиваюсь к нему, берендей кивает на небольшую инсталляцию у рюкзаков. Шесть клыков лежат в ряд.

– То-то я ночью вашего наставника видел. Думал сперва, что привиделось, оказалось, что нет. Когда моргнул, его уже не было, – я удивленно покачиваю головой.

– Видел он. Да Сидорыч так шумел, что и покойники бы проснулись, а он только видел, – хохочет подполковник.

– Как они нас находят? – я поворачиваюсь к Иванычу.

– Как-как, да каком кверху. Похоже, что на тебя объявлена большая Охота. Это мог сделать Пастырь, но его не стало, поэтому сделал тот, кому подчиняются оборотни… – отвечает Иваныч.

– Ладно, долго будем думать – можем дождаться своры и побольше. Тогда не факт, что сможем справиться! Или подождем? – лукаво усмехается подполковник.

– Не, лучше в путь. Нам ещё долго? – я начинаю собираться в дорогу.

– Полдня пути до дороги, а там на попутках добираться придется. Так что терпи, казак, – атаманом будешь! Сидорыч не очень любит выходить из тайги, поэтому и спрятался так далеко. Зато никакая защитная веревочка не нужна, пока добежишь до ближайшего селения – весь Предел спадет. Это нам трудновато приходится среди людей, – Иваныч чешет щеку, заросшую недельной щетиной.

– Да-а, постоянно у них в подполе отсиживаюсь, когда чую, что накатит. Заодно и свежих кроликов привожу, – подтверждает подполковник.

– А что это за состояние такое – Предел? Михаил Иванович, вы же при мне оборачивались, и соображали вполне внятно. Узнавали и контролировали себя! – я завязываю завязки на арбалете.

– У нас это происходит каждый месяц. Не вздумай про месячные упоминать – сразу же фофанов накидаю. Ночь полного безумства, когда мы оборачиваемся в животных и не можем совладать с инстинктами. У кого-то приходится на фазу полнолуния, кто-то в новолунье перекидывается, кто-то в полное безлунье. Все оборотни знают свою дату и стараются не покидать жилье в момент наступления Предела. Ну а которые покидают… что ж… на них охотитесь вы. Человек, убитый в момент предела, становится пробной дозой наркотика. Оборотень специально выжидает следующую фазу, чтобы повторить те ощущения, а после и вовсе сходит с ума и начинает убивать даже в обычные ночи. Однако Сергей прав и нам пора двигаться, – Иваныч заканчивает свою речь, закинув рюкзак за спину, где висит парашютная сумка.

Быстро закидываем костер, похоронив вместе с ним боевые трофеи старого берендея, и легкой трусцой двигаемся вперед.

Вскоре тайга выкинула навстречу широкую просеку, по ней в два конца струился серый асфальт. Сориентировавшись по компасу, мы двинули на запад, попуток на горизонте не предвиделось. Выщербленный асфальт перемежался заплатками и трещинами, и больше походил на потрескавшуюся землю в пустыне, чем на ровный слой дорожного покрытия. Редкие таблички с номерами километров отсчитывали наше передвижение.

Птицы провожали нас легким пересвистом, иногда дорогу перебегали пугливые зайцы и угрюмые ежи. Я насчитал десять километровых знаков, когда возле нас остановилась обшарпанная «Газель». Водитель, мужчина лет сорока, с тяжелым грушевидным носом и жиденькими усами, открыл пассажирскую дверцу.

– Здорово, служивые! Вы как здесь оказались? – голос сиплый, слегка невнятный, как у каждого, кто чаще молчит, чем разговаривает.

– Здорово, коль не шутишь! – выступает вперед подполковник, чьи погонные звездочки переливаются в лучах солнца.

– Да какие уж тут шутки за столько верст от части оказались – явно неспроста. Да ещё и целый подполковник во главе! – улыбается водитель прокуренными зубами.

– Сломались по дороге, а в Курган нужно до зарезу, вот и ловим попутки. Сам понимаешь, что пока наши приедут, да пока починят… Ты, кстати, не в Курган направляешься? – осведомляется подполковник.

– Так точно, в Курган. От же блин, военная привычка осталась! Ха-ха! Сколько лет не служу, а уставные ответы в кровь въелись! Садитесь, подвезу. Один в кабину, двое в кузов – кивает водитель. – Только у меня в кузове куры, запашок там не очень.

– Нам не привыкать! – гаркает подполковник, залезая в кабину. – Ребята, загружайтесь! Лучше плохо ехать, чем хорошо идти!

Мы переглядываемся с Иванычем – хитер подполковник. Однако делать нечего, мы аккуратно распахиваем задние двери, памятуя о драгоценном грузе. Опасались мы напрасно, все куры помещены в специальные клетушки, они смотрят на нас, мы смотрим на них, и несушки хором кидаются обсуждать наше появление. Испуганный гвалт, режущий глаза запах, солома на металлическом полу – нас ожидает райское наслаждение.

– Может все же лучше хорошо идти? – неуверенно переспрашиваю я Иваныча.

Тот поджимает губы, мол, транспорт не выбирают и приходится брать, что дают.

– Командир, ты хоть щелку нам оставь, чтобы хоть воздух заходил, а то ведь задохнемся напрочь, – спрашивает Иваныч у закрывающего двери водителя.

– Вон заслонку отодвиньте, да и дышите на здоровье! – водитель показывает на паз в глухом борту.

Иваныч сразу дергает за него, и солнечный зайчик пляшет по рыжим пруткам соломы. Водитель удовлетворенно кивает и захлопывает дверцу. Мы кое-как размещаем вещи и сами устраиваемся на ободах колеса. Толчок сдергивает нас на пол и опрокидывает на запертые двери. Клетки с кудахтающими курами становятся чуть ближе. Мы тронулись.

Всегда терялся во времени и пространстве, когда ехал в автобусе ночью или в закрытом фургоне. Вроде бы знаешь пункт назначения и сколько до него добираться, но вот ощущение неизвестности приходит каждый раз при движении в замкнутом пространстве.

Так просыпающийся в машине пассажир может выглянуть в окно и по указателям определить, где они находятся или спросить у водителя. А если пассажир находится в багажнике авто, то он, так же как и мы, вряд ли знает о настоящем местоположении. Куда везут, что ждет в конце, довезут ли? Все эти мысли вспыхивают иногда звездочками и снова пропадают в череде думок и образов.

Иваныч как-то сумел притулиться на парашютной сумке, облокотился о рюкзак и теперь храпит вовсю, невзирая на шум мотора, куриные пересуды и машинную тряску. Остается позавидовать такой стальной выдержке. Зычный смех подполковника иногда доносится сквозь посвистывание ветра и шум мотора.

Я же пытаюсь счистить зеленый налет с медной окантовки арбалета. Тряпочка скользит по выбитым рунам, но прочесть или определить слова практически невозможно. Налет забивает щелочки, превращая старинную вязь в непонятную кашу.

– Содой нужно, или лимонной кислотой. Так не ототрешь, – не открывая глаз, советует Иваныч.

– Спасибо, буду знать. Вы уже сталкивались с таким оружием?

– Лично нет, знаком по рассказам. Вроде как это Убийца Оборотней, выстрел из него смертелен для оборотней высшего уровня. Ты понимаешь, как мне об этом тошно говорить? – Иваныч мрачно открывает глаза.

– Да, конечно. Мне было любопытно. Но не буду расспрашивать, лучше узнаю у тетки. Надеюсь, она скоро поправится, я же за ночь в больнице восстановился, – я убираю арбалет прочь с глаз.

– Да, думаю, она скоро поправится. Но она ведь не молодая девочка, чтобы на другое утро с окошка прыгать, и ты не за ночь восстановился, а спустя сутки. Ты, наверно, не знаешь, что, пока восстанавливался, перевертни напали скопом. Защищая тебя, погибла докторша, Наталья. Она была тоже из охотниц, близкой подругой Марии. Сейчас с Марией должны быть мои ребята. По крайней мере, до нашего прилета должны продержаться, – Михаил Иванович тяжело вздыхает.

– Однако я раньше Наталью никогда не видел! Как же она может быть близкой подругой тетки?

– Да ты бы никогда и не увидел ее, если бы не начавшийся хаос. Если бы не затащили в Игру… Тебя растили как цветочек, постоянно оберегая от чрезмерных нагрузок, чтобы не вырвались на свет способности. Но ты каким-то образом смог привлечь внимание оборотней, и за последней кровью началась охота. Ты мог бы прожить жизнь, влюбляться, жениться, разводиться, растить детей, и даже не узнал бы о нас. Но что-то пошло не так, и перевертни увидели тебя. О, остановка, бензином пахнет, значит на колонке, – делится наблюдениями Иваныч.

Нас выпускают, чтобы размять ноги. Походив, попив кофе, перекинувшись парой слов со словоохотливым водителем, мы забираемся обратно. По словам водителя, через пару часов должны оказаться в Кургане. Подполковник сумел уговорить доставить нас до аэропорта, и мы снова залезаем в ароматный кузов. Курицы встречают как старых знакомых радостным кудахтаньем.

В поездке мы больше не разговариваем, я с головой погружаюсь в свои мысли. Прокручивая в голове сложившуюся ситуацию, даже не замечаю, как мы прибываем в аэропорт. Задумавшись, не обращаю внимания – как вылезли и попрощались с водителем. Мелькание образов, переходов, встреча летчика с подполковником, знакомый ИЛ-76 – все это проходит стороной.

Нападает какая-то странная слабость, апатия.

Я думаю о том, как так вышло, что мной заинтересовались перевертни.

Когда именно это произошло?

Всё указывает на нашу драку после дискотеки. Именно тогда впервые появились эти существа. Гул моторов, слова подполковника, обращенные ко мне, Иваныч, отвечающий за меня – всё плывёт как в тумане. В голове вырисовывается один образ, преследовавший меня на протяжении всего этого времени – Голубев.

Именно он оказался около меня после дискотеки, именно он был в больнице. Его кулаки отпечатались на моём теле, когда везли в СИЗО. Скорее всего, с его подачи напал тот заключенный и это он каждый день забирал Юлю из техникума и мог перехватить моё письмо.

«Убить! Уничтожить!»  – два слова яркими молниями хлещут по воспаленному мозгу, когда я думаю о нём.

Юля! А как же она?

Живет рядом с чудовищем и не знает кто он такой? Может он охраняет её для каких-то своих целей и не подпускает никого?

Жива ли тетя?

Смогут ли ее защитить два молодых берендея, Вячеслав и Федор?

Я невольно вспоминаю волну перевертней. И это днем, на виду у обычных людей… Вспоминаю десантников, которые палили в огромных зверей. Голова разрывается от вопросов, воспоминаний, образов и мыслей.

Сергей Анатольевич и Михаил Иванович оставляют меня в покое и тихо переговариваются. Я не замечаю, как отпиваю того самого душистого отвара, откуда у меня в руках берется чашка.

Голубев постоянно оказывается рядом при сложных ситуациях или сам их создает… Все смешалось в кашу…

Вещие сны больше запутывают, чем дают ответов. Хотя я увидел, как в современности используются приемы из истории.

Что-то ускользает, но вот что?

Что-то рядом, так близко, что казалось – протяни руку и ухватишь, но снова и снова в последний момент это что-то срывалось. Какая-то деталь, какая-то маленькая неувязка во всей выстроенной теории.

– И долго ты его ещё драить собираешься? Скоро дырку протрешь, и будешь, как дурак, с дырявым арбалетом бегать! – проникает в уши весёлый голос подполковника.

Арбалет сверкает в руках начищенными вставками. Я удивленно смотрю на него – и когда успел достать? Влажная тряпочка холодит руку, рядом на соседнем сидении покачивается стакан с каким-то белесым раствором.

– Очухался? Парень, говори, когда на тебя столбняк нападает, а то мы уже не знали, что и думать. Зовем – не отзываешься, ведем – не противишься. В таком состоянии ты самый лучший подарочек для перевертней! – говорит подполковник.

– Извините, и в самом деле такое впервые напало, обычно я все вижу и слышу. Пытался осмыслить происходящее, но пока слабо получается! – я снова смачиваю тряпочку в растворе.

– Значит, правильно мы тебе подсунули арбалет в руки, раньше ты вообще не отзывался. А тут хоть какие-то признаки жизни начал подавать! Не ломай голову раньше времени, сейчас прилетим, узнаем у Марии – что да как, и пульнём в главного гада. Если что, то мы поможем! Правда, Михайло? – подполковник подмигивает Иванычу.

– Сущая правда, Саша. На нас можешь положиться целиком и полностью, если будут деньги, то запросто можешь оставить на хранение. Обещаем сохранность как в банке, себе возьмем только небольшой процент, не больше половины, – ободряюще улыбается Иваныч в ответ.

Чувствуется напряжение, которое берендеи пытаются скрыть за шутками. Я тоже улыбаюсь, не время грустить и паниковать – все впереди.

– Главного гада? Но его же убили. В кого же стрелять? – спрашиваю я.

– Не знаю, Саша. Но ты сам видел огромного оборотня, он бежал позади всех и управлял толпой. Кто это? Узнаем на месте, – отрезает Иваныч.

Самолет упруго вибрирует, внизу снова проплывают рваные комья ватных облаков. Синеющая дымка на горизонте понемногу выпускает темную кляксу грозовых туч. Сверкают тоненькие волоски молний.

– Проскочим? – я киваю на темнеющее небо.

– Ещё и чая попить успеем! – не отрывая взгляда от горизонта, успокаивает подполковник.

– Давненько такой грозы не видел, – говорит Иваныч. – Похоже, что штормовое предупреждение прозевали?

Подполковник подходит к двери в кабину летчиков, перекидывается парой слов и возвращается к нам.

– Не прозевали, добраться успеем. Но вот гроза действительно подходит серьезная. Это третья в этом году? После нее купаться можно! Вот завтра на Рубское озеро и рвану с утра! Шашлычок, огурчики-помидорчики, красота! – подполковник мечтательно закидывает руки за голову, словно представляет себя на пляже.

– Выделишь нам свою, «генеральскую»? Надо же будет до его тетки добраться, да моих ребят забрать. Или зажмешь машину?

– Выделю, куда же от вас денешься? Мне ещё и рапорты писать о причинах полета, но думаю, что с генералом удастся договориться с помощью ящика хорошего армянского. Так что, охотник, ты мне ещё должен! Как все закончится, свозишь на рыбалку, говорят у вас там места хорошие! – Сергей ободряюще подмигивает.

– Не вопрос, ещё и ягод с грибами в дорогу соберу. Главное, чтобы все кончилось хорошо. Оп, а тут действительно всего одна стрела, – из потайного отделения приклада выкатывается медный заряд. Небольшая стрелка-болт.

Величиной с палец, он покачивается на ладони, по стержню вытравлены те же непонятные руны, что и на вставках по арбалету. Такие же были на медных «яблочках». Стрелка похожа на молодой мухомор, когда шляпка гриба заострена и ещё не раскрылась в красно-белой красоте, тонкие пластинки оперения давили на кожу. Тяжеленькая, приятно холодящая стрелка приковывает внимание берендеев.

– Так вот она какая, смерть высших оборотней. А с виду и не скажешь, неказистая и не страшная. Или вся сила в рунах? Кто-нибудь их знает? – спрашивает у нас подполковник.

– Старинная вязь, вряд ли кто-то сумеет её сейчас разобрать. Почистишь, Саш? – Иваныч кивает на зеленый налет.

– Конечно, не убивать же главного оборотня нечищеной стрелой. Обидится, наверно! – я пытаюсь пошутить.

Берендеи согласно кивают, мол, смейся-смейся, пока не пришло время. Смоченная в растворе тряпочка понемногу убирает зеленый налет, руны отчетливее видны, однако понимания не приносят. Вырезанные черточки складываются в замысловатый узор. Что в себе таят руны – неизвестно.

– Нет, так и глаза сломаешь и не прочтешь ничего. Нужно было у Сидорыча узнавать, или ты у тетки узнаешь, что тут написано. Хотя и так ясно – Кирдык Бабаевич всему перевернувшемуся! – подполковник отходит к противоположному борту, Иваныч идет за ним.

Я же вкладываю очищенную стрелку обратно в коричневое ложе и разворачиваю тетиву из необычного материала. Шнур-тетива легко ложится в согнутые плечи арбалета. Дрожащая тетива издает протяжный звук, когда проверяю натяжение.

– Как хрусталь на звук проверяет! – кивает на меня подполковник.

– Хорошее оружие, что ни говори! – вздыхает Иваныч. – Жаль, наши предки не сотворили такое, для охоты на охотников.

– Может и есть где такое оружие, – утешительно говорю я. – К тому же у вас есть серьезные когти и зубы.

– Ну да, ну да, – задумчиво отвечает Сергей Анатольевич. – Скоро подлетаем, так что готовьтесь. На аэродроме все спокойно, рядом тоже все чисто, доберетесь в лучшем виде. Марии привет передавайте, как-нибудь увидимся.

Я киваю в ответ, вроде говорить больше не о чем.  Желудок рычит, напомнив о себе тянущей пустотой. Пока есть время – следует полностью освободить рюкзак. Так до конца и не добравшись до дна, я натыкаюсь на твердый сверток внутри, перевязанный веревочкой. В промасленной бумаге блестят штук пятнадцать медных игл.

– Не пригодились! – бурчит со своего места Михаил Иванович. – Со времен твоего отца у нас хранятся. Совсем позабыл о них сказать, да ты и так справился.

Длинные стержни, такие же, как и у тети, блестят в свете скрывающегося за тучами солнца, пускают зайчиков по подвесному полу на потолке.

– Да, как вспомню, что творили с этими иглами ребята – так сразу в дрожь бросает. Как бросал Владимир, перевертень ее почти ловил, и тут возникала Мария. Перехватывала на лету, и оборотень уже не мог подняться после медного перекрестья. А они моментально переключались на другого. Видел когда-нибудь ручные газонокосилки? Вот. Теперь представь, что этими инструментами были охотники, причем измученные и израненные. Мы потом посчитали – оказывается, они покрошили перевертней в два раза больше, чем три здоровых берендея. Эх, и замучались же оттаскивать тела несчастных и закапывать побитых. А эти два охотника завалились себе спокойненько спать, вот у кого нервы-то железные! – восхищенно заканчивает рассказывать подполковник.

– Помнишь, мы тогда ещё спорили – если их сейчас разбудить, то сможем ли осилить, или же лучше не пытать судьбу? Да уж, Саша, ты супротив своей тетки как младенец против Чака Норриса в его лучшие годы. Вот и прикидываю сейчас – кто же смог ее одолеть? – задумчиво говорит Иваныч.

– После этого вы заключили союз и поклялись помогать? Или была какая-то другая причина, по которой вы оберегали нас с теткой? – я спрашиваю, не особо надеясь на правдивый ответ.

– А какая ещё причина могла возникнуть? Воины побратались, кровь не смешивали – опасно, но спины прикрывали всегда. И они нам помогали в неприятностях, – отводит взгляд Иваныч.

– Товарищ подполковник! Разрешите обратиться? – в отъехавшем люке возникает тот самый мужчина, которого мы видели в прошлый раз перед прыжком.

– Обращайся! – коротко бросает Сергей Анатольевич.

– Через десять минут посадка, диспетчер передает чистую полосу. Просьба приготовиться, – бодро рапортует летчик.

– Хорошо, молодцы, ребята! Доставили в целости, представлю к награде! – усмехается подполковник.

– Да нам ордена не нужно, мы согласны на медаль! – лихо козыряет летчик и скрывается в своей кабине.

Земля приближается. Как спящие птицы к земле прильнули далекие самолеты, вертолет возле них кажется игрушкой.

Самолет дрожит, когда колеса касаются покрытия из бетонных плит. С каждой секундой растет радость оттого, что скоро встану на землю, покину многотонную летающую махину.  Небольшой страх все-таки присутствовал внутри, при полете. Да и приземление на парашюте не прибавило разрядки.

Понемногу затихает движение за иллюминатором, самолет останавливает свое движение. Мы прибыли на конечный пункт, теперь нужно добраться до тети. К самолету подъезжает машина.

Уезжая куда-либо надолго, всегда приятно вернуться туда, где ждут. Где встретят такого, какой ты есть, с какой бы силой ни хлопнул дверью перед уходом, как бы ни накричал в азарте ругани – все равно ждут. И встретят, и простят, но переступить через себя порой так трудно, что гордыня отшвыривает назад все благие начинания, и люди боятся возвращаться.

Подполковник прощается с нами, посетовав на количество грозящих свалиться отчетов. Мол, придется отчитываться о самолете и за несанкционированный вылет. Он настаивает на взятии ещё двух автоматов, «на всякий случай».

– И так легко можно вывезти оружие с части? – удивленно спрашивает Иваныч, глядя, как Сергей погружает увесистую сумку в машину.

– Поверь мне, друг, нелегко. И если заметят, то я сразу пойду под суд, но дело того требует. Ладно, езжайте, а то передумаю! Вовка! Довези в целости и сохранности туда, куда скажет вот этот пухлый мужчина! – подполковник кивает молодому водителю.

– Я не пухлый, просто не выспался! – гудит Иваныч и залезает на переднее сиденье.

– Парторгу расскажешь! До скорого, как отстреляюсь – сразу же к вам заскочу. Вовка, держи пропуск! Ни клыка, ни когтя! – подполковник машет нам на прощание.

Я осматриваю территорию части, но нигде не нахожу следов недавнего побоища. Десантура и тут сработала на славу, пятна крови очищены с бетонных плит, пулевые отверстия в заборе мастерски заделаны.

Памятные бетонные заграждения, знакомое лицо сержанта на КПП, тот нас узнал сразу, если судить по бровям, которые взметнулись к короткой стрижке. Я поднимаю руку для приветствия. Его ладонь тоже дергается в ответ, но потом он опрометью кидается открывать ворота.

– Олег, рот закрой, а то мух наловишь! – наш десантник-водитель отдает ему пропуск.

– Ага, и до дембеля кормить не будут! – звучно рычит Иваныч, подмигивая сержанту.

Сержант сглатывает и отдает честь. Мы едем в обратный путь, руку холодит медная вставка на ложе. За время полета все-таки очистил арбалет от налета. Непонятные руны так и не желали складываться в словесный узор.

– Занятная у вас вещица, – водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида.

– Володя, ты бы не отвлекался от дороги, а то ведь можем и в аварию попасть! – вежливым голосом, но выделяя каждое слово, гудит Иваныч.

– Извините, понял, виноват, исправлюсь! – скороговоркой выдает водитель привычную фразу. – Да только очень я оружие старинное люблю, а тут такой красивый образец увидел. Супер!

– Однако это не чета автомату! – я тоже подаю голос.

Хоть с нормальным человеком можно поговорить, все же не с двумя ехидничающими мужиками. Непонятная слабость понемногу овладевает моим телом, словно я задремал и вижу окружение сквозь дымку видений.

– Так-то оно так, но все же – история. Благодаря ней и создали автомат. Я как-то видел в музее двенадцатизарядный арбалет. Ух, и штуковина, скажу я вам. Как «Миниган» у Терминатора, когда он во второй части по полицейским шмалял! – восторженности юноши нет предела.

Восторги восторгами, но машину он ведет умело, не обгоняет и излишне не рискует.

– Да уж, эффекта режиссер добился, если бы железный Арни в самом деле стрелял из этого пулемета в боевом режиме… Четыре тысячи выстрелов в минуту человек не может выдержать из-за отдачи, – Иваныч подмигивает мне, мол, берендеи с такой задачей справятся запросто.

– Понятно, что кино. Но для меня это производственные поделки по штампам, а вот арбалет – искусство. Один отличается от другого или изгибом, или размером, или историей. Вот у вас какая история? Прапрадедовский? – не унимается водитель.

– Володя, следи за дорогой. Мы с пути, устали немного, поэтому просто послушаем радио, – отрезает назревающие вопросы Иваныч.

Водитель кивает и прибавляет громкости на кассетной магнитоле. Знакомые мелодии заставляют встрепенуться – «Nightwish» снова прогуливается в облаках. Я вспоминаю вечер на дискотеке, упругое тело Юлии в руках, карие глаза.

В безоблачном небе фантазия рисует ореол милого лица. Где же она теперь?

Пару раз видим милицейские засады на дороге, но лениво помахивающие жезлами блюстители закона пропускают мимо машину с черно-белыми номерами.

– А у вас милиции не было? – спрашивает Иваныч, когда в очередной раз миновали пост, затаившийся в кустах.

– Да как же не быть? Были, приезжали, разнюхивали все. Наших троих забирали для дознания. Но что мы могли рассказать? То, что на десантников напала стая взбесившихся собак? Так мы ни одного трупа собаки предоставить не смогли, эти бестии унесли раненных. Говорят, что ещё медведь был, но после того, как взлетел ваш самолёт – они убежали. Ребята говорили, что это оборотни нападали, но я как-то не верю. У страха глаза велики. Сам стрелял в этих псов, на редкость живучие собаки попались. По части объявлено, что экспериментальные особи сбежали из подземной лаборатории. Каких только чудес не насмотришься на службе. Но оборотни – это сказки!  – с уверенностью говорит парень, даже не подозревающий, что один из них сидит рядом.

– Ну да, ну да! Все это сказки, – соглашается Иваныч.

Я улыбаюсь в ответ, погруженный в свои мысли. Ещё сильнее накатывает какая-то усталость, какая бывает у дальнобойщиков после трудного и тяжелого пути. Вялость и апатия вливаются в расслабленное тело, хотя упорно гоню прочь это состояние. Какое-то давление ощущается в воздухе, словно невидимый великан сдавливает меня в огромном кулаке. Даже веселый водитель замолкает, хмуро ведет машину.

Я автоматически отмечаю знакомые места: вот тут я стартовал от окровавленного надзирателя; вон за тем домом прятался у Евгения в машине; вот тут откачивали Голубева после заряда электрошокера. Мы приближаемся к Шуе, когда Иваныч просит Вову притормозить.

– Натяни тетиву, понадобится! – коротко командует берендей в мою сторону.

– Думаете, пора? – спрашиваю я, когда выхожу из «УАЗика» на пыльную обочину.

– Лучше всю жизнь ходить с мечом и ни разу его не применить, чем в нужный момент оказаться без меча! – делится со мной японской мудростью Иваныч.

– Теперь я понял, кто поставил дракона на крыше! – я с кряхтеньем натягиваю тетиву на арбалетное плечо.

– Можно посмотреть? – выскакивает из-за рулевого колеса Володя.

– Только аккуратно! – я передаю ему арбалет.

– И главное быстро, а то скоро стемнеет, а кому-то ещё возвращаться, – бурчит со своего места Иваныч.

– Мощь! Сила! Класс! – Володя рассматривает арбалет, как ребенок новую игрушку.

– Едем! – коротко приказывает Иваныч, и Володя со вздохом отдает оружие. – Двигай к больнице. Там нужно забрать кое-кого.

Проносятся улицы Шуи, такие знакомые и родные. Сколько раз ходил по ним в техникум и обратно, и всегда были такими светлыми, теплыми. Сейчас же улицы ощетинились какими-то колючками, кажется, что каждый прохожий вот-вот перекинется и нападет на движущийся транспорт, или соседа по дорожке. Даже дети улыбаются как-то натянуто, или так сказывается нервное напряжение последних дней?

Меня мутит. Не от запаха бензина, отчего-то другого. Дурное предчувствие сдавливает грудь.

Или я сам себя накручиваю? Состояние дремоты не отпускало, я чувствую себя так, словно давление повысилось в два раза и вот-вот потеряю сознание.

Достопамятная лужайка с траурным венком на суке – тут и началось моё хождение по мукам. В тысяча первый раз пожалел, что согласился тогда выйти, а не решить разборку внутри дискотеки. Возможно, все обернулось бы по-другому. Или нет…

Достопамятный выход в заборе. Показалось, что синяя нитка от халата трепещет на ветру, всё также цепляется за ржавую петлю с ночи бешенной гонки. Я смотрю с апатией, словно со стороны. Больница все также бесстрастно взирает стеклянными глазами на небо, деревья, людей, на нашу машину.

– Вот тут и тормози, Володя! Сейчас найду двух оголоедов и дальше разберемся по ситуации. Саша, пока не выходи из машины! – рублеными фразами выскакивают приказы, за Иванычем громко хлопает дверь.

– Он бы так дома холодильником хлопал! – негромко жалуется водитель.

– Я все слышу! – не оборачиваясь, произносит Иваныч.

Водитель дурашливо втягивает голову в плечи и подмигивает мне назад.

– Он все время такой серьезный?

– Нет, конечно, иногда он шутейно бьет. Вот сейчас и приехали навестить три его «шутейки», чтобы они заявления забрали! – я устало откидываюсь на спинку.

За кирпичной стеной лежит самый близкий на свете человек и нужно бежать к нему! Однако какая-то странная немощь сковывает руки и ноги. Словно кто-то подавляет волю, и слова становятся тише, звуки отдаляются, воздух становится гуще.

– Вон идут, сейчас поедем! – выводит из ступора голос водителя.

Я приподимаю опустившиеся веки, и когда только закрыл? Из-за угла показываются берендеи.

Живые Вячеслав и Федор!

Неразлучную парочку сопровождает Иваныч, на вечно хмуром лице проскальзывает довольная улыбка. Я тоже рад видеть этих двух друзей «не разлей вода» живыми и здоровыми.

Синяки и царапины на лице придают шарма загорелым лицам, но, хотя прошло уже около недели, синева ушибов ярко-свежая, без оттягивающей желтизны. Похоже, что ребята и тут не скучали. Они запрыгивают в машину, причем Федор кривится, когда резко поворачивается на сидении.

– Здорово, беглец! Рад видеть тебя живым и здоровым, может видеть придется недолго, но все равно рад! – скалится крепкими зубами Вячеслав.

– Эх, кабы сказать другим берендеям, кому помогаем – ни за что не поверят! – выдыхает Федор, держась за левый бок.

– Ладно, не стонать! – командует Иваныч. – Володя, отгони пока машину за угол, вот там и расскажете обо всем. Нечего перед окнами рисоваться.

Машина вздрагивает и медленно катит по пыльной дороге, аккуратно объезжая играющих детей и гуляющих взрослых. Кажется, вот на этом месте я потерял тапок той суматошной ночью.

Вон из того окна гавкал доберман, когда я мчался по улице, блестя голым задом. Кажется, что прошло так мало времени, и только вчера ночью я улепетывал от перевертней, а сегодня вернулся, чтобы отомстить за свои страхи, свои испуганные мысли и полные кошмаров сны.

– Рассказывайте, что тут и как! Володя, ты извини, но у нас свои секреты, прогуляйся немного! – голос отдает металлом, когда машина остановилась у бетонного забора.

Володя одергивает форму, голубой берет слегка сдвигается на колючем ежике, и солдат легкой походкой выходит улыбаться встречным девчонкам. Деревья шумят, люди негромко переговариваются, лают собаки, чиркают немногочисленные птицы. Но все уходит куда-то, проваливается как сквозь мягкую перину на дно глубокой постели.

– Значитца так, Михаил Иванович. Внутри больницы находится с десяток перевертней. Мы войны большой не делали, но за жабры пощупали. Крепкие, опытные, хотя мы им и накостыляли по первое число, но пробиться не смогли. Нас не калечили, а поиграли как с детьми и выбросили наружу. Потом попросили передать, чтобы к тетке в палату поднялся один Александр. Люди ни о чем не подозревают. Мы бились ночью, три перевертня дежурят в милицейской форме, остальные гуляют в виде пациентов, – быстро отчитывается Вячеслав.

– Ага, не калечили. Так накостыляли, что до сих пор ребра болят, – морщится Федор.

– Не надо было лезть на рожон. Узнали, что с Марией все нормально и мирно сели наблюдать. Хорошо, что целы остались, а ребра я и сам намну, если живы будем!

– Мы же хотели как лучше! – протягивает Вячеслав.

– А получилось как всегда! – отрезает Иваныч. – Ладно, продолжайте.

– Да что продолжать? Всю эту неделю наблюдали. Перевертни менялись, приезжали, уезжали. Особо не таились перед нами, даже подмигивали из окон, собаки неадекватные! На людей не кидались, вели себя аккуратно. Ждут Сашку. Тетя Маша жива, находится в палате, возле нее постоянно дежурят милиционеры. На четвертом этаже ее палата, мы успели узнать у знакомой медсестренки, – улыбка трогает губы Вячеслава.

– Эту-то хоть не кусал

– Нет, конечно! Что я, Федя, что ли? – отмахивается Вячеслав.

– Ладно, хоть это хорошо! Значит, делаем так: Александр, идешь пустым, тебе не дадут зайти с арбалетом. Нас с тобой не пустят – завяжется драка, могут пострадать невинные люди. Смертей и так хватает. Ты пойдешь один, на входе тебя обыщут, поэтому иглы лучше спрятать куда подальше. Мы будем внизу, у окна палаты, постарайся открыть, тогда закинем арбалет, – задумчивым голосом говорит Иваныч.

– Ого, арбалет? Дашь пульнуть в птичку какую? – поворачивается ко мне Федор.

– Что? Конечно, дам, – я слушаю их сквозь плавающий туман.

– Саша, с тобой все в порядке? – доносится голос Иваныча.

– Да, все нормально. Что-то мутит, – я встряхиваюсь, пытаясь прогнать непонятное наваждение.

– Ты уж в обморок-то не бухайся, потерпи! Оп! У нас гости! – Иваныч мотает головой, показывая на кого-то за машиной.

Я резко перебрасываю иглы из кармана в подмышечную впадину, стержни холодят кожу, только потом поворачиваюсь к двери.

Вот это встреча.

Жмырь!

Вот кого меньше всего ожидал здесь увидеть, но почему-то не удивился. В трико с вытянутыми коленями, в клетчатой рубашке навыпуск и мягких тапках на босу ногу, он кажется соседом, который вышел покурить на лестничную площадку. Апатично киваю ему сквозь стекло.

Цепкие глаза обегают салон, немного задерживаются на каждом из сидящих. Татуированная рука касаются ручки.

– Дядя, мы сегодня не подаем, шел бы ты своей дорогой! – вскидывается Вячеслав.

– Смешно, берендей. Очень смешно, как тогда, когда вам люлей навешали, – цедит сквозь зубы неудавшийся тюремный убийца. – Не к вам терки, а к охотнику. Отскочим – побормочем?

– Может тебе люлей отвесить, чтобы спокойнее стал? Или стаю позовешь на подмогу? – отвечает Федор.

– Ты выйдешь, или так и будешь за медвежьими спинами прятаться? – не обращая внимания на слова Федора, говорит Жмырь.

– Ребята, давайте жить дружно! – я вроде пошутил, но никто не рассмеялся. – Мы сейчас отойдем, а вы, если что, будьте рядом.

– Не бойся, подружки не успеют заскучать!

Рука Иваныча вовремя успевает перехватить метнувшегося Федора. Жмырь хмыкает и отступает, предлагая выбраться наружу. Земля покачивается, когда я вылезаю из машины, приходится схватиться за дверь. Новая волна оцепенения накрывает с головой, окружающие дома прыгают на дорогу, на зеленую траву, на меня…

– Бухнул для смелости? Оно и правильно, под алкоголичкой и умирать легче! – щерится Жмырь. – Пойдем, нас заждались.

Рука отпускает дверь, но шаг остается нетвердым. Воздух насыщается плотностью воды, приходится с усилием проталкивать тело сквозь густеющую стену.

Да что это со мной на самом деле?

Злость на свою неуклюжесть немного проясняет голову, и дальше я прохожусь твердым шагом. Берендеи тоже выходят из машины. Иваныч лезет копаться в багажнике.

– Значит так, сейчас прощаешься с подружками и чешешь за мной. Базар к тебе есть конкретный. Они пусть не рыпаются, – Жмырь кивает на Иваныча с ребятами. – Всё одно нас больше, замнем числом. Пусть прошвырнутся по елочкам, шишек насобирают. Тетка твоя в сознание пришла, хочешь, чтобы жила – не дергайся. Всё понял?

– Да, – хмарь снова вползает в тело, – сейчас вернусь.

– Тетя пришла в себя, я пойду вперед. Как и договаривались, ждете меня у окна! – я пожимаю каждому берендею руку, заглядываю в глаза Иванычу.

– Если что, беги, мы подсобим, – Иваныч скашивает взгляд на сумку с автоматами и арбалетом.

– Не волнуйся, мы рядом! – подмигивает Вячеслав.

Федор же отворачивается к багажнику, словно хочет что-то сказать, но сдерживается. Я иду к больнице, вслед за ухмыляющимся Жмырем. Перед тем, как завернуть за угол, я вижу, что Иваныч вытащил сумку.

– Очкуешь, охотник? Пра-ально делаешь, сейчас тебе все по понятиям разложат, кто ты есть и чем должен дышать! – Жмырь вытаскивает сигареты, чиркает спичка.

– Что вам надо от меня? – мой голос получается каким-то слабым, неуверенным.

– Тебе все обоснуют, имей терпение, терпила! – выпустив дым, Жмырь хохочет над своей тавтологией.

Крайне неприятный тип, после общения с такими хочется помыться. Я молчу, передвигаю тяжеленные ноги.

Да что происходит-то?

Крепко зажмуриваюсь и резко распахиваю глаза, немного рассеивается легкий туман перед глазами. Деревья, дома, машины приобретают более отчетливые очертания, но какой-то голубоватый ореол остается на каждой линии.

На горизонт опрокинули огромное ведро с желто-оранжевой краской – закат вступает в свои права.

– Скоро, скоро, скоро, – бубнит проводник. – Скоро и за Жилу ответишь, и за ребят положенных, и за мою пущенную юшку.

Я молчу, шаг за шагом приближается больница. Напрягаю мышцы, держу их пару секунд в натянутом состоянии и резко выдыхаю, тут же расслабив тело. Слабость слегка спадает, мотаю головой, становится легче.

Режим охотника включен

Да, так действительно легче.

Длинный штырь дверной ручки, отполированный руками многочисленных посетителей до зеркального блеска, скользит по руке, и больница пропускает внутрь. За стеклянной перегородкой регистратуры поднимается полная женщина, раздраженное красное лицо особенно контрастирует с белым халатом.

– Куда вы прёте? Посещение завтра с трех! На сегодня прием окончен! – пронзительный голос, привыкший повелевать скромными бабушками, заполняет широкое фойе.

– Не волнуйся так, Маргариточка! – елейным голосом протягивает Жмырь. – Мы сейчас на полчасика и обратно. К тете паренек приехал, с поезда соскочил и сразу сюда.

– Не положено! – безапелляционно отрезает медсестра.

– На все что не положено, у нас шоколадка наложена! – тут же отвечает Жмырь, доставая из кармана плитку «Аленки», и масляно улыбается. – Маргарит, ты до какого часа работаешь? Может, провожу тебя до дома, да шоколадку с чайком и захаваем. Ну чё ты, красапеточка?

Шоколад тут же скользит под стойку, и, судя по звуку, присоединяется к таким же подаркам.

– Ой, только быстро, а то увидит старшая сестра, тебе вазелином одно место намажет, да и мне достанется, – отвечает медсестра.

Жмырь посылает медсестре воздушный поцелуй и проходит к лестнице. Я иду за ним, мимо коричневых скамеек, мимо большого зеркала, мимо закрытого гардероба.

Выцветшая краска по бокам массивных ступеней, потертые поручни перил, чахлые кустики цветов между этажами – всё это окружение навевает тоску и безысходность. Тапки Жмыря шаркают по ступеням, он всего раз оглянулся посмотреть на мой подъем. На каждом этаже застывают люди, осматривают нас.

Меня…

Уползай, малыш! Уползай!

Пожилые и молодые, женщины и мужчины провожают меня ненавидящими взглядами. Я невольно ежусь от накатывающих волн неприязни – среди стольких врагов быть не приходилось. Жмырь улыбается каждой группе, но они не обращают на него никакого внимания, все смотрят на меня.

Когда мы поднимаемся на четвертый этаж, я вижу в лестничном пролете самую нижнюю группу.

– Только фанфар не хватает! Для полного счастья и обозначения радости, – кривляется Жмырь. – Тебя вряд ли где этак встречали!

– Долго еще? – не хватает сил терпеть наглую ухмылку, так бы и сунул в кривящиеся губы.

– Потерпи немного – поживи чуть-чуть! – ржет Жмырь. – Почти пришли.

Четвертый этаж встречает очередной молчаливо расступившейся группой. Ошиблись берендеи с расчетами: я двадцать четыре особи насчитал. Хотя ребят можно понять, не всегда же им быть на страже. Поцарапанные стены, белые двери с небольшими сколами, старый линолеум – они напоминают о событиях полугодовой давности.

Группа чуть отстает, снизу слышится шарканье ног. Проходящий мимо пациент удивленно интересуется причиной собрания. Ему вежливо советуют идти в свою палату и не высовываться. Он тут же ретируется.

Стулья, стены, мигающая лампа дневного света, толпа людей с одинаково горящими ненавистью глазами – всё это напоминает кадры из фильмов ужасов, но я улыбаюсь в ответ, показывая, что нагнетание жути пропало напрасно.

Слабость ещё сильнее скручивает тело, но нельзя показывать ее, нельзя!

– Вот мы и пришкандыбали, лезь в камеру, терпила! Знай – ты мне сразу не понравился, чушок! – с этими словам Жмырь распахивает дверь палаты.

Я вхожу в небольшую комнату, прижимаюсь к косяку.

– Добрый день, товарищ следователь! – я почти падаю, но эту фразу получается выговорить твердо.

Бой в больнице

– Здравствуй, охотник! – отвечает тот, кто постоянно участвовал в моих кошмарах.

– Почему вы здесь? – я оглядываюсь по сторонам. – Тетя, с тобой всё в порядке?

С кровати у окна смотрит тетя Маша, сухонькая, маленькая, с заострившимся носом. Капельница прозрачными шнурами уходит под покрывало. Тётя укоризненно покачивает головой. Вид её тщедушного тела в больничной палате отзывается тянущей болью в груди.

– Саша, зачем ты пришел? – говорит она.

– Я не мог тебя им оставить!

– Молодец! Мы любим сознательных охотников! – на спинку соседней кровати облокотился огромный человек. Форма туго обтягивает мощные плечи. Судя по звездочкам – прапорщик.

– Тетя твоя в поряде, о себе волнуйся! – сзади толкает плечом Жмырь.

– Я смотрю между вами осталась общая любовь и взаимопонимание, – кривится Голубев.

Прямая спина прислоняется к подоконнику, руки скрещены на груди. Тот же серый плащ, пристально смотрят стальные глаза, а на губах играет зловещая улыбка. Ни на миг не изменился с нашей встречи в общежитии, словно и не было всех прошедших дней. И никакой повязки на глазу – даже шрама не осталось.

И опять я бессилен что-либо сделать – рядом с ним лежит беспомощная тетя. Остается ждать развития событий. Хорошо еще, что слабость понемногу покидает тело, руки вновь наливаются силой, понемногу распрямляется сгорбившаяся спина. Я вижу, как шевелятся тетины губы.

Это она придает мне сил?

– Отдайте его мне, мигом на куски порву! – хмурится Жмырь.

– Скоро отдам, имей терпение! – металлическим голосом чеканит Голубев. – Пока скажи коридорным, пусть разойдутся по местам. Или три перевертня не справятся с двумя слабенькими охотниками?

– По местам! Общий сбор услышите! – Жмырь нехотя бросает команду в коридор.

Стоящие в коридоре люди ворчат в ответ, но не смеют ослушаться.

– Я вижу, что ты изменился с нашей последней встречи. Возмужал, получил опыт, набрался сил, – Голубев переводит взгляд с меня на лежащую тетю, та кивает в ответ. – Тогда хорошо, значит, будет веселее.

– Чего веселее-то? – не понимаю я. – Вы хотите оживить Волчьего Пастыря?

– О-о-о, – протягивает Голубев, – ты и про него знаешь? А что ты ещё знаешь, охотник?

Следователь отходит от окна, худощавая фигура закрывает от меня свет. Молчащий прапорщик встает рядом. Представители власти начинают неспешно снимать с себя верхнюю одежду. Я слегка отступаю к стене, не выпуская из поля зрения Жмыря. В плаще Голубева блестят какие-то проводки, когда он откидывает одежду на теткину кровать.

– Вот сейчас повеселимся! – Жмырь тоже скидывает рубашку, наружу вылезает разрисованное наколками тело. – Давненько когти на него чесались!

– Убей его!

Я не сразу понимаю, к кому обращены теткины слова. Жмырь тоже не сразу осознает это. Зато тут же соображает перевертень в погонах, и, не снимая одежды, сгибается.

– Саша, бей! – промелькнувшая красной черточкой игла впивается в глаз Жмыря.

Тетя сидит на кровати, худая рука возвращается после броска за другой иглой.

Дальнейшее смешивается в одну сплошную круговерть, красная пелена моментально кидается на глаза.

Режим охотника включен

Вы достигли максимального уровня

Время тормозит свой бег, и я вижу, как сквозь синеву наколок у Жмыря пробивается темно-серая шерсть.

Голубев оказывается за спиной прапорщика, хватает его голову и начинает отводить назад…

Тетя вынимает ещё одну иглу…

У Жмыря вырастаю зубы, мохнатой лапой вырывает иглу из глаза…

Цвиркает фонтанчик крови, смешанной с белковой жидкостью…

На красном жгутике повисает вылезший глаз…

Картина охватывается одним взглядом, и я начинаю действовать.

Скользящим движением ухожу вправо, под выбитый глаз, и с размаха бью в слюнявую челюсть. Слышится хруст челюсти, я тут же приседаю. Пропускают над собой лапищу с острыми когтями. Переход ещё не завершился, и перевертень двигается замедленно. Этих мгновений мне хватает.

Из-за пазухи вылетают иглы. Клыки клацают возле уха.

Резкий отскок и тут же двигаюсь вперед. Игла втыкается во второй глаз оборотня, тот от боли запрокидывает голову. Тут же провожу апперкот в челюсть, так, что лязгают белеющие зубы, а пара клыков вылетает на протертый линолеум.

– Арррх, – захлебывается Жмырь, когда грузное тело заваливается назад. На стеклянный шкаф.

Мелкие осколки брызжут в стороны, звук падения звучит громовым раскатом.

– Тише, Саша! Иначе примчатся все остальные! – сзади раздается знакомый рык.

Такой же я слышал той злопамятной ночью, когда разобрал в нем слово «Беги».

Я вижу, как серый перевертень с белым пятном на лбу задирает голову другого оборотня. Тот самый ужасный оборотень, который постоянно попадался на пути и снился в кошмарах. Его лапищи охватывают челюсть перевертня, который силится вырваться из стальной хватки, на рыжеватой шерсти мотаются лохмотья милицейской одежды.

Я едва не расплачиваюсь за свою заминку, когда Жмырь вылетает из обломков шкафа. Лапищи бьют по воздуху в том месте, где я только что был. Танцевальным пируэтом я ухожу с линии атаки и оказываюсь сбоку.

Серое тело врезается в крашенную масляной краской больничную стену. Гремит и отлетает в сторону пружинная кровать. Жмырь снова бросается на меня…

Мощное тело пролетает мимо, когда третья игла впивается в сердце оборотня. Как мешок с мукой Жмырь валится возле Голубева, который ломает шею рыжеватому перевертню.

Бывший прапорщик извивается как угорь, пытается вырваться из стальных объятий серого перевертня. Верхние лапы оттягивают ломающие шею конечности, нижние царапают и бьют по полу.

У Жмыря моментально исчезает шерсть, из раны на сердце цедятся алые струи, тело изгибается в агонии. Я огибаю сражающихся перевертней и с размаху вбиваю медный стержень в запачканный кровью лоб. Обезображенный человек ещё пару раз дергается и затихает на полу.

– Помоги ему, Саша, – слышится тетин голос с кровати.

Я оглядываюсь на пару перевертней. Поломали бы они друг друга, а потом я бы убил победителя. Но враг моего врага – мой друг, поэтому я всаживаю иглу в сердце нижнего оборотня. Тот гулко ухает, лапищи скребут по полу, оторвавшись от стягивающих захватов и, после громкого хруста, голова начинает отделяться от туловища.  Последний рывок и на пол падает человеческая голова.

– Навыки не потерял, – раздается с кровати спокойный теткин голос.

– Такое не забывается, тетя Маша. Подайте плащ, пожалуйста! – отвечает Голубев-оборотень.

– Какой же он тяжелый! В карманах камни носишь? – тетя с оханьем протягивает одежду.

– Почти, сейчас эти камни поставлю на пять минут, и пусть потом их собирает воронье! – рычит Голубев, заводя небольшой будильник китайского производства. Корявые пальцы предназначены разрывать и ломать кости противника, поэтому с трудом управляются с мелкими деталями.

– Взрывчатка, что ли? – спрашивает тетка. – Тогда надо собираться, не следует в ночнушке по Шуе бегать, все-таки пожилая дама.

Сухонькая фигурка поднимается с кровати и вытаскивает из осколков стекла цветастый халат, тот самый, который мы собрали ей в дорогу.

Такие спокойные. Такие невозмутимые.

Словно зря я куда-то летел и напрасно переживал за тетю. Тётя и оборотень. Оборотень и тётя, деловитые, сосредоточенные. В голове также мутит. Пол покачивается под ногами.

– Может, вы объясните, что происходит? – я медленно смещаюсь к окну.

– Там они стоят, – Голубев кивает на улицу. – Никуда не делись, можешь помахать рукой.

Я так и делаю – открываю окно и машу рукой троице. Рука перехватывает брошенный арбалет, тетива оказалась взведена. Вижу, как кривится лицо Иваныча, всё-таки заговоренная медь даже в спокойном состоянии жжет ему руки. Стрела скользит в ложе, и я наставляю оружие на Голубева.

– Так что тут происходит? – на этот раз я стараюсь сделать голос более требовательным.

– Вы все-таки смогли его достать? – восхищенно ахает тетка, глядя на арбалет.

– Тетя, отойди от него! – приказываю я и чувствую, как снова накатывает слабость и больничная палата начинает вращаться, как центрифуга.

– Отойди, тетя Маша, дай мне ему все объяснить! – оборотень скользит в сторону. Прицел следует за ним.

– Саша, не стреляй. А ты, Володя, постарайся объяснить быстрее, а то скоро шарахнет! Судя по Сашке, она близко! – тетя запахивает халат.

– Я хочу тебя защитить, – рычит оборотень с пятном на лбу. – И всегда этого хотел невзирая ни на что.

– Но как же так? – я растерянно оглядываюсь на тетку, та кивает в ответ.

Ответить мне не успевают – дверь распахивается от мощного удара снаружи.

– Предатель! – шумом обвала в горах вырваются слова из огромной пасти. – Теперь я знаю, кто мешал нам захватить охотника.

– Так вот кто скребся за дверью, – скалится «Голубев».

Тетка, пятясь, отходит ко мне. Огромный черный оборотень на две головы возвышается над серым. Я чувствую, что теряю сознание. Я впиваюсь ногтями в ладони, до крови прикусываю губу, и боль слегка отрезвляет.

Это самый большой оборотень из всех виденных мной. Даже больше берендеев.

Я перевожу арбалет на ворвавшегося перевертня. Огромные лапы походят на стволы деревьев, когти по длине равняются хорошим ножам. Когда черный оборотень хрипло вздыхает и выпрямляется, то кажется, что половина палаты заполнилась одной этой тушей. В нашу палату заглядывают ещё перевертни…

– Не лезьте, они мои! – чернота рявкает в коридор, и любопытные морды тут же скрываются с глаз.

– Ты сначала через меня перейди! – рычит серый оборотень с пятном на лбу.

Голубев кажется мелкой дворняжкой перед черным догом, по объемам в два раза меньше, лапы тоньше, клыки короче. Но он не трусит, а меня накрывает волна первобытного ужаса. Руки и ноги мелко трясутся, арбалет ходит ходуном.

Я не знаю, в кого из них стрелять…

Один явно стремится меня защитить, второй же наоборот убить и растерзать. Тетя тихо шепчет над своим медальоном.  Я чувствую, как слабость спадает и отпускает мое тело.

В эту секунду черный оборотень бросается на «Голубева». Тот встречает нападающего прыжком и два мохнатых монстра встречаются в воздухе. Словно великан хлопает в ладоши – такой силы хлопок звучит в разгромленной палате. За счет массы черный оборотень придавливает к полу врага, но я вижу, как серая пасть кусает и рвет мышцы под черной шерстью.

– У нас осталось две минуты, – скороговоркой говорит тетя. – Отходим к окну, берендеи поймают.

– Тетя, тут заговоренная стрела, она может справиться с черным, – я показываю глазами на бьющего огромной лапой оборотня.

Лапища вздымается над «Голубевым», опускается со звучным шмяканьем, брызги крови летят в разные стороны, попадая на пол, стены, потолок. Серый оборотень вгрызается в шею черного и висит, болтаясь как собака на медведе, когда огромный перевертень поднимается во весь рост.

– Ррраахх! – черному оборотню удается разжать капкан, и он со всего маху впечатывает в стену «Голубева».

Глубокая отметина остается и на второй стене, когда черный великан повторяет свой удар. Из серого перевертень становится перепелесым благодаря облетевшей штукатурке. Тело ударяется о пол и остается лежать бездыханным. Черный оборотень наступает на поверженного противника и вскидывает голову к потолку.

Победному вою мешает очнувшийся оборотень. Окровавленная пасть сжимается на ноге с силой десятерых питбулей. Черный оборотень слегка пошатывается, но тут же принимается вбивать Голубева в пол. Рев и рычание звучат не переставая. Тяжеленные кувалды ломают кости, хруст и скулеж вырывается у серого оборотня из сжатой пасти.

– Минута, Саш! – эти слова выводят из прострации.

Я поднимаю арбалет, в прицел ловлю дергающуюся черную голову. Черному оборотню удается оторвать от ноги «Голубева» и впиться в серую глотку.

Серая фигура заслоняет черную от выстрела – никак не удается прицелиться. Арбалет кажется неподъемным, руки трясутся как в эпилептическом припадке. Как безвольную куклу черный оборотень отшвыривает прочь противника, тот бьется о стену и падает, неестественно выгнув колени.

– Держи, тварь! – я нажимаю на курок, но арбалет рвет вверх.

Стрела проходит мимо.

Я промазал!

Но почему? Я должен был это сделать, с четырех метров невозможно промахнуться!

– Ты не последняя кровь! Ты обманул меня, охотник! Умри!

Черный оборотень припадает к искореженному полу и прыжком пантеры бросается на нас. Тело само реагирует на бросок – я падаю на спину, краем глаза отмечаю, что тетя делает то же самое, и сдвоенным ударом ног мы перебрасываем тварь через себя.

Оборотень вылетает в оконный проем, полет сопровождается хрустом ломаемого дерева и звоном разбитого стекла. Истошный рев тут же перекрывает грохот выстрелов. Снизу стреляют берендеи, пули впиваются в черное тело, вырывают из него куски шерсти.

Я же от окна кидаюсь к слабо шевелившемуся оборотню. Тот медленно перекидывается в человека.

– Добей меня, я устал быть охотником… и перевертнем! – просят разбитые губы.

– Ты ещё можешь жить! – я пытаюсь приподнять тяжелое тело.

– Я не хочу, добей и уходи, иначе все взлетит на воздух, – шепчут губы.

С влагой на глазах я достаю четыре последние иглы. Он всё ещё оборотень, но шерсть уходит, втягивается под кожу. Две иглы погружаются в заплывшие глаза, одна входит в сердце. Когда я приставляю последнюю ко лбу, то услышу слова, введшие меня в ступор.

– Спасибо, сын!

Руку уже не остановить…

Лохматое тело изгибается дугой, вырывается из моих рук, прокатывается по обломкам шкафа и застывает. Я же остаюсь сидеть, ошарашенный услышанными словами. Перед смертью вряд ли будут лгать.

Переворачиваю его на спину…

Передо мной лежит отец…

Поседевший, израненный, окровавленный, мертвый…

Как же так?

В голове пустота…

Перестаю осознавать, кто я и где нахожусь. Снова накрывает слабость. Выстрелы за окном стихают. Раздаются далекие крики.

Женщина что-то кричит мне в лицо, сухонькие руки трясут за плечи.

Колоколом гудит в пустоте: «Спасибо, сын!»

Очень много крови, хотя и больничная палата, но крови очень много. Это неправильно…

Три трупа… Что в моей руке? На вытертый линолеум с глухим стуком падает арбалет.

В разбитое окно я вижу уходящего зверя. Фигура, покрытая черной шерстью, размывается на крышах, крытых рубероидом. В закатных лучах зверь скрывается за раскидистой липой и пропадает из виду.

Как я мог промахнуться?

Пятое задание провалено

Хотите начать сначала?

Горным обвалом грохочет в пустоте: «Спасибо, сын!»

– Саша, нужно уходить! Да очнись же ты! – слова женщины проникают сквозь вату окружающей реальности.

Режет ухо дикий визг медсестры и следом слышится шлепок тела, ушедшего в бессознательную черноту.

Кровь блестит на стенах, потолке, моих руках… В палату заглядывают любопытные пациенты. Больше криков. Одного пациента тошнит на пороге, по крайней мере он согнулся…

Раскатывается громом в пустоте: «Спасибо, сын!»

Женщина выдергивает из косяка какую-то багровую деталь и захлопывает дверь. Спинка стула втыкается под ручку. Поднимает какую-то тряпку с окровавленного линолеума…

Отец… с четырьмя иглами…

– Очнись! Прыгай в окно! – женщина подталкивает кулачком в спину.

Оскальзываюсь на луже, и в меня упирается насмешливый взгляд мертвых глаз. На обнаженном плече ещё виден обрывок погона, две прапорщицкие звездочки. Локоть скользит по темнеющей алой кляксе.

– Вставай же, увалень!

Торчащие щепки рамы, осколки стекла на подоконнике. Снизу трое мужчин ожидающе смотрят на нас…

Гремит пушечным выстрелом в пустоте: «Спасибо, сын!»

Гулко бухает в дверь, в пятно крови шлепается щепка, в образовавшейся щели дергается лезвие пожарного топора…

Закатные краски окрашивают в кровавый цвет, деревья, кусты, здания. Они брызжут в больничную палату, расплескиваются по лежащим телам…

– Прыгай же! – раскинув руки, я шагаю с четвертого этажа.

Раскалывается небо на куски: «Спасибо, сын!»

Подхватывают сильные руки, носком правой ноги бьюсь о твёрдую землю…

– Ловите! – крепыш с короткой стрижкой хватает какой-то предмет сверху и шипит от боли.

Падает сухонькая женщина, её ловит здоровенный мужик. Я безучастно взираю на происходящее…

– Сейчас будет взрыв, бежим! – взвизгивает женщина.

Парни подхватывают мое тело, я болтаюсь как в детстве – между мамой и папой. Женщина с мужчиной бегут рядом.

– Вон они!!! – раздается дикий рев сверху, и тут же взрывная волна швыряет нас на землю…

В голове кузнечным молотом Гермеса бухают два слова: «Спасибо, сын!»

Ребята подхватывают меня под руки и тащат вперед, сзади раздаются крики ужаса и боли…

Мы мучительно долго бежим по твердому асфальту, пока не подскакиваем к машине, что скрывалась под развесистым дубом. Какие-то вещи падаюсь в багажник.

В машину…

Мотор заводится. За рулем молодой парень в тельняшке…

– В Медвежье! И побыстрее! – рычит грузный мужчина, не отрываясь от зеркала заднего вида.

– Ты как? – спрашивает суховатая женщина.

– Вы кто? – спрашиваю я в ответ.

– Похоже, наш великий герой чокнулся! – говорит крепыш.

– После такого взрыва недолго поймать контузию! – авторитетно заявляет солдат за рулем. – У нас в учебке, когда рядом граната упала, три солдата неделю в себя приходили. А это вы взрыв устроили?

– Нет, что ты, там произошла утечка газа, а мы постреляли от радости, что вот эта милая женщина так быстро поправилась! – произносит грузный мужчина.

Падает волна цунами в пустоту: «Спасибо, сын!»

– Почему он меня сыном назвал? – спрашиваю я у женщины.

– Да потому что это твой отец, и он всегда оказывался рядом в трудную минуту. А я так и не смогла угадать, что это он. Эх, Сашка, как же слабы порой бывают люди! – женщина подпирает ладошкой щеку и отворачивается к окну…

Извергнулся вулкан и в его вое раздалось: «Спасибо, сын!»

Вокруг люди, но в то же время я так одинок. Ощущаю себя маленьким, меньше личинки колорадского жука на бескрайнем картофельном поле, а на меня катятся огромные шары. Сталкиваются с грохотом над головой и плывут дальше, большие, задумчивые. За ними следующие, и нет им конца и края…

Мимо проносятся деревеньки, поля, посадки. Солдат довозит нас до деревни, возле которой на дороге торчит указатель «Медвежье».

Проплывают мимо несколько домов, мы подъезжаем к тому, на коньке которого красуется разноцветный дракон…

Радостно визжит симпатичная девушка, выбежавшая из соседнего дома. Она кидается темноволосому парню на шею. Тот обнимает её, шепчет что-то ласковое…

Солдат уезжает, оставив нас посреди улицы, я провожаю машину взглядом.

Женщина усаживает меня на лавочку у забора. Грузный мужчина уходит вдоль по улице, а влюбленная парочка отправляется в соседний дом. Кто-то ещё на меня смотрит… Кто-то знакомый и очень близкий… Чей-то навязчивый взгляд я ощущаю кожей…

Дракон? Вряд ли. Кто-то живой…

Не враг…

– Любовь, что же поделаешь? – обращается ко мне крепыш.

– А кто это? – спрашиваю я вместо ответа. – И ты кто такой?

– Всё понял! Не волнуйся, сиди и дыши воздухом! Сейчас вернется Михалыч! – парень отходит к дому с драконом.

Облака на горизонте скрывают солнце, и небо превращается в голландский сыр. Грязными полосками чернеют узкие тучи. С другого края надвигается темнеющий полог ночи, угрожающий раскидать по небосклону серебристые точки далёких звезд…

Пропавший куда-то грузный мужчина подъезжает на сиреневой «девятке».

– Мария, сажай Сашку назад!

– Саша, аккуратнее! Пригни голову. Михалыч, ты уж сильно-то не гони! – женщина садится на переднее сиденье.

Её глаза встревожено смотрят на меня. Я не понимаю этого взгляда – вроде все было нормально. В зеркало заднего вида я вижу озадаченные глаза водителя.

«Спасибо, сын!» – раздаются в голове слова и проходят разрядом тока по телу.

Мы подъезжаем к дому. Я не узнаю местности, кругом всё незнакомое, но где-то в глубине мозга ноет чувство дежа-вю, словно я здесь уже был. В двухстах метрах от нас чернеет большой сгоревший дом, потемневшая церковная маковка с покосившимся крестом лежит возле арматурного забора. Я вылезаю наружу, осматриваюсь по сторонам.

– Саша, к тебе парень приезжал! – зовет меня какая-то рыжеволосая женщина из-за соседнего забора. – Подъехал на «буханке», я ему и сказала, что ты пропал вслед за Марией. Мария?

Глаза женщины округляются, когда она видит мою спутницу. Та вылезает из машины и приветственно кивает в ответ. Возле ног рыжеволосой жмется черно-белый пес, он жалобно скулит, однако не покидает свою хозяйку. Из машины вылезает водитель и проходит вслед за нами, женщина провожает его фигуру испуганным взглядом.

– Здравствуй, Наталья. Чего ты рот открыла, словно привидение увидела? – спрашивает спутница, пока развязывает шнурок на калитке.

– Так ты же вся перебитая была, тебя же на «Скорой»…

– Ну и что, что на «Скорой»? В больнице палата взорвалась, – соседка ахает. – Да, сказали, что какой-то аппарат рванул… Ладно, позже все расскажу. Устали мы с дороги, и Сашка ещё помогал вытаскивать из-под обломков раненных.

Я осматриваю себя – на теле болтается рваная одежда, краснеют пятна засохшей крови… Помогал вытаскивать раненных?

Оттуда я и услышал: «Спасибо, сын»?

Спутница кивает на дом. Мужчина подталкивает меня ко входу. В прихожей меня мотает так, что я едва не влетаю в белоснежный бок русской печи. Хорошо, что крепкая рука поддерживает за шиворот…

– Сейчас, Саша, сейчас, – воркует женщина.

Тело становится ватным и неуклюжим, в висок бьется фраза: «Спасибо, сын!» Холодная вода плещет мне в лицо, жесткая ладонь проходится по лбу, носу, щекам. Вафельное полотенце царапает квадратиками, и на нем остается черно-бурая грязь.

Кровь пополам с пылью.

Вода пополам с грязью.

Волосы слипаются и лезут в глаза. Женщина подводит меня к кровати, и я без лишних указаний падаю на разноцветное одеяло.

«Спасибо, сын!» – последнее, что я слышу перед тем, как очутиться в лесу.

Я уже видел эту поляну и эту землянку…

Ели окружают поляну непроходимой стеной, возле небольшого костра лежит мертвый старик. На морщинистой коже лица играют отблески огня. Судя по торчащему изо лба стержню арбалетной стрелы – он вряд ли имел шансы выжить. Я подхожу ближе – можно не прятаться, волчий вой раздается ещё далеко, успею выдернуть стрелу.

Кто ты? Ответь мне!!! Услышь меня.

Медная игла сама запрыгивает мне в ладонь, когда я слышу шорох. Шорох доносится из землянки. Я нагибаюсь над трупом и выдергиваю арбалетный болт. Движения проходят на автомате, и арбалет взводится за секунду.

Такой же болт был у меня, когда я выстрелил в черного оборотня! И арбалет тот же самый!

Шорох повторяется, краем глаза я замечаю движение и метаю иглу в сторону землянки. Вот же блин, едва не попадаю в ребенка! Игла втыкается в деревянное перекрытие над головой темноволосой, чумазой малышки. Дите, только-только научившееся ползать, вылезает наружу и тянет ко мне пухлые ручки. Обед Волчьего Пастыря? Эта падаль захотела сладенького? Если бы мог, то убил бы его ещё раз.

Грязное личико куксится, ещё чуть-чуть и она заплачет. То, что это она, я понимаю по розовому платьишку, недавно бывшему как у куклы, а теперь перепачканному и в прорехах. Волчий вой приближается, нужно бежать, но как оставить ребенка? Я подхватываю девочку на руки и отбегаю к краю поляны. Арбалет прыгает в перевязь на спине, и в это время я чувствую дикую боль в правой руке, словно кожу сжимают маленькие кусачки.

Ребенок-оборотень? До этого мне попадались только взрослые особи. Что там говорил Иваныч – они становятся оборотнями по праву рождения?

Этот темноволосый ангелок рвет кожу на плече и оскаленным ротиком тянется к моей шее, к артерии. Я от неожиданности роняю «девочку» – она долетает до земли черным чертенком и тут же кидается на мою ногу. Больше похожа на черную лохматую дворняжку. Раздается треск платьица, из моей руки вырывается фонтанчик крови. Перевертень в миниатюре! Я успеваю отбросить её прочь и выхватываю арбалет. Истошно вереща, оборотенок переворачивается в воздухе и на землю падает уже ребенок. В прицеле виден грязный лобик, ясные карие глазки и стекающая с губ кровь.

Моя кровь!

Ребенок начинает хныкать и снова тянет ко мне ручки. Мой палец дрожит на курке, но я не в силах нажать. Перед глазами встает мой Сашка – ведь он примерно такого же возраста! Я опускаю взгляд на рану, она потемнела по краям прокуса – я заражен!

Темноволосая девочка плачет, а я не могу нажать. Я вытаскиваю медное «яблочко» – заветное, то самое, что осталось после смерти Александра, моего напарника. Однако вспоминаю, что тогда Ольга с Сашкой останутся одни, и никто им не поможет.

Я должен жить!

Отец, что же ты наделал?

Ребенок подползает ближе… Я не могу нажать на курок… Эта маленькая тварь пытается меня ещё и гипнотизировать?

Волчий вой раздается совсем рядом – судя по звукам, идет целая стая. Я кидаюсь прочь. Прочь от маленького перевертня, прочь от мертвого Пастыря, прочь от стаи оборотней. Я должен жить: чтобы защитить Ольгу с Сашкой, чтобы доставить тетку домой, а там она сможет позаботиться о семье. Я убью себя позже, когда мои родные будут в безопасности.

Я выныриваю из тяжелого сна…

Письмо

Утро начинается с далёкого петушиного крика. Горлопан встречает раннее солнце отчаянными воплями. Теплое одеяло не хочет выпускать из ласковых объятий, но взрывающийся мозг требует объяснений.

Образы метаются перед глазами, то отец, то перевертни, то берендеи.

Юля, мама, тётя?

Всё смешивается, кружится в бешеной чехарде. Я зажимаю руками гудящую голову, но это не приносит успокоения. Я откидываю лоскутное одеяло прочь, почему-то вспоминается: «Денис Иванович, прикрой срамоту-то!»

С легким стоном поднимаюсь и выхожу на кухню. На меня оглядываются тетя с Иванычем. На столе темнеют колбасные кружки, и в кружках покрытый пленкой коричневый чай.

– Оклемался немного? – спрашивает берендей.

– Вроде как, – отвечаю я, умываясь под пристальными взглядами парочки.

Два воина с разных фронтов. Временно объединились для сражения с третьим врагом. Они до утра просидели на кухне – постаревшая тётя и оплывший Иваныч. Тяжеловато им далась эта ночь – о многом пришлось поговорить.

– На, читай! – тётя протягивает знакомый блокнот.

Тот самый, что всегда являлся неотъемлемой частью Голубева. А Голубева ли?

Отголоском далекого эха раздается: «Спасибо, сын!» Я переворачиваю жесткую корочку блокнота.

Отметки о появлении в техникуме, расписание лекций, выходы и заходы в общагу – отец за мной следил! Да ещё как следил, чуть ли не над ухом дышал и в тетради не заглядывал.

За заметками идет убористый почерк. В разных местах нервно зачеркнуто и исправлено. Я вчитываюсь:

«Здравствуй, Саша!

Я не знаю – буду ли жив, когда ты прочитаешь записи, поэтому хочу довериться бумаге, если не успею объяснить всё лично. Бумаге легче рассказать, чем глядя тебе в глаза.

Я очень рад, что у меня вырос такой хороший сын! Прости, что меня не было рядом при твоём взрослении, и я не смог увидеть ни первого сентября, ни поступления в техникум. Не видел окончания школы и не бранил за первые опыты с сигаретой. Я очень виноват перед тобой. Очень! Прости, если сможешь.

Прости за сумбур в написании: так мало времени, а мне так тяжело сосредоточиться и с чего-либо начать.

Когда похитили тётю Машу, я места не находил. Полтора года провёл в поисках. Потом почувствовал её зов и кинулся за ней. Ты только-только начал ходить и разговаривать. Такой был смешной карапуз! Всюду лез и всё спрашивал. Мы с Ольгой не могли на тебя нарадоваться.

Тётю я нашел в Сибири,  она вырвалась из лап нашего общего врага. Я не смог удержаться, мне всё равно, кто её обидел – я бросился мстить за родного человека.

Я выследил врага, до сих пор не могу понять, как у меня это получилось, но я убил Волчьего Пастыря. Однако не смог убить то маленькое существо, что вылезло из землянки.

Когда она выползла на свет, я вспомнил о тебе. Вы почти погодки и девочка одна… среди тайги. Когда я взял её на руки, то думал, что это обед Пастыря. Но когда она впилась в руку маленькими зубками, то разом всё рухнуло. Всё, что было самое дорогое и самое любимое – всё в один миг прекратило своё существование. Я стал оборотнем.

Я знал, что должен умереть, но не смог. У меня были вы, у берендеев при смерти находилась тётя. И я решил, что когда верну тётю назад, то потом взорву себя.

Девочка осталась у трупа Пастыря, когда я услышал бегущих перевертней. Они прошли за мной до самого дома берендеев. Мы с тетей многих тогда положили и вернулись обратно.

Я опять не смог убить себя. Я скрыл укус.

Мы удалились от тёти – я нашел повод поругаться, чтобы она ничего не заподозрила.

Стоило посмотреть в твои глазёнки, на Ольгу и я думал, что справлюсь. Но нет, «командировки» участились, и я часто засыпал и просыпался в другом месте, порой с окровавленными губами. Я не мог больше находиться рядом с вами, но старался оттянуть расставание.

В то злополучное утро два перевертня настигли нас. Я положил обоих, но не смог справиться со своей второй натурой. Я кинулся за вами.

Прости меня, сын!

Я убил Ольгу…

Убил бы и тебя, но внутри всё воспротивилось этому. Я изуродовал лицо одного из перевертней, одел в свою одежду и положил рядом с Ольгой.

Ты был ещё так мал, и сердце разрывалось, когда оставлял тебя на дороге. Потом я бежал. Долго. Падал, вставал, и опять бежал. Знал, что на Земле не должно жить такое чудовище, но не мог убить себя. Я трус! Рука не поднималась сделать это.

Очнулся среди перевертней. Возле той самой маленькой девочки. Старые оборотни поняли, кто я. Хотели воскресить своего предводителя. Но без последней крови они не смогли этого сделать.

Я убедил их, что не знаю, куда ты подевался, и куда тебя спрятали охотники. И на меня наложили зарок стать отчимом и телохранителем для дочки Пастыря. Пока не найдется способ воскресить её отца. Клин клином заменили.

С каждым годом хозяйка набиралась сил, оборотни обучали её приемам Зова и охоты. Её растили в ненависти к тебе, как к единственному препятствию на пути к отцу. Я же защищал её от всех невзгод и пытался вселить чуточку доброты в маленькое сердечко. Она заменила мне тебя, Саша.

А она меня только использовала. Она думает лишь о воскрешении отца. И я не мог противиться её желанию, когда она захотела тебя найти.

По Вызову она тебя и нашла…

Ты думаешь, что вхождение в Игру было всего лишь шуткой судьбы? Нет, ты запланировано купил катридж. Он маячил перед тобой пару месяцев. Ты даже приставку взял у друга ради этого катриджа. Методично тебя втягивали в Игру, чтобы получить последнюю кровь. Могли бы и раньше, но без участия в войне твоя кровь была бы бесполезной…

Я спланировал твою поимку, даже нашел отморозков, которые вызовут тебя на улицу. В идеале тебя должны были просто передать нам. Но она не смогла сдержаться. Ваша пролитая кровь свела её с ума, и она выскочила на поляну.

Мне пришлось вмешаться в побоище, пока она не порвала тебя вместе с остальными. Я пытался предупредить о ней, но рядом постоянно находились перевертни. Она не доверяла мне, она вообще никому не доверяла.

Знал бы ты, Саша, как тяжело находиться рядом с тобой и не иметь возможности сказать о своих чувствах. Попросить прощения. Всё время скрываться за маской – это моё искупление за совершенные грехи. Но я горжусь, что у меня вырос такой сын. Не каждый отец может сказать такие слова.

Я могу!

В ту ночь я задержал машину и убил водителя, чтобы изуродованное тело выдать за твоё – у меня же получилось один раз такое. На время от тебя отстали бы. Но ты мой сын, и не побежал прочь, как сделал бы любой нормальный человек. Ты не глупец, но ты излишне храбр, а это порой сродни глупости.

В милицейской машине я старался не показать сидящему рядом прапорщику, что ты мне дорог. Прости, если побил очень сильно. Я ощутил Зов берендеев в твой адрес, и отвлекал внимание на себя, пока изображал пришибленного током. Но ты опять не убежал от опасности.

Я хотел тебя спрятать от хозяйки, посадить в СИЗО, чтобы дать время тёте Маше среагировать. Я не знал, что внутри находился Жмырь. Начальник изолятора должен был посадить тебя в «одиночку», но опять пошло не так, как я планировал. Эта жирная свинья поленилась выполнить мою просьбу. Как же он пищал потом, когда я перекинулся у него дома…

Моя расплата за грехи. Всё не так как надо.

Берендеи смогли тебя вытащить, и это лучшее из того, что могло произойти. Я видел, что ты не прошел обучение и не можешь противостоять перевертням. Для окончательной проверки я послал недавно укушенного к Марии, когда вы замыкали Защитный круг. Тётя Маша как всегда на высоте.

Я забрал тело и показал труп хозяйке. Рассказал, что это ты набрал огромную силу, и ей пока не справиться с тобой. Она согласилась подождать до весны, и мы начали похищать охотников, чтобы она могла обучаться на них. Дочь Пастыря готовилась к встрече с тобой.

Она заставила меня рассказать о знакомых охотниках. Дралась с ними лично, растягивала удовольствие. Выходила один на один и училась, училась, училась. Добивали их недавно укушенные – хозяйка брезговала смертью. Молодые и старые, мужчины и женщины, охотники умирали, глядя мне в глаза, а я всё трусил рассчитаться с жизнью и слушался хозяйку.

Я наблюдал издалека: как растёт твоя скорость, как улучшаются навыки, но ты ещё слаб против неё. Она времени даром не теряла, и мне становилось всё труднее её обманывать.

В мае дочь Пастыря заставила организовать на тебя засаду. Ты смог прорвать круги защиты – мало кому удавалось. Я наблюдал, как ты справился с двумя неслабыми перевертнями. Я гордился тобой! Но я не мог противостоять ей!

Это я ворвался в палатку. Иначе тебя могли просто убить. Хозяйка набрала твоей крови и умчалась к отцу, а мы должны были закончить с тобой и Марией. Мария не смогла противостоять пяти старым оборотням, и мы почти закончили ритуал, когда я попросил убить вас самому. Хорошо, что я не сделал этого. Тётя успела сказать, что ты уже не последняя кровь.

Я стал дедушкой!

Это сообщение перебороло во мне звериную сущность. Я не смог убить вас. Я не знал, что мне делать. Впервые я взбунтовался против хозяйки. Я вызвал «Скорую» и успел вытащить тебя из горящего храма.

Я сказал дочери Пастыря, что тебе удалось ускользнуть.

Как она кричала!!! Едва не убила меня, но я поклялся предоставить тебя пред её глаза.

Как мог я задерживал свору, но она лично возглавила твою поимку. Задействовались все оборотни округа, и если бы не берендеи…

И я почти остался с вами в самолёте – почти сумел зацепиться. Тогда я бы смог объясниться, смог рассказать, но берендеи на этот раз переусердствовали.

Всегда это злополучное «почти». Как же я ненавижу это слово.

Я знал, куда вы направились. Я там был. По вашим следам шли разведчики. Им дано чёткое указание не трогать вас, лишь проследить за сохранностью, но Сидорыч всегда оставался на страже. Почти все разведчики уничтожены, однако я узнал самое главное – ты добрался до арбалета, а также узнал, где находится твоё дитя.

Рано или поздно я расскажу хозяйке этот секрет, поэтому сейчас набиваю плащ заговоренной медью.

Я устал убивать, я устал предавать, я устал.

Прости меня, сынок. Прости, если сможешь».

Я откладываю блокнот в сторону. Тяжелые мысли безуспешно пытаются выстроиться в одну цепочку. Как валуны при обвале – одни падают на других и катятся весело в пропасть.

Я стал отцом? Но кто? У меня же только с одной… Людмила! Как же так?

Понемногу кусочки мозаики складываются в одну картину. Земля вспучивается горбом. Меня тянет прочь и, чтобы удержаться, я хватаюсь за жесткую столешницу. Воздуха не хватает, внутри полыхает жаром пустыня.

Дочка Пастыря… Юля?

Земля покачивается ещё раз, сильнее.

– Я узнала его в ту ночь. Пришлось ему открыться, иначе нас бы с тобой не было. Когда перевертни занесли тебя вовнутрь и опрокинули лампады, Владимир подошел ко мне. Я видела, что в нём боролись две сущности, и помогла одной из них. Он появился в больнице среди других оборотней. Он уговорил опытную охотницу не рваться в бой, чтобы одним махом решить проблемы. А потом тихонько подсунул блокнот, но ты сам видел, как всё получилось, – тихий голос тёти вернул меня к реальности.

Я оглядываю кухоньку. Иваныч молчит. Чёрные глаза буравят меня насквозь. Тётя ставит чайник.

– Значит, я убил своего отца? Мне не показалось?

– Он должен был умереть сам, такой кодекс охотников. Скольких охотников он отправил к Роду – неизвестно. Твой отец оказался слаб, гораздо слабее напарника. И он попал под её влияние.

– А кто это?

– Дочь Пастыря, только она могла объединить стаю.

– Это Юля? Женька говорил, что она приезжала с синяками. И что пропадала надолго.

Тётя не отвечает, её глаза смотрят на просыпающееся утро. Смотрит, как светлеет на горизонте.

После долгой паузы она протягивает мне резиновую маску. Пустыми глазницами на меня смотрит измазанное кровью лицо Голубева.  Лицо следователя…

Он всё время находился рядом и не мог открыться…

Я убил отца, я отомстил ему за мать… Но как же погано на душе… Ведь он не виноват… или виноват?

А я всё это время мечтал о той, которая жаждала меня убить…

Ребёнок! Он узнал, где мой ребёнок. И это произошло, пока я был в поездке за арбалетом…

Пустышка!!! Соска!!! Та самая, которую я нашел у дома Сидоровича. Тетя всё знала?

– Тётя, а как зовут моего ребёнка? Меня поэтому Сидорыч не пускал в дом? – вырывается у меня.

– Ульяной дочку назвали, и не было её у Сидорыча. Как раз в это время они гостили в деревне. И не пускали, чтобы ты не учуял родной запах, – качает головой тётя.

– И ты мне не сказала о ней?

– Саша, не нужно тебе это было. Ты бы захотел её увидеть, но был не готов противостоять оборотням. И себя погубил бы, и её. Игра после этого перешла бы на другой уровень и вряд ли людям на этом уровне нашлось бы место.

Иваныч кивает косматой головой, подтверждая её слова.

– Игра… Игра… Игра… Как же достали меня с этой Игрой! Я не хочу в ней участвовать! Как мне сделать выход?

– Никак, – пожимает плечами тетка. – Она заканчивается либо со смертью участника, либо с гибелью триединства…

– Что такое триединство?

– Ты знаешь, – опускает голову тетка.

Ты знаешь. Да что я знаю-то?

– Когда я смогу увидеть дочку?

– Не скоро! – подает голос Иваныч. – Очень не скоро. Пойми, Саша, сейчас дочь Пастыря знает, что где-то есть малышка, которая стоит на пути к воскрешению отца.

– Тебя сейчас нужно снова изолировать и обучить. Но не физически, а духовно. И на этот раз тебе не помогут нытьё и жалость. Нам нужно будет покинуть это место, ведь она знает о тебе почти всё, и всего лишь дело времени – собрать армию оборотней и продавить Защитный круг. Она вряд ли остановится сейчас. Лучше будет начать на новом месте.

– Один раз я смог пройти защитные круги, – я задумчиво верчу в руках кружку.

– Если ещё раз вздумаешь проламываться и лезть в засаду, то приходи сразу ко мне – проломлю топориком голову, чтобы не мучился, да и всех делов, – советует тётя Маша.

За окном чирикают проснувшиеся птицы. Первый луч солнца прыгает на печку оранжевым пятном.

– И когда же мы встретимся с Юлей? – непонятно почему, но я не могу её ненавидеть.

От любви до ненависти один шаг, а тут целый прыжок, да ещё с разбега. Но я не могу. Хочу, но не могу. Как только представлю карие глаза, так в груди возникает горячий пульсирующий ком.

– Когда научишься противостоять волчьему гипнозу – хмари. На тебе лица не было, когда ты зашел в палату. Сразу видно, что находился под влиянием дочери Пастыря. Еле смогла сбросить чары.

– Эта слабость напала после того дня. Ну… Ты помнишь.

– Я зря тебя учила, что нельзя поддаваться чувствам? Нельзя веления сердца ставить вперёд приказаний мозга. Теперь у неё есть чем на тебя влиять, есть твоя кровь. И мне придётся приложить много усилий, чтобы отразить её заговоры. Готовься к весёлой жизни, папаша. За Людмилу с Ульяной не волнуйся – их перевезли в другое место. Как только появится возможность, так сразу же увидишься с ними, – тётя подпирает кулачком щеку.

– Это хорошо! Но в уме не укладывается – как же я был настолько слеп? Или это чары, которые она на меня наложила? Гипноз?

– Вот этой хмари мы и будем учиться противостоять. У русалок есть песни, которыми они заманивают корабли. У перевертней специальные заклинания и заговоры, которые ослабляют врага. На тебе они и были использованы.

– Ладно, поеду я домой. С вами хорошо, но без вас ещё лучше, – тяжело поднимается Иваныч. – Видать судьба такая – охранять охотников на оборотней.

– Иваныч, не нужно, – говорит тетя Маша, – мы можем и сами справиться.

– Я видел, как ненужно! – бурчит Иваныч. – Пока замкните круг за мной, а как надумаете выезжать, так сразу позвоните.

– Мы проводим вас, Михаил Иванович! Передавайте привет Вячеславу и Федору, – я тоже поднимаюсь с места.

Иваныч вывозит нас за околицу. Тетя достает пару игл. Берендей вздрагивает от вида оружия в её руках, видно тётя и вправду была сильным бойцом. Он ждет в машине, пока тётя делает заговор.

Иваныч выходит и проверяет прочность невидимой стены. Сначала бьет кулаком, потом с разбега, пытается продавить – лицо краснеет ярче свекольного сока. Я с другой стороны пытаюсь пробиться и тоже безуспешно.

Он машет на прощание и делает киношный жест – «позвони». Тётя машет ему в ответ, и сиреневая девятка улетает прочь.

Мы возвращаемся обратно в дом. На душе копошатся крысы, хочется сплюнуть накопившуюся горечь, но не хватает слюны.

Я поднимаю со стола блокнот, пролистываю страницы. В детстве мы рисовали на страницах человечка, и на каждой у него было новое движение, так получался маленький мультик. Вот и сейчас я прошелестел воспоминаниями отца – единственным, что осталось от него.

Из-за обложки вылетает чёрный лепесток, похожий на хризантемный и планирует на тётин шерстяной носок. Она вздрагивает, увидев его.

Он один был красив сам по себе, а каков же был цветок, который окружали такие листочки?

Негнущимися пальцами тётя сжимает лепесток в сухоньком кулачке. Я вижу, как блестит влага на добрых глазах, пока она не отвернулась, сморкаясь в носовой платок.

– Тётя, все в порядке? – спрашиваю я.

– Да-да, Саша, все хорошо. Пылинка в глаз попала, – через силу улыбается тётя.

– Опять вспомнила об отце?

– Что? Ах, да! О Владимире. Саш, сегодня отдыхаем. Натопи баню. А завтра начнем собираться. Завтра вечером нас встретит Иваныч, и мы поедем. А сегодня отдых, – тётя отворачивается, звеня чашками в серванте.

Она замирает на миг и из её руки падает какая-то стружка. Я подхожу к тете Маше и обнимаю сухонькие плечи.

– Тётя, всё будет хорошо! Мы справимся, и ты ещё понянчишься с Ульяной.

– Я знаю, Саша. Я знаю, – тихо говорит она, прижимается ко мне и тут же отпрыгивает. – Но это не повод, чтобы сейчас отлынивать от растопки бани. Бегом за дровами! А то я скоро подпрыгну, и от меня отвалится слой толщиной с палец!

Передо мной стоит ведущий волхв клана охотников.  В халатике, в шерстяных носках, но вряд ли она уступит по силе и мужеству Илье Муромцу, былинным богатырям и Суперменам американским. Весёлый задор снова плещется в глазах, рядом пляшет привычная бесинка. Я чувствую уверенность в завтрашнем дне, значит, всё будет хорошо, и мы со всем справимся.

– Бегу, тётя, бегу! – я поднимаю с пола стружку, она оказывается тем самым лепестком… но белым. – Ты успела его покрасить, или мне показалось, что он был чёрным?

– Показалось, Саш! Где же ты видел чёрную ромашку? – звонко хохочет тётя, от смеха у неё выступают небольшие слезинки.

В этот день мы отсыпаемся после бани. Впервые меня не мучили кошмары, впервые я спал без снов.

Петух словно нашел огромный рупор – так громко дерет горло. Но я рад его слышать. Он кричит, что я живой и что наступает новый день. Кричит о том, что пришло ещё одно утро, когда можно совершить что-то хорошее или исправить плохое.

С кухни тянет теплым запахом плюшек.

– Тётя, куда мы направимся?

– Далеко, Саша. Не могу сказать, чтобы не знал ты дороги, иначе может по Вызову за нами последовать и дочка Пастыря.

– Рано или поздно мы с ней встретимся. Правильно ли я понял, что её можно убить тем же, чем и отца?

– Правильно, не зря же я выдернула стрелку. Она последняя, как игла у Кощея. Эх, Саш, сдается, что мы очень скоро встретимся с пастушкой волков. Так что сейчас попьем чай и начнем собирать вещи. Нужно поторапливаться.

– Тётя, а…

Я не успеваю закончить свой вопрос – в дверь раздается. Входит запыхавшаяся соседка. Следом в дом заглядывает Тузик. Черная пуговица носа тревожно подёргивается.

– Мария, сейчас ехали из города, неподалёку от нас на дороге парень остановил. Говорит, чтобы позвали тебя с Александром. Мой-то послал его сразу, мол, сам не маленький, дойдешь и позовёшь. А тот в ответ кричит и слезами умывается, что не может какую-то черту перейти. Или круг… Вы бы сходили – может парня в дурку надо? – тараторит соседка.

– А как парня-то зовут? – спрашиваю я.

– Сказал, что Евгений Коротаев, вроде как бывший однокурсник Александра.

Мы переглядываемся с тёткой и выходим наружу. Из-под ног испуганно выскакивает Тузик и заливается лаем вслед.

Только этого не хватало. Юля, Ульяна, Людмила, а теперь ещё и Женька. Мало хлопот, на-ка, возьми ещё вот.

Мы идем по оживающей земле, тётя думает о своём и молчит. Деревня просыпается, шумит под ветром кусты сирени, вербы, шелестят листья лип, осин и берез. Черно-белая кошка кидает на нас взгляд и скачет прочь, вскоре скрываясь под широкими листьями лопухов.

У меня в голове зреет ненависть. Ненависть ко всем перевертням. К тем, кто лишил меня детства. К тем, кто забрал из души чувства, оставив только злобу и ярость. К тем, кто также люто ненавидит меня.

Я не могу смотреть на людей как на соседей или друзей – за каждым мерещится перевертень, который ждет, пока зазеваюсь, чтобы вонзить в меня длинные клыки. Я ненавижу всех перевертней и боюсь стать таким же, как отец.

Не знаю – смогу ли в трудной ситуации лишить себя жизни, как Александр, напарник моего отца, или же трусливо перейду на сторону оборотней. Однако я должен жить, ведь где-то в Сибири улыбается и агукает моя дочь, «последняя кровь», и я должен защитить её любой ценой.

Юля – это дьявольское создание, эта предводительница Дикой стаи, эта миловидная девушка, за которой тянутся кровавые реки. Я всё равно не мог заставить себя её ненавидеть. Мысленно таскал себя за вихры, тянул за уши, приводил доводы и аргументы, но не мог пересилить. Когда вспоминал её карие глаза, то таял, приходилось одергивать, чтобы прийти в норму.

За чертой защитного круга испуганно озирается Евгений Коротаев. Мой друг и однокурсник. Человек, который всегда поддерживал меня. Увидев нас, друг дергается навстречу, но отлетает от невидимой преграды. Озадаченно чешет затылок и виновато улыбается.

Его не пропускает Защитный круг…

Он оборотень!!!

Солнце заливает ярким светом просыпающийся лес. Небо наливается синей глубиной, по нему чиркают стрижи и низко пролетают ласточки. Значит, скоро будет дождь.

Content

Калинин Алексей Юрьевич Война кланов. Охотник 2 [litres самиздат]

Том второй

Первое убийство

Тренировка

Амнистия

Бой за жизнь

Тетя Маша

Разговор с берендеями

Битва

Полет с берендеями

Финальное видение

Убийца Оборотней

Путь домой

Бой в больнице

Письмо