Сезон охоты

Сергей Георгиевич Михайлов

1

Кто-то настойчиво дубасил в дверь моего купе. Вообще-то я сплю чутко, просыпаюсь от любого шороха, даже от комариного писка, ещё до того, как эта зараза запустит в меня свой ядовитый хоботок. Убаюканный мерным стуком вагонных колёс, спросонья я не сразу понял, где я и что со мной происходит. Дверь ходила ходуном, раздражённый голос проводника требовал немедленно открыть её. Я взглянул на светящийся циферблат наручных часов: три часа ночи. Вот ведь козлы! Другого времени не нашли, что ли, чтобы ломиться ко мне в купе?

Сунув ноги в тренировочные, я кое-как спустился с верхней полки вниз. В купе я был единственным пассажиром и потому, как ни верти, дверь пришлось открывать мне.

Вместе с проводником в купе ввалился ещё какой-то тип, рассмотреть которого я так и не смог: по ночам в купе горят лишь слабые ночники. Кроме того, на голову его был накинут капюшон. Самым наглым образом меня оттеснили в сторону.

— Вот ваше койко-место, — указал проводник новому пассажиру на нижнюю полку, по диагонали от моей, куда тот тут же швырнул свой рюкзак, давая понять, что этот участок он застолбил как минимум лет на сто. — Располагайтесь. И добрых вам снов.

И без очков было видно, как проводник прогибается перед этим типом. Видать, неплохой куш отвалил незнакомец нашему честнейшему железнодорожному трудяге. Я не стал дожидаться, когда закончится водворение нового пассажира на его законное (скорее, незаконное) место. Подтянувшись на руках, я перекинул своё сонное тело на верхнюю полку и уткнулся носом в стенку. Утром разберёмся, кого там ко мне подселили, а сейчас спать… спать… спать…

Вторично меня разбудили уже на рассвете. Разбудили самым наглым образом: грубо дёрнули за ногу.

— Эй, на полке! — донеслось до меня откуда-то снизу. — Подъём!

Злой и заспанный, я приподнялся на локте.

— В чём дело?

— Транспортная милиция. Проверка документов. Билет предъявите!

Я глянул вниз. Их было трое: тот самый проводник и два блюстителя порядка в милицейской форме. Один был постарше, с погонами лейтенанта, держался уверенно, скорее даже нагло, его цепкий взгляд рыскал по купе, рука привычно лежала на кобуре. Второй милиционер, молоденький рыжеволосый сержант, смущённо топтался у порога и всё время пытался укрыться за широкой спиной первого. Форма на нём висела как театральный реквизит на случайном статисте.

Поезд стоял. Сквозь пыльное стекло купейного окна проглядывалась серая предрассветная муть безликой провинциальной станции. Часы показывали шесть тридцать.

— Документы, говорю, готовь! — повторил тот, что постарше. — И побыстрее, отправку состава задерживаешь.

Я пожал плечами. Порядок есть порядок, почему бы и не показать. Грубить только зачем?

Я сунул руку под матрац, куда накануне припрятал свой бумажник — и похолодел. Бумажника не было. Я спрыгнул на пол и повторил попытку. Опять пусто.

— Хренотень какая-то… — бормотал я, судорожно шаря рукой под матрацем.

— Что за фокусы, а? — наседал на меня мент. — Что, спектакль решил разыграть? Со мной этот номер не пройдёт, понял? Билет, ну! И паспорт заодно!

И тут я вспомнил про ночного пассажира.

Его полка была пуста. Всё аккуратно прибрано, постель не тронута. Он явно не ложился. Исчез, когда я спал. И бумажник, ясное дело, прихватил.

— А где этот… — я попытался было призвать к ответу проводника, но тот откровенно игнорировал меня и, стоя ко мне спиной, с внезапно пробудившимся интересом разглядывал что-то за окном напротив.

Сговорились, сволочи! Я нисколько не сомневался, что проводник замешан во всём этом дерьме. Подсунул мне ворюгу, тот обчистил меня до нитки — и был таков. А сам вроде как и не причём.

— Послушай, лейтенант. Обокрали меня. Бумажник был, вот здесь, под матрацем, а в нём документы. И билет, и паспорт, и права водительские. Да вот и он подтвердит, — я устремился было к проводнику, но мент преградил мне путь. Сдвинув фуражку на затылок, он вплотную приблизил своё лицо к моему.

— Обычная байка для лохов, — недобро оскалился он. — Скажи ещё, что и деньги в бумажнике были, тысяч эдак двадцать, а то и тридцать. Ведь были, а?

— Ну да, были. Двадцать не двадцать, но семь точно было. Аванс получил накануне. Всё подчистую смели, гады ползучие!.. Да ты у него спроси! — Я снова сделал попытку привлечь проводника в качестве свидетеля.

— Видал? — с кривой усмешкой кивнул лейтенант своему рыжему напарнику. — Куда ни плюнь, везде одно жульё… Ну всё, хватит! Паспорт и билет, живо! Нету, говоришь? Тогда — с вещами на выход! Там разберёмся. И быстро, быстро! Минуту на сборы. Поезд вот-вот тронется.

Я отчаянно замотал головой. Мало того, что меня обчистили до нитки, ещё и с поезда ссадить норовят.

— Никуда я не пойду, — категорически заявил я. — Билет у меня был, проводник подтвердить может.

Лейтенант резко повернулся к проводнику.

— Был билет?

— Ну… — Пухлые щёки у проводника мелко-мелко задрожали. — Я… как-то не… припомню…

— Так был? — Лейтенант коршуном навис над несчастным железнодорожником.

— Не… не был. Не было билета… Точно, не было.

— Как! — я не поверил своим ушам. — Да вы что, с ума сошли?

— Так, за безбилетный провоз пассажира будете отвечать по всей строгости закона, — вынес вердикт лейтенант и ткнул пальцем мне в грудь. — А ты — на выход! Живо! Твоё время вышло.

— Да погодите вы, — попытался урезонить его я. — Мне осталось-то ехать всего пару часов. Разрешите добраться до пункта назначения, а там я сам в милицию сдамся. Мне так и так без документов деваться некуда.

— Хорош умничать. Сказано — на выход. И не заставляй меня применять силу. — Он демонстративно шлёпнул ладонью по кобуре.

Более дурацкой ситуации я и представить себе не мог. Но деваться было некуда. Против силы, как говорится… А сила была явно не на моей стороне.

Я быстро покидал свои пожитки в спортивную сумку и, не переодеваясь, потопал к выходу. Проходя мимо проводника, выдавил сквозь зубы:

— Ну попадёшься ты мне, козёл… Всю душу из тебя выну, попомни мои слова.

Тот шарахнулся от меня в своё купе.

2

Едва мы выбрались на платформу, как поезд тронулся — словно только того и ждал. Было раннее утро, солнце только начало выползать из-за горизонта и ещё не грело. Я поёжился. Хотелось поскорее укрыться от сырости и утренней прохлады в какой-нибудь тёплой уютной норке.

Мы были одни на платформе — я и двое моих провожатых. Вернее, конвоиров.

— Давай, двигай, — подтолкнул меня старший.

Мы спустились с платформы. Меня запихнули в стоявший тут же «воронок», стандартный «уазик» канареечного цвета, лейтенант сел за руль, и мы покатили по пыльным безлюдным улочкам неизвестного села.

— Куда мы? — попытался спросить я.

— Куда надо, — буркнул лейтенант. — Узнаешь, когда приедем.

Мы тряслись по грунтовке, наверное, минут двадцать. Потом выскочили на шоссейку местного значения. Трясти почти перестало (асфальт всё-таки), но настроения мне это совсем не улучшило. Дорога была пустынна, по обе её стороны простирался лес, густой, тёмный, ещё не проснувшийся с ночи. Мы были одни на шоссе, и это почему-то тревожило меня больше всего. Не верил я этим двум типам.

— Долго ещё? — спросил я, чтобы хоть как-то напомнить им о себе.

Но им сейчас было не до меня. Лейтенант стал проявлять беспокойство, то и дело вглядываясь в однообразный пейзаж за окном. Второй тоже заёрзал, завертел шеей, засопел от волнения. Что-то у них там не ладилось. С дороги сбились, что ли? Этого только мне не хватало!

— Валер, мы, кажется, не туда едем, — робко подал голос рыжий, впервые за это утро.

Лейтенант выругался и резко нажал на тормоза.

— А что ж ты раньше молчал, недоумок! — зло рявкнул он. — Точно не туда?

Рыжий пожал плечами.

— Здесь где-то поворот на Ложки должен быть. Проскочили, наверное, — голос его звучал неубедительно.

— Не было никакого поворота, — отрезал лейтенант запальчиво. — Я что ж, по-твоему, слепой?

И снова пожатие плечами.

Мною всё больше и больше овладевало беспокойство.

— Э, э, мужики! Куда это вы меня завезли?

— Заткнись, — припечатал меня лейтенант, и я надолго замолчал.

Они перекинулись несколькими словами, из которых я понял, что мы действительно заблудились, после чего лейтенант принял решение ехать дальше.

Мы двигались по лесному шоссе ещё минут двадцать. Потом «уазик» съехал на обочину и остановился.

— Вылазь, — скомандовал лейтенант. — Приехали.

— Куда? — я пялился в оконца машины в надежде узреть хоть какие-нибудь признаки цивилизации, но, увы, безуспешно.

— Вылазь, живо! Дальше пёхом пойдёшь.

— Да вы чего, мужики…

Я не успел закончить: в руке лейтенанта вдруг мелькнул пистолет.

— Убирайся к едрене фене, ты, козёл! — заорал он, тыча дулом пистолета мне в лицо. — Пока дыр в тебе не наделал, понял?

Я распахнул дверцу и спрыгнул на траву. От греха подальше.

— Да как же…

Двигатель взревел, «воронок» рванул с места.

Разинув рот, я стоял на шоссе и ничего не понимал. Абсолютно ничего. В событиях сегодняшнего утра не было ни капли логики, ни единой крупицы здравого смысла. Ну зачем, спрашивается, им было везти меня сюда, в эту глухомань?! И что мне теперь делать, без денег, без документов, без малейшего понятия о том, где я нахожусь?

Я с тоской глядел вслед удаляющемуся «уазику», который мчался по прямой, как стрела, ленте шоссе. Метров через триста дорога, по-видимому, свернула вправо: мелькнув напоследок правым бортом, автомобиль исчез. Ну вот и всё.

Я в бессилии опустился на траву, уронил голову на руки. Ни о чём не хотелось думать. Сейчас бы лечь и отключиться, где-нибудь на полянке, под тёплыми лучами утреннего солнца. Часа на два, на три. Выспаться как следует, а там, глядишь, и мысли какие-нибудь появятся. Да, было бы неплохо…

Но я так и не встал и не пошёл искать поляну. Не успел. Справа, с той стороны, где скрылся ментовский «уазик», раздалась автоматная очередь. Потом ещё одна.

3

Всё началось с той злополучной телеграммы, которая прилетела ко мне из глухого сибирского села с разухабистым названием Куролесово. «Ваш отец, Пётр Карпович Рукавицын, скончался 12 января текущего года, — гласила она. — В связи с открывшимся наследством, вам надлежит в недельный срок прибыть по адресу…» — и далее следовали подробные инструкции, куда мне надлежит прибыть и как туда добраться. Подписи не было.

Первой моей мыслью было, что всё это какая-то ошибка, недоразумение, чья-то дурацкая шутка. Ну, во-первых, не было у меня никакого отца. Нет, отец, конечно, был — когда-то, теоретически, давным-давно, иначе бы я на свет не появился, — но я не имел о нём ни малейшего понятия и никогда не стремился узнать, жив ли он, здоров, или давно уже покинул юдоль земную. Маму он бросил, когда мне только-только стукнул год, собрал манатки и сбежал, и этого факта для меня было достаточно, чтобы навсегда вычеркнуть этого типа из списка живых.

Во-вторых, с момента смерти господина Рукавицына прошло уже полгода. Я взглянул на календарь: 5 июля. Через неделю будет ровно шесть месяцев.

Через неделю… в недельный срок… надлежит прибыть… А если я приеду позже? Что тогда?..

Моя фамилия тоже была Рукавицын. Если честно, тот почивший в бозе селянин действительно является (являлся) моим биологическим отцом, хотя мне на это было совершенно наплевать. Причём не только биологическим, но и юридическим: в моём свидетельстве о рождении он оставил-таки свой след.

Нет, это была не шутка. Похоже, меня приглашали принять участие в дележе наследства, на которое я, скорее всего, имел какое-то право. Я напряг память и вспомнил, как недавно мы бурно обсуждали на работе новый закон о наследстве. Там, если не ошибаюсь, фигурировал срок — полгода. Да, так и есть: в течение полугода с момента открытия наследства наследник имеет право заявить о своих притязаниях на него, и если эти притязания будут признаны законными, он вступает в права наследования. Ну, а если не заявил? Не знал, не успел? Тогда всё, прощай наследство, право на него теряется.

Двенадцатого июля исполняется полгода со дня смерти господина Рукавицына. По закону, до двенадцатого июля я ещё имею право на какую-то долю его наследства. Потому и сказано — в недельный срок. Ровно неделя отделяет меня от контрольной даты.

Не нужно мне никакого наследства от этого урода. Да, именно урода. Общепринятый принцип «о мёртвых либо хорошо, либо ничего» я не признавал, и потому считал, что если он был уродом при жизни, то таковым остался и после смерти. Уродом и мерзавцем. Не хотел я марать руки о наследство такого человека. Ничего мне от него не нужно.

Однако уже на следующее утро я оформил отпуск за свой счёт, на десять дней, отправил Ваську к матери, и покатил в далёкую Сибирь. Сам не знаю, зачем.

4

Первым моим порывом было нырнуть в кусты и затаиться. У тех двоих автоматов я не заметил, значит стрелял кто-то ещё. Вопрос: кто? И в кого? В моих конвоиров? В любом случае, лучше отсидеться в зарослях и не высовываться. Меня это касается менее всего. Не хватало ещё пулю схлопотать!

Однако вышло всё наоборот. В кусты-то я нырнул, это верно, но, вопреки принятому решению, прятаться не стал, а короткими перебежками двинулся в ту сторону, откуда прогремели выстрелы. Сработал инстинкт профессионального репортёра, который оказался сильнее инстинкта самосохранения. Тем более, что фотоаппарат у меня всегда с собой. Если там криминал, то я просто обязан быть на месте преступления. Пару-тройку «горячих» снимков для нашей газеты я сделаю, это уж наверняка.

Украдкой, стараясь не создавать шума, я наискось пересёк участок лесной целины и вышел к шоссе, которое, как я уже говорил, в этом месте уходило вправо. Затаился в густом подлеске, осмотрелся, приготовил фотоаппарат.

«Уазик» стоял у обочины, все дверцы его были распахнуты, возле машины столпилось несколько человек. Пять или шесть. Все в камуфляже, с автоматами. До меня доносились обрывки их разговора, но о чём именно они говорили, я не разобрал. Один из них, видимо, самый главный, отдавал какие-то распоряжения, подкрепляя их жестикуляцией. И тут я увидел его, лейтенанта. В милицейской форме, но уже без фуражки. Руки заведены за спину, на кистях — наручники. Он стоял пришибленный, поникший, в глазах — откровенный страх. И куда подевался весь его гонор? Я поискал глазами его рыжего напарника, но так и не нашёл.

Кто эти люди в камуфляже? Спецназ? Бандиты? В наше смутное время сразу и не разберёшь, кто есть кто. С виду все они одинаковые, да и методы частенько схожи. В любом случае, лучше не высовываться.

Я приготовил свою «мыльницу» («Лейка», пятьсот баксов, купил по случаю, о чём ничуть не жалею). Отправляясь к какую-либо поездку, не связанную с моей профессиональной деятельностью, я оставлял дома громоздкие дорогущие аппараты, а в дороге обходился маленькой компактной «мыльницей» фирмы «Лейка». Брал на всякий случай — мало ли что? Лучше всегда иметь под рукой инструмент, который тебя кормит и который никогда не подведёт. Моя малышка была именно такой — безотказной и надёжной. И, что очень важно, не мешала в дороге. Сунул в карман — и забыл, до поры. Почему именно «Лейка»? Для меня эта торговая марка была чем-то священным, перед чем я искренне благоговел. Помните коммуну беспризорников имени Феликса Эдмундовича? Именно на базе легендарной «Лейки» они создали тогда первый советский фотоаппарат «ФЭД».

Впрочем, всё это лирика.

Я приготовил аппарат, чтобы сделать пару снимков, но вдруг почувствовал, как справа, сквозь листву на меня кто-то пристально смотрит. Я мигом покрылся холодным потом и весь внутренне сжался.

Медленно, очень медленно повернул голову. И наткнулся взглядом на испуганные глаза того рыжего сержантика, исчезнувшего напарника лейтенанта. Увидев, что обнаружен, он ползком подобрался ко мне. Сейчас он напоминал побитую собаку, которая ластится к своему хозяину, лижет пыль на его ботинках и отчаянно работает хвостом в надежде заслужить его прощение.

— Я тут рядом, л-ладно?.. — попросил он виновато.

Он был бледен, губы тряслись, крупная дрожь била его с головы до пят. В мальчишеских глазах застыл страх. Фуражку он где-то потерял. И правильно сделал: столь яркий предмет униформы с дороги мог быть хорошо заметен.

Мне стало его жаль. Того и гляди, пацан в штаны наложит, если уже не наложил. Хотя, по совести, жалеть мне его не следовало. Ни его, ни того наглеца лейтенанта, по чьей милости я сейчас сижу чёрте где и понятия не имею, чем для меня кончится вся эта кутерьма. Ведь запросто могут и пристрелить.

— Да сиди уж, — махнул я рукой. Не гнать же мне отсюда этого сосунка!

Я сделал несколько снимков, потом спрятал фотоаппарат.

— Что тут у вас произошло? — прошептал я.

Рыжий замялся.

— Да говори уж! — внезапно разозлился я. — Втравили меня в эту историю, так уж будь добр выкладывай всё начистоту. Как ты в кустах-то оказался?

— Живот у меня схватило, вот я и попросил Валерку остановиться. Терпел-терпел, а как повернули, вон там, на углу, совсем невтерпёж стало. Ну я и выскочил в лесок. А тут вдруг слышу — выстрелы. Я и…

— Ага. Штаны-то снять успел?

— Вам смешно, а мне каково было… — обиделся рыжий.

— Во-во, обхохотался прямо, — зло ответил я. — «Камеди Клаб», да и только. Смеху полные штаны. Ты хоть понимаешь, что вы с этим козлом лейтенантом наделали, а?

— Иван Петрович, ну простите пожалуйста, не знал, что всё так обернётся…

У меня челюсть, видно, до самой груди отвисла.

— А откуда, чёрт тебя побери, ты знаешь, как меня…

5

Я не успел договорить. Моё внимание привлекло движение на дороге возле «уазика». Кто-то отдавал отрывистые команды. Люди в камуфляже сгруппировались на обочине и гуськом потянулись в лес — слава Богу, в другую сторону от шоссе! Лейтенанта они повели с собой. Двинули прикладом в спину и повели. Через минуту они растворились в лесной чаще — словно их не было вовсе.

Я резко повернулся к рыжему и схватил его за грудки.

— А ну выкладывай, сволочь, всё, что знаешь! Откуда тебе известно, как меня зовут? Ну!

— Это всё Валерка… — прохрипел рыжий, извиваясь в моих руках словно пиявка в сачке Дуремара. — Это его идея. Да отпустите же вы меня!..

Я ослабил хватку, но совсем выпускать этого сопляка не стал. Силёнкой-то Бог меня не обидел, так что держал я его надёжно. Не вырвется, гадёныш.

— Ну! Говори!

— Вы — Рукавицын Иван Петрович, тысяча девятьсот семидесятого года рождения, проживаете в Москве. Направлялись в село Куролесово по приглашению родственников вашего умершего отца. По вопросу наследства. Так?

Я смог только кивнуть. Слова застряли у меня в глотке. Это что же, заговор?! Против кого — против меня, что ли?!

— Так меня здесь ждали! — выпалил я, справившись наконец с приступом немоты. — Вы всё это подстроили, мерзавцы! Ты с этим твоим дружком! Подстроили, а?!

Он отчаянно закивал и зажмурился, ожидая, наверное, что вот сейчас я съезжу его по роже. Не съездил. А ведь надо было, надо!

— Дальше, сопляк!

— Валерка тоже Рукавицын. Брат он вам, по отцу.

Я присвистнул.

— Хорош родственничек, мать его!

— Это он украл ваши документы, ещё там, в поезде, когда вы спали.

— Тот тип в капюшоне? Которого ко мне в купе подселили?

— Да. Мы сели на поезд ночью, с проводником договорились, чтобы всё тип-топ было. Проводник — Валеркин старый знакомый.

— За сколько сторговались? Надеюсь, этот жирный боров не в накладе остался?

— Не знаю. С ним Валерка рассчитывался. А утром мы разыграли спектакль с проверкой документов.

— Спектакль? Так вы не менты?

— Я бухгалтером на ферме работаю. А вот Валерка настоящий милиционер. Он у нас на селе в отделении милиции самый главный.

У меня голова кругом шла. Такую операцию разработали — куда там ФСБ! ФСБ отдыхает. Но зачем, зачем?!

— Какого хрена вам от меня нужно? Причём тут милиция?

— Валерке важно было, чтобы вы не доехали до Куролесово. Всё из-за отцовского наследства. Дом после отца остался. Не хотел он, чтобы вы в доле были, вот и устроил этот спектакль. Расчёт был прост: ссадить вас на глухой станции, отвезти вас куда-нибудь подальше в лес и оставить одного. Без денег, без документов. Пока-то вы доберётесь до нашего села — глядишь, и сроки все пройдут.

— Какие ещё сроки?

— Полгода. У вас было полгода, чтобы заявить о своём праве на наследство. По закону.

Ах, ну да, полгода… Двенадцатого июля истекает шестимесячный срок со дня смерти того типа, который числился моим отцом. А сегодня… сегодня уже десятое. Иначе говоря, послезавтра я лишусь наследства, если не успею заявить о своих правах.

Да пропади оно пропадом, это дурацкое наследство! Пусть подавятся им! Мне оно даром не нужно, я с самого начала, с той самой телеграммы, не собирался претендовать на него. А поехал… поехал просто так, сам не знаю зачем… Чтобы развеяться, наверное, отвлечься от рутины повседневности, от работы. Перемен захотелось. Чем не повод сорваться с наезженной орбиты? Да и для Буркова, главного редактора, хорошая отмазка, иначе бы не отпустил.

Сорвался с орбиты, называется. Так сорвался, что не уверен, вернусь ли на неё обратно. Очень мне казалось сейчас это проблематичным. Без документов, без гроша в кармане.

И тут меня осенило.

— А паспорт мой, паспорт где? Наверняка у твоего кореша остался, а? И деньги, семь штукарей там было, в бумажнике, все мои сбережения на дорогу.

Рыжий кивнул.

— У него. В кармане кителя. Сам видел, как он их туда сунул.

— Значит, и сейчас они с ним, так?

— Ну… наверное.

— Тогда чего же ты тут торчишь! Живо за ним. Дорогу мне покажешь.

Он испуганно затряс головой.

— Не, я не пойду… Там же эти…

— Кто — эти? Боевики, что ли?

— Они разве боевики? — Глаза его полезли из орбит, словного у больного щитовидкой. Я чувствовал: ещё одно моё слово, и он точно обделается от страха.

— А я почём знаю? Это твоя территория, не я, а ты здесь местный житель. Тебе видней, кто тут у вас по лесам бродит — боевики, партизаны или переодетые марсиане. Так что давай, веди.

— Да я здесь впервые, — всё ещё сопротивлялся рыжий. — До Куролесово, поди, вёрст двести.

— А до Москвы — все две тысячи. Так что не тяни резину. Может, и не боевики это вовсе, а солдатики наши российские. Может, часть у них где-то рядом стоит.

Он всё ещё сомневался.

— Слушай, ты, бухгалтер! — взорвался я. — По твоей вине я сейчас здесь торчу, так что будь любезен, достань мне мой бумажник. Без денег и документов я отсюда вовек не выберусь. А вместе со мной и ты, это я тебе обещаю. Закопаю, ни одна живая душа не найдёт. Тайга, сам понимаешь.

Зря я это сказал. Он весь вдруг как-то скуксился, сморщился, съёжился — и заплакал. Совсем как ребёнок, навзрыд.

— Говорил я ему… говорил… а он своё… всё, мол, шито-крыто будет… Поможешь, говорит, забуду о том случае… А я что ж… я и пошёл…

Мне почему-то стало стыдно.

— Так, ладно, хватит тут сопли на рукав наматывать. Мы с тобой сейчас в одной упряжке. И делать будешь то, что я скажу. Понял? — Он шмыгнул носом и кивнул. — А раз понял, то вперёд. Главное — не упустить этих твоих партизан. — Я ухмыльнулся. — А ведь они в ваши расчёты не входили, так ведь? Спесь-то с твоего Валерки, братца моего то есть, сбили. Вместе с фуражкой.

6

За свою богатую репортёрскую жизнь я поколесил по стране немало, премудрости кочевой жизни усвоил хорошо. В разных побывал передрягах — и под пулями боевиков, и на лесных пожарах, и на обломках жилых домов, взорванных террористами.

А по молодости успел и интернациональный долг исполнить, в Афгане послужить: в восемьдесят восьмом был призван, а уже в восемьдесят девятом вместе с генералом Громовым выходил из этой страшной страны. Помните ту знаменитую фотографию, которая обошла страницы всех центральных советских газет? «Генерал-лейтенанта Громова на границе встретил его сын». Там, на фото, ещё пограничный столб есть, если помните, с гербом Советского Союза. Так вот я на этой фотографии как раз за этим столбом и стою. Не верите?

Потом военное училище, в девяносто пятом — Чечня, ранение, госпиталь… На этом моя военная карьера закончилась — списан подчистую, в звании старшего лейтенанта. Уже на гражданке — работа в такси, неудачная женитьба и, как следствие, развод, затем приглашение в газету… Но даже после всего, что я пережил, перенёс, перепробовал, не думал я и не гадал, что буду сейчас плутать по лесу в поисках приключений на свою задницу, где-то у чёрта на рогах, аж в самой Сибири, и искать свой бумажник с документами…

Возможно, где-то рядом расположена воинская часть — иначе откуда бы здесь взяться солдатикам с автоматами? По крайней мере, «уазиком» они не воспользовались, а пошли пёхом, по бездорожью, напрямки. Значит, идти недалеко.

Первой моей мыслью было сесть в кабину и гнать отсюда во весь дух, чтоб только покрышки сверкали. Краем глаза я видел, что тем же желанием обуреваем и мой рыжий попутчик. Но две вещи не дали мне этого сделать. Во-первых, бумажник. Меня всё ещё не покидала надежда, что мне удастся вернуть мои документы. Я не кривил душой, когда говорил, что без них мне крышка. Мы всё-таки не в Америке живём, а в России, где без бумажки даже за порог собственного дома выходить не рекомендуется. Без документов я не человек, на первом же посту остановят, а потом доказывай, что ты есть ты. Помытарят будь здоров, пока до истины докопаются. Если захотят докопаться.

Сумею ли я забрать у них мой бумажник, это ещё вопрос. Всё зависит от того, с кем придётся иметь дело. И стоит ли его иметь вообще.

Во-вторых, профессиональное чутьё подсказывало мне, что здесь, в этих таёжных дебрях, можно нарыть неплохой материал для нашей газеты. Репортаж из глухой глубинки, так сказать. Эти «партизаны» явно не охотиться сюда приехали. Такого случая я упустить не мог. Я уже чувствовал, как во мне просыпается азарт — азарт охотника за сенсациями.

Мы пересекли шоссе и двинулись по следам людей в камуфляже. Я сразу понял: здесь прошли профессионалы. Несмотря на то, что их было пять или шесть человек (плюс лейтенант), следов они почти не оставили. Аккуратно прошли, ни одной ветки не обломали, ни одного цветка не задели. Выучка-то, похоже, спецназовская. Серьёзные, видать, ребята.

Какое-то время мы шли молча. Наконец я нарушил молчание.

— Как звать-то тебя, бухгалтер?

— Валерка.

Я остановился.

— Что-о? Тоже Валерка?

— Ну да, тоже.

— Да у вас что, в вашей деревне, всех пацанов при рождении Валерками нарекают?

— Да нет, не всех. У нас разные имена есть. Так просто совпало.

— Ни хрена себя, совпаденьице. Ты мне вот что скажи, бухгалтер: если не хотел твой тёзка видеть меня здесь, то на кой ляд телеграмму мне посылал?

— А это не он посылал, это Дмитрий Петрович постарался.

— Что ещё за Дмитрий Петрович? Это кто ещё такой?

— Да брат ваш.

— О как! Ещё, что ль, один?

Способность удивляться за это утро у меня явно притупилась.

— Ну да, ещё один. Он у нас охотничьим хозяйством заведует.

— Смотри-ка! Оба, выходит, в начальство выбились. Один ментами, второй охотниками командует. Элита сельская, мать твою. — Я в сердцах сплюнул. — Да, видать, изрядно покуролесил мой папаша в вашем Куролесово, что столько отпрысков после себя оставил.

— Поговаривают, не только в Куролесово, — осторожно добавил, косясь на меня, Валерка номер два.

— Да уж поди. Россия-то большая, есть где наследить… — недобро усмехнулся я. — Ну и что этот твой… э-э… Дмитрий Петрович? Ему-то какой интерес со мной наследство делить?

Рыжий пожал плечами.

— Не знаю. Он не такой, как Валерка. Любит, когда всё по справедливости.

— Вот как! А что ж раньше твой борец за справедливость молчал? Мог бы черкануть пару строк заранее.

— Так ведь не знал он про вас ничего, пока Валерка ему не рассказал.

— А тот откуда узнал?

Снова пожатие плечами.

— По своим, милицейским, каналам, наверное. Валерка тут как-то говорил, что он, как представитель власти, обязан найти наследников и сообщить им об открывшемся наследстве. Наследник только тогда теряет право на наследство, когда, зная о нём, в течение полугода не заявил о своих претензиях на него. Так вот, из всех возможных наследников нашли только вас. Расчёт был на то, что вы, зная о наследстве, прав на него не заявите. Для этого и был разыгран весь этот спектакль.

— Видать, хорошей я для них заморочкой оказался. Наследнички, мать вашу!..

Рыжий закрутил головой.

— Нет, Дмитрий Петрович до отцовского дома не охотник, это всё Валерка лапу на него наложить пытается, пожирнее кусок оттяпать, а если удастся, то и целиком. Дмитрий Петрович Валерку не очень-то жаловал, в контрах они были. Здесь просто случай такой, наследство-то общее. Волей-неволей пришлось сообща вопрос решать.

— Вот гляжу я, бухгалтер, рассуждаешь ты здраво, выводы верные делаешь, землячков своих как на ладони видишь, а связался-таки с этим идиотом. Это как понимать, а?

Рыжий смутился.

— Да есть у него на меня кое-что…

— Что-что? — Я насторожился. — Компромат, что ли?

— Ну… не знаю, как это назвать. Компромат, если хотите. Понимаете, по моей вине телок колхозный в болоте утоп. Кроме Валерки, никто об этом не знает. Вот и держит меня на крючке, чуть что, напомнит вскользь. Чтоб не забывал, значит, кому свободой обязан. Потому и в компании с ним оказался, будь он неладен.

Я понимающе кивнул.

— Ясно, бухгалтер. Погоди-ка, а что это за колхоз у вас такой? Неужто сохранили?

— Да нет, поначалу, как у всех, ломать стали. Имущество колхозное, технику, земли пахотные — всё растащили по хозяйствам, поделили, порезали. Попробовали каждый сам по себе выдюжить — не получилось. Вот и решили снова всем скопом хозяйство вести. Велосипед изобретать не стали, вернулись к тому, от чего сгоряча отказались. Может, где-то колхозы и обуза, а у нас в одиночку тяжело: климат суровый, тайга вокруг, помощи ждать неоткуда. Здесь вам не Россия, здесь — Сибирь. Выжить можно, только когда плечом к плечу.

— Молоток! — Я хлопнул его по спине. — Красиво заливаешь, бухгалтер. Только после сегодняшнего всем твоим соловьиным трелям о братстве сибирском, о коллективизме таёжном — грош цена. Теперь ты не у Валерки, ты у меня на крючке сидишь. Вот на таком здоровенном. Усвоил?

Рыжий уставился на меня таким жалобным взглядом, что, кажется, ещё чуть-чуть, и он заскулит, по-собачьи. Но мне его сейчас было не жаль, ничуть. Сейчас с небывалой силой у меня проснулась жалость к самому себе.

— Ладно, проехали, — махнул я рукой. — Ты не на меня, ты вперёд лучше гляди. Не дай Бог, напоремся на тех парней с «калашами» — телок колхозный тогда детской шалостью покажется.

Я как в воду смотрел. Едва я произнёс свою нравоучительную тираду, как в лесном массиве показался просвет, а ещё через несколько шагов мы упёрлись в бетонную стену, окаймлённую колючей проволокой. Не удивлюсь, если под током.

— Стой! — шёпотом скомандовал я. — Теперь главное — не засветиться. Понял, бухгалтер?

Он сглотнул комок в горле и судорожно кивнул.

7

По следам, оставленным группой автоматчиков, я определил, что у забора они свернули вправо. Наверное, в этом направлении можно было быстрее всего добраться до ворот. Ведь должны же быть какие-нибудь ворота для прохода на территорию, ограниченную бетонным забором? Судя же по колючей проволоке и высоте стен, территория эта не предназначалась для прогулок случайных зевак и наверняка хорошо охранялась. Я бы не удивился, если бы по периметру были установлены камеры слежения.

Интересно, что там, за стеной?

Я попытался найти хоть какую-нибудь щель в сплошной бетонной преграде, однако первая моя попытка успехом не увенчалась. Но я не терял надежды. Меня подогрева мысль о том, что за этой стеной меня ждёт сенсация. У меня на такие вещи был нюх. Всё остальное, даже мысль о возможной и при этом весьма реальной опасности, отошло на второй план. На какое-то время забыл я и о паспорте.

Рыжий бухгалтер вертелся у меня под ногами и скулил от страха. Всё-таки было в нём что-то собачье.

— Да прекрати ты вертеться! — цыкнул я на него.

— Иван Петрович, — жалобно канючил он, — давайте уйдём отсюда. Плохое это место, чует моё сердце. Если застукают, живыми не выпустят. А бумажник вы всё равно не вернёте.

— Заткнись! — рявкнул я. — Ещё слово вякнешь, я тебя сам… понял? Вот этими руками.

Он на какое-то время затих и перестал меня донимать. Я же, поглощённый поисками, шаг за шагом, метр за метром, продвигался вдоль стены (бухгалтер обречённо плёлся следом) и продолжал исследовать её, сгорая от нетерпения заглянуть внутрь. Добравшись до угла, где стена круто сворачивала на восток под прямым углом, я остановился.

Прямо над головой грозно ощерилась окуляром камера слежения.

— Стоять! — прошипел я, придерживая рукой рыжего, который из одной крайности впал в другую: панический страх сменился у него полной прострацией и беззаботностью.

Мы замерли под самой камерой, вне зоны её досягаемости. Я мысленно прикинул, насколько далеко эта зона простирается, и пришёл к неутешительному выводу, что идти дальше вдоль бетонной стены — значит обнаружить себя. Пока что это в мои планы не входило.

Я огляделся. Лес в этом месте почти вплотную подступал к стене, деревья были достаточно высоки. Если взобраться на одно из них, то наблюдателю открывался обзор внутренней территории этого странного объекта. Стоило попробовать.

— Сиди здесь! — строго указал я рыжему на густой кустарник. — И не высовывайся. Я на разведку.

Он послушно залез в кусты и затаился. А я вскарабкался на дерево (не забыл ещё детское увлечение!) и устроился на одной из ветвей, которая удачно свешивалась над стеной. По ней я вполне мог бы перебраться на территорию объекта. Возможно, это будет следующим моим шагом, однако сейчас я должен был осмотреться.

Территория, обнесённая забором, имела прямоугольную форму. Лес стискивал её со всех четырёх сторон. Справа от моего наблюдательно пункта, с южной стороны, я заметил ворота. А к ним извне, скорее всего, вела дорога. Может быть даже та самая, на которой сейчас одиноко стоял забытый ментовский «уазик». Недалеко от ворот высилось массивное трёхэтажное бетонное здание, архитектурный стиль которого напоминал производственный корпус эпохи «исторического материализма». У единственного подъезда стояло несколько автомашин армейского образца и один БТР. Ближе к центру территории располагался ряд крытых ангаров, а у самой дальней, северной стены было оборудовано стрельбище: целая вереница мишеней одиноко торчала вдоль бетонного заграждения. Однако наибольший интерес у меня вызвал комплекс деревенских построек, сгруппировавшихся у западной стены — той, которая была ближе всего ко мне. Комплекс напоминал крохотную деревеньку, с привычными бревенчатыми домишками, разбросанными вдоль миниатюрных улочек, покосившимися плетнями, огородами, общественным колодцем и так далее и тому подобное. Не было здесь только жителей. Ни жителей, ни обычной деревенской живности: собак, домашней птицы, скотины. Несмотря на достаточно точную имитацию, деревенька имела нежилой вид. И тут меня осенило: макет! Макет деревни со всеми сельскими прибамбасами.

Неплохо. То, что это не воинская часть, я понял сразу. И всё же объект был явно с военным душком. Автоматчики, камуфляж, армейские авто, стрельбище — всё сходилось к одному. Вопрос в другом: чья это база? ФСБ? МВД? ГРУ? Или, может быть, частная лавочка? Бандитский полигон? База подготовки террористов? Укромное местечко, кругом тайга, бездорожье, безлюдье, есть где укрыться, схорониться. Что ж, всё может быть, «лихих людей» тайга всегда привечала…

Не дай Бог, снайпер какой-нибудь подстрелит! Меня аж передёрнуло от такой мысли. Внеочередная доза адреналина заставила меня действовать энергичнее. Я достал свою заветную «Лейку», сделал несколько бесценных снимков и уж совсем собрался было спрыгнуть вниз, на территорию объекта, как события стали развиваться с молниеносной быстротой. Причём, совершенно непредсказуемо.

8

Из трёхэтажного бетонного корпуса вышла группа вооружённых людей, человек десять-двенадцать. Среди них опять показался мой старый знакомец лейтенант. Руки его всё также были скованы наручниками. Группа расселась по машинам, усадили в одну из них и лейтенанта, и вереница авто потянулась по территории базы. Миновали ангары, свернули влево и двинулись в моём направлении. У макета деревни колонна остановилась, выгрузила людей и порожняком вернулась к месту прежней стоянки.

Теперь, когда расстояние между нами сократилось до пятидесяти-шестидесяти метров, мне стало как-то неуютно на моей ветке. Достаточно одного взгляда в мою сторону — и я буду обнаружен. А уж что последует за этим, можно только догадываться. Я вцепился в ветку, боясь шелохнуться, однако это не помешало мне приготовить фотоаппарат. Что бы здесь ни произошло, я должен, просто обязан запечатлеть это на плёнке.

Один из автоматчиков тем временем снял с лейтенанта наручники, обыскал его. И тут моё сердце бешено заколотилось: я увидел свой бумажник! Тип в камуфляже повертел его в руках и передал другому, плотно сбитому, коренастому, немолодому уже человеку в тёмных солнцезащитных очках, по-видимому, самому главному здесь. Тот не спеша открыл его, внимательно изучил содержимое, покачал головой, приказал подвести к себе пленника и задал ему несколько вопросов (увы! расстояние не позволяло услышать их слов). Лейтенант, вытянувшись по стойке смирно, бойко отвечал, для пущей убедительности кивая в сторону леса. Главный медленно обвёл взглядом периметр базы и, готов поклясться, дольше, чем следовало, задержал его на моём укрытии. Или мне это от страха показалось? Потом сунул бумажник в карман, ткнул пальцем в грудь лейтенанту и начал ему что-то объяснять.

Я видел, как побледнел наш бравый милиционер, как затряслись его колени, как начал он о чём-то умолять типа в тёмных очках. Но тот уже не слушал его. Резко повернувшись, он отдал насколько коротких команд своим подчинённым, потом на секунду задумался, осмотрел свой личный состав и пальцем поочерёдно выделил троих.

Тут же всё пришло в движение. Те трое принялись проверять свой боекомплект, а остальные бегом кинулись к небольшому окопчику, который я поначалу не заметил. Укрылись в нём, рассредоточились, закурили. До меня донеслись обрывки смеха. Лейтенант предпринял ещё одну отчаянную попытку и шагнул было вслед за ними, но один из оставшейся троицы преградил ему путь, упёршись стволом «калаша» тому в грудь.

Я чувствовал, как на моих глазах разыгрывается трагедия. Что-то сейчас должно произойти. Это, впрочем, не мешало мне делать снимок за снимком.

Тем временем тип в тёмных очках придирчиво наблюдал за приготовлениями (интересно, к чему?). Когда они закончились, он ещё раз осмотрел территорию и удовлетворённо кивнул. Вынул из кармана пистолет, вставил в него обойму, швырнул на землю, под ноги лейтенанту, отдал приказание своим людям. Трое автоматчиков тут же взяли оружие наизготовку.

Лейтенант отчаянно замотал головой, опять что-то горячо заговорил, но его мольбы вновь остались без ответа. Дождавшись, когда их командир укрылся в окопчике, один из автоматчиков опустил ствол вниз и полоснул очередью по земле, сантиметрах в десяти от сапог лейтенанта. Тот совершил дикий прыжок, истошно завопил, затравленно зыркнул по сторонам, потом внезапно схватил с земли пистолет и зигзагами припустил к деревянным постройкам лже-деревни.

Я судорожно щёлкал затвором фотоаппарата. Лишь бы плёнки хватило…

Лейтенант миновал несколько построек, имитирующих деревенские избы, и свернул в одну из улочек. Едва он скрылся из глаз, автоматчики быстро рассредоточились и укрылись за стенами ближайших домов. А потом началась стрельба. Бедняга милиционер (сейчас я уже не вспоминал, что именно он являлся причиной всех моих бед), один, с детской игрушкой вместо настоящего оружия — против троих прекрасно вооружённых профессионалов. А то, что они профессионалы, я понял по их слаженным, согласованным действиям. Они работали командой, а не каждый сам по себе, и в этом была их сила. Задача, которую поставил перед ними командир, была проста: без потерь, с наименьшими затратами боеприпасов и в кратчайшие сроки поразить движущуюся цель, в качестве которой выступал дрожащий от страха дилетант в форме сотрудника милиции. Своего рода тренинг в условиях, приближённых к реальным, с участием живой вооружённой мишени. Этих головорезов попросту натаскивали на потенциальную жертву. По крайней мере, именно такую оценку дал я разворачивающимся передо мной событиям.

Точка, с которой я наблюдал за происходящим, позволяла мне видеть всё как на ладони. По большому счёту, моя позиция наблюдателя была куда удобней позиции группы, укрывшейся в окопчике во главе с их командиром. Зато и куда более опасной: меня запросто могли подстрелить на моей ветке. Но в тот момент я не думал об опасности. Прильнув щекой к видоискателю фотоаппарата, я ловил уникальные моменты и фиксировал их в виде кадров на плёнке. В такие минуты, в минуты творческого азарта, я инстинктивно абстрагировался от событий, которые снимал, и уже не осознавал себя их участником, а лишь сторонним наблюдателем, полностью застрахованным от любой опасности. Примерно так чувствует себя зритель, наблюдающий за развитием сюжета боевика на экране телевизора, — в абсолютной безопасности и твёрдой уверенности в своей защищённости.

Тем временем автоматчики, перебегая от одной постройки к другой, стреляли короткими очередями и постепенно, шаг за шагом, вытесняли лейтенанта с занятых позиций, гнали его от дома к дому. Он как мог отстреливался, но делал это неумело, неуклюже, без привычки. И тем более я был удивлён, когда он зацепил-таки одного из своих преследователей. Шальная пуля, по-видимому, попала тому в ногу: перебегая через улочку, он вдруг споткнулся и кубарем покатился по пыльной грунтовке, держась за колено. Но уже в следующий момент автоматная очередь наискось прошила грудь бедняги лейтенанта, который неосторожно высунулся из своего укрытия, чтобы воочию увидеть результат своего удачного выстрела. В тот же миг его с силой отбросило назад, и он с глухим стуком грохнулся на спину, широко раскинув руки и корчась в предсмертных судорогах. Он умер почти сразу, но в последнее мгновение его глаза встретились с моими. Ни страдания, ни упрёка, ни испуга — одно только бесконечное удивление отпечаталось в этом застывшем взгляде. И ещё тоска, целая бездна тоски.

Щелчок — и последний миг жизни бедолаги оставил след на моей фотоплёнке.

Вот дьявол! Ведь это же был мой брат! Как я мог забыть об этом?..

9

Да, мой непутёвый, корыстный, расчётливый, порочный брат, подвергший мою жизнь реальной опасности, мой брат только что был убит. На моих глазах. Сама мысль об этом казалась настолько чудовищной, что я всерьёз усомнился в реальности всего происходящего. Я с силой тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения и всё ещё надеясь, что это всего лишь плод моего воображения или галлюцинация, но картина перед глазами осталась неизменной. Более того, события внизу продолжали развиваться в соответствии с присущей им логикой.

Тело Валерия Рукавицына, убитого лейтенанта милиции, волоком перетащили поближе к окопчику. Кровавый след тянулся за ним по пыльной утоптанной земле. Там, где он упал и где простился с жизнью, натекла уже изрядная багряная лужа. Из укрытия к тому времени выбрались все участники этого мерзкого фарса, во главе со своим командиром. Тот подошёл к телу, какое-то время оценивал работу своих подопечных, потом круто повернулся к тем троим автоматчикам. Все трое стояли перед командиром навытяжку, и даже тот, с пулей в ноге, стиснув зубы от боли, замер в общей шеренге. Командир медленно прошёлся вдоль всей троицы, остановился, что-то кратко сказал, неодобрительно покачал головой, постучал пальцем по циферблату часов и вдруг с силой и резвостью, неожиданной для его плотной комплекции и возраста, врезал раненому автоматчику кулаком в челюсть. Тот отлетел метра на два и грохнулся на землю. Мол, вот тебе наука, не подставляйся под пулю врага.

Неудобная поза, в которой я застыл на своём наблюдательном пункте, дала о себе знать. Руки-ноги затекли, всё тело ломило от чрезмерного напряжения и неподвижности — я вот-вот готов был свалиться с дерева. И тогда мне каюк. Поэтому я держался из последних сил, надеясь, что эти люди в камуфляже (боевики, бандиты, убийцы — как мне было их называть? ведь не солдатами же!) скоро уберутся отсюда. Но события вновь преподнесли мне неожиданный сюрприз.

От бетонного корпуса, который, по всей видимости, служил административным зданием и одновременно командным пунктом, к нам направлялся человек. Причём не просто направлялся, а бежал. С высоты своего положения я первым его заметил. Метров за тридцать увидел его и коренастый тип в тёмных очках. Тревогой повеяло от этого непрошеного вестового.

Подбежав, он отвёл главаря в сторону и что-то взволнованно зашептал ему на ухо. Я видел, как тот напрягся, как сжались его кулаки, как налилась кровью его бычья шея. Выслушав донесение, он отдал распоряжение одному из своих подопечных, и ему тут же доставили небольшой чемоданчик. Коренастый открыл его. Это был ноутбук. Вестовой склонился над компьютером, его пальцы быстро забегали по клавиатуре. Получив нужный результат, он слегка развернул экран к главарю. Тот какое-то время изучал изображение, потом кивнул и резко встал. Крикнул что-то ближайшему автоматчику. Тот скинул с плеча «калаш» и протянул командиру. Главарь привычным жестом взвесил его на руке, снял с предохранителя.

В этот самый момент солнечный луч пробил толщу небольшого облачка, упал на территорию базы и как бы невзначай — на группу деревьев, в листве одного из которых скрывался я. В общем-то, явление обычное, и я бы не обратил на него никакого внимания, если бы краем глаза, справа от себя, не уловил какой-то блик, какой-то неуместный здесь блеск. Я медленно повернул голову.

Прямо на меня, в упор, смотрел окуляр камеры слежения, не замеченной мною ранее. Она висела не на бетонной стене, как все остальные, а на соседнем дереве, и была нацелена точно на мою ветку. Случайный солнечный луч отразился от линзы — и обнаружил её.

Наверное, целую секунду я пребывал в шоке. Может быть, целую вечность. А потом понял всё.

Всё произошедшее следом было исключительно реакцией моего подсознания. Только это и спасло меня. Я не столько увидел, сколько уловил, как главарь резко развернулся и дал длинную очередь из «калаша» по моему укрытию. Но за мгновение до этого я уже летел вниз. Жёсткий кустарник несколько смягчил моё падение о землю. Я тут же вскочил и кинулся в лес, попутно успев всё-таки заметить, что моего рыжего попутчика, который должен был дожидаться меня в кустах, давно уже след простыл. «Вот сволочь!» — прорычал я беззлобно.

Я отлично понимал, что они со мной сделают, если настигнут. Поэтому бежал так, как, наверное, не бегал даже под душманскими пулями. Однако это не мешало мне реально оценивать ситуацию. У меня было значительное преимущество: я был по эту сторону стены. Чтобы перебраться через неё (а стена как-никак с колючей проволокой), им потребовалось бы время. Был у них и второй вариант: вернуться к воротам и покинуть территорию базы естественным путём. Но это тоже давало мне значительную фору. Однако нельзя было сбрасывать со счетов и наихудший сценарий развития событий: они запросто могли связаться по рации (по мобильнику, через компьютерную сеть, интернет — на выбор) с теми, кто оставался в главном корпусе, — а оттуда до ворот рукой подать. Кроме того, в их распоряжении был автотранспорт.

Автотранспорт…

Ментовский «уазик» всё ещё на дороге. Вот что меня спасёт!

Я быстро сориентировался на местности, скорректировал направление. Шоссе было где-то рядом, я это чувствовал. Я ломился сквозь кустарник и густой подлесок, в кровь изодрал руки и лицо, дважды падал, проваливаясь ногой в кротовьи норы, но темпа не сбавлял.

Вот наконец и шоссе. Я огляделся. Машины нигде не было видно. Я выругался и побежал вдоль дороги, в ту сторону, откуда, как я помнил, мы приехали. И тут… Я не успел нырнуть с обочины в спасительный кустарник, как совсем рядом услышал нарастающий шум автомобильного двигателя. Ну всё, допрыгался!..

— Эй, сюда! — услышал я вдруг до боли знакомый голос, прорвавшийся сквозь визг тормозов. — Быстрее!

Это был бухгалтер. Чёрт рыжий, как же я рад был сейчас его видеть!

Я кинулся к машине, рывком открыл дверцу водителя.

— Двигайся!

Он не стал спорить. Я занял его место и до отказа вдавил педаль газа в пол.

Как-никак, пять лет таксистом работал. И не где-нибудь, а в Москве. Так что школу высшего пилотажа я прошёл по полной программе.

10

Мы неслись по лесному шоссе на бешеной скорости. Я не отрывал взгляда от зеркала заднего вида, с тревогой ожидая появления преследователей. То, что нас преследовали, я нисколько не сомневался.

— Спасибо, рыжий! — крикнул я. — Не ожидал.

Он промолчал, но было видно, что он доволен. Я заметил, что теперь он был в гражданском — милицейский китель исчез.

Преследования пока видно не было. Если честно, я не очень-то опасался, что нас схватят именно здесь, на дороге. Уж где-где, а на дороге я был королём, здесь им вряд ли удастся меня достать. Да и фора у нас была значительная.

Нет, я опасался другого.

Они видели моё лицо. Камера слежения зафиксировала его, записывающая аппаратура наверняка занесла изображение в память компьютера. Плюс у них были мои документы. Паспорт, в котором чёрным по белому указана моя прописка. А это значит, что им известно, где искать меня в Москве. Возможно, меня там уже будут ждать.

Хреново. Влип по самые уши. А всё из-за фотоаппарата. Они видели, как я заснял сцену убийства. Целую плёнку отщёлкал. Богатейший материал для моей газеты, компромат, которому цены нет.

Цены нет… Цена есть всему, и этой плёнке тоже. И они захотят эту плёнку получить. Любой ценой. Если бы не она, возможно, меня оставили бы в покое.

Этот компромат ставил меня под удар, но он же был и моим козырем. Если я сумею с умом распорядиться им, скрыть в надёжном месте ещё до того, как они настигнут меня, у меня будет шанс сыграть в их игру уже по моим правилам.

Как не опасна была сейчас для меня Москва, это было единственное место, где я мог укрыться. В большом городе затеряться легче, чем в тайге. Кроме того, Москва была моим домом, я знал там каждую улочку, каждый переулок, каждый метр мостовой — работа в такси не прошла для меня даром.

Единственным моим уязвимым местом был сын. Васька. Сейчас он у матери, на даче, но найти его (если будет желание) для них не составит труда. Кто-то когда-то сказал, что с рождением сына у человека появляется новый объект уязвимости. Своего рода Ахиллесова пята. Была такая пята и у меня. Это уже их козырь. Мой сын, Васёк. О нём я должен подумать в первую очередь, не дать им разыграть их козырную карту.

Сейчас моя цель — Москва.

Я машинально с силой нажал на газ, и «уазик», скользнув на обочину, чуть было не влетел в густой кустарник. Я резко вывернул руль и чудом избежал столкновения. Краем глаза я видел, как рыжий с испугом косится на меня.

— Не дрейфь, бухгалтер, тебя они не тронут. Надеюсь, они тебя не видели. Если, конечно, твой подельник тебя не заложил.

Испуг на его лице усилился.

— А где… где Валерий?

— Валерий? — Я обжёг его таким взглядом, который мог бы испепелить любого, куда более толстокожего, чем этот рыжий, но он, на своё счастье, в этот момент на меня не смотрел. — Валерий твой в одну игру с ними сыграл: когда один, с «макаром», убегает, а трое, с «калашами», его догоняют. Слыхал пальбу?

— Ну…

— Баранки гну. Проиграл твой подельник, понял? Убили они его.

Я рассказал ему всё, что видел, пока сидел на своей ветке.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в фотоаппарат, — убийственный компромат на них. Убийственный в буквальном смысле слова: здесь заснято убийство. И поэтому сейчас они гонятся за мной, — продолжал я, зорко вглядываясь в каждый изгиб дороги. — За мной, понял? Ты вне игры, парень. Давай, вали отсюда, я как-нибудь сам.

Он упрямо замотал рыжей головой.

— Я должен вам помочь…

— Чем? — я метнул в него взгляд, полный неприязни и злости. — Ты мне уже помог, там, в поезде. Ладно, тачку сейчас подогнал, здесь я согласен. Спасибо, ещё раз. Но всё, на этом квиты, понял?

— Нет, Иван Петрович, без меня вы не выберетесь. Вам на станцию надо, на поезд, до Москвы.

Я какое-то время молчал и наконец одобрительно хмыкнул.

— Что ж, дело говоришь, парень. Ну и?..

— Надо знать расписание. Большинство местных станций московские поезда проскакивают. Вам нужна крупная станция, там больше шансов сесть на поезд.

— И ты знаешь такую станцию?

Он на минуту задумался, потом радостно кивнул.

— Озёрское. Нам нужно туда, — уверенно заявил он.

— Сколько?

— Вёрст тридцать.

Я присвистнул.

— Так, давай, рассказывай дорогу.

— Сейчас доберётесь до железки, до Коробейников…

— До чего?

Он смущённо опустил глаза.

— До той станции, на которой мы вас ссадили.

— Та-ак. Коробейники, говоришь? — Я скрипнул зубами. — Ну ладно, поехали дальше.

— Потом свернёте направо, на трассу, которая идёт вдоль железки.

— В какую сторону? К Москве? От?

— К Москве, конечно. Ведь вам же туда надо. Озёрское как раз в том направлении.

— Так, не пойдёт. Эти бандюки будут ловить меня именно в той стороне. Есть что-нибудь слева?

Он снова задумался. Наконец мальчишеское лицо его просияло.

— Есть! Правда, километров за пятьдесят, но станция даже крупнее Озёрского. Таёжная называется. Там вы наверняка поймаете московский поезд.

— Туда и двинемся, — подвёл черту я.

Всё это время я не забывал наблюдать за дорогой позади нас. И, как оказалось, не напрасно.

Я заметил их не на дороге, а выше, в просвете между деревьями. Мелькнул серый бок армейского вертолёта. И тут же до нас донёсся нарастающий гул вращающихся винтов.

— А вот теперь нам точно кранты, парень! — крикнул я. — От этой штуки по шоссе не уйдёшь. Один шанс из тысячи, что он нас ещё не заметил. Держись, бухгалтер, покрепче, сейчас самое весёлое начнётся!

Я скользнул взглядом по обочине, по плотной стене деревьев вдоль дороги — и увидел то, что искал. Едва заметный разрыв в густой зелёной массе. Он-то мне и нужен. Я резко крутанул руль влево, нырнул в этот разрыв и оказался стиснутым со всех сторон кустарником и молодым подлеском. Метров через десять я резко дал по тормозам. Машина встала.

В тот же миг над нами пронеслась стальная махина и пошла дальше, вдоль шоссе. Слава Богу, не заметили!

Мы сидели, боясь шелохнуться. Хотя бояться было нечего: вертолёт ушёл. Я с трудом отворил дверцу и выбрался из кабины. Оценил ситуацию и остался доволен. Спрятались мы капитально. Я так удачно загнал «уазик» в лесную глушь, что он словно оказался в зелёном тоннеле, скрытый от взоров преследователей как с воздуха, так и с земли. Единственным уязвимым местом в нашей ситуации был цвет «уазика» — ядовито канареечный. Вот если бы сейчас была осень, с преобладанием в природе жёлто-багряной палитры… Но мечты мечтами, а нынче стояла середина лета, и исходить нужно из реальных обстоятельств.

Я вернулся в кабину.

— Сидим. Курим.

Сигареты…

Вот растяпа! А сумку-то свою с вещами я у забора оставил! Там, под деревом, где в засаде сидел. Тогда не до неё было, улепётывать пришлось без оглядки, а сейчас вот вспомнил. Ничего ценного там, в общем-то, не было, кое-что из одежды, дорожный сухой паёк, пару бутылок минералки, блок «Марльборо». Именно о последнем-то я в эту минуту и пожалел больше всего. Только сейчас сообразил, что с утра во рту у меня ни одной сигареты не было. И так вдруг захотелось покурить…

— Слышь, бухгалтер, кинь покурить. Если есть, конечно.

На мою удачу, он оказался курящим. Правда, «Марльборо» у него не случилось, но и «Бонд» в такой ситуации вполне сгодился. На безрыбье, так сказать.

Мы смачно затянулись. Вряд ли сверху заметят дым от двух сигарет. Да и не было сейчас там никого, наверху-то, вертолёта и след простыл. Он, конечно же, вернётся и снова начнёт поиски, но в данный момент он нас упустил. Значит, у нас есть время на небольшую передышку.

Я попытался просчитать логику их дальнейших действий. Не обнаружив меня на дороге, они решат, что я ушёл пешком, по бездорожью, и попытаются прочесать местность вблизи базы. Потом, возможно, они обнаружат пропажу «уазика» и снова вернутся к мысли искать меня на дороге. Где я буду к тому времени? Успею ли добраться до станции? Сказать трудно. Главное сейчас — дождаться возвращения вертолёта. Я знал, что он вернётся, попытается ещё раз пройтись вдоль шоссе. Только потом можно будет выбираться.

Вертолёт показался через десять минут. Мы к тому времени успели выкурить ещё по сигарете. Он шёл низко, вплотную к деревьям, словно ищейка в поисках затаившегося преступника. Но вот он миновал наше укрытие. Я с облегчением вздохнул.

— По коням! — скомандовал я, когда шум двигателя вертолёта затих вдали.

Изрядно помучившись, мы выбрались всё-таки из зарослей обратно на дорогу. Теперь всё зависело только от этого милицейского драндулета и моей удачи.

Я нажал на газ, и машина послушно рванула с места.

11

Я благополучно выскочил к железной дороге и теперь, следуя указаниям моего рыжего попутчика, вёл машину вдоль полотна строго на восток. Где-то далеко позади, за тысячи вёрст, осталась Москва. А вдоль шоссе уходила в бесконечность сибирская тайга. Изредка мелькали неказистые деревеньки, безлюдные станции, покосившиеся столбы с провисшими чуть ли не до земли электропроводами.

В голове тем временем кипела непрерывная работа. Нужно было всё просчитать, всё предусмотреть. Малейший прокол — и Game Over. Игра окончена. Смерть, потеря близких, потеря сына. Да, в этой игре ставки слишком высоки. Проигрыш должен быть исключён. С самого начала.

Всё зависит от того, как я себя поведу.

— Так, сигареты оставишь мне, а то я без курева не человек, — распорядился я. — Теперь деньги. Бабки есть?

— Есть немного. — Он полез в карман брюк. Долго там копался, потом наконец что-то вынул. — Вот, триста рублей.

— И всё? — Я был явно разочарован. — Да на такие деньги не то что до Москвы — до уральского хребта не доберёшься. Ладно, давай пока эти. На месте что-нибудь придумаем.

Я вспомни про свои семь штукарей, которые сейчас бы мне очень пригодились. Увы, в эту самую минуту они грели карман того самого бандюка в солнцезащитных очках, который с сегодняшнего дня открыл на меня настоящую охоту.

Позвонить! Мне нужно будет срочно позвонить матери и предупредить… о чём? о том, что меня хотят убить, а заодно и её с Васькой? Нет, в лоб я такого сказать не мог, надо было что-то придумать. А с другой стороны, что здесь можно придумать? Если она будет знать о реальной опасности, которая угрожает ей и её внуку, она сможет принять адекватные меры безопасности. Может, ей обратиться в милицию? И что она им скажет? Что где-то в далёкой Сибири банда преступников пытается убить её сына? Я предвижу реакцию доблестных защитников правопорядка: мол, когда убьют, тогда и приходите, а пока не мешайте работать.

Позвонить и всё рассказать. Да. Как бы тяжёл не был для неё этот удар, она должна знать. Недомолвки, недосказанность могут только испортить всё дело. Пусть где-нибудь скроются. Переждут, пока я что-нибудь не придумаю. Найдут такое место, что ни одному профессиональному ищейке в голову не придёт, что её нужно искать именно там.

— А может до Куролесово? — вторгся в мои мысли голос рыжего. — А, Иван Петрович? Вёрст сто пятьдесят останется, часа за два одолеем.

Я медленно покачал головой. Мысль очень даже разумная. Там меня точно искать никто не будет. Затаиться на какое-то время, а там, глядишь, и решение созреет. Однако одно «но» перечёркивало все достоинства такого плана: Васька. И ещё мать. Они связывали меня по рукам и ногам.

— Нет, бухгалтер, не выйдет. В Москву мне надо. И очень срочно. Но сначала ты найдёшь мне телефон, междугородку, там, на станции. И продашь эту тачку. За штукарь, за пятихатку — за сколько хочешь, но чтоб деньги были. Понял?

— Но, Иван Петрович! — возразил рыжий. — У меня не получится. Кто ж её такую купит? Да ещё с надписью «милиция» на боку.

— Кому надо, тот и купит. Тачка на ходу, ещё лет эдак с пяток побегает. Перекрасить только — и как новая. Толковому хозяину это раз плюнуть. В хозяйстве-то ещё как пригодится.

Рыжий промолчал, однако одного короткого взгляда на него было достаточно, чтобы понять, как напряглись его мозговые извилины. Давай, парень, кумекай! Раз увязался за мной, тяни лямку вровень со всеми. Авось и будет от тебя какой толк…

На станцию Таёжная мы прибыли, когда солнце уже подбиралось к зениту. Становилось жарко, и даже близость тайги не спасала от надвигающейся духоты.

Мы оставили машину на станционной площади и разделились. Рыжего я послал узнать расписание поездов и цены на билет, ещё раз напомнил о продаже «уазика», а сам бросился в переговорный пункт, который успел обнаружить тут же, на площади.

На удивление, с Москвой меня соединили почти сразу, да и слышимость была такая, словно абонент находится в соседней комнате.

На том конце провода раздался спокойный голос мамы:

— Алло!

Сердце бешено заколотилось в груди. Сейчас я волновался куда сильнее, чем там, на лесной дороге, хоронясь в зарослях от вертолёта бандитов. Я не знал, с чего начать. Но начинать с чего-то надо было.

— Алло! — повторила трубка голосом мамы.

И тут я заговорил. Вкратце рассказал всё, что со мной приключилось, опустив наиболее жуткие подробности (например, смерть лейтенанта), и попросил перебраться куда-нибудь из её квартиры, в какой-нибудь укромный уголок, о котором никто не знает. Вместе с Васькой. На случай, если вдруг… Ну ты понимаешь, мама…

Она долго молчала. Потом тем же спокойным, ровным голосом ответила:

— Я всё сделаю, Ванюша. Можешь на меня рассчитывать. С Васенькой всё будет в порядке, обещаю. Раз так вышло, что ж, надо это пережить. Главное — береги себя, сын. Я на тебя надеюсь. А мы будем там, куда я давно хотела поехать… Ты понимаешь.

Она первая дала отбой. А я ещё долго прижимал к уху пикающую короткими гудками трубку. Вот ведь она у меня какая! Ничем не выдала своего волнения, всё чётко, по-деловому, хотя знаю — переживает страшно, сейчас небось за валокордином побежала, капель пятьдесят, не меньше, накапает.

Ещё находясь под впечатлением от разговора, я вышел на улицу.

«Уазик» пропал.

Пока я ломал голову на тем, что это могло значить, прошло полчаса. Сейчас я полностью полагался на рыжего. Наверное потому, что это был единственный человек на тысячи вёрст вокруг, кому я мог хоть как-то доверять. Хотел доверять. С тех пор, как мы оказались с ним в одной упряжке, он меня ни разу не подвёл. Надеюсь, не подведёт и на сей раз.

Чтобы скоротать минуты ожидания, в какой-то замызганной палатке я купил бутылку минералки, пару странной формы пирожков и три пачки «Марльборо». Из трёхсот целковых, одолженных мною у рыжего, осталась половина. Так и так их не хватило бы на билет, так чего их тогда жалеть?

Рыжий появился через час. Прикатил всё на том же «уазике». Значит, не вышло ему его продать. Однако расстроился я преждевременно. Едва он спрыгнул с подножки авто, как в руках его появился билет. Железнодорожный, до Москвы.

— Это вам, — деловито протянул он его мне. — И вот ещё… — Он сунул руку в нагрудный карман рубашки и вынул оттуда… три пятисотки! — Это тоже вам.

Я даже рот раскрыл от удивления. Вот так оперативность! Это я понимаю! И билет, и деньги, целых полторы тысячи. И машина при этом цела.

— Да вы не думайте, Иван Петрович, тут всё чисто, — как бы оправдываясь, проговорил он. — У меня здесь, в посёлке, дядя живёт, двоюродный, в казино работает, вот я у него и взял, в долг. Берите, это ваше. Хоть чем-то смогу вам помочь, вину свою загладить. И билет уже купил, на четырнадцать тридцать семь, до Москвы. Через пятьдесят минут подойдёт. Дядя постарался, на свой паспорт взял.

Я не стал ему ничего говорить. Просто крепко пожал руку. Впервые за этот день.

А уже через час поезд «Владивосток-Москва» катил меня по таёжным просторам в столицу, навстречу моей судьбе. На сердце было тяжёло и тревожно.

12

В Москву я прибыл живым, и уже одно это можно было считать большой удачей. Я вовсе не сгущаю краски. Поначалу, сев в поезд, я решил, что теперь можно расслабиться и в течение двух суток спокойно всё обмозговать. Однако спокойно не получилось. Уже через полчаса, проезжая Коробейники, тот самый полустанок, где меня, как последнего лоха, развели два авантюриста, на переезде я увидел армейский джип с людьми в камуфляже. Я отпрянул от окна. И только в этот момент окончательно осознал, что этим таёжным пятачком охота на меня не ограничится.

Я включил свои мыслительные способности на полные обороты. Необходим был мозговой штурм. Главное сейчас — предусмотреть все возможные нюансы, все шаги, которые они предпримут. И исходить я должен из самого неблагоприятного варианта развития событий — только в этом случае есть шанс, что мои действия приведут к нужному результату. И ещё один важный момент: чтобы принимать правильные решения, я должен каждый раз ставить себя на их место. Влезть в их мозги, в их шкуры, стать не дичью, а охотником. Стать человеком в камуфляже, который легко пускает в расход первого встречного. Чего они от меня ждут? Наиболее логичных, адекватных поступков, которые легко просчитываются. Каковы в этом случае должны быть мои поступки? Самые абсурдные. Такие, которые невозможно предугадать.

Итак, что же мы имеем? А имеем мы, увы, следующее.

Во-первых, от меня им нужно две вещи: моё молчание и моя фотоплёнка. Причём, обе эти вещи равноценны. Получив плёнку, они должны получить также гарантию, что свидетель, отснявший её, никогда уже ничего не расскажет. Такую гарантию может дать только киллер, успешно выполнивший поставленную задачу.

Во-вторых, вычислить, каким поездом я уехал, не составит труда: достаточно узнать в кассах близлежащих станций, брал ли кто-нибудь билет до столицы на проходящий московский поезд. Вряд ли здесь за билетами очередь.

В-третьих, разборку им целесообразно произвести не в Москве, а в дороге. В Москве я могу легко затеряться, и заново отыскать меня в огромном городе будет не так-то легко. А в поезде я весь на виду, скрыться здесь негде, да и времени предостаточно, чтобы расчёт произвести тихо и без лишнего шума. А если очень постараться, то и труп никто не найдёт. И никто никогда не узнает, что Иван Рукавицын ехал в этом поезде: ведь билет-то взят на чужое имя.

Прокрутив в голове всю эту параноидальную белиберду, я решил подстраховаться — благо, в купе я снова ехал один. Все двое суток я безвылазно просидел в наглухо запертом купе, с редкими вылазками в туалет и на перекур, а ночью спал на полу. На тот случай, если кому-нибудь взбредёт в голову поупражняться в снайперской стрельбе сквозь тонкую купейную перегородку.

И всё-таки до Москвы я добрался без эксцессов, целым и невредимым. Либо они не успели подготовиться (киллера ведь тоже ещё найти надо, ввести в курс дела, проинструктировать, затем произвести высадку в контрольной точке трассы «Владивосток-Москва»), либо решили до Москвы меня не трогать. Либо у меня и впрямь паранойя.

Но лучше быть параноиком, чем мёртвым.

В одиннадцать утра состав прибыл на Ярославский вокзал. Вместе с толпой пассажиров я вышел на перрон. Подхваченный людским потоком, поплыл к Трём Вокзалам. Пока меня, как щепку весенним ручейком, несло к вокзальным терминалам, я цепким взором процеживал людскую толчею, отлично сознавая бессмысленность такого занятия. Тот, кто меня ждёт, сумеет остаться незамеченным — если захочет.

Что же дальше?

Самое интересное, что за два дня пути я так и не нашёл ответ на этот вопрос. Однако, если поразмыслить здраво, оно, может быть, и к лучшему: любое решение есть плод логических рассуждений, а логика, как известно, может быть легко просчитана. Поскольку же ни к какому определённому решению я не пришёл, то и никакая логика моим преследователям не поможет. Единственное решение, которое я принял, это не принимать никакого решения, а действовать интуитивно, сообразно обстоятельствам, плыть по течению — и ждать, куда оно меня вынесет, к какому берегу прибьёт.

Я и плыл, вместе с толпой…

Чего они от меня ждут в первую очередь?

То, что я попытаюсь получить гарантию своей безопасности. Попытаюсь застраховать свою жизнь. И единственный гарант здесь — отснятая мною фотоплёнка. Но пока она в моих руках, да притом ещё в единственном экземпляре и к тому же не проявленная, гарантом моей безопасности она служить не может. Достаточно её засветить — и на мне можно ставить жирный крест. Нет, её нужно, во-первых, где-то проявить, во-вторых, отпечатать энным тиражом, в-третьих, схоронить отпечатанную продукцию в разных надёжных местах или передать в разные надёжные руки. С «бобиками» на хвосте это было нереально.

Будь у меня цифровик, я бы в любом интернет-кафе запросто мог по е-мейлу кинуть отщёлканные мною файлы на какой угодно электронный адрес — домой, в офис, на комп главного редактора, кому-нибудь из друзей, сопроводив графический материал текстовым комментарием типа: «В случае моей смерти прошу опубликовать эти фотографии…» и т. д. и т. п. Но у меня был обычный, плёночный аппарат, и это осложняло дело.

Один нюанс: они не знали, каким фотоаппаратом я снимал.

Если я сунусь в интернет-кафе, то тем самым могу спровоцировать их на решительные действия, вплоть до открытого силового давления — лишь бы компромат не ушёл в сеть. Скажем, они затевают случайную драку, в результате которой среди компьютеров обнаруживают моё бездыханное тело с ножом в грудине, но без фотоаппарата. То, что аппарат не цифровой, а обычный, станет для них откровением.

Нет, устраивать подобные провокации не в моих интересах. И они это знают. И ждут от меня единственно разумного в этой ситуации шага: я должен избавиться от плёнки (или фотоаппарата), надёжно спрятать её, причём как можно быстрей. Где на вокзале это можно сделать? В камере хранения.

Кто-то из них будет ждать меня там. Чтобы узнать, скажем, номер ячейки. Или перехватить меня и разрубить узел проблем одним ударом. Ножа, например.

Значит, в камеру хранения я не пойду.

Ещё в поезде я вынул кассету с плёнкой из аппарата, выпросил у проводника кусок изоленты (на мою удачу, она у него оказалась), приспустил носок на левой ноге и крепко примотал изолентой кассету к голени. Потом натянул носок на получившуюся конструкцию — и тайник был готов. Ни один карманник не догадается искать плёнку там.

Я допускал и такой вариант: в привокзальной толчее или в вагоне метро меня запросто мог пощупать профессиональный карманник. Кукиш с маслом он теперь там найдёт, а не плёнку!

Каков, по их расчётам, должен быть мой следующий шаг?

Поиск пристанища, где я мог бы остановиться на первое время.

То, что дома мне появляться нельзя, понимал и я, и они. Тем не менее, они наверняка устроили там засаду — так, на всякий случай: а вдруг я окажусь таким лохом и нарисуюсь по своему адресу как ни в чём ни бывало.

Ни к друзьям, ни к знакомым, ни к сослуживцам ехать я не мог. Я не имел права никого подставлять. Это только моя проблема, и решать её я буду сам. Я не мог даже позвонить никому из них: а вдруг они уже вычислили весь круг моих знакомых и все телефоны взяли на прослушку? Согласен, сильно смахивает на очередной приступ паранойи, и всё-таки — а вдруг? Процент риска должен быть сведён к нулю.

Итак, я не мог ни к кому поехать. Податься сразу в редакцию? Уверен, там уже расставлены сети, через которые я вряд ли проскочу. Они отлично понимают, что, попади плёнка в руки наших спецов, жадных до всего «горячего», в завтрашнем номере газеты появятся сенсационные фото — и тогда им хана. Нет, в редакцию они меня не пропустят. Оставят лежать где-нибудь на газончике, с ножом в грудине, в луже собственной крови и без фотоаппарата. (Видения вероятного будущего явно не отличались у меня разнообразием. Устал, наверное…).

Оставался только один вариант — гостиница. Они и там от меня, ясное дело, не отстанут, но я по крайней мере никого не подставлю. Логично? Ещё как!

Поэтому в гостиницу я не поехал.

А вместо этого спустился в метро, сел на «кольце» на поезд, примостился на сидении в углу вагона и закрыл глаза. Буду наматывать круги, пока не надоест. Или пока в ментовку не загребут. За бродяжничество.

Кстати, неплохая мысль…

13

Кто-то осторожно дёрнул меня за рукав.

— Дяденька, вы мобильник обронили!

Я открыл глаза. Передо мной стоял мальчик лет десяти-одиннадцати и протягивал мне мобильный телефон.

Мобильник? Какой ещё мобильник? Не было у меня никакого мобильника.

— Да берите же! Это ваш. — Пацан продолжал настойчиво совать мне аппарат, нетерпеливо переступал с ноги на ногу и зыркал цепкими глазёнками по сторонам.

Я взял. А пацан тут же исчез, смешавшись с толпой пассажиров.

Я взял, потому что понял: они пытаются установить со мной контакт. Зачем? Чтобы договориться. Предложить сделку. Хорошо это или плохо? Я пока не знал.

Я не ошибся. Через минуту мобильник зазвонил. Они. Что ж, была не была. Я нажал зелёную кнопку.

— Иван Петрович, вам лучше сейчас ехать домой, — услышал я вежливый мужской голос. — Немедленно. Это в ваших же интересах.

Отбой. Короткие гудки. Я сунул мобильник в карман и снова закрыл глаза.

В моих интересах сидеть здесь, в подземке. По крайней мере, сейчас, сию минуту. Домой я могу заявиться только после того, как избавлюсь от плёнки.

Объявили «Курскую». Народ дружно выгрузился из вагона — новая волна тут же заполнила пустующее пространство. На «кольце» состав пассажиров в вагонах меняется гораздо чаще, чем на радиальных линиях, здесь больше двух-трёх остановок, как правило, не едут. Потом проскочили «Таганскую». А после «Павелецкой» я уже не слышал ничего — заснул.

Очнулся я от того, что кто-то легонько пихал меня в бедро. Сообразив, где нахожусь, я скосил глаза влево и увидел девушку, вернее, молодую женщину, которая увлечённо читала книжку и ничего вокруг, казалось, не замечала. Книжка лежала у неё на коленях, а в книжке…

Там была записка. «Нужно поговорить. На "Тверской" через пятнадцать минут. У памятника Горькому». Я прочитал второй раз, всё ещё не уверенный, что записка адресована мне.

Объявили очередную станцию. Поезд затормозил. Она захлопнула книгу, посмотрела мне прямо в глаза. Потом встала и вышла из вагона. Теперь я был уверен: она действительно хотела мне что-то сказать.

И тут сомнения и тревоги вновь навалились на меня всей своей тяжестью. Кто она? Одна из них? Но к чему тогда вся эта конспирация? Если она из их банды, то кого она остерегается? А если не из их, то откуда? И чего она хочет? Кто она?

Поняв, что адресованные самому себе вопросы пошли по кругу, я решил не ломать голову и выяснить всё при встрече.

Я взглянул на часы. Три часа пополудни. Ё-моё! Это сколько же кругов намотал я по «кольцу»? Видать, заснул я капитально. На всякий случай сунул руку в карман куртки, куда ещё в поезде, при подъезде к Москве, положил мою верную «Лейку». Фотоаппарата не было, карман был пуст. Незаметно проверил плёнку, прикреплённую изолентой к ноге. Плёнка, к счастью, оказалась на месте.

Мне стало до боли обидно. Моя любимая «Лейка», с которой я не расставался десять лет, самым наглым образом украдена у меня ворюгой-карманником. А ведь как ловко сработали! Мерзавцы! Ну ничего, я ещё с вами поквитаюсь!

Зато вместо фотоаппарата у меня был мобильник. Их мобильник. Злая гримаса судьбы.

По её иронии, я всё ещё был жив. Тупо заныло в груди, чуть сильнее обычного стукнуло по рёбрам сердце, адреналин вялой струйкой побежал в кровь — и всё из-за мысли, что ведь могли же, могли, запросто могли, сволочи, укокошить меня, спящего, как нечего делать, воткнуть незаметно шприц с какой-нибудь гадостью, так, чтобы я даже не дёрнулся — и всё, кранты. Могли, но не стали. Почему? Вот вопрос, который, должен заметить, похлеще гамлетовского «быть или не быть?» будет.

На следующей станции я вышел. В условленное время я был уже на «Тверской». Здесь толпились какие-то люди с блокнотами в руках, переговаривались между собой, что-то записывали, отмечали. Обычная картина, смысл которой для меня так и остался тёмен. Я растерянно прошёлся вдоль памятника Горькому и попытался вспомнить, как выглядела та девушка. Она сама нашла меня. Мило улыбаясь, с точно таким же блокнотом в руках, как и у остальных, она приблизилась ко мне.

— Слушай и молчи, — сохраняя приветливую улыбку на лице, прошептала она чуть слышно. — Попытайся оторваться от них. Через сорок минут будь у входа в книжный магазин у метро «Кузьминки». Последний вагон из центра. А сейчас покачай головой, как бы не соглашаясь со мной, и отходи.

Я так и сделал: покачал головой и не спеша отошёл от неё. А она уже говорила с другим человеком, которого, очевидно, выхватила из мчавшегося мимо потока.

Оторваться! Легко сказать. Однако оторваться надо. Не знаю, кем она была и что она от меня хочет, но она права. В первую очередь, я должен обрубить хвост. Как ящерица: легко и безболезненно. И не дать ему вырасти вновь. Перехватив напоследок её многозначительный взгляд, я нырнул в толпу и, работая локтями, кинулся к выходу. Вверх по эскалатору я бежал бегом. Обернувшись на ходу, краем глаза заметил, как по моему и по соседнему эскалатору торопятся как минимум ещё двое пассажиров, оба — крепкие молодые парни спортивного вида, в цивильных чёрных костюмах. Здесь, в центре Москвы, камуфляжем для них служили именно эти костюмы, а не армейская роба цвета хаки. Я усмехнулся. Что ж, побегаем наперегонки, мать вашу.

Я выскочил на поверхность и, мимо «России», припустил в сторону Ленкома. Пробежав метров двести, быстро пересёк улицу и нырнул в проходной двор, которыми так богата старая Москва. Уж что-что, а центр Москвы я знал досконально. Мне знаком был здесь каждый поворот, каждый камень, каждый подъезд. В один из таких подъездов я и заскочил, пробежал его насквозь и выскочил из здания уже через другой выход, оказавшись на параллельной улочке. Проделав эту операцию ещё пару раз, я окольными путями добрался до нижнего входа в метро «Пушкинская» (рядом с «Известиями») и что было духу понёсся, уже под землёй, к месту назначенной встречи.

Надеюсь, я оторвался от тех двоих. В этой мысли меня утвердил и телефонный звонок, прозвучавший в моём новом мобильнике.

— Вы поступили опрометчиво, Иван Петрович. Опрометчиво и глупо. Даю вам последний шанс. Возвращайтесь к себе домой, там всё и обсудим. Обещаю: вам ничего не грозит. Вам и вашей семье.

— Кто вы? — крикнул я в трубку, но было уже поздно. Связь оборвалась.

Пассажиры, ехавшие со мной в одном вагоне, опасливо покосились на меня, а кое-кто поспешил отодвинуться подальше. Наверное, моё лицо сейчас не внушало им уверенности в том, что рядом со мной они были в безопасности.

Мерзавцы! Они посмели угрожать моей семье!

Зачем я еду на эту встречу? Может быть, мне сейчас лучше найти своего сына и мать? Кто она такая, эта женщина? Стоит ли мне с ней встречаться?

Подумав, я всё-таки решил, что стоит. Если она одна из них, то лучше я буду говорить с ней, а не с теми головорезами. А если она не имеет к ним никакого отношения, то, кто знает, возможно, она сможет мне помочь. Ведь больше ни на чью помощь рассчитывать я не мог.

В назначенное время я топтался у входа в магазин «Книги» в двух шагах от метро «Кузьминки». Моей таинственной незнакомки не было. Я чувствовал себя последним идиотом.

14

Она появилась в том момент, когда я уже потерял всякую надежду её увидеть. Выйдя из дверей книжного магазина, она как ни в чём ни бывало взяла меня под руку и потащила по тротуару прочь от метро. Потом свернула во двор жилого дома и остановилась. Прищурилась, окинула меня оценивающим взглядом. И только после этого заговорила.

— Ну и что ты там такое натворил, а? Ведь не просто так у тебя на хвосте три типа повисли.

Её грубовато-фамильярная манера выражаться меня несколько покоробила. Я вынужден был ответить ей в тон.

— А ты кто такая, чтобы я перед тобой отчитывался? Твой-то какой во всём этом интерес?

— Чисто спортивный, — тут же нашлась она. — Вижу — пасут тебя мальчики, почти в открытую, держат тебя на крючке, вот-вот подсекут и дёрнут. Ещё там, в метро заметила, когда ты в отключке сидел. То, что спящий человек мотается по «кольцу», это понятно — какой спрос со спящего? А вот те трое не спали. Тогда-то я и поняла — хвост за тобой. Но сейчас всё чисто, я проверила, там, у магазина, когда ты на ступеньках топтался. Ловко ты от них ушёл. Так кто же ты такой?

— Ну знаешь ли! — Меня всё более и более поражала её нагловатая прямолинейность. — Это ты мне лучше объясни, откуда ты такая взялась.

— Объясню, — как ни в чём ни бывало, ответила она, — но не здесь. Люди кругом. Лучше лишний раз не светиться. Пойдём.

И она решительно ухватила меня за локоть.

— Куда это ещё? — заартачился я.

В этот самый момент раздался звонок мобильника. С бьющимся сердцем я поднёс его к уху.

— Оставьте меня в покое! — рявкнул я в трубку и дал отбой.

— Кто это? — насторожилась она. — Они?

— Они, — кивнул я, нахмурившись.

— Они знают твой номер? — Голос её зазвенел от нетерпения.

— Да это их аппарат, разве не понятно!

Она вдруг набросилась на меня чуть ли не с кулаками.

— Кретин! Идиот! Столько трудов — и всё впустую! Да ты хоть понимаешь, что они сейчас будут здесь?!

Я опешил, не столько от её импульсивного поведения, сколько от догадки, промелькнувшей у меня в голове при её последних словах.

Это же радиомаяк! Как я сразу не сообразил! Они отслеживают каждый мой шаг, даже не прибегая к услугам шпиков!

Теперь телефон жёг мои пальцы, словно его корпус внезапно раскалился докрасна. Мне захотелось тут же избавиться от него. Может, закинуть его куда подальше?

— Дай сюда! — требовательно заявила она и выхватила зловещий аппарат из моих рук. Потом увидела пацана, выскочившего из кустов прямо на нас, и позвала его: — Эй, мальчик, хочешь мобильный телефон? Даром.

— Давай, — не растерялся пацан, на ходу выхватил из её рук мобильник и снова нырнул в кустарник.

Она вздохнула с облегчением.

— Ну вот и всё. Уходим отсюда поскорее. Теперь они будут искать не нас, а того мальчика. Если, конечно, он не обменяет мобилу на жвачку или бутылку фанты.

— И куда теперь?

— Ко мне домой, — ответила она как ни в чём ни бывало. — Тут рядом. Надо же тебе где-то остановиться.

Но я не двинулся с места.

— Кто ты?

— Прохожая. Просто прохожая. Ещё вопросы будут?

— Откуда я знаю, что ты не одна из них?

Она пожала плечами.

— Это твоя проблема. Я тебе доказывать ничего не собираюсь. Захочешь поверить — поверишь.

На шпионку она, действительно, не походила. Хотя, откуда мне знать, какие они, шпионки? Образ суперменки из дешёвых американских боевиков вряд ли соответствовал реальности, а другого опыта я не имел.

— Ну хорошо, допустим. Тебе-то что за дело до моей персоны?

— Когда человек тонет, его просто спасают. И не оправдываются при этом перед утопающим.

— Это я-то утопающий?

— Утопающий — это ещё мягко сказано. Без пяти минут утопленник.

— Спасибо. — Я почему-то обиделся. Почему, и сам не знаю — ведь он сказала правду.

— На здоровье. Ну что, идём? Или будешь здесь дожидаться, пока эти ребята вновь тебя в оборот не возьмут?

Последняя её фраза всерьёз подстегнула меня. Кто бы она ни была, здесь мне оставаться, действительно, было не резон.

— Ну хорошо. Веди.

Она усмехнулась.

— Утопленник разрешил себя спасти. Браво.

— Не зубоскаль. Если ты действительно сможешь мне помочь, я тебе по гроб жизни буду обязан.

— А вот это уже разговор по существу. Пошли, на ходу расскажешь.

Мы шли дворами минут пятнадцать. Пересекли улицу Юных Ленинцев и снова углубились в район старых хрущёвских пятиэтажек. И пока мы шли, я вкратце рассказал ей всё. Если честно, мне нужен был кто-то, перед кем я мог бы излить душу. Довериться, снять забрало, расчехлить панцирь. И этот «кто-то» обязательно должен быть человеком случайным, незнакомым, так как все, кого я знал раньше, представляют для меня потенциальную опасность. А я, соответственно, для них.

Я закончил свой рассказ, закурил, предложил ей. Она не отказалась. Между нами сразу возникла какая-то ментальная связь, мне с нею было легко и просто, никакой дистанции, которая всегда существует между мужчиной и женщиной, особенно незнакомыми, словно и не было вовсе. Лёд, который так или иначе приходится ломать при налаживании контакта, растаял сам собой.

Мы давно уже шли молча. Я исподтишка наблюдал за нею, впервые с начала нашей встречи почувствовав интерес к ней. Причём, не только как к человеку, готовому оказать мне помощь.

А она очень даже ничего. Примерно одного со мной возраста, ладная фигурка, приятная полнота, нисколько её не портившая и даже напротив — придававшая какой-то особенный шарм всему её облику. Пытливый взгляд серых глаз, с порой вспыхивающими озорными искорками, едва заметная тень улыбки на тонких губах, здоровый румянец во всю щёку, ни грамма косметики. И эта по-мужски грубоватая манера держать себя, которая только добавляла ей пикантности. Словно щепотка красного жгучего перца, обжигающего, но и возбуждающего аппетит.

Шерлок Холмс в юбке. Впрочем, нет, она была в брюках.

Вот и пойми этих женщин! Первого встречного мужика тащит к себе домой. Интересно, зачем?

Она резко остановилась, повернулась ко мне лицом. Склонила голову набок, прищурилась.

— Ну как? Составил портрет? Не очень жуткий получился?

— Не очень.

— И на том спасибо. А мы, собственно, уже пришли. Вот моя калитка.

Она указала на типичный подъезд типичной пятиэтажки. Всё вокруг утопало в зелени, со двора нёсся детский смех, а из распахнутых окон — слюноточивые кухонные запахи, в кронах старых лип щебетали пичуги, привычно скрипели качели на детской площадке. Типичная идиллия середины семидесятых, которая каким-то чудом уцелела нетронутой в гигантском мегаполисе начала нового тысячелетия.

Она жила на первом этаже. Одна в двухкомнатной квартире.

15

— У тебя фотопринадлежности имеются? Мне нужен бачок для проявки плёнки, химикаты, фотоувеличитель, фотобумага. И тёмная комната.

Она задумалась.

— С тёмной комнатой проблем нет — у меня кладовка большая. Всё остальное, я думаю, есть у соседа. Фото — его хобби.

— Сходи, пожалуйста, — попросил я.

Она с готовностью отправилась выполнять моё поручение. Я проводил её взглядом и невольно улыбнулся. Послал же Бог помощницу! Нежданно-негаданно. В конце концов я начал приходить к мысли, что это очень кстати. Куда бы я сейчас без неё?

Вскоре она притащила всё необходимое, и я с головой ушёл в работу. К вечеру отпечатал три комплекта необходимых фотографий. Один комплект отдал ей.

— Сохрани. Это гарантия моей безопасности.

Она уселась на диван и с интересом начала разглядывать фотоснимки. Потом подняла на меня глаза.

— Это очень серьёзно. Теперь я понимаю, почему вокруг тебя столько суеты.

Сложила снимки в конверт и унесла в другую комнату.

— А теперь… — начал было я, когда она вернулась.

— А теперь, — перебила она меня, — к столу. Ведь, небось, голодный.

И тут только я вспомнил, что не ел с самого утра. Желудок, разбуженный этой неосторожной мыслью, заворочался и тревожно заурчал. Если его сейчас не успокоить, он сожрёт, наверное, меня самого.

Повинуясь её жесту, я с готовностью проследовал на кухню, где меня уже ждал накрытый стол. Ассортимент блюд был невелик (котлеты с жареной картошкой, салат из помидоров с огурцами, обильно заправленный маслом, свежесваренный кофе), однако это с лихвой окупалось обилием угощений. Я с жадностью набросился на еду. И лишь после того, как несколько утолил голод, поднял на неё глаза.

Она улыбалась. Простой, домашней улыбкой. Смотрела, как я уплетаю за обе щёки, и улыбалась. А я и не заметил, когда она успела переодеться в обычный домашний халат.

— Спасибо, — поблагодарил я. — За всё.

— Меня зовут Вера, — сказала она. — Редкое имя, не правда ли?

— А я Иван.

— Вот и познакомились.

— Вера… — Я попробовал это имя на язык, повертел так и сяк, пососал, будто леденец. Поначалу показалось непривычно: у меня никогда не было знакомых с таким именем. — Послушай, Вера, откуда у тебя такая хватка? Увлечение детективными романами? Криминальными телесериалами? Может, колоритное прошлое в местах не столь отдалённых?

— Да нет, с прошлым у меня всё в порядке, никаких тёмных пятен. Это всё моя работа. Десять лет в архиве МВД.

Я присвистнул.

— Да, да, — кивнула она. — Десять лет — срок немалый. Через мои руки столько всяких дел прошло… Вот и начиталась. О таком в романах не пишут, уж можешь мне поверить. И за каждым делом, за каждой папкой — человеческая судьба, не книжная, а реальная. Сколько там крови, грязи, мерзости!.. И человеческой глупости.

Она отвернулась. Потом продолжила:

— Ты не думай, там, на улице, я со всеми такая. Грубая, резкая. Защитная реакция, чтоб не приставали. Когда живёшь одна, приходится стеной ото всех отгораживаться, иначе сожрут. Ведь защитить-то некому. Так?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Я мужик, мне проще.

— Тебе проще, — согласилась на.

— Замуж почему не выйдешь?

— Была. — Она горько усмехнулась. — Пять лет как в разводе.

— Что, мерзавцем оказался?

— Нет, напротив, он очень хороший человек. Квартиру вот мне оставил. Просто… судьба так распорядилась. Встретил другую. Разве за это можно винить?

— Жалеешь?

Она кивнула. На лицо её набежала лёгкая тень грустных воспоминаний — и оно вдруг осветилось мягким нежным светом былого счастья и вереницы прожитых в согласии лет. В уголках губ застыла улыбка, в глубине серых глаз, на самом дне, затаилась печаль.

Я невольно загляделся на неё. И на какое-то мгновение забыл о собственных волнениях и тревогах.

— Ладно, чего уж там, — тряхнула она головой, — не будем ворошить прошлое. Сам-то женат?

Я развёл руками.

— Что, и не был?

— Был. Развёлся.

В её глазах заискрились холодные колючие льдинки.

— Ага, значит, ты как раз из тех, кто бросает своих жён.

Я улыбнулся.

— Бывает и наоборот — когда жёны бросают мужей. Как ты там сказала? Судьба так распорядилась. Вот именно, судьба. Встретила другого и ушла. Как отрезала. Всё бросила, даже сына. Сейчас в Штатах, со своим.

— Жалеешь? — спросила она тихо, задавая мне мой же вопрос.

— Жалею, — признался я.

Она задумалась.

— Теперь ясно, почему я к тебе подошла. Родственную душу почуяла. Наверное, те, которых бросили, излучают что-то такое, особенное, какие-то свои флюиды, и потому их друг к другу притягивает, как магнитом.

— Наверное…

Я взглянул на часы.

— О, время-то как летит! Всё, пора за дело. Сегодня ещё много работы. И завтра не меньше. Я, кажется, видел у тебя компьютер? На ходу?

— Конечно.

— А сканер есть?

— И сканер есть.

— Интернет, электронная почта?

— Всё как в лучших домах.

— Ты умница! Я, с твоего позволения, воспользуюсь.

— Да не вопрос. Всё, что здесь видишь, к твоим услугам.

Мне потребовалось не более часа, чтобы отсканировать отпечатанные мною фотографии, запаковать полученные файлы в архив и разослать по нескольким электронным адресам.

— Вер, а Вер? CD-ROM у тебя, кажется, пишущий, так? Так, — ответил я самому себе, убедившись, что моя догадка подтвердилась. — А вот «болванки» у тебя к нему имеются? Чистые? Три штуки? Или в магазин бежать?

— Не знаю, сейчас посмотрю. Где-то были какие-то.

На мою удачу, она нашла сразу пять.

— Правда, многоразовые. Пойдут? Можешь стирать с них всё.

— Пойдут, пойдут. Три штуки, больше не надо.

Ещё через четверть часа я подготовил три компакт-диска с записью тех фотографий. Открыл входную дверь, внимательно осмотрел почтовый ящик на ней, проверил замок. Вера по пятам следовала за мной и молча наблюдала.

— Работает? — кивнул я на ящик.

— А то!

— Хорошо.

Я достал один из заготовленных компакт-дисков и кинул его в щель ящика. Диск глухо ударился о его дно.

— Тайник, — шепнул я ей. — Здесь вряд ли кто будет искать. Хотя и на самом виду.

Второй диск я вручил ей.

— Сохрани. Вместе с той пачкой фотоснимков.

Третий сунул в карман собственной куртки.

— Ну вот, кажется, и всё. Не знаю, чтобы я без тебя делал, — сказал я Вере.

— До сих пор бы по «кольцу» катался.

Я рассмеялся.

— Да уж наверняка. Или медленно остывал где-нибудь на загородной свалке с дыркой во лбу… Где тут у вас ближайший телефон-автомат?

Она объяснила. Я начал собираться.

— Несколько звонков. Очень важных. Завтра может быть поздно.

— Поосторожней там, Вань, не напорись на своих таёжных дружков. Они наверняка где-нибудь в этих краях ошиваются. Думаю, мобильник они уже нашли.

Кивнув, я вышел.

16

В первую очередь я позвонил к себе домой. Так, для очистки совести: а вдруг кто-нибудь трубку поднимет? Трубку никто не поднял. Тогда я набрал номер моего соседа по лестничной клетке, Бориса Николаевича, по кличке «Ельцин», военного пенсионера, потерявшего ногу под Кандагаром. Именно Афган нас и сблизил.

— Борис Николаевич, это Иван, Рукавицын.

— Иван? — голос соседа был настороженным, недоверчивым. — Так ты ж в Сибирь укатил.

— Оттуда и звоню. Из тайги, можно сказать.

— Стряслось что?

Что-то его тревожило, я это чувствовал. Я должен был узнать — что.

— Да нет, ничего, всё нормально. Борис Николаевич, помощь ваша нужна. Я ведь когда уезжал, совсем забыл вас предупредить. Ко мне человек должен один подъехать, из Саратова, с материалами для фотовыставки. Так вы прислушивайтесь к звонкам в мою квартиру, если объявится, возьмите у него папку. О’кей?

— Сделаю. — Он надолго замолчал. — Иван, у тебя проблемы. К тебе сегодня милиция заявлялась, дважды. В штатском. Это плохо, когда в штатском, по себе знаю. Ко мне заходили, расспрашивали, разнюхивали, всё о тебе, да о твоей бывшей. Серьёзные ребята, из любого душу вытянут, уж можешь мне поверить.

— Корочки предъявляли? Ксивы, то бишь?

— А как же! Я первым делом документ проверил. Всё чисто, без фальши.

— Чего хотели?

— Прямо так они мне и сказали! Ха, от них дождёшься! Я думал, может, ты меня просветишь? Чего натворил-то, а, Иван?

— Борис Николаевич, матерью клянусь, сыном единственным — ничего! Ну что мне сделать, чтоб вы мне поверили?

— Да верю я тебе, Ваня, верю. Только к делу-то это не пришьёшь.

— Спасибо, Борис Николаевич, за поддержку. И не забудьте о моей просьбе. О’кей? Всё, мне пора. До встречи.

Я дал отбой прежде, чем он ответил. Никакого «человека из Саратова», конечно же, не существовало.

Следующий звонок был моему шефу, главному редактору газеты, в которой я работал. Звонил на мобильник, потому что в это время — девять вечера — он мог быть где угодно: на работе, в постели с любовницей, в театре с женой, в ресторане с другом детства, в сауне с криминальным авторитетом.

— Да! — рявкнул он в трубку так, что у меня в ушах чуть не вышибло перепонки. — Если у вас нет серьёзных оснований для этого звонка, то сейчас же положите трубку. Я занят!

— Основания самые серьёзные, Геннадий Иванович. Серьёзней не бывает. Это Рукавицын.

— Рукавицын? М-да… Ты сам по себе уже достаточно серьёзное основание, чтобы впредь не иметь с тобой дела. Что там у тебя стряслось? Ты хоть в курсе, что тебя менты разыскивают? Весь стол твой перерыли. Говорят, и дома у тебя уже успели побывать.

— Что искали-то? Не сказали?

Я слышал, как он усмехнулся в трубку.

— Тебя, что же ещё!

— Документы у них проверили?

— Проверил. Не дурак, поди. Сейчас с такими удостоверениями пол-Москвы ходит, только с фальшивыми. А у этих настоящие.

— Геннадий Иванович, я вам по е-мейлу кое-какие материалы сбросил, очень важные. Полчаса назад. Из-за них-то и весь этот сыр-бор, с милицией да обыском. Вы сейчас где? На работе?

— Ну… как тебе…

— Понятно. Найдите компьютер, проверьте свой почтовый ящик. Там фото, около двух десятков, и текст. Я всё описал. Сделайте несколько копий, запишите, куда хотите, на CD, флэшку, в сети где-нибудь в укромном месте сложите, чтобы никто не достал, заприте в сейф, в камеру хранения, в банк. Чем больше копий вы сделаете и чем надёжнее вы их спрячете, тем лучше. Для меня, для вас. Это страховка. И поторопитесь, Геннадий Иванович, а то будет поздно.

— На что ты меня подписываешь, Рукавицын? — загремел шеф. — Надеюсь, никакого криминала?

— С моей стороны — нет. А вот с их… Да, Геннадий Иванович, и самое главное. Попридержите пока материал, не давайте его в печать. Он пока ещё сырой, много неясного. Может быть, накопаю ещё что-нибудь, тогда пришлю. Но уже сейчас готовьтесь к тому, что это сенсация.

— Сенсация, говоришь? Это хорошо, Рукавицын. Сенсация — это то, что нужно.

Я давно уже знал своего шефа, знал его азартную натуру, натуру охотника за сенсациями. Он не был храбрецом, не полез бы на баррикады ради идеи, не сиганул бы под танк с «коктейлем Молотова», но едва замаячит на горизонте сенсация (он обожал это слово), как он уже готов был совершать самые отчаянные поступки. Он как бы переключался из обычного своего состояния в некое сверх-состояние — и становился тогда другим человеком. Собственно, на нём одном и держалась наша газетка, преимущественно «жёлтая» (в хорошем смысле). Поэтому и зацепили его так мои слова о возможной сенсации.

— Одна просьба, Геннадий Иванович. Если со мной что-нибудь случится, опубликуйте этот материал немедленно.

— Ты это брось, Рукавицын. Мне интрига нужна в газете, чтоб за жабры читателя хватала, а не некрологи. Что, серьёзно влип?

— Серьёзней не бывает. Не берите в голову, Геннадий Иванович, я как-нибудь сам.

— Ты сейчас где, Рукавицын? Как с тобой связаться?

— Далеко. Не ищите меня, я сам с вами свяжусь. Да, чуть не забыл. Я отправил тот же материал ещё в три места: Васильеву, Семёнову и Крапивину. Для гарантии.

— Какому ещё к чёрту Васильеву!.. — заорал в трубку шеф, но я уже дал отбой.

Никаких Васильева, Семёнова и Крапивина не существовало. Я назвал эти фамилии наобум, специально для тех, кто сейчас записывает наш разговор. Пускай побегают, поищут мифических Семёновых-Васильевых-Крапивиных! Фамилии-то, ха-ха, редкие…

На самом деле, помимо шефа, я отправил электронное сообщение с пришпиленными к нему фотографиями ещё в два места. Одно ушло в милицию, на Петровку — так, на всякий случай. Если честно, с милицией связываться я не хотел, во-первых, не очень-то верил в результативность их методов, а во-вторых, просто не доверял. Два телефонных разговора подтвердили мои опасения: у тех типов есть неплохие завязки с силовыми структурами. И охоту сейчас на меня, возможно, уже ведут не они, а штатные сыщики из компетентных органов (МВД, ФСБ, ГРУ — нужное подчеркнуть, ненужное зачеркнуть).

Второе сообщение я отправил на свой собственный электронный адрес. Своего рода, виртуальный сейф, ключи от которого были только у меня.

Последний звонок был матери. Я пытался прозвониться на её мобильник, но в ответ слышал только одно: «Абонент находится вне зоны досягаемости сети». Если честно, именно такого ответа я и ждал. Это могло означать только одно: они сейчас слишком далеко. Я знал, вернее, догадывался, где они. «Мы будем там, куда я давно хотела поехать», — сказала она мне тогда по телефону. В лесной сторожке, вёрст за триста от Москвы, в Тверской губернии.

Это было года три назад. Нас тогда пригласил на охоту старый друг моей матери, бывший её одноклассник, ныне — генерал-полковник, какая-то большая шишка в оборонном ведомстве. Он был завсегдатаем одного элитного охотничьего хозяйства, затерянного где-то в глухих лесах Тверской области, чуть ли не самым почётным его клиентом (а возможно и совладельцем). И вот в этих нетронутых лесных дебрях стояла обустроенная сторожка, в которой вполне можно было перекантоваться недельку-другую. Позже мама всегда с удовольствием вспоминала те несколько коротких счастливых дней, которые провела с близкими ей людьми и друзьями в уединённом лесном домике. Ей всегда хотелось попасть туда снова, и сейчас её представилась возможность осуществить своё желание — суровые обстоятельства принуждали её к этому. Скорее всего, они отправились именно туда.

А если они там, то ей с Васькой ничего не грозит.

Успокоенный, я вернулся к Вере.

— Завтра у нас много дел. Мне нужна будет твоя помощь.

— Завтра я работаю.

— Это как раз связано с твоей работой.

Потом, в ожидании ночи, мы долго сидели на кухне и вовсю дымили, сигарета за сигаретой. Я подробно излагал ей план действий на завтрашний день, она слушала и вносила кое-какие поправки. Даже сквозь табачный дым я чувствовал аромат её завораживающих духов.

Когда совсем стемнело, мы, не сговариваясь, отправились в её спальню. Тогда мне показалось это настолько естественным, что я и не помню, как оказался в её постели.

О чём нисколько не жалею.

17

Несмотря на бурную ночь, утро следующего дня застало меня бодрым и полным энергии. Но вставать всё равно очень не хотелось. Почему бы не отсечь прошлое одним взмахом руки и не начать всё с нуля, с чистого листа, так, словно вчерашнего дня просто не было, а есть только день сегодняшний, единственно реальный и никогда не кончающийся? Увы, память связывает нас по рукам и ногам, узами обязательств сковывает разум, путами любви бередит душу, будит сердце. Как иногда завидуешь тем счастливчикам, тем тихим идиотикам, которые сумели-таки обрести блаженство через полную амнезию!

Амнезия мне не грозила. К сожалению. А значит, пора приниматься за дело.

Мы поднялись одновременно, Вера — на работу, я — на решительный бой с опасным и невидимым врагом. Сегодня, я чувствовал, предстоит тяжёлый день, который многое должен решить.

Полвосьмого утра мы вышли из подъезда. Вера любезно согласилась предоставить мне свою машину, которой она всё равно пользовалась крайне редко. От попыток добираться на ней на работу в обычные будние дни она отказалась уже давно, считая это занятие не только бессмысленным, но крайне опасным для психики: «пробки» на дорогах способны были вывести из душевного равновесия даже самых толстокожих и твердолобых водителей. Так что её машина была на сегодня в полном моём распоряжении.

Мы шли к гаражам, которые вереницей протянулись в торце нашей пятиэтажки. Вокруг них уже кипела жизнь: кто-то выкатывал свои «тачки» из ангаров, чтобы влиться в ежедневные транспортные потоки столицы и пополнить обычные в этот утренний час автомобильные «пробки», кто-то перебрасывался приветствиями со своими соседями по гаражу, кто-то не торопясь курил, наслаждаясь утренней свежестью.

Солнечный блик, отражённый чем-то блестящим, на миг ослепил меня.

— Стоп! — Я остановил Веру жестом руки.

У гаражей, несколько на отшибе, стоял старенький грузовичок. Водитель лежал на земле и, гремя ключами, ковырялся под его брюхом. Из под машины видны были только его ноги. Дверца кабины была нараспашку. А в кабине, по верхнему краю лобового стекла, тянулась вереница отработавших свой ресурс компакт-дисков, которые весело играли своими зеркальными поверхностями под лучами утреннего солнца.

У меня появилась шальная идея.

— Подстрахуй меня, — шепнул я Вере.

Осторожно, чтобы не качнуть ненароком машину, я залез в кабину, сел на сидение, отцепил один из компакт-дисков (третий с правого края), затем достал из куртки свой, с фотографиями, и прикрепил его на место старого. Окинул взглядом результат работы, кивнул сам себе и так же осторожно спустился на землю.

— Эй, кто там? — Водитель вынул из-под машины перепачканную маслом физиономию. — А, это ты, Верунчик. Доброго тебе утра. Что, за своей пришла?

— За ней, родимой. Вот, с братом двоюродным по делам надо кое-куда съездить. А то он без меня заплутает, первый день в Москве.

Водитель цепким взглядом прошёлся по моей фигуре. В «брата» он, конечно же, не поверил.

— Ну, с Богом, — кивнул он и снова спрятался под своим грузовичком. Интерес к нашему дуэту у него испарился быстрее, чем утренняя роса под лучами горячего июльского солнца.

Я подмигнул Вере: мол, всё о’кей, операция прошла успешно. Когда мы отошли, шепнул:

— Диск в машине. Лишняя страховка не помешает. Номер запиши, и марку машины. На тот случай, если искать придётся.

Она сделала запись в записной книжке, потом вторую, для меня, и этот листок вырвала. Я сунул его в карман.

Вера вывела серебристую «десятку» из своего гаража-пенала, усадила меня за руль, сама села рядом.

— Подбрось до метро, Ванечка, — проворковала она и мило улыбнулась. От вчерашней бой-бабы не осталось и следа.

У метро я её высадил. Договорились к вечеру созвониться. Махнув на прощание, она скрылась в людской толчее, которую неудержимо затягивали вглубь транспортные щупальца столичной подземки.

Мне же предстоял долгий переезд в Тверскую область. Я должен был убедиться, что мой сын в безопасности и моим близким ничего не угрожает. А для этого мне нужно было добраться до той самой лесной сторожки. Я был уверен, что найду их там.

Свою машину я трогать не стал — после столь тяжких трудов не хватало ещё снова засветиться! Поэтому-то я и взял Верину машину, справедливо полагая, что на неё никто не обратит внимание.

Однако без документов ехать за триста вёрст было рискованно: меня могли тормознуть на любом посту ДПС. Доказывай потом, что ты не верблюд. Вот если бы хотя бы паспорт…

Поэтому, прежде чем ехать в Тверь, я решил осуществить один авантюрный план, который зародился у меня ещё вчера. План был прост: наведаться в свою квартиру и забрать оттуда свой паспорт. Свой второй паспорт.

Об том, что у меня есть второй паспорт, никто не знал. А вышло всё проще пареной репы. Примерно год назад я потерял паспорт. Когда, как, при каких обстоятельствах — хоть убейте, не помню. Пропал, и всё тут, как будто и не было его никогда. Всё перерыл, но так и не нашёл. Пришлось заявить о пропаже. Штраф, конечно, заплатил, мытарили меня долго, какие-то бумаги заставляли писать, заявления, объяснительные, долго что-то оформляли, и в конце концов выдали мне новую, с иголочки, паспортину. Гордый от мысли, что теперь я снова полноценный гражданин Российской Федерации, вернулся домой, сунулся было в книжный шкаф за какой-то книжкой, и вдруг — на тебе! Старый мой паспорт, живёхонький, целый и невредимый, выпадает откуда-то с полки мне прямо под ноги. Я тут же спрятал его куда подальше. Не заявлять же мне о находке! С тех пор у меня два паспорта. Старый, правда, так и лежит в укромном месте, и использовать его до сего дня я не собирался, но сейчас пришло, кажется, время его доставать.

Если его не обнаружили они.

Разумеется, сам я объявиться у себя дома не мог. Вместо себя я думал послать туда одну мою хорошую знакомую, которой несколько лет назад помог в решении какой-то житейской проблемы, уже и не помню, какой. Но она почему-то тогда решила, что обязана мне по гроб жизни. Что ж, я не против, если она вернёт мне долг.

Она жила через два дома от моего, и поэтому я решил направиться прямиком к ней. Передам ей ключи, объясню, где лежит паспорт, она возьмёт его и принесёт мне. А я со стороны понаблюдаю, не прицепится ли к ней хвост.

Миновав с дюжину дорожных заторов различной плотности, я пересёк город и к десяти ноль-ноль выскочил в район Речного вокзала, где и проживал до сего дня без особых забот и волнений. Ещё через десять минут я уже подруливал к подъезду моей знакомой. Выходить из машины сразу не стал: не спеша покурил, огляделся, присмотрелся к прохожим. Всё тихо, ни хвоста, ни подозрительных личностей. Ну, с Богом.

Я вышел из авто, захлопнул дверцу, включил сигнализацию. И тут же услышал за спиной чей-то вежливый голос, показавшийся мне знакомым:

— А теперь, Иван Петрович, предлагаю прокатиться на моей машине.

18

Я медленно повернулся. У меня возникло ощущение, что меня держат на мушке. Я так никогда и не узнал, соответствовало ли оно действительности.

Метрах в десяти позади Вериной «десятки» стояла чёрная блестящая «ауди». О её капот небрежно опирался высокий худой молодой человек в чёрном цивильном костюме и в упор смотрел на меня. На его губах играла лёгкая непринуждённая улыбка.

Я готов был поклясться, что ни его, ни его тачки только что здесь не было! Или у меня крыша поехала, или я столкнулся с такими профессионалами, что любые мои дальнейшие телодвижения просто теряли смысл. Причём, оба варианта сейчас были равновероятными.

За рулём иномарки сидел водитель, тоже в чёрном.

Скорее инстинктивно, чем обдуманно, я взялся было за ручку дверцы своей машины, но вовремя заметил ещё одного человека в чёрном костюме, который стоял у меня за спиной, у капота моей «десятки», и качал головой: мол, не делай глупостей, пацан.

Обладатель вежливого голоса снова обратился ко мне:

— Садитесь, Иван Петрович, в мою машину, поговорим. У нас ведь есть, о чём поговорить, не правда ли?

Похоже, у меня не было выбора. Не только сила, но и логика сейчас была на их стороне. Пришлось подчиниться. Я сел на заднее сидение, куда жестом указал мне этот тип в чёрном. Сам он расположился рядом. Впереди, рядом с водителем, уселся его помощник. Автомобиль бесшумно тронулся с места — настолько бесшумно, что я не сразу сообразил, что мы уже движемся.

— Зря вы не послушались моего совета, Иван Петрович. Мы могли бы решить наши проблемы ещё вчера.

— Кто вы такие?

Он пожал плечами.

— Скажем, некая коммерческая структура, у которой, заметьте, вполне легальный бизнес. Если вас устроит такой ответ, то мы работаем в сфере охраны и обеспечения безопасности предприятий любой формы собственности. Кстати, у нас очень солидные клиенты. Большего вам знать не следует.

— Что вы от меня хотите?

— Резонный вопрос. Знай вы на него правильный ответ, вы бы не наделали столько глупостей. Вы, наверное, решили, что нас интересует отснятая вами плёнка? Отнюдь, Иван Петрович. Нас интересуете вы сами, причём живой и невредимый. А вся эта мелочь вроде каких-то фотоснимков — для нас не более чем пустой звук. Так, мелкая неприятность, которую мы уже устранили.

— Не понимаю, зачем я вам нужен.

— Поймёте, но чуть позже. А сейчас хочу сразу внести ясность: вы ввязались в очень неприятную историю, поэтому советую вам впредь исключить какую-либо самодеятельность. Мы профессионалы, любые ваши действия для нас совершенно прозрачны, мы держим под контролем каждый ваш шаг.

— Вы потеряли меня на «Тверской», — не без злорадства заметил я.

— Ненадолго, поверьте. Там работали наши стажёры. Это был для них своего рода экзамен, первый выход на реальное дело. Если это вас хоть немного порадует, они его не сдали. Но ребята толковые, им дадут ещё один шанс. А на вас мы вышли довольно быстро. Вы сами помогли нам в этом.

— Я? Каким образом?

Он усмехнулся.

— Каждый человек оставляет следы, надо только уметь их найти и прочесть. Для профессионала это не составляет труда. А если эти следы оставляют двое, то задачка становится просто пустяковой. Я имею в виду вашу подругу.

Я вздрогнул.

— Да, Иван Петрович, именно вашу подругу, Веру Николаевну Никитину. Кстати, хотите на неё взглянуть?

Я промолчал, слишком подавленный услышанным. Он, похоже, и не ждал от меня ответа. Вместо этого положил на колени ноутбук, открыл его, немного поколдовал над клавиатурой, потом повернул экран ко мне.

— Вот, смотрите. Сейчас она пытается навести справки о нашей организации.

Изображение было чёрно-белым, низкого качества, каким оно обычно бывает на мониторах камер слежения, но я узнал её: это была Вера. Она сидела за письменным столом и, прижав трубку к уху, с кем-то сосредоточенно говорила по телефону.

Бедняжка! Её и невдомёк, что за ней сейчас ведётся наблюдение. Мне стало противно: всё это походило на подглядывание в замочную скважину.

— Это on-line, Иван Петрович. У нас достаточно технических средств, чтобы поставить визуальное наблюдение на самый высокий уровень.

— Оставьте её в покое, — глухо произнёс я. — Она здесь не причём.

— Да она нам и не нужна. Нам нужны вы. Что же касается Никитиной, то мы вышли на неё ещё вчера. Хотите знать, как? Вы сами её сдали.

— Я? Каким образом?

Он не спешил с ответом. Вынул пачку «Парламента», закурил. А я терпеливо ждал, когда он продолжит. У меня было такое ощущение, будто меня облили дерьмом с ног до головы.

— Вы, Иван Петрович. Во-первых, вы прикатили сюда на её машине, а пробить номерок для нас, сами понимаете, раз плюнуть. Во-вторых, вы воспользовались электронной почтой и тем самым раскрыли своё убежище. Всё настолько просто, что я удивляюсь, как вы могли попасться на таком пустяке. Мы знали, что вы выйдете в сеть, и поэтому наш сотрудник дежурил у вас дома за вашим компьютером. И мы не ошиблись: вы отправили с компьютера Никитиной несколько сообщений, и в первую очередь, на свой домашний адрес. А дальше всё очень просто: по обратному адресу мы выяснили, кому он принадлежит, на кого зарегистрирован, затем наши программисты проникли через сеть в компьютер вашей подруги и основательно почистили его. А попутно выяснили, кому ещё вы разослали письма. Должен заметить, что на Петровке-38 прочитать ваше сообщение так и не успели: мы уничтожили его ещё на сервере интернет-провайдера.

— Вы прибегаете к услугам хакеров? — усмехнулся я, пытаясь за иронией скрыть своё мерзкое состояние.

— Мы прибегаем к услугам профессионалов, — заметил человек в чёрном костюме.

— И карманники в их числе.

— А, вы об этом, — усмехнулся он и вынул из кармана мою «Лейку». — Держите, она мне больше не нужна.

Вот уж чего я не ожидал, так это возвращения фотоаппарата, который я уже давно похоронил. И поэтому испытал к этому человеку нечто вроде благодарности — насколько, конечно, это было возможно в сложившейся ситуации.

Я поспешно сунул «Лейку» в боковой карман куртки. Пока он не передумал.

— И, наконец, третье ваше послание, — продолжал он. — Вашему шефу. Кстати, вы ещё не читали утренних газет?

— Как-то не пришлось, — буркнул я.

— А зря. Очень любопытные новости. Газет у меня, правда, с собой нет, зато есть Интернет. Удобная, доложу вам, штука этот Интернет. Вот, смотрите, хроника нескольких последних часов столичной жизни. Читайте, к вам это имеет непосредственное отношение.

Я сосредоточил всё своё внимание на экране его ноутбука. Это был сайт Lenta.ru. От прочитанного у меня мурашки побежали по коже.

«Сегодня ночью, в ноль часов тридцать минут по московскому времени, произошёл сильный пожар в здании, где располагалась редакция столичной газеты «Бульвар». Прибывшим на место происшествия пожарным не удалось спасти имущество редакции, единственное, что они смогли сделать — это предотвратить распространение пламени на соседние здания. Помещение редакции выгорело полностью. На месте трагедии найден обгоревший труп мужчины, в котором прибывшие на место события сотрудники редакции опознали Геннадия Буркова, главного редактора газеты «Бульвар». Причины возгорания выясняются, хотя по предварительным оценкам экспертов наиболее вероятной причиной пожара, скорее всего, явилась неисправная электропроводка».

— Мне очень жаль, Иван Петрович, — мягко улыбнулся человек в чёрном костюме. — Теперь вы безработный.

19

У меня появилось непреодолимое желание навсегда припечатать эту мерзкую улыбку к холёной физиономии этого типа, размазать по идеально белым зубам, словно только что сошедшим с рекламного щита «бленд-а-мед».

— Зачем вы это сделали? — произнёс я, и сам не узнал собственного голоса. — Неужели нельзя было обойтись без… этого?

— Возьмите себя в руки, Иван Петрович. — В голосе моего визави появились стальные нотки. — Мы решаем проблемы быстро и радикально. А смерть Буркова, кстати, не на нашей, а на вашей совести. Это вы наделали глупостей, за которые расплачиваться приходится другим. Надеюсь, теперь вы понимаете, что намерения у нас самые серьёзные.

Он снова закурил. Я тоже сунул сигарету в рот, но забыл прикурить. Так и сидел с незажжённой сигаретой, как последний идиот. Каковым я, собственно, на поверку и оказался.

— Однако вернёмся к нашим баранам, — как ни в чём не бывало продолжал он. — Вы видите, как оперативно мы уничтожили все следы вашего присутствия в сети. А утром наши специалисты поработали в квартире вашей подруги Никитиной. Изъят комплект отпечатанных фотографий, в почтовом ящике на входной двери обнаружен компакт-диск, с тем же содержимым. Ещё одна копия CD найдена в кабине грузового автомобиля марки ЗИЛ. Думаю, у Никитиной также имеется электронная или бумажная копия этих материалов. В течение часа мы их получим, это не проблема. Уверен, есть они и у вас. Чтобы покончить с этим раз и навсегда, сдайте их мне, прямо сейчас. Вы сами видите, упираться нет никакого смысла.

Действительно, упираться не было никакого смысла. Я вынул пачку фотографий и передал ему. Он быстро пролистал их и бросил на сидение рядом с собой.

— А плёнка?

Плёнка? Ах, ну да, плёнка! Про плёнку-то я совсем забыл. Я начал судорожно вспоминать, куда мог её сунуть. Отпечатав с неё фотоснимки, я как-то потерял к ней всякий интерес. Единственное место, где она могла быть, это… Точно! Я забыл её в фотоувеличителе! А Вера потом отволокла его, вместе с плёнкой, обратно к соседу. Потому-то они и не нашли её, когда рылись в квартире.

— Я вижу, вы вспомнили. Где она?

— Увы, кажется, я её выбросил. За ненадобностью. Ведь фотоснимки я уже отпечатал, на CD записал, на е-мейл сбросил. Зачем бы она мне понадобилась?

Подавшись ко мне, он с минуту пристально смотрел на меня в упор, почти не мигая, потом вдруг отпрянул.

— Идиоты! — прошипел он, адресуясь, по-видимому, к кому-то из своих сотрудников. — А ведь фотопринадлежности-то они не проверили. — Он снова повернулся ко мне. — На чём вы печатали? Где брали аппаратуру?

— А я почём знаю? Вера откуда-то притащила.

Всё равно найдут, обречённо подумал я. При таких-то талантах…

Он оторвал от меня взгляд, схватился за мобильник, начал набирать какой-то номер, однако передумал и дал отбой.

— Потом, это никуда не уйдёт.

Сквозь тонированные стёкла авто я не мог определить, где мы находимся, но был уверен, что мы движемся к центру.

Он взглянул на часы.

— Всё, ваше время на исходе, — снова обратился он ко мне. От прежней вежливости в его тоне не осталось и следа. — Теперь о деле. Вы должны будете вернуться на наш сибирский полигон. Да, да, тот самый, откуда вы столь успешно унесли ноги.

Я опешил.

— С какой это стати? В ближайшее время поездки в Сибирь я не планирую.

— Довольно, Рукавицын! — Он повысил голос. — У нас мало времени. Я вам не предложение делаю, я ставлю вас перед фактом. Или я недостаточно продемонстрировал наши возможности? Вы поедете на полигон, причём поедете сами, без сопровождения. Вы спросите, зачем? Отвечаю со всей откровенностью: вы стали свидетелем событий, о которых вам знать не следовало. Для нас, для нашей фирмы это нежелательный факт. Мы не можем оставить вас в живых.

Я дёрнулся было, намереваясь вцепиться ему в горло, но в мой висок тут же упёрся холодный ствол пистолета, который неожиданно возник в руках у пассажира на переднем сидении.

— Спокойно! А не то мой коллега пустит вам кровь прямо сейчас, что не входит в наши планы, поскольку ваше время ещё не пришло. Повторяю, вам надлежит прибыть на полигон не позднее чем через двое суток. Что там с вами сделают, надеюсь, объяснять не надо. Ваш непутёвый братец уже прошёл через эту процедуру, предстоит это и вам. По крайней мере, умрёте достойно, с оружием в руках, защищая свою жизнь. А защищать вы её умеете — ваш послужной список нам известен.

— Я не согласен, — категорически заявил я.

— Вы согласитесь, Рукавицын, ручаюсь вам. Ведь господин Бурков — это только первая жертва ваших необдуманных поступков. Хотите, я скажу, кто будет следующим? Нет, не Никитина, с Никитиной мы пока повременим. А следующим будет… неужели вы не догадываетесь?

Я похолодел. Если он произнесёт сейчас «это», я разорву их всех троих на части, даже если этот ублюдок на переднем сидении всадит в меня всю свою обойму.

Видимо, тот понял мои намерения.

— Сиди смирно, урод, — рявкнул он, — если не хочешь схлопотать пулю в висок.

Мой собеседник тем временем продолжал:

— Что ж, придётся открыть все карты. И пойти с козыря. Ваш сын у нас, Рукавицын.

Я почему-то спокойно воспринял это известие. Наверное, потому, что в глубине души уже был готов к этому — к самому худшему. И это худшее парализовало все мои чувства.

— Не делайте этого. Я готов на всё, только отпустите мальчика.

— А я ведь об этом и толкую, Рукавицын. Говорил же вам, что согласитесь. Короче, вот билет на поезд «Москва-Владивосток». — Он достал из кармана билет и передал его мне; я машинально взял его. — Отбытие сегодня в пятнадцать ноль-ноль. Времени у вас достаточно. Вернётесь домой, соберёте вещички, попрощаетесь с Москвой. В общем, пару часов на сантименты — и в путь. И чтоб без глупостей, Рукавицын! Жизнь вашего сына в ваших руках. Как только вы прибудете на полигон, его отпустят. Вас там встретят.

— Зачем весь этот фарс?

— Это не фарс, Рукавицын, это часть программы подготовки наших специалистов, своего рода «курс молодого бойца». А вы сыграете роль учебного пособия. Как сыграл её ваш братец. Сотрудники нашей фирмы должны проходить обучения в условиях, максимально приближенным к реальным, только в этом случае от них будет толк в настоящем деле. Вы прошли хорошую военную школу, участвовали в боевых действиях. Словом, крепкий орешек. Из вас получится хорошее учебное пособие.

Я долго молчал. За последние полчаса на меня навалилось столько всего, что я потерял способность адекватно реагировать на реальность. Что-то во мне надломилось. О себе я уже не думал — все мои мысли были сейчас только о Ваське. И о маме.

— Что с моей матерью?

— Жива, — с готовностью ответил этот мерзавец. — Жива, хотя и не совсем здорова. Она сейчас в больнице, сердце, знаете ли, прихватило. Но сейчас, уверяю вас, ей лучше.

— Как вы их нашли?

— Рукавицын, вы меня удивляете. Да пораскиньте же наконец мозгами. Это же проще пареной репы. Как только эти ротозеи с полигона прозевали вас, информация об инциденте была передана в наш московский офис. Сразу же заработали все необходимые механизмы, была подготовлена ваша встреча, уже здесь, в столице. Параллельно разрабатывалась наша главная, козырная карта — ваш сын. А то, что у вас есть сын, мы узнали из записи в вашем паспорте. Разыскать его не составило для нас труда. Подключив необходимые каналы, мы узнали адрес вашей матери сразу же после вашего разговора с ней. А когда полчаса спустя она с вашим сыном попыталась скрыться на своей «семёрке», мы легко и без шума, прямо у подъезда её дома, перехватили их. Сердечный приступ, который случился у вашей матери — единственная издержка блестяще проведённой операции. Ещё раз повторяю, Рукавицын, у нас работают профессионалы… Да, и возьмите ваш бумажник. — Он небрежно бросил на сидение бумажник — тот самый, который отобрал у меня в поезде мой погибший брат. — Деньги, документы — всё на месте, можете не проверять. Он нам больше не нужен.

Выговорившись, он, похоже, потерял интерес к моей персоне.

— Вопросы? — Я молчал. — Вопросов нет. Отлично. Можете отправляться домой, или куда хотите. Наблюдение с вас, равно как и с вашей квартиры, снято, я уже распорядился. Отдыхайте, готовьтесь к экзекуции. Но чтоб в пятнадцать ноль-ноль были на вокзале! Как штык. Не прибудете вовремя на полигон — последствия для вашего сына будут самыми плачевными.

Я кивнул — машинально, словно шейные мышцы сократились сами по себе, непроизвольно, независимо от сигналов центральной нервной системы.

— Я хочу его услышать.

— Нет проблем. Сейчас соединю.

Он набрал номер на своём мобильнике, какое-то время ждал ответа, нетерпеливо барабаня пальцами по корпусу ноутбука. Наконец на том конце кто-то отозвался.

— Вы что там, заснули, а? Почему не отвечаете?.. Ладно, потом доложишь. Мальчишка рядом? Дай ему трубу… Так развяжи, мать твою!..

Он сунул мне в руки телефон.

— Можете говорить.

Я буквально вырвал трубку из его рук.

— Васька! Василёк! — крикнул я. — Ты слышишь меня? Это папа.

— Папка, почему ты позволил им увезти меня? — сквозь какой-то треск донёсся до меня далёкий голос сына. — Забери меня отсюда, я хочу домой.

— Заберу, сын, обязательно заберу! Потерпи немного, я…

Мерзавец в чёрном костюме не дал мне договорить.

— Достаточно, — сказал он и забрал у меня телефон. — Вы убедились, что я сказал правду. Ваш сын у нас. — Он усмехнулся. — А вот давать сыну заведомо невыполнимые обещания некрасиво. Некрасиво и безнравственно. Вы не сможете его забрать, Рукавицын.

Мои мысли переключились на Веру. Они её тоже уберут, я в этом не сомневался — ведь она знала об этой истории более чем достаточно.

Но попробовать всё-таки стоило.

— Не трогайте Никитину. Оставьте её, она никому ничего не скажет.

— Хорошо, — ответил он после минутного раздумья. — Хотя это и не в наших правилах. Оставим, как только заберём у неё материалы.

Врёт, не оставит. Они и до неё доберутся, найдут способ, как устроить так, чтобы всё сошло за несчастный случай. Уверен, в их арсенале богатый выбор этих самых «несчастных случаев»: пожары, наводнения, ураганы, землетрясения, цунами, извержения вулкана…

— А сейчас вы нас покинете, Рукавицын.

Он дал команду, и водитель начал торможение.

Я всё ещё держал бумажник в руках. От нервного перенапряжения руки дрожали, пальцы плохо слушались меня, и когда я попытался было убрать его во внутренний карман куртки, он выскользнул, упал на пол и закатился под сидение. Я полез следом, не желая во второй раз терять его.

В этот момент автомобиль сильно тряхнуло, что-то дробно и громко застучало по корпусу, на голову посыпались осколки стекла. Какая-то сила мгновенно вынесла все окна, в салоне стало светлее. Сухая дробь автоматных выстрелов резонансом отдавалась в висках. Машина сделала крутой вираж, бешено завизжали тормоза. Я потерял равновесие и ещё глубже провалился между сидениями. Какая-то сила швырнула меня головой об дверцу. Я почувствовал острую боль в области темечка, и сразу тёплая струйка потекла по черепу. Снова удар, скрежет, грохот выстрелов. Я чувствовал, как могучая сила инерции корёжит стальной корпус. Внезапно вырвало дверцу с моей стороны, и она исчезла за долю секунды. В глаза, в лицо, в шею, откуда-то сверху, ударила тёплая струя — мягкая и нежная, как парное молоко. Солёная на вкус. Я весь напрягся, пытаясь вырваться из сдавливавших меня тисков. С трудом повернул голову.

И увидел, как холёное лицо человека в чёрном костюме на моих глазах превращается в кровавую кашу, а его розовые мозги, уступая напору целого роя назойливых автоматных пуль, шмотками вылетают из расколотого черепа. Чудом уцелевший глаз моргнул в последний раз — и вылетел вслед за мозгами.

Яркая вспышка ослепила меня, нестерпимым жаром пахнуло в лицо, опалив ресницы и брови. Какая-то могучая сила подхватила, вырвала из вспыхнувшего автомобиля и, скрючив невообразимым образом, швырнула меня на мостовую.

Я провалился во тьму.

20

Вместе с сознанием вернулась и память. Поезд! — остриём бритвы вдруг резануло в мозгу. Я рванулся было куда-то, ещё не зная, где я, что со мной, но отчётливо понимая, что должен бежать, что времени уже нет, что если я опоздаю…

— Э, ты куда, парень? Лежи смирно.

Чья-то сильная рука сдержала мой порыв, оставив в горизонтальном положении.

Я открыл глаза. Больничная койка, больничная палата, толстая женщина в белом халате, зависшая надо мной — и я под капельницей!

— Время! Который сейчас час? — прохрипел я, скользя взглядом по пустым белёным стенам палаты в надежде найти хоть какие-нибудь признаки настенных часов.

Женщина в халате (медсестра? сестра-хозяйка?) не спеша поднесла к глазам руку с часами.

— Время, говоришь? Времени у тебя предостаточно, парень. Долго, видать, жить будешь. Повезло тебе, парень, не иначе как в рубашке родился. Лёгкой царапиной отделался, плюс средней тяжести сотряс.

— Который час?! — крикнул я и поморщился от боли, пронзившей голову.

— Ну, положим, двенадцать тридцать три. А тебе-то какая разница? Лежать тебе здесь ещё о-го-го сколько.

Два с половиной часа — тут же подсчитал я. Два с половиной часа до отхода поезда.

— Послушайте, мне нельзя здесь оставаться. Я должен уйти, прямо сейчас. Вопрос жизни и смерти.

— Вот сейчас врач придёт, он и решит твой вопрос. Это как раз его профиль, по части жизни и смерти решать.

— Позовите его, прошу вас!

Медленно, ужасно медленно, переваливаясь с боку на бок, она покатилась к выходу, что-то недовольно ворча себе под нос.

Я откинул одеяло. Осмотрел себя с головы до ног. Я на койке в больничной робе. В локтевой вене — игла капельницы. На голове — повязка, в голове — тупо пульсирующая боль. Левое плечо перебинтовано. Руки-ноги целы, переломов, кажется, нет.

Попробовал приподняться. Нормально. Сел, спустил ноги на пол. Чувствую себя вполне сносно, могу идти хоть сейчас. Только в таком виде вряд ли я далеко уйду. Но другого выхода у меня нет. Если действовать, то немедленно. Я резко выдернул иглу из вены, согнул руку в локте, крепко зажав кровоточащий сосуд. Встал. Меня слегка заштормило.

— Зря вы это сделали, — услышал я строгий голос от двери.

Я повернул голову на голос. Мужчина в халате, лет пятидесяти, седой, небольшого роста, с цепким пронзительным взглядом грозно смотрел на меня.

— Зря, говорю, вы это сделали, Рукавицын.

— Вы врач? — спросил я.

— Врач. Семёнов моя фамилия, Игорь Юрьевич.

— Послушайте, Игорь Юрьевич, — горячо заговорил я, неожиданно почувствовав, что в этом строгом человеке могу найти союзника, — мне нужно срочно уехать отсюда.

— Уедете. Отсюда все когда-нибудь уезжают, кто обратно, на этот свет, а кто на тот — кому как повезёт. Вы поедете на этот.

— Нет, вы не поняли! Мне нужно уехать сейчас, сию минуту.

Он покачал головой.

— Исключено. Ничего серьёзного с вами, согласен, не произошло, однако слегка подлатать мы вас обязаны. Дня три вы здесь пробудете. А вообще, вам крупно повезло, Рукавицын. И пули вас не берут, и взрыв вас почти не коснулся. Отделались только ссадиной на голове да рваной раной на плече. Ну и сотрясение, конечно. В целом же угрозы для жизни нет.

Угрозы для жизни нет… Тут он пальцем в небо попал. Уж что-что, а жизнь моя висит на волоске, находится под реальной угрозой, моя и моего сына.

— Игорь Юрьевич, я не о своей жизни пекусь, я о сыне. Он в опасности, и помочь ему могу только я. Поймите же вы наконец! Его убьют, если я вовремя не сделаю то, что должен сделать.

— Убьют? — он нахмурился. — Я отказываюсь вас понимать, Иван Петрович. Я врач, и здесь для того, чтобы лечить, а не шарады разгадывать.

— У вас есть дети?

— Это к делу не имеет никакого отношения, — резко ответил он.

Я в бессилии опустился на койку. Всё напрасно.

— Действительно, что я к вам цепляюсь? У вас своя жизнь, у меня своя. Ваша дело — заплатки на пациентах ставить, а всё остальное… — Я махнул рукой.

— У меня был сын. Погиб в Чечне, два года назад. Что вы ещё хотите от меня услышать?

Мне стало неловко. Пытаясь решить собственную проблему, я невольно задел чужую рану.

— Простите, — сказал я тихо. — Я и сам там был, в девяносто пятом. Чудом уцелел. Простите, доктор.

— Что вы хотите? — повторил он, на этот раз более участливо.

Я почувствовал, как вновь затеплилась искорка надежды.

— Уйти отсюда. Сейчас, пока ещё не поздно. Верните мне мою одежду, и я уберусь из вашей больницы.

— Ваша одежда вся в крови. Я распорядился отдать её в прачечную.

— А документы, деньги? Фотоаппарат? Мои часы?

— Всё у меня. Отдам при первом вашем требовании.

— Считайте, что оно поступило.

— Что с вашим сыном?

Что-то мешало мне признаться в горькой правде. Но раз я сам попросил его о помощи, хоть часть этой правды я должен ему приоткрыть.

— Его похитили. Если в назначенный час я не появлюсь в назначенном месте, его убьют.

Он прошёлся по палате до окна и обратно.

— Обратитесь в милицию.

Я усмехнулся и покачал головой.

— Нет, Игорь Юрьевич. Я не хочу, чтобы наши доблестные органы отрапортовали о блестяще проведённой операции по ликвидации преступной группировки, в ходе проведения которой заложника, к сожалению, спасти не удалось. Кроме того, у них в милиции свои люди, я это знаю.

Он помолчал.

— Сколько ему?

— Десять.

Он сел на койку рядом со мной, обхватил голову руками.

— Малыш совсем ещё, — чуть слышно проговорил он. — А моему только-только девятнадцать стукнуло, когда он в плен попал, без сознания. Духи его расстреляли. На плёнку всё засняли и кассету домой доставили, не поленились. У жены инфаркт случился, так и не отошла с тех пор, а у меня… — он показал на свою совершенно седую голову.

Потом хлопнул меня ладонью по колену и решительно поднялся.

— Ладно, Иван Петрович. Своего не спас, так хоть твоему, дай Бог, помогу. Пошли.

Я поднялся следом. Крепко пожал ему руку.

— Спасибо.

Однако выйти мы не успели, так как на пороге палаты внезапно появилась молоденькая медсестричка. Она шепнула что-то на ухо врачу и тут же упорхнула. Сдвинув брови к переносице, он повернулся ко мне.

— Так, живо в койку, — распорядился он. — И чтоб видок у тебя был как у без пяти минут покойника, понял? Милиция к тебе идёт, показания снять. Уж как ты с ними разберёшься, это твоя проблема. Здесь я тебе не помощник. И не советчик.

Этого ещё не хватало! У меня каждая минута на счету, а тут приходится лясы точить с этими… Однако делать было нечего — я нырнул в свою койку, сложил руки на груди и уставился в потолок. Примерно так, я считал, должны себя вести без пяти минут покойники. Каким я, собственно говоря, и являлся, если учесть мою ближайшую перспективу.

Врач вышел, а в палату тут же вошёл молодой человек в штатском, с блокнотом в руке.

— Старший лейтенант Серёгин, следователь московского уголовного розыска, — вежливо представился он. — У меня к вам будет несколько вопросов, гражданин Рукавицын. Вы можете говорить?

Я не шелохнулся, и лишь протяжным стоном дал понять, что слышу его.

— Хорошо, начнём.

И тут из его слов я вдруг понял, что там, в милиции, никому даже в голову не пришло, что я был в той машине. Меня нашли на мостовой, в нескольких метрах от остова сгоревшей «ауди». Я был всего лишь прохожим, случайным московским прохожим, по воле злосчастной судьбы оказавшимся на линии огня, в эпицентре бандитской разборки, и этот факт у наших правоохранительных органов не вызывал никаких сомнений. Что ж, в момент взрыва я, действительно, мог оказаться рядом, а не внутри. И теперь я — жертва мафиозной разборки. Если подумать, я ещё и в суд могу подать на правительство Москвы за то, что безопасность мою не обеспечивают.

В ту минуту я испытал к этому молокососу даже нечто вроде благодарности — за красивую легенду (или, если хотите, алиби), которую он мне подбросил. Что ж, это мне только на руку.

— Вспомните, гражданин Рукавицын, — продолжал вежливый старший лейтенант, — может быть вы успели заметить машину, из которой были произведены выстрелы? Это для нас очень важно. Цвет, марку?

Может быть, всё ему рассказать? Но вместо этого я чуть заметно покачал головой.

— Очень жаль. Может быть вы всё-таки видели что-нибудь подозрительное? До этого? Что-нибудь, скажем, бросилось в глаза? Нет? Очень жаль.

Я исподтишка наблюдал за ним. Слишком молодой, совсем ещё зелёный. Никакого опыта. Наверное, первый раз на таком дознании. Уйдёт, не солоно хлебавши.

Чёрт с ним, мне сейчас не до него. Лишь бы поскорее он убрался.

В комнату вошла медсестра. Я тут же скорчил страдальческую гримасу. Она скользнула по ней взглядом и обратилась к оперативнику:

— Мне очень жаль, но вам лучше прийти в другой раз. Больному нужен покой. Он перенёс тяжёлую травму.

Старлей смутился и покраснел.

— Да, да, я уже ухожу, — засуетился он. — До свидания, гражданин Рукавицын. Поговорим в следующий раз.

«Ага, наговоримся ещё, вдоволь. Вот только шнурки поглажу», — зло подумал я, досадуя на него за безвозвратно убитое время.

Он ушёл, и тут же появился врач.

— Идём, — коротко бросил Семёнов и вновь скрылся за дверью.

Я тут же вскочил с койки и кинулся за ним.

Он откопал где-то старую футболку с надписью «Chicago Bulls» и спортивные адидасовские штаны, а кроссовки вернул мои — они в той кутерьме совсем не пострадали.

— Одевайся!

Я не заставил себя долго ждать и быстро переоделся, прямо здесь, в ординаторской. Посмотрел на себя в висевшее в простенке зеркало. Видок был ещё тот: с фингалом на щеке, весь перебинтованный, волосы из-под повязки торчком. Семёнов критически осмотрел меня и покачал головой.

— М-да… Ладно, сиди здесь, сейчас договорюсь.

Он созвонился с кем-то по внутреннему телефону. Сначала разговор шёл мирно, потом Семёнов начал кипятиться.

— А это не вам решать, ясно? — рявкнул он в микрофон под занавес. — Чтоб через пять минут перевозка была у третьего корпуса! Всё! — И бросил трубку. Потом повернулся ко мне. — Ты сейчас куда?

— Домой надо. Вещички собрать, то да сё.

Он кивнул.

— Тебя довезут. Сейчас машина будет.

— Спасибо вам, Игорь Юрьевич, — от души поблагодарил я.

— Ты повязки-то не снимай, я там швы наложил. Антибиотики вот возьми, принимай каждые четыре часа, авось собьёшь воспаление. Перевязать-то тебя, поди, некому будут. И поаккуратней там, понял? Сына чтоб выручил. — Он пристально посмотрел мне в глаза. — А что, старлей этот из МУРа так и не понял, что ты в той машине был?

Я вытаращил на него глаза.

— А вы откуда…

Он остановил меня жестом руки.

— Крови на тебе много было. Чужой крови, понимаешь? Хоть выжимай.

Я кивнул.

— Был я там, это правда. Эти, в машине, как раз и похитили сына, Ваську моего.

— Вот я и говорю — в рубашке ты родился… А моего ведь тоже Василием звали. — Он шмыгнул носом. — Ладно, двигай, машина уже внизу. И удачи тебе, Иван Рукавицын.

Он крепко стиснул мою ладонь, сунул в руки полиэтиленовый пакет с документами и вытолкал за дверь.

21

Мне повезло: если б я не полез за своим бумажником и не застрял между кресел, соскребали бы сейчас с мостовой мои обуглившиеся останки. Что там произошло, я так толком и не понял. Вроде бы кто-то по нам стрелял, причём стреляли в открытую, скорее всего, из проезжавшей мимо машины. Охотились наверняка за этим типом в чёрном костюме. Большая шишка? Возможно. Я так и не узнал, кто это был.

Сейчас меня мучили два вопроса. Первый: скажется ли как-нибудь трагедия на шоссе на моей судьбе? Может быть, на фоне всего случившегося обо мне забудут? И второй: где сейчас мой сын? Здесь, в Москве, или там, на полигоне? Его вполне могли переправить туда — вот только зачем? Подальше от меня? Или, наоборот, поближе, если учесть, что я тоже должен быть там через пару дней?

Ничего этого я не знал. Что бы ни случилось, я должен действовать по навязанному мне сценарию. Другого выхода у меня не было. Надеяться на русский «авось» я не имел права: на кон была поставлена жизнь моего сына.

Дома я был уже через полчаса. Водитель «неотложки» оказался на редкость неразговорчивым. Оно и к лучшему: мне сейчас было не до праздных бесед с посторонними. Лихо подкатив к моему подъезду, он резко затормозил.

— Сколько с меня?

Он молча крутанул пальцем у виска и укатил. Мне осталось лишь пожать плечами.

Дома у меня был настоящий кавардак. Видать, рылись в моих вещах основательно. Ну да ладно, сейчас это уже не имело значения. Как знать, вернусь ли я сюда когда-нибудь снова. Очень я в этом сомневался.

Первым делом я кинулся к компьютеру. Вошёл в сеть, и на одном из новостных сайтов нашёл интересующую меня новость.

«Сегодня в 11.10 в Москве, в районе станции метро «Белорусская», неизвестными лицами из автоматического оружия был обстрелян автомобиль начальника службы безопасности компании «Русский дозор» Николая Елизарова. Сам Елизаров, водитель и один из сотрудников компании были расстреляны почти в упор. В результате множественных ранений и пожара, вспыхнувшего в салоне, все трое погибли. Неизвестная машина, из которой был произведён обстрел, скрылась с места происшествия. Среди находившихся в зоне трагедии прохожих есть пострадавший, который доставлен в больницу в тяжёлом состоянии».

Я усмехнулся. И обо мне не преминули упомянуть. Прославился, мать вашу, на всю всемирную «паутину»…

Интересно, кто эти неизвестные с автоматами? Мафиози? Конкуренты? Наёмные киллеры? Кому ещё этот Елизаров успел насолить? Да так крепко, видать, что разборку прямо на улице устроили, средь бела дня, по всем правилам гангстерских традиций.

Я взглянул на часы. Тринадцать тридцать. Полтора часа до отхода поезда. Времени почти нет.

Я вытряхнул на диван содержимое пакета, который всучил мне напоследок доктор Семёнов. Бумажник с документами, деньги, фотоаппарат, часы, билет на поезд «Москва-Владивосток» и… пачка фотографий. Тех самых, с компроматом. Видимо, вылетели при взрыве из салона и потому остались целы. А «скорая», подобравшая меня, сунула всё, что нашла на асфальте, в машину вместе со мной. Однако после всего, что сегодня произошло, интерес к этим снимкам у меня значительно поугас. Акценты сместились, появились новые приоритеты.

Нужно спасать сына, Ваську, всё остальное — по боку.

Вещей в дорогу я решил не брать. Незачем. Не на курорт еду. Взял только мобильник, предварительно подключив его через Интернет к услугам роуминга, паспорт, деньги, билет на поезд и фотографии. Фотоаппарат брать не стал. В последний момент сунул в сумку блок «Марльборо-лайт». Без курева я помру ещё в пути, не доехав до пункта назначения.

И только после этого я набрал номер Веры.

— Ванечка, как хорошо, что ты позвонил! — услышал я её беспокойный голос, и на душе у меня сразу как-то потеплело. — Как там у тебя?

— Позже, времени в обрез. В половине третьего будь на Ярославском вокзале. — Я указал конкретное место, где она должна была меня ждать. — Вера, это очень важно. Не подведи меня. — И дал отбой.

Сейчас мне было совершенно наплевать, что нас прослушивают.

Переодевшись в более приличную одежду, я покинул свою квартиру. Похоже, навсегда.

Вера оказалась пунктуальной. Я без труда нашёл её в условленном месте.

— Боже мой! — Она испуганно уставилась на меня. — Что с тобой стряслось, Ванечка?

А я и забыл, что весь перебинтован, словно мумия.

Вкратце я рассказал ей всё, что со мной приключилось. А когда закончил и поднял на неё глаза, увидел, что она плачет.

— Что же нам делать, а, Ванюша? Тебя же там убьют.

— Вера, у меня нет другого выхода. Я должен ехать, и я поеду, это вопрос решённый. Даст Бог, всё кончится хорошо.

— Не кончится, — покачала она головой. — Тебе в больницу надо, отлежаться, а ты вон куда… Ты себя в зеркале-то видел?

— Ладно, не хорони меня раньше времени. Лучше расскажи, что там у тебя на работе.

— Все материалы исчезли. Кто, когда успели изъять — понятия не имею. Выходила-то всего пару раз покурить. И компакт-диск, и фотографии — всё испарилось.

Я кивнул. Всё так, как говорил Елизаров.

— Ладно, забудь. Вот тебе последняя пачка, сохрани где-нибудь, так, чтобы ни одна живая душа… И ещё. У соседа твоего в фотоувеличителе плёнка осталась, случайно, я забыл вынуть. Вытащи и тоже спрячь. А хочешь, передай в какую-нибудь газету, пусть опубликуют.

Она во все глаза смотрела на меня, а слёзы так и лились по её щекам.

— И будь поосторожней, — продолжал я. — В вашем ведомстве водятся «крысы».

— Ваня, ты не волнуйся. У меня там есть надёжные друзья, они в обиду меня не дадут.

— Дай-то Бог. Удалось что-нибудь узнать об этих мерзавцах?

— Да, слушай. У них там целая фирма, вполне легальный бизнес.

Я усмехнулся.

— Легальный, говоришь? Ну-ну… — Эту формулировку я уже слышал, от Елизарова.

— Их фирма, — продолжала Вера, — обеспечивает охрану целого ряда коммерческих структур, банков, рынков, разных презентаций, выставок и так далее. Круг их клиентов достаточно обширен.

— Что-то вроде ЧОПа — частного охранного предприятия?

— Намного крупнее. И масштабнее. В основном они работают в Москве, но есть у них клиенты и из Питера. Тверь, Владимир, Рязань тоже входят в сферу их интересов. Словом, с географией у них всё в порядке. В Москве центральный офис, есть филиалы и в других городах, всё чин чином, придраться не к чему. В штате фирмы числится более двухсот охранников, которые распределены по точкам. В основном это бывшие спецназовцы различной ведомственной принадлежности, хотя много и людей с тёмным прошлым, в том числе и бывших зеков. Как правило, они хорошо обучены, имеют опыт ведения боевых действий, многие из них участвовали в локальных военных конфликтах. При этом немало среди них психологически надломленных, со сбитым нравственным прицелом. И ещё: среди них почти нет «чеченцев», то есть тех, кто прошёл… ну ты понимаешь. Вот, — она перевела дыхание, вспоминая подробности полученной информации. — А для поддержания боевой формы и квалификации их периодически направляют на переподготовку. Понимаешь, на тот самый сибирский полигон. Всё официально, заметь, все документы у них чистые. На полигоне они проходят физподготовку по усиленной методике, отрабатывают стрельбу из разных видов оружия, вождение, приёмы рукопашного боя под руководством опытных инструкторов, взрывное дело. Лицензии, разрешения на ношение оружия, справки из медучреждений о состоянии психики — всё имеется.

— Я и не сомневался. Видать, крепкая у них «крыша». Не знаю, пригодится ли мне эта информация, но всё равно спасибо. За всё спасибо, Вера. Пора мне, понимаешь, сына выручать надо. Это сейчас самое главное. А ты береги себя, не сдавайся. И звони — я на связи. Если что, SMS-ку шли. Запиши номер мобильника. — Я продиктовал, а она, хлюпая носом, записала. — Всё, пора, десять минут до отправления.

Я отбросил окурок, крепко прижал её к груди. Уткнувшись заплаканным лицом мне в плечо, она судорожно вздрагивала в моих объятиях. Я попытался улыбнуться.

— Вот не знал, что ты такая плакса. — Отстранил её от себя, поцеловал в губы. — Всё, хорошая моя, уходи, теперь я сам.

Не дожидаясь ответа, я нырнул в людскую толчею. Терпеть не могу прощаний, тем более навсегда.

22

Сейчас, в поезде, я жалел только об одном: я так и не навестил маму. Если верить Елизарову, она сейчас в больнице, с сердечным приступом. Почему-то я ему верил. У мамы, действительно, было неважное сердце, и хотя серьёзных приступов до сих пор не случалось, жаловалась на боли она часто. Как она там сейчас? Увижу ли я её когда-нибудь?

Должен увидеть. Я знал, что меня ждёт, и поэтому реально оценивал свои шансы на победу. Они были ничтожны — но они всё-таки были. Как-никак, я всё-таки мужик, хоть и с дыркой в голове и рваной раной на плече. Пусть минуло уже десять лет, но руки к оружию ещё привычны, помнят его, не забыли. И под пулями не раз бывать приходилось, и в атаку пацанов доводилось водить, и хоронил я их, желторотых, стиснув зубы, проклиная войну, проклиная тех уродов, которые развязали её…

Ничего, мы ещё поборемся. И один в поле воин…

А если и суждено мне погибнуть, то как мужику, с оружием в руках, в бою, в схватке с убийцами. Интересно, сколько уже невинных жертв отправили они таким способом на тот свет? Сколько лет действует этот полигон?

Когда в моей судьбе появилась определённость, я перестал испытывать страх за свою шкуру. Пугает неизвестность, ожидание смерти, а не сама смерть. Когда черта подведена, призрачные надежды умирают, сомнения перестают терзать тебя. Ты становишься фаталистом, который полагается только на рок, фатум и даже не пытается что-либо изменить. Изменить, в моём случае, — значит подвергнуть опасности жизнь сына, а этого я не мог допустить ни при каких обстоятельствах.

Теперь мне не от кого было скрываться, и я внезапно почувствовал такую свободу, которой не испытывал раньше никогда. Оковы инстинкта самосохранения были сброшены. Впервые за последние дни я ехал, никого и ничего не опасаясь. Парадоксальное сочетание: ощущение ничем не ограниченной свободы — и железная детерминация, предопределённость последнего отрезка жизненного пути, с трагическим финалом в итоге.

Я сидел в тамбуре и курил одну сигарету за другой, курил до тошноты, до рези в глазах от табачного дыма, который не успевал выветриваться из крохотного помещения. Я боялся не успеть, я хотел накуриться под завязку, авансом, впрок, за все непрожитые годы. Благо, куревом я запасся, блока на двое суток должно хватить.

Я курил и думал о превратностях судьбы, о её изворотливости и сюрпризах. Я ехал по этой дороге уже в третий раз, и каждый раз уже совсем другим человеком. В первый раз я ехал на восток, шесть дней назад, — тогда я был обычным праздным обывателем, включённым в ежедневный серый жизненный цикл, ничем не отличавшимся от тысяч и миллионов моих сограждан. Во второй раз, двое суток спустя, когда я ехал назад, я уже был насмерть перепуганной жертвой, по следу которой идут охотники, пущены хорошо обученные ищейки, которым дан приказ: растерзать, уничтожить, убить. И наконец, сегодня я снова еду по тем же рельсам, и вновь на восток, еду с гордо поднятой головой, не прячась и не скрываясь, с фатальной уверенностью в неизбежности моей миссии, с единственным желанием — спасти сына. Будет ли ещё одна поездка — назад, в Москву, домой?..

Мобильник молчал: не было сети. Я проверял его несколько раз на протяжении всего пути, но тщетно. Продинамили, видно, меня с роумингом, не подключили, несмотря на сделанный заказ. Всё у нас так, через одно место, за что ни возьмись. Я с досадой смотрел на стильную самсунговскую трубку, превратившуюся в бесполезный кусок пластико-металла, и как никогда ощущал свою беспомощность. Я хотел услышать голос Веры, голос матери, узнать, что всё у них в порядке, что они живы, здоровы и ждут меня, каждая по-своему, но всё равно ждут, беспокоятся, помнят. Как мне сейчас не хватало этой мизерной, крохотной моральной поддержки близких мне людей! Как не хватает порой утопающему одной-единственной соломинки…

Сопровождения в пути я не заметил. Если и пасёт меня кто-то в поезде, то едет он не в моём вагоне. Впрочем, в сложившейся ситуации в слежке не было никакого смысла: они правильно рассчитали, что ради сына я пойду на всё. Может быть, и висит у меня на хвосте какой-нибудь стажёр — так, ради практики. Меня это совершенно не волновало.

К концу вторых суток сильно разболелась рука. Рана на голове, напротив, почти не тревожила. По-хорошему, сделать бы сейчас перевязку, промыть как следует раны, обработать швы антисептиком, но в моей ситуации это было невозможно. По совету доктора Семёнова, я регулярно принимал антибиотики — не затем, чтобы выжить, а затем, чтобы сохранить силы для решающей схватки. Если начнётся воспаление, да ещё температура подскочит, из меня не боец получится, а вяло передвигающаяся живая мишень, аморфная медуза, поразить которую сможет даже маленький ребёнок. Если ему в руки дать АКМ.

До Коробейников, той самой злополучной станции, я добрался без происшествий. Поезд шёл по расписанию, почти минута в минуту. Не обременённый багажом, я налегке вышел на платформу, как и в тот раз, пустынную и безлюдную. Снова было раннее утро, прохладный воздух был напоён мельчайшими капельками влаги и казался каким-то матовым, густым и в то же время бесконечно лёгким, бодрящим. Очень в такое утро не хотелось умирать.

Поезд дёрнулся и, громыхая железными суставами по всей длине состава, начал набирать скорость.

В этот самый момент ожил мой мобильник.

Судорожным движением я выхватил его из кармана. SMS-ка! Я ввёл текст на экран.

«Tvoy sin v bezopasnosti, on so mnoy. Vozvraschaysya. Tvoya Vera».

Я почувствовал, как сердце пропустило один удар, потом ещё один, и вдруг заколотилось в бешеном ритме, словно навёрстывая упущенное.

Твой сын в безопасности. Он со мной.

Я увидел, как время остановилось и повернуло вспять. А я всё ещё продолжал нестись вперёд, по инерции.

Возвращайся. Твоя Вера.

Да! Возвращаться! Сию минуту! Прочь отсюда, пока ещё не поздно… Мозг дал сигнал, и всё тело налилось неодолимой силой и энергией. Выброс адреналина привёл весь организм в состояние наивысшей боевой готовности.

Действовать! Сейчас же!

Я быстро оценил ситуацию. На платформе ни души. Поезд, грохоча, проносится мимо, всё более набирает скорость. Я ещё не знал, что ждёт меня на той стороне платформы, но уже догадывался, кого я там мог увидеть. Я напрягся, готовый вцепиться в поручни пробегавших мимо вагонов, но поезд нёсся уже слишком быстро, чтобы вскакивать на него на ходу, и с каждой секундой, с каждым мгновением шансы мои убывали — вместе с убывающим по расписанию составом «Москва-Владивосток».

Вот если бы телефон зазвонил минутой раньше!

Прогрохотал последний вагон — и вдруг стало очень тихо. По ту сторону платформы, как раз напротив меня, стоял открытый армейский джип с тремя гавриками в камуфляже. По мою душу, обречённо подумал я.

— Давай сюда! — крикнул мне один из них и призывно махнул рукой.

Пришлось повиноваться — подобно кролику, безропотно идущему в пасть удаву. Когда я пересёк пути, из машины выбрался коренастый тип в солнцезащитных очках, тот самый, который тогда, на полигоне, руководил операцией по отстрелу моего брата, Валерия Рукавицына. Он лениво осмотрел меня, обошёл вокруг, усмехнулся, хрустнул костяшками пальцев. Так, наверное, работорговцы когда-то выбирали рабов при покупке. Осталось только зубы посмотреть — и будет полная аналогия.

Зубы смотреть он не стал.

— Красавец, нечего сказать. Кто ж это тебя так, а, фотограф? Под поезд, что ли, угодил? — сказал он, подмигивая остальным. Те двое, в джипе, загоготали.

Он что же, ничего не знает? Не знает, что я сидел в машине с Елизаровым, когда та подверглась обстрелу? Может быть, не знает, что шефа секьюрити вообще нет в живых?

Мысли мои завертелись в голове с удвоенной скоростью. Можно ли из этого извлечь какую-нибудь выгоду? Вовремя полученная информация — это всегда лишний козырь в твоих руках.

Тут он заметил в моей руке мобильник, который я (вот болван!) забыл сунуть в карман.

— Ну-ка, дай сюда! — потребовал он. — Да поживее!

Я ещё не успел сообразить, какие последствия может иметь прочитанное этим бандитом сообщение Веры, но в любом случае знать это ему не следовало.

Он сделал шаг мне навстречу. А я просто взял и шмякнул аппарат об асфальт. Со всего маху, так, что обломки пластика брызнули веером в разные стороны.

— Извини, командир, но эта информация конфиденциальная.

В его глазах пробудился интерес к моей персоне. Он долго, не мигая, смотрел на меня в упор. Потом зло процедил сквозь зубы:

— Слушай, ты, умник. Не надо со мной играть, не люблю, понял? Мне наплевать на тебя и на твой мобильник, но уважать себя я тебя заставлю. Ещё раз такое сморозишь, я тебя… уяснил, фотограф, мать твою? Я теперь — живо в машину! И чтоб без глупостей. Нам прошлого раза хватило в догонялки с тобой играть. А вы, — он кивнул своим гаврикам, — держите его на мушке. Дёрнется — кончайте. Молча, без разговоров, не хрена с ним канителиться. Плюмбум в затылок — и в «двухсотые»… Ну что стал, фотограф, особого приглашения ждёшь? П-пшёл в машину!

Он указал мне на заднее сидение, грубо двинул в плечо, и я молча сел. Выбора у меня не было.

Плюмбум в затылок — и в «двухсотые»… Где-то такое я уже слышал. Где? от кого? Увы, никак не вспомню. Давно это было, там, в другой жизни. Ведь «двухсотые» — значит, погибшие в бою. В Чечне…

Машина рванула с места, и мы помчались по уже знакомой дороге. Миновали сонное, ещё не пробудившееся село, выскочили на лесное шоссе, а полчаса спустя остановились перед воротами, на которых красовалась табличка с надписью: ЗАО «Русский дозор». И чуть ниже: Сибирский филиал. Посторонним вход воспрещён.

Более идиотской надписи я себе и представить не мог.

23

Все те двое суток, что я провёл в пути, я почти не спал, почти ничего не ел, только курил и пил минералку, которую торгаши продавали на каждой станции. Лошадиная доза никотина вкупе с антибиотиками, которыми я пичкал себя по настоянию доктора Семёнова, и повышенным содержанием адреналина в крови образовали какую-то гремучую смесь, которая обострила все мои чувства до предела. Мои движения, мысли, речь стали отрывистыми, судорожными, взрывными. Я понимал, что организм сейчас работает на износ, черпает энергию из внутренних ресурсов, пройдёт совсем немного времени, и начнётся реакция, я впаду в транс, в прострацию, превращусь в тупой бесчувственный овощ. Но это потом, а сейчас… сейчас я чувствовал себя рафинированным суперменом, накачанным стимуляторами и антидепрессантами.

Может быть, именно поэтому по пути на полигон я заметил то, чего не заметили мои конвоиры. В кустах, метрах в пятистах от ворот, прятались два человека, оба в камуфляже, с оружием, размалёванные, словно только что сошедшие с экрана голливудского боевика. Я видел, как они провожают нас настороженными взглядами. В их намерения явно не входило обнаруживать себя.

Я забыл о них, как только мы въехали в ворота. Мы оказались на уже знакомом мне полигоне. Печально знакомом, если вспомнить о судьбе моего брата-милиционера. И если вспомнить о судьбе, которая ждёт меня самого. Но сейчас я думал не о себе — сейчас я думал о сыне.

Я не мог не думать о нём, и каждый раз мысль о сыне вызывала у меня приступ безудержной радости. Он в безопасности! Ё-моё, какой груз с плеч свалился! Я только сейчас понял, какое бремя мне пришлось тащить все эти дни, с того самого момента, когда Елизаров поведал мне о похищении. И вот теперь — свобода! Не та, что я ощущал в поезде, не фатальная свобода обречённой на заклание жертвы, которой уже всё по фигу и у которой всё равно уже нет другого выбора, — а реальная свобода солдата, обречённого на схватку с врагом, может быть схватку смертельную, скорее всего смертельную, и всё же… всё же… всё же на кону — только моя жизнь, моя, и ничья другая.

Свобода — это когда ты никому ничего не должен…

Джип остановился у административного здания. Мы выгрузились, к нам тут же подскочил дежурный и доложил об обстановке внутри периметра. Типа в очках он назвал «полковником». Тот принял доклад и сделал знак моим конвоирам следовать за ним. Меня провели внутрь здания и заперли в подвальном помещении. Я заметил, что со мной обращаются вполне сносно, я бы даже сказал, с некоторым уважением. Как с камикадзе, мысленно усмехнулся я, добровольно обрекавшему себя на смерть. Впрочем, о доброй воле здесь можно было говорить с большой натяжкой.

Когда дверь за ним с грохотом захлопнулась, я сел на грубую деревянную койку — и сам не заметил, как провалился в сон. Не в сон даже, а в какое-то беспамятное состояние, в котором растворился весь, без осадка.

Проспал я всего два часа, но как ни странно, сон придал мне бодрости и сил. Правда, ещё больше стала беспокоить рука. Боль стала дёргающей, что говорило о прогрессирующем воспалительном процессе. Если я не погибну сегодня от пули, то завтра я сгнию от гангрены. Невесёлая альтернатива.

Мне принесли поесть. Вид овсяной каши, сваренной на воде, неожиданно пробудил во мне зверский аппетит. Я сам не заметил, как смолотил овсянку, на которую в обыденной жизни даже смотреть не мог. Организм, не дожидаясь сигналов мозга, сам готовился к предстоящей процедуре: ему нужны были силы, чтобы выстоять в смертельной схватке. Сон и еда — это как раз то, что ему сейчас было необходимо в первую очередь.

Я постучал и попросил добавки. Мне не отказали. А потом я сидел и с наслаждением курил.

В семь часов вечера за мной пришли. Ну вот и всё. Конец. Отбарабанил, Иван Рукавицын, ты свои тридцать пять с гаком годков на этой грешной земле, а теперь — прости-прощай, жизнь нескладная, неудавшаяся, никчемная. Большой жирный крест на ней — нет, ещё не поставлен, но уже занесена рука, и вот-вот падёт на неё печать смерти, тавро судьбы…

И всё-таки мой сын в безопасности. Это было сейчас самое главное.

Меня вывели наверх. Вечер был чудесным, мягкое предзакатное солнце стояло ещё высоко, но тени уже поползли по земле, вырастали по мере приближения ночи.

Метрах в двадцати от входа в здание, на траве, стояло несколько столиков, за одним из них в беззаботной позе сидел полковник (или кто он там был на самом деле) и не спеша потягивал пиво. Под ногами у него в беспорядке валялось не менее пяти пустых бутылок.

— Садись, — указал он на свободный стул возле своего столика и смачно рыгнул. — Потолкуем, фотограф.

Я сел. Двое конвоиров, сопровождавших меня, отошли на почтительное расстояние и замерли где-то за моей спиной.

Полковник пододвинул ко мне бутылку с пивом.

— На, пей. Сегодня, фотограф, ещё не твой день.

Я напрягся, подался вперёд.

— Это будет не сегодня?

Он покачал головой.

— Завтра. Отдыхай, вечер твой. Наслаждайся, бери от жизни то, что ещё можно взять. А утром… — Он криво усмехнулся, в упор посмотрел на меня. — Знаешь, что такое судьба, фотограф? Не ждал, не гадал, поди, ещё неделю назад, что гладиатором стать придётся? А вот пришлось. Пути Господни… З-зараза! — Он звонко шлёпнул ладонью себя по шее, прихлопнув голодного таёжного комара, выругался, смачно сплюнул себе под ноги.

И опять что-то неуловимое вспыхнуло, мелькнуло на задворках моей памяти. Мелькнуло — и оставило жгучий след в душе, подобно треку от заряженной частицы в камере Вильсона.

Этого человека я уже когда-то встречал. Там, в другой жизни…

От пива я отказался. Если я и позволял себе выпить, пусть даже и пива, то только с друзьями. С врагами не пил никогда. Вместо этого закурил, откинулся на спинку, расслабился. Раз это будет не сегодня, то почему бы не насладиться чудесным вечером? Последним в моей жизни. И пусть полковник катится ко всем чертям.

Тут мне в голову пришла шальная мысль. А не прощупать ли мне этого индюка в камуфляже на предмет осведомлённости? Относительно, скажем, моего сына.

— Где мой сын? — спросил я в упор.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Да ты не суетись, фотограф. В надёжном месте твой пацан, не пропадёт.

— Он здесь?

— В надёжном месте, я же сказал. И довольно об этом.

Знает ли он, что мой сын уже на свободе? Судя по всему, не знает. Какие выводы отсюда следуют? Во-первых, у него плохая связь с Москвой. Вернее, не регулярная. Вот и о смерти Елизарова его, по всей видимости, до сих пор не проинформировали. Во-вторых, он не будет слишком уж бдительно стеречь меня, вполне справедливо полагая, что я всё равно никуда не денусь. Да и с какой стати мне удирать, коли я сам, добровольно, явился в это их волчье логово?

Полковник тем временем опорожнил очередную бутылку и отбросил её в сторону.

— А ведь ты в дураках меня оставил, слышь, фотограф. И как ловко оставил! Сумел-таки удрать от моих орлов. Они ж тогда весь лес прочесали, пока скумекали на станциях ближайших шмон навести. Но я зла не помню. Слышь, фотограф? Я ведь всю подноготную твою знаю. Афган, Чечня. Награды, ранение. Опыт боевой имеешь, о войне не понаслышке знаешь, так ведь? Так. Потому и хочу, чтобы этот молодняк с профи потягался. Хороший для них урок будет. А положишь всех троих, жить будешь. Отпущу, слово офицера. Как тебе такой расклад, а, фотограф?

Я пожал плечами. Всё равно ведь врёт, это и ежу было понятно, живым он меня отсюда не выпустит. А выслушивать эти бредни у меня уже не было времени — счёт моей жизни пошёл на часы. Хотелось бы её остаток использовать с большей пользой.

Когда солнечный диск скатился за кромку леса, меня снова отвели в камеру. Напоследок полковник как бы вскользь обронил, что меня ждёт приятный сюрприз. Я знал, какой «приятный» сюрприз ждёт меня завтра, поэтому всерьёз его слова не воспринял. А зря. Меня, действительно, ждал сюрприз, и гораздо скорее, чем я думал.

Во-первых, меня повели не в мою прежнюю камеру, что в подвале, а в другое помещение, на первом этаже.

Во-вторых, в этом помещении уже был один пленник. Когда я перешагнул порог комнаты, навстречу мне поднялся… да, это был не кто иной, как Валерий, рыжий бухгалтер из Куролесово.

24

— Ты!.. — вытаращился я на него.

Он был ошарашен не менее моего.

— Вы! Иван Петрович, да вы-то как здесь… сюда… Вы же уехали тогда, в Москву…

— Как уехал, так и приехал, — ответил я, устало опускаясь на койку.

Дверь за мной захлопнулась, лязгнул стальной засов.

— Рассказывай, — сказал я, закуривая, — а я пока покурю.

И он рассказал. Хотя рассказывать, в общем-то, было нечего. В тот же день он вернулся в своё Куролесово. Милицейский «уазик» брать не стал, оставил его на станции, а воспользовался попуткой. Как приехал в село, сразу отправился в охотничье хозяйство, к Дмитрию Петровичу Рукавицыну, которому всё без утайки и рассказал. Выслушав, тот долго молчал, лишь сдвинул брови и стал мрачнее тучи, потом тяжело поднялся и сказал: «Сиди дома и не высовывайся. И чтоб никому ни слова, понял? Деятели, мать вашу!» Потом вышел, и больше Валерий его не видел. Вернувшись домой, он до заката просидел взаперти, боясь высунуть нос наружу, а вечером на селе объявилась милиция. Чужая, в штатском, на двух иномарках. И прямиком к нему в избу. Бухгалтер и пикнуть не успел, как его выволокли на улицу, запихнули в машину и увезли. И только когда его привезли на полигон, понял он, кем были на самом деле его похитители. Вот тогда-то он и струхнул по-настоящему.

— Шестые сутки сижу взаперти, — пожаловался он. — Поначалу думал, всё, конец мне пришёл, а теперь вижу, что-то здесь не так. Никто со мной не разговаривает, никто ни о чём не спрашивает, однако кормят исправно, да и газет с журналами здесь навалом, читай — не хочу. Слышал, ждут здесь кого-то.

— Ждут? — насторожился я.

Он пожал плечами.

— За окном кто-то с кем-то обмолвился, а я случайно услыхал. Мол, приезжает кто-то, может, начальство какое, может, гости. Не знаю, не понял я. Что это вообще за место такое, а? — шёпотом спросил он.

— Плохое это место. И люди здесь плохие. Понятия не имею, кого они там ждут, но перспективы у нас неважные. Прямо скажем, нет у нас никаких перспектив. Не знаю, какие у них планы в отношении тебя, но со мной ясность полная. Завтра утром я выступаю в роли гладиатора.

— Гладиатора?

— Тёзку своего помнишь, братана моего? Вот и я так же, как он… Утром они устраивают реалити-шоу, в выстрелами, погоней и трупом в конце представления. Моим трупом.

Я рассказал ему всё, что случилось со мной за эти дни. Умолчал я только о SMS-сообщении, которое получил от Веры, и о том, что мой сын в безопасности. Чем меньше человек об этом знает, тем лучше.

Он слушал, раскрыв рот и моргая через раз.

— Что же вы теперь думаете делать?

— Драться. И умереть, если придётся. Таковы правила игры, которые устанавливаю не я. Главное — чтобы Васька мой цел остался. Всё остальное… — я махнул рукой.

— Вас убьют.

— Скорее всего.

— И вы так спокойно об этом говорите!

— У тебя есть другие предложения? Нет? Вот и у меня тоже. Понимаешь, когда вариантов нет, то и судьбу принимаешь легко, даже когда судьба эта — сама смерть. Ведь самое страшное — это выбор. А у меня его нет. Вернее, за меня его сделали другие. И точка.

Я лёг на койку (их в комнате было две) и отвернулся к стене, всем своим видом как бы заявляя: отстаньте от меня все! дайте мне побыть с собой наедине. Мне, действительно, никого не хотелось видеть, ни с кем не хотелось говорить. И уж тем более с этим рыжим. Хотя, если честно, мне было его жаль. Ведь наверняка его тоже поставят под пули, а он, поди, и пистолета в руках никогда не держал. Шагу ступить не успеет, как всю обойму в грудь получит.

Впереди была ночь, последняя моя ночь, и потому проспать её было бы кощунством. Интересно, как чувствуют себя приговорённые к смерти накануне приведения приговора в исполнение? Наверное, так же. Считают каждую уходящую минуту, каждую тающую секунду, цепляются за соломинку, за каждый миг угасающей жизни. Что-то там вспоминают, прокручивают в мозгу километры жизненного пути, выхватывают отдельные его фрагменты, пережёвывают их, перетирают… А стоит ли? Перед смертью ведь всё равно не надышишься. Может быть, лучше завалиться спать, забыться, сократить период мучительных ожиданий до минимума? Всё равно ведь уже ничего не изменишь. Ничего не изменишь… уже ничего…

Я проснулся от острой пульсирующей боли в руке. Рана нарывала, воспаление развивалось стремительно и неотвратимо. Дотянуть бы как-нибудь до завтрашнего утра, а там… а там будь что будет.

В комнате было темно, за окном стояла тёмная таёжная ночь. Бухгалтер дрых без задних ног, посапывая во сне подобно младенцу. Сквозь пульсацию крови в висках и ритмичный гул в ушах, всплывающий и затихающий созвучно с приступами боли в плече, до меня донёсся вдруг звук голосов. Разговаривали двое. Они стояли почти под самым моим окном, и поэтому я отчётливо слышал каждое их слово. К тому же, ночью слышимость куда лучше, чем днём.

В одном из них я узнал полковника, а во втором… Сердце сильно стукнуло в грудную клетку, словно просясь наружу, потом ещё раз, и ещё… Второй говорил с кавказским акцентом, но не это заставило моё сердце бешено заколотиться в груди: в его речи я безошибочно уловил характерные чеченские нотки. Уж мне ли не знать их говор! Наслушался будь здоров, пока исползал на брюхе пол-Чечни, даром что десять лет минуло.

Я приблизился к окну, жадно прислушался.

— А я ведь тебя вчера ждал, Хасан. Проблемы в пути?

— Какие проблемы, послушай? Нет уже никаких проблем. Эта зелёная бумажка решит любую проблему. Вы, русские, слишком любите деньги.

— А вы не любите?

— Аллах свидетель, нам они нужны для великой цели. И мы её добьёмся.

— Оставь, Хасан, ты не на трибуне. Впрочем, это не моё дело.

— Верно говоришь, Пастух. Твоё дело — отрабатывать гонорар. Надеюсь, помещение готово?

— Готово, Хасан. Можешь разгружать свой товар. Людей в помощь дать?

— Мои джигиты сами справятся.

— Не доверяешь? Забыл, сколько дел мы вместе провернули, там, в твоих грёбаных горах? В Шатое, Аргуне? Может, про Урус-Мартан напомнить?

Я услышал, как Хасан усмехнулся.

— Ты что, Пастух, за барана меня держишь? На память пока не жалуюсь, всё помню, больше, чем ты думаешь. И про то, какие бабки ты на этом срубил, помню. И скольких солдат своих под наши пули положил. А помнишь, Пастух, скольких ты продал, по штукарю за голову? Если забыл, напомню, у меня каждый твой шаг записан, на камеру. У вас, у русских, всё покупается и всё продаётся. Поэтому с вами можно иметь дело.

— У вас не так, что ли?

— Чечен никогда своего не продаст. Горец знает, что такое честь, и всегда верен своему слову.

— Хасан, ты ссориться со мной приехал?

— Зачем ссориться? Дело приехал делать, бизнес по-вашему. А заодно и друга старого повидать. Дел-то мы с тобой, действительно, провернули немало, Пастух. И ещё провернём, так ведь? Совсем богатым будешь, ха-ха-ха!

— Тебе всё шутки, Хасан, а меня от этих твоих дел до самых кишок продирает. Опять, небось, какую-нибудь акцию готовите? После каждого твоего визита всегда что-нибудь взрывают. Я ещё про «Норд-Ост» не забыл.

— Не твоего ума дело. Ты свои деньги получаешь, Пастух, и весьма немалые. Твоё дело — молчать и делать то, что прикажут. Или тебе этого мало?

— Ну, как сказать…

— Хорошо. Поговорю с Шамилем. Думаю, накинем пару штук.

— Тсс-с-с!.. Будь добр, без имён. Даже в лесу могут быть чужие уши. А за понимание спасибо. Я тут для тебя, Хасан, сюрприз приготовил, завтра утром увидишь. Уверен, тебе понравится. Настоящее шоу для двух старых солдат.

Голоса начали удаляться, отдельные слова, так и не наполнившись смыслом, безвозвратно проваливались в темноту и вскоре совсем перестали долетать до моего окна.

Сволочь, мерзавец, предатель, шкура продажная! Шоу, говоришь, приготовил?! Что ж, будет тебе шоу! Я тебе завтра такое шоу устрою — пожалеешь, урод, что на свет белый родился! Мы тоже умеем сюрпризы делать.

Я человек покладистый, в бутылку по пустякам не лезу, со многим готов мириться, но чтобы разыгрывать представление на потребу этого чеченского бандита, неизвестно за каким хреном припёршегося в сибирскую глушь, — никогда!

И опять память напомнила о себе смутным, тревожным набатом. Что-то мерзкое, грязное пыталось всплыть на поверхность моего сознания из самых глубин многогигабайтного архива, именуемого мозгом, но все попытки разбивались о преграду, возведённую моей психикой.

Так что он там говорил про Аргун?

25

— Вы чего это делаете? — продрав глаза, спросонья спросил рыжий.

Вопрос был уместен: то, что я делал, было не совсем обычным. Собрав пачку старых газет, которых в комнате скопилась целая стопка, я запихивал их за пояс. Сверху, чтобы не было видно, прикрыл их курткой.

На часах было семь утра. Бандитский (а какой ещё?) лагерь уже проснулся: из-за окна доносились людские голоса, чей-то грубый хохот, матерная брань, шум автомобильных двигателей.

— Что делаю, говоришь? — отозвался я, явно не скрывая своей злости на всех и вся. — Что надо, то и делаю. Не до тебя мне сейчас, бухгалтер, отвали.

Он пожал плечами и обиженно отвернулся к стене. Я покачал головой. Детский сад какой-то!..

В семь тридцать за мной пришли. Здоровяк в камуфляже, с «калашом», сигаретой в зубах и банданой на лбу рывком распахнул дверь и замер на пороге.

— На выход!

Я резко встал.

— Ты тоже, — ткнул он пальцем в рыжего.

— А? — не понял рыжий, решив, что ослышался.

— Тоже, говорю. Живо! Шевелись!

Рыжий вскочил с постели. Он был мертвенно-бледен, колени его тряслись.

— З-зачем? — спросил он, заикаясь.

— А ты что думал, тебе здесь гостиница халявная? — зло осклабился здоровяк. — Хватит бока отлёживать, пора отрабатывать. Давай, живее!

Рыжий начал судорожно собираться, изредка бросая на него затравленный взгляд.

— Держись, парень, — попытался подбодрить его я. — Ты мужик всё-таки, а не баба. Ничего, вдвоём легче будет.

— Отстань! — взвизгнул вдруг рыжий. — Что ты вообще понимаешь! Из-за тебя всё это, понял!..

Я тоже вспылил. Не хватало мне ещё с этим хлюпиком в перепалку вступать!

— Ага, я во всём виноват. А вы со своим Валеркой, царство ему небесное, белые и пушистые, и здесь совершенно не причём.

Здоровяк с ухмылкой наблюдал за нашей сварой. Наверное, ему было интересно видеть, как ведут себя два отданных на заклание безмозглых барана, которые, вместо того чтобы направить свои усилия против общего врага, цапаются между собой.

— Ладно, хватит языки чесать, вас двоих давно полковник ждёт.

— Подождёт твой полковник, — огрызнулся я.

— Полковник-то, может, и подождёт, а вот гость его ждать не любит. Кавказцы, они народ горячий, чуть что, за кинжал хватаются.

— У этого не кинжал на брюхе болтается, а «пояс шахида», с «калашом» в придачу. Знаю я этих твоих кавказцев…

— Заткнись! — прорычал бандюган и сделал резкое движение стволом автомата: мол, хорош лясы точить, поторапливайся!

В дверях, поравнявшись с ним, я вдруг понял: или сейчас, или никогда. Быстро вскинув правую руку, я с силой воткнул два пальца ему в глаза, а левой одновременно резко рванул его автомат вниз. Он машинально выпустил оружие и схватился руками за лицо, дико рыча и матерясь. Удар прикладом в переносицу свалил его с ног. Он с грохотом повалился на пол и отключился. На месте глаз его зияли две кровавые раны. На всю процедуру ушло не более двух секунд.

— Уходим, — кинул я через плечо в глубь комнаты, не глядя на рыжего. То, что рыжий сейчас в шоке, я был уверен на все сто, однако тратить на него эти несколько драгоценных секунд не собирался: надо было спасать собственную шкуру. Если хочет, может присоединиться ко мне. Уговаривать его я не буду.

Я кинулся бежать по коридору, крепко сжимая в руке «калаш» и по памяти восстанавливая путь, которым меня вели сюда вчера вечером. Коридор был длинным и, на моё счастье, безлюдным. Добежав до его конца, я оглянулся.

Бухгалтер так и не рискнул покинуть помещение, Ну и хрен с тобой, осёл трусливый! — в сердцах подумал я, но уже в следующее мгновение полностью забыл о нём: со стороны лестничной площадки, в которую упирался коридор, двигалось несколько вооружённых бандитов. Они ещё не видели меня, но ещё секунда-другая, и мы столкнёмся нос к носу. Такая перспектива меня совершенно не прельщала. Путь к выходу через подъезд был перекрыт — значит, надо было искать другой.

— А, чёрт! — ругнулся я и отступил в коридор. Судорожно заскользил взглядом по стенам, но укрыться было негде.

Они появились уже в следующее мгновение. Их было трое или четверо, возможно, больше. Увидев меня, они замешкались, пытаясь понять, видимо, откуда этот тип вырос на их пути. Этой доли секунды мне хватило, чтобы принять решение. Я полоснул очередью по тем, что стояли впереди. Двое упали, кто-то ответил мне короткой очередью, прошившей пространство коридора намного выше моей головы. Я выстрелил ещё раз и, не оглядываясь, кинулся к противоположному концу коридора, надеясь там найти спасительный выход из здания. Однако я уже понимал: эта сумасшедшая авантюра вряд ли обречена на успех. Выбраться из здания мне не дадут, и уж тем более не дадут выбраться за периметр. Но я ни о чём не жалел: лучше испробовать любой шанс, даже нулевой, чем покорно смириться со своей судьбой.

Я миновал распахнутую дверь комнаты, в которой провёл ночь, мельком увидел перекошенное от страха лицо рыжего бухгалтера, и рванул по коридору дальше. В спину мне прогрохотала автоматная очередь. Я вильнул в сторону, грохнулся на пол, слыша, как над головой просвистели пули, потом вскочил и снова побежал.

Когда до конца коридора оставалось не более трёх метров, путь мне преградила группа вооружённых бандитов.

— Стоять! — рявкнул один из них. — Ствол на пол! Живо! А то снесу башку… твою мать!..

В тот же момент я скорее почувствовал, чем увидел, как в спину мне упёрлось не менее полудюжины стволов. Всё, обложили, выхода нет. Я со злостью швырнул автомат на пол.

— Подавитесь, уроды!

— Руки за голову! Лечь на кафель! Мордой вниз! — последовала серия команд.

Я вынужден был повиноваться. В такой ситуации лучше не ерепениться, а то заедут прикладом в рожу, мало не покажется.

В рожу не заехали, а вот ногами попинали от души. По рёбрам, по почкам, по заднице. Закрыв голову руками, зажмурившись, стиснув зубы, я терпел. А что мне ещё оставалось делать?

— Довольно! — услышал я властный голос. — Поднимите его!

Чьи-то грубые руки подхватили меня под плечи и резко дёрнули вверх. Я чуть не взвыл от боли, пронзившей моё левое плечо, и лишь титаническим усилием воли сдержал готовый вырваться крик. Очень мне не хотелось, чтобы эти уроды увидели хоть малейшее проявление моей слабости.

Я оказался лицом к лицу с полковником.

26

Он в упор смотрел на меня, словно пытаясь прожечь взглядом. Потом смачно сплюнул и со всего маху саданул мне в рожу своим убойным кулаком. Я улетел куда-то назад и на долю секунды отключился, а когда очнулся, сквозь красную пелену увидел десятка два ног в кроссовках и берцах.

— Это за тех моих бойцов, что ты завалил, — прокомментировал своё выступление полковник.

Ага, завалил-таки! Это уже кое-что. Пусть знают наших.

Я кое-как поднялся. Кровь лилась из рассечённой брови, я пытался стереть её ладонью, но только ещё больше размазывал по лицу. Нестерпимо болела рука, рана, растревоженная пинками бандитов, намокла, то ли от крови, то ли от вытекшего гноя, боль пульсировала уже не только в плече, но и в голове, и в ушах, и во всём измученном теле. Поскорее бы уже всё это кончалось.

И всё-таки я чувствовал себя победителем. Ещё бы — такой шухер устроил! Я ухмыльнулся и скривил губы в болезненной гримасе, которая должна была означать улыбку.

— Хватит скалиться! — Полковник поднёс к моей физиономии хорошо уже знакомый кулак. — Я ведь тебя предупреждал, ублюдок, не надо со мной в игры играть. Всё, твоё время пришло. — Он обернулся к своим гаврикам. — Пащенко, Буркович! Через пятнадцать минут доставить его на площадку. Его и того местного кретина. Умыть, привести в порядок, чтоб всё в полном ажуре было. Выполнять!

Тяжело, по-хозяйски ступая сапогами по кафелю, полковник вышел. За ним потянулась и вся эта бандитская орава. Остались двое, те самые Пащенко и Буркович. Один из них выволок из-за двери за шиворот рыжего Валерку, который при виде моей окровавленной рожи ещё более побледнел, потом нас, пинками и ударами прикладов, препроводили в туалет.

— Рожу свою умой, — ткнул мне стволом автомата промеж лопаток один из конвоиров.

О, какое это было блаженство — почувствовать на пылающем лице, залитом подсыхающей липкой сукровицей, ледяные струи живительной хлорированной влаги!

Минуту спустя нас уже вели по коридору. На выходе из здания нам на руки надели наручники.

Утро было солнечным, безоблачным, тёплым, словно парное молоко — как и вчера, как и всю эту неделю. О, в такое бы утро в речке искупаться, да на бережку поваляться, под стрекот кузнечиков и шелест стрекозьих крыльев!..

Я огляделся. У выхода группками по три-четыре человека рассредоточились участники недавней схватки. Их было не менее двадцати человек, кто в тельняшке, кто с голым торсом и с «калашом» на шее, у большинства руки и тела исполосованы наколками, зачастую с ярко выраженным криминальным смыслом. Ну и сброд! Наверняка, за каждым из них тянется шлейф различных «дел» и «делишек», а кто-то, возможно, находится во всероссийском розыске. И весь этот уголовный сброд с мрачным любопытством пялился на меня, как на диковинную зверушку (рыжего бухгалтера для них словно не существовало), изрыгал угрозы и изощрённо матерился.

— Да пошли вы все, — огрызнулся я сквозь зубы. — Козлы вонючие.

Мы пересекли примерно треть полигона и вышли к деревянным постройкам ложной деревушки. Той самой, где мне предстояло принять бой с бандитами. Метрах в ста от ближайшей избы, за столиком, уставленном изысканными закусками и бутылками с коньяком, сидели два главных зрителя готовящегося шоу, эдакие VIP-персоны местного разлива: полковник и бородач кавказской наружности, судя по всему, тот самый чеченский эмиссар Шамиля Басаева, чей голос я слышал нынешней ночью. Чеченец был в цивильном городском костюме.

Увидев нас, полковник, уже изрядно накачавшийся спиртным, махнул рукой:

— Сюда! Обоих.

Один из конвоиров грубо двинул меня стволом автомата в спину.

— Двигай давай. И ты тоже, — кивнул он рыжему.

Нас подвели к столику.

— Ну как они тебе, Хасан?

Кавказец скривился.

— Тот совсем ещё салага, — кивнул он на рыжего, — наверняка и пушки в руках не держал, а этот еле на ногах держится.

— Это мои орлы поработали, — хвастливо заявил полковник. — Стрельбу, понимаешь ли, устроил, сволота. Ну вот они его малость и… того…

— Невелика заслуга, — пожал плечами Хасан и обратил всё внимание на меня: — В Чечне, значит, служил? Скажи, много крови моих братьев пролил?

— Я не с братьями твоими, я с бандитами воевал, — ответил я с вызовом, глядя на него в упор. — И положил их немало, это точно.

Глаза Хасана потемнели.

— Шакал!

С неожиданной силой дала о себе знать боль в руке. Я невольно скривился.

— Полковник, — прохрипел я, не в силах больше сдерживать боль, — распорядись сделать мне инъекцию промедола.

— Что там у тебя, Рукавицын?

— Рана в плече, боль адская. Боюсь, хреновый из меня вояка получится, сорву весь ваш спектакль.

— Э, ты это брось, Рукавицын. Нам шоу нужно, а не черепашьи бега. Что с рукой? Уж не мои ли ребята постарались?

Я мотнул головой.

— Сначала укол.

Полковник сдвинул брови, взглянул на Хасана. Тот кивнул.

— Жалко на тебя добро переводить. Ну да ладно, фотограф, будет тебе укол.

Он вынул портативную рацию, связался с кем-то, отдал нужные распоряжения. И уже через несколько минут перед нами появился человек (врач?) с походной аптечкой.

— Кому? — спросил он, переводя тяжёлый взгляд с меня на рыжего и обратно.

Полковник молча кивнул на меня.

Как только первые миллиграммы наркотика заструились по моим венам, я почувствовал внезапный прилив сил. Боль стала быстро отступать, в теле появилась небывалая лёгкость. Стало легче и на душе.

— Итак? — спросил полковник, когда процедура была закончена. — Я слушаю. Кто это тебя так?

— А это ты у Елизарова поинтересуйся, что за дружки у него такие, что средь бела дня в людей палят.

Полковник долго молчал.

— У кого? — тихо, но отчётливо спросил он.

— У шефа вашего, — наобум ляпнул я, справедливо полагая, что Елизаров вполне мог лично курировать этот бандитский полигон.

Полковник с Хасаном переглянулись.

— Так, Рукавицын, что-то я не понимаю. А ты-то здесь причём?

— Да притом, что возле этого вашего Елизарова оказался, когда из него решето делали. Вот мне и досталось, заодно.

Похоже, мои слова произвели на них обоих сильное впечатление.

— Так. С этого места поподробнее, — произнёс наконец полковник, буравя меня взглядом. — Елизар мёртв?

— Мертвее не бывает. С асфальта соскребать пришлось, вместе с жжёной резиной от покрышек его «ауди». Какие-то молодчики расстреляли его прямо на шоссе, в авто. А я в тот момент рядом сидел, вот и получил свою долю.

— Проверить бы надо, — подал голос Хасан. — Слышь, Пастух, поручи своим орлам, пускай прощупают.

— Поручу, поручу. Только сдаётся мне, парень правду говорит. Убрали Елизара, как пить дать, убрали.

— Убрали так убрали. Тебе-то что за дело, Пастух? Или дрейфишь без московской крыши? Так ведь теперь делиться не надо, на твою долю больше достанется. Мы и без Елизара с тобой прекрасно ладим, так ведь? Так.

— Риск большой, — неуверенно покачал головой полковник. — Если прознают про наши с тобой дела, каюк нам обоим.

— Не прознают, — возразил Хасан. — Елизар все наши секреты с собой в могилу унёс. А риск твой щедро оплачивается, теперь ещё и плюс доля Елизара. А его доля поболе твоей-то будет. Куш немалый.

Глаза у полковника заблестели.

— Немалый.

Тут он резко повернулся ко мне и в упор спросил:

— Какой, говоришь, марки у Елизара машина?

— «Ауди».

— Цвета?

— Чёрного. — И добавил, усмехнувшись: — Была.

Мне почему-то стало весело — то ли от растерянного вида этого продажного мерзавца, в котором жадность боролась со страхом, то ли от действия промедола.

— Чего ты лыбишься, ублюдок? — рассвирепел вдруг полковник. — Сейчас мои ребята из твоей задницы кровавый бифштекс будут делать, понял? Недолго осталось.

— Поглядим.

Я и сам не знаю, зачем это брякнул. Мне не на что было надеяться, и никакого плана у меня тоже не было. Я рассчитывал только на импровизацию, на мою удачу, на русский авось — лишь бы ствол в руки получить. Я понимал, что с «макаром», с этой детской пукалкой против АКМов мне ничего не светит, и шансы мои асимптотически стремятся к нулю, но пока я жив, пока ещё горячая кровь бежит по моим жилам, пока бьётся в груди сердце боевого офицера, я сумею за себя постоять.

— Поглядим? — Полковник поднялся и вплотную приблизил ко мне свою пропитую рожу. — Мы-то поглядим, это точно. А вот тебе вряд ли поглядеть придётся.

— Да пошёл ты… — сквозь зубы процедил я, вложив в эти три слова всё презрение, которое только смог выразить.

Зря я это сказал, видит Бог, зря. Не сдержался. Полковник в ответ набычился, побагровел, заклацал зубами, затряс потными щеками. И тут же его железный кулак, просвистев мимо моего носа, туго вошёл в солнечное сплетение. Тупая боль пронзила всё тело, на какое-то мгновение воздух перестал поступать в лёгкие.

— Ты у меня полыбишься, ублюдок! Полыбишься!.. Быстро на исходную! Ну!

Хватая ртом воздух, я кое-как оклемался и, подгоняемый грубыми окриками и пинками бандитов, заковылял прочь. В области желудка тупо пульсировала боль. Впереди, втянув голову в плечи, испуганно семенил рыжий бухгалтер.

Веселье только ещё начиналось.

27

Я вспомнил. Вспомнил. Этот последний удар словно прорвал пелену, окутывающую мою память. Что-то лопнуло в голове, выплеснулось наружу. Теперь я знал, откуда мне знакомо лицо этого полковника. В одном из потаённых уголков памяти словно кто-то включил яркий свет — и осветил события десятилетней давности…

В ту пору, в далёком уже девяносто пятом, наш батальон стоял в одном селе близ Аргуна. На перебросили сюда вскоре после штурма Дворца Дудаева, и мы завязли здесь на неопределённый срок. Завязли в буквальном смысле: весенняя распутица превратила сельские дороги в непролазное месиво. Ситуацию усугубляла ещё и наша бронетехника, после прохождения которой на дорогах оставались глубокие шрамы-борозды. Трассы были настолько разбиты, что пёхом по ним пройти было совершенно невозможно.

Пока политики в Москве решали судьбу всей дальнейшей кампании, мы сидели в бездействии и с тревогой ожидали начала «зелёнки». Стратеги из генералитета вряд ли понимали, какую опасность несёт с собой эта так называемая «зелёнка», потому и не торопились возобновлять активные военные действия. Зимой деревья голые, местность просматривается идеально, вероятность нарваться на засаду боевиков невелика, зато весной, когда появляется первая листва, и особенно летом опасность возрастает многократно. «Духи» активизируются, начинают наглеть, подбираются вплотную к нашим позициям, устраивают засады, наносят точечные удары по расположениям федеральных войск — а потом молниеносно исчезают. Именно в это время нашим сапёрам приходится как следует попотеть: все подступы в месту дислокации наших войск усеиваются минами и растяжками. Лучше проснуться утром живым и здоровым, чем оказаться с перерезанным горлом и отсечёнными ушами. Это аксиома, которую, увы, многие так и не усвоили.

Я в ту пору командовал разведвзводом. Мужики у меня подобрались надёжные, проверенные, с большим боевым опытом и длинным шлейфом отчаянных операций как в городе, так и в полевых условиях. Со многими из них я шёл по этой войне с самого начала. Словом, за свои тылы я был абсолютно спокоен, знал, что в решительную минуту пацаны меня не подведут.

Где-то в середине марта я получил задание проверить один отдалённый блокпост. Произвести зачистку прилегающей местности. По некоторым данным, вокруг этого блокпоста происходит какая-то непонятная возня. Достоверной информации не было, всё больше слухи. То ли снайпер где-то завёлся и отстреливает наших бойцов с завидной регулярностью, то ли бойцы попросту исчезают, чуть ли не средь бела дня, пропадают бесследно и безвозвратно. Да и про командира их разговоры какие-то непонятные ходят.

Посадил я своих пацанов на два БТРа — и в путь. Надо так надо, приказы не обсуждаются. Тем более, что дело привычное, и для меня, и для моих ребят. Дорога шла по безлюдной холмистой местности, изобиловала множеством поворотов и оврагов, порой вдоль неё тянулись заросли густого кустарника. Мест для засады было более чем достаточно. Поэтому мы ехали молча и смотрели в оба, прощупывая взглядом каждый изгиб дороги, каждый куст, каждый бугорок. И при этом прекрасно сознавали: если они захотят, то перещёлкают нас в этой глуши как орехи. И даже скорлупы не оставят. Поэтому мы были приятно удивлены, когда прошли все двадцать вёрст пути без происшествий. Правда, одно происшествие всё-таки случилось. Однако «духи» здесь были совершенно не причём.

Примерно за пять километров до блокпоста мы проезжали одну безымянную деревушку. Название, конечно, у неё было, но для нас оно так и осталось неизвестным, поскольку на древней карте советских времён эта деревушка вообще обозначена не была, а спрашивать у местных нам как-то в голову не пришло. Да и не было видать этих местных, попрятались, видно, по своим норам, зыркают нам вслед из-за плотных занавесок, провожают недобрыми взглядами, а кто-то наверняка и на мушке держит. Однако в открытую нападать никто не решается.

С этими «мирными» та ещё заморочка. В том, что среди них друзей у нас нет, никто иллюзий давно уже не строил. Если это и не открытые враги, то отцы, жёны, дети боевиков, которые сейчас стреляют в русских парней. Или, напротив, погибают под нашими пулями в ходе операции по восстановлению конституционного строя в республике Чечня. Как, по-вашему, эти «мирные» должны относиться к своим «освободителям»? То-то и оно. Потому и не скрывают они своей ненависти. И ещё страха.

У страха были все основания. Они, эти «мирные», прекрасно всё понимали. Не дай Бог, при прохождении колонны «федералов» раздастся хоть один выстрел, пусть даже случайный, из какого-либо дома. Часто после этого от селения не оставалось камня на камне — одни головешки. Те, кто служил в этой проклятой Чечне с самых первых дней, усвоил золотое правило: любое послабление врагу влечёт верную смерть. А врагом тогда здесь был каждый, кто называл себя чеченцем.

Уже практически миновав деревушку, у самого крайнего дома я вдруг увидел маленькую девочку.

— Останови! — стукнул я прикладом в люк механика-водителя.

От войны в первую очередь страдают дети. Мне довелось перевидать их здесь, в Чечне, немало. Оборванные, грязные, голодные чеченские дети-волчата, настороженно провожающие нас, российских солдат, злобными глазёнками. Обычная картина. И я бы проехал мимо, будь эта девочка чеченкой.

Девочка была русской. Маленькая, светленькая, щупленькая, чумазая, годика четыре, не больше. Одета в какие-то грязные лохмотья, худющие ручонки прижаты к груди, а в голубых глазах, устремлённых на нас, такая тоска… У меня от этого взгляда всё в душе перевернулось. Проехать мимо я не мог. Не имел права.

Она стояла и просто смотрела. Ни страха, ни мольбы о помощи — ничего. Пустота и эта совсем не детская тоска. Таких глаз я у детей ещё не видел.

Я спрыгнул на землю, за мной последовало ещё двое бойцов. Подошёл к девочке. Присел.

— Ты кто? — спросил я. — Как тебя зовут?

Никакой реакции. Только этот взгляд, пустой, лишённый эмоций. Сейчас, при ближайшем рассмотрении, под слоем грязи, покрывавшей это крохотное детское тельце, я увидел синяки. Много синяков. Её били.

Я поднялся. Мне всё стало ясно. Маленькая рабыня. Из тех, кого похищают в России и увозят сюда, в Чечню. А может быть, здесь когда-то жила русская семья, которую местные исламисты, поборники суверенитета Ичкерии изгнали (уничтожили, продали в рабство — нужное подчеркнуть), а девочку оставили. Сути это не меняет: рабыня. И здесь, в этом доме, по-видимому, живут её хозяева.

Словно в ответ на эти мои мысли из дома выскочила средних лет чеченка и бросилась к нам, на ходу что-то гневно выкрикивая. Кричала она, ясно, не нам, а девочке. При звуке её визгливого голоса девочка вдруг вся сжалась в комок, а в несчастных голубых глазёнках появился страх. Не страх даже, а настоящий ужас.

Внутри у меня всё закипело. Я вскинул автомат.

— Стоять, мразь! — крикнул я, едва сдерживаясь, чтобы не разрядить в эту чеченскую женщину всю обойму. — Сделаешь ещё шаг, и я разнесу и тебя, и твою халупу к… — далее я выдал такую тираду, что чеченка остолбенела и остановилась как вкопанная. Потом плюнула и повернула назад, к дому.

А я взял девочку на руки, влез с этой драгоценной ношей на броню (она почти ничего не весила) и дал команду двигаться дальше. Вынул из кармана печенье и протянул ей.

— На, ешь.

Она сунула печенье в рот. Я был уверен, что она голодна — достаточно было взглянуть на её измождённое тело, — однако ела она как-то отрешённо, без интереса, без обычного в таких случаях безумно-судорожного блеска в глазах.

Я прижал её к себе, погладил по русой головке. Она не сопротивлялась, однако в этом её молчаливом согласии была всё та же отрешённость — и ничего более. Наверное, ничего, кроме боли, страданий и обид, которые причиняли ей взрослые, она в своей жизни не знала. Она не доверяла взрослым.

В этот момент мне почему-то вспомнился памятник советскому солдату в Берлине. Солдат держит на руках немецкую девочку. Он — не только освободитель, он — защитник. Он пришёл сюда, на германскую землю, чтобы защитить этого немецкого ребёнка от фашистской чумы. У ног его — поверженная свастика, в руках — меч.

Тогда, в далёком сорок пятом, советский солдат мог позволить себе встать на защиту немецкой девочки. Сегодня, полвека спустя, российский солдат не в состоянии защитить собственного, русского, ребёнка…

В таком мрачном состоянии духа я и прибыл на место. Не стану упоминать, от какого ведомства был установлен здесь этот блокпост — не хочу бросать тень ни на одну из «силовых структур». Каждое из ведомств честно выполняло в Чечне свой долг, а подонков, как известно, везде хватает. В семье не без урода.

Блокпост расположился на территории недостроенного особняка. Видно, под напором федеральных войск строители спешно покинули стройплощадку. К тому времени основные строительные работы были уже проведены, стены и крыша над головой имелись, а остальное бойцы обустроили уже сами.

Когда наши «коробочки» зашли на территорию блокпоста, я в первый момент опешил. Мне показалось, что мы попали на восточный базар. Здесь вовсю шла торговля. Вернее, натуральный обмен. Целая толпа местных чеченов меняла продукты питания и водку на… боеприпасы и обмундирование. Многие из них приехали сюда на машинах, их авто стояли тут же, на территории военного объекта. Кое-кто из местных был при оружии. И всё это сопровождалось шумом, гамом, пьяным матом бойцов, гортанными криками местных, угрозами, бранью и хохотом.

У меня глаза на лоб полезли от такой картины. Это что ещё за «братание на фронте»?!

Я встал на броне во весь рост и дал очередь из «калаша» в воздух.

— Это что за бардак, вашу мать?! Где ваш командир?

Несколько бойцов лениво повернулись в мою сторону, один из них махнул рукой в сторону недостроенного особняка. Кто-то из чеченов заржал мне прямо в лицо.

Я спрыгнул на землю, оставив девочку на попечение своих бойцов.

Во мне всё кипело от негодования. Подонки! Мерзавцы! За стакан водки душу готовы дьяволу продать! Руки так и чесались шарахнуть из автомата по всей этой мрази, не разбирая, «федерал» передо мной, «дух» или «мирный». Все они одним миром мазаны.

Когда я ворвался в помещение, выполнявшее роль штаба, и увидел их командира, то окончательно убедился в верности народной мудрости о рыбе, которая гниёт с головы. Майор был в стельку пьян. Он полулежал на диване, а рядом, на столе, стояла недопитая бутылка армянского коньяка и полупустой гранёный стакан.

Он поднял на меня мутный взгляд.

— А, лейтенант, заходи. Выпьешь?

— Что здесь происходит, товарищ майор? — проигнорировал я его предложение. — Что за бардак вы здесь развели?

— Какой бардак, лейтенант? Это дипломатия, жест доброй воли. Контакт с местным населением налаживаю. С мирными, так сказать, жителями.

— Видел я этих «мирных». Все оружием увешаны. Казённым, кстати, оружием.

— Пацан ты ещё, чтоб мораль мне читать, понял? С чем пожаловал-то?

Я взял себя в руки и объяснил цель моего задания. Он усмехнулся.

— О чём ты говоришь, лейтенант, какие снайперы? Снайперов здесь отродясь не было. А бойцы, действительно, пропадают. Трое уже драпанули. Дезертиры.

— Дезертиры?

— Они самые. Дали б мне волю, я б их… плюмбум в затылок — и в «двухсотые». А ты что, думал, воруют их, что ли? На кой ляд они «чехам» нужны!

Я покачал головой. И воруют, и в рабство продают, и пыткам изуверским подвергают, и казни показательные устраивают. Это я знал доподлинно. Здесь майор явно за лоха меня держит.

— Ладно, лейтенант, выполняй свою задачу, а в мои дела не суйся. Себе дороже выйдет, понял? А то выпил бы, а? За победу российского оружия.

— Которое ты «чехам» продаёшь! — выпалил я, не сдержавшись, резко повернулся и выбежал из этого гадюшника.

Вырвавшись на волю, я вспомнил о девочке. На зачистку я взять её не мог. Пришлось возвращаться к пьяному майору.

— Послушай, майор, — я отбросил все формальности при обращении к старшему по званию, — мы там девочку по дороге подобрали. Подержи её пока у себя, а я потом, как здесь закончим, у тебя её заберу.

— Оставляй, — он сделал широкий жест рукой и ухмыльнулся. — Женский пол, он, как известно, облагораживает.

Я склонился над ним, приблизив лицо вплотную к его пьяной харе.

— Ей четыре года, майор, — процедил я сквозь зубы. — Если с ней что-нибудь… хоть один волос…

— Не наглей, лейтенант. Здесь я принимаю решения.

— Я предупредил. — Сейчас мне было совершенно наплевать на его майорские звёздочки. За эту девчушку я, действительно, готов был горло перегрызть. Любому.

Вторично оказавшись на свежем воздухе, я заметил, что торговля на территории блокпоста пошла на убыль. Исчезли вооружённые «чехи», поубавилось гражданских автомашин. Ага, торгаши, сдрейфили!

Мои бойцы сгрудились вокруг двух наших «коробочек» и в контакт с хозяевами военного объекта вступать не спешили. Поняли, видать, что за сброд здесь подобрался. Я распорядился передать девочку местным воякам, проследил, чтобы её как следует накормили и устроили на время нашего отсутствия. Потом позаботился и о бойцах.

Мы работали около двух суток. Изучили каждый камень, каждый овраг в радиусе двух километров от блокпоста, сидели в ночных засадах, мокли под дождём, но так ничего и не разнюхали. Следов присутствия снайпера не нашли — здесь майор не солгал. Зато местные жители чувствовали себя в районе военного объекта весьма вольготно. Совершенно не обращая внимания на наше тайное присутствие — а они наверняка знали, что мы где-то здесь «работаем», — они нагло курсировали перед самым нашим носом. Ворота блокпоста всегда были для них открыты. Правда, явных боевиков среди них мы не обнаружили, что, впрочем, ничего ещё не значило: «дух» отличается от «мирного» только наличием оружия.

Да, уж что-что, а контакт с местным населением майор, действительно, наладил. Уверен, что и с «духами» тоже. Что ж, если разобраться, майорова «дипломатия» приносила свои плоды: ни перестрелок, ни снайперских дуэлей, ни явного противостояния. «Чехам» такое соседство было только на руку: лучше иметь под боком продажного, вечно пьяного майора и весь этот деморализованный сброд, послушный и легко управляемый, чем злых, несговорчивых, обожжённых пламенем войны парней из российской глубинки, готовых вцепиться в горло любому, кого хоть на йоту заподозрят в пособничестве бандитам. Поэтому этих надо было беречь, чтобы не прислали на смену тех. Их, по-видимому, и берегли.

Плюс коммерция, которая процветала здесь полным ходом.

Я понимал всю абсурдность нашего задания в этих условиях, но выполнить его был обязан. Приказ есть приказ. И я его выполнил.

Накануне отъезда на базу я доложил майору о проведённых мероприятиях по зачистке местности. Он даже слушать не стал, лишь махнул рукой: мол, не грузи меня, лейтенант, этой чепухой.

— Где девочка? — приступил я к самому главному.

— Какая девочка? — Майор, казалось, был искренне удивлён. И, что в свою очередь удивило меня, совершенно трезв.

— Ту, что я оставил вам для присмотра.

Голос у меня внезапно стал хриплым. Наверное, от дурного предчувствия.

— Да-да, что-то припоминаю… Ба, так я ж её в Ханкалу отправил! С оказией. Проезжал тут какой-то штабист, вот я к нему девчушку и пристроил. Они там разберутся, куда её определить.

Я сжал кулаки и вышел, не попрощавшись. Убить был готов мерзавца!

Однако судьбе было угодно свести меня с этим типом в тот день ещё раз. Наши две «коробочки» как раз приготовились к выезду с территории блокпоста, все мои ребята были уже на броне. В этот самый момент из особняка вышел «чех» в полном боевом вооружении, а следом за ним и сам майор. У меня аж челюсть отвисла.

— Держать на прицеле, — тихо скомандовал я своим бойцам. Те тут же ощетинились стволами «калашей». Однако та парочка даже ухом не повела. «Чех» попрощался с майором и преспокойно направился к воротам. Проходя мимо наших «коробочек», он скользнул взглядом по нашей группе — я готов поспорить, что он нас пересчитал! — и скрылся.

Я решительно шагнул к майору. Миротворец хренов! Такой наглости я уже вынести не мог.

— Что это значит, майор? — грубо спросил я. — Как понимать это спектакль?

Он сунул сигарету в рот, не спеша прикурил. Потом пожал плечами.

— Да как хочешь, лейтенант. Я перед тобой отчитываться не обязан. Молод ещё.

Однако, заметив готовых к бою моих бойцов, настроенных весьма решительно, он запел уже другую песню.

— Да ладно тебе, лейтенант. Что за грязные мысли? Это мой осведомитель из местной банды, связник. Передал важные сведения. Человек надёжный, проверенный, мой человек. У меня всё под контролем, понял? Ещё вопросы есть? Нет? Тогда свободен, лейтенант. Не смею больше задерживать. Адью!

Мы поспешили убраться из этого гнилого места, из этого вонючего гадюшника, в котором всё и вся продаётся и покупается. Я был мрачен как никогда, чёрные мысли лезли в голову, хотелось какого-то действия, выброса адреналина, взрыва эмоций, мощной встряски.

А перед мысленным моим взором всё стояла маленькая русская девочка с глазами, полными отчаяния и тоски.

Однообразие обратного пути на базу было прервано появлением гражданского «джипа», который двигался впереди нас тем же курсом. Мы попытались нагнать его, однако он прибавил скорость и попытался уйти от преследования.

— Огонь на поражение! — скомандовал я.

После третьего выстрела цель вынуждена была остановиться, так как снаряд с переднего БТРа, с брони которого я наблюдал за развитием событий, разорвался чуть ли не под колёсами «джипа». Машину подбросило, развернуло в воздухе на триста шестьдесят градусов и шмякнуло в дорожное месиво тремя метрами левее. Из неё выскочили два «чеха» и окрыли по нам огонь из автоматов. Один из них успел сделать выстрел из подствольника, однако его тут же снял мой сержант, Олег Киселёв, прошив очередью из АКМа. Второй попытался скрыться, но завяз в дорожной грязи и был уничтожен взрывом гранаты.

С нашей стороны потерь не было.

Мы осторожно приблизились к бандитской машине. Часть бойцов спешилась.

— Командир, в салоне ещё один «чех»!

— Живой?

— Живее не бывает.

— Волоки его сюда!

— А ну, гад, живо на выход! Я кому сказал!

«Чеха» кое-как выволокли из салона и уронили в грязь. Он скулил от страха, его всего трясло крупной дрожью.

Ребята тем временем осмотрели салон поверженной тачки. Один из бойцов вырвал из приборной панели магнитофон, второй выволок из салона большую сумку со жратвой и сигаретами. Военные трофеи. Имеем право. И пусть кто-нибудь попробует возразить.

Олег Киселёв с силой ткнул чеченца стволом автомата в шею.

— Говори, сука, куда ехали! Из какой банды? Ну!

Но тот только мычал и ещё больше дрожал.

И тут кто-то из бойцов крикнул:

— Товарищ лейтенант, в багажнике кто-то есть!

— Олег, проверь! Только, смотри, аккуратно.

Применив все необходимые меры предосторожности, сержант открыл крышку багажника.

Там была та самая девочка. Руки её были связаны, крохотный ротик заклеен широкой полосой пластыря. На плече была свежая ссадина. Она была жива, более того, она была в сознании и во все глаза, не моргая, смотрела на меня.

Я бросился к ней, подхватил на руки. Кто-то из бойцов снял с её рук и ног верёвки, осторожно отлепил пластырь. Девочка судорожно вздохнула — и вдруг её прорвало.

— Дядя! Дяденька! — запричитала она тоненьким-тоненьким голоском. — Не отдавай меня больше никому!

У меня комок в горле встал. Я не мог выдавить из себя ни слова и лишь крепко прижал девчушку к груди.

— Не отдам…

Мне уже всё было ясно. Эта мразь, этот долбаный оборотень в майорских погонах продал её каким-то местным козлам, продал как какую-нибудь вещь, как… как…

Как и тех бойцов, которых он назвал дезертирами, — осенило меня вдруг.

— Киселёв! — заорал я. — Поворачиваем назад!

Сержант вплотную приблизился ко мне.

— Иван Петрович, нельзя! — произнёс он так, чтобы слышал только я. — Ребят лишь положите. Пусть им особисты занимаются, это теперь их забота.

— Олег, он же… он… продал её!

— Знаю, лейтенант. Но вернуться мы не можем. Не имеем права.

Спасибо этому парню: он остановил меня на самом краю пропасти. С трудом, но я сумел-таки взять себя в руки. И тут мой взгляд упал на оставшегося в живых чеченца.

— Ну уж здесь-то ты меня не остановишь, сержант, — процедил я сквозь зубы, вынимая пистолет.

— И не собираюсь. Это твоя территория, лейтенант.

Видно, этот «чех» задницей почуял, куда ветер дует. Он взвизгнул, быстро подполз ко мне на коленях, меся дорожную жижу.

— Нэ нада! Нэ убивай мэна! Я свой!

— Сержант, возьми её, — прохрипел я, едва сдерживаясь, чтобы не всадить пулю в этого ублюдка прямо сейчас. — Уйди, уйди с ней… подальше…

Киселёв молча принял у меня девочку и отошёл. А я повернулся к бандиту. Наверное, в этот момент я был ужасен.

— За сколько ты её купил?

— Э… нэт… нэт… это нэ я… это всё они… братья…

— За сколько ты её купил?!

— Это они… они… ящик… за ящик водки купыл… Нэ убивай мэна, слышишь! Я здэсь нэ причём… я машина водыть…

За ящик водки! Ну всё, мразь, ты сам себе приговор подписал.

— Эй, парни! — скомандовал я. — Расстреляйте эту бандитскую тачку, да так, чтоб на велосипед стала похожа.

Дважды их просить не пришлось. Они стреляли от бедра, с азартом, длинными очередями, не жалея патронов, превращая дорогую иномарку в груду металлолома.

А я, пользуясь этой канонадой, быстро приставил ствол ко лбу «чеха» и без сожаления выстрелил. Катись к своему Аллаху, урод.

Девочка не должна была знать, как я расправился с последним из её обидчиков.

На базу мы прибыли без происшествий. А на следующий день я отвёз девочку в Ханкалу. Передал там знакомому врачу. При виде её измождённого тела он нахмурился и долго качал головой.

— Представь себе, что она моя дочь, — попытался внушить ему я. — Сделай всё, что надо.

Он молча кивнул.

Когда полчаса спустя он вышел ко мне, на нём лица не было. Сигарета, которую он прикурил, дрожала в его пальцах. А ведь он принимал раненых после штурма Минутки!

— Её изнасиловали. Много раз. Несколько человек. В извращённой форме. Чудо, что она вообще выжила, бедняжка.

Что было потом, я помню плохо. Олега Киселёва рядом не оказалось, сдерживать меня было некому. Не стоит большого труда догадаться, какое решение я принял.

Очнулся я в госпитале. Мне рассказали, что мой БМП, на котором я в одиночку пытался прорваться к Аргуну, подорвался на чеченской мине…

Девочку я больше не видел. Я так и не узнал, как её зовут.

Будь проклята эта война!

Будь прокляты те, кто её развязал…

Я вспомнил всё. Спустя десять лет судьба вновь свела меня с этим майором. Только теперь он именовался полковником.

28

— Итак, — начал инструктаж полковник, вышагивая взад-вперёд передо мной и рыжим, — правила игры, фотограф, ты уже знаешь. Получаешь «макара» с полной обоймой и дуешь к тем строениям. А мои ребята постараются тебя оттуда выкурить. Повезёт — будешь жить, ну а нет… — Он ухмыльнулся. От него снова веяло благодушием. — Знаешь, Рукавицын, до сих пор никому не повезло. У тебя есть шанс стать первым. Этот не в счёт. — Он ткнул пальцем в рыжего, даже не повернув в его сторону голову. — У него шанс нулевой.

— Оставь парня в покое. Отпусти его, вам от него никакого толку.

Полковник мотнул головой.

— Исключено. Толку от него, действительно, как от козла молока, но отпустить его я никак не могу. Сам влез в дерьмо, пусть теперь отмывается, кровью. Мне свидетели не нужны.

— Он ничего не скажет, — продолжал я бесполезные попытки отмазать бухгалтера.

— Скажу, — внезапно заявил Валерка и вызывающе вздёрнул подбородок. — Всё расскажу.

Вот болван! И кто его за язык тянет! Тоже мне, храбрец нашёлся. То труса празднует, то на танк с кулаками броситься готов.

Полковник развёл руками.

— Вот видишь, Рукавицын. Расскажет всё твой подельник, выложит всё подчистую. Выбора у меня, как видишь, нет. — Он остановился, посмотрел сначала на меня, потом перевёл взгляд на рыжего. — Вместе пойдёте, на пару будете оборону держать. Последние желания есть?

— Есть у меня одно желание, — сквозь зубы процедил я, — первое и последнее.

— Ну?

— В харю твою, шкура продажная, харкнуть, чтоб до конца жизни своей утереться не смог. Чтоб насквозь прожёг мой плевок душу твою поганую, твою и духа этого вонючего, козла горного, — я кивнул в строну Хасана, который со всё возрастающим интересом слушал мою обличительную речь. — За пацанов наших, что ты продавал по штукарю за голову, за Аргун, за девочку маленькую, ту, что ты, сука, «чехам» продал за ящик палёной водки…

Лицо полковника стало серым, глаза налились кровью. Он с шумом выдохнул, обдав меня волной перегара. Кажется, начал что-то припоминать.

— Лейтенант…

— Что, мразь, узнал?

Меня всего трясло от злости и ненависти. Будь у меня сейчас руки свободны, я бы вцепился в его поганую рожу. Придушил бы прямо сейчас, обоих. — Ага, и получил бы пулю в затылок. Тот самый плюмбум. Нет, так дело не пойдёт. Мне выжить надо, выжить, ясно? Всё, остыл, взял себя в руки. Спокойствие, только спокойствие. Мантра старины Карлсона всегда действовала безотказно, я проверял. Вдох-выдох, вдох-выдох… Так, кажется, понемногу отпускает…

Хасан всё прекрасно слышал. Стоял поодаль и молча наблюдал. В одно мгновение он оказался рядом со мной. Его и без того смуглое лицо ещё более потемнело, глаза яростно горели в чёрных провалах глазных впадин.

— Пастух, отдай его мне, — чуть слышно прошипел он, продолжая сверлить меня взглядом.

Полковник сплюнул и пожал плечами.

— Он твой, Хасан. Моим хлопцам меньше геморрою будет.

— Рыжего пустишь первым, — тут же распорядился чеченец, — а этим займусь я сам. Сценарий тот же, только вместо твоих бездельников мои орлы работать будут. Всё понял?

Полковник кивнул.

— Делай с ним что хочешь, меня этот ублюдок уже достал, — махнул он рукой. — Ещё тогда, в девяносто пятом.

Мы стояли метрах в двадцати от лже-деревни. Там, в этих бревенчатых домиках, мне надлежало держать оборону против чеченских боевиков. Ну не идиотизм?

Вокруг нас, выдерживая расстояние метров в десять, полукольцом стояла разномастная толпа в камуфляже, вся увешанная АКМами, с ухмылками на сытых рожах. Это были старожилы, хозяева полигона, его, так сказать, постоянный контингент. Особняком держался молодняк, очередная партия стажёров, прибывших на полигон для прохождения обучения и повышения квалификации. Кому-то из них предстоит стрелять в рыжего Валерку, бедолагу-бухгалтера, который после приступа небывалой храбрости снова сник и приуныл.

Чуть поодаль стояла группа кавказцев. Их было пятеро, все — в гражданской одежде, без оружия, и походили скорее на мирных рыночных торгашей, чем на профессиональных боевиков. Но у меня глаз был намётан: там, в Чечне, мне не раз приходилось сталкиваться с так называемыми «мирными», днём гостеприимно распахивающими свои жилища «федералам», а ночью безжалостно и методично их вырезавшими. Эти были как раз из таких — я читал это в их глазах.

Именно они будут охотиться на меня. После того, как стажёры разделаются с бухгалтером.

Их было пятеро, плюс Хасан — итого шесть. Будет ли Хасан лично участвовать в экзекуции, это ещё вопрос, но я исходил из наихудшего сценария. Итак, шесть «калашей» против одного «макара». Любопытная арифметика получается. Только простым сложением или вычитанием итог этого противостояния вряд ли можно просчитать. Я криво усмехнулся. Что это за изворот судьбы такой, а? Опять, как и десять лет назад, мне придётся биться с врагом, имя которому «чеченский боевик». Дежавю — так, кажется, называется это явление на диком загнивающем Западе? Но почему-то я спокойно воспринимал этот факт. И даже где-то в глубине души был рад ему: стрелять в наших русских парней, пусть даже и подонков, мне будет сложнее, чем в привычного боевика, для которого всё русское есть символ врага и объект неиссякаемой ненависти.

Впрочем, первым, в кого бы я сейчас с удовольствием разрядил автомат, был, без сомнения, полковник.

29

— Ты, Валер, главное, не дрейфь, беги что есть мочи. Нырни в какое-нибудь укрытие и затаись. И патроны береги. У тебя их всего восемь будет, а у них, на троих, около полутора сотен. Да и «калаши» их не сравнить с «макаром». Но всё равно, шанс у тебя хоть и мизерный, а есть. Теоретически тебе трёх патронов хватит, чтобы всех троих завалить, а вот практически… Целься лучше, стреляй только наверняка, лучше в упор, в голову: они в «брониках» будут. И не сиди на одном месте, перемещайся, не давай им пристреляться к твоему укрытию. И не забудь ствол с предохранителя снять.

Рыжий судорожно кивал, внимая моим наставлениям, но, кажется, плохо понимал их смысл. Убьют пацана, видит Бог, убьют, а я ничего не мог сделать. Что больше всего меня всегда раздражало, так это бессилие. Неспособность повлиять на развитие ситуации, когда чувствуешь себя связанным по рукам и ногам.

Руки у меня, действительно, были связаны, вернее, скованы наручниками. Но даже если бы они были у меня свободны, я вряд ли бы смог что-либо изменить.

— Готовьте первого! — распорядился полковник.

С Валерки сняли наручники. Полковник достал секундомер.

— У тебя тридцать секунд, парень. Это твоя фора. Потом мои ребята начинают охоту. А дальше сам знаешь…

Рыжий с трудом проглотил комок в горле.

— Может быть, отпустите, а? — жалобно залепетал он. — Ну пожалуйста…

Но полковник уже не слушал его. Он обернулся к остальным и скомандовал:

— Все в укрытие! Минутная готовность.

Всё вокруг пришло в движение. В считанные мгновения наблюдавшие за подготовкой к экзекуции зрители рассредоточились по специально оборудованным для этих целей траншеям, откуда можно было вести наблюдение за всем происходящим.

Зрители заняли места в зрительном зале. Шоу можно было начинать.

Меня тоже попытались было загнать в одну из таких траншей, но я упёрся:

— Я останусь здесь.

Полковник обернулся, подумал и кивнул:

— Оставьте его.

Меня оставили в покое. В результате на исходной позиции остались трое стажёров, экипированных по полной программе и вооружённых АКМами, полковник с секундомером и рыжий Валерка. Позади них, в пяти шагах, стоял я. И прятаться не собирался.

Полковник вынул пистолет, вставил в него свежую обойму и протянул бухгалтеру.

— Держи.

Трясущейся рукой Валерка взял оружие. По-моему, сейчас он плохо соображал, что с ним происходит. Стажёры взяли его на мушку: не дай Бог, палить начнёт.

— Приготовился! — скомандовал полковник и поднёс к глазам секундомер. — Пошёл!

Секунды, драгоценные секунды, отсчитывающие последние мгновения жизни обречённого, пошли. Но рыжий продолжал стоять и лишь неуклюже вертел головой по сторонам.

— Беги, Валерка! — закричал я. — Беги!!

Он обернулся, затравлено взглянул на меня в последний раз, словно ища защиты, и вдруг припустил с такой прытью, которой я от него никак не ожидал. Он нёсся к деревянным постройкам лже-деревни по прямой, подобно улепётывающему от погони зайцу, и в несколько секунд наверстал упущенное время. Сейчас его могли спасти только ноги. Не спасти — отсрочить смерть.

Полковник оторвал взгляд от секундомера.

— Время вышло. Начинайте, ребята.

Три короткие автоматные очереди слились в одну. Полковник торопливо покинул исходную позицию и спрыгнул в ближайшую траншею. На позиции осталось четверо: трое автоматчиков и я, стоящий во весь рост с наручниками на руках. Где-то в глубине души я надеялся на шальную пулю, которая в один миг прервала бы для меня весь этот фарс.

Как только раздались первые выстрелы, Валерка упал.

Неужели зацепили?

Но вот он снова вскочил и, шарахаясь из стороны в сторону, непредсказуемыми зигзагами понёсся вперёд, как можно дальше от стрелков. А те тем временем начали преследование. Рассредоточившись, они бежали широкой цепью, изредка выпуская короткую очередь по своей жертве.

Так они весь боезапас израсходуют, — мелькнуло у меня. Что ж, тем больше у парня шансов выжить. Был один на миллион, теперь будет два — на миллион.

Почти добежав до противоположного края объекта, имитирующего деревню, рыжий свернул направо, к одной из построек, и на какое-то время пропал из поля зрения. Вот он снова мелькнул и снова скрылся. Молодец, парень, всё правильно, используй особенности рельефа и исчезай. Они должны потерять тебя, тогда у тебя прибавится ещё один шанс. Третий — на миллион.

Но что он делает?!

Рыжий бежал обратно. У него что, окончательно крышу сорвало? Вот он вновь выскочил на открытое пространство и, чудом избежав пули, понёсся к группе построек, расположенных слева. Автоматчики последовали за ним. Вскоре вся группа скрылась из глаз.

Ещё какое-то время с дальнего конца лже-деревни раздавались беспорядочные выстрелы, среди которых я с удовольствием отметил несколько пистолетных, потом всё стихло.

Затишье продолжалось минут пять. Неужели всё? Неужели конец беспутному сельскому бухгалтеру, этому наивному рыжему пацану, который и жить-то ещё как следует не начал?

Позади меня, в траншеях, началось шевеление. Отряхиваясь, из укрытия вылез полковник, за ним ещё несколько старожилов. Полковник остановился возле меня и приложил к глазам бинокль.

— Ни черта не видно, — проворчал он и зло зыркнул на меня, словно я был виноват в том, что шоу не удалось.

— Идут! — крикнул кто-то.

В поле зрения показались три фигуры. Они не спеша возвращались на исходную, опустив автоматы стволами в землю.

— Шевелитесь, вы, уроды! — крикнул полковник и нетерпеливо махнул рукой.

Те прибавили шаг и вскоре прибыли на позицию.

— Где тело? — спросил полковник.

— Он исчез, командир, — ответил один из стажёров.

— Что значит — исчез?

— Его нигде нет. Мы обшарили все постройки, в которых он мог бы скрыться, но он как сквозь землю провалился.

— Вашей задачей было, — проскрежетал полковник, — из-под земли его достать, а сюда доставить тело. Вы свою задачу не выполнили и за это будете наказаны. Ясно?

— Командир… — попытался было оправдаться стажёр.

— Молчать!! — заревел полковник. — Сдать оружие и… пошли вон, кретины! Разбор полётов — вечером. Готовьтесь, — зловеще добавил он. — Бирюков! Возьми четверых хлопцев, прочешите местность. Найдите мне этого крота, живого или мёртвого.

— Сделаем, командир, — лениво отозвался Бирюков, долговязый детина с наколками во всю грудь. — Мужики! Четверо со мной, с «калашами».

— Отставь, полковник, — услышал я голос Хасана. — Мои орлы сами всё сделают. Готовь второго.

Я обернулся на его голос — и обалдел.

Передо мной стояла группа натуральных боевиков, с Хасаном во главе, в полной экипировке, с автоматами, рациями, ручным пулемётом и даже тремя одноразовыми гранатомётами РПГ-18, или «Муха». От былых «мирных» кавказцев не осталось и следа, теперь они предстали передо мной в своём естественном обличии.

Подручные полковника невольно раздались в стороны, образовав вокруг чеченцев мёртвую зону. Кто-то на всякий случай взял на изготовку автомат. Стало очень тихо.

Я присвистнул.

— Полковник, мы так не договаривались. Да тут огневой мощи на целую роту. Я протестую.

Полковник и сам, по-моему, опешил. Сдвинув берет на затылок, он с опаской поглядывал на вооружённых до зубов боевиков.

Хасан взял его под локоть.

— Пастух, на пару слов. Отойдём.

Они отошли в сторону. Хасан в чём-то убеждал полковника, тот же, изредка бросая на меня неуверенные взгляды, с сомнением чесал в затылке.

— Я отвечаю за всё, — повысил голос Хасан.

— Хорошо, — сдался наконец полковник. — Пусть будет по-твоему.

Он приблизился ко мне.

— Тебе повезло, фотограф. Мой друг Хасан настоял на том, чтобы тебе дали «калаш». Он считает, что для его бойцов будет большим позором стрелять в безоружного. Они солдаты, а не убийцы.

Я усмехнулся и промолчал. Не стал оспаривать последнее утверждение, а то не то что «калаша» — «макарова» не получу. Сейчас дразнить их было бы глупо.

— Минутная готовность! — объявил полковник, оборачиваясь к зрителям. — Шоу продолжается, господа!

Дальше всё произошло по уже известному сценарию. Мне выдали автомат с полным рожком, и когда полковник нажал кнопку секундомера, я бросился бежать.

30

Тридцать секунд… Я бежал и мысленно вёл отсчёт времени. Никогда быстрее в жизни я, наверное, не бегал.

Пять, шесть, семь… Я достиг уже первой постройки. Надо бежать дальше, как можно дальше.

Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать… Я начал уставать. Дыхание с хрипом вырывалось из лёгких, ноги налились свинцом. Не надо было так много курить, не надо…

Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь… Всё! Пора…

До конца лже-деревни было ещё несколько построек, но я больше не мог ждать. Резко свернул влево, нырнул за колодезный сруб, вернее, за его имитацию, и вжался в утоптанную, с проплешинами чахлой травки, землю. И тут же воздух прошил свист летящей гранаты. Раздался взрыв, землю сильно тряхнуло, по деревянному срубу дробно застучали осколки. «Муха»! Они шарахнули по мне из гранатомёта. Всё время держали меня на мушке, и когда истаяла последняя секунда, саданули в меня из граника. Если бы я не свернул в сторону за секунду до этого, меня бы разнесло в клочья.

Я вскочил и побежал дальше. Пять-шесть метров — и снова лечу на землю. Оказываюсь в естественной ложбинке, хоть как-то скрывающей меня от огня боевиков. На головой, сантиметрах в двадцати, просвистел целый рой пуль. Опять я их опередил, буквально на одну секунду.

Снова бегу вперёд. Ещё несколько метров, которые одолеваю гигантскими прыжками, и оказываюсь под защитой бревенчатого сруба первой избы-постройки. Бегло осматриваю брёвна, грубо подогнанные друг к другу, и остаюсь доволен: укрытие вполне выдержит разрыв гранаты.

Похоже, чечены рассредоточились, поскольку ведут уже перекрёстный огонь, бьют с разных точек. Умеют, сволочи, воевать, видать, опыт боевой за плечами имеют немалый, там, у себя, в этой своей Ичкерии. Сколько, интересно, наших пацанов на их счету? Сколько матерей, жён, дочерей не дождались своих сыновей, мужей, отцов по вине этих угрюмых бородачей? Мне вдруг на мгновение показалось, что я снова там, в далёком уже девяносто пятом, в самом центре Грозного, отражаю бесконечные атаки превосходящих сил боевиков. Мои товарищи уже все выбиты, я остался один и веду этот неравный, бессмысленный, никому не нужный бой, веду с ожесточением обречённого, до последнего патрона, до последнего вздоха, зная, что хуже смерти может быть только плен. И этого краткого мгновения мне хватило, чтобы я вновь оказался в своей стихии, вновь обрёл былую форму и сноровку. Ничего, мы ещё повоюем!

Пригнувшись, я пробежал вдоль бревенчатой стены постройки, пока не достиг входа и не заскочил внутрь. Огляделся. Четыре стены, и ничего больше. А, ещё лестница! Куда-то наверх. Чердак! Я быстро вскарабкался наверх. С чердака открывался неплохой обзор. Идеальный сектор обстрела. Видна была практически вся деревушка, траншеи, в которых укрылись зрители (вот бы садануть по ним сейчас из гранатомёта!), часть бетонного периметра, несколько ангаров. А ещё я заметил три фигурки боевиков, которые короткими перебежками с разных сторон перемещались в сторону моего укрытия. Остальных троих, в том числе и Хасана, я не увидел. А это значит, что они могут объявиться здесь в любую минуту. Долго засиживаться в одном месте нельзя. Ничего, две-три минуты у меня есть. Я устроился поудобнее, взял автомат на изготовку, перевёл его на стрельбу одиночными выстрелами и начал высматривать жертву.

Он выскочил совсем уже близко, метрах в пятидесяти от моего укрытия, пробежал несколько шагов, дал наобум короткую очередь и залёг в канаве, скрытый кустарником.

Я целюсь и терпеливо жду. Терпение в таком деле — один из залогов успеха. Бить надо наверняка, если промазал, второй раз тебе выстрелить не дадут: тут же засекут огневую точку и влепят их «Мухи». А пока я ни разу ещё не выстрелил, пока не обнаружил себя, они знают о моём местонахождении только приблизительно.

Лежу и жду. Палец врос в спусковой крючок и ждёт лишь импульса из мозга. Я ничего не вижу, кроме цели. Пусть хоть весь мир рухнет вокруг, я буду лежать и ждать.

Есть! В кустах что-то зашевелилось, и «чех», прежде чем выскочить из укрытия, приподнимает голову. Она хорошо видна над верхней кромкой кустарника — чёрное бородатое пятно с зелёной повязкой на лбу. Я плавно нажимаю на спусковой крючок, палец вдруг проваливается в пустоту. Приклад тяжело бьёт в плечо, сухо звучит выстрел. Я тут же стреляю ещё раз: контрольный. Голова в кустах резко отдёргивается назад и исчезает. Неужели попал? С первого выстрела?

Гадать уже нет времени. Я быстро осматриваюсь, оцениваю обстановку. И тут же быстро пригибаюсь, спасая свою непутёвую головушку от мощной ответной атаки. Бьют сразу с двух точек, бьют длинными очередями. Ещё бы! Им патроны беречь не приходится. Пули с глухими хлопками вонзаются в дерево буквально в пяти сантиметрах от моего виска, крошат древесину, рикошетят. Мне кажется, я вижу их траектории, которыми пронизано всё пространство у меня над головой. Огонь стихает, и я осторожно поднимаю голову. И холодею от ужаса.

Я вижу Хасана. Он стоит на прежнем месте, на исходной позиции, с самого начала охоты не сделав ни шага. В одной руке его бинокль, который он держит у глаз, во второй рация. Ясно: руководит операцией, корректирует огонь и перемещение своих людей. Но не Хасан заставил меня похолодеть.

Рядом с ним я вижу боевика с «Мухой» на плече, и её смертоносный раструб направлен как раз на мой чердак. Туда же, то есть прямо на меня, направлены и окуляры бинокля Хасана.

Наверное, у меня глаза полезли из орбит, а крик застрял в горле. Я скорее почувствовал, чем увидел, как Хасан отдаёт команду. Гранатомёт дёргается в руках боевика и…

— У-у-у-у… ё-ё-о-о!.. — ору я, кубарем скатываясь с лестницы вниз, под защиту бревенчатого сруба. Наверху, над самой моей головой что-то вдруг лопается, трещит, рушится, сыпется мне на голову. Меня обдаёт упругой волной горячего воздуха и пыли, мелкие щепки впиваются в лицо, и я инстинктивно зажмуриваю глаза. Что-то подхватывает меня и с силой швыряет об стену. Я тут же вскакиваю и на ощупь выбираюсь из постройки на свежий воздух.

Кажется, жив. Так, несколько ушибов, пара царапин. Трогаю ладонью лицо, на пальцах тёплая липкая кровь. Пустяки, глаза на месте, руки-ноги тоже. Главное сейчас — воспользоваться моментом и быстро сменить позицию. Пока осядет пыль от рухнувшей крыши (как она только меня не накрыла!) и боевики смогут снова возобновить наблюдение, я буду уже далеко отсюда.

Пригибаясь как можно ниже, короткими перебежками, стараясь использовать естественные укрытия, я перемещаюсь от одной постройки к другой, с каждым шагом приближаясь к бетонному забору. Вот бы сейчас перемахнуть через него! Там, в лесу, они бы меня хрен нашли. Бегали, знаем…

Так, хватит. Пора осмотреться. Я заскочил в одну из построек и снова вскарабкался на чердак. В первую очередь я сразу оценил выгодность своей позиции: с этого места ни Хасан, ни тот тип с гранатомётом видны не были, а значит, и моя позиция для них вне поля зрения. Пока они переместятся в другую точку, пройдёт время, а время сейчас для меня дороже всего золота мира. В этой ситуации только две ценности обретают истинный смысл: время и патроны. Вернее, количество того и другого. По значимости, одна секунда примерно равна одному патрону. Другие ценности смысла не имеют.

Боевики стягивались к тому месту, где прогремел взрыв. Я прицелился и дал короткую очередь по одному из них. Тот упал, но тут же вскочил и скрылся за стеной ближайшей постройки. Промазал, жаль. С другой стороны, не всё же время будет везти с первого выстрела. Я выстрелил по другому «чеху» — и снова мимо. Боевики залегли. А это значит, что я выиграл несколько секунд. Плохо то, что я себя обнаружил.

Пора уходить. Я сиганул с чердака вниз, на земляной пол, и кинулся к выходу. Но только сунулся было наружу, как нос к носу столкнулся с боевиком. Я отшатнулся назад, споткнулся и грохнулся на пол. Уже лёжа вскинул автомат и приготовился было разрядить его во врага.

— Стой, не стреляй! Я свой!

31

— Какой, на хрен, свой! — заорал я. — Руки поднял! Ну!

Он послушно поднял руки.

— Не стреляй, брат. Я на помощь к тебе, чичей мочить. Я ведь тоже, как и ты, оттуда…

Оттуда — значит, из Чечни. Это я понял сразу, по его тону. И почти поверил. Я медленно опустил автомат, поднялся, внимательно осмотрел неожиданного добровольца.

Это был один из тех троих стажёров, что участвовал в охоте на бухгалтера, молодой пацан лет двадцати двух. Я вновь насторожился.

— Зачем тебе это? — спросил я, нахмурившись.

— Не могу смотреть, когда эти бородатые отморозки в ребят наших стреляют. Бил и буду их бить, даже если самого за это… Я ведь сразу понял, что ты свой, кореш…

— А если б тебя послали меня убивать? Как друга моего, в которого стрелять рука не дрогнула. Пошёл бы?

Он опустил глаза.

— Не знаю.

По крайней мере, честно. Эти два слова убедили меня окончательно: теперь нас двое. Против пятерых. А это уже шанс вполне реальный.

— О’кей, — подвёл черту я. — Действуем вместе. В первую очередь надо сменить позицию. Эту точку они уже засекли.

— Спасибо, брат.

Я усмехнулся. Тоже мне — «брат» нашёлся! Уж не ты ли, «братец» мой новоявленный, родного моего брата, Валерия Рукавицына, подстрелил, а?..

Впрочем, всё это лирика. Надо уходить, и как можно скорее.

Дав короткую очередь наугад в сторону боевиков, я побежал к соседней постройке. Мой неожиданный союзник неотступно следовал за мной.

— Как звать-то? — крикнул я на ходу.

— Сергеем. А ты Иван, Иван Рукавицын, я знаю. Дело твоё читал.

— Что, и дело на меня уже завели? — усмехнулся я.

— Ну… не дело, конечно, а так, небольшая справка. Полкан наш знакомил.

Мы достигли постройки и укрылись за срубом.

— Кто он, этот ваш полкан?

— Не знаю. Говорят, в Чечне служил. Хвост за ним какой-то тёмный тянется, с самого Кавказа, потому и отсиживается в тайге, подальше от ненужных глаз. Крышует ему кто-то сильно, вот он и чувствует себя здесь королём.

— Что-то не сильно ты его жалуешь, а?

— Я таких хмырей, крыс тыловых, крохоборов, ворюг в погонах знаешь сколько там повидал? За версту их чую, мерзавцев…

— Здесь-то как оказался?

— Да сдуру, как ещё. Понимаешь, во втором году со срочной дембельнулся, слава Богу, жив-цел остался, ну и сразу, значит, в мирную жизнь… Думал, всё как прежде будет, все эти кошмары забудутся, спать по ночам, как и раньше, по-человечески смогу, не думая, что во сне «чех» какой-нибудь глотку перережет… Не получилось. Люди другие стали вокруг, злые какие-то, жестокие, да и всё стало другим. Я-то понимаю, что это не всё вокруг, а я другим стал, но мне-то от этого не легче, так ведь? Ну и загремел на нары, за разбойное. Три года отбарабанил, под амнистию попал. Только вышел, а меня гаврики уже поджидают. Работу предлагают, денежную, не пыльную, престижную. Я и повёлся.

— То есть тебя не как «чеченца» бывшего, а как зэка на работу взяли, правильно я понимаю?

— Выходит, что так, — он пожал плечами. — Не знаю, не думал об этом.

— Наших-то в этой конторе много?

«Наших». Я умышленно употребил это слово, как знак наивысшего доверия к человеку, принадлежащего к спаянному кровью и порохом боевому братству «чеченцев» — тем, кто прошёл эту войну. Кто прошёл обе эти войны.

— Да нет никого, — отозвался он. — По крайней мере, до сих пор встречать не доводилось.

Я вспомнил слова Веры о том, что «чеченцев» в контору старались не брать. Теперь всё вставало на свои места: Елизаров, который знал о связях «Пастуха» с чеченскими террористами, лично контролировал эти связи и имел долю от сделок с кавказцами, во избежание возможных конфликтов закрыл доступ в фирму людям с «чеченским» прошлым, то есть участникам обеих чеченских кампаний. Сергея служба безопасности ЗАО «Русский дозор» проморгала: «чеченский след» его был затёрт более свежими криминальными заслугами, и его, этот след, попросту не заметили. А зря.

Перестрелка между тем продолжалась. Я и мой добровольный помощник заняли удобные позиции, откуда просматривались ближайшие подступы к ним, и вели ответный огонь. Патроны катастрофически таяли, нехватка их ощущалась и у Сергея.

— Эх, сейчас бы «Муху» сюда! — крикнул он с досадой. — А ещё лучше «Шмеля»! Шарахнули бы по «чехам»!.. Вот гады, снова ползут!.. Получайте… вот вам, подавитесь!.. Нате, жрите! А-а, не нравится, уроды!.. Есть! Слышь, Иван! Завалил одного ублюдка!

— Уходить надо! — отозвался я, мысленно оценив помощь Сергея: что ж, ещё минус один. — Они уже пристрелялись, слышишь? Сейчас из граника шарахнут, тогда нам кранты.

— Есть, командир! — весело крикнул Сергей. — Мы им ещё покажем!

Покинув это укрытие, мы метнулись к следующей постройке. А пока бежали, мысли мои невольно вертелись вокруг Сергея.

Я понял, почему он пришёл ко мне: он снова вернулся на свою войну. Войну с «духами», «чехами», «чичами», «нохчами», «вахами» — на выбор. Все эти слова обозначали для него только одно: враг. Он вернулся на войну, потому что ничего другого отныне делать не умел — только воевать. Убивать. Если не повезёт — быть убитым. Но только здесь он мог быть самим собой, быть чем-то, что что-то значит на этой земле. Да, война — это грязь, кровь, смрад, жестокость, смерть. Трупы товарищей-бойцов с вытекшими мозгами и вывороченными кишками. Тошнотворная вонь дерьма, горелого мяса и блевотины. Он, этот парень, знал это, знал не понаслышке, испытал на собственной шкуре, но знал он и другое. Война обнажает душу, убивает фальшь, сдирает маски и личины, разбивает скорлупу обособленности, позёрства и эгоизма, сближает людей порой куда больше, чем родственные узы. И это обнажение, единение душ ему сейчас было нужнее всего. Мирная жизнь этого ему уже дать не могла.

Сейчас он хватался за соломинку. Он спасал не меня — он спасал себя. Спасал от пустой, бессмысленной жизни, зная почти наверняка, что впереди его ждёт смерть, но смерть эта была наполнена для него самым сокровенным, единственным смыслом…

Мы укрылись за стенами очередной постройки, последней в этом ряду. До бетонного забора было рукой подать. Перемахнуть бы его сейчас! Эх, если бы не колючая проволока наверху…

— Я на чердак! — крикнул я Сергею. — Держи оборону внизу!

— Есть, командир!

Я взбежал по лестнице на чердак, прильнул к окошку. Дал одиночный выстрел по фигурке боевика, который метнулся в просвете между постройками. Промазал, опять… А патронов всё меньше. С десяток наберётся, не больше. Плохи наши дела, похоже, шоу движется к финалу. Интересно, знают они, что нас двое? Наверное, знают. Впрочем, какая разница?

Я осмотрелся. На чердаке одной из соседних построек меня привлекло какое-то движение. Присмотрелся — и выругался. Вот дьявол! Они устанавливают пулемёт, как раз напротив моего окошка. Если они откроют огонь, то разнесут моё укрытие в щепки, а из меня самого решето сделают.

Он был один, этот боевик с пулемётом. Попробовать, что ли, достать его из «калаша»? С такого расстояния вряд ли попаду: слишком далеко. Вот если бы снайперская винтовка, да с нормальной оптикой… Я попытался взять его на мушку, но расстояние, действительно, было слишком велико. Да и темно там, на его чердаке, виден лишь смутный силуэт.

Я продолжал наблюдать за ним. Внезапно «чех» резко взмахнул руками и повалился навзничь.

Пуля всё-таки достала его. Но только не моя.

32

Я спустился вниз. Сергей вёл огонь из проёма в стене, имитирующего окно.

— Серёга, твоя работа? — крикнул я своему напарнику.

— Что?

— Ты, говорю, «чеха» снял, там, на чердаке?

— Какой чердак, Вань? Мне отсюда кроме ближайшего забора не видать ни хрена.

Вот это новость! Кто же мог стрелять? Причём, стрелял, по всей видимости, снайпер. Я прикинул, откуда могла просматриваться внутренность чердака, на котором скрывался боевик, и пришёл к выводу, что снайпер сидит где-то на дереве, за пределами бетонного периметра.

Уж не Валерка ли рыжий ведёт оттуда прицельный огонь? Да нет, чушь собачья! Из этого бухгалтера снайпер как из меня первая леди страны. Да и как он оказался бы на той стороне?

Кстати, куда он пропал? Ведь следов его мы так и не нашли.

— Нам кто-то помогает, — сказал я задумчиво, не обращая внимания на свистящие вокруг пули. — Пулемётчика только что завалили.

Он кинул на меня быстрый взгляд и снова прильнул к окну.

— А хрен его знает! Может, ещё кто-нибудь из наших…

— Ты ж говорил, нету больше никого.

— Так ведь мог и ошибиться… А, ч-чёрт!

Сергея с силой отбросило от окна. Он упал на спину, из-под его головы на земляной пол тут же натекла лужа крови. Из шейной артерии короткими толчками забил красный фонтан. Кровь, горячая, дымящаяся, падала ему на лицо, на грудь, заливала глаза, рот, уши. Он захрипел, в глотке его что-то заклокотало, забулькало. Руки беспорядочно шарили по лицу, шее, пытаясь зажать разорванный сосуд.

Я бросился к нему. Жгут! Нужен жгут! Нет, жгутом здесь не поможешь, здесь нужно что-то другое…

— Держись, Серёга! Сейчас… сейчас что-нибудь придумаю.

Сквозь клокотанье, которое издавало его горло, я уловил отдельные слова:

— Брат… прости… всё, что мог… сделал… это правильно… прости… бей их, мразей… бородатых… до последнего…

Он нащупал мою руку, крепко сжал её. Липкая, ещё тёплая кровь этого потерявшегося в жизни русского парня скрепила наше последнее рукопожатие.

Наверху, под самой крышей, разорвалась граната. Опять бьют из гранатомёта, сволочи! На нас посыпались доски, обрывки рубероида, какой-то строительный мусор. Потом крыша рухнула и погребла под обломками тело Сергея, безвестного солдата никому не нужной войны.

Я едва успел отскочить в сторону.

Ну всё, с меня хватит! Сейчас я вам такой фейерверк устрою, мало не покажется! Вынув из-за пояса стопку газет, которые прихватил сегодня утром (как давно это было!), я разодрал их, разбросал по полу, завалил досками, чиркнул зажигалкой и поджёг. Бумага тут же занялась, пламя быстро побежало по сухим доскам, жадные его языки уже лизали брёвна сруба.

Погребальный костёр для российского бойца, с мрачным злорадством подумал я. Помнить будете, суки, до конца дней своих…

Полный отчаянной решимости, я выскочил из дверного проёма — и тут же попал под перекрёстный огонь двух боевиков, которые блокировали выход с двух сторон. Я шарахнулся назад, туда, где пламя уже начинало припекать.

Я оказался в западне. Ну и пусть! Всё равно мне отсюда не выбраться. Лучше сгореть заживо на этом погребальном костре, вместе с моим боевым корешем, чем погибнуть от пули террориста. Я высунул ствол автомата наружу, дал наобум очередь. «Калаш», верно служивший мне всё это время, захлебнулся. Всё, конец спектаклю, патроны кончились, теперь меня можно брать голыми руками. Только голыми не получится, у меня ещё и зубы есть. Если надо, зубами этих тварей рвать буду.

Я отбросил ненужный больше автомат в сторону. И тут в дверном проёме, сквозь пелену дыма, увидел силуэт боевика. Он больше не таился, догадавшись, видимо, что патронов у меня больше нет. Боевик держал автомат на изготовке, но не стрелял и внутрь не заходил. Меня он видеть не мог, поскольку дымовая завеса надёжно скрывала меня от его глаз. Он ждал.

Они хотят взять меня живым! Ну уж нет, тут вы, ребята, просчитались. Живым вам меня не взять. Равно как и мёртвым.

Дышать становилось всё труднее. Дым ел глаза, забивался в лёгкие. Я чувствовал нестерпимое удушье, кашель раздирал моё нутро. От разгоравшегося пламени веяло жаром преисподней. Кажется, я не дождусь конца этого спектакля.

В дверном проёме появился ещё один силуэт. Но и он не решился войти внутрь. Ага, вот и третий! Я узнал его: это был Хасан. Как жаль, что я не приберёг для него последний патрон.

На плече у Хасана лежала гранатомёт. Вот, значит, что они задумали. Шарахнуть по мне из граника — и никаких проблем. Быстро и надёжно, с гарантированным успехом. И никаких следов.

И хотя я понимал, что подошёл к крайней своей черте, что жить мне осталось считанные секунды, инстинкт самосохранения толкнул меня на последний безумный шаг. Нет, я не бросился с кулаками на этих убийц, напротив, я сделал отчаянный прыжок вглубь помещения, туда, где огонь ещё не разгорелся с такой силой, как у выхода.

Это был самый дальний угол. Здесь, непонятно зачем, была свалена охапка сена. Плохо соображая, что делаю, я разбросал ногами сено в разные стороны, а сам, забившись в угол, скрючившись в позе эмбриона, зашёлся в судорожном кашле.

От нестерпимого жара клоки сена, ещё в воздухе, вспыхивали и тут же сгорали. На голове у меня уже начинали тлеть волосы.

Всё, теперь уж точно конец.

Рука случайно нашарила на земле что-то металлическое. Поднял, поднёс к слезящимся глазам. Пистолет. Проверил обойму — пуста. Валеркин, понял я. Бухгалтер был здесь. А потом исчез. Как сейчас исчезну и я.

Наверное, под занавес у меня начались галлюцинации. Мне почудилось, будто почва под моими ногами пришла в движение и стала проваливаться. За голени кто-то ухватился и потянул вниз, под землю.

Наверное, черти волокут в преисподнюю. Больше некому. Да и некуда.

Удар огромной силы — и я ясно ощутил, как асфальтоукладочный каток плотно трамбует мою бедную головушку. Потом мой черепок лопнул…

33

— Кажется, в себя приходит, — донёсся до меня далёкий-далёкий голос.

— Да вроде. — Этот голос был уже ближе. — Чудо, что вообще жив остался. Граната-то прямо над головой разорвалась. И ни одним осколком не зацепило. Вот ведь действительно говорят, в рубашке родился.

И совсем уже рядом:

— А Рукавицыны, они все такие. Наш, сибирский замес.

— Глянь-ка, глаза открывает!

Я, действительно, пытался открыть глаза. Усилие это мне давалось с превеликим трудом. Микрон за микроном, я приподнимал налитые свинцом веки — и вот наконец распахнул их полностью.

Надо мной склонилось две мужские головы. Бородатые.

«Чехи»! — стрельнуло у меня в мозгу. — Взяли всё-таки, живым взяли!

Или мёртвым? В том бородаче, который справа, я смутно узнал своего отца — видел его как-то на фото, что мать зачем-то хранила. Ну конечно же, я на том свете! Умер, то есть.

Чушь какая! Того света не бывает. А какой бывает? Уж на этом-то меня точно быть не должно.

— А крепко, видать, его контузило, — проговорил один бородач.

— Ну, от контузии ещё никто не умирал, — отозвался второй. — Оклемается.

И тут до меня наконец дошло: я жив! И эти двое — не «чехи», а наши, обычные, русские ребята. Даром, что бородачи.

— Мужики, я живу, — пролепетал я, с трудом управляясь с собственным языком. — Живу, понимаете!

— Конечно, живёшь. Куда ж ты, Иван Рукавицын, денешься.

Я попытался встать.

— Лежи, лежи! Куда это ты, парень, собрался?

Я мотнул головой — и она отозвалась тупой ноющей болью. Я невольно застонал.

— Мне надо. Обязательно надо, — бормотал я, плохо понимая, что несу.

Несмотря на протесты бородачей, я сел. И тут пелена окончательно спала с моих глаз.

Я сидел на траве, в лесной глуши, а вокруг щебетали птицы, ласково веял летний ветерок, сквозь кусты бузины и молодой подлесок приветливо пробивались солнечные лучи. Здесь же, на траве лежало две снайперские винтовки, коробки с патронами, походная рация. Чуть поодаль было свалено несколько рюкзаков и армейских вещмешков.

Где-то вдалеке гремели беспорядочные выстрелы.

Война. Я на войне. Я всё ещё на войне.

Жутко болела голова, всё тело ломило и трясло, словно с жуткого похмелья. Я попытался встать, но вместо этого меня вырвало. В голове что-то взорвалось — и мне внезапно стало легче.

Я огляделся. Из двоих бородачей остался один. Тот, который показался мне моим отцом, куда-то ушёл.

— Дай покурить, — прохрипел я, обращаясь ко второму.

Тот, всё время сидевший рядом, прикурил сигарету и сунул мне её в рот. Я с наслаждением затянулся.

— Где я? — спросил я.

— У друзей. Всё, расслабься, самое страшное уже позади.

— Стреляют. Где это?

— Всё там же, на полигоне. Не волнуйся, всё под контролем.

— Кто вы?

— Мы-то? — Он улыбнулся. — Мы-то местные, промысловики. А вот тебя каким ветром сюда занесло, это ещё вопрос.

Я махнул рукой. Не до объяснений мне сейчас. И без того хреново.

— Выпить есть? — спросил я.

— Найдём.

Он вынул из рюкзака фляжку, плеснул из неё в алюминиевую кружку.

— На, держи. А это на закус, — и он сунул мне в руку солёный огурец.

Я залпом выпил, и только на последнем глотке понял, что это был чистый спирт. Дыхание перехватило, глаза полезли из орбит.

— Да закусывай ты, чего тянешь.

Я сунул в рот огурец, челюсти сами судорожно заработали, подчиняясь вековому рефлексу.

Вроде прижилось. Ух, ну и отрава! По груди тут же разлилось приятное живительное тепло.

Я снова сунул в рот сигарету. В моей больной, битой-перебитой головушке мягко зашумело. Я чувствовал, как силы возвращаются в моё тело.

— Мне надо идти, — сказал я. Шатаясь, кое-как поднялся на ноги.

— Куда это ты собрался, парень?

— Туда, — махнул я рукой в ту сторону, откуда стреляли. — Я там ещё не закончил.

— Ага, тебя там только и не хватает. Остынь, парень, там и без тебя закончат. Уж можешь мне поверить.

Вояка из меня, действительно, сейчас был никакой. Этот мужик прав.

— Как я всё-таки здесь очутился? Ничего не помню.

— Ещё бы помнить! Да в тебя чуть ли не в упор из гранатомёта пальнули, как жив остался, до сих пор диву даюсь. А потом тебя Дмитрий наш через ход подземный выволок. За ноги. Некогда было церемониться, вот он за ноги и вытянул. Брательника как-никак спасал.

Шорох за спиной заставил меня обернуться.

Из кустов мне навстречу шагнул сияющий Валерка, этот рыжий проходимец из села Куролесово.

— Опа-на! — невольно воскликнул я. — С того света, что ли?

— Как и ты, — рассмеялся он и затряс мою руку. После боевого крещения он позволил себе перейти со мной на «ты». А я этого поначалу и не заметил. Когда же заметил, то с лёгкостью простил ему. Как ни верти, а парень заслужил прощения, это уж точно.

— Может быть, ты мне объяснишь, что здесь всё-таки происходит? — обратился я к рыжему.

Глаза его ещё больше засияли. Казалось, он сейчас выскочит из собственного тела от переполнявшей его радости.

— С удовольствием.

Но рассказать он мне ничего не успел.

Над нашими головами, над самой кромкой леса, с грохотом пронеслась вереница вертолётов — туда, к полигону. И тут же прогремело несколько взрывов. Вертушки, сделав круг, вновь пронеслись над нами и зашли для второго залпа. То, что они обстреливают полигон, мне стало ясно с самого начала. Знакомая картина, навидался таких атак на своём веку выше крыши, и в Афгане, и в Чечне.

Потом всё стихло. Отстрелявшись, вертушки улетели на базу, выстрелы со стороны полигона прекратились. Неужели всё закончилось? Хотел бы я только знать, что именно закончилось?

Откуда-то справа до моего слуха донёсся шум двигателей. Я прислушался. По характерному звуку я узнал колонну БТР. Да что здесь в конце концов происходит? Целая воинская операция: вертолёты, бронетранспортёры — танков только не хватает. Я не удивлюсь, если на полигон с воздуха выбросят десант спецназа.

Из леса к нашему биваку начали выходить вооружённые люди. Здоровые, крепкие мужики, дублёные, прокопчёные, настоящие таёжные богатыри. Трое или четверо из них были со снайперскими винтовками. Всего их собралось пять человек, шестого несли на самодельных носилках. Он стонал и, похоже, был в беспамятстве. Раненый! — догадался я.

— Матвеева на шоссе! Там передать санитарам, — распорядился бородач, в котором я поначалу ошибочно признал своего отца.

Его взгляд упал на нас с рыжим. Суровые глаза тут же потеплели, вокруг них веером разлетелись мелкие морщинки.

— А, вот вы где, герои!

— Дмитрий Петрович, я…

Рыжий попытался что-то сказать, но от переполнявших его чувств сбился и смущённо умолк.

— Погоди, Валерий, — отстранил его бородач, — с тобой мы после потолкуем. Дай мне сначала с брательником поздороваться. Ну здравствуй, брат Иван. А я — Дмитрий.

И он стиснул меня в объятиях, из которых, как мне поначалу показалось, живым я уже точно не выберусь.

34

Он и вправду походил на моего отца. На нашего с ним отца. Здоровый бородатый мужик под два метра ростом, таёжный волк, уверенный в себе, крепко стоящий на ногах. Было ему лет сорок или даже больше.

— Ну и кашу ты здесь заварил, брат, — с широкой улыбкой проговорил он. — Видишь, что творится? — он кивнул через плечо, в сторону бандитского полигона. — С твоей подачи всё, Иван. Это ж надо, какое осиное гнездо разворошил!

Я с интересом разглядывал его. Вот он, значит, каков, мой старший братец! Я попытался улыбнуться, но вместо улыбки губы мои исказил болезненный оскал. Как ни верти, а чувствовал я себя так, словно по мне только что проехалась целая танковая колонна. На моём теле места живого не осталось, а голова вот-вот готова была взорваться от жуткой боли, которую не могла заглушить даже доза выпитого спирта. И рука… с рукой, по-моему, у меня совсем худо было.

— Что, совсем хреново? — спросил Дмитрий с участием.

Я стиснул зубы и кивнул.

— Да, видок у тебя неважнецкий, — озабоченно покачал он головой. — Ничего, мы тебя сейчас медицине передадим, они тебя живо подлатают.

— Он на руку жаловался, — заметил Валерка. — Рана у него там какая-то, кажется.

— Рана, говоришь? — он снова повернулся ко мне. — Что-нибудь серьёзное?

— Серьёзное. Воспалительный процесс уже который день идёт. Того и гляди, гангрену заработаю.

— А вот это ни к чему. Ладно, о деле после потолкуем, а сейчас двигаем на шоссе. Там тебе первую помощь окажут. Сам-то дойдёшь?

Я пожал плечами.

— Попробую.

— Ясно. Эй, мужики! Помогите парню до дороги добраться. Да поаккуратней с ним там! Брат от мне, ясно?

Два бородача подхватили меня под руки и осторожно повели через лес, туда, откуда доносился шум бронетехники. Следом двигались остальные члены этого странного сообщества, которые самым невероятным образом оказались здесь и пришли мне на выручку.

— Стойте! — вдруг вспомнил я. — В лесу моя сумка осталась, ещё с того раза. Забрать бы её…

— Да здесь твоя сумка, — успокоил меня Дмитрий. — Нашли мы её. Целёхонек твой багаж, не волнуйся.

Я успокоился. С этими людьми я, кажется, мог быть спокоен во всём.

Скоро мы добрались до шоссе. Здесь творилось настоящее столпотворение. Люди, БТРы, БМПешки, легковушки с какими-то военными начальниками — всё это двигалось, перемещалось куда-то, мельтешило перед глазами. Мне показалось, что здесь были представители не только разных родов войск, но и разных силовых ведомств.

До ворот полигона было метров триста. Они были распахнуты настежь, там вовсю хозяйничали солдаты. Наши солдаты.

Как только наша группа вышла из леса, к нам подкатила чёрная «волга». Дверца распахнулась, и из неё выбрался генерал. Самый настоящий. И прямиком направился к нам.

Чем дальше, тем я меньше понимал, что вокруг меня происходит. Вот уже и до генералов дело дошло. Глядишь, и маршалы скоро вереницей потянутся.

Дмитрий и генерал крепко обнялись.

— Жив, жив, лейтенант! — хлопнул генерал моего брата по плечу. — Всё такой же, как и тогда, под Кандагаром. Годы, гляжу, тебя не берут.

— Да и вы, Пётр Иванович, молодцом, — улыбнулся Дмитрий. — Полтинник уже год как разменяли, а любому молодому фору дадите. Кстати, мой брат, Иван, — представил он меня. — Тоже из наших.

Из наших. Из «афганцев», то есть, догадался я. Вот и для Серёги я был одним из наших, но только уже из «чеченцев».

Генерал крепко стиснул мою руку. Судя по рукопожатию, силёнкой Бог его не обидел: этот бравый ветеран, действительно, любого новобранца за пояс заткнёт.

— Спасибо вам, ребята, — сказал он тихо. Потом обратился к Дмитрию: — Пора мне, лейтенант. Видишь, сколько войск нагнали. Надо решить кое-какие межведомственные формальности.

— Откуда, интересно, фээсбэшники об этом деле пронюхали?

— Эти ребята всегда всё наперёд знают, — не без иронии заметил генерал. — Работа у них такая, понимаешь. Как где жареным запахнет, они тут как тут. Мне другое странно: как наши доблестные коллеги из МВД здесь оказались?.. Ладно, не буду тебя грузить, лейтенант, сам разберусь.

Он открыл дверцу своей машины.

— Прощай, лейтенант. Звони, слышишь? Не забывай своего боевого комбата.

— Не забуду, Пётр Иванович. Но и вы обещанное выполнить не премините.

— Обещанное? — Генерал замер с занесённой ногой. — Какое обещанное?

— А кто грозился ко мне на охоту приехать, а? — прищурился Дмитрий.

— А, вот ты о чём. Обязательно приеду, лейтенант. Слово даю.

— Жду, Пётр Иванович. Я вам такую охоту организую — до конца жизни своей помнить будете.

Генерал кивнул, сел в машину и укатил.

— Вместе в Афгане лямку тянули, — глядя вслед удаляющемуся автомобилю, задумчиво проговорил Дмитрий. — Он у нас батальоном командовал, а я под его началом служил, уму-разуму набирался, лейтенантом зелёным, ещё необстрелянным. Классный мужик. Это он из меня человека сделал, научил, как выжить и в то же время не стать подлецом. Сложная наука, не каждому по зубам. А когда всё кончилось, я на гражданку подался, домой вернулся, в тайгу. Ребят позвал, друзей своих боевых — поехали. Шестеро нас было — вшестером сюда и приехали. Так-то вот. А комбат наш на службе остался. Теперь вот генерал.

В этот самый момент я почувствовал, что последние силы покидают меня. Опасность миновала, вот я и позволил себе расслабиться. В глазах у меня появился какой-то туман, всё куда-то поплыло, поехало, ноги вдруг стали ватными, чужими…

Всё, я на пределе, резерв исчерпан.

— Брат, ты чего? — донёсся до меня ставший неожиданно далёким голос Дмитрия. — Совсем худо, да? Ты держись, парень, сейчас мы тебя… в надёжные руки… ты только держись…

Слова долетали до меня какими-то бесформенными звуковыми сгустками, то проявляясь, то пропадая, словно кто-то крутил регулятор громкости из одного крайнего положения в другое. Меня снова подхватили под руки и куда-то поволокли. Я смутно соображал, что со мной происходит, но сейчас мне было уже всё равно. Мною овладело полное бессилие, не только физическое, но и умственное, какая-то вселенская апатия. И когда сознание начало покидать меня, я не особенно-то сопротивлялся.

Пропади оно всё пропадом…

35

На вторые сутки я категорически заявил, что не останусь здесь больше ни секунды. Всё. Хватит. Я здоров, как бык. Домой пора, к сыну, к матери. Как они там? Да и подругу, комом снежным свалившуюся мне на голову, повидать хотелось, ведь я стольким ей обязан.

Провинциальная больница, в которую меня уложили, была крохотной и очень древней, но зато чистой, уютной и ухоженной, да и отношение медперсонала к пациентам отличалось теплотой и участием, не в пример столичному, где все взаимоотношения давно уже переведены на «договорную основу»: шагу бесплатно ступить не дадут. Если честно, то пациентов в больнице было раз-два и обчёлся. По крайней мере, в просторной палате, где я лежал, больше не было ни души. Не сезон, видать: поближе к зиме народ сюда потянется.

Больница, кстати, располагалась в посёлке Таёжный — именно отсюда несколько дней назад я укатил в Москву, спасаясь от преследования полковника и его банды.

Моё решение покинуть больницу было отвергнуто, причём в весьма категоричной форме, молодой, но очень строгой докторшей. На все мои мольбы, требования, причитания и угрозы она оставалась непреклонной, мотивируя свой отказ одним-единственным аргументом: «Дмитрий Петрович просил как следует подлечить вас и не отпускать, пока он не приедет». И я вынужден был подчиняться каждый раз, когда слышал это её безапелляционное заявление.

Надо отдать ей должное: несмотря на свою молодость, она оказалась настоящим профессионалом и быстро привела мой организм в порядок. Потому я и не в силах был противиться ей и её настойчивому желанию дождаться приезда моего брата. А если честно, то после всех этих передряг я ещё легко отделался. Воспаление в левом плече, хотя и сильно тревожило меня в последние дни, было локализовано и вряд ли распространилось бы дальше. Так что о гангрене речь вообще не шла. Да и на голове рана не представляла опасности, а последствия лёгкой контузии от разрыва гранаты исчезли уже через сутки. Именно поэтому я не видел оснований держать меня в больничной палате и дальше.

Тем не менее, я вынужден был подчиниться. Ладно, отлежусь, отдохну малость, силёнок поднаберусь. Кроме того, мне не терпелось узнать, что же всё-таки произошло на полигоне, а сообщить мне это мог только Дмитрий, мой таёжный брат. Волей-неволей я должен был его дождаться.

Он появился во второй половине того же дня. Большой, неуклюжий, бородатый, он с шумом ввалился в палату и тут же озарил её своей широченной улыбкой. На тумбочку плюхнулся огромный, как и он сам, букет лесных цветов. Сам сел рядом, тяжело опустившись на больничный стул.

— Ну что, брат Иван, оклемался? — прогудел он мягким баском. — А я за тобой.

— Ну наконец-то! — обрадовался я. — А то мне здесь уже невмоготу.

— Что так? Или Лидия тебя здесь обижает? Лидия Николаевна! — крикнул он в открытую дверь палаты. — Будь так добра, подойди к нам.

— Да ты что! — испуганно зашикал на него я. — Она-то здесь причём!..

— А вот ещё как причём, — загадочно улыбнулся он.

В палату вошла строгая молодая докторша.

Дмитрий слегка приобнял её за талию и привлёк к себе. У меня аж челюсть отвисла от изумления. Такой фривольности от своего брата-провинциала я никак не ожидал.

— Знакомься, Иван: Лидия, моя жена. А это Иван Рукавицын, мой внезапно объявившийся брат.

И тут чудо произошло на моих глазах. Строгая докторша вдруг улыбнулась такой мягкой обворожительной улыбкой, что в первое мгновение я даже не узнал её. Вот уж никогда не думал, что игра лицевой мускулатуры способна столь кардинально преобразить человека! А она действительно преобразилась — словно по мановению волшебной палочки.

— Очень рад… — пролепетал я и тоже улыбнулся.

Так, значит, она жена моего брата! И ведь ни словом не обмолвилась за эти неполных два дня, даже не намекнула. «Дмитрий Петрович просил не отпускать…» Тоже мне, конспираторы!

Дмитрий с хитрым прищуром наблюдал за моей реакцией. По-моему, он остался доволен. Хлопнул себя ладонью по колену и поднялся.

— Так, церемония знакомства состоялась. Теперь к делу. Лидочка, ты не против, если я заберу твоего подопечного? Я его своими средствами подлечу, народными.

— Забирай, дорогой, а то всё равно к утру сбежит. Не понравилось ему у нас. Так ведь, Иван?

— Да нет, почему же… — смутился я и, кажется, покраснел.

— Что, готов ещё поваляться на больничной койке? — рассмеялся Дмитрий. — А то пожалуйста, никто тебя отсюда не гонит. Ну как?

— Нет, я на волю! — вскочил я, как ужаленный. — Вы уж меня, Лидия Николаевна, извините…

— Почему «вы» и почему «Лидия Николаевна»? — сказала она, продолжая мило улыбаться. — Мы теперь как-никак родственники. Прошу на «ты» и просто «Лида». Договорились?

Я кивнул.

— Ничего, привыкнет, — махнул рукой Дмитрий. — На волю так на волю. Всё, жена, готовь брата к выписке. Прямо сейчас и поедем. У тебя смена до восьми? — Она кивнула. — Значит, вечером и отметим встречу, все вместе. Дома.

Она вышла, а мы с братом стали собираться. Хотя собирать-то особенно было нечего: я сюда поступил налегке.

— Мы сейчас куда? — спросил я.

— А ты разве не понял? Домой, Ваня, в родное Куролесово. Туда, куда ты так и не доехал.

— Мне в Москву надо. Понимаешь, до сих пор не знаю, как там мои. Неспокойно как-то на душе…

Дмитрий положил свои тяжёлые лапищи мне на плечи и посмотрел прямо в глаза.

— Всему своё время, брат. А с твоими всё в полном порядке, за это я тебе ручаюсь. Всё под моим личным контролем. Расслабься и отдыхай. Тебя ещё сюрприз ждёт, да не один. Понял?

— Понял.

— Ну вот и ладно. А сейчас — ко мне на фазенду.

На улице нас ждал «уазик». А за рулём сидел… конечно же, Валерка, рыжий бухгалтер из Куролесово.

36

— Ну, за встречу, брат, — поднял стакан Дмитрий.

Я двинул ему навстречу свой, наполненный до краёв, мы звонко чокнулись и выпили. Крепка, зараза, эта сибирская самогонка! Да ещё настоянная на каких-то местных травах.

— Это лекарство не то что тебя — мёртвого на ноги поднимет, — авторитетно заявил Дмитрий, закусывая «лекарство» солёными грибочками. — Трава здесь особенная, целебная подобрана, от прадедов наших рецепт пришёл, веками опробован. От всех хворей лечит. Ноу-хау, можно сказать.

Мы сидели в гостиной его дома, в Куролесово, за большим дубовым столом, на котором красовалась здоровенная бутыль (четверть?) эксклюзивного сибирского «лекарства», несколько луковиц, целая горка ароматной зелени, только что с грядки, миска с солёными грибами, ещё одна — с квашенной капустой, шмоток сала, порезанный крупными кусками, и разломанная руками буханка чёрного хлеба. Мы были вдвоём, до приезда Лиды оставалось ещё два часа, поэтому поделиться друг с другом тем, что накопилось на душе, времени у нас было более чем достаточно. А рассказать друг другу было что.

Вот что я узнал из рассказа Дмитрия.

В тот день и в тот самый час, когда неизвестные люди в штатском, представившись сотрудниками милиции, приехали в село и увезли с собой рыжего Валерку, Дмитрия в селе не оказалось. Он был в тайге и вернулся только ночью. Узнав о случившемся и заподозрив неладное, утром следующего дня он навёл справки в районном УВД и выяснил, что никто от них в село не выезжал. Тогда-то он и сообразил, кем, скорее всего, были те молодчики. И понял, что бедного парня надо выручать.

Дмитрий заведовал крупным охотничьим хозяйством, в штате которого работало около десятка профессиональных охотников. Пятеро из них — бывшие его сослуживцы, ещё по Афгану, которых он привёз с собой в Куролесово по окончании службы. Рассказы о прелестях суровой таёжной жизни, на которые Дмитрий не скупился, сыграли свою роль: все пятеро решили ехать с ним, причём навсегда. Те, кто был женат, перевезли сюда и свои семьи. Словом, поселились на постоянное жительство. Был в этом деле один существенный нюанс: все шестеро, выполняя свой интернациональный долг на территории ДРА, были снайперами. Это-то и сыграло решающую роль при выборе ими гражданской профессии, ведь охотник — этот, фактически, тот же снайпер. При этом на «гражданку» они попали не с пустыми руками. Уж не знаю, как им удалось пройти все «шмоны», но с войны каждый из них привёз, тайком, конечно же, свою боевую снайперскую винтовку. Не для того, чтобы пускать её в ход, а так, на память об Афгане, о бурной, горячей молодости, в качестве своеобразного военного сувенира.

Вот этих-то ребят и собрал Дмитрий на экстренное совещание. Не как своих подчинённых собрал, а как надёжных, испытанных друзей и боевых соратников. Всё им рассказал и попросил совета.

Решение было принято единогласно: идти на выручку. Достали из тайников схороненные «винторезы», заготовили кое-каких припасов и, никому не сообщив, куда направляются, на двух внедорожниках спешно покинули село.

В посёлке Таёжном Дмитрий созвонился по межгороду с бывшим своим комбатом, ныне генерал-лейтенантом Купцовым, имевшим в оборонном ведомстве немалый вес, и сообщил об учебном полигоне, где систематически убивают людей, случайно оказавшихся в этом районе. Дал примерные координаты, попросил принять меры по спасению их земляка и вскользь, как бы между прочим, упомянул, что направляется туда же с группой бойцов «особого назначения», бывших воинов-интернационалистов, «имена которых товарищу генералу хорошо известны». Ответа генерала он дожидаться не стал — повесил трубку.

Теперь надо было найти этот полигон. Охотники знали тайгу как свои пять пальцев, однако двести километров от Куролесово — расстояние немалое, так далеко им в своих охотничьих походах бывать не доводилось. Зная только направление и руководствуясь скудными данными, полученными от рыжего бухгалтера, они отправились на поиски.

Полигон был обнаружен только к вечеру. Осторожно изучив периметр и систему слежения, наши профи расположились на ночлег. А поутру облюбовали несколько высоких деревьев в разных точках периметра и установили с них наблюдение за территорией полигона.

Определить наверняка, что похищенный бухгалтер находится именно здесь, в этом бандитском логове, у них возможности не было, однако логика подсказывала, что это именно так. А если так, если Валерий действительно здесь, то предугадать его дальнейшую участь было нетрудно: достаточно вспомнить печальный конец его тёзки. Поэтому действовать нужно было быстро и решительно.

Получив необходимую визуальную информацию, к полудню охотники составили план действий. План авантюрный, зато, в случае удачной его реализации, успех был почти гарантирован.

— Дело в том, что до ближайшей к забору постройки, имитирующей деревенскую избу, было не более пяти метров. Мы решили прокопать под бетонным забором подземный лаз, который прямиком выходил бы внутрь постройки. Благо, каждый из нас прихватил с собой сапёрную лопатку. Согласен, идея абсурдная, тем более, что мы могли не успеть: если они запланировали процедуру на этот же день, то весь наш план пойдёт прахом. К счастью, до вечера ничего не произошло. А как стемнело, мы начали копать. Пятеро крепких мужиков, по очереди, по двадцать минут каждый. Шестой оставался на дереве, наблюдал за площадкой. Тяжко пришлось, чего уж скрывать, ночи в июле короткие, работать пришлось в бешеном ритме, но до рассвета всё-таки уложились. А тут ещё камера слежения над головой. Правда, мы в мёртвой зоне оказались, но всё равно опасность засветиться была велика. Дыру на той стороне, что в земляном полу, прикрыли охапкой соломы, которая очень кстати обнаружилась возле постройки. На случай, если какой-нибудь кретин забредёт сюда.

— Ну хорошо, прокопали, а дальше что? — недоумевал я. — На что вам этот лаз нужен был? Ведь не штурмовать же решили вы эту базу!

— Конечно, нет. Хотя такой вариант тоже рассматривался. Но потом, в процессе наблюдения за объектом, стало ясно, что нам их в открытой схватке не одолеть. Их было в несколько раз больше, да и вооружены они были не нашими «винторезами», от которых в открытом бою толку никакого, а автоматами, не говоря уже о более тяжёлой артиллерии. Нет, наша задумка была в другом, и во многом её выполнение зависело от сообразительности Валерия.

А задумка таёжников заключалась в следующем: на территории лже-деревни, по всему пути предполагаемого следования жертвы, в качестве которой вынужден был выступать рыжий бухгалтер, наши бравые авантюристы решили оставить некие подсказки, которые помогли бы Валерке сориентироваться и направили бы к той самой постройке, к которой был прорыт подземный лаз. Как решили, так и сделали.

— Послали Виктора, самого маленького и юркого из нас. Он без труда пролез по нашему тоннелю и выбрался на поверхность по ту сторону забора. К тому времени уже совсем рассвело, риск быть обнаруженным значительно возрос, но выбора у нас не было. Мы же тогда не знали, что процедура состоится только через несколько дней! Подготовились бы тогда более основательно. Виктор же, вспомнив свои молодые годы, когда служил в разведроте и был лучшим из лучших, в течение часа прошерстил весь участок и оставил десятка два знаков. Знаешь, что он придумал в качестве таких знаков? Стрелку, указывающую направление движения, которую он чертил на земле штык-ножом, а рядом надпись: «Куролесово». Мол, свои здесь, рядом, помогут. Я как раз сидел на дереве и наблюдал за ним в бинокль. Работал он, надо сказать, виртуозно, я едва успевал за ним взглядом. Он ящерицей мелькал меж построек, оставляя за собой своеобразные следы-подсказки. Я очень надеялся, что Валерий обратит на них внимание, иначе все наши старания оказывались тщетными. На свою удачу, он их заметил. Они-то и вывели его к пункту назначения, к той крайней постройке, и дальше, через подземный ход, на нашу сторону.

Я вспомнил, как Валерка, преследуемый автоматчиками, поначалу укрылся за одной из построек, но потом, рискуя жизнью, вопреки здравому смыслу, вновь выскочил под пули и лишь чудом остался жив. Оказалось, здравый смысл ему не изменил: по-видимому, он нашёл отметки, оставленные Виктором, и теперь действовал в соответствии с их указаниями.

Кстати, он оказался наблюдательнее меня: я никаких отметок не заметил.

— Но это было позже, а пока мы сидели и ждали, — продолжал Дмитрий.

Ждать им пришлось долго, несколько суток. И с каждым прошедшим часом они всё чаще и чаще задавались вопросом: а здесь ли вообще содержат Валерия? Не пошли ли они с самого начала по ложному пути? Может быть, бедного бухгалтера уже давно и в живых нет?

На третью ночь всё тот же Виктор проник на территорию объекта и тайком пробрался к административному зданию. Миновав посты, в одном из окон, сквозь решётку, он увидел Валерия. Несчастный пленник не спал, тусклый свет ночника освещал его бледное, осунувшееся лицо. Связаться с ним Виктору не удалось, но теперь им, по крайней мере, было известно, что парень жив и содержится именно здесь, а не в другом месте.

И опять потянулись дни ожидания. Запасы продуктов подошли к концу, пришлось отрядить двоих на станцию для пополнения продовольственных запасов.

— Там-то, на станции, они и столкнулись с группой бандитов на армейском «джипе». На наших ребят они не обратили никакого внимания. Охотники и охотники, мало ли их здесь разъезжает по округе. Бандиты околачивались у железнодорожных путей и чего-то ждали.

— Меня, — усмехнулся я. — Они ждали меня.

— Вот именно. Московский поезд вот-вот должен был подойти. Но мы-то тогда ещё не знали, что ты сам, по своей воле, в их лапы идёшь! Нам и в голову прийти не могло, что ты можешь вернуться. Словом, ребята затоварились продуктами и поспешили убраться восвояси. А дорога-то одна, что в наш лагерь, что на полигон. Вот им и пришло в голову разведку провести, узнать, зачем эти молодчики на станции ошивались. Не доезжая где-то полукилометра до объекта, они свернули в лес, спрятали машину, а сами в кустах засели. Ждать пришлось недолго: через двадцать минут джип проскочил мимо них в сторону полигона. Он вёз тебя.

— Я видел ваших людей, — вспомнил я тот эпизод.

Дмитрий кивнул.

— Тогда я ещё не знал, что это был ты. В тот момент я как раз на «фишке» сидел и хорошо видел, как привезли ещё одного пленника: на нём были наручники. О том, кто этот пленник, мы узнали в самый последний момент, от Валерия, когда вытащили его из-под земли.

Я кивнул. Мы выпили ещё по одной.

— Той же ночью прибыли чеченцы. Вот тогда-то мы и сообразили, что дела на этом объекте творятся куда более серьёзные, чем мы думали сначала.

Уже порядком захмелев, я спросил:

— А того чечена, что с пулемётом на чердаке устроился, ваши ребята сняли?

— Наши. И не только его. Когда ты хату подпалил, бандюки, что в укрытии за боем наблюдали, из щелей своих повылазили. Струхнули, видать, что пожар на всю их базу распространится, а то и на тайгу перекинется. Тогда им каюк. Вот и решили вмешаться. Тут-то их наши ребята и почикали, с деревьев. А у снайпера, сам знаешь, что ни выстрел, то попадание. Те сначала понять ничего не могли, заметались в панике, как тараканы, потом снова в свои щели попрятались, палить начали направо-налево, да только всё без толку. Наши-то надёжно были укрыты, толк в маскировке знают. Бандюков десять, наверное, положили. А потом войска в дело вступили.

— Откуда здесь войска?

— Полагаю, генерал Купцов позаботился. Я ведь с тем и позвонил ему тогда, чтобы запустить весь этот механизм. Понимал, что без посторонней помощи нам не обойтись. А пока суть да дело, пока маховик военной машины раскрутился до нужных оборотов, пока докатился до этой таёжной глубинки, шесть суток минуло. Ещё немного, и они бы опоздали. Мне другое неясно: каким образом смежные ведомства об этом деле пронюхали? ФСБ, например. Хотя Купцов и говорит, что они всегда всё первыми узнают — мол, на то они и безопасность, — меня этот аргумент не убеждает. А уж как вэвэшники сюда вклинились, для меня вообще загадка.

Вера Никитина, подруга моя боевая, сработала, — вдруг осенило меня. Она же в МВД трудится, выходы имеет на всякое высокое начальство, вот и добилась отправки спецназа внутренних войск в заданную точку планеты.

Я поведал Дмитрию о своих соображениях, а заодно рассказал ему о тех злоключениях, что выпали на мою долю за последние дни — начиная с телеграммы из Куролесово и кончая схваткой с чеченцами в горящей избе.

— Одно я никак понять не могу, — добавил я в заключение. — Как они бухгалтера вычислили? Ну, со мной-то всё ясно: у них на руках был мой паспорт, а вот с Валеркой как? Ведь он, кажется, нигде не наследил.

— Почти нигде. Один след он всё-таки оставил. Помнишь его дядю из Таёжного? Ну, того, что в тамошнем казино работает? Он тебя ещё деньгами снабдил и билет тебе до Москвы купил, на своё имя.

— Конечно, помню.

— Так вот на имени своём он и погорел. Головорезы-то эти, что по пятам твоим шли, вычислили, что именно ты укатил на проходящем московском поезде. Один из станционных работников видел, как ты садился в вагон. Его ещё удивило, что ты был без багажа, вот и запомнил. По фото на паспорте тебя опознал. А билетёрша им имя твоего благодетеля сообщила. Ну а дальше дело техники. Посёлок-то маленький, нужного человека в два счёта найти можно. Они и нашли. Нажали на него как следует, пару рёбер сломали, он побоев не выдержал и всё рассказал. В том числе и про племянника своего, Валерку.

Я кивнул. Дальше и так всё понятно.

— А что слышно о полковнике с Хасаном? Удалось их взять?

— Ты же понимаешь, брат, — ответил Дмитрий, наливая ещё по одной, — никто со мной, гражданским лицом, подробностями операции делиться не будет. Однако на твой вопрос ответ у меня есть, удалось-таки у нашего генерала кое-что выведать. Так вот, и Пастухова, по прозвищу «Полковник», и чеченского террориста Хасана Рашидова удалось захватить живыми. И тот, и другой уже в Москве, дают показания на Лубянке.

— Значит, их фээсбэшники разрабатывают?

— Похоже на то. По крайней мере, я именно так понял намёк Купцова. Терроризм, как-никак. Сразу всплывает политическая подоплёка, а это уже их епархия.

— Пожалуй, — согласился я. — А Пастухов действительно полковник. Я его по Чечне помню, только тогда он ещё в майорах ходил. Та ещё мразь. — И я рассказал брату историю с той несчастной девочкой.

— А я ведь пытался разыскать её потом, когда вернулся. Но разве в этом бардаке что-нибудь найдёшь? На войне люди сотнями пропадали — а тут какая-то девочка… Так и не нашёл.

Дмитрий слушал молча. Его волнение выдавали лишь крепко сжатые кулаки с побелевшими от напряжения костяшками пальцев да желваки, ходуном ходившие по его скулам.

— Жаль, не попался он мне, — прошептал он под конец моего рассказа, уставившись невидящим взглядом в какую-то точку посреди комнаты. — Вряд ли ему сейчас пришлось бы давать показания операм из Конторы.

— Не бери в голову, брат, — усмехнулся я. — На Лубянке умеют языки развязывать, особенно таким подонкам.

Мы выпили ещё по одной. По полной, до самых краёв. Молча, не чокаясь. Третий тост. За наших — за тех, кто навеки остался там, на этой проклятой войне.

Дмитрий поднялся. В отличие от меня, он крепко держался на ногах, спиртное на него почти не действовало. Зато я был уже совсем хорош.

— Пойдём, Вань, прогуляемся, — предложил он. — Проветришься малость, хмель из головы и выйдет. Ты уж извини, силы твои не рассчитал, по себе мерил. Тебе сначала окрепнуть надо, отдохнуть как следует, а уж потом… Ну ничего, я тебя на ноги живо поставлю. Как раны заживут, баньку для тебя затоплю. Знаешь, какая у меня банька? О! Самая лучшая в посёлке. Вот этими самыми руками срубил. Ничего, ничего, парень, ты, главное, держись, не раскисай, самое страшное уже позади. Брательника нашего, Валерку, вот только жалко. Кто ж думал, что он, дурак, такое учудит! Жадность всё, будь она трижды неладна… Что ж, сам виноват. Давай, Вань, помянем непутёвого, а там и на воздух, а?

— Давай, — кивнул я. Досада на погибшего брата давно уже исчезла, уступив жалости.

Мы молча выпили и вышли на крыльцо. Вечерняя прохлада благотворно подействовала на меня, туман в мозгах несколько рассеялся.

— Знаешь что, брат, — сказал я. — Спасибо тебе за всё, за помощь, за участие, за доброту твою — за всё…

— Э-э! — перебил меня Дмитрий. — Уж не прощаться ли ты со мной вздумал?

— Да вроде того. Ты пойми, ждут меня в Москве. Люди, дороже которых нет у меня никого. Ехать мне надо.

— А давай-ка к этому разговору вернёмся завтра, по трезвянке. Идёт? Надеюсь, переночевать-то у меня ты не откажешься?

Я улыбнулся.

— Ты не обижайся, Дмитрий. Я ведь действительно очень хочу их увидеть.

— Да я не в обиде, — махнул рукой он. Потом хитро сощурился. — Помнишь, я тебе сюрприз обещал?

— Ну.

— Вот тебе и ну. Будет тебе сюрприз, только завтра, потерпи. А пока выкинь из головы все заботы. Плюнь и разотри. Все твои проблемы я беру на себя. Имею я право, в конце концов, позаботиться о своём родном брате, а? — загремел он. — Или я тебе не брат?!

У меня аж слёзы на глазах выступили — то ли я расчувствовался чрез меры, то ли спиртное подействовало таким образом.

— Брат, — только и смог я сказать, с трудом протиснув это короткое слово сквозь комок в горле.

— Попробовал бы ты это отрицать! — взревел он и облапил меня своими богатырскими ручищами. Кости мои опасно захрустели.

Именно за этим занятием и застала нас Лида, когда вернулась с работы.

37

Не знаю, можно ли было считать обещанным сюрпризом то, что поутру я встал совершенно свежим, полным сил, выспавшимся, абсолютно здоровым и без тени намёка на наши вчерашние возлияния. Обычного в таких случаях похмелья не было и в помине. Однако, как выяснилось уже через час, Дмитрий имел в виду совершенно другой сюрприз.

После того, как с братом на пару мы отдали должное кулинарным талантам нашей гостеприимной хозяйки, я, сытый, умиротворённый и почти счастливый, уселся на террасе в кресле-качалке и с наслаждением закурил.

Моему взору открывался удивительный вид. Дом Дмитрия Рукавицына стоял на пригорке, на самом краю посёлка, поэтому отсюда, с террасы, мне хорошо были видны и два-три десятка домишек, разбросанных по обе стороны живописной речушки, и пастбище, обильно усеянное фигурками флегматичных коров, и густой таёжный лес, с трёх сторон обступавший Куролесово, и просёлочная дорога, по которой в нашу сторону мчался одинокий «уазик», поднимая за собой столб сухой дорожной пыли. Вот «уазик» исчез за группой деревьев, следуя изгибу просёлка, вот снова появился, выскочив уже у самого нашего дома. У ворот он затормозил.

Сквозь лобовое стекло я увидел улыбающуюся физиономию рыжего Валерки. А рядом с ним… Я вскочил на ноги, ещё не веря своим глазам. Дверца машины отворилась, и на землю легко спрыгнул… мой сын Васька!

— Васька! — заорал я и бросился ему навстречу. — Василёк!

— Папка!

Василий, мой Васька, маленький мой сын прыгнул ко мне в объятия, а я стиснул его что было сил, прижал к груди это маленькое трепетное тельце, этого самого близкого мне человечка на земле.

— Как ты, Василёк?

— Нормально, пап. А это что у тебя? — Он ткнул пальчиком в повязку на моей голове. — Упал?

— Упал, — кивнул я.

— Пап, а чего ты плачешь? Тебя тут обижали?

— Всё уже позади, сын, всё позади. Ты лучше о себе, о себе расскажи. У тебя всё в порядке?

— Да в порядке, пап. Я когда у чужих дяденек был, они мне автомат давали подержать, настоящий. — Глазёнки его загорелись. — Ты знаешь, какой он тяжеленный! У-у! И ещё кинжал, остренный-преостренный!

Он ещё что-то мне рассказывал, увлечённо жестикулируя своими ручонками, а я с умилением смотрел на него и безуспешно пытался сдержать слёзы радости.

— Василёк, а бабушка где?

— Да здесь она, где же ещё, — махнул он рукой в сторону «уазика».

Я осторожно опустил его на землю, словно он был сделан из тончайшего хрусталя, и повернулся к автомобилю. От «уазика» по садовой дорожке к нам направлялась мама, а рядом, поддерживая её под руку, шла — кто бы вы думали? — Вера! Моя надёжная помощница, мой ангел-хранитель. Я не стал дожидаться, когда они подойдут, и кинулся им навстречу. Сграбастал обеих в охапку и прижал к груди.

Тут было всё: и слёзы, и причитания, и смех, и объятия. Масла в огонь подливал Васька, который юлой вертелся у наших ног и визжал от радости. А когда страсти понемногу улеглись, я взял Веру за руки, посмотрел в её удивительные глаза и сказал одно только слово:

— Спасибо.

Потом обернулся к маме, чтобы ещё раз обнять её, узнать, как её здоровье, как сердце, как сама, но замер, поражённый её взглядом. Бледная, она пристально смотрела в сторону дома. Там, на крыльце, стоял Дмитрий и молча наблюдал за сценой нашей встречи, а из-за его широкой спины выглядывала улыбающаяся Лида.

— Петя! — чуть слышно прошептала мама.

Я нежно обнял её за плечо.

— Мама, это Дмитрий, мой брат.

— Да, да, конечно, я знаю, — закивала она. — Но как похож… как похож…

Дмитрий и Лида подошли к нам.

— Здравствуйте, гости дорогие. Милости просим в наш дом.

Я крепко пожал руку брату.

— Спасибо. За сюрприз.

Он широко улыбнулся.

— А ты думаешь, мне на своего племяша посмотреть неохота? Своих-то детей, увы, не нажил…

Мы прошли в дом. И когда только Лида успела накрыть такой царский стол?..

Чуть позже Вера рассказала мне, как ей удалось освободить Василия из рук бандитов. Сразу же после моего отъезда она добилась от руководства принятия самых решительных мер по отношению к фирме «Русский дозор», чьи преступные действия имели к тому времени уже достаточно доказательств. Тем более, что не далее трёх часов назад был убит руководитель службы безопасности этой фирмы, Николай Елизаров. Но в первую очередь она настояла на проведении операции по освобождению заложника, десятилетнего Василия Рукавицына.

Как выяснилось, Елизаров держал в руках тайные нити целой организации, всю скрытую часть гигантского айсберга, надводная часть которого была украшена вывеской «ЗАО "Русский дозор"». Здесь и торговля наркотиками, и пособничество в проведении террористических актов, и предоставление услуг киллеров на заказ, и сбыт крупных партий контрафактного товара. Со смертью шефа секьюрити вся подводная часть айсберга начала трещать по швам. Нити, находящиеся в руках одного человека, стали рваться. Это обстоятельство и помогло обезвредить группу преступников, державших в заложниках десятилетнего мальчика. Растерявшихся, помышлявших лишь о спасении собственной шкуры, готовых «сдать» всех и вся, их взяли без единого выстрела.

— Я сразу забрала мальчика к себе, обещав отвезти к папе, — рассказывала Вера. — Никак не могла связаться с тобой по телефону. Отправила штук десять SMS-ок. Потом, когда твою маму выписали из больницы, отвезла Васеньку к ней. И вдруг — телеграмма от Дмитрия, твоего брата! Мы тут же собрались и поехали, все трое. Не могла же я их одних отпустить!

Я улыбнулся и благодарно сжал её руку. Какая она всё-таки у меня молодец!

У меня. Это слово возникло само собой и столь естественно, что я сам удивился, насколько глубоко засела в моём сердце эта заноза — Вера…

Кстати, известно ей стало кое-что и о Хасане. Оказывается, фээсбэшники «вели» его уже давно, с самого Кавказа. То, что они оказались здесь одновременно с представителями других силовых ведомств — чистое совпадение. Проведение столь масштабной операции стало для них полной неожиданностью. Однако ушлые ребята с Лубянки не растерялись и тут же перехватили инициативу. Дмитрий прав: терроризм — это уже политика. Что ж, им и карты в руки…

Улучив момент, мама отвела меня в сторону. Кивнув на Веру, шёпотом спросила:

— Где ты её откопал?

— А она разве не рассказывала?

— Да я как-то постеснялась спрашивать, а сама она молчит.

Я заговорщически подмигнул ей.

— В метро, сонного меня взяла, можно сказать, голыми руками. Я даже пикнуть не успел.

— Вот и хорошо, что не успел, — голос мамы стал серьёзным. — Не упусти её, Ванечка. Держи её, крепко держи.

— Так, мама, давай без психологической обработки. Я сам разберусь, что и как. В конце концов, это моя жизнь.

— А ты-то тут причём? Посмотри лучше, как Василёк за ней увивается. Твой сын за тебя давно уже всё решил. А ребёнка ведь не обманешь, он доброту нутром чует. Понимаешь, Ванечка, — она умолкла, потом задумчиво продолжила, — душа у неё, как бы это сказать… золотая. Редкая. Сейчас мало таких. Уж ты мне поверь.

— Верю, мама. Только позволь мне решать самому, ладно?

Она улыбнулась.

— А разве ты когда-нибудь меня слушал?

А затем меня перехватил Дмитрий. Вышли на крыльцо, закурили.

— Я знаю, ты скоро уедешь, — вздохнул он, — но ты всё-таки подумай, пораскинь мозгами. Ну что тебе в этой Москве делать? Ты ведь сюда за наследством ехал? Так и получай его! Дом отцовский в полном твоём распоряжении. Других претендентов нет, а мне он не нужен, у меня свой вон какой, отгрохал по молодости, а теперь думаю: на кой ляд мне такая громадина? — Он замолчал, обвёл взглядом полоску далёкого леса, вдохнул полной грудью. — Да ты только посмотри, какая здесь красота! А воздух! Ты только почувствуй, почувствуй… Сам переберёшься, сына, Ваську, перевезёшь, мать, конечно же, ну и красавицу свою, Веру. А то прямо сейчас оставайтесь, а?

В его голосе было столько надежды, что я не смог ответить прямым отказом.

— Да погоди ты, брат! Дай с мыслями собраться. Я не далее как два дня с того света вернулся, а ты… В Москву всё равно возвращаться придётся, а там — поглядим. Чем чёрт не шутит, может, и правда переедем.

Действительно, чем чёрт не шутит? Тем более, что в первопрестольной меня больше ничто не держит: ведь работу-то я потерял. Сгорела моя работа, дотла сгорела.

— Поживём — увидим. Спасибо тебе за всё, брат.

…А через неделю поезд «Владивосток-Москва» уже мчал нас в столицу. Меня, по крайней мере, в четвёртый раз. Четвёртый раз я еду по тем же рельсам, четвёртый раз вижу за окном всё тот же пейзаж, успевший уже порядком намозолить глаза. Всё. Конец. Я возвращаюсь. Возвращаюсь домой. С единственными близкими мне людьми, дороже которых нет у меня никого на земле.

Всё, домой. Пятого раза не будет.

Или всё-таки будет? Может быть, стоит послушаться старшего брата? И переехать в Куролесово, в эту таёжную глушь, переехать насовсем, навсегда, всей семьёй?

С некоторых пор эта мысль перестала казаться мне абсурдной.

Может, рискнуть, а?..

3 октября 2005 г. — 24 января 2006 г., Москва

Content

Сезон охоты
Сергей Георгиевич Михайлов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37