Сергей Михайлов

Фиолетовые ёжики

1

Она увидела их возле старого заброшенного сарая, у штабелей серых, местами прогнивших досок, стянутых ржавой стальной проволокой, на серой пыльной земле. Здесь серым было всё: и доски, и сарай, и земля под ними, и покосившийся штакетник хлипкого забора, и чахлая трава, безжизненными клоками торчащая из серой земли. Серым был сам воздух. Серым-пресерым был весь мир вокруг.

Словно старое монохромное фото, поблекшее от десятилетий забвения на старом пыльном чердаке и извлечённое из источенного червями старинного сундука, из-под спуда таких же сонных, обесцвеченных временем архаизмов, фото, изборождённое чёрно-белыми, чёрно-серыми и бело-серыми линиями, контурами, силуэтами. И на этом фото – яркие пятна цветной ретуши.

Так в былые времена фотографы-ретушёры подкрашивали свои серые фотографии, стараясь красками придать им больше жизни – ярко-алые губы светских дам, голубые глазки нескладных девочек-подростков, игривые розовые щёчки молоденьких барышень на выданье…

Она увидела их возле старого заброшенного сарая, у штабелей серых, местами прогнивших досок, стянутых ржавой стальной проволокой, на серой пыльной земле – их, фиолетовых ёжиков.

Четыре ярких фиолетовых пятнышка на сером фоне серого мира. Они сгрудились в самом углу двора и слепо копошатся, будто выпавшие из гнезда птенцы. Четыре маленьких хорошеньких фиолетовых шарика с иголками. Чуть-чуть подсвеченные изнутри, словно китайские фонарики.

Маленькая девочка улыбается и зачарованно смотрит на них. Какие они миленькие! Какие забавные! Так и хочется взять их на руки, погладить, приласкать.

Она садится на корточки. Касается одного из них.

– Мама! – вскрикивает она в испуге и отдёргивает руку. На указательном пальчике выступает крохотная капелька крови.

Она заплакала.

…и проснулась.

Было уже ранее утро, ночные тени таяли в предрассветных сумерках. Вместе с ними таяли и ночные страхи.

На пальце не было крови, не было следа от укола. Но боль осталась – фантомная боль ночного кошмара.

С восходом солнца боль ушла.

Затерялись в детских грёзах и фиолетовые ёжики. Паутина забвения, слой за слоем, укрыла их в глубинах зыбких воспоминаний. Четыре крохотных фиолетовых комочка.

И теперь они вернулись.

Шестьдесят лет спустя.

Фиолетовые ёжики.

Маленькие колючие шарики из китайского города Ухань.

Ёжики, несущие смерть.

2

Она теперь редко выходила на улицу, очень редко. Почти никогда.

Это случалось строго по графику, один раз в три дня. Поздно вечером, где-то после десяти, как раз перед закрытием «Дикси», когда покупателей в магазине уже почти не было. Обязательно в маске и перчатках. Заранее продумывала ассортимент, который собиралась приобрести. Быстро проходила по магазину, от одного прилавка к другому, быстро набирала нужные продукты – хлеб, молоко, масло, немного картошки, вилок капусты, упаковку сосисок (если по акции), что-нибудь из мясного (если недорого), и быстро, избегая встреч с запоздалыми покупателями (дистанция – не менее полуметра), летела к кассе. Расчёт исключительно по безналу. Минимум контактов с кассиром. Через него за день проходит уйма народа, – и где гарантия, что все они здоровы?

И так каждые три дня.

Ещё реже она ходила в аптеку.

Однако затворницей она не была. Круг её общения был довольно-таки обширен, и всё благодаря тем невидимым сетям, которыми опутан был мир. Интернет, социальные сети, групповые чаты по интересам, видео по скайпу, WhatsApp (или попросту «вацап», как она его называла – как, впрочем, и большинство других респондентов из круга её общения) – всех этих технологий с лихвой хватало, чтобы не чувствовать себя одинокой или забытой.

Информация сыпалась из этих невидимых источников, словно из рога изобилия. Она не отличала правды от вымысла, честной аналитики от откровенных фейков. Она верила всему. И лишь туже затягивала повязку на лице, прежде чем выйти за порог дома.

Она жила одна в однокомнатной квартирке. Семь лет назад дочь удачно вышла замуж, и теперь они вместе с мужем, солидным и преуспевающим предпринимателем, и двумя сыновьями-близняшками жили за городом, в собственном трёхэтажном особняке, в элитном посёлке, в который путь простому смертному был заказан.

Дочь иногда напоминала о себе, позванивала от случая к случаю, справлялась о здоровье, поздравляла с праздниками и с днём рождения.

День рождения у неё был в феврале, два месяца назад. И теперь она в группе риска. 65+. Наиболее восприимчивая к вирусу категория.

Ей было страшно.

Ей стало страшно вдесятеро, когда вернулись фиолетовые ёжики.

В новом обличии. Под новым именем.

3

Она очень хорошо помнила, как всё это начиналось.

Информационная волна нарастала постепенно. Сначала как бы невзначай упомянули, что-де где-то в Китае возникла вспышка нового неизвестного вируса. Очень смертельного, доселе невиданного. Эта новость имела продолжение, точечно всплывая то в СМИ, то по ТВ, то в новостных Интернет-сайтах. Сравнивали с эболой, свиным и птичьим гриппом.

Китай хоть и близко, но всё-таки не Россия. Надеялись: авось пронесёт. И вроде как поначалу проносило. Италия, Испания, потом вся Европа, Англия, один шаг через Атлантику – и уже Штаты бьются в вирусной конвульсии. Россию это чумное поветрие из Поднебесной вроде как бы обогнуло. Поначалу.

Но потом пришло и к нам. Слишком тесно живём. Контакт неизбежен.

Она была готова к этому.

Когда народ в Москве с голодной пеной у рта сметал в магазинах дешёвые макароны, рис и гречку, она спокойно и методично запасалась медицинскими масками, антисептиками всех мастей, латексными перчатками, мылом и стиральным порошком. К еде относилась спокойно и потому запасов делать не стала. И не прогадала. Продовольственный ажиотаж в Москве быстро угас и прилавки столичных магазинов вновь заполнились привычными продуктами питания. Зато спрос на средства индивидуальной защиты от вирусной инфекции только возрос. А вместе со спросом взлетели и цены на них.

А потом в одной из соцсетей она увидела изображение этого смертельного вируса. И сразу узнала его.

Именно тогда к ней вернулись фиолетовые ёжики. Её старые знакомые. Прямиком из детства.

Под новым именем – КОРОНА.

4

А потом посыпались ежедневные сухие статистические сводки. Инфицировано столько-то, выздоровело столько-то, умерло столько-то. И с каждым днём эти цифры становились всё более удручающими.

Она слушала новости по ТВ, и сердце в груди сжимала смертельная тоска. Скользкой змеёй заползал в душу страх. Ядовитыми метастазами растекался по телу, до самых ногтей, до кончиков волос. Она выключала звук, зажмуривала глаза. В наступившей тишине слушала, как на кухне методично капает – кап-кап-кап – вода из неплотно закрытого крана. Как пронзительно-протяжно воет где-то вдалеке сирена – то ли полицейская, то ли «скорой помощи».

И всем своим нутром ощущала, как копошатся в закоулках её сознания фиолетовые ёжики.

Зато в её снах они властвовали безраздельно. Их было много, и с каждым разом их становилось всё больше. Она убегала от них, пряталась, укрывалась где только могла, но они с завидным упорством настигали её. И пытались уколоть.

Она просыпалась как раз в тот момент, когда, казалось, укол уже был неизбежен.

Просыпалась в холодном поту, в вязкой паутине запредельного ужаса, с губами, искусанными до крови, с пулемётной очередью вместо сердечного ритма.

С некоторых пор она стала бояться заснуть. Когда же усталость наваливалась всей своей непреодолимой тяжестью, она глушила себя антидепрессантами и снотворными, в надежде провалиться в сон без сновидений. Но и это не помогало: фиолетовые ёжики настигали её снова и снова.

Часы бодрствования немногим были легче.

В привычном обиходе появились новые термины: карантин, самоизоляция, цифровые пропуска, нарушение режима, группа риска, Коммунарка, пандемия, вакцина, иммунитет, разбойные нападения, увольнения, безработица, нарушение прав человека, корона, корона, корона…

Вид из окна напоминал вымершую планету. Нигде не было видно ни души. Лишь изредка, с оглядкой, прошмыгнёт одинокий «собачник», выгуливающий свою псину. Да пройдут патрульные в чёрных масках, зорко высматривающие нарушителей режима самоизоляции.

5

Имбирь.

Она узнала про этот чудодейственный корень по сообщению, пришедшему ей на вацап. Кто-то из знакомых переслал рецепт приготовления имбиря – общепризнанного, как выяснилось, профилактического средства против вируса.

Рецепт до смешного прост: взять корень имбиря, хорошенько промыть, нарезать кубиками или тонкими пластинками, добавить лимон, залить крутым кипятком. Когда настоится, отвар выпить. Натощак. Можно добавить мёду – и вкусно, и полезно. Тоже прекрасный антисептик.

Отныне она следовала этому рецепту неукоснительно. А к ассортименту её регулярных покупок добавились имбирь, лимон и ещё чеснок.

Да, ещё чеснок. Чеснок она принимала на ночь. Как таблетку. Брала один зубчик и запивала стаканом тёплой воды. Писали, что он убивает всю вредоносную флору, попавшую в ЖКТ. Всевозможные вирусы в том числе.

Но недаром вацап является вселенской информационной помойкой. Очень скоро весть о целительных свойствах имбиря разнеслась по всем виртуальным сообществам. Вокруг этого неприметного корешка начался самый настоящий ажиотаж. В какой-то момент он просто исчез с прилавков. В поставках лимонов тоже наметились перебои.

В поисках чудо-корня она позволила себе отклониться от привычного маршрута и изредка заглядывала в «Перекрёсток», что находился на нечётной стороне улицы.

Заветный прилавок пустовал примерно две недели. Потом имбирь появился. Уже расфасованный, с ценниками, чипами и штрих-кодами. По баснословной цене. Более двух тысяч за килограмм. Люди подходили к прилавку, недоумённо пожимали плечами и шли дальше. Далеко не каждому по карману была такая роскошь.

Почти все они были в масках.

Она взяла один корешок, на двести тридцать пять грамм. Не могла не взять. Готова была отказать себе в молоке, картошке, хлебе, но только не в этом. Дорого, но что делать?

Направилась к кассе. По пути остановилась у лотка с лимонами. Плоды были перезрелые, сморщенные, лежалые, с нездоровыми бурыми пятнами. Молодой парень копался в лотке, щупал поочерёдно то один, то другой, досадливо морщился, нетерпеливо отбрасывал в сторону порченые плоды, снова щупал.

По ту сторону лотка за ним молча наблюдала средних лет дама цивильной наружности, в маске, натянутой до самых глаз, в синих резиновых перчатках. Взгляд её, устремлённый на парня у лотка, был брезгливо-укоризненным.

– Молодой человек, – не вытерпела она, – вы все лимоны перетрогали. А ещё без перчаток! Кто теперь их после вас возьмёт?

Он стрельнул в неё злым коротким взглядом. Вскользь уронил:

– Совсем баба сбрендила! Ещё б противогаз нацепила…

Так и ушёл, ничего не выбрав.

Цивильная дама тоже ушла, гордо вскинув скрытый под маской подбородок.

Она ещё какое-то время постояла у лотка и тоже ушла ни с чем. Что ж, лимон – компонент дополнительный, можно обойтись и без него.

Оплатила покупку, направилась к выходу. Уже заранее предвкушая терпкий, щипучий вкус ароматного чудо-корешка.

Когда она выходила, в дверях магазина сработала сигнализация. К ней тут же подскочил охранник. Вежливо, но настойчиво завёл обратно в торговый зал.

– Покажите, что у вас в сумке!

Недоумевая, она выложила покупки на стол. Старалась держаться от охранника на предписанной рекомендациями Роспотребнадзора дистанции. Пока тот рылся в сумке, ощущала на себе косые взгляды проходящих мимо покупателей: мол, ага, попалась воровка! Ей было стыдно и противно. Она никому не хотела доказывать, что она не воровка.

– Так и есть, имбирь, – увидел охранник заветный корешок и кивнул. – Чек покажите!

Она показала. Он сверил его с биркой на упаковке. Снова кивнул.

– Всё нормально. Извините за беспокойство.

Но она не уходила.

– Почему имбирь? Что с ним не так?

– Воруют.

– Что, имбирь?

– Именно. Чипуем его дополнительно, каждую упаковку отдельно. Всё равно тащат.

Она поспешила домой.

Мир сошёл с ума.

Уже через неделю имбирь резко упал в цене.

Но мир от этого разумнее не стал.

6

Как-то раз, глядя сквозь тонкую грань оконного стекла во внешний мир, в темноте глубокой ночи она различила – или ей это только показалось? – фиолетовое свечение в одном из окон многоэтажки напротив.

Сердце бухнуло в груди. Один только раз. Мощно и сильно.

Они?

Когда шок прошёл, она поняла: это знак. Невиданная доселе решимость переполняла её. Она быстро оделась и вышла на улицу.

(Привычная атрибутика: защитная маска, латексные перчатки, в сумочке – антисептические салфетки и перцовый баллончик, на случай нежелательной встречи).

Было тихо и холодно. Только-только вылезли первые молоденькие листочки, робко и как бы с неохотой. Весны в воздухе не ощущалось. Она не опаздывала. Её просто не было.

В этом году вообще всё пошло не так. С самого начала. И дело было вовсе не в том, что год был високосным. Просто в этом году мир сошёл с ума.

Она мягко ступала по асфальту, не оставляя после себя звуков. Будить ночные призраки не входило в её планы.

Фиолетовое свечение мягко струилось из окна седьмого этажа дома напротив, прямо над её головой. Она смотрела на этот свет широко распахнутыми глазами. Теперь она поняла всё.

Они там, фиолетовые ёжики из её сна.

Она обогнула дом и вышла на безлюдный проспект.

По ту сторону широкого дорожного полотна, через сквер, разделяющий проспект на две параллельные полосы с противоположным движением, растянулся длинный-предлинный, подъездов на пятнадцать, многоэтажный дом.

Ночная тишина лишь иногда нарушалась редким автомобилем, проносящимся в ту или другую сторону. Город спал, и во сне продолжал отдавать дань новому китайскому поветрию. Дань человеческими жизнями.

Она смотрела на этот длинный-предлинный дом и считала окна.

Их было шесть.

Шесть окон, из которых струился странный фиолетовый свет.

Шесть окон, в которых затаилась фиолетовая смерть.

7

Сны продолжали донимать её с завидным упорством.

В одном из таких снов она увидела маму.

Та же серая картинка, как и тогда, шестьдесят лет назад, и на картинке…

…четыре ярких фиолетовых пятнышка, четыре маленьких хорошеньких фиолетовых шарика с иголками.

…Так и хочется взять их на руки, погладить, приласкать.

Она садится на корточки. Касается одного из них.

– Мама! – вскрикивает она в испуге и отдёргивает руку. На указательном пальчике выступает крохотная капелька крови.

Она заплакала…

Но сон на этом не прервался.

– Не трожь эту мерзость! – доносится из-за спины строгий мамин голос.

Она оборачивается, на один лишь миг. Но его, этого мига, хватило, чтобы образ матери навсегда оставил след в этом нескончаемом сне.

На фоне пыльного серого двора, возле такого же серого сарая, стоит её мама и с укоризной смотрит на дочь. Губы плотно сжаты, в глазах печаль и прощание. Мама… плоть от плоти этого серого мира. Словно когда-то, в момент отчаяния и великой усталости, она окунулась в него с головой – и растворилась в нём без остатка.

Лишь одну ретушь позволил себе фотограф-сновидец: щёки мамы ярко алели густым нездоровым румянцем.

Вскоре после того сна мама умерла. От скоротечной пневмонии.

Врачи говорили, что болезнь лёгких – это в их семье наследственное…

От мамы остались лишь старые фото. Немного, всего несколько штук. По ним, по этим фото, она и воссоздала в памяти её образ. И ещё по тому сну. Живой она её почти не помнила, слишком мала тогда была. Да и годы, этот Великий Стиратель Памяти, сделали своё дело.

8

К исходу ночи небо пролилось коротким дождиком. Воздух стал прозрачным и звонким, словно тонкий лист чисто вымытого стекла. Тучи разбежались, обнажив голубое небо. Солнце выглянуло из-за леса, протянуло к земле широкие тёплые лучи. Трава, асфальт, листва на деревьях, крыши припаркованных у подъездов машин – всё заиграло в солнечном свете мириадами дождевых капель.

День обещал быть светлым и солнечным, не в пример предыдущим.

Окно на седьмом этаже распахнулось, впуская в помещение струю свежего воздуха. Солнечный свет тотчас же залил всю комнату, проник в самые потаённые уголки. Было восемь утра.

Женщина в домашнем халате, не первой уже молодости, но всё ещё, как говорится, в соку, показалась в оконном проёме. Зажмурилась от яркого солнца, улыбнулась, сладко потянулась со сна.

Подоконник утопал в густой растительности. Здесь были и азалии, и герань, и коланхое, и орхидеи, и даже цикламен. Ряд завершал классический столетник.

Женщина пробежалась взглядом по зелёной массе, бережно коснулась рукой нескольких листочков. Снова улыбнулась.

Щёлкнула тумблером. Отключила светодиодную фитолампу, которая обеспечивала подсветку растений в ночное время суток.

Фиолетовый свет погас.

В комнату позади неё вошёл мужчина. Зевнул, крякнул, взъерошил волосы, почесал правый бок.

– Глянь, Петро, как наши цветочки поднялись! – радостно сказала женщина, с любовью оглядывая своих зелёных питомцев. – А всё благодаря этой чудо-лампе! Спасибо Светке, соседке нашей, что подсказала купить.

Мужчина лишь засопел в ответ. Ему было всё равно. И фиолетовая чудо-лампа, и вся эта зелень, да и жена, по большому счёту. Сейчас ему нужно было только одно: холодного пивка! Чтоб унять зудящую боль в башке после вчерашнего загула.

Женщина обиженно поджала губы. И не стала упоминать о незначительном ночном происшествии. Слишком незначительном, чтобы о нём помнить долго. И тем более рассказывать мужу, с утра страдающему от похмельного синдрома.

Ночью она встала, прошла на кухню попить воды, оттуда в туалет. Возвращаясь в спальню, зашла в гостиную, проведать свой цветущий подоконник, утопающий в волнах мягкого пурпурно-фиолетового света. Мимоходом глянула в окно.

Там, в ночном мраке, под самым её окном, неподвижно стояла странная фигура с маской на лице и пялилась на её оранжерею. Стояла молча, не шелохнувшись, не отрывая взгляда от окна.

Чуть подсвеченная фитолампой, она казалась выходцем с того света.

– О, Господи! Это что ещё за чучело! – пробормотала женщина, махнула рукой и пошла спать.

9

Она поняла: фиолетовые ёжики из её сна перекочевали в реальность.

В тот день она сходила в «Дикси» в последний раз. Набрала продуктов побольше, сколько смогла унести. И насколько хватило денег – на пенсию-то особо не пожируешь. Набрала не на три дня, как обычно, а на срок… которого и сама не могла определить. Насколько хватит.

Кое-как доволокла сумки с покупками до двери квартиры. А тут ещё споткнулась на ступеньке и до крови расшибла коленку.

Каждый раз, по возвращении домой, она всегда скрупулёзно соблюдала меры предосторожности.

Зараза не должна проникнуть в дом. Нельзя было дать ей ни единого шанса.

Открывала ключом дверь, ключ отправляла в специально предназначенный для этого полиэтиленовый пакет. Пакет тщательно сворачивала и прятала в сумочку.

Снимала перчатки. Аккуратно, чтобы не коснуться голыми пальцами их внешней, инфицированной, поверхности. Бросала их в картонную коробку, что стояла у двери – уборщица уберёт.

Осторожно, чтобы не впустить заразу, проникала в квартиру. Вернее, проскальзывала сквозь узкую щель – открывать дверь настежь она считала верхом безрассудства. Потом закрывала её за собой, на все запоры. Всё, тылы обеспечены, граница на замке, можно продолжить ритуал, теперь уже на исконной своей территории.

Тут же, при входе, из специально приготовленного для этой цели аэрозольного баллончика тщательно опрыскивала себя дезинфицирующим средством на спиртовой основе. Буквально обливала себя с ног до головы: и одежду, и сумки с покупками, и особенно обувь. Она предпочитала лёгкие полуспортивные туфли без каблука на мягкой подошве.

Стаскивала с себя всю одежду, вплоть до нижнего белья. Шла в ванную, кидала всё в стиральную машину, включала её на стирку с сушкой. И только здесь снимала с лица защитную маску. Залезала в ванну и становилась под горячий душ. Именно горячий. По ТВ она не раз слышала, что эта зараза погибает при высокой температуре. Тщательно намыливалась специальным антисептическим мылом, особенно руки, лицо, другие открытые части тела, которые могли контактировать с инфекцией.

После окончания стирки кидала в барабан свои уличные туфли. Ставила на длительную сушку. Чтоб наверняка убить всю заразу, если та на них ещё осталась.

Квартиру драила ежедневно, благо, она была невелика. Обильно опрыскивала дезинфицирующими средствами. Раз в три дня обрабатывала её хлоркой. С респиратором на лице. Потом сидела, задыхалась, отхаркивала мокроту и надсадно кашляла. Иногда её рвало. От ядовитых паров не спасал даже респиратор.

Так продолжалось изо дня в день, из недели в неделю, с того самого дня, когда ввели режим самоизоляции. Она считала своим долгом соблюдать этот режим беспрекословно и в полном объёме.

Теперь всё изменилось.

То, что она увидела ночью, открыло ей глаза на истинное положение дел. Теперь она знала то, что было сокрыто от других.

Вирус уже здесь. Он в каждом доме. Скоро он будет в каждой квартире. Ежедневные сводки тому свидетельство.

Нужны более кардинальные меры. Особенно ей, ведь она – 65+. Группа риска. Категория, наиболее подверженная заражению.

С этого дня она больше не покидала квартиру. Драила её хлоркой ежедневно. С наступлением ночи закрывала окна, чтобы зараза не проникла снаружи. И больше не снимала маску и перчатки.

Даже ночью, когда погружалась в свой привычный кошмар. С фиолетовыми ёжиками.

10

Её брак был скоротечным. Как болезнь мамы. Как вся её жизнь – без ярких вех, без знаковых событий, без потрясений.

Поздно вышла замуж, рано развелась. Развод – это формальность, кульминация их отношений, на самом же деле просто выгнала его из дома, этого морального урода, этого альфонса, этого похотливого бабника. Из дома и из сердца.

Она не сразу распознала его истинное лицо. Слишком хотелось верить людям. Хотелось любви, большой и чистой, чтоб до конца, до последней точки, чтоб «…и умерли они в один день».

Не получилось. Неудача в браке словно окатила её ледяным душем. Сердце покрылось корочкой льда и застыло. Навсегда. Больше она никого в него не пускала. Никогда.

Он ушёл тихо, без скандала, второпях. Ботинки одевал уже у лифта, неуклюже прыгая на одной ноге. Прихватив фамильное серебро и их общие сбережения, отложенные на покупку загородного домика (присмотрели уже один под Волоколамском).

А взамен оставил дочь Анну. Маленькую крохотную Анечку.

Когда дочь заболела и потребовалось дорогостоящее и длительное лечение в одной из элитных клиник, она не задумываясь продала трёхкомнатную квартиру в престижном районе Москвы и перебралась в простенькую однушку где-то на окраине, у самого МКАДа, а остаток от продажи – весьма внушительный, намного превосходящий стоимость однушки – весь пустила на операцию.

Дочь поправилась, болезнь ушла и больше не вернулась.

А она, чуть приоткрыв створки раковины, в которой покоилась жемчужина её сердца, снова захлопнула их, уже окончательно. Это была мимолётная вспышка, та единственная веха, за которую могла ещё зацепиться память. Рубец на размеренном течении её жизни.

Но и он со временем затянулся. Веху размыло повседневной рутиной. Вспышка погасла.

С этого момента начался неуклонный рост её жизненной энтропии.

11

За окном стала регулярно появляться патрульная машина. «Соблюдайте режим самоизоляции! – вещала она на всю округу, медленно объезжая территорию. – За несоблюдение режима самоизоляции…»

Она теперь часто стояла у окна, смотрела на мир сквозь пыльное запотевшее стекло.

Мир умирал.

Однажды она увидела, как патрульная машина остановила согбенную годами бабульку, которая торопливо, с оглядкой, семенила по тротуару, словно убегая от кого-то. Средств индивидуальной защиты на ней не было. Патрульный долго объяснял ей что-то, потом затолкал в машину и увёз.

Однажды – была уже глубокая ночь – увидела, как трое неизвестных били четвёртого. Били молча, ногами, размеренно, без злости. Потом забрали рюкзак несчастного, набитый чем-то под завязку, и спокойно ушли, оставив неподвижное тело на чёрном асфальте, под световым куполом одинокого фонаря. Наверное, потом кто-то позвонил куда надо. Сначала приехала полиция, потом «скорая». Тело увезли. Ночь, как ни в чём ни бывало, продолжила свой неспешный путь на запад.

В последнее время к ним зачастили «скорые».

Её окна как раз выходили во двор дома, и она хорошо могла видеть, как то у одного, то у другого подъезда останавливаются белые, с красными крестами на бортах, вестники мировой беды.

Она не задавала себе вопроса, зачем они приезжают. Она и так знала. Диагноз у всех одинаковый – к гадалке не ходи. Не диагноз – приговор. Приговор всем без исключения. Просто нужно дождаться своей очереди.

А очередь подходит всё ближе и ближе.

Однажды «скорая» приехала в квартиру напротив. Там жил молодой парень, их сосед по лестничной клетке. Его увезли. Она видела это в дверной глазок.

Она слышала, как захлопнулась дверца лифта за медработниками и их жертвой. Как всхлипнула молодая жена того парня.

Всё, следующий звонок будет в её дверь.

Мелкая дрожь пробежала по всему её телу, от макушки до пят. Колени предательски подкосились, и она безвольно сползла на пол по дерматиновой обивке входной двери – последней преграды, отделяющей её от…

…фиолетового ужаса.

Фиолетовые ёжики были уже по ту сторону этой преграды.

В чате, служившем виртуальным местом общения большинства продвинутых жильцов их одиннадцатиподъездной двенадцатиэтажки, она вскоре прочла: на дверях квартир, в которых побывала «скорая», неизвестные методично наносили изображения короны. Красной, пурпурной или фиолетовой краской. Иногда цветным мелом. Никто не знал, кто эти неизвестные. Жильцов меченых квартир обходили стороной, а при встрече старались не смотреть им в глаза.

То ли от стыда, то ли от страха заразиться.

Может быть, одного такого взгляда достаточно, чтобы оказаться по ту сторону?

Говорили также, что короны на дверях заражённых появлялись и в других районах города.

Дни ползли друг за другом, выстраивались в однообразную вереницу. Она сидела взаперти, ни разу с того дня не переступила порог. Днём, особенно в солнечную погоду, настежь распахивала окна и проветривала квартиру. Ненадолго, на полчаса, от силы минут на сорок.

Несмотря на все меры предосторожности, страх перед заражением не проходил. Он преследовал её постоянно, ни на миг не давал передышки. Липкий, вязкий, холодный, студенистый, он не имел лица и не имел формы, но зато имел цвет.

Фиолетовый.

12

А информация продолжала сыпаться со всех сторон. Через мессенджеры всех мастей, на мобильный телефон, на электронную почту. По ТВ. С улицы, из рупоров полицейских машин. Новостные сводки, предложение услуг лечебных учреждений, реклама фармацевтической продукции, сухая статистика, официальная информация мэрии Москвы. И фейки, фейки, фейки.

«Столичный градоначальник объявил о введении «масочного режима» на территории столицы».

«Сергей Собянин назвал реальное число заражённых новой коронавирусной инфекцией среди москвичей».

«…мировой заговор и тотальный контроль …новое американское бактериологическое оружие …биологическая диверсия …инопланетное вторжение».

«Генпрокуратура признала слухи об искусственном происхождении вируса и чипировании людей под видом вакцинации фейком».

И тут же:

«Забор материала для проведения анализа методом ПЦР (полимеразной цепной реакции). Недорого».

«Качественное определение РНК бета-коронавируса SARS-CoV-2 (возбудителя COVID-19) в соскобе клеток ротоглотки методом ПЦР в режиме реального времени».

«Жители столицы могут бесплатно сдать тест на короновирус»…

Она читала, слушала, смотрела. Но уже без былого интереса. Все эти потоки новостей, фейковые вихри, домыслы доморощенных авторитетов, рядящихся в личину независимых аналитиков, «разоблачения» циничных выскочек, строящих себе политическую карьеру на общечеловеческой беде – вся эта информационная накипь и словесная шелуха больше не задевали её, проходили мимо, стороной.

А однажды наступил день, когда она перестала открывать окна. Тщательно закрыла все входы и выходы из квартиры. Заклеила липкой лентой оконные щели и входную дверь, наглухо задраила вентиляционные решётки на кухне, в туалете и в ванной комнате.

А по ночам, гоня от себя сон, слушала, как скребутся снаружи фиолетовые ёжики.

Ладонью, обтянутой латексной перчаткой, зажимала рот, с трудом сдерживая рвущийся из недр её измученного тела нескончаемый крик ужаса.

13

Она никогда не жила прошлым. И вовсе не потому, что прошлое причиняло ей боль. Ей просто не о чем было вспоминать.

Жизнь пролетела, как один миг. Не за что было зацепиться памяти.

Она много работала, этим и жила. Закончив престижный ВУЗ, уже с молодых лет занимала руководящие должности, удачно продвигалась по карьерной лестнице, была требовательна к себе и сотрудникам, была на хорошем счету у начальства. На зарплату не жаловалась.

Вне работы много читала, любила живопись, хорошую музыку. Не чужда была современных модных веяний, как в искусстве, так и в жизни. Виртуозно владела компьютером и широким набором электронных гаждетов. Считала себя интеллектуалом.

Словом, была самодостаточна и эзотерична. Внутренний мир и работа были для неё на первом месте. А также на втором, третьем…

А дом…

Дочь росла как-то сама по себе. Она любила её, бесспорно. Вкладывала в неё всё, что требовалось. Не скупилась – благо, средства позволяли. Потакала девичьим слабостям, если те не выходили за рамки. Оплатила учёбу в хорошем институте, от первого до последнего курса. Сняла ей небольшую, но уютную квартирку; в однушке, едва дочь подросла, им стало тесновато. По окончании института купила ей авто.

Дочь была искренне благодарна ей, хотя по-настоящему никогда не была близка с матерью.

А когда вышла замуж, с какой-то особой радостной поспешностью окунулась в собственную семейную жизнь.

Она осталась одна в своей однушке. Но одиночество не было ей в тягость.

Только от одного у неё порой сжималось сердце: слишком редко ей доводилось видеться с внуками-близняшками.

14

Дважды после обработки квартиры хлоркой она теряла сознание. Приступы удушья становились всё чаще. Она задыхалась в своей маске, но снимать её решительно отказывалась. Лишь меняла её каждые шесть часов, благо, запаслась ими лет на десять вперёд.

Врачи, пророчествовавшие когда-то наследственность лёгочных заболеваний в их роду, оказались правы. По крайней мере, в отношении неё. Она с детства страдала бронхитами, от любого, самого лёгкого ветерка запросто могла свалиться с высокой температурой. Позже, когда количество гормонов в её организме неминуемо перешло в новое качество, а из нескладной девчушки-подростка она превратилась в молодую женщину, бронхиты как-то сами собой сошли на «нет».

Однако после шестидесяти вернулись снова.

Вообще-то, это был её единственный недуг. В общем и целом она была здорова. Всегда следила за собой, была стройна и ухожена. Ходила на фитнес, когда была помоложе. Не знала, что такое лишний вес. Не знала, что такое боль в сердце – да и как, вообще, оно должно болеть, это самое сердце?! Никто толком ей этого не объяснил.

И вот теперь… Она продолжала держать осаду. Не желала сдаваться. Но время было не на её стороне. Силы таяли, здоровье начало давать сбои, один за другим.

Больше всего она страдала от приступов удушья. И ещё от приступов кашля, которые доводили её тело до судорог, до рвоты, до полного изнеможения.

Когда ей становилось особенно тяжело, а грудная клетка готова была взорваться от нехватки кислорода, она доставала свой старенький небулайзер – аппарат для ингаляций, прописанный ей ЛОР-ом три года назад в связи с обострившимся бронхитом. И дышала, дышала через трубку, наполняя истощённые лёгкие целительными парами сушёных трав – мать-и-мачехи, подорожника, зверобоя.

На руках под перчатками стали появляться язвы. Сначала кожа под латексом сильно мокла, чесалась и нестерпимо зудела. Потом заязвила. Она стала чаще менять перчатки, между сменами тщательно мыла руки, обязательно с мылом, обрабатывала антисептиком, смазывала язвы зелёнкой.

Но они не проходили. И продолжали множиться.

А тут ещё воспалилась рана на коленке, полученная ею в тот день, когда она споткнулась на лестнице.

В квартире нечем было дышать. Было очень душно и влажно. В замкнутом помещении процент углекислоты в воздухе неизменно возрастал, а кислорода падал. Возникал своего рода парниковый эффект. От пота липла к телу одежда, от чрезмерной сырости набухло влагой постельное бельё.

Ела она мало, почти ничего. Аппетита не было. Совсем. Пила чай без сахара. Пила холодную воду со льдом (готовила его в формочках в морозилке). По утрам – неизменный имбирь (который скоро кончился). Поначалу жевала хлебные кусочки, машинально отламывая их от батона, но очень скоро хлеб в хлебнице покрылся слоем зелёной плесени. Пыталась что-то варить, но приготовленная пища не лезла в рот.

Слишком сыро, слишком душно.

И слишком жарко.

Весна всё-таки пришла. И сразу в своей последней стадии. Весенне-летней. Листва буйно, в одну ночь, покрыла берёзы, едва народившиеся листочки красной рябины источали терпкий аромат «а-ля амаретто». Одуванчики густо зажелтели в палисадниках, вдоль тротуаров, на многочисленных газонах.

На майские праздники народ высыпал на улицы. Весело и шумно. Из леса потянуло дымком шашлычных пикников.

Она смотрела на всех этих безумцев сквозь мутную гладь запотевшего стекла, испещрённого струйками стекающей испарины. На всех этих обречённых бунтарей, обуянных пандемией массового безумия. Промокала салфеткой пот на лице и устало опускалась в кресло.

Почти ни у кого из них на лице не было маски.

15

«Здесь о вирусе и слыхом не слыхивали. До Москвы далеко, до Китая ещё дальше. На нас, в масках, смотрели как на идиотов. Словом, мы их сняли и запрятали на самое дно чемоданов. Пробудем здесь до конца лета. Авось, к тому времени всё утихнет».

Так писала ей в вацапе старинная подруга, знакомая ещё со времён работы в департаменте. Иногда они перекидывались сообщениями, пересылали друг другу фотки, поздравляли с праздниками. Просто напоминали друг дружке о себе. Так, на всякий случай, чтобы убедиться, что ещё живы, обе.

Когда начался весь этот вирусный беспредел, подруга с семьёй на́скоро собралась и уехала в далёкую деревню, где-то на краю света, к кому-то из мужниной родни.

И вот теперь посылала весточку. Весточка дышала радостью и умиротворением.

А следом прилетело несколько фоток. Семья в полном составе, в разных ракурсах. Она сама, муж, сын, сноха, внуки, какая-то старушка на заднем фоне. Большой дворовый пёс на цепи. Лица у всех счастливые, все улыбаются – даже пёс. Вокруг зелень, солнце, цветущие вишни, белые барашки облаков, синее-синее небо.

Она отложила телефон на диван. Отвечать не стала. Не хотелось. Ей это было неинтересно.

Потому что она одна знала правду.

А правда в том, что вирус уже здесь. Вирус везде. В мире, в воздухе, в еде. В каждом доме, в каждой квартире, в каждом человеке, в каждой клеточке тела. В мыслях, в мозгах. Человеческий мозг уже изъеден этим вездесущим вирусом, словно жуком-древоточцем, отравлен фиолетовым ядом, поражён вселенской чумой. Просто человек этого не замечает. Потому что мутировал.

Она чувствовала это. Чувствовала это в себе. И смирилась.

А потом приходила новая ночь, и новый сон морил её, и вместе с ночью приходили они.

Фиолетовые ёжики.

Они окружают её со всех сторон и приближаются, приближаются, приближаются, медленно сжимают кольцо. В эти мгновения, кажущиеся ей вечностью, вселенский ужас накрывает её всю без остатка, вгрызается в её тело, её разум, по капельке высасывает бессмертную душу. Ей хочется раствориться, исчезнуть, сжаться в точку, сделаться невидимой.

А потом… они оказываются внутри неё. И мир вокруг становится фиолетовым.

Она пробуждается в холодном поту.

Чтобы увидеть, как по полу её комнаты мягко перекатываются они, фиолетовые ёжики.

Милые фиолетовые шарики с иголками.

16

В комнате полумрак. Окна зашторены. Сквозь щель в шторах пробивается яркое весеннее солнце. Очень душно и сыро. На зеркалах, стеклянных дверцах шкафов испарина, капельки влаги. Тонкие струйки воды стекают с гладких полированных поверхностей. Воздух сильно спёртый, чувствуется отчётливый запах хлорки и плесени.

Женщина неподвижно сидит в кресле. В маске и в перчатках. Взгляд её неподвижен, обращён в одну точку. Седые волосы распущены и давно не чёсаны. Кожа на лице, на открытых участках тела бледно-серая, с желтоватыми пятнами, с зеленоватым отливом. Дышит тяжело, через силу, со свистом, с сильным хрипом. Вот её разбирает страшный кашель. Приступ тянется долго и мучительно. Когда кашель стихает, она берёт со столика стакан воды и подносит к пересохшим губам. Рука сильно дрожит, вода разливается.

Звонит мобильный. Она сомневается: брать или не брать? С трудом подносит его к уху.

Дочь. Мам, как ты там?

Мать. Нормально.

Дочь. Никак не могла до тебя дозвониться. Что у тебя с телефоном?

Мать. Разрядился. Забыла поставить на зарядку.

Дочь. Что у тебя с голосом? У тебя всё в порядке? Тебя плохо слышно.

Мать. Я в маске.

Дочь. В маске? Дома? Ты с ума сошла! Ты ведь дома?

Мать. Да. Я всегда дома. Я никуда не выхожу.

Дочь. Боже! Да как же ты живёшь?

Она начинает кашлять, долго, надсадно, её рвёт, она захлёбывается собственной рвотой.

Дочь. МАМА!!!

17

В ту же ночь её увезла «скорая». В геронтологический центр, куда свозили всех стариков с подозрением на коронавирус. В отделение реанимации.

После того разговора перепуганная дочь, бросив все дела, примчалась в одинокое жилище матери.

Это было уже не квартира, а именно жилище. Пристанище. Келья монаха-отшельника. Убежище схимника, замаливающего грехи. Бомжатник. Всё что угодно, только не квартира.

Грязь, духота, сырость, страшная вонь. Вонь такая, что слезятся глаза. Едкий запах гнили, лекарств, хлорки, нечистот – всё в одном флаконе. Осколки разбитой посуды на полу, брошенная комком одежда. Следы рвотных масс. И плесень.

Чёрная, густая, махровая, она повсюду. На стенах, в углах, на продуктах, на постельном белье, на грязной посуде, грудой наваленной в мойке.

Мать лежала на полу без сознания. Никто не знает, как давно.

«Скорая» приехала только через сорок минут.

– Слишком много вызовов. Не успеваем, – оправдывался врач.

Он очень торопился покинуть эту квартиру. Миазмы, скопившиеся здесь, проникали даже сквозь его маску.

Два санитара легко снесли её на носилках вниз. Она почти ничего не весила.

Она умерла в больнице на следующий день. Не приходя в сознание.

Дочь Анна тихо плакала в коридоре больничного отделения, размазывая слёзы по щекам.

– Мама!.. Мамочка!.. Что же ты наделала…

Муж успокаивал её как мог, неуклюже поглаживая по спине.

Врач-пульмонолог, констатировавший смерть, терпеливо стоял возле них и теребил в руках медицинское заключение. Взгляд его был отсутствующим, усталым. Слишком часто в последние недели он видит такую удручающую картину. Привык.

Анна немного успокоилась, вытерла платком слёзы. Поднялась.

– Скажите, доктор, она умерла… от вируса?

Врач долго смотрел на неё, потом коротко кивнул.

– Да.

И протянул ей заключение.

Она нашла нужные строчки и прочла:

«Заключение: коронавирусная инфекция, вызванная вирусом COVID-19, вирус идентифицирован (ПЦР от <дата неразборчиво>).

Осложнение: двусторонняя полисегментарная пневмония».

Врач пояснил:

– Такое заключение выписывается, если у пациента была пневмония и положительный ПЦР-тест. Примите мои соболезнования.

Анна с мужем уехали.

А врач вышел во двор, сел на скамейку, закурил.

Он не стал рассказывать дочери, что ПЦР-тест показал отрицательный результат. Не было у неё никакого вируса. Она просто задохнулась. От нехватки воздуха. На фоне скоротечной пневмонии.

Скрыл он и то, что перед самой смертью мать ненадолго пришла в себя. И всё рассказала ему о фиолетовых ёжиках.

Её слова почему-то не показались ему бредом.

Вечером, после смены, он снова вышел во двор, выкурить последнюю сигарету на дорожку. А пока курил, достал смартфон и набрал номер племянника.

– Записывай адрес, – начал он без предисловий, когда на том конце провода послышался знакомый голос.

Он назвал её адрес. Вплоть до номера квартиры.

– Фиолетовой краской. Не красной, не синей, а именно фиолетовой. И не корону, а…

Той же ночью на двери её квартиры появилось изображение…

Фиолетового ёжика.

18

Через два дня уборщица, нанятая Анной для уборки квартиры покойной матери, вымела из-под дивана четыре колючих комочка.

Четыре высохших трупика маленьких фиолетовых ёжиков.

Они не смогли жить без своей хозяйки.

И ушли вместе с ней.

Июль 2020

Content

Сергей Михайлов
Фиолетовые ёжики

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18