Сергей Скурихин

Копейка

1

Эта «копейка» стояла в соседнем дворе. Я натыкался на неё взглядом каждый раз, когда проходил мимо. И каждый раз, видя её, я испытывал странное ощущение чего-то непонятного и одновременно тревожного. Что-то с ней было не так, но что именно?

Может то, что она была уникальным ретроавтомобилем? Пожалуй, нет. Эти «динозавры» пусть редко, но всё ещё встречались на дорогах нашего городка.

А может то, что за неполные три года я ни разу так и не увидел её в движении, не видел её владельца и пассажиров? Тоже нет. Мало ли таких брошенок ржавеет в городских переулках и дворах, занимая дефицитные места для парковки.

Может быть, её цвет? Да, вот он был необычен. Боюсь, теперь даже самое продвинутое оборудование для колеровки автоэмалей не сможет попасть в этот оттенок зелёного. Это был цвет времени. Тот цвет, который приобретали стены в подъездах или школьные парты в классах через много лет после их первой покраски, когда свежесть молодой листвы уже необратимо потускнела, впитав солнечный свет, пыль и микрочастицы людских судеб. Таким же матово-блёклым был зелёный цвет этой «копейки», выделяясь подлинной глубиной на фоне полировки современных одноразовых автомобилей.

И главное – «копейка» совсем не выглядела как сорокалетняя машина, которая годами стоит на одном и том же месте под открытым небом: не было характерного мусора под лобовым стеклом; колёса были не спущены; на кузове, бамперах и колпаках не проступали следы коррозии. Я ничего не понимал в машинах, но готов был биться об заклад, что этот аппарат на ходу. Я чувствовал, что «копейка» использовалась! Не знаю кем и как, но точно использовалась!

Окончательно я утвердился в этом пару дней назад, когда снова шёл через двор соседнего дома. Не устояв перед магнетизмом старой машины, я скользнул настороженным взглядом по её фарам-блюдцам. В этот момент в них отразились солнечные лучи, нащупавшие прореху в облаках, которую тут же заштопал ветер. И «копейка» мигнула мне условным знаком, известным каждому автолюбителю: «Будь осторожен, впереди опасность!» По моему позвоночному столбу пробежал холодок, и я на ходу споткнулся, мысленно чертыхаясь и укоряя себя за бытовой мистицизм.

Той ночью мне приснился сон. В нём я стоял на верхнем краю огромной воронки. До её центра было очень далеко, виднелась лишь точка чернеющего провала в глубине. За краем воронки лежало внешнее безвременное НИЧТО, по крайней мере, у меня просто не нашлось других слов, чтобы описать эту субстанцию. Тем временем центростремительные силы воронки начали медленно закручиваться. Я всем телом чувствовал слабое давление среды, словно пока ещё деликатное приглашение прокатиться на этой чудовищной спиралеобразной карусели. Давление росло, и я выставил одну ногу вперед для упора, чтобы балансировать на узкой полосе. «А если поддаться течению и упасть в воронку, то не вынесет ли меня снова на её верхний край?» – во сне я спросил сам себя и проснулся, не успев ответить.

С того дня меня волновал один вопрос: одинок ли я в своём открытии? Для меня было уже очевидно то, что эта «копейка» не обычный автохлам. И наверняка несоответствие внешнего вида и характера эксплуатации машины должно было привлечь внимание постоянных соседей по парковке.

Эта импровизированная парковка представляла собой заасфальтированный кусочек двора на четыре машино-места. Шлагбаума, разметки, персональных привязок к номерам квартир или машин она не имела и функционировала по простому принципу – кто первый встал того и тапки. Поэтому рядом с «копейкой» постоянно сменялись автомобили жильцов соседнего дома.

Сектор, в который попадала эта часть двора с парковкой, хоть и под углом, но неплохо просматривался с моего балкона. На нём я в ближайший выходной и организовал наблюдательный пункт. Для отвода глаз любопытных соседей я взял толстую книгу и стал смотреть в сторону «копейки».

2

Выходные закончились, нужно было идти на работу. Для чистоты эксперимента наблюдать за машиной я решил всю неделю. Пришлось расчехлить видеокамеру и откопать на антресоли штатив. Ёмкости бортовой карты памяти при видеозаписи на стандартных установках должно было хватить часов на десять, как раз к моему возвращению с работы.

Утром понедельника я выставил камеру и задал на ней необходимое увеличение. На балконной потолочной сушилке я на плечиках подвесил свою, якобы постиранную, длинную куртку, и она полностью закрыла камеру и верхнюю часть штатива, охватывая их снаружи. Расстегнув вторую снизу пуговицу куртки, я аккуратно выставил глазок объектива в образовавшуюся щель. И закончив с этими шпионскими играми, я включил режим записи на камере и отбыл к месту несения службы.

Видеоархив за день я каждым вечером скидывал на компьютер, и к субботе в папке «Копейка» уже лежали пять одинаковых файлов-кирпичиков, отличающихся друг от друга только последней цифрой в имени. Просматривал я их на ускоренном воспроизведении, чуть замедляя только в моменты появления людей около машины. Собственно говоря, для фиксации их поведения всё это и было задумано. Хотя не скрою, от самой «копейки» я тоже готов был ждать чего угодно: шарообразных объектов, энергетических полей и всякой прочей «эзотерики».

Как и ожидалось, соседствующий автопарк оказался невелик: два сарая-внедорожника, три корейских седана и пяток дальних потомков самой «копейки», также исторгнутых конвейером АвтоВАЗа. На ускоренной перемотке они с тараканьей быстротой крутились вокруг старой машины как персонажи шоу Бенни Хилла. Для антуража не хватало только той же весёленькой музычки, но просмотр мне позитива не добавил.

Эта суета, наоборот, только подчеркивала непоколебимость старой машины, которая словно застыла во времени и пространстве. Смотрелось это странновато ещё и потому, что люди не обращали на «копейку» никакого внимания. Выходя, они аккуратно открывали двери своих машин, чтобы не поцарапать их об это, как они считали, «ведро с болтами». А потом старались обойти «копейку» так, чтобы случайно к ней не прикоснуться. Она была для них чем-то неизбежно неприятным, но имеющим право на существование, например, как мусорный контейнер. Большего они в ней не замечали, и она была им не интересна.

Однообразное многочасовое видео порядком утомило меня. К усталости добавилась ещё и досада. Опять мне почудилось то, чего не видел никто другой. В идеале нужно было бы выспаться, но я знал, что долго не засну, а буду всю ночь прогонять в голове детали этой истории с «копейкой» и лишь под утро провалюсь в вату полусна.

Я выключил комп, встал из-за стола, обернулся и чуть не вскрикнул! На фоне вечереющего неба за окном стоял высокий черный человек без головы!

После секундного оцепенения я грубо выругался вслух. Это была моя куртка, которую я сам повесил на балконе.

3

Стрелки часов приближались к четырём утра. Их циферблат в пластиковом обруче висел на противоположной стене. Время от времени он мне казался похожим на круглую фару «копейки». Но когда я выныривал из забытья, в круге снова проявлялись узнаваемые контуры стрелок и цифр.

Под моей черепной коробкой тяжёлым свинцовым сгустком скапливался недосып. Вялость и мерзкое настроение на завтра были гарантированы, и от осознания этого мне стало душно, несмотря на открытые в квартире форточки.

Я встал, испытывая раздражение от всего: от постели, от тапочек, от звуков своих шагов. Прошаркав на кухню, я остановился у окна, внутренне борясь с желанием усугубить бессонницу чашкой кофе. Тюль, мягко подхваченный порывом ночного воздуха, прикоснулся к моему лицу. Нестерпимо захотелось прижаться лбом к прохладе стекла.

Я подался вперёд, и сам того не желая, заметил во дворе сумеречный силуэт чёртовой «копейки». Она стояла там же и в том же положении, будто издевательский памятник, который установили в честь моего короткого помешательства. Я уже стал отводить от неё свой взгляд, но какая-то деталь, чуть не ускользнувшая от внимания, заставила меня всмотреться снова.

Дверь! Левая передняя дверь не была до конца закрыта! Я зажмурил глаза до цветных сполохов, но это не помогло. По всей высоте кузова «копейки» в месте примыкания двери шёл характерный перепад, создавая широкую тёмную полосу.

Уже не веря своим глазам, я как чумной бросился в комнату за видеокамерой. Трясущимися руками, матерясь, я только с третьего раза выставил режим ночной съёмки и увеличение. Камера тоже показала, что дверь «копейки» полуприкрыта. Я нажал на запись и около минуты всматривался в почти статичную картинку, пока возбуждение не сменилось дикой усталостью.

Я дошёл до кровати и упал на неё вместе с камерой в руке. Организм, хвала природе, взял своё, и меня накрыло сном – тяжёлым, как стёганое бабушкино одеяло.

4

Вокруг было светло. Я чувствовал это даже сквозь неразлепляющиеся веки, их будто намазали канцелярским клеем. Я медленно приподнялся в сидячее положение и застыл на кровати, постепенно приходя в себя. Потянувшись, чтобы потереть глаза, я получил болезненный удар справа и отпрянул. Сквозь щёлки век я разглядел видеокамеру в своей руке. Оказывается, я не выпускал её всю ночь благодаря фиксирующему ремешку.

Я тут же всё вспомнил – это программный модуль «Копейка» загрузился в ячейки оперативной памяти. Что ж, лёгкая чертовщина, вошедшая в мою жизнь несколько дней назад, по-прежнему продолжалась.

Так поздно, в полвторого дня, я уже давно не умывался. Зеркало с циничной прямотой показало дурацкую красную отметину над правой щекой. Под глазами набухли мешки похожие на пылесборники, если судить по их цвету. Это сравнение, несмотря на его неприятность, мне даже понравилось. Сразу подумалось, что не помешало бы и мне мозги как-то прочистить.

Кофе, отложенный ночью, был выпит без сахара и в двойной концентрации. Способ, проверенный годами, сработал, я заметно взбодрился. Захотелось на природу, чтобы там прогуляться и надышаться свежим воздухом. Главное – забыть, выкинуть из головы этот четырёхколёсный морок из соседнего двора.

Но саднящий на лице синяк, настойчиво напоминал о видеокамере, точнее, о последней записи на ней. Из желания удостовериться, что всё это мне не приснилось, я скинул шестой файл в ту самую папку. Просмотр в различных плеерах и с увеличением части кадра подтвердил, что ночью мне не померещилось. Водительская дверь действительно была полностью не закрыта, чего ранее с «копейкой» не наблюдалось.

Честно говоря, я даже успокоился. Всё-таки дневной свет способствует рациональному восприятию мира. Это ночью в любой тени видится бездна. Я же рассудил здраво, что ночью кто-то залез в «копейку». Сделано это было из праздного интереса, так как коммерческого интереса она точно не представляла. Возможно, развлекались подростки. Справиться со старым замком у них получилось, а сигнализации в машине, естественно, не было. Допотопный интерьер салона им быстро наскучил и они ретировались, допив свои энергетики или что-нибудь покрепче.

И ещё я подумал о другом случайном наблюдателе, таком же как и я, только более решительном. Который, не в силах больше жить с этой загадкой, пошёл на активные действия. Странно, но эта мысль вызвала у меня прилив такой удушающей ревности, что я даже подивился её силе. И эта противоестественная ревность заставила меня одеться и выскочить в соседний двор. Я подошёл к «копейке» так близко, как никогда не приближался. Теперь все её двери были плотно закрыты. Я, как баран перед новыми воротами, встал напротив машины, и ни одной мысли не было в моей голове.

Из ступора меня вывел неясный шум, доносившийся справа. Я обернулся на источник звуков и увидел крайний подъезд соседнего дома, ближайший ко мне. У подъезда стояли кружком несколько старых людей в тёмных одеждах, а в просветы между их старомодными костюмами виднелся гроб, расположенный на двух табуретках. Одна из женщин, уже бабушка, стояла у гроба там, где должны были находиться ноги покойника. Она сдержанно перешёптывалась с соседкой слева и искоса бросала на меня недовольные взгляды.       Раздался звук клаксона – к подъезду подъехал пазик, на лобовом стекле которого изнутри был прилеплен лист А4 с надписью «Ритуальные услуги». Из автобуса выскочили два мужичка и деловито пошли за привычным грузом. Редкий кружок скорбно расступился, открывая доступ к своему центру. Мужички профессионально и с должным уважением загрузили гроб в автобус через специальную заднюю дверь. Затем провожающие степенно, без плачей и причитаний стали размещаться в пазике.

Видимо, покойный был глубоко одинок и не было у него ни детей, ни внуков, ни родственников помоложе. В последний путь его пришли проводить старики, такие же как и он. И каждый из этих старых людей знал, что скоро и за ним, и за ней приедет вот такой же пазик и заберёт туда, куда не бывает опозданий.

5

Ритуальный автобус тронулся с места, и я неосознанно подался вслед за ним. Его пыльный бок прополз вперёд, освобождая проход к подъезду, в котором на одного жильца стало меньше. Влекомый собственной инерцией я сделал ещё несколько шагов вперед и, чтобы придать своему движению осмысленность, дошёл до лавки и сел на неё. На крылечке стояла немолодая женщина в домашнем халате и тапочках. Она уже начала поворачиваться, чтобы войти в подъезд, но мы успели пересечься взглядами и рефлекторно поздоровались.       Она подсела рядом. Звали её то ли Марья Сергеевна, то ли Марья Семёновна – я не разобрал – сказывалась бессонная ночь. Оказывается, меня она часто видела и знала, что живу я в соседнем доме. И ей явно хотелось поговорить.

От неё-то я и узнал, что покойного звали Евгений Петрович. Что он был очень хороший человек. Что он был её соседом по площадке и жил в однушке напротив. Что ему было далеко за семьдесят. Что Евгений Петрович был детдомовский – дитя войны, не знавшее своего роду-племени. Что ни жены, ни детей у него не было. Что сорок лет назад приехал он работать инженером на наш механический завод. Что ему несемейному, как ценному специалисту, сразу выделили целую квартиру. Что поселился он напротив их однокомнатной, где они ютились втроём, а сама соседка была тогда ещё ребёнком. Что четыре года назад Евгений Петрович слёг, у него отказали ноги. Что ходили к нему только два человека: соцработник – по графику и она, Марья Сергеевна-Семёновна, – по доброте душевной. Что правда, иногда заходили бывшие коллеги по работе, но количество их визитов, как и самих визитёров, становилось всё меньше. Что Ольга Николаевна, с которой Евгений Петрович работал в одном отделе на заводе, последний раз приходила с месяц назад и оставила ей номер своего телефона и дубликат ключа от его квартиры. Что Ольга Николаевна сказала, что Евгений Петрович совсем плох и очень её просила заглядывать хотя бы раз в день. Что она, Марья Сергеевна-Семёновна, заходила по два, а то и по три раза в день. Что она подолгу сидела у постели Евгения Петровича с кружкой воды и лекарствами. Что на смертном одре Евгений Петрович признался ей, что всегда и по-доброму выделял её среди других соседей и относился почти по-отечески. Что Евгений Петрович очень хотел, чтобы у неё осталась на память какая-нибудь его вещь. И что гэдээровский ковёр лучше всего для этого подходит. Что она, Марья Сергеевна-Семёновна, всячески от подарка отказывалась, но всё-таки сдалась, ибо грех противиться воле умирающего.

Обрушив на меня терабайт этой информации, соседка не дала её толком переварить и тут же попросила об услуге. Речь шла о демонтаже и перемещении в её квартиру того самого ковра. Я даже несколько опешил, ведь столкновение с подобными меркантильными проявлениями человеческой натуры всегда вызывало во мне замешательство! Но всё же я согласился, предположив, что многолетнее соседство и вверенный ей ключ не дают расценивать ситуацию как мародёрство.

Пока мы поднимались на третий этаж, она забросала меня вопросами: «Не юрист ли я? Нет ли у меня знакомого толкового юриста? Как по закону положено поступать с имуществом, у которого нет хозяев и наследников? Могут ли соседи, чисто теоретически, рассматриваться как дальние-дальние родственники?» Но на все эти её вопросы я ответил односложно и отрицательно, даже не пытаясь развивать тему.

Мы остановились у крашенной деревянной двери с номером «54» в ромбике. Марья Сергеевна-Семёновна из складок халата извлекла ключ и вставила в замочную скважину.

«Жалко, – сказала она, завершая свой внутренний диалог, – получается, что и квартира отойдёт государству, и даже машину эту заберут!»

«Какую машину?» – спросил я на автомате.

«Как это какую? – Марья Сергеевна-Семёновна с подозрением скосилась на меня, – Вы же её только что во дворе разглядывали так, словно себе забрать хотите!»

«Копейку?!» – выдохнул я вопрос одновременно с ответом.

6

Квартира Евгения Петровича стала бы находкой для съёмочной группы, работавшей над фильмом про СССР и советский быт. Рассохшийся скрипучий паркет, крашеные плинтуса, выцветшие обои с крупным нелепым рисунком, простая угловатая мебель, посеревшая побелка на потолке – всё это было настоящее, всё было оттуда.

Узкий коридорчик от входной двери г-образно огибал совмещенный санузел и раздваивался: прямо – кухня, налево – комната. В кухонном проёме был виден маленький столик, табурет и опустошённый и обесточенный холодильник «Саратов», дверца которого была распахнута настежь.

Мы зашли в комнату. Там стоял невысокий сервант, едва доставая мне до плеча, и телевизионная тумба без телевизора. А у противоположной стены остывала полуторная кровать.

Тонкий слой пыли, частично стёртый рукавами последних гостей, лежал практически на всей домашней утвари. Похоже, что несколько дней перед смертью и, может быть, после неё покойный находился в полном одиночестве. Это плохо вязалось с рассказом соседки о регулярном бдении у постели Евгения Петровича.

Вожделенный ковер висел над кроватью. Сметливая соседка верно определила, что он был единственным предметом в квартире, представляющим хоть какую-то ценность в наше время. По длинному верхнему краю ковра были пришиты маленькие металлические кольца, которые цеплялись за гвоздики на деревянной планке, прикрепленной к стене. Чтобы его снять, нужно было встать ногами на кровать, и всё моё существо запротестовало против этой «пляски на костях». Соседка тоже почувствовала неловкость и неуклюже попыталась меня подбодрить. Она виновато улыбнулась мне, давая понять, мол, теперь уже можно. Мне захотелось треснуть ей по голове, но я сдержался и с отвращением забрался на кровать.

Подцеплять крепёжные кольца было неудобно, да и сам ковёр был довольно тяжёлый, поэтому сделать всё аккуратно не получилось, как я ни старался. Угол ковра по кровати сполз на пол, подняв облако пыли, вдобавок к спёртому старческому запаху. Стало невозможно дышать. Я спустился с кровати, подошёл к окну и открыл форточку.

Ковёр я в неплотный рулон скрутил уже на полу и угрюмо посмотрел на соседку. Мне даже противно было с ней разговаривать. Та, выдавив из себя что-то типа: «Сейчас», побежала в свою квартиру. Видимо, ей нужно было подготовить место для складирования добычи.

Я облокотился на сервант и стал её ждать. За его стеклянными створками редко стоял хрусталь: пара салатников, явно подаренных на юбилеи, селёдочница и десяток бокалов и фужеров из разных наборов. На дне одного из бокалов что-то лежало. Я присмотрелся – это был небольшой металлический ключ. На его плоской головке красовалась надпись «ТОЛЬЯТТИ», а под ней были выбиты цифры номера.

То, что произошло дальше, я объяснить не могу – быстрым, почти обезьяньим движением я открыл створку серванта и достал ключ. Затем убрал его в передний карман джинсов и задвинул стекло обратно.

Да, воровство оказалось заразительным занятием! Недаром в уголовных кодексах всех стран самые суровые наказания предусмотрены за групповые преступления. Я знал, что моему поступку оправдания нет, как знал и назначение ключа. Я просто хотел бескорыстно и без задней мысли разобраться во всём этом, а ключ по ситуации вернуть на место.

Мои душевные терзания прервались появлением соседки. Я поднял ковёр, перехватив его посередине, и пошёл вслед за ней. Перед выходом на лестничную площадку соседка остановила меня. Она вышла первой, огляделась и прислушалась, затем открыла дверь своей квартиры и махнула мне приглашающим жестом. Она заметно нервничала и не хотела, чтобы нас кто-то увидел. Теперь я уже окончательно убедился, что отеческие чувства покойного к ней были тоже сильно преувеличены самой рассказчицей.

Жилище соседки было зеркальной копией квартиры напротив. В прихожей я успел заметить одинокие мужские тапочки размера так сорок четвёртого. Другой мужской обуви и одежды не наблюдалось. Значит, постоянного мужчины у соседки не было, чем и объяснялась её общительность с незнакомым человеком. Ей просто нужен был грузчик, который сделает дело и не будет болтать лишнего.

Я бросил пыльный ковёр в комнате и, перешагнув через него, пошёл на выход. Соседка порывалась дать какие-то деньги, но я их не взял. У меня же в кармане лежал ключ от «копейки», а это была лучшая награда за сумбур последних часов!

7

Мимо «копейки» я прошёл уже с другим чувством. Чувством хозяина. Нет, как произошло обретение ключа я, конечно, не забыл. Но мне всё равно было приятно. И ещё появилось зыбкое ощущение правильности происходящего, чего мне так не хватало в прошедшие несколько дней.

Лишь перейдя порог своей квартиры, я тут же достал ключ и стал его разглядывать. Удивительно, но я совсем не заметил брелок, когда доставал ключ из бокала. Это был короткий брусочек, туго сплетённый из цветной проволоки. Брелок сразу вызвал воспоминания о далёком детстве. Чего мы только не плели тогда из этой проволоки: корпуса ручек для шариковых стержней, рукоятки для маленьких ножичков, брелки в виде чёртиков и человечков. Откуда же у одинокого Евгения Петровича взялся детский самодельный брелок на автомобильном ключе, неужели он сплёл его сам? Это была ещё одна загадка, которую увёз с собой ритуальный пазик.

Тут мой желудок скрутил голодный спазм. Я вспомнил, что крепкий кофе был единственным пунктом моего позднего завтрака. Беглый осмотр содержимого холодильника выдал перспективу яичницы с бутербродами, и я быстро соорудил себе этот нехитрый перекус. Подкрепившись, мне снова захотелось жить. Тело потребовало двигательной активности. Я затеял лёгкую приборку. Разровнял «гнездо» на кровати, снял куртку с балкона и помыл грязную посуду, скопившуюся за неделю. Через час, переводя дух, я присел за кухонный столик, на котором оставил ключ с брелком.

Я вертел брелок в руках и всё никак не мог вспомнить технику плетения. Увлекшись, я стал отцеплять брелок от ключа, с которым он был соединён петлёй, скрученной из длинных концов всё той же проволоки. Я размотал петлю и развёл четыре цветных конца в разные стороны. Внутри брелка было немного места и там отчётливо белело что-то продолговатое. С помощью иголки и пинцета я вытряхнул содержимое брелка на стол.

Продолговатым предметом оказалась обезглавленная спичка, вокруг которой был обмотан кусочек бумаги. Бумага была старая, типографская клетка на ней стала еле различима, а на внутренней стороне виднелась надпись, сделанная когда-то давно карандашом. Мне даже пришлось напрячь зрение, чтобы её прочитать. Из глубины десятилетий ровный аккуратный почерк сообщал мне шифр: КМ65М500В4Р7С.

8

Просторы интернета на мой поисковый запрос щедро выдавали ссылки на насосное оборудование, манометры и запчасти к автомобильным двигателям. «Вывалилась» даже одна газовая варочная панель, артикул которой частично совпал с моей абракадаброй. Но увы, ни в одном из найденных вариантов полного соответствия не было.

Я ещё раз всмотрелся в бумажку – расстояние между третьим и четвёртым символами было чуть шире других интервалов. Возможно, это был пробел. Я ввёл запрос с данной поправкой и получил ссылку на ветку форума радиолюбителей, которая называлась «Советские плёночные и керамические конденсаторы». Вводное описание гласило: «Конденсаторы керамические постоянной емкости КМ6. Конденсаторы КМ6 монолитные, многослойные, изолированные. Используются для работы в цепях постоянного, переменного и импульсного тока. По параметрам подразделяются на конденсаторы типов…». Далее шёл частокол из буквенных и цифровых аббревиатур, в котором я и нашёл свой шифр из прошлого. Совпадение было полным. Была даже маленькая фотография этого конденсатора. По цвету и форме он напоминал ириску «Кис-кис», только уже побывавшую во рту, после чего вся она приобретала округлость речного камушка. Визуальное отличие от ириски состояло в двух длинных металлических проводках, выходящих из корпуса, его контактах.

Итак, я имел уже два предмета, напрямую связанных с объектом моего нездорового интереса. Элементарная логика подсказывала, что скорее всего, они были связаны и между собой. И мне всего-то нужно было собраться с духом, чтобы пойти к «копейке» и попробовать её завести. Единственным подходящим временем для этого была либо глухая ночь, либо самое раннее утро: промежуток с двух до четырёх часов – «час быка» – время, когда земля беззащитна перед властью злых духов и чёрного шаманства. По крайней мере, так считали древние монголы. В общем, перспективка намечалась радужная.

Для проникновения в «копейку» будние дни не подходили. Чем могла закончиться ночная вылазка, я точно знать не мог. Вариантов была масса: от самого простого – не открылась и/или не завелась, до – завелась, но так, что это не осталось незамеченным. Мне бы не понравилось встречать рассвет в отделении полиции, но это было бы не самым страшным. Не то что поиметь проблемы на работе по причине опоздания или, боже упаси, прогула. Поэтому для акции оставалась ночь с субботы на воскресенье. Легенду я выбрал простую: шёл домой после небольшого холостяцкого загула, на асфальте у машины заметил ключ, подобрал его, открыл и завёл машину из чисто технического любопытства, намерения на угон («Вы смеетесь, товарищ полицейский?») не имел, больше так делать не буду.

Хоть до субботы была целая рабочая неделя, нервничать я начал уже в понедельник. Особенно тревожно стало вечером, ближе к ночи. Это внутреннее состояние повторилось у меня и во вторник, и в среду, и в четверг с пятницей. А вот спал я в эти дни на удивление хорошо, спокойно и без сновидений. Но проснувшись, я начинал снова и снова прокручивать в голове последовательность своих будущих действий. Как я надвигаю кепку с длинным козырьком на глаза. Как аккуратно закрываю за собой входную дверь. Как спускаюсь пешком, а не на лифте. Как выхожу под козырёк подъездного крылечка и осматриваюсь. Как иду не наперерез через двор, а к соседнему дому и уже от него к «копейке». Как открываю водительскую дверь. Как сажусь на сиденье. Как вставляю ключ в замок зажигания и поворачиваю его…

Далее моя фантазия дорисовывала то буйволиный рёв клаксона, то скрежет и лязг ржавого железа, то взрыв машины, а то и всё это одновременно. К субботе я накрутил себя так, что уже не мог дождаться ночи. Хотелось одного – скорее бы уже это сделать и будь что будет!

На часах было 22-30. Я накачивался кофе под старые добрые комедии. Спать совсем не хотелось, а хотелось вот так сидеть, пить горькую чёрную взвесь, глядя в монитор, и никуда не ходить. Но ключ от «копейки» лежал в моём кулаке. Он словно печать скреплял договор, по которому я добровольно взял на себя эти странные обязанности. И я знал, что их выполню.

9

Я стоял у водительской двери «копейки». В сумрачном дворе не было ни души. Уличные фонари горели через один. Я вставил ключ в дверной замок и провернул вполоборота. На удивление, дверца мягко открылась. Я неуклюже сел на сиденье и тихо прикрыл за собой дверь.

От запаха салона «копейки» у меня закружилась голова. Так пахли старые книги и подъезды старых домов. Это был запах времени, тот самый, неподдающийся описанию, который многие и многие люди не чувствуют совсем.

Я выдохнул и стал концентрировать свой взгляд на приборной панели. Смотреть было особо не на что – советский практичный минимализм – машины тогда делали, для того чтобы на них ездить, а не любоваться дизайном. Слева от рулевой колонки находился замок зажигания, и я вставил в него ключ. Задержав зачем-то дыхание, я осторожно повернул головку ключа вправо. Затем ещё раз и ещё. «Копейка» не реагировала.

Стало обидно. До горечи во рту. Как в детстве. Обидно, что история с «копейкой» заканчивалась вот так – холостыми поворотами ключа. И ведь ещё несколько дней назад я хотел эту машину начисто выкинуть из головы, а теперь не знал, что делать с ней дальше. Конечно, можно найти автомеханика-авантюриста, который согласится ночью, соблюдая максимальную осторожность, проверить техническое состояние «копейки». Но машину наверняка потребуется отвозить в сервисный бокс, а это плюсом ещё автоэвакуатор. Тогда увлекательное шоу для пенсионеров соседних домов, страдающих бессонницей, будет точно обеспечено. Они запомнят не только людей, крутившихся возле «копейки», но и приметы эвакуатора: марку, цвет, номер.

Нет, привлекать кого-то в помощь я не мог. Только один, только сам. Для начала можно было открыть капот и проверить наличие аккумулятора и его подключение. Но если аккумулятор на месте и подключен, то его надо заряжать либо менять на другой. Да и дело могло быть вовсе не в аккумуляторе. В общем, всё шло к тому, что мне предстояло самостоятельно набраться базовых знаний об устройстве автомобиля, в частности, ВАЗ-2101.

Утвердившись в этой мысли, я потянулся за ключом. Уже достав его, я заметил тёмное пятно посередине широкой перемычки, которая соединяла замок зажигания и рулевую колонку. Я посветил себе экраном телефона. Это было не пятно, а небольшое прямоугольное углубление, судя по обработке краёв, не заводское. Большой палец моей левой руки погружался в него на половину ногтя. Я пригнулся как можно ближе к перемычке и посветил снова. В углублении, напротив друг друга, расположились две маленькие дырочки. Это было тоже напоминание о детстве – такой же след чёрная бабушкина шпилька для волос оставляла в куске пластилина.

Я погасил экран мобильника и вышел из «копейки», закрыв дверь за собой. Ретировался я тем же маршрутом, только в обратном порядке. Перед следующей ночной вылазкой нужно было провести основательную теоретическую подготовку. А это – уже целый план! У меня сразу поднялось настроение, как и всегда когда я точно знал, что предстоит делать.

Вот только на часах было четыре утра. И ложиться спать было уже поздно, и для бодрствования рановато. Я пошёл в ванную и принял контрастный душ. Потом влез в халат, растворил себе кофе и засел перед компом.

С непривычки изучать технические описания и схемы было тяжело. Навалилась зевота, на борьбу с которой требовались значительные ресурсы организма. И тогда я решил поглощать информацию в лёгком и удобоваримом виде – в формате видео.

Всемирный агрегатор по моей тематике содержал сотни роликов, в которых умельцы делились разными способами реанимации своих «копеек». И обилие технических терминов в моей голове гуманитария быстро приобрело форму и суть субстанции, которую учителя старой школы любили называть «кашей».

Визуальный контент, в котором всё показывалось и называлось, а потом разбиралось, ремонтировалось и собиралось, мне помог только в одном. Фрагменты роликов, снятых в салонах различных «копеек», я специально просмотрел несколько раз и видел чётко, что ни в одном из этих видео в перемычке между замком зажигания и рулевой колонкой никакого углубления не было!

10

В центре белого пространства был виден зелёный прямоугольный брусок. Ребристая верхняя поверхность выдавала в нём кусок пластилина. Он был новый, только что из коробки. Над ним появились две руки. Это были старые руки, тёплые, с сухими ладонями. Как у бабушки. Руки начали мять пластилин. Они сдавливали и вытягивали концы бруска, а потом выровняли всю фигурку, придав ей правильную геометрию кузова легковушки. Руки лепили «копейку». Затем одна рука поднялась вверх, пока не пропала из поля зрения. Потом эта же рука опустилась со шпилькой для волос, зажатой между большим и указательным пальцами. Рука аккуратно, даже нежно, воткнула концы шпильки в капот пластилиновой «копейки», которые оставили после себя две дырочки. Они, эти дырочки, напомнили мне что-то знакомое, уже виденное. А рука со шпилькой снова ушла вверх. И опять мягко появилась перед моим взором. Но шпильки в ней уже не было, а было нечто коричневое с округлыми сторонами. Рука поднесла это коричневое к «копейке», прямо к дырочкам от шпильки. И тут всё исчезло! И старческие руки, и пластилиновый муляж. А белое пространство стало плоским серым фоном, в центре которого висела курсорная стрелка. Я захотел смахнуть её рукой, и стрелки сразу не стало. А потом моя правая кисть погрузилась во что-то тёплое, и это тепло, согревая всю руку, медленно дошло до локтевого сустава. Серый фон стал расползаться к краям, и в его разрывах буднично проступила реальность: компьютерная мышь, опрокинутая кружка и лужица кофе, в которой лежала моя рука.

Я не стал стирать со стола, а закатав рукав халата, полез в историю браузера за прошлые выходные. Перейдя по нужной ссылке, я скачал маленькую фотографию и открыл её в редакторе с двойным увеличением. Свежие образы и видения, блуждавшие в моей голове, постепенно выстроились в логический ряд, в конце которого стоял на своих тонких металлических ножках конденсатор КМ65М500В4Р7С. Вот почему Евгений Петрович, видимо, досадуя на память, хранил его маркировку вместе с ключом. Углубление в перемычке рядом с замком зажигания явно предназначалось для корпуса конденсатора, а отверстия – для его контактов. Не исключено, что он выполнял роль второго ключа, без которого «копейка» не должна была завестись, например, как банковский сейф, открывающийся только двумя ключами. В таком случае, мне оставалось только надеяться, что больше технических доработок в машине нет.

Из рассказа соседки я помнил, что Евгений Петрович был инженером, притом высококлассным. Недаром ему от завода сразу выделили отдельную квартиру, а это в то время многое значило. Если до глубокой старости он сохранил дружеские отношения с бывшими сослуживцами, то значит, работу свою любил, «горел» на ней, как тогда говорили. Но своей семьи у него не было, а потому свободного времени должно было быть достаточно. Чем ещё заняться одинокому инженеру дома, как не реализовывать свои профессиональные идеи и претворять их в жизнь. Благо творчество в народных массах, особенно техническое, советская власть всячески поощряла и поддерживала. Миллионными тиражами издавались научно-технические журналы, регулярно выходили телепередачи с подобной тематикой. Неудивительно, что по всей стране тысячи одарённых чудиков патентовали всякие самоходные аппараты. И не только патентовали, но и строили опытные образцы. Возможно, одним из таких изобретателей был и Евгений Петрович. Тогда от «копейки» можно ждать любых сюрпризов! А я был к ним точно ещё не готов, учитывая мои нулевые познания в электротехнике и автоделе. Но для начала нужно было достать этот самый конденсатор и второй подход к «копейке» делать уже с ним, чтобы проверить версию «двух ключей».

11

Старые конденсаторы, оказывается, были ходовым товаром. На мой поисковый запрос выпало сразу несколько ссылок. Вот только цены обескуражили. Сейчас эти изделия советской радиопромышленности торговались на вес, и цена за килограмм доходила до ста тысяч рублей и выше. Занимались этим бизнесом компании, имевшие свои сайты с каталогами и многоканальные телефоны. Контора такого профиля была и в нашем областном центре.

На мой звонок ответил сотрудник этой конторы, который едва поприветствовав и поблагодарив меня, тут же стал рассказывать про свежие маркетинговые акции своего работодателя. Я терпеливо прослушал стандартный рекламный блок и задал свой вопрос. Мужчина на том конце провода пояснил, что минимальный вес партии товара составляет сто грамм и что они не продают конденсаторы, а наоборот, скупают их у населения и организаций. Я разволновался, что конечно же, сразу вызвало дрожь в моём голосе. Мой телефонный визави, из жалости то ли ко мне, то ли к своему рабочему времени, посоветовал обратиться к одному частному лицу. Этот человек уже давно работал с их конторой, поставляя широкий спектр радиодеталей. Жил он в нашем же городке и звали его Семён Вениаминович. Я нацарапал номер его мобильного на полях бесплатной еженедельной газеты и сердечно поблагодарил менеджера-скупщика.

До Семёна Вениаминовича мне пришлось дозваниваться, он ответил только на четвёртый звонок. Выслушав меня, Семён Вениаминович прочитал недлинную лекцию о конденсаторах. Из его рассказа я узнал, что конденсаторы семейства, к которому принадлежал искомый экземпляр, весьма дорогие. Объяснялось это наличием в них палладия – металла, который сейчас стоит в два раза дороже платины. Он заявил, что конденсаторы КМ65М500В4Р7С у него есть, но продавать их по одной штуке ему крайне невыгодно. Во-первых, по массе у него уже скомплектована на продажу партия этих конденсаторов, и если хотя бы один уйдёт на сторону, то не будет партии. А если не будет партии, то не будет и специальных закупочных условий от компании-партнёра. Во-вторых, он вообще не работает с незнакомыми людьми.

Потом Семён Вениаминович взял классическую паузу, а я стал его уговаривать. Ломался он недолго, но в чём остался непреклонен, так это в цене. Четыре тысячи рублей и ни копейкой меньше! За одну маленькую деталь! Этот профессиональный «потрошитель» старых телевизоров правильно определил, что на другом конце провода висит страждущий лох, на котором можно неплохо заработать. Я это тоже понимал, но контраргументов у меня не было. Мне очень нужен был этот конденсатор, и боялся я лишь того, что Семён Вениаминович подсунет мне некондицию.

Мы договорились с ним встретиться вечером пятницы у центрального парка. Я подъехал на место к нужному времени. Семён Вениаминович оказался неприметным мужичком среднего роста. Он вообще производил впечатление какого-то потерянного человека: мелко суетился во время нашего короткого разговора, а когда настал момент передачи денег за товар, то заметно напрягся.

Меня пронзила догадка – а ведь он раньше из этих деталей собирал бытовые или промышленные электроприборы, создавал то, что нужно было людям. Мне стало жаль его, ведь похоже, что это уже наше время «свобод и надежд» сделало его одним из звеньев длинной цепочки «падальщиков». Я отдал деньги вперёд, получив взамен маленький пластиковый пакетик. Коричневая подушечка конденсатора лежала внутри него и выглядела почти новой. На её лицевом боку чётко читалась заводская маркировка «КМ65М500В4Р7С», напечатанная в три ряда.

Не могу сказать, что четыре тысячи рублей пробили бюджет, но на протяжении всего пути домой меня одолевали чёрные мысли. А вдруг конденсатор нерабочий или бракованный? А вдруг он не подойдёт? Или он всё же встанет в гнездо, но «копейка» вновь не заведётся? И последнее предположение меня угнетало особенно.

В мрачных раздумьях я уже подходил к своему дому, но заметил скопление машин и людей у подъезда Евгения Петровича. Несколько зевак по сложной кривой окружали карету скорой помощи и полицейский уазик, стоявший с ней рядом. Я инстинктивно бросил взгляд на «копейку», та была на своём месте, и подошёл ближе, примкнув к группке любопытствующих сограждан.

12

«Дочка у неё студентка. В другом городе учится. На втором курсе. Она-то и забила тревогу. Шутка ли, неделю до матери дозвониться не могла», – отрывисто и вполголоса говорила одна женщина другой. «Подняла, значит, родственников, — продолжала она – те дверь открыли, а она, Маша, на кухне за столом сидит. Говорят уже пахнуть начала!» Женщины в ужасе синхронно помотали головами.

Тем временем вся толпа оживилась. Из подъезда показался первый медработник, а за ним медленно выползли носилки и второй его коллега. На носилках лежало тело, которое было полностью закрыто простыней. Послышались всхлипы и причитания. Водитель скорой выскочил из кабины, открыл заднюю дверь и помог первому носильщику перехватиться, чтобы загрузить тело. В этот момент из-под простыни выбился край цветастого халата. Перед тем как захлопнулась дверь кареты, прошла всего-то пара секунд, но мне их хватило, чтобы узнать этот халат!

Следом из подъезда вышел врач – старший бригады скорой помощи, а с ним молоденький лейтенант полиции. Они обменялись между собой несколькими словами и разошлись по своим машинам.

Народ, прикоснувшись на миг к смерти, стал разбредаться по своим жизненным делам. Я ещё раз обернулся на «копейку» и побрёл домой тоже.

Пока поднимался, я зачем-то пересчитал в уме все ступеньки до своей площадки, словно их точное число содержало ответ на волновавший меня вопрос. Если смерть Евгения Петровича воспринималась как событие печальное, но ожидаемое, то ранняя смерть его соседки просто выбивала из колеи! Что же с ней случилось? Она не была похожа на тяжелобольную в день нашего короткого знакомства, наоборот, демонстрировала активность и предприимчивость. Правда, есть масса примеров того как проблемы с сердцем уносили из жизни людей и в более молодом возрасте. Может быть, это карма за присвоенный ковёр? Но даже если и исчезнувший телевизор, и опустошённый холодильник тоже на её совести, то всё равно расплата была несоизмерима с проступком.

Да, что-то разгулялась безносая с косой на отдельно взятой лестничной клетке! Ещё и дочь-студентка осиротела. Впрочем, женщины у подъезда упоминали каких-то родственников, значит, всё было не настолько плохо.

Настроение совсем испортилось. Я достал конденсатор и положил его на полку рядом с ключом. По будним вечерам на меня частенько нападал жор, но сегодня аппетита не было. Заниматься изучением автомобильного нутра тоже расхотелось. Я решил хорошенько выспаться перед следующей ночью, на которую запланировал выход к «копейке».

Уснул я быстро и видел только один сон. Как я стоял босой в сером непроницаемом тумане. Он был настолько плотным, что я не мог разглядеть своих ног. При этом по ним, по ногам, дул тёплый ветер. Но кроме низового движения воздуха, я щиколотками чувствовал лёгкие прикосновения чего-то ещё. Я захотел нагнуться, чтобы потрогать это рукой и тут же проснулся.

Выспался я великолепно. Даже отказался от традиционного утреннего кофе, заменив его стаканом апельсинового сока из упаковки. И самочувствие, и настроение были в тонусе. Я с удовольствием позавтракал и начал теоретическую подготовку с того, что мне было ближе и понятнее – с краткого экскурса в историю волжского автомобильного гиганта.

От просмотра чёрно-белых фотографий на экране монитора меня отвлёк звонок в дверь. Я никого не ждал. Заинтригованный, я подошёл к двери и посмотрел в глазок.

На площадке стоял вчерашний лейтенантик, тот самый, который садился в полицейский уазик у подъезда Евгения Петровича. Я открыл дверь, и он вошёл, здороваясь.

Лейтенант оказался нашим новым участковым по фамилии Трушин. Честно говоря, прежнего участкового я не видел ни разу, но обретение нового стража порядка мне почему-то импонировало. Я проводил гостя на кухню и предложил чаю. Трушин поспешно, но вежливо отказался. Он был молод и не очень-то уверен в себе. Похоже, его служба в полиции только начиналась, и огрубеть он ещё не успел, не успел покрыться коркой делового равнодушия. Из планшетки он достал авторучку, какие-то бумаги и выложил всё это на стол перед собой.

«С Кислициной Марией Семёновной Вы давно знакомы?» — спросил меня он.

13

Сорокаминутный опрос оставил у меня странное чувство. Полагаю, в том же состоянии ушёл и участковый. Трушин не стал соблюдать формальности протокола, а сразу перешёл к основному – обстоятельствам моего знакомства с покойной. Мои же персональные данные он записал в конце разговора.

Как и следовало ожидать, наше короткое рандеву с Марией Семёновной не осталось незамеченным бдительными соседями. Тем более что завязкой для него послужила смерть Евгения Петровича, а такие события всегда притягивают внимание двора. Участковый знал, что в тот день мы разговаривали с Марией Семёновной на лавочке у крыльца, а потом вместе заходили в подъезд. Я не стал ему давать повода для ненужных подозрений и рассказал как было дело. По понятной причине соврал я только в одном. Я сказал, что ковёр уже лежал свёрнутый в прихожей Евгения Петровича, а я просто перенёс его в квартиру соседки.

Впрочем, подробности моего пребывания в квартире старика интересовали лейтенанта мало. Зато о том, что происходило в квартире соседки он расспрашивал с ощутимым пристрастием. Трушин даже несколько раз повторил один и тот же вопрос: «Не было ли в квартире чего-то необычного, бросающегося в глаза, например, сильного беспорядка»? Но ничего такого я не припоминал.

Потом он сфокусировал внимание уже на моей персоне и спросил про образование и опыт работы. Я ответил. Тогда Трушин стал задавать уточняющие вопросы. Особенно ему интересно было знать, что использую ли я на работе и в быту какие-либо химические реагенты. Это тоже было мимо.

И тут лейтенант, без переходов и предисловий быстро спросил: «Вы знаете что такое этилцеллозольв?» По тому как он вперился в меня взглядом я понял, что вопрос задавался на оценку реакции допрашиваемого. Но и здесь я его разочаровал, ведь это название я слышал впервые.

Трушин заметно погрустнел. Видимо, он рассчитывал на моих показаниях как-то продвинуться в этом деле, но существенной информации для доклада начальству не было. Молодой лейтенант был не лишён честолюбия. «Зелёный фургон» – ни дать, ни взять. А пока же на вверенном участке он имел смерть человека по непонятным мотивам и туманные перспективы выяснения этих самых мотивов.

По-человечески он вызывал сочувствие. Я решил как-то поддержать его, озвучив собственные версии случившегося, и мы на время отошли от заданных ролей, а стали просто разговаривать.

На моё предположение о том, что покойная могла сама иметь дело с химикатами Трушин лишь отмахнулся. Оказалось, Мария Семёновна всю жизнь проработала продавщицей в продуктовых магазинах, а в последнее время торговала в палатке «Фрукты-Овощи», принадлежавшей одному бизнесмену южных кровей.

Я, продолжив упражняться в дедукции, выдал банальный вариант про ограбление. И здесь лейтенанта прорвало, он даже покраснел от волнения. «В том-то и дело, что не взяты ни вещи, ни украшения, ни деньги, но там точно что-то искали – одежда и всё что было на полках и в ящиках – всё разбросано по квартире!» – проговорился он, но быстро осёкся. И после этой оплошности Трушин сразу замолк и сунул мне протокол на ознакомление и подпись.

Я закрыл за ним дверь и какое-то время стоял у неё, прислушиваясь. Лейтенант, конечно же, не вернулся. Я разбудил комп и стал вспоминать мудрёное слово. С пятой или шестой попытки мне это удалось.

«Этилцеллозольв – моноэтиловый эфир этиленгликоля, бесцветная, прозрачная, горючая жидкость со спиртовым запахом. Хорошо растворим в воде и спиртах. Относится к третьему классу опасности. Обладает исключительной растворяющей способностью. Широко применяется в химической промышленности, печатном деле, а также в качестве антифриза для топлива… Средняя смертельная доза для человека составляет 100 мл. Обладает наркотическим действием, вызывает поражение центральной нервной системы. Смерть, как правило, наступает в результате острой почечной недостаточности…» — я прочитал эту онлайн-справку, чувствуя как комок тошноты подступает к моему горлу.

14

В эту ночь я смалодушничал и не пошёл к «копейке». Похоже, не зря она тогда мигала мне фарами, предупреждая об опасности.

Мне нужно было ещё раз проанализировать события двух последних дней. Ведь благодаря несдержанности участкового узнал я чуть больше, чем мне было положено.

Я взял листок бумаги и столбиком выписал всё, что мне было известно:

Марию Семёновну нашли мёртвой за кухонным столом;

по слухам, на кухне стоял неприятный запах;

Мария Семёновна умерла от отравления;

в её квартире что-то искали, был сильный беспорядок;

деньги, вещи и другие ценности Марии Семёновны не пропали.

Итак, Мария Семёновна пережила Евгения Петровича на каких-то полмесяца. Тело было обнаружено спустя несколько дней после смерти, начав уже разлагаться, о чём свидетельствовал запах на кухне. А дочь соседки неделю не могла дозвониться до матери. Отравилась соседка техническим ядом – прозрачной жидкостью со спиртовым запахом, которая хорошо растворяется в воде и спиртах. В таком случае алкоголь является лучшей средой для маскировки отравы. Вопрос в том: сама ли она отравилась или ей «помогли»?

Моя первая, бытовая, версия предполагала, что Мария Семёновна коротала одинокую женскую долю за бутылочкой горячительного напитка. Но увы, напиток оказался палёным. Технический яд поразил центральную нервную систему Марии Семёновны, и она в приступе наркотического возбуждения перевернула квартиру вверх дном. А потом, успокоившись, вернулась за кухонный столик и накачалась ядом до смертельной концентрации. Выглядела это версия неубедительной, потому что шум должен был привлечь внимание соседей. Следовательно, Марию Семёновну обнаружили бы раньше и, может быть, спасли.

Следом у меня родилась криминально-бытовая версия. А что если Мария Семёновна пила не одна, а с очередным кандидатом в сожители? Но почему тогда яд не подействовал на него? Можно предположить, что он был крепким мужчиной, но почему тогда он не вызвал скорую помощь, видя, что подружке стало плохо? Или он решил её обчистить? Но из квартиры соседки ничего не пропало. У грабителя вдруг проснулась совесть? Нет, этот вариант тоже не выдерживал никакой критики.

Мои умозаключения всё ближе подходили к выводу о том, что отравление соседки было спланировано. Если из квартиры Марии Семёновны ничего не пропало, а сама она умерла от действия яда, значит, где-то пропало что-то, к чему она имела непосредственное отношение и не хотела в этом признаваться. По-крупному воровать товар из овощной палатки своего нанимателя она бы побоялась. А вот умыкнуть ковёр у одинокого старика, к тому же покойника, можно было без последствий. У лейтенанта мои показания про ковёр интереса не вызвали. Значит, ковёр по-прежнему находился в её квартире. И он с головой выдавал саму Марию Семёновну. Если она присвоила ковер, то могла взять и что-то другое. Ключ от машины неплохо встраивался в эту логическую цепочку. И отравитель Марии Семёновны мог рассуждать таким же образом.

Конечно, к пропаже ключа от «копейки» Мария Семёновна никакого отношения не имела. Но в это вряд ли поверил бы человек, пришедший к ней именно за ним. Тогда ему пришлось бы нейтрализовать хозяйку квартиры, чтобы спокойно заняться поиском. И оставлять в живых Марию Семёновну ему было нельзя, ведь она могла сообщить о нём в полицию.

Выходит, что убийца должен быть из окружения Евгения Петровича. И убийце должно было быть известно про дубликат квартирного ключа. Но среди знакомых Евгения Петровича я видел людей только преклонного возраста. И то, что кто-то из этих «стариков-разбойников» мог расправиться с женщиной таким изуверским способом просто не укладывалось в моём сознании.

Но какие догадки я бы не строил, в голове с беспощадной очевидностью всё время звенело одно – это из-за меня погибла Кислицина Мария Семёновна!

15

Чувство вины и ощущение опасности перевесили мой интерес к «копейке». На этом фоне прошла ещё одна рабочая неделя. Я понимал, что полиция неизбежно обратит внимание и на квартиру, и на машину Евгения Петровича. Вопрос: как долго это внимание продлится и насколько оно будет пристальным? Но ещё больше меня волновало то, что неизвестный отравитель мог от Марии Семёновны узнать обо мне. И так как ключ от «копейки» им не найден, то следующим кандидатом на жертву становился я.

Всю эту неделю я вёл себя очень осмотрительно, осторожно и подчёркнуто безразлично по отношению к «копейке». Зато воображение моё разыгралось не на шутку. Я постоянно находил то признаки уличной слежки за собой, то следы, оставленные на моей лестничной площадке наёмными убийцами. Но как правило, неотступные преследователи оказывались незнакомыми мне жильцами соседних домов, а окурки у моей двери – делом рук малолетних балбесов из нашего подъезда. В общем, ничего такого со мной не происходило, что можно было бы расценивать как угрозу жизни и здоровью.

И по мере того как отступало это навязчивое состояние, меня всё сильнее влекло к старой зелёной машине…

Эта субботняя ночь ничем не отличалась от той, когда я первый раз сел за руль «копейки». Дверь машины открылась также легко и тихо. Как и в первый раз я подсвечивал себе экраном телефона. Мне нужно было аккуратно вставить конденсатор в гнездо, не погнув его контакты. Тот вошёл чётко, как родной. А затем я повернул ключ в замке зажигания.

Ничего не произошло, по крайней мере, я ничего не почувствовал. Взгляд мой был прикован к рулевой колонке, лишь боковым зрением я уловил какую-то серую пелену, обернувшуюся вокруг машины.

Я поднял взгляд и обмер! Затем произвёл круговой обзор, насколько позволяли стёкла машины. Домов не было! Ни моего, ни соседних! Ровно как и автомобилей на парковке! А за бортом «копейки» стоял плотный серый туман. Я помедлил, собираясь с духом, и вышел из машины.

Снаружи видимость была лучше, чем из салона, но всё равно не более пятидесяти метров. Далее серый туман уплотнялся настолько, что разглядеть что-либо было уже невозможно. Та же картина была во всех направлениях, куда бы я ни посмотрел.

Участок местности, на котором я находился, представлял собой относительно ровную поляну, поросшую травой. Эта трава частыми пучками покрывала почти всю видимую поверхность. Травинки у неё были тонкие и пожухлые, будто уже стояла поздняя осень.

В нескольких местах травяную идиллию нарушали каменистые образования – невысокие бугры-наросты, которые были словно выдавлены из глубины. Из-за них эта поляна была похожа на небритую щёку великана, поражённую угрями.

Я подошёл к ближайшему наросту и потрогал его рукой. В геологии я не силён, но почему-то эти каменистые наросты показались мне очень старыми, даже древними. Их поверхность была шершавой и сухой, потому что серый туман не был водяной взвесью. Похоже, это были микрочастицы какого-то твёрдого вещества. В подтверждение моей догадки в горле слегка запершило. Я сглотнул, жалея, что не взял с собой бутылку воды.

А между тем трава находилась в постоянном движении. Виной тому был тёплый ветер, который дул только понизу. Выше пояса я не чувствовал ни малейшего дуновения. Наверное, поэтому туман и не думал рассеиваться. Может быть, этот низовой ветер и был причиной тумана? Может, это он его порождал, поднимая частицы почвы в воздух?

Я наклонился к земле. Тонкие травинки были как волоски, они щекотали мои ладони. Пучок травы вытянулся легко, без усилий. Земля тут же с него осыпалась пылью, обнажая маленькие серые корешки. Травинки были тоже будто в пыли – на моих пальцах остался заметный тёмный след.

Внезапно от разглядывания пучка травы меня отвлекло неясное движение в тумане. Я скорее его почувствовал, чем увидел. Я резко поднялся и вернулся к машине. Постояв пару секунд, я сел в «копейку» и выполнил уже привычный поворот ключа. Окружающий меня серый туман на миг приобрёл плотность и цвет мокрого бетона. Затем туман исчез, а вместо него в предрассветных сумерках я увидел наш двор, дома и машины на парковке.

Земля 16

У меня никогда не было ни дачи, ни садового участка. Теперь же, разменяв четвёртый десяток лет, я получил доступ к неведомой земле, которая больше всего напоминала долину остывших гейзеров. В голову упорно лезли ассоциации с Гренландией или Исландией, хотя ни в той, ни в другой я никогда не был. Место, которое мне показала «копейка», я решил назвать просто – Трава.

Ай да Евгений Петрович! Сделать из автомобиля телепорт! Как это ему удалось? Какими техническими средствами? Но как изобретение такой значимости он смог сохранить в тайне столько лет? Жаль, что уже невозможно было, захватив в ближайшем магазине пакет с сушками, постучать в дверь с номером «54» и напроситься к нему на чай. А потом сидеть на малюсенькой кухне и слушать неторопливые стариковские рассказы.

Увы, тайны рождаются и умирают рядом с нами, часто растворяясь в обыденности без всякого следа. Так и эту мою «копейку» ждёт многотонный пресс на площадке для утилизации автомобилей. И я должен её спасти хотя бы ради удовлетворения собственного любопытства!

Отсутствовал я, судя по часам, минут сорок. Сумерки за это время стали на полтона светлее. Я зашёл в свою квартиру и присел на обувную тумбочку в прихожей. Тапочки на полу, трубка домофона в простенке, плафон коридорной лампы – всё эти привычные элементы моего быта ненавязчиво, как бы мимоходом, стали говорить мне о том, что ничего такого не было: ни машины, ни ключа с конденсатором, ни исландской травы. Реальность агрессивно отвоёвывала назад позиции, утраченные за последний час моей жизни

Я бесцельно прошёлся по квартире. Включил и выключил свет, зажёг и погасил газ. Ещё немного и я бы сам поверил, что ничего не было, что это был какой-то сон. Но на моей руке оставался пыльный след от пучка странной травы, а в моём кармане лежал ключ от «копейки».

Мне захотелось немедленно пойти к машине и повторить эксперимент. Я даже решил взять с собой видеокамеру и уже было полез за ней на полку, но увидел, что за окном почти рассвело. Наступило воскресное утро.

Спустя полчаса я в полудрёме лежал на кровати, подняв глаза к потолку. По его белой поверхности как по киноэкрану, сменяя друг друга, проходили «картинки» недавних событий моей жизни. Вот от меня удаляется серая спина лейтенанта. Трушин останавливается в проёме двери, оборачивается ко мне лицом, и я вижу, что он плачет. Вот мимо меня проносят труп Марии Семёновны, завёрнутый в тот самый ковёр. Вот кучка радиодеталей в пригоршне Семёна Вениаминовича, только у того вместо радужных оболочек глаз вставлены советские копейки. Вот человек, залитый светом так, что не разглядеть его лица. Но я понимаю, что это Евгений Петрович и что он зовёт меня к себе.

Несмотря на полусонное состояние, я параллельно с этими видениями обдумывал текущее положение дел. Я понимал, что следствие в ближайшее время точно не закончится. Не исключено, что доступ к «копейке» могут физически ограничить. Значит, исследование Травы откладывать нельзя, но делать это нужно будет с максимальной осторожностью и только по ночам. Терять будние дни не хотелось, а до отпуска по графику было еще далёко. Что ж придётся на недельку заболеть, благо с участковым терапевтом по этому вопросу у меня было полное взаимопонимание. Впрочем, я никогда такими вещами не злоупотреблял.

Следующей частью моих размышлений стало формирование «набора туриста» – перечня предметов, которые в обязательном порядке нужно брать с собой на Траву.

Набралось несколько пунктов: загранпаспорт для встречи с исландскими полицейскими, упаковка бутылок с питьевой водой, сухой паёк, непромокаемая куртка с капюшоном, мобильник с пополненным счетом и подключенным роумингом. И ещё нужно было средство для защиты – я не забыл про то чувство опасности, которое заставило меня ретироваться с Травы. Несколько лет назад коллеги по работе подарили мне отличный импортный топор. Преподнесли они мне его в шутку, предысторию которой я уже не помнил.

Я, потягиваясь, встал с кровати и вышел на балкон. Топор лежал на стеллажной полке, обёрнутый пакетом из магазина, в котором был куплен. Он был лёгкий и бритвенно-острый.

Трава 17

В этот раз было немного светлее. Туман рассеялся до состояния лёгкой дымки, а ветер почти не чувствовался. Воду с едой я оставил в машине и вышел, держа топор на изготовке.

Рельеф местности шёл с небольшим уклоном вниз. Я стал спускаться, поминутно озираясь по сторонам. На пару сотен метров вокруг была только трава и нечастые каменистые бугры. У подножия этих бугров пучки травы имели совсем безжизненный вид. От лёгкого прикосновения носка ботинка травинки здесь рассыпались в труху. И напротив, чем дальше росла трава от каменного нароста, тем прочнее она держалась корешками за песчаный грунт.

«Копейка», оставшаяся за моей спиной, стала едва различима, и я решил возвращаться. Обратный путь прошёл так же без приключений. Я открыл машину и достал бутылку воды – пить хотелось ужасно.

Утолив жажду, я двинулся со стороны задней части машины в направлении противоположном первоначальному. Тут тоже ощущался небольшой спуск, из чего я сделал вывод, что «копейка» остановилась на вершине пологого холма. Этот склон от того ничем не отличался, только каменные наросты встречались заметно реже и трава была совсем чахлой.

Я прошел метров двести, поднимая за собой облачка пыли. Уже собираясь поворачивать обратно, я заметил какое-то светлое пятно рядом с ближайшим ко мне каменным бугром. Пятно оказалось белым продолговатым предметом сантиметра в три длиной. Я сунул трофей в карман и направился обратно к «копейке».

В салоне я открыл пакет с бутербродами и с аппетитом перекусил. Запивал я свою нехитрую снедь водой из пластиковой бутылки. С удивлением я обнаружил, что за непродолжительное время нахождения здесь, на Траве, я выпил почти всю полуторалитровую бутыль. Виной тому была сильная сухость здешнего микроклимата: у меня быстро пересыхало во рту и начинало резать в глазах. Резь немного отступила, когда я остатками воды из бутылки смочил себе веки.

Подкрепившись, я достал из кармана свою находку. Белый обломок с одной стороны был идеально ровный, а другие его стороны образовались по линии слома. Ровная сторона содержала насечку из бороздок: четыре одинаковые, одна длинная, снова четыре одинаковые, снова одна длинная. Это чередование повторялось пять или шесть раз, и я не сразу в нём распознал миллиметровую шкалу. Увы, в моих руках был не загадочный артефакт, а обломок обычной ученической линейки. Я улыбнулся и бросил его на пассажирское сидение.

Тем временем стало меняться освещение того места, где я находился. Далеко впереди меня, там, где должен был быть горизонт, за серой завесой двигалось что-то очень большое. Нижние слои дымки стали темнеть, наливаясь синевой. И эта синева, поднимаясь от земли всё выше и выше, быстро превратилась в косматый полукруг, заполнивший собой всё лобовое стекло «копейки». Но на этом полукруг не остановился, а продолжил расти, пока не отпочковался от поверхности уже полноценным кругом. Наконец, огромное синее светило встало, залив траву и каменистые наросты ультрамариновыми лучами.

Мой лоб покрылся испариной. То ли от величественности зрелища, то ли от поднявшейся температуры воздуха. Я не понимал, от чего именно. Но одно я понимал точно – это не Исландия!

А синий цвет был уже повсюду. Он, хоть и разбавленный серым, заставлял постоянно щурить глаза, напоминая о моём детском отите, который тогда пытались вылечить синей лампой. В салоне стало невыносимо душно. Я вставил ключ в замочную скважину и завёл «копейку».

Земля 18

Ну и что мне теперь с этим делать? Обратиться в ближайшее отделение Академии наук? Или сразу в Роскосмос: «Здрасьте, я открыл Мир Синего Солнца! Где можно заполнить анкету?»

Да вот только открыл этот Мир не я, а Евгений Петрович! И кто знает, может быть, какие-то структуры с Земли уже давно присутствуют на Траве? Тогда почему эта «копейка» стоит не в секретном ангаре за тройным периметром охраны, а на окраине нашего Мухосранска? И если бы за этой машиной стояла какая-то реальная сила, власть и спецслужбы, то у меня не было бы ни малейшего шанса заполучить ключ от «копейки», не говоря уже о том, чтобы обладать им столь продолжительное время.

Нет, у тайны «копейки» явно неофициальный статус, а следовательно, и узкий круг посвящённых. Но надо было помнить, что эти посвящённые отравили соседку Евгения Петровича только за подозрение в причастности к пропаже ключа. А настоящий виновник до сих пор не наказан и продолжает нагло пользоваться плодами своего преступления!

Знают ли они обо мне? Если за машиной установлено постоянное наблюдение, то наверняка. Почему тогда не предпринимают активных действий? Ждут удобного момента? А может быть, они не такие уж и могущественные, может быть, они опасаются меня не меньше, чем я их?

Забавно, но страх за собственную жизнь даже оттенил всю невероятность того, что со мной произошло. Я недооценил инженерный талант старика! С ума можно было сойти, но созданный им телепорт работал на межпланетном уровне!

В научно-фантастических романах нам рассказывали, что для подобных путешествий в пространстве нужны большие запасы энергии. А тут – поворот ключа в замке зажигания старой машины, и ты оказываешься на неведомой планете, вращающейся вокруг синего солнца! В любом случае, масштаб изобретения потрясал!

Пришёл ли Евгений Петрович к этому результату целенаправленно или же тот стал побочным эффектом его научно-технических экспериментов? Создал ли он «копейку» один или работал в группе? Кем и на каком уровне курировался данный проект? Почему об открытии, которое по значимости можно сопоставить с изобретением двигателя внутреннего сгорания, ничего не знают люди? Вопросы продолжали сыпаться как из рога изобилия. И чем больше я их задавал сам себе, тем больше утверждался в мысли, что самостоятельно не стану осчастливливать человечество. И дело было даже не в печальном опыте Джордано Бруно или Галилея. Во мне всего лишь проснулся собственнический инстинкт. Я чётко понимал, что узкая группа лиц, владеющих монополией на закрытую информацию, легко выведет меня «за скобку», как только эту новую информацию от меня получит.

А к этому я был не готов. «Копейка» наполнила мою жизнь содержанием, о котором ещё совсем недавно я и не мог предположить. Поэтому я твёрдо решил, что буду использовать этот телепорт, пока обстоятельства неодолимой силы не помешают мне либо здесь, либо там!

Хоть участок Травы, осмотренный мной, разнообразием и не отличался, но изучать его следовало системно. И для начала нужно было составить карту местности. У меня ещё со студенческих времён сохранились листы миллиметровой бумаги формата А1. Я взял один лист и подогнул его края таким образом, чтобы осталась центральная часть размером А4. А затем сложенный лист я закрепил на жёсткой подложке с прижимом вверху. Получился рабочий планшет.

По мере картографирования, я планировал освобождать новую рабочую поверхность миллиметровки, подгибая уже обработанные её части. За единицу деления на местности я буду брать свой шаг, соответственно он будет равен одному миллиметру на карте. А первыми отметками на ней станут естественные ориентиры Травы – каменистые наросты-бугры.

Работа предстояла интересная, но ограниченная по времени. Похоже, что время «прыжка» на Земле и на Траве как-то синхронизировалось. В предыдущий раз я завёл «копейку» во дворе за два часа до восхода нашего солнца, и примерно через эти же два часа я был изгнан с Травы лучами синего гиганта. Значит, мне нужно будет пошевеливаться. Впрочем, впереди у меня было ещё пять дней, точнее, пять ночей, а это целых десять часов первобытных ощущений и эмоций!

Трава 19

В мой расширенный набор туриста вошли ещё солнцезащитные очки, налобный фонарик и мел. Мелом я ставил отметки на каждом каменистом наросте, после того как отмечал его на карте. Сначала я хотел использовать буквенно-цифровые обозначения, но потом отказался от этой идеи, так как не смог придумать систему, которая бы легла в основу нумерации. Дело в том, что бугры не стояли относительно прямыми рядами или по радиальным лучам, а располагались совершенно хаотично. Поэтому на ближние каменистые наросты, которые находились в зоне видимости «копейки», я ставил кружочки, а на все остальные – крестики.

Это нужно было ещё и для того чтобы не заблудится в тумане и понять: приближаюсь ли я к машине или, наоборот, удаляюсь. Саму же «копейку» на карте я разместил в самом центре и обозначил закрашенным прямоугольником шириной три и длиной восемь миллиметров. А рабочую зону карты я карандашом разделил на четыре одинаковых сегмента таким образом, что «копейка» оказалась ровно в перекрестье прицела. На обработку одного сегмента я планировал тратить один «прыжок». И как показал потом опыт, этого времени мне хватило впритык.

Хоть площадь сегмента была небольшая, но двигаться по нему быстро не получалось. Чтобы отметить первый бугор на карте, мне пришлось сделать два шага вправо от переднего правого угла кузова машины, а затем, повернувшись налево на девяносто градусов, пять шагов прямо. Этот первый бугор стал отправной точкой для нанесения на карту следующего бугра, и так далее.

Понятно, что все мои прямые шаги и повороты на девяносто градусов были условны относительно сторон света, но и лучшего метода у меня пока не было. Впрочем, когда уже нанеся с десяток бугров на карту, я решил обратным ходом проверить корректность своих отметок, то погрешность не превысила одного шага.

Данная точность меня вполне устраивала. Но что не устраивало, так это неудобство при работе с самой картой. Ведь, кроме планшета с ней мне приходилось держать в руках ещё и карандаш, мел и топор. Последний я постоянно клал на землю, когда делал отметку на миллиметровке, а потом и вовсе стал носить его подмышкой. Видимо, для нашей русской безалаберности не существовало ни земных границ, ни галактических. Я улыбнулся, подумав об этом, и стал про себя напевать: «Мы – дети Галактики».

Я уже почти закончил с первым сегментом карты, как нижние слои туманной дымки стали набирать знакомую синеву. Два ближних ко мне нароста я отметил на глаз и повернул в сторону «копейки». Хоть двигался я и быстрым шагом, но широченная волна ультрамарина всё же обогнала меня, и последние несколько метров мне пришлось пробежать уже в этом синем мареве.

Всё моё существо хотело теперь только одного: убраться отсюда, причём незамедлительно! Обе замочные скважины – дверную и в замке зажигания – мне пришлось нащупывать. Я не мог ничего толком разглядеть, так как щурился даже в очках.

Ввалившись в салон, я смачно хлопнул дверью, будто это могло спасти от жарких объятий чужого солнца. И «копейка» легко завелась, вынося меня в прохладу раннего земного утра.

Земля 20

«Родная, родная, родная земля…», – меня всё не отпускал лещенковский репертуар. Я пел про себя и тихо радовался, собирая в рюкзак свой походный инвентарь. Наверное, похожее чувство испытывали наши космонавты после каждого нештатного приземления.

Солнце ещё не начало всходить, и коробки домов за лобовым стеклом стояли тёмной безликой массой. Внизу этой развернувшейся панорамы, которая состояла из серых и нечётких объектов, я увидел светлое пятно с поразительно ровными краями.

Я пригляделся – это был белый прямоугольник. Только спустя секунду я понял, что смотрю на конверт, прижатый снаружи дворником к лобовому стеклу. Я быстро собрался, вынул ключ и конденсатор. Затем вышел из машины и осмотрелся по сторонам. Придерживая дворник, я осторожно достал конверт.

На пути домой мне, как и в предыдущие разы, никто не встретился. Но было как-то тревожно. Как же я проглядел конверт, когда садился в машину? Интересно, что в нём: квитанция о штрафе, рекламный буклет или чья-то дурацкая шутка? Или это всё же они – хранители «копейки», которые решились выйти из тени и предъявить свои условия?

Когда-то много лет назад я переписывался с одной девушкой, но сегодняшний конверт я вскрыл с большим нетерпением, чем тогда долгожданные её письма. Увы, записки с угрозами или предложениями конверт не содержал. Из него выпала одна небольшая чёрно-белая фотография. На старом снимке было портретное изображение десятилетнего пацана в советской школьной форме: неровно повязанный пионерский галстук, простое обычное лицо, светлые короткие волосы. Лишь угольки чёрных глаз выдавали непоседливый и своенравный характер их обладателя.

Я перевернул фотографию в надежде увидеть имя мальчишки или дату и место съёмки, но оборотная сторона содержала только одну надпись: «Найдите его».

Я долго всматривался в лицо этого ребёнка, тщетно пытаясь угадать в нём будущие черты знакомых мне людей. А потом пошёл от обратного и стал разглядывать в семейном альбоме групповые фотографии из своего школьного детства. И вначале я в этом пацане даже узнавал многих своих одноклассников, но более пристальное сличение в очередной раз убеждало меня в ошибке.

Я не знал кто изображён на фото и у меня не было даже предположений. Правда, мелькнула мысль, что я стал случайным адресатом в детском дворовом квесте, но я сразу её отмёл, ведь тогда на фотографии должен был быть современный ребёнок, который в этом квесте участвовал. А эта фотография была сделана в советское время, в этом я был уверен на все сто процентов!

Содержимое послания оставалось для меня до конца не расшифрованным, но сам факт письма однозначно говорил о том, что мне предлагают сотрудничество. Значит, участь Кислициной мне пока не грозила, по крайней мере, до получения нового конверта.

Надпись на фотографии можно было расценивать и как просьбу, и как приказ. Только сроки и способы выполнения данного приказа были непонятны, так же как и последствия его неисполнения.

Жаль, что на информацию отправитель поскупился: ни имени, ни даты, ни места. И при мысли о месте меня словно током ударило! Все эти персональные данные могли быть полезны только в одном случае – если человек потерялся здесь! А этого пацана на Земле не было! Видимо, в результате детской шалости или халатности взрослых, или того и другого, он остался на Траве! Вот почему мне послали его детскую фотографию – она была последней в буквальном смысле. И вот почему его имя, возраст и адрес не имели ни малейшего значения для поиска.

Но как так получилось, что Евгений Петрович не смог вернуть его обратно? Я внутренне содрогался, представляя, как этот ребёнок медленно умирал в чужом мире под палящими лучами синего солнца. Наверняка высушенные кости в истлевшем школьном костюме – это всё, что от него сейчас осталось.

Этот мальчик, похоже, был родственником, скорее всего сыном, кого-то из ближайшего окружения Евгения Петровича, их тех самых посвящённых хранителей тайны «копейки». И моим долгом перед стариком и его соратниками было найти хотя бы останки этого несчастного. Теперь моя исследовательская миссия на Траве дополнилась чисто человеческим содержанием. Я должен был вернуть земное на Землю!

Трава 21

По времени пребывания этот «прыжок» получился коротким, зато копилка моих знаний о мире Травы пополнилась существенным фактом.

«Копейка», как и раньше, встала на вершине пологой возвышенности. Я стал выходить из машины и тут же полностью увяз левой кроссовкой в жидкой грязи. Мне даже пришлось опереться на верх двери и крышу «копейки», чтобы вытащить левую ногу, которую потом так и пришлось оставить на весу. И в таком неудобном положении, держась на руках и правой ноге, я стал обозревать знакомый пейзаж.

Я смотрел на эту местность, которую измерял шагами в прошлый раз, и не узнавал её! Нет, каменистые бугры-наросты остались на своих местах. Но они потемнели, влажно поблёскивая, и на ближайших из них я не смог разглядеть своих отметок.

Туман, ранее имевший горизонтальную слоистую структуру, теперь повсеместно разрывался струйками вертикальных испарений. А всё пространство в зоне моей видимости превратилось в какую-то болотную жижу. Отчасти это было похоже на огромный натяжной потолок, который развернули и опустили на хаотично расставленные внизу колышки, а потом эту конструкцию сверху обильно залили грязевым раствором.

Теперь микрорельеф этого участка Травы читался особенно хорошо. Каменистые бугры были выступами более глубокой твёрдой породы, а пространство между ними являлось вогнутыми линзами сложной геометрической формы. В этих линзах и находился почвенный слой, на котором росла трава. Правда, траву в этот раз было видно только вблизи бугров, где её не скрыла жижа. А между буграми лежали грязевые ванны, и их поверхность слегка подёргивалась лёгкой рябью от ветра.

Сама трава тоже сильно изменилась. Травинки разбухли, увеличившись в толщине в несколько раз, и по форме стали похожи на бурые склизкие водоросли. И ожерелья из этого мочала теперь украшали каждый каменистый нарост.

Я впервые застал последствия дождя на Траве, точнее, ливня. Событие это, судя по ранее царившей здесь суши, было весьма редким. Но видимо, именно дождь был гарантом жизни на этой планете. Чахлая трава на многие дни вперёд насыщалась этой питательной влагой, чтобы потом бороться за каждую её молекулу с безжалостным синим светилом. Бороться каждый день от восхода и до заката, пока очередной ливень не принесёт живительное спасение.

Пучки набухшей травы выглядели омерзительно, но я поневоле проникся уважением к этой инопланетной форме жизни. И она того стоила!

Земля 22

Остаток земной ночи я провёл в раздумьях. Пожалуй, стоило пропустить пару «прыжков» и хорошенько отоспаться, пока синий гигант будет там выпаривать болото. В походный набор придётся включить резиновые сапоги – пусть постоянно лежат в машине, ведь метеопрогноз по Траве мне никто не даст. Ещё нужно будет приобрести универсальный промышленный маркер с толщиной линии миллиметров десять. И уже с ним снова приступить к картографированию местности по сегментам. Мел, как показал опыт, не годился для нанесения долговременных отметок. И так, в практических мыслях, я задремал.

Разбудил меня телефон. Звонили с работы и просили выйти, если самочувствие позволяет. Самочувствие было не очень. Я пообещал, что зайду во второй половине дня после приёма в поликлинике. Отбив звонок, я встал, умылся и через силу позавтракал.       Больничный я закрыл, хоть терапевт и осталась недовольна моим состоянием. На работе каждый встречный так же сообщал, что выгляжу я неважно. А некоторые из сотрудников даже старались сократить время контакта со мной до минимума. Видимо, они посчитали меня носителем какой-то серьёзной инфекции.

В разгребании недельных завалов я не очень-то помог своему отделу. И голова, и руки у меня были не на месте. Наконец, коллеги надо мной сжалились и отпустили домой отлёживаться.

Как обычно, я поднимался к себе на четвёртый этаж пешком по лестнице. И подходя к родной двери, я с неприятным изумлением обнаружил у себя одышку. Плюхнувшись на мягкий верх обувника в прихожей, я с минуту сидел, переживая новые и нерадостные для себя ощущения. Я действительно был разбит, как после тяжёлой продолжительной болезни. И лучшего лекарства, чем сон, я придумать в данной ситуации не смог. Я дополз до кровати и, кое-как раздевшись, повалился на неё.

Проснулся я в два часа ночи. Из-за предыдущих «прыжков» мои циклы сна и бодрствования совсем сбились. Спать уже не хотелось, но и отдохнувшим я себя тоже не чувствовал. Я пошёл на кухню и сделал себе кофе.

С дымящейся кружкой я стоял на балконе и смотрел на «копейку». Было прохладно, и кофе быстро остывал. Я смотрел на этот кусок старого железа с непостижимой начинкой и понимал, что значимей его в моей жизни сейчас ничего нет. Подобно наезднику, который подходит к стойлу своего коня, чтобы сказать об отмене привычной прогулки, я так же своим выходом на балкон как бы извинялся перед «копейкой», негласно обещая ей всё наверстать.

Я вернулся в комнату и, сидя на кровати, пытался понять причины своего состояния. Скорее всего, шла реакция организма на новые внешние условия, то есть на Траву. Состав тамошнего воздуха, уровень радиации, наличие бактерий и микроорганизмов – обо всём этом я задумался только вот-вот. И вопрос о безопасности пребывания на Траве оставался открытым во всех смыслах.

Что мне каждый раз теперь облачаться в противогаз и костюм РХБЗ? Так я в нём сварюсь как пельменный мясной катышек, если замешкаюсь перед восходом синего солнца! Да и защита мне требовалась, прежде всего, от теплового воздействия.

Я переместился к компу, и после загрузки он выдал мне нужную информацию. Цены на подобную амуницию были основательные, но один выходной костюмчик я всё же мог себе позволить. Проблема была лишь в том, что независимо от стоимости все теплозащитные костюмы были рассчитаны на кратковременное пребывание в зоне действия высоких температур. Тогда как быть с изучением дальних участков Травы? Ведь в «колумбовом» порыве я уже заготовил целую портянку миллиметровки!

Очевидно, что перемещение пешком сильно ограничивало зону моих исследований на Траве. Эх, если бы «копейка» передвигалась ещё и естественным для автомобиля способом! Наверняка Евгений Петрович сохранил эту функцию в машине, но как мне её активировать? Поменять конденсатор на какой-нибудь трансформатор или найти секретный тумблер? А если своими «умелыми» ручками я запущу процесс самоуничтожения машины вместе с «мастером» на борту?

Ответ на мои невесёлые вопросы пришёл неожиданно: интернет-браузер автоматически сменил обои в стартовом окне, и я увидел горный серпантин, заполненный участниками велогонки.

Трава 23

Велосипед, а нужен был складной, я ещё не приобрёл. Впрочем, он пока и не требовался. В эти пару-тройку часов я собирался восстановить отметки, которые были смыты ливнем с каменистых наростов в первом сегменте карты. Промышленный маркер я купил белого цвета, и с помощью фиксирующего прижима на его колпачке работать стало гораздо удобнее.

На этот раз я отказался от идеи наносить абсолютно все наросты-бугры на карту, а решил отмечать только визуально крупные. Таких в первом сегменте оказалось с десяток. От крестиков-ноликов также пришлось отказаться, а применить числовую нумерацию, где первым числом был номер сегмента карты, затем следовал разделитель – точка, а вторым числом был условный порядковый номер объекта при движении по местности по принципу каретки печатной машинки.

Что ж, синее солнце потрудилось здесь на славу – местность снова стала проходимой. Лишь пучки травы были по-прежнему толще обычного и походили на провяленные морские водоросли.

Я быстро закончил с маркировкой наростов в первом сегменте и перешёл на второй, который находился слева от передней части машины. Теперь на карте рядом с закрашенным квадратиком я вписывал ещё и его порядковый номер. Работа продвигалась споро. Небольшие паузы возникали, когда требовалось принять решение: отмечать конкретный бугор или всё же он недостаточно крупный на фоне остальных своих собратьев. В итоге, во втором сегменте набралось тринадцать таких отметок.

Времени оставалось ещё достаточно. Я неспешно вернулся к машине и оглядел фронт проведённой работы. Даже сквозь дымку белый маркер был отлично виден на тёмной поверхности наростов. И я почувствовал себя кладовщиком после успешно проведённой инвентаризации.

Не садясь в машину, я с аппетитом перекусил, привалившись к её левому переднему крылу. Затем я сел в «копейку» и стал ждать. Я уже не мог отказать себе в удовольствии посмотреть первую часть грандиозного «ультрамарин-шоу»!

Земля 24

Что-то неладное творилось с моим здоровьем. На родной планете у меня начинались ломки как у наркомана. Зато на полях чахлой травы, изъеденных каменистыми наростами, я чувствовал себя хорошо. «Доктор, я подсел на Траву!» – мне только и оставалось, что шутить над самим собой.

Стыдно признаться, но чтобы превозмочь упадок сил я как подросток стал пить энергетические напитки. Впрочем, сил мне это не прибавило, а вот концентрация кофеина, который я получал ещё и традиционным способом, превысила в организме все предельно-допустимые нормы. Расплачиваться за это пришлось нарушением сна, отсутствие которого я заполнял интернетом.

Подходящий велик я нашёл на сайте бесплатных объявлений. Созвонившись с его владельцем, я решил пока взять паузу, за время которой продавец может стать сговорчивее по цене. Первоочередной моей задачей на Траве было картографирование третьего и четвёртого сегментов позади машины, и велосипед здесь ещё не требовался, к тому же предложение этих подержанных двухколёсных друзей явно превышало спрос на них.

Осколок ученической линейки я нашел как раз на склоне позади машины, значит, поиски останков мальчика нужно будет сначала вести в этом направлении. Сектор впереди «копейки» представлялся, конечно, более перспективным для исследований. Там и трава росла гуще, и каменистые наросты встречались чаще. Но и вернуться к нему было никогда не поздно.

Фотографию школьника я положил в нагрудный карман походной рубашки, хоть и понимал, что узнавать по снимку будет не кого. Также я приготовил два больших чёрных пакета из пластика. Для прочности и большей светонепроницаемости я вложил один пакет в другой. В этой таре я и планировал привезти то, что осталось от детского тела. А отчитаться о выполненном заказе я думал тем же способом – письмом в конверте под дворником «копейки».

Трава 25

Меня не было здесь несколько дней, и трава успела приобрести тот самый вид, который запомнился мне в момент нашего знакомства. Тонкие пожухлые травинки снова мотались ветром в разные стороны. За этот «прыжок» я планировал обработать оба задних сегмента, и задача была реальной по исполнению. Настроившись, я энергично выпрыгнул из машины.

Я дал себе пару секунд, чтобы полюбоваться результатами своей предыдущей работы. Но увиденное заставило меня лишь плотнее сжать пальцы на топорище. Все каменистые наросты с моими маркерными отметками были чем-то исполосованы!

Озираясь по сторонам, я сделал пять шагов к ближайшему от машины бугру. Планшет с картой мне пришлось бросить на траву, так как не хватало рук. Оглядываясь и держа топор перед собой, я левой рукой сделал на камеру телефона несколько снимков того, что осталось от отметки «1.1».

Затем, подобрав планшет, я вернулся в машину и заблокировал все двери. Вставив ключ в замок зажигания, я стал рассматривать полученные фотографии.

Камера у моего телефона была не самая выдающаяся, но и её возможностей хватило, чтобы увидеть – мои метки пытались содрать относительно острым твердым предметом. На каменистой поверхности нароста остались характерные борозды. Поначалу я даже подумал, что это следы когтей представителей местной фауны. Но тогда на камне были бы четко видны группы параллельных полос с одинаковыми внутренними интервалами, а этого не наблюдалось. Удары здесь наносились с разной силой и под разными углами. Вертикальные борозды были заметно глубже и длиннее горизонтальных. Но даже однонаправленные полосы сильно различались по протяжённости, что также исключало версию о когтях. Если бы дело происходило на Земле, то я бы с уверенностью сказал, что тут работал вандал, вооружённый куском арматуры! Или несколько вандалов.

Хоть приступ страха и прошёл, но я всё ещё не решался выйти из машины. Да, мне наглядно продемонстрировали, что я не могу иметь прав на этот Мир! Мир, о котором я толком ничего и не знал.

Я, как в фильме-комедии, просто въехал в чей-то дом на автомобиле, а потом всё в этом доме изгадил непонятными надписями. Я на секунду представил себе картину: из витрин продуктового магазина, занимающего первый этаж нашей высотки, торчит закопчённый зад летающей тарелки, а по подъездам с сосредоточенным видом ходит зелёный человечек и наносит на двери квартир какую-то несмываемую абракадабру. Мне стало смешно и одновременно за это неловко.

С другой стороны, во мне вдруг проснулся кроманьонец, который на чистом русском языке стал меня же убеждать в том, что всё это – наша земля! И действительно, что я такого сделал? Вытоптал тысячу травинок из миллиарда? Принёс химические вещества и микрофлору губительные для местной жизни? Да наши бактерии и микробы здесь сдохнут с первыми лучами синего солнышка! Это скорее местная «нано-братва» представляет серьёзную угрозу для Земли!

А ведь я, кроме того, что сам подвергался воздействию микрофлоры Травы, я ещё и переносил её домой, причём самым контрабандным способом! А если это опасно для человечества? Если я, сам того не желая, уже запустил будущую пандемию?

Оставалось только, вернувшись домой, пойти куда надо и во всём признаваться. Но что тогда будет со мной? На все эти вопросы у меня рождались лишь малоприятные слова ответов, точнее, их образы, которые шприцами вонзались прямо в мозг: изоляция, стерилизация, нейтрализация.

Близился синий рассвет. Тяжёлые мысли раскалывали голову. Я не знал, что делать дальше. В обоих Мирах мне грозила опасность. Но и сам я представлял опасность тоже! В этой чудной игре я зашёл слишком далеко. Я прошёл уже и точку отрыва, и точку невозврата, так же как неведомая мне сила сбила точки разделителей в моих отметках на каменистых наростах. Забавно, но я прожил три десятка лет в режиме хоум-офис-эдишн и не предполагал, что опасность станет одной из постоянных составляющих моей жизни.

И чтобы в этих двух Мирах выжить, мне придётся стать кроманьонцем! Кроманьонцем с высшим гуманитарным образованием, слабыми техническим навыками и ключом от уникальной ВАЗ-2101.

Я взялся за этот ключ и решительно, почти по-кроманьонски, повернул его.

Земля 26

В понедельник я на работу не пошёл, а вызвал врача на дом. Пришлось соврать, что ночью была высокая температура, которую лишь под утро удалось сбить парацетамолом. Впрочем, терапевт ни разу и не усомнилась в моём нездоровом состоянии. Мне было неудобно перед ней не только за обман, но и за возможный риск, которому я её подвергал. С этого дня я твёрдо решил общение с людьми сократить до минимума.

На больничном я планировал продержаться две недели, а в дни приёмов вызывать врача на дом, ссылаясь на плохое самочувствие. Почему-то я посчитал, что две недели – это достаточный инкубационный период для заразы, носителем которой я возможно являюсь. И если в это время в моём организме произойдут какие-либо заметные изменения, то станет понятно, как действовать дальше. При этом я полностью отдавал себе отчёт в том, что не откажусь от «прыжков» на Траву. Эта странная логика просто зияла причинно-следственными нестыковками, но и другой у меня сейчас не было.

Дома я чувствовал себя совершенно разбитым, но одна лишь мысль о далёком противнике бодрила лучше всякого элеутерококка. И я не собирался без боя отдавать Мир Синего Солнца!

Я позвонил на работу. На том конце провода мне формально посочувствовали, посетовав на разгул несезонных инфекций, и озабоченно известили о проценте выполнения месячного плана. В ответ я заверил, что приложу все усилия для скорейшего выздоровления.

И говоря это, я действительно думал о своей физической форме, о своей готовности к противостоянию. А ведь я во всех смыслах не был борцом. Спорт от меня всегда был равноудалён. Карьерные потуги сослуживцев, стремящихся занять ячейку повыше в штатном расписании, никогда не вызывали во мне аналогичных желаний. А тут вдруг такие страсти! И из-за чего? Из-за куска каменистой земли с пожухлой травой на планете, которая имела несчастье образоваться в поле тяготения синего гиганта! Да, моя система ценностей за короткий срок изменилась кардинально!

А была ли эта система ценностей вообще? Дорожил ли я чем-нибудь раньше, так же как возможностью бывать на Траве? Строил ли я планы на свою земную жизнь, так же основательно как готовился перед каждым «прыжком»? Дважды нет!

Удивительно, но этот странный и пустой Мир позволил мне впервые испытать чувство полноты жизни. И я был благодарен ему за это, даже понимая, что плата за эту благодарность может оказаться слишком высокой.

Трава 27

От использования велосипеда я решил отказаться. Кроманьонцы на велосипедах не ездили! Они не ездили даже на лошадях, если верить современной исторической науке. Врага нужно будет встречать лицом к лицу, крепко стоя на ногах, с топором в правой руке. Конечно, у велосипеда было преимущество в скорости, но и недостатков виделось немало, особенно в случае быстрого и неожиданного нападения на меня из тумана. Во-первых, связаны руки и ноги: первые – на руле, вторые – на педалях, и их нельзя полноценно использовать для обороны и нападения. Во-вторых, плохой обзор сзади при езде. Двигаясь пешком, можно хотя бы периодически озираться. В-третьих, при падении набок, велосипед сам превращался в помеху, ведь из-под него нужно будет выбираться, а на это потребуется время.

Также пришлось отказаться от картографирования местности – одной рукой это делать было невозможно. К тому же нанесение отметок на карту требовало концентрации внимания, а мне, наоборот, нужно было все свои природные сенсоры максимально настроить на окружающее пространство.

Я спускался по склону позади машины по условной линии, разделяющей третий и четвёртый сегменты. Шёл я зигзагом от нароста к наросту: несколько шагов вперёд и вбок, потом полный оборот и снова вперёд со смещением в другую сторону, а затем снова полный оборот. Правая рука сжимала топор, а левой я ставил маркером размашистые кресты на редких каменистых буграх. Отмечая свой путь, я этим ещё и бросал вызов неизвестному противнику. Я заявлял свои права на эту территорию открыто и без страха!

Несмотря на сложную траекторию движения, продвигался я достаточно быстро. Плотность размещения каменистых наростов здесь была раза в три ниже, чем на противоположном склоне.

Зад «копейки» уже полностью скрылся в туманной дымке. С момента старта прошло сорок пять минут, значит, у меня оставалось ещё полчаса на движение вперёд, а затем нужно будет в таком же темпе возвращаться к машине.

Тем временем пологий склон стал резко набирать крутизну. Я остановился на краю какого-то углубления, оценить размеры которого не позволяла плохая видимость. Возможно, это был широкий овраг или ложбина. Я осторожно спустился в него и осмотрелся. Травы здесь росло гораздо больше, а вот каменистые наросты-бугры отсутствовали напрочь. По крайней мере, мне так показалось на первый взгляд. Но пройдя несколько метров по дну этой чаши, я удостоверился, что все каменистые выступы были здесь срезаны!

В густой траве повсеместно встречались проплешины каменных островков. Их поверхность была удивительно ровной, хоть и покрытой множеством трещин и выщербин. Проплешины эти различались друг от друга, но в целом их формы очень напоминали бугры выше по склону, как если бы на них смотреть сверху. У меня создалось впечатление, что твёрдый камень здесь был на уровне земли прорезан огромным ножом. Причём легко, как кусок сыра!

Отведённые полчаса закончились. Я перекрестил маркером несколько ближайших проплешин и повернул назад. Обратно я шёл уже прямолинейно по коридору между наростов, который только что наметил сам. После нескольких шагов, количество которых каждый раз было произвольным, я делал обзорный оборот на триста шестьдесят градусов.

К сожалению или к счастью, но на меня так никто и не напал. Лёгкое разочарование от несостоявшегося поединка быстро сменилось чувством облегчения, как только я сел в водительское кресло «копейки». Первое, что я сделал в салоне машины – большой, на треть бутылки, глоток воды. А вот есть мне совсем не хотелось. Меня переполняла первобытная радостная злость, словно дикаря, нашедшего подходящую пещеру. И если в этой пещере живёт медведь, то это и его проблемы тоже!

Земля 28

Я заметно осунулся, черты лица приобрели резкость, которую двухдневная щетина только подчёркивала. Я решил побриться. Станок оставлял после себя полосы бледной кожи, и после бритья лицо стало казаться ещё более худым. Освежившись лосьоном, я пошёл на кухню соображать на счёт завтрака.

Микроволновка за минуту справилась с расплавкой сыра на кусках хлеба и известила меня о готовности бутербродов. Их я, не спеша, и сжевал, запивая кофе. Торопиться мне было не куда.

Под механическое движение челюстей я думал о предстоящем контакте, который мне представлялся, конечно, в виде стычки. Впрочем, я не исключал и вариант мирного исхода. Но как бы там ни было, только после этой встречи я мог оценить перспективы дальнейшего освоения Травы и степень их безопасности.

Я даже заготовил карманную аптечку, куда собрал обеззараживающие и противовоспалительные препараты, которые смог найти дома. Складывая в неё пузырьки и таблетки, я живо представлял себе картину: я раненый ползу по пыльной траве, цепляясь окровавленными руками за каменистые наросты, и тороплюсь из последних сил, чтобы успеть добраться к «копейке» до восхода. Это героическое видение было очень реалистичным, и мне потребовалось некоторое внутреннее усилие, чтобы прогнать его. Честно говоря, меня не столько пугали раны и травмы, сколько возможность почувствовать себя мясным полуфабрикатом на горячей сковородке синего цвета.

Идеальным местом боя для меня стал бы участок пологого склона в непосредственной близости от машины. Будет хуже, если противнику удастся заманить меня далеко от «копейки» и там уже вынудить принять бой. Поэтому ложбина со срезанными буграми станет дальней границей моих рейдов, за которую заходить пока будет нельзя. А двигаться я буду секторальным способом, где «копейка» станет центром воображаемого круга.

Арсенал моих вооружений пополнился складным ножичком, у которого кнопкой откидывалось короткое широкое лезвие. Маловероятно, что наша разборка пойдёт в формате рыцарского турнира с обменом ударами, разрешёнными по протоколу. Скорее всего, мы свалимся в рукопашную, а в ней нож – лучший друг бойца! Нож отлично фиксировался на поясном ремне. Я несколько раз попробовал его на лёгкость и скорость снятия, и перед зеркалом всё это происходило достаточно быстро и даже эффектно.

Я поставил будильник на десять вечера и лёг спать. Нужно было хорошо выспаться, да и слабость, непонятно откуда приходящая, уже несколько дней давала о себе знать.

Трава 29

Видимость была метров десять. Туман, состоящий из пылевой взвеси, окружал меня со всех сторон. В горле сильно першило, и я вернулся к машине, чтобы сделать затяжной глоток воды.

С досадой я обнаружил, что не взял перочинный ножик и аптечку. Видимо, кривляясь перед зеркалом, я в итоге не закрепил рукоятку ножа на ремне, а собранную аптечку, пребывая в мужественных грёзах, так и оставил на кухне.

Спускаться я стал, взяв чуть левее, чем в предыдущий раз. Шёл как в медленном танце, постоянно оборачиваясь вокруг собственной оси. По мере продвижения я с удивлением обнаруживал, что мои вчерашние метки на камнях остались нетронутыми! Это вселило в меня некоторую уверенность, и я чуть ускорил шаг. Те каменистые бугры-наросты, что были покрупнее, я также отмечал маркером широкими крестами.

Прошло сорок минут. По ощущениям я был на середине пути до ложбины. Туман стал ещё плотнее. Пить хотелось ужасно. Я поневоле сбавил шаг, так как двигаться быстрее в этом сером киселе было нельзя. Ещё я постоянно озирался, оборачивался и косил взглядом вправо, чтобы ориентироваться относительно вчерашних отметок.

Метрах в пятнадцати справа от меня проступили очертания большого нароста. Это был целый каменный гребень выше моего колена в пике и длиной метра в полтора. Я его хорошо запомнил, когда отмечал в прошлый раз. И мой крест на манер андреевского был на нём в целости и сохранности, но под самым перекрестьем стоял какой-то знак!

Я остановился и огляделся. Трава почти беззвучно продолжала шелестеть на ветру. В тумане вокруг я не видел и не чувствовал какого-либо движения или чьего-то присутствия.

Я подошёл ближе, чтобы рассмотреть наскальный рисунок. Это была завитушка – линия, закручивающаяся внутри себя в круговую спираль. Она была процарапана в камне, возможно тем же инструментом, что использовался и при борьбе с моими метками. В центре спирали линия заканчивалась каким-то нечётким символом. Я нагнулся, чтобы получше разглядеть эту деталь изображения. Но оказалось, что это всего лишь игра здешней природы – причудливый узор, сложившийся из естественных трещин и сколов в породе.

Я даже не успел задуматься о том, что для меня означает это послание на камне, как короткий свист рассекаемого чем-то воздуха взорвался адской болью в моём затылке! И эта боль мгновенно растеклась по всей голове, залив изнутри своим чернильным мраком мои глаза и уши. А потом в эту черноту провалился и я весь, ничего не видя, не слыша и не ощущая.

Бункер 30

Первым ко мне вернулся слух, как будто из ушной раковины разом выдернули пробку. И я какое-то время слушал тишину. Тишина была звенящей, этот тонкий монотонный звон не прекращался ни на секунду. Я всё не мог понять, откуда он идёт: снаружи или изнутри меня, из моей головы?

Я попробовал открыть глаза, но даже это лёгкое сокращение маленьких мускулов, управляющих веками, отозвалось в затылке тупой болью. Сдержать стон я не смог, зато его звук подтвердил, что я действительно слышу.

Я подвигал руками: сначала пальцами, затем попробовал согнуть-разогнуть в суставах. То же самое я повторил с ногами. Всё работало, но ощущения были какие-то деревянные. Я почувствовал себя солдатом Урфина Джюса, которого только что оживили волшебным порошком. Оживили, но от этого он деревянным быть всё равно не перестал.

Дотянувшись правой рукой до затылка, я осторожно ощупал его. Каждое моё движение сопровождалось болью и удивлением. От макушки головы всю затылочную часть занимала какая-то липкая «грелка», заполненная тёплой жидкостью. Прикасаться к ней было невыносимо больно, и казалось, что она через оголённые соединения напрямую подключена сразу ко всей моей нервной системе.

Я лежал на чём-то твёрдом и прохладном, лежал на правом боку. Вращать головой я не рискнул, поэтому осматривался только движением одних глаз. То, что находилось за моей спиной я не видел, но левая рука, которую я отвёл назад, сразу упёрлась в твёрдую ровную преграду. Похоже, я лежал у стены небольшого помещения с правильной геометрией. Всё видимое пространство было слабо освещено серовато-зелёным светом, причём отдельных источников этого света я не видел. Только когда глаза привыкли к этому необычному сумраку, я понял, что светятся сами стены, пол и потолок.

В стене напротив я разглядел проём. Он был чуть светлее, чем остальные поверхности, и имел форму трапеции, сужавшейся кверху. Я предположил, что за проёмом расположено более объёмное и лучше освещённое помещение. Тогда, где сейчас находился я: в подсобке, в чулане, в тюремной камере?

Я не был ни связан, ни прикован, но это и не требовалось. Одно лишь предощущение болевого спазма напрочь убивало желание садиться, тем более вставать. Но и лежать в позе эмбриона, беспомощно ожидая своей участи, было нельзя.

Рядом со мной не было никаких предметов, только ровная поверхность пола. Пропажа топора была естественна, ведь побеждённым оружие не оставляют. Я проверил карманы – они тоже были пусты. Исчезли мобильник, маркер и все ключи, в том числе от «копейки». Наручных часов и налобного фонарика не было тоже. Это ещё хорошо, что после развенчания исландской версии я перестал брать с собой документы и деньги.

По всем раскладам выходило, что меня оглушили, обчистили и бросили в какой-то подвал. Сила, которая это сделала со мной, явно обладала разумом. В её действиях была последовательность и логика, к тому же моё теперешнее пристанище было точно искусственного происхождения. Маленьким плюсом являлось то, что мне оставили возможность передвигаться. Но из этого же следовал огромный минус – здесь я ни для кого не представлял опасности и был полностью во власти чужой и враждебной воли!

И в подтверждение этой моей догадки раздался отдалённый звук – скрежет металла о камень. И усиливаясь, этот звук стал приближаться! Казалось, что кто-то идёт ко мне по длинному коридору и металлическим прутом ведёт по шершавой бетонной стене. Скрежет этот циркулярной пилой разрезал мне позвоночник, приближаясь по спинному мозгу к гудящей голове.

Меня вдруг пронзила вспышка гнева. Захотелось вырвать эту железяку и ей же бить, кромсать и калечить своего мучителя, кем бы он ни оказался! И поддавшись этой вспышке, я было дёрнулся, но тут же замер, отрезвлённый болью.

Непереносимый звук раздавался уже совсем близко. Мне даже показалось, что сквозь него слышны шаги и дыхание. Я уже не чувствовал боль – ужас, охвативший меня, стал наркозом. Широко раскрытыми глазами я смотрел на проём, который становился всё светлей и светлей на фоне мрака, сгущавшегося вокруг меня.

Внезапно звук оборвался, и в проёме возникла чёрная тень.

Бункер 31

Это был человек! Я смотрел на него снизу вверх, и он показался мне очень высоким. Он возвышался надо мной, постукивая длинной узкой палкой по боковой грани проёма. Из-за разницы в освещении – снаружи было заметно светлее, чем внутри – я не мог видеть его лица. Он стоял неподвижно, двигалась только его правая рука, мерно отстукивая какой-то ритм или счёт. Так продолжалось с минуту. Наконец, издав странное сипение, этот человек сделал два шага и ударил своей палкой меня по бедру. Удар был хоть и чувствительным, но не из тех, что ломают кость. Затем он снова занёс палку надо мной, и я рефлекторно сжался.

Но следующего удара не последовало. Видимо, он посчитал законченной процедуру по закреплению нашего текущего статус-кво: хищник и жертва. Поэтому, не церемонясь, он рывком посадил меня на пятую точку, а затем стал стаскивать мою куртку. От резкой боли я чуть не потерял сознание. Чтобы не упасть, я упёрся левой рукой в пол. Я морщился и ждал, пока он стянет мой правый рукав. И освободив половину куртки, он грубо повалил меня обратно, после чего снял её уже полностью.

Первым делом он обнюхал новый трофей, а потом стал исследовать карманы. Объёмные нижние карманы представляли для него особый интерес. Похоже, что он мысленно примерял их к каким-то своим пожиткам и остался этой примеркой доволен. Он скомкал куртку, засунул этот комок себе под левую подмышку и собрался было уходить.

Уже стоя в проёме, он обернулся на меня и замер. Потом вернулся в мою камеру и сделал рукой сложное спиралеобразное движение. И в этот же миг помещение наполнилось мягким зеленоватым светом. Словно вкрапления более яркой породы, засветились многочисленные точки на стенах, в полу и на потолке!

Теперь я мог разглядеть своего тюремщика. Он был худ, жилист и абсолютно гол. На его голове и теле не было ни единого волоска, а кожа была бледная с серовато-землистым оттенком. Смотреть на него было неприятно, так же как на лежалую ощипанную курицу. Можно было сказать, что внешность у него была типичной для жителя подземелья, если бы не его глаза. Они были тёмные, почти чёрные, и мне показалось, что я их где-то уже видел. И этими своими «угольками» он уставился под мой прижатый к груди подбородок. Что-то там притягивало его взор. Он подошёл и наклонился ко мне. Затем цепкими холодными пальцами вытащил из нагрудного кармана моей рубашки плоский прямоугольный предмет.

Я не сразу вспомнил про фотографию школьника, которую туда положил. Похоже, миссия по поиску его останков была мной окончательно провалена. Всё складывалось как на той самой дороге из русской народной сказки, где и сам пропадёшь, и всё потеряешь!

А пропадать мне совсем не хотелось. Обидно было от мысли, что и искать меня особо никто не будет. Сначала хватятся в поликлинике, потом сообщат на работу, а там уж и до полиции дело дойдёт. Только что толку? Сколько я тут пробыл, а главное – сколько я тут ещё пробуду? Как быстро этот Безволосый наиграется новой живой игрушкой? Вопросы были в никуда, вопросы были без ответа…

И пока я предавался упадническому настроению, Безволосый успел всяко-разно повертеть и обнюхать фотокарточку. Наконец, он её поставил в правильное положение – это я определил по надписи на тыльной стороне.

Безволосый буквально застыл, пожирая портретное изображение одними глазами. А потом по его бледному худому лицу прокатился какой-то мимический шторм! Руки его затряслись, а из груди стало вырываться сипение и глухое бульканье! Он выпустил свою палку из руки, и та с металлическим звоном ударилась об пол, откатившись прямо ко мне. Но Безволосый не обратил на это никакого внимания.

Он сел прямо на пол и стал раскачиваться, словно в трансе. В левой руке он держал фотографию, а правой, освободившейся от оружия, бил себя в грудь и… плакал. Да, это бульканье и сипение были плачем! Парадоксально, но минуя времена и пространства, копия из прошлого встретилась со своим будущим оригиналом.

«Всё-таки я нашёл тебя!» – почти беззвучно, одними губами, прошептал я.

Бункер 32

Разразившаяся истерика произвела в Безволосом разительные перемены: из сурового надзирателя тот превратился в гостеприимного хозяина. На некоторое время он отлучился, а когда вернулся, то в ладонях нёс какую-то коричневую желеобразную смесь. Её он аккуратно нанёс на мой затылок. Я почувствовал как ледяной холод, нарастая, пронизывает меня всего от макушки до ног. И не в силах больше терпеть эту заморозку живьём, я отключился.

Не знаю сколько прошло времени, пока я спал. Очнувшись, я не увидел изменений вокруг себя: то же мягкое зеленоватое свечение, те же стены, пол и потолок. Изменения произошли только во мне – из головы куда-то исчезла «пудовая гиря» и та боль, которую она причиняла.

Я смог сесть, а потом встать и сделать несколько шагов, но головокружение заставило меня схватиться за боковые грани проёма, чтобы не упасть. В обнимку со стенкой я простоял пару минут, пережидая, пока сердце разгонит кровь по всему телу.

Помещением, в котором я находился, заканчивался длинный прямой коридор. Коридор был тоже трапециевидного сечения, что и многочисленные боковые проёмы в нём. Я сделал несколько неуверенных шагов вперёд и наткнулся на Безволосого, вынырнувшего из ближайшего бокового отсека. Он уже был в моей походной куртке и выглядел приличнее, чем раньше, но всё равно несуразно. Металлического прута при нём не было. Знаками он показал мне следовать за ним.

Ширина коридора и проёмов в этом бункере была комфортной, но недостаточной, для того чтобы двум взрослым мужчинам идти рядом плечом к плечу. Я шёл за ним, считая входы в боковые помещения, которые располагались примерно через каждые десять шагов.

То, что мой проводник безбоязненно открывает мне свой затылок, говорило о резком потеплении в наших отношениях. Впрочем, я и не держал зла на него. Я понимал, что он всего лишь защищал от чужака свой дом – место, где можно было выжить, спасаясь от лучей синего гиганта.

Возможно, мы были с ним ровесниками. Точнее его возраст было не определить. Этому способствовало отсутствие волос на теле и морщин на лице. А вот роста он оказался совсем не великанского, едва ли выше меня. Можно было только гадать, что случилось с его голосовыми связками: сорвал он их ребёнком, крича от ужаса и одиночества, или это результат многолетнего воздействия среды чужой планеты? Оставалось только надеяться, что он вспомнит русский язык. Тогда я хотя бы смогу с ним разговаривать, получая обратную связь жестами и знаками.

Тем временем мы прошли уже половину коридора и остановились у широкого проёма, за которым следовал короткий тамбур, а само помещение находилось в глубине справа от входа. Это был пенал метра четыре в длину и два в ширину. Вдоль длинной стороны пол разделялся на две равные части: ближняя полоса из светящегося камня и дальняя полоса из губчатого ноздреватого материала. Безволосый подошёл к краю каменной полосы, за которым начиналась эта губка. Затем он стал, задирая куртку, показывать назначение этого места. Его пантомима была более чем выразительна, но ещё до её начала я понял, что мы находимся в «туалете». Удивительно, но в отхожем месте, которым регулярно пользуются, не было ни характерного запаха, ни грязи. Я кивнул Безволосому, и мы проследовали дальше.

Следующим боксом был «пищеблок». По габаритам он соответствовал моей камере, только в дальней от входа стене располагалась объёмная ниша. И в этой нише штабелями лежали сероватые брусочки, которые по форме и массе походили на наши шоколадные батончики. Безволосый взял два брусочка. От одного он откусил треть, а второй передал мне. Я не без опаски попробовал угощение. Брусочек оказался совершенно безвкусным и каким-то влажным, но прилив сил я ощутил достаточно быстро. И жажда, мучившая меня всё время на Траве, отступила тоже. Похоже, с питьевой водой здесь была напряжёнка, раз подавалась она только внутри питательного концентрата.

После приёма пищи Безволосый жестами стал показывать, что мне нужно ложиться спать, а его широкий круг правой рукой говорил, что я могу выбрать для этого любое свободное помещение.

Бункер 33

Возвращаться на ночлег обратно я не стал, а выбрал аналогичное помещение рядом с «пищеблоком» и «туалетом». Ещё в процессе подбора «спальни» я обратил внимание, что многие боковые отсеки имеют напольные постаменты и ниши в стенах. Все эти элементы интерьера имели отверстия и пазы сложной формы. Сразу складывалось впечатление, что они использовались для установки какого-то оборудования, которое впоследствии было почему-то демонтировано. И вот одно из таких напольных возвышений я и решил использовать в качестве лежака.

Несмотря на твердость ложа, проснулся я в отличном самочувствии. Безволосый уже ждал моего пробуждения, сидя у противоположной стены. Он сразу протянул мне серый батончик. Я с аппетитом съел его весь, он уже не показался мне таким отвратительно пресным. Когда я вернулся после справления естественных надобностей, Безволосый сидел в той же ожидающей позе. Нам обоим нужно было как-то пообщаться.

Я стал показывать на объекты вокруг нас и называть их. Безволосый пусть не сразу, с задержкой, но вспоминал родную речь. После нескольких повторений он снова знал слова: «я», «ты», «пол», «потолок», «стена», «вход», «коридор», «комната», «дом», «свет», «еда», «рука», «нога», «тело», «голова», «глаза», «уши», «рот», «нос».

А вот с глаголами дело не пошло совсем – любое действие он ассоциировал только со словами существительными: «ходить» – «нога», «брать» – «рука», «есть» – «еда». По этой же причине пришлось отложить изучение слов прилагательных.

Общение наше строилось просто: я показывал и называл, а он в ответ производил либо утвердительный жест, либо отрицательный. Частое кивание головой означало, что он понял и запомнил, а зачёркивающее движение правой рукой на уровне груди говорило об обратном.

Сам он говорить не мог, а мог только варьировать своё сипение по высоте звука, но в расшифровке этих трелей простуженного соловья был бессилен уже я сам. Со мной он изъяснялся тоже жестами. Например, чтобы сообщить мне: «Пойдём, я что-то покажу», – он последовательно показывал на мою ногу и на мои глаза.

После первого нашего урока Безволосый освоил несколько десятков слов и их комбинаций. Конечно, наше общение с использованием одних существительных и жестов сильно снижало количество и качество передаваемой информации. Главное, что меня интересовало – как он сюда попал и где мы находимся – Безволосый не смог бы мне объяснить даже при всём желании. Зато его имя я узнал практически со второй попытки. Я показывал на него пальцем и называл мужские имена, и при имени «Саша» он впал в секундный ступор, а потом мелко-мелко затряс головой. Его звали Саша!

Саша встал, выражая всем своим видом, что на сегодня упражнений достаточно. Потом он сделал мне приглашающий жест и вышел в коридор. Мы пошли по этому длиннющему коридору к самому его началу, в котором выяснилось, что имеется ещё короткое ответвление направо. И когда мы вошли в этот аппендикс, у меня сразу возникло ощущение, что я нахожусь во входном шлюзе или тамбуре. Слева шла стена, имевшая в своей середине округлую дыру от пола до потолка, и я предположил, что это выход на поверхность планеты. А справа в стене, прямо напротив круглого проёма, был вырезан в камне тот самый спиралеобразный знак, грубой имитацией которого Саша отвлёк моё внимание тогда на Траве.

Этот знак был высотой с меня, и он светился на тон ярче, чем остальная поверхность стены. Я подошёл ближе к знаку и оглянулся на Сашу – тот сделал разрешающий кивок головой. Я осторожно провёл ладонью по линии выемки, которая была гладкой, словно отполированной. Зачарованный знаком – этим великолепным творением разума, я не сразу заметил в этой же стене трапециевидный проём. Он находился слева от знака, почти в самом углу.

Это была Сашина комната, куда я удостоился чести быть приглашённым. По размерам она была даже меньше, чем виденные мной боковые отсеки. В стене напротив входа была небольшая ниша высотой со стандартную папку-скоросшиватель. И в этом углублении лежали мои вещи: связка ключей, мобильник, налобный фонарик и часы.

Бункер 34

Саша, преодолев внутреннюю заминку, подошёл к нише. Затем он собрал свои трофеи в обе руки и протянул их мне. Связку ключей и мобильник я рассовал по карманам джинсов. А после, придерживая Сашу за левую руку, я надел на её запястье часы, а резинку с налобным фонариком я водрузил Саше на голову так, словно это была корона.

Поражённый моим великодушием, Саша порывисто выскочил в проём. Видимо, мой поступок в его глазах являл собой пример высшей справедливости и благородства дарителя. Во-первых, я поделил добро поровну. Во-вторых, я оставил себе явно худшую половину. Разве могут севший мобильник и бесполезные железячки сравниться с часами, которые ходят и тикают?! Что уж тут говорить про налобный фонарик – незаменимую вещь на поверхности ночной Травы!

Саша вскоре вернулся, и на вытянутых руках он нёс мой топор. Далее состоялся короткий ритуал по передаче оружия. Я сделал глубокий кивок и взялся правой рукой за топорище, а левой выключил фонарик на Сашином лбу, чтобы зря не расходовался заряд батареек. Топор я демонстративно поставил в ближайший угол комнаты, показывая тем самым, что врагов у меня здесь нет.

А вот маркера моего у Саши, похоже, не было. Не исключено, что он в порыве ярости его разломал, когда забрал у меня оглушённого. Ведь это маркер в моих руках олицетворял для Саши посягательство на тот мир, который стал для него домом. А жаль! Маркер бы здесь весьма пригодился. Наглядное изучение азбуки и арифметики, пиктография – всё это серьёзно обогатило бы наше общение и приблизило меня к пониманию Сашиной судьбы. Теперь же мне предстояло с помощью жестов и коротких слов объяснить Саше, что я пришёл за ним, что его ждут на далёкой, им забытой, но всё же родной планете!

Я встал посередине комнаты и, обращаясь к Саше, громко сказал: «Я-НОГА-ТЫ. Я-ТЫ-НОГА-НОГА-ДОМ!» Этот спич я сопровождал понятными для Саши жестами, лишь перед словом «ДОМ» я высоко поднял руку вверх и немного отвёл её в сторону, а уже потом треугольником сомкнул обе руки над своей головой. Реакции с Сашиной стороны не последовало, и я повторил призыв несколько раз, пока не удостоверился, что он понят.

Гримаса страха исказила Сашино лицо. Он весь как-то сжался и забился в тот самый угол, где стоял топор. Топор упал со звоном, и от звука удара металла о камень мы оба вздрогнули: я и испуганный ребёнок в оболочке зрелого мужчины. Ребёнок, который по вине взрослых прошёл через тяжкие испытания. Ребёнок, который потерял свой дом и обрёл новый. Ребёнок, который смертельно боялся, что его снова обманут, оставят и забудут.

Я чувствовал Сашин страх и то, что он накапливается в нём. Я понимал, что ещё немного, и этот его реанимированный ужас перерастёт в агрессию. И тогда уже правым станет тот, кто первым дотянется до топора!

И тут во мне что-то щёлкнуло! Я без жестикуляции, чтобы не спровоцировать Сашу, стал спокойно произносить слова: «Земля, Родина, Советский Союз, школа, пятёрка, перемена, планетарий, цирк, кино, мороженое, мама».

При слове «мама» Саша снова вздрогнул и посмотрел на меня. За пеленой давнего кошмара в его взгляде стали проступать искорки надежды, и мне даже показалось, что в этот момент вкрапления в стенах засветились чуть более ярко.

«Я-ТЫ-НОГА-НОГА-МАМА!» – сказал я ему и улыбнулся.

Трава 35

Перед нашим уходом Саша показал мне ещё два помещения в бункере, у каждого из которых была своя функциональная особенность.

Первое было «медпунктом». Оно походило по форме на «пищеблок», только ниша в его стене представляла собой ёмкость типа ванны. И в этой ванне находился тот самый, исцеливший меня, чудодейственный гель. За неимением другой тары, Саша наполнил этим гелем полные карманы куртки. Хоть смотрелось это и нелепо, но его недетская предусмотрительность невольно вызывала уважение.

Второе помещение являлось для Саши «оружейной комнатой». Стандартный по размерам напольный постамент в ней был весь утыкан ровными рядами металлических стержней. Стержни были одинаковые, гладкие и холодные, длиной до полуметра. Они легко вынимались и вставлялись в пазы вертикальных отверстий, проделанных в камне.

Предназначение данного помещения осталось для меня загадкой. Вариант, что это – энергоблок, разбивался о сложившиеся стереотипы: никаких волновых разрядов, искр и наэлектризованности стержни не демонстрировали. Ясно было мне только одно – именно таким стержнем Саша содрал мои маркерные метки, начертил знак-обманку и ударил меня по голове. И один такой стержень Саша хотел взять с собой, но я его отговорил, показывая, что для обороны у нас есть топор.

Предчувствие меня не обмануло – большой округлый проём действительно оказался выходом на поверхность планеты. Размеры его были достаточны, для того чтобы идти рядом, не стесняя друг друга. Как только мы ступили в эту «трубу», стенки и свод её на несколько метров вперед загорелись ярким свечением. И по мере дальнейшего нашего продвижения это свечение следовало за нами, погасая позади нас и разгораясь перед нами.

Идти было легко – поверхность выровненного «пола» обладала хорошим сцепляющим свойством. Вестибулярный аппарат подсказывал мне, что мы по спирали медленно поднимаемся вверх. Похоже, для создателей этого подземного бункера форма спирали являлась каким-то важным символом. Именно символом, так как сам бункер имел простую и преимущественно прямоугольную экспликацию.

Шли мы ещё довольно долго. Наконец, метрах в тридцати от себя я увидел глухую стену, закрывающую округлый проём. На небольшом расстоянии от этой перегородки по всей внутренней поверхности «трубы» шёл ярко светящийся ободок.

Когда мы подошли к этому ободку, Саша остановился и оглянулся. Я понимал, что он хочет попрощаться с этим местом, и не торопил его. Меня волновало только то, чтобы мы не попали сейчас в синее пекло снаружи. Но похоже, Саша умел как-то определять время суток на этой планете, поэтому он не спешил и не суетился.

Прошла минута и Саша решительно, по-взрослому, повернулся ко мне и взял меня за локоть. Затем мы вместе перешагнули через светящийся ободок. И глухая стена перед нами исчезла! Это произошло мгновенно и беззвучно. По крайней мере, работа неведомых автоматов или механизмов ни чем себя не выдала.

За открывшимся проходом стояли дымчатые сумерки ночной Травы. Когда мы вышли, я непроизвольно сделал глубокий вдох, и с этим глотком чужого воздуха меня наполнила радость обретения мира, осознание его огромности и непостижимости!

«Дверь» закрылась за нами бесшумно и быстро. Вход в бункер находился в отвесном склоне той самой ложбины со срезанными наростами, чуть дальше того места, где в неё спускался я. Я безуспешно попытался в склоне каменистой породы разглядеть приметы входа. И когда я подошёл к стене ближе чем на метр, то она растворилась, обнажив округлый проём.

Саша тронул меня за плечо и, указав рукой на небо, дал понять, что нужно поторапливаться. Мы выбрались из ложбины и скорым шагом направились к «копейке».       Старая машина стояла на том же месте, ожидая своего загулявшего водителя. Внутри неё было как в парнике, и нам пришлось все двери несколько минут держать открытыми. А чёрные мусорные пакеты мне всё равно пригодились, так как провиант пропал окончательно. В горле сразу пересохло, но я решил не рисковать и остатки воды из бутылок вылил на траву.

Я кивнул Саше, предлагая занять пассажирское сиденье, и тот осторожно, с опаской, сел. Расположившись рядом, я приобнял правой рукой Сашу, а левой завёл «копейку».

Земля 36

Чёрт возьми, как же я соскучился! Соскучился по нашему неказистому двору с вечными ямами в асфальте, по его разбитым тротуарам с раскрошившимися бордюрами, по щербатым скамейкам у подъездов, по слепым бетонным громадинам многоэтажек. Я был дома! Я был жив! Я нашёл человека!

«Нога-нога-нога», – сказал я Саше, сопроводив речь троекратным жестом. И мы рысью, Саша за мной, метнулись к моему подъезду. А по пути я ещё умудрился выбросить сдвоенный чёрный пакет в контейнер.

Мне снова повезло – ночной двор был сумрачен и безлюден. Синюшно-бледный, голоногий и босой Саша в куртке с оттопыренными карманами и с фонариком на лбу смотрелся для наших мест очень экстравагантно. Если бы нас сейчас видела какая-нибудь соседка-пенсионерка, то моему жилищно-коммунальному рейтингу грозило бы серьёзное падение. На следующий день вся местная «социальная сеть 50+» знала бы, что я ночью привёл домой конченного алкаша, который пропил последние штаны и ботинки.

Хоть этот жест мы и не разучивали, но Саша понял меня сразу, когда, зайдя в подъезд, я прислонил палец к губам. Оказавшись среди бетонных стен, Саша заметно успокоился. Наш высотный отсек безмятежно спал, и мы тихо, как мыши, поднялись на четвёртый этаж. Впустив Сашу, я закрыл за нами дверь и только тогда смог расслабленно выдохнуть.

Сашу я усадил на кухне. Парня следовало хорошенько накормить, прежде чем обрушивать на него все завоевания цивилизации. Пока я изучал содержимое холодильника на предмет наличия консервов, тушенки и пельменей, Саша время тоже не терял. Из внутренних и нагрудных карманов куртки он достал восемь своих сероватых «сникерсов». Разложив их на кухонном столе в два ряда, он кивком предложил мне начать завтрак. Я поблагодарил его, но отказался. Словами и жестами я объяснил Саше, что теперь это будет ТОЛЬКО ЕГО еда.

Каким же я был ослом! Саша же мог легко отравиться, отведав нашей повседневной пищи богатой консервантами, стабилизаторами и прочими трехзначными «Е». Поэтому пусть пока он ест свои батончики, а потом придётся перейти на постные каши.

А вот с его одеждой вопрос надо было решать незамедлительно! Мне этот его вынужденный полу-стриптиз уже порядком резал глаз. Размеры у нас с ним были близкие, если не одинаковые, поэтому мои старые джинсы и клетчатая рубашка Саше отлично подошли. Он крутился и вертелся ужом, постоянно почёсываясь, но снимать одежду не собирался. Ведь и штаны, и рубашка были с карманами, а уж применение им Саша точно сможет найти.

Я поставил телефон на зарядку и включил комп. Загрузившись, операционная система услужливо сообщила дату и время. Меня не было всего четыре дня, а казалось, что целую вечность. Вчерашний приём в поликлинике был мной пропущен. Чтобы перезаписаться к врачу, я зашёл в браузер, но тот суконным языком известил о приостановке предоставления услуг связи за неуплату. Слава богу, телефон ожил, и через мобильный банк я закинул деньги на интернет. И спустя десять минут я был уже полноценным членом интернет-сообщества. Свободное окно у врача было только в 12-15, так что выбирать мне не пришлось.

На переносной жёсткий диск я скопировал из фильмотеки компьютера все советские фильмы преимущественно детские и приключенческие. Потом я подключил этот диск к телевизору, вытащив из последнего от греха подальше телевизионный кабель.

Я включил последовательное воспроизведение видеофайлов и пригласил Сашу, который с боязливым интересом наблюдал за моими действиями со стороны. Я показал ему кнопку паузы и воспроизведения на пульте и продемонстрировал её в действии. Громкость на телевизоре я убрал до нуля, всё-таки было раннее утро. Также я не хотел, чтобы Саша, проживший десятки лет в относительной тишине, пугался от громких и резких звуков.

Убедившись, что просмотр не вызывает у Саши негативной реакции, я пошёл в душ. Немного постояв под тёплыми струями, я решил принять полноценную ванну. И уже через десять минут я в блаженстве отмокал среди пенных хлопьев. Вспомнив, что не показал Саше как пользоваться туалетом, я хотел было выйти. Но это мысль стала медленно распадаться и таять, словно пена вокруг меня. И я заснул.

Земля 37

Заснеженное поле. Я шёл по нему, неглубоко проваливаясь сквозь жёсткий наст. Белая равнина была редко утыкана странными сугробами, будто дети, начав лепить снежных баб, разом бросили это занятие ещё на этапе скатывания нижних комьев. Было холодно. Где-то находился источник тепла, который нужно было найти, но я всё не мог определиться с точным направлением. Я петлял как заяц, пока совсем не выбился из сил. В надежде спастись от холода я вжался под большой сугроб. И сугроб подо мной сразу начал таять. Я провалился в его белое нутро, и со всех сторон меня стала заливать холодная вода. И тут дно сугроба и его стенки обрели матовость, ровность и твёрдость. Сквозь воду я увидел свои ноги. Мне захотелось пошевелить ими, и пяткой я нащупал какое-то небольшое препятствие на дне сугроба. Я потянулся, чтобы убрать его, и сугроб окончательно растаял!

Я сидел в остывшей ванне. Остатки сна быстро улетучивались, чему способствовала температура воды. Вспомнив про Сашу и поликлинику, я выскочил на коврик и наскоро вытерся полотенцем. Надев халат, я умылся и успел немного согреться.

Саша спал в кресле, свесив голову на грудь. На экране телевизора несколько конных красноармейцев беззвучно уходили в закатное солнце. Часы показывали половину десятого.

Я вышел на кухню, закрыв за собой дверь в комнату. Я поставил на огонь чайник и сложил пищевые брусочки на широкую плоскую тарелку. Хлеб, имевшийся дома, весь заплесневел, а вот сушки ещё держались. С ними я и выпил первую чашку кофе.

За этим нехитрым завтраком я сверстал план на день. Во-первых, нужно будет у моего участкового врача добиться продления больничного. Во-вторых, необходимо передать информацию о выполненном поручении.

Из тумбочки в прихожей я достал приличный листок бумаги и ручку. «Нашёл», – написал я на нём, а потом ниже добавил свой адрес: улицу, номер дома и квартиры. Листок я сложил в тот же конверт, который остался из-под Сашиной школьной фотографии.

Перед уходом в поликлинику я разбудил Сашу и показал ему как пользоваться туалетом. Счет по этим пантомимным номерам у нас сравнялся и стал 1:1. Умываться Саша не пожелал, а захватив свой батончик, вернулся к просмотру фильмов. Мне даже с грустью подумалось, что если вложить ему сейчас банку пива в руку и включить футбол, да оставить в таком состоянии на недельку, то вспомнит ли он потом Мир Синего Солнца, бункер и нашу с ним встречу?

На приёме у врача всё прошло довольно гладко. Сперва меня отчитали за неявку. Пришлось соврать, что я спал как сурок двое суток на фоне сохраняющейся слабости. После чего терапевт сменила гнев на милость, сочтя крепкий сон признаком грядущего выздоровления, и назначила мне на ближайший понедельник.

По пути домой я зашёл в подъезд, где жил Евгений Петрович. Дверь в подъезд, как и сам дом, была старая, и кодовый замок на ней жильцы так и не удосужились поменять. Я троеперстием ткнул в самые потёртые кнопки, а затем поднялся на площадку между первым и вторым этажами.

Почтовый ящик с номером «54» был пуст, значит, его содержимое проверялось. Увы, смерть не сразу избавляет человека от квитанций, писем из налоговой и всякого рекламного мусора. Иногда отправителю безразлично жив ли ещё его получатель, ведь всё равно кто-то должен платить по счетам или вестись на «уникальные» предложения.

Но оставлять среди бела дня послание под дворником «копейки» мне уже не казалось надёжным способом связи. Поэтому я бросил конверт в почтовый ящик, зная что уж мой-то адресат точно его получит.

Вернувшись домой, я с порога услышал Сашино сипение и бульканье. В испуге я рванулся в комнату, но ничего страшного там не обнаружил. Наоборот, Саша искренне радовался, следя на экране за приключениями двух школьников. Глаза у Саши были по-кроличьи красны, а на коленях лежала наполовину опустошённая широкая тарелка. Я взял на кухне пакет с сушками и вернулся в комнату. Сев рядом с Сашей, я несильно прибавил звук и стал ждать.

Земля 38

Домофон прозвенел, когда на часах было 19-05. К этому времени Саша успел два раза поспать в кресле, не отходя от телевизора, а пустую тарелку с его колен я уже давно убрал в мойку. Саша тоже услышал звонок и вопросительно посмотрел на меня. Я успокоил его кивком, дав понять, что всё нормально.

Я нажал на круглую кнопку с ключиком и приоткрыл входную дверь. Наш лифт находился на очередной профилактике, поэтому минут через пять я расслышал медленные шаги и прерывистое одышливое дыхание.

Я сразу узнал эту пожилую женщину. Это именно она в день прощания с Евгением Петровичем недовольно смотрела на меня, стоявшего рядом с «копейкой». Я вспомнил, что звали её Ольга Николаевна.

Далее произошла душераздирающая сцена в лучших традициях немого кино. Я жестом руки предложил Ольге Николаевне пройти в комнату, но она словно окаменела, никак не отреагировав на моё приглашение. Мысленно похоронив ребёнка тысячу раз, она всё равно боялась получить подтверждение его смерти. Я не знал осталась ли в ней хоть капля надежды на то, что он жив. Тогда я пошёл за Сашей, но он опередил меня и вышел сам.

И два когда-то самых близких человека застыли в паре метров друг от друга. Время и пространство не только разделили их, но и сильно изменили их облик. Мать и сын, судорожно всматриваясь в лицо напротив, искали родные черты. Они были как две статуи, у которых жили только глаза. По глазам они и узнали друг друга. Саша подошёл к ней, и они неловко обнялись, точнее, сцепились руками. А потом они заплакали, каждый по-своему, кто как умел.

Я вышел на кухню и набрал полный чайник. В шкафчике над микроволновкой я нашёл коробку шоколадных конфет. Конфеты были не первой свежести, побелевшие, но другого угощения у меня не было.

Будничный свист вскипевшего чайника вернул нас всех в реальность. В прихожей затихли всхлипы, и я вышел, чтобы пригласить их к столу. Ольга Николаевна посмотрела на меня с благодарностью и тихо сказала: «Спасибо». Она протянула мне пухлый конверт. Растерявшись, я взял его и буркнул в ответ несуразное: «Ему нужно варить каши». И они развернулись и ушли. Я даже не сообразил их остановить.

Прошло несколько минут, а я всё ещё стоял в прихожей и теребил конверт в руках. Я вспомнил, что Саша ушёл в шлёпанцах на босу ногу, а ведь я ему хотел отдать свои старые кроссовки. И ещё я подумал, что наверное в конверте лежат купюры. Я собрался было уже догонять Ольгу Николаевну с Сашей, но решил сначала вскрыть конверт. Срезав боковую полоску, я достал письмо от руки на нескольких листах и старые бланки с печатями.

Письмо О.Н.

«Женя был очень талантливый. Я это поняла сразу, как познакомилась с ним, когда его назначили руководителем нашей группы. Фактически мы работали в закрытом НИИ при нашем градообразующем оборонном заводе. Женя ещё до перевода к нам, даже ещё учась в институте занимался этой проблематикой: перемещением физических тел в пространстве с использованием малых и сверхмалых энергий.

Я не стану подробно останавливаться на научной сути вопроса. Во-первых, простите, но Вы ничего не поймёте. Во-вторых, я давала подписку о неразглашении и гриф секретности с этих разработок до сих пор не снят, по крайней мере, мне об этом ничего не известно.

Знаете, те непростые годы были самыми счастливыми в моей жизни! Мы последовательно, шаг за шагом, приближались к решению поставленной задачи. Особенная заслуга в этом принадлежала, конечно, Жене. Это его новые идеи, его инженерно-конструкторские решения позволили нам сдвинуться с мёртвой точки. Уже на второй год опытных работ мы могли перемещать в пределах стола спичечный коробок, а энергии для этого требовалось меньше, чем для одного светодиода!

Да-да, не смейтесь, тот самый пресловутый спичечный коробок. Тогда все ещё бредили телекинезом и пытались двигать спичечные коробки одной силой мысли. А мы же их успешно передвигали с помощью устройства, разработанного под руководством Жени. Этому устройству мы дали рабочее название «Блок-1».

Поначалу опытные образцы обладали существенными недостатками. Например, по массе и габаритам первые устройства «Блок-1» значительно превышали сами объекты, которые нужно было перемещать. Но за пять лет работы нашей группы мы добились в этом направлении серьёзного прогресса. Так, для перемещения силикатного кирпича на расстояние до одного метра нам уже достаточно было блока размером как раз со спичечный коробок.

А когда Женя додумался использовать волновой излучатель, то это стало настоящим прорывом в наших исследованиях! Дело в том что расчётным путём он определил длину волны, воздействие которой на объект с запущенным блоком, позволяло резко сократить объём поглощаемой энергии. Если быть точной, Женя рассчитал ширину волнового диапазона, а мы стали экспериментировать уже с определёнными длинами волн, которые в него входили.

Нашей группе нужно было пошагово провести сотни опытов и зафиксировать их результаты в журнале. Вы не представляете, с каким энтузиазмом мы приступили к этой большой работе. И результаты не заставили себя ждать. Когда стола уже стало не хватать для перемещения объекта, то в заводской столярке для нас сколотили опытный стенд длиной в пять метров. А через несколько месяцев и это расстояние было покрыто.

Мы понимали, что движемся в правильном направлении. И тогда Женя принял решение радикально увеличить шаг опыта, настроив излучатель на длину волны из верхней части диапазона. Тогда о конкретных параметрах эксперимента знали только мы двое. Трое наших коллег тогда параллельно занимались задачей облегчения устройства.

Мы запустили «Блок-1» с этими установками, и наш подопытный кирпич исчез! Помню, как мы тогда сначала обрадовались, а потом испугались, ведь кирпич мог угодить куда угодно. Женя сразу доложил директору института об исчезновении объекта с устройством. И после этого мы на несколько дней приостановили эксперимент – ждали информации, как шутил Женя, о «жертвах и разрушениях». К тому же поисками кирпича занялись компетентные органы, так как на нём был закреплён секретный «Блок-1»!

Но видимо, исчезновение объекта произошло без ущерба для народного хозяйства, и вышестоящие органы дали добро на продолжение исследований. У нас оставался ещё один рабочий экземпляр устройства, и мы повторили опыт с той же длиной волны. И опять объект с устройством бесследно исчезли! И снова: докладные, объяснительные и приостановка работ. Но мы уже чувствовали, что стоим на пороге большого открытия, только чтобы открыть эту дверь требовался уже другой ключ, другой подход.

И Женя его нашёл! Он предложил усложнить конструкцию «Блок-1», встроив в неё портативный волновой излучатель. Он хотел отказаться от использования стационарного излучателя – довольно громоздкого внешнего агрегата, который использовали мы. Женя планировал снабдить устройство микросхемой управления, чтобы та через определенный интервал времени запускала волновой излучатель. Это повышало вероятность возвращения объекта обратно из тех неведомых для нас далей. Идея была отличная, но к сожалению, не все её оценили.

Усложнение конструкции «Блок-1» вело к увеличению его массы и энергопотребления, тем параметрам, которые мы из года в год уменьшали и достигли на этом направлении зримых результатов. В нашей группе произошёл раскол. Трое из пяти сотрудников предложение Жени не поддержали, а наоборот, выступили резко против, мотивируя тем, что это зачеркивает многолетнюю работу всей научной группы. Они говорили, что это шаг назад. Они не могли понять и принять тогда, что этот шаг назад нужен для опорного толчка, но перед уже не шагом, а прыжком вперёд!

Но руководство института встало на сторону «раскольников». Женю сняли с руководства группой, он стал рядовым её членом. Задачи, поставленные перед нами, теперь заключались в продолжении опытов с внешним волновым излучателем, но уже в умеренном режиме. Особый акцент делался на то, чтобы варьируя длиной волны и энергией, добиться точного перемещения объекта определённой массы.

Женя тогда, конечно, переживал, но не столько по поводу своего отстранения, сколько за потерянное время и ресурсы. Несмотря на разногласия, отношения в нашей группе остались рабочими. Мы все были учёными, но просто шли разными путями в одну сторону. С коллегами мы договорились о том, что после завершения всех регламентных опытов мы вдвоём с Женей будем заниматься реализацией его идей.

И мы буквально стали жить на работе, оставаясь в лаборатории допоздна. Естественно, эти переработки не оплачивались и бюджета на наши исследования тоже не было. Да и времена наступали смутные, самый конец восьмидесятых. Тогда из всех щелей стали вылазить какие-то болтуны, умевшие только разрушать, но никак не создавать.

Благодаря Жениному авторитету в институте многие смежные отделы помогали нам в разработке нового устройства, причём делали это, как и мы, бескорыстно. За десять месяцев общими усилиями мы создали первый опытный образец «Блок-2»!

Новая модификация была дополнена автономным волновым излучателем с электронным блоком управления. За счёт новых элементов и более ёмкой батареи «Блок-2» сам получился по массе и размерам как кирпич.

Я хорошо помню наше волнение в тот вечер перед первым запуском. Женя настроил излучатель на длину волны из верхней части диапазона и задал электронике пятиминутный интервал на повторное включение-выключение. «Блок-2» был прикреплен к кирпичу металлическим скобами, и глядя на этот массивный симбиоз, меня грызли сомнения в успешности опыта. Женя тогда мне подмигнул и запустил устройство.

И объект с блоком исчез! Значит, идея включения волнового передатчика в основной блок имела право на существование и дальнейшее усовершенствование! Я даже стала мечтать о том, что узнав результат эксперимента, институтское начальство вернёт Женю к руководству группой.

Пребывая в этих грёзах, я не сразу осознала, что произошло, когда кирпич с устройством появились на столе. А когда поняла, то стала визжать, как девчонка! У Жени получилось! У нас получилось! Месяцы упорного труда, несмотря на скепсис коллег и отсутствие средств, завершились блестящей победой!

Женя тоже был счастлив, но моих бескрайних восторгов не разделял. Он настрого запретил мне распространяться о сегодняшнем эксперименте. Позднее я поняла его осторожность. После того холодного душа, который он принял, Женя не хотел торопиться. «Блок-2» нужно было ещё серьезно дорабатывать, чтобы представить на суд коллег не камень-сырец, а огранённый алмаз.

Ещё несколько месяцев мы бились над конструкцией «Блок-2» и смогли в итоге уменьшить массу и габариты устройства в три раза. На мой взгляд, всё было готово, для того чтобы триумфально явить наше детище научной общественности института. Но Женя все медлил. Я видела, что он погружен в свои мысли и представление «Блок-2» для него сейчас не так важно.

Наконец, Женя определился с решением и сообщил его мне. Он сказал, что нам нужно будет изготовить ещё пару уменьшенных модификаций устройства. Хоть это было и непросто, но я приняла его выбор. Поверьте, я не искала славы для себя. Я просто хотела, чтобы восторжествовала справедливость, чтобы талант и трудолюбие Жени были оценены по достоинству. А теперь этот момент снова откладывался на неопределённое время.

Новая задумка Жени заключалась в объединении нескольких «Блок-2» в одно устройство. Он предполагал в этом случае возникновение кумулятивного эффекта, который позволит перемещать объекты в сотни раз тяжелее, чем кирпич. «Блок-3», над которым мы работали полгода, представлял собой уже строенный «Блок-2», но с единым волновым излучателем, общей микросхемой управления и одной батареей. По габаритам конструкция получилась как стопка из двух стандартных современных ноутбуков.

Тестировать новую модификацию мы традиционно начали с одним силикатным кирпичом. Его перемещение и возвращение по таймеру прошло в штатном режиме, но нам этого было уже мало. На заводе для Жени сварили из арматуры каркас, который состоял из шестнадцати ячеек. Каждая ячейка содержала фиксаторы, позволяющие надёжно закрепить один кирпич. Мы соединили «Блок-3» с каркасом и провели несколько успешных опытов с увеличением массы объекта. И когда каркас, до отказа заполненный кирпичами, вернулся обратно, только тогда Женя сел за написание докладной записки на имя директора института.

Женя был очень доволен полученными результатами, а я так просто ликовала! Немало этому способствовало ещё и то, что наша группа снова сплотилась вокруг Жени. Когда в лаборатории появился металлический каркас, то от других членов группы стало уже невозможно скрывать прогресс, достигнутый в наших неофициальных изысканиях. Мы им показали «Блок-3» в действии. К чести коллег, они не опустились до зависти, склок и прочих форм выяснения отношений, а отдали должное таланту автора. К тому же Женя настоял на том, что будет представлять «Блок-3» от лица всей научной группы!

Надо сказать, что это наше творческое воссоединение на фоне событий в стране выглядело каким-то несвоевременным и неуместным. В моду тогда всё увереннее стали входить идеи разделения, отречения и разложения.

Последнее десятилетие века для нашего института началось с вызова директора в Москву в профильное министерство. В положенное время директор в институт не вернулся, а слёг в больницу с сердечным приступом. Это мы узнали позднее, как и то, что министерство планирует реорганизовать наш НИИ, а то и вовсе его закрыть.

Судьба нашего института зависла в воздухе! Мы тогда вообще остались без руководства: из двух замов один ушёл на пенсию, а второй написал заявление по собственному желанию. Разумеется, в сложившихся условиях наш «Блок-3» было некому показывать и не перед кем защищать.

И вскоре Москва назначила исполняющим обязанности директора нашего комсорга. Это был наглый и деловитый типчик, администратор от науки. Тогда комсомольские деятели были очень активны и разбирали самые «хлебные» места, занимаясь личным обогащением под вывеской хозрасчета. Наш был таким же. Он уже успел по-стажироваться на каких-то бизнес-курсах и полученные знания он незамедлительно применил на практике, открыв контору «рога и копыта», через которую понемногу реализовывал институтский транспорт и оборудование. Именно при нём стали массово закрываться научные проекты, по которым велись многолетние работы. Набор причин был стандартен: бесперспективность темы в условиях рыночной экономики и отсутствие финансирования. Такой же приговор был вынесен и нашей научной группе!

После встречи с и.о. Женя весь день молчал. В конце рабочей смены он предложил всем собраться вечером у него дома. Под крепкий чаёк и нехитрое угощение он рассказал нам, что новый руководитель института распорядился прекратить работы по нашему направлению, а все опытные образцы устройств и проектную документацию подготовить для передачи на хранение.

Женя тогда сказал, что наш общий долг – сохранить «Блок-3» и не допустить его попадание в нечистые руки. И это предложение Жени было поддержано единогласно, ведь мы уже видели какие люди пришли руководить наукой, как эту науку они целенаправленно разваливали, как торговали достижениями лучших умов. И, увы, всё это безобразие происходило по всей стране, а не только в одном нашем НИИ.

Приняв общее решение, мы занялись разработкой плана действий. Во-первых, надо было вынести за пределы института сам «Блок-3» и все чертежи и схемы по нему. Во-вторых, нужно было без видимых повреждений вывести из строя все опытные образцы «Блок-1» и «Блок-2», а также стационарный волновой излучатель. В-третьих, нужно было оставить только ту часть проектной документации, которая не получила дальнейшего развития и применения в устройствах. В-четвертых, нужно было переписать журналы, где фиксировались результаты опытов, и в них нужно было изменить данные о волновом диапазоне, особенно той его части, которая использовалась во второй и третьей модификации устройства. Также нужно было, чтобы эксперименты последних лет на бумаге заканчивались одними неудачами.

По реализации второго, третьего и четвёртого пунктов плана вопросов не было: предстояла аккуратная и кропотливая работа в режиме полной секретности. А вот для исполнения самого сложной задачи нам пришлось разыграть целый спектакль.

Общий бардак, царивший тогда повсеместно, сыграл нам на руку. Зарплату в институте не платили не только научным сотрудникам, но и прочему персоналу, в том числе охранникам. В охране остались лишь мужчины предпенсионного возраста и случайные люди, которые приходили на замену уволившимся. Эти новые охранники, как правило, надолго не задерживались. Многие из них формально относились к своим обязанностям, а должностные инструкции знали лишь в общих чертах. Нам было нужно, чтобы на дежурство заступил один из таких охранников, но который уже отработал пару недель и немного пообвык. «Зелёный» новичок тут не подходил. Он бы не рискнул принять самостоятельное решение, а сразу бы стал звонить старшему и советоваться, чем бы загубил наш план.

Охранников мы всех знали, так как не по разу в день проходили по пропускам через контрольный пункт. Из них мы выбрали подходящую кандидатуру и запомнили его имя. А он хорошо запомнил нас, потому что каждый, проходя мимо в течение двух недель, обменивался с ним парой-тройкой дежурных вопросов и приветствий. В назначенный день к будке этого охранника прибежал Женя и ещё один наш сотрудник. Всем своим видом они изображали крайнюю степень возбуждения: кричали, суетились и размахивали руками. Бедолага-охранник не сразу понял, что стряслось.

А наша легенда была такова: во время научного эксперимента меня ударило электрическим током; я без сознания, на грани жизни и смерти; на станции скорой помощи свободных карет нет, ближайшая приедет только через сорок минут; нужно срочно везти меня в больницу на Жениной машине, которая стоит на парковке для сотрудников.       Этому нерадивому охраннику не нужны были проблемы на этом временном для него месте работы, поэтому он открыл ворота для заезда. Ребята вынесли меня на руках и уложили на задние места в салоне. А под капот на расстеленный плед положили основные чертежи и «Блок-3». Сверху наш тайник мы укрыли ещё одним пледом – у нас в лаборатории постоянно были какие-нибудь тёплые вещи, так как заводская котельная в те года работала в четверть своей мощности.

Женя сел за руль, а наш коллега на пассажирское сидение, и такой компанией мы подъехали к воротам института. Охранник для галочки заглянул в салон, затем в багажник. А потом он записал номер машины и фамилии сотрудников и нажал кнопку автоматического открывания ворот. И Женя дал по газам!

Через полчаса мы были уже в моём гараже, который достался мне от бывшего мужа в счёт уплаты алиментов на Сашу. Устройство и чертежи мы спрятали в гаражной яме, а на обратном пути заехали в поликлинику. Там мы оформили на меня больничный, рассказав легенду про удар током. В тот день я и так сильно переволновалась, и вид у меня на самом деле был взъерошенный, так что врач даже прописала мне постельный режим. И после приёма «потерпевшая» ушла своими ногами домой, а ребята уехали в институт. Через неделю я принесла в отдел кадров закрытый больничный, и вопрос с «несчастным случаем на работе» благополучно завершился к всеобщему удовлетворению сторон.

Увы, но на работу мы уже ходили с тяжёлым сердцем. Больно было видеть, как бездарно и глупо разрушалось некогда большое и нужное дело. Научных работников в институте становилось все меньше, зато росло число всяческих руководителей и деляг-арендаторов.

Бесполезные железяки и архив «липовой» документации мы подготовили в срок. И у нас это всё забрали по распоряжению нового директора, он к тому времени уже избавился от приставки «и.о.». Около месяца мы ещё бесцельно ходили в мёртвую лабораторию, пока нас не вызвал к себе в кабинет сам бывший комсорг. Заходили мы по одному, и разговор шёл с глазу на глаз. А после, обменявшись информацией, мы поняли, что предлагалось нам всем одно и то же.

Новый директор был сама учтивость, он рассыпался в комплиментах в мой адрес и шаблонно говорил про падение занавеса, международное сотрудничество и открытость. Его я слушала вполуха. Гораздо больше мое внимание занимал второй человек, присутствовавший на встрече. Он поодаль молча сидел за столом и белозубо улыбался. На нём был приличный костюм и пахло от него явно не «Шипром» и не «Сашей». Но я сразу поняла, что именно этот человек управлял беседой. Бывший комсорг постоянно на него вопросительно поглядывал и, получив от того условную отмашку, перешёл к основной части разговора. Он предложил мне продолжить работу над нашей темой заграницей. К моим услугам был лучший мировой опыт по данному направлению, современное оборудование и оплата труда в валюте. Так же после трёх лет работы открывалась перспектива вида на жительство. Озвучивая эти сказочные блага, новый директор вёл себя как Дед Мороз с мешком подарков. Он был уверен, что я сейчас же «встану на табурет» и буду радостно соглашаться и благодарить. Но я сказала, что должна подумать. Бывший комсорг посмотрел на меня с презрительным недоумением и временно освободил от своего общества. До конца недели я должна была дать свой ответ.

Но ещё до разговора в высоком кабинете я знала, что никаких решений не буду принимать, пока не посоветуюсь с Женей. Когда мы встретились в лаборатории, он сказал мне, что написал заявление по собственному желанию. Я не задумываясь ответила, что уволюсь тоже. Женя тогда не стал меня отговаривать, ведь в материальном плане в институте «ловить» стало совсем нечего. Деньги, выдаваемые раз в месяц, тратились за три похода в магазин. Лишь иногда «прилетал» какой-нибудь ширпотребный бартер, которым арендаторы рассчитывались с институтом. Конечно, мне надо было поднимать Сашку, но я неплохо знала немецкий и полагала, что смогу заработать нам на жизнь репетиторством и техническими переводами. К тому же больше времени буду находиться дома, а то с этой работой я совсем забросила сына – Саша начал отбиваться от рук и по учёбе съехал на тройки. В общем, в уходе из НИИ тоже нашлись свои плюсы. Да и Женя без своей помощи нас бы не оставил.

Сразу же после увольнения Женя буквально заперся в моём гараже со своей машиной. Я в свободное время от репетиторства, а у меня уже было несколько учеников, приносила ему в гараж обеды. И в один из таких дней я застала Женю за тем, что он в маленькой металлической бочке сжигал наши бесценные чертежи!

Я сперва опешила, даже хотела его остановить. Но Женя мне всё объяснил. Несколько дней назад он встречался с остальными членами нашей группы. Те сказали ему, что приняли предложение нового руководства института и заявили свои права на проектную документацию по «Блок-3». Конечно, Женя ответил им категорическим отказом!

На этот раз, по наметившейся линии раскола, наше содружество распалось уже окончательно. Если честно, то мы не винили их. У всех были семьи, дети, долги. Всем нужно было как-то выживать в эти людоедские годы. Женя простил им, но не простил бы самому себе измену тому обещанию, которое мы все давали у него на квартире! Открыв капот машины, Женя показал мне результат своего добровольного гаражного заточения. Среди автомобильных узлов и агрегатов я увидела «Блок-3», закреплённый на специальном шасси. Более того, Женя подготовил возможность для подключения «Блок-3» к электрической цепи автомобиля! А также он сделал специальное запорное устройство для крышки капота, которое открывалось только ему известным способом. Женя сказал, что машину больше нельзя оставлять в моём гараже и что он её отгонит к своему дому. После мы закрыли пустой гараж, а бочку с пеплом по пути выбросили на ближайшей свалке.

А через два дня мой гараж взломали! Унесли для вида несколько банок с вареньем, которые хранились в овощной яме под полом, и зачем-то раскурочили полки с инструментом и рабочий верстачок.

После этого Женя уже сам назначил встречу бывшим коллегам. На ней он сказал, что уничтожил «Блок-3» и всю документацию по нему. Женя предложил им самостоятельно, без какого-либо его участия, разработать собственную модификацию устройства. В конце концов, знали они не мало, хоть и работали над узкой темой. Также в распоряжении их новых хозяев остались опытные образцы предыдущих устройств, пусть не работающие, но всё же. Конечно, главное чего у них не было – это Жениных мозгов. Их же мозгов было явно недостаточно!

Не знаю, поверили они ему или нет, но нас оставили в покое. Мой гараж, в подтверждение того что в нём нет тайника, пришлось продать. Да и с деньгами стало совсем туго, так что всё сошлось к его продаже.

Чтобы заработать на жизнь, Женя стал заниматься ремонтом бытовой техники. Сначала работал на дому, а потом устроился в небольшую конторку. Руки у него были золотые, поэтому заказов хватало. А я переводила с немецкого и вела занятия на дому. Голодать – не голодали, но и отказывать себе приходилось во многом. В основном, заработки уходили на то, чтобы одеть и обуть Сашу, он быстро рос. Женя тогда много времени проводил с нами, и мы жили как одна семья. Лишь иногда Женя уходил переночевать в свою квартиру. Ему нужно было уединяться, чтобы подумать. С собой он всегда брал толстую тетрадь в клетку, в которой что-то чертил, писал, рассчитывал. На Сашу Женя влиял очень хорошо: прививал ему тягу к учебе, на бытовых примерах показывал значение математики и физики в жизни человека. У Саши даже появилась привычка носить с собой постоянно линейку, карандаш и блокнотик.

И вот в один из вечеров Женя предложил мне поговорить на важную тему. Мы сели на кухне, налили чаю, и Женя сказал, что хочет запустить «Блок-3» интегрированный с машиной. Не скрою, научное любопытство проснулось и во мне, но я высказала опасение, что мы можем потерять машину вместе устройством. Всё-таки успешных опытов с объектами такой массы у нас не было.

Женя ответил, что в первую очередь он учёный, а не архивный работник. И долг учёного не позволяет ему спокойно наблюдать как будет без дела ржаветь наше изобретение. Я согласилась с ним, но когда Женя добавил, что во время эксперимента будет сам находиться за рулём, то чашка выпала из моих рук и разбилась! Женя сразу пошутил, что это счастливый знак, значит, всё пройдёт хорошо.

В выходной мы выехали за город. Всю дорогу я молчала. Я чувствовала себя как жена, провожавшая мужа на войну. Женя тоже был немногословен, лишь изредка пытался меня приободрить. Мы приметили укромную полянку в лесочке, на которой и остановились. Женя открыл капот и подключил «Блок-3» к электрической цепи. Потом мы обнялись, и я долго не могла отпустить его. Затем он приказал мне отойти на безопасное расстояние, но так чтобы постоянно видеть полянку и машину на ней. Я сделала как он велел, а Женя сел в машину и закрыл за собой дверь. Через секунду машина исчезла! У него опять всё получилось! Вот только какой ценой? Я стояла, прислонившись к дереву, и хотела смеяться от радости и выть от горя. И этот комок несовместимых эмоций вырвался из меня криком, когда машина вместе Женей появилась на том же самом месте!!!

Женя вывалился из машины кубарем. Он был красный как рак и щурил глаза. Стоя на карачках, Женя жадно вдыхал свежий лесной воздух. Я подбежала и упала на колени рядом с ним. Отдышавшись, Женя рассказал мне про странное место. Про траву, которая растёт между камнями. Про туман, от которого першит в горле. И про чужое солнце, которое жарит как гигантская синяя лампа. В общем, про всё то, что Вы сами видели.

После того раза Женя сделал ещё несколько запусков, пока не определил оптимальный промежуток времени для перемещения. Это был отрезок с двух до четырёх часов ночи, который так же соответствовал ночному времени суток на той планете. Тем самым сумеркам, когда тамошние земля и воздух остывают до температуры приемлемой для человека. Убедившись в безопасности, в один из ночных запусков Женя взял и меня. Потом я ещё несколько раз бывала в этом Мире, вплоть до того страшного дня, точнее, ночи, когда Женя взял с собой Сашу.

У Жени после совершённого открытия, словно открылось второе дыхание. Его глаза – глаза человека, перевалившего за экватор жизни, снова горели молодым огнём! Он всерьёз, как и всегда за что бы не брался, намеревался исследовать эту планету. Хотел сделать карту местности. Планировал адаптировать машину к условиям того Мира, для чего проектировал средства защиты от излучения и высокой температуры.

В Саше Женя видел преемника своего дела, того человека, который продолжит исследования. Поэтому первые рассказы о Мире с синим солнцем были преподнесены Саше в форме сказки на ночь. Потом ещё раз и ещё, пока Женя не сказал Саше, что этот Мир существует и что он готов его показать. Но при условии – годовая пятёрка по математике!

Саша выполнил это условие, и на один из первых дней летних каникул Женя назначил «увлекательное путешествие». Саша был днём отправлен спать, что выполнил безропотно, учитывая предстоящее вознаграждение за страдания. А вечером мы сели в машину и поехали на ту самую полянку – «наш Байконур», как её стал называть Женя. Мы условились на сорокаминутное отсутствие «космонавтов», а я снова осталась наблюдателем.

Через сорок минут они не вернулись, как не вернулись ни через час, ни через два. Только одни деревья в ночном лесу были свидетелями моего истерического ужаса. Прошло ещё полтора часа, и машина появилась! В салоне был только Женя, он сидел за рулём в полубессознательном состоянии. Я еле вытащила его из салона. Женя был словно из бани: распаренный и мокрый. Вся его одежда была в каком-то грязном мочале. Я стала хлестать его по щекам, чтобы привести в чувство. Когда мне это удалось, Женя оттолкнул меня и бросился к машине. Его не было ещё минут двадцать. Вернулся он снова один, и снова мне пришлось его радикальными способами приводить в чувство. Когда Женя пришёл в себя, он заплакал. Таким беспомощным я его ещё никогда не видела.

Из сбивчивого рассказа Жени я поняла, что они уже собирались возвращаться, как их накрыл ливень чудовищной силы. Саша, как назло, отбежал от Жени метров на пятьдесят, и их разделила стена из воды. Почва мгновенно превратилась в плохо проходимую жидкую грязь. На каждый шаг уходило по минуте. Шум закладывал уши, и Женя сорвал голос, выкрикивая Сашино имя. Кое-как он добрался до машины, чтобы переждать этот потоп. Но ливень закончился вместе с восходом синего солнца. В синем мареве струи испарений стояли такой же стеной, как и струи дождя до этого. Жидкая грязь высыхала медленно, передвигаться было невозможно. Женя с трудом вернулся к машине и запустил блок, чувствуя, что теряет сознание. А во второй заход он был уже не в силах кричать и ходить, он просто давил на клаксон в надежде, что Саша его услышит. Но Саша не отзывался. Пока мог терпеть, Женя сигналил под палящими синими лучами, но всё было тщетно. Обратно в город мы ехали молча. Нужно было взять резиновые сапоги, штормовки с капюшонами и канистры с холодной водой. Вернулись мы на полянку через два часа. Обули сапоги и облачились в штормовки, предварительно смочив их.

А потом мы пошли в этой синий ад! Я сразу убедилась, что Женя ничуть не преувеличил трудности, с которыми столкнулся: горячая, вязкая, жидкая грязь; стена из испарений; повсеместная синева, режущая глаза; парной жар, который высушил наши штормовки за десять минут. Мы вынуждены были часто возвращаться к машине, чтобы облить друг друга водой из канистр. А зона наших поисков не продвинулась и дальше ста метров. И наши хриплые крики тонули в этом синем зное.

Обессиленные мы вернулись обратно на полянку, чтобы дождаться ночи и повторить поиски Саши. Но и ночью мы его не нашли. Воды в канистрах больше не было, и синий восход заставил нас прервать поиски. Помню, я впала в какой-то ступор и плохо понимала, что мне говорил Женя. Кажется, он извинялся передо мной и клялся, что не остановится, пока не найдёт Сашу. А когда мы подъехали к моему дому, меня прорвало. Я наговорила Жене много несправедливых, страшных слов. Винила его во всём, упрекала, мол, это произошло, потому что Саша ему не родной. И после этого я не могла больше видеть ни Женю, ни его машину. Хлопнув дверью, я отрезала его от себя и замкнулась одна в своём горе.

Не знаю, как я осталась жить, ведь в этом тогда не было никакого смысла. Я написала заявление в милицию о пропаже сына и сообщила в школу. А потом на несколько недель я закрылась в своей квартире – не могла слышать в своей адрес участливое сочувствие окружающих людей. Особенно тяжелы были уверения соседей и знакомых, что Саша скоро найдётся живой и невредимый. Несколько раз я хотела наложить на себя руки, но не хватало духу.

И так шли недели, месяцы, годы. Женя не искал встреч со мной. Я знала, что он придёт только тогда, когда найдёт Сашу. И я знала, что он не прекратит поиски. Честно говоря, я уже ждала, что найдутся хотя бы Сашины останки. Чтобы я смогла похоронить сына, а потом ходить к нему на могилку до самой свой смерти, а после неё лечь рядом с ним. И постепенно эта надежда вернула мне смысл жизни. Я всё чаще стала думать о том, что надо помириться с Женей, что я была несправедлива к нему. Мне оставалось только первой сделать шаг навстречу, и жизнь рассудила так, что мне даже не пришлось искать для этого повод. Четыре года назад мне позвонил наш старый институтский знакомец. Он сообщил, что у Жени парализовало ноги и что лежит он дома под присмотром социального работника, так как врачи считают операцию невозможной в силу состояния организма.

Второй ключ от квартиры Жени всё это время был у меня, и уже через час я была у него дома. Женя сильно постарел и выглядел очень плохо. Он признался, что эти перемещения между Мирами отняли у него много здоровья и что ему не долго осталось. Не буду писать о том, сколько нами было сказано слов и выплакано слёз. Главное – мы простили друг друга. Мы проговорили весь день и добрую часть ночи. Как выяснилось, Женя до последнего не прекращал поиски, обойдя территорию радиусом в два километра от машины. Женя также рассказал, что обнаружил широкую ложбину, выровненную однозначно техническим способом. Но увы, ни останков Саши, ни свидетельств его присутствия он нигде не нашёл. И теперь поиски Саши предстояло продолжить мне!

За прошедшее с момента нашего разрыва время, Женя внёс существенные изменения в конструкцию автомобиля и устройства. Занимался он этим во внутреннем дворе своей ремонтной конторы, где продолжал подрабатывать в свободное время. Частые запуски «Блок-3» выявили недостаточность ёмкости штатной батареи. И Женя вынужден был значительно увеличить количество элементов питания, но для этого ему пришлось пожертвовать узлами автомобиля, чтобы освободить требуемое пространство. Увы, но его ВАЗ-2101 не являлась больше автомашиной в общепринятом понимании. Затем неизбежно встал вопрос по внешнему источнику энергии, который будет подзаряжать элементы питания «Блок-3». Раньше эту функцию выполнял автомобильный аккумулятор. Теперь же нужно было искать другое решение. И Женя снова его нашёл. Он вставил фотоэлементы в автомобильные фары, превратив их таким образом в солнечные батареи. Нашему северному солнцу требовалось несколько часов, чтобы батареям «Блок-3» набрать достаточный уровень заряда, зато синее светило справлялось с этой задачкой за считанные минуты. Закончив с усовершенствованиями, Женя нанял автоэвакуатор, на котором перевез машину к своему дому.

Решив вопрос с энергетической автономностью, Женя сделал ещё и защиту от скучающего дурака – человека, который захочет покататься на старой машинке забавы ради. Женя переделал электрическую схему машины, и теперь для запуска устройства требовалась ещё и сменная радиодеталь определенного типа. Радиодеталей этих у Жени было великое множество, поэтому он записал обозначение нужной на клочке бумаги, чтобы потом при утере не спутать её маркировку. А бумажку эту запрятал в брелок, который сплёл для него Саша. Впрочем, я опять рассказываю то, что Вам и так известно.

И поисками Саши занялась я одна. У меня с рождения слабое сердце, и Женя, конечно, про это знал. Он очень просил меня не частить и прислушиваться к своему самочувствию после каждого запуска. И с тех пор, валидол и прочие сердечные препараты стали постоянными спутниками моей жизни. Несколько раз я с трудом добиралась до дома, чтобы вызвать неотложку. Подниматься к Жене я не хотела. Не хотела, чтобы он видел как его изобретение теперь убивает и меня. Но и мои жертвы тоже были напрасны.

Признаюсь, особенно в последние месяцы жизни Жени мой научный атеизм дал первую трещину. Я стала задумываться о Боге. О том, что в той жизни я всё-таки смогу встретиться с сыном, и Женя тоже будет с нами. Но конечно, я постеснялась ему говорить об этом.

Знаете, сначала у Жени был очень хороший соцработник – пожилая женщина, много лет отработавшая в этой сфере. Но потом она то ли ушла на пенсию, то ли народились внуки, которые «съели» всё её время. Вместо неё направили молодую, хамоватую и очень необязательную девицу. Ходила та через раз и постоянно была всем недовольна. А меня как раз угораздило с сердцем попасть в больницу. Представляю, как Женя намучился за эти три недели. Вот тогда-то, после выписки, я и обратилась к этой Кислициной, его соседке. Я попросила её заходить к Жене каждый день и давать ему воду, необходимые лекарства и еду, хотя Женя последние дни практически ничего уже не ел. Взамен, согласовав это с Женей, я пообещала ей, что она сможет потом забрать себе что-нибудь из мебели или бытовой техники. Та поломалась для виду и согласилась. Я оставила ей ключ от квартиры и свой номер телефона. Надо сказать, что договорённости свои она более-менее исполняла. Женя подтвердил, что соседка заходит каждый день на десять-пятнадцать минут.

А когда я в следующий раз пришла к Жене, то застала в дверях Кислицину, которая вместе с каким-то мужчиной пытались вынести холодильник. Я конечно возмутилась, и холодильник был возвращён на место. Однако, в комнате не было ещё и телевизора, на что соседка заявила, что это аванс за её труды. Помню, Женя тогда махнул рукой, и я не стала поднимать бучу. Женя вообще жил небогато и никогда вещам не придавал большого значения, но эта соседка умудрилась поживиться даже на нём. Поначалу она спрашивала у Жени разрешения, а потом стала брать без спросу то, что приглянется: столовые приборы, красивые тарелки, оригинальные сувениры и прочие мелочи. Эта Кислицина не гнушалась ни чем.

А потом случилось то, что должно было случиться. Врач, наблюдавший Женю, сказал, что тому осталось не больше месяца. Потянулись тягучие дни ожидания. Женя уже ничего не говорил, только пил воду маленькими короткими глотками. К сожалению, сердце моё пошаливало, и я не могла тогда постоянно быть рядом с Женей, а приходила на день-два в неделю. В один из таких дней я забрала ключ у молодой соцработницы, когда та заявилась после недельного отсутствия. А потом я на несколько дней слегла у себя дома.

Подняться меня заставил звонок Кислициной. Женя ушёл от нас. Случилось это в середине недели. Я обзвонила всех наших старых друзей-товарищей по институту. Их пришло шесть человек. И мы сделали всё, что полагается в таких случаях.

Похороны были назначены на субботу, и всю пятницу я провела рядом с гробом Жени. А ночью я пошла к машине. Я хотела ещё раз посмотреть на тот Мир. Хотела, чтоб этот запуск окончательно добил меня, хотела быстрее воссоединиться с дорогими мне людьми. Но я не смогла повернуть ключ! Не хватило духу, да и сердце сдавило как тисками. Я даже толком не закрыла машину и кое-как поднялась в квартиру Жени. Я приняла лекарство, но отпустило меня только под утро, и лишь тогда я вернулась к машине, чтобы закрыть её.

А когда мы приехали с кладбища, то я обнаружила пропажу Жениного ключа от машины и ковра со стены. Да Бог с ним, с ковром! Но ключ! Конечно, у меня всё это время хранился второй экземпляр ключа и радиодеталь необходимая для запуска. Но ни при каких обстоятельствах ключ от машины не должен был попасть в чужие руки!

Естественно, я сразу подумала на соседку, но устраивать скандал в такой день, на поминках, я не могла. Я позвонила Кислициной на следующий день и потребовала вернуть оба ключа: от квартиры и от машины. Та в грубой форме ответила, что ключа от машины у неё нет, а на квартирный ключ у неё не меньше прав, чем у меня. Она даже заявила, что тоже была не чужим человеком для Евгения Петровича. Возмущению моему не было предела! Меня просто обескураживало то, как легко Кислицина стала распоряжаться не своим имуществом. Мы поговорили с ней на повышенных тонах, так ни до чего и не договорившись. Я не поверила ни единому её слову! Потом я набирала её ещё несколько раз, но слышала в ответ одно и то же. Эту базарную торговку голыми руками было не взять, но забрать у неё ключ от машины нужно было любой ценой!

А через несколько дней Кислицина позвонила мне сама, да ещё и с предложением. Она сказала, что Рафик, хозяин её овощной будки, хочет купить Женину машину! Якобы у него такие связи в автоинспекции, что всё оформят даже без владельца. Кислицина сказала, что он готов дать за этот хлам тридцать тысяч, и если я не против, то мы можем эти деньги поделить поровну. Вы не представляете, каких трудов мне стоило сдержать себя в руках! Я ответила, что приду к ней на девятый день по Жене, мы помянем его и всё обсудим.

Технический спирт у меня остался ещё с институтских времён. Женя его постоянно использовал в своей работе. Сначала я хранила спирт на гараже, а после продажи гаража склянки перекочевали на квартирный балкон. Я купила две бутылки разного вина. Одну оставила не открывая, а содержимое второй, которая была с винтовой пробкой, наполовину разбавила техническим спиртом. Я всё ещё надеялась, что в память о Жене у Кислициной хотя бы проснётся совесть, что ключ она вернёт.

Мы помянули Женю первой бутылкой, большую часть которой Кислицина выпила одна. Все мои просьбы вернуть ключ от машины рассыпались горохом об стенку. Кислицина говорила, что ключа у неё нет, и ей вообще непонятно, зачем я пекусь об этой развалюхе, когда есть такое выгодное предложение от Рафика. Также она говорила, что открыть любую машину сейчас не проблема – это вопрос только времени и денег. А потом она и вовсе стала переводить разговор на Женину квартиру. И чтобы побыстрее это всё прекратить, я выставила на стол вторую бутылку. Я сказала, что по возрасту и состоянию здоровья сама больше пить не буду, а просто посижу ещё вместе с ней. Кислицину это только обрадовало и она тут же приступила ко второй бутылке.

Видит Бог – я не хотела её убивать! Поймите, я не могла предать Женю и свою клятву, не могла не защитить его изобретение! Словам соседки я не верила, а её безосновательные планы меня так просто пугали. Я пыталась решить всё по-хорошему, но у меня не получилось. Пришлось мне на старости лет взять на душу страшный грех.

Ну а когда Кислицина перестала дышать, я надела медицинские перчатки, сложила в свою сумку пустые бутылки, тщательно промыла и убрала свой бокал, протёрла кухонный стол с той стороны, где сидела я. Затем, не снимая перчаток, я стала искать ключ от машины. Вначале я старалась делать всё аккуратно, но потом сердце сжало так, что я боялась уже не выйти из этой квартиры. Я, торопясь, стала вытряхивать содержимое ящиков на пол и выворачивать карманы одежды. Но ключ я так и не нашла.

Через какое-то время ко мне с опросом пришёл молодой лейтенант полиции. Он спрашивал о том, когда я Кислицину видела в последний раз. Я сказала ему, что это было на девятый день в Жениной квартире. Что соседка тогда заходила помянуть Женю, и мы выпили по рюмке полусухого. В общем, из моего рассказа напрашивался вывод, что поминального угощения Кислициной не хватило и та решила продолжить выпивать, но нарвалась на некачественный алкоголь. Больше со стороны полиции вопросов ко мне не было.

Так прошло ещё несколько дней. Как-то я зашла в квартиру Жени. Нужно было сделать лёгкую приборку. Справилась с этим я довольно быстро, но уходить почему-то не хотелось. Я сидела и вспоминала Сашу, нашу с Женей жизнь и, конечно, плакала. Но мне было в тот день удивительно светло и покойно, словно они все были рядом со мной. Я и не заметила, как стемнело. Не зажигая свет, я подошла к окну и стала смотреть в ночь.

Вот тогда я впервые увидела Вас! А уже потом стала следить за Вами регулярно. Я, как сова, перешла на ночной образ жизни. Каждую ночь с часу до пяти я занимала наблюдательный пост у окна Жениной квартиры. Когда Вы крадучись появлялись у машины, я радовалась, как дитя. Но ещё сильнее я радовалась, когда Вы возвращались оттуда! А когда Вы пропадали на несколько дней, то я просто не находила себе места, ведь для меня Вы стали тонкой ниточкой новой надежды. И эта ниточка становилась всё крепче с каждым Вашим удачным запуском! Наконец, я решилась передать Вам конверт с последней Сашиной фотографией. А когда я сегодня достала из Жениного ящика Ваш ответ, то сразу решила написать о том как всё было. Вы должны это знать. Это теперь и Ваша история тоже!

P.S. К этому письму я прилагаю два экземпляра генеральной доверенности на Женину машину. Доверенность выдана Женей на меня, с правом передоверия. Много лет назад эту доверенность заверил один нотариус – наш хороший знакомый. Увы, его уже тоже нет в живых. Форма доверенности предполагает двух доверенных лиц. Первым вписана я, а в качестве второго лица Вы можете указать свои данные. Я понимаю, что и подобные типовые документы, и сама процедура их удостоверения сейчас сильно изменились. Но по крайней мере, у Вас на руках будет хоть какая-то официальная бумага, объясняющая Ваше отношение к этой машине.

Мой домашний адрес в доверенности не поменялся. И если Вы когда-нибудь захотите проведать меня и застанете живой, то я буду Вам рада.

Извините меня за сумбурный слог и местами неровный почерк.

Храни Вас Бог!»

Ключник

Я перечитал письмо несколько раз, заново переживая драматическую историю создателей «копейки». Их жизнь была освещена радостью великого открытия. И каждый из них заплатил за это открытие немалую цену. Теперь же «платить по счетам» предстояло мне.

Я вписал свои данные в оба экземпляра доверенности. Один бланк я убрал к документам, а другой сложил вчетверо и поместил в нагрудный карман походной рубашки. Затем я подогрел чайник, успевший остыть, и сделал себе кофе. Потягивая горьковатую чёрную взвесь, я сверстал план своих будущих действий.

Во-первых, следовало арендовать гараж и эвакуировать в него «копейку». Оставлять на обозрении двора её, пропадающую на пару часов по ночам, становилось слишком рискованно. К тому же наша управляющая компания уже не раз заявляла о планируемой установке видеокамер снаружи и внутри обслуживаемых домов.

Во-вторых, уже точно назрела покупка складного велосипеда. Как выяснилось из письма Ольги Николаевны, «копейка» больше не являлась автомобилем.

В-третьих, на костюм тепловой защиты мне также придётся раскошелиться.

Закрывая второй и третий пункты плана, я решал вопрос с дальними рейдами на Траве. При этом я ещё учитывал наличие Бункера, который можно использовать в качестве защищённого перевалочного пункта.

В-четвёртых, сам Бункер! Кто его построил и с какой целью? Почему его покинули создатели? Есть ли ещё подобные сооружения на планете? Конечно, вряд ли я смогу найти ответы на все эти вопросы, но детально исследовать данный объект было необходимо. И здесь мне как раз пригодится ранее заготовленная миллиметровка.

В-пятых, мне нужно будет уйти с работы. Увы, мой новый образ жизни становился несовместим с режимом работы офиса. С учетом вышеперечисленных трат сбережений моих должно хватить примерно на год. А дальше будь что будет!

Я допил свой кофе и отставил кружку. Солнце за окном уже необратимо заваливалось за линию горизонта. Наступало моё время суток. Наконец, закат завершился последним солнечным лучом. Я успел этот луч перехватить взглядом, и мне на миг показалось, что тот слегка отливает синевой.

Продолжение следует…

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.

Content

Сергей Скурихин
Копейка