Микулич Борис Михайлович

Стойкость

БОРИС МИКУЛИЧ

СТОЙКОСТЬ

Давайте перемолвим

безмолвье синих молний,

давайте снова новое

любить начнем...

Чтоб жизнь опять сначала,

как море, закачала.

Давай! Давай!

Давай начнем!

Николай Асеев

ПРОЛОГ

Еще не утихли отголоски стрельбы, еще в глубине страны блуждали разбитые банды, еще на карте ее были обозначены фронтовые рубежи, а улицы столицы уже вскипали радостной и бурной жизнью, улицы заливал говорливый и веселый народ, вдруг ощутивший острую жажду жизни, наполненной мирным трудом, полетом мысли, любовью.

Мощным потоком красок и движения, гула и переклички встретила в ту пору Бориса Кравченко столица. Уставший от тяжелой, суровой работы на фронте, от долгой и беспорядочной дороги почти через всю страну, от приступов лихорадки, он с каким-то мальчишеским задором, с непреодолимой жадностью к новым впечатлениям, свойственной молодым, окунулся в водоворот улиц столичного города.

Свой чемодан он оставил на Тасиной квартире. Зайдя туда, Тасю он не застал, а чернявая соседка, окинув взглядом его поношенную шинель, сказала:

— Вашкевич на работе, придет поздно. Чемодан можете оставить, если больше негде...

И вот он очутился в уличном водовороте столицы. Внимание его ежеминутно переключалось то на новых людей, то на незнакомые здания, то на витрины магазинов. Все было необычно для него в этом городе. Он брел с одной улицы на другую, наслаждаясь свободой, и лишь одна мысль не давала ему покоя — чтобы болезнь, порою кружившая голову, не свалила его внезапно. И перед ним возникало пережитое...

...Тогда в обледенелой, заснеженной и объятой ветрами степи, казалось, горизонт исчез, вокруг — насколько хватало глаз — снег, снег... И кричал Кравченко изо всех сил, во весь голос, и не слышал эха, хотя бы слабенького эха,— ветер, ветер, ветер... И сказал товарищ Грай: «Пробиться! Мы должны пробиться!» — и вот напряжены мышцы, сжаты зубы, да на пределе работает мозг, и стучит в жилах кровь, горячая, живая кровь...

Чтобы отдохнуть, он, привлеченный большой очередью возле кассы, решил зайти в театр. Идти снова к Тасе на квартиру не имело смысла, она вернется поздно. И вот уже с билетом в руке он оказался в фойе, и только тут заинтересовался программой: «На что же я попал?»

Нарядная зеркальная дверь бросала в сторону Кравченко десятки его отражений, толпа множилась в этих зеркалах,— казалось, что движется толпа на толпу, кричит, машет руками и вот-вот образуется затор.

Но затора не было.

Кравченко вскоре освоился, а, глянув на себя в одно из зеркал, нашел, что шинель его не такая уж и старая, правда, помялась изрядно в вагоне, нужно было бы скатать, тогда б разгладилась.

Трижды гасли и вспыхивали вновь огромные жирандоли — и трижды вспыхивала на потолке яркая радуга. Увлеченный людским потоком, Кравченко попал в концертный зал. Отыскать место помогла молодая тоненькая билетерша, и, усевшись, Кравченко принялся читать программу.

Первое отделение концерта состояло из разных сольных музыкальных и вокальных номеров, а под надписью «Второе отделение» был обозначен всего один номер: Эльга Райх и Станислав Даленго, артисты Государственного академического театра оперы и балета.

И, прочитав это, Кравченко вспомнил, что видел повсюду на улицах, проезжая трамваем с вокзала, большие афиши с двумя скупыми именами: Эльга Райх и Станислав Даленго. В немногословности этих афиш был определенный смысл: город знал, чьи имена значатся на афише, город из вечера в вечер плыл толпами в огромный концертный зал, чтобы восторженно впиваться глазами в фигуры этих двух артистов, а потом осыпать их цветами и рукоплесканиями.

Пока длилось первое отделение, в зале были слышны гомон, шорох шагов, время от времени прокатывался смех: чувствовалось, что люди пришли сюда для того, чтоб все свое внимание отдать второму отделению; ясно было, что его — и только его — ждали в зале.

После антракта в зале воцарилась торжественная тишина. Кравченко почувствовал в ней дыхание жадного интереса и, сам того не замечая, поддался общему настроению, власти предстоящего празднества.

И, в самом деле, это было праздником.

Погас свет. Ярко вспыхнула рампа. Бархатный занавес переливался таинственными оттенками. Дирижер возник за пультом, вытянул правую руку, как бы вбирая в нее все внимание собравшихся в зале. Взмах руки — и гром, и могучий взлет звуков, и конвульсия занавеса, и глубокий единодушный вздох всего зала, и две фигуры, легкие и сказочные... две фигуры с поэтическими именами — Райх... Даленго.

Да, это был хмель искусства, торжество музыки и движения, ставшее понятным всем присутствующим красноречие мимики и пластики тренированного тела. Но вот сказочные фигуры исчезли, и зал неистовствует в крике и овациях. Тогда появляется традиционный конферансье:

— «В белом плену». Импровизация Станислава Даленго...

На этот раз не было никакой сказочной фигуры, только что возникавшей перед взором зала. Это не чарующий полет тренированного тела. Вот он — обыкновенный красноармеец. Он попал в плен. Ему нужно спастись. Он хитрит. Он танцует перед теми, кто взял его в плен. Они пьянеют от танца, еще минута — и пленный победит.

С Кравченко творилось что-то непонятное. Он сильно, до боли вцепился пальцами в ручку кресла. По телу пробежала дрожь. В глазах вспыхнул безумный блеск. Подавшись всем телом к сцене, Кравченко сквозь сжатые губы шептал:

— Он! Он!

Опять встрепенулся зал. Опять загремел оркестр. Опять властно вытянулась правая рука дирижера...

И Кравченко не выдержал. Эльга Райх еще порхала на сцене, словно сказочная мечта, а Кравченко, пригнув голову, выбрался из зала.

— Он! Он! — шептали губы.

Только в пустом и просторном фойе одумался. С минуту Кравченко стоял неподвижно. Потом вытер потный лоб рукавом шинели, машинально заглянул в зеркало. И лишь тогда твердым шагом двинулся к двери, ведущей в артистические уборные. Его задержал швейцар:

— Вход запрещен, товарищ.

Кравченко посмотрел куда-то выше лысой головы швейцара.

— Мне к артисту Даленго по срочному делу. Пропустите! — спокойно отвел он руку швейцара и толкнул дверь.

— Первая налево,— донеслись до него слова швейцара.

И дверь комнаты открыл Кравченко тем же спокойным и властным толчком.

Вошел.

Станислав Даленго стоял перед зеркалом и снимал грим с лица. Через зеркало он увидел вошедшего человека в серой шинели, заметил и то, как этот человек уставился взглядом в его спину. Не трогаясь с места, снимая грим:

— Вам что-нибудь нужно, товарищ?

Человек в глубине зеркала усмехнулся — как-то особенно таинственно.

— Мне хотелось сказать, что вы мастерски исполнили импровизацию.

Даленго вздрогнул, и рука, не дотянувшись до баночки с вазелином, застыла в воздухе.

Даленго круто повернулся к вошедшему. На некоторое время две пары глаз скрестились в молчаливом поединке. Внезапная бледность разлилась по лицу Даленго — и напряженно, нарочито тихо:

— Что ж... усиленные тренировки...

Кравченко приблизился, взял Даленго за руку и засмеялся ему в лицо.

— Каким ты странным стал, Юткевич!.. Ей-право, странным...

Тот вырвал руку. Отошел. Взял баночку с вазелином и сжал зубы, чтобы сдержать себя. Мелко подрагивала рука с вазелином.

— Я не понимаю вас, товарищ... Вы... пьяны, что ли?

— Не узнаешь? А я тебя узнал, и сразу, понимаешь — сразу. Помни, Стась, у Кравченко память хорошая. Он редко ошибается. И еще реже — забывает...

— Не понимаю, чего вы хотите? -

Из зала доносились чарующие мелодичные звуки. Там, под эти звуки, танцевала Эльга Райх, его, Станислава Даленго, партнерша. Там залита сиянием огней эстрада. Из мира этого сияния он был вырван внезапным вторжением сюда человека, который вернул Даленго в мир совершенно реальных вещей.

— Я не знаю вас,— дрожащим голосом вымолвил артист.— Я вас никогда не встречал... Я... я... не помню этого...

Прервал его резко:

— Не помнишь? Тем хуже для тебя, Стась. Послушай. Так и быть. Я тебе напомню! — И Кравченко снова сжал руку Даленго, и бледность того стала заметней и болезненней.— Помнишь?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

К вечеру налетели с севера тяжелые тучи, захватили все небо, с поля ворвался в городок ветер, затрепетали под его порывами полотнища, застучали ставни, застонали, роняя сухую листву, деревья. Тучи налетели и остановились над городком, разразившись пургою. В пурге родилась ночь. Ветер врывался с поля на широкие улицы, точно взмыленная тройка перепуганных лошадей. Снежная пыль, подхваченная ветром, поднималась над землей, вихрясь воронками. Росли сугробы, пухлые и сухие: был мороз минус двадцать по Реомюру. Эту цифру — минус двадцати градусов — показывал огромный термометр над витриной аптеки. Ртуть в термометре падала все ниже и ниже. Потом в окне погас свет — и улица захлебнулась густой, колкой тьмою. Низенький аптекарь, подняв воротник «демисезона», побежал домой, пританцовывая от холода. Снежная пыль поглощала его фигурку.

Улица осиротела.

Только ветер оставался на ней. Только снежная пыль взвивалась вихрями над землей, только пурга справляла безумное свое игрище.

И тогда, когда погас свет в витрине аптеки, Станислав почувствовал, что холод и в самом деле силен и, пожалуй, нельзя долго стоять на одном месте — окоченеешь. Вскинул винтовку на плечо и начал расхаживать вдоль склада. Шаги все ускорялись, но крепчал и мороз. Тогда Станислав принялся пританцовывать, как аптекарь, неуклюже и смешно.

«Вот бы со стороны глянуть,— подумал он и громко рассмеялся.— Забавный видик!» Он догадался, что ловко изобразил сейчас продрогшего аптекаря, и ему стало весело. «Не так уж и страшен мороз»,— мелькнула мысль. Он представил, как аптекарь, сгибаясь, придерживая на ходу полу легкого пальто, испуганно касается рукой своего озябшего носа, как растирает он ладонями уши. Станислав хохотал, и лицо его и все тело охватывало жаром.

Но вскоре и он выбился из сил. И тогда стал придумывать более сдержанные движения. Он просто танцевал вальс: раз-два-три, раз-два-три, три обычных «па» по мерзлой земле, по снежной пыли, под завывание пурги.

Он резал своим телом ветер, и ветер, казалось, лютовал еще больше: злоба была у него на неукротимого парня. И ветер уступил, ветер, казалось, поддался Станиславову танцу. И в промежуток тишины Станислав услышал шаги. Он спохватился, тотчас снял с плеча винтовку, напряг зрение.

— Кто идет?

— Свои,— сквозь снежную пыль.

— Кто идет? Отвечай.

— Свои,— слабым голосом.

— Стой! Стрелять буду! — и Станислав взял винтовку наперевес.

В полумраке раздался смех.

— Признавайся, сукин сын, испугался, а?

— Наоборот, танцевал.

Кравченко приблизился к нему.

— Что? Танцевал?

— Ну, танцевал. Вальс «Майские грезы». Полюбуйся вот...— и Станислав, балансируя винтовкой, плавно и легко поплыл по засыпанной снегом панели.

— Здорово! — хохотал Кравченко.— Ну и мастак ты, Стась!

— Дело тут не в мастаке, а в морозе! — Остановился перед Кравченко.— Ну, а ты чего, Борис, прибрел сюда? Шел бы спать.

Кравченко, стоя спиной к ветру, зажигал спичку. Когда зажглась — зыбким огоньком, — посмотрел на циферблат: час ночи.

— Ты спать иди. Я за тебя постою.

— Но-но, иди!..— ответил Станислав и тут вспомнил, что две ночи трясся он на шатких крестьянских розвальнях, что заблудились они в дороге и только на рассвете добрались до города.— Ну-ну...— мягко и уступчиво.

Кравченко взял из его рук винтовку, поправил ремень, сказал:

— Там в столе хлеб, иди... Я тоже «Майские грезы» могу,— последнее с доброжелательной иронией.

Свежий, с толстой, запекшейся до глянца коркой был тот хлеб. С фунт примерно. Станислав понял, что Борис не ужинал. Половину оставил ему. Лег, укрывшись шинелью. Стало тепло, и Станислав сладко прижмурился от удовольствия.

Думалось, вспоминалось...

...Круглое пятно света плавает по столу. Кто-то из взрослых, вставая, задел электрическую лампу, и получается: направо, налево. Отводя глаза от книжки, видишь костяной крючок в руках матери, а руки такие же, как и крючок, белые и, кажется,— твердые, костяные.

— Детям пора спать,— строго звучит в комнате.— Дети должны слушаться родителей.— Пауза на несколько минут.— Нельзя злоупотреблять чтением.— Молчание снова.

В соседней комнате едва слышен рояль. Это жена брата, играя, думает все о том же — как одиноко и серо проходят дни молодости. Порой клавиши под ее руками оживают, слышатся знакомые мелодии — ах, ведь это ж то, что поют солдаты, шагая по улице. Да, жена брата думает о муже: он на войне.

— Детям пора спать,— начинается снова.— Дети должны слушаться старших.— Выдерживается пауза.— Нельзя злоупотреблять чтением, Стась...

Перед Робинзоном появляется Пятница... Возникновение таинственной этой личности разжигает любопытство. Хочется читать, читать и не отрываться. Перед Робинзоном предстает странный Пятница...

— Ксана! — Это к жене брата.— Ксана! Какой сегодня день?

— Пятница, мамочка,— неожиданно для самого себя вставляет Стась.

Входит Оксана, поправляя шпильки в волосах.

— Сегодня понедельник.

— Нет, Ксана, я не могу больше. Стась совершенно не слушается меня. Завтра он опять будет сонный на занятиях. Паша и так на меня сердится...

Оксана подходит к Станиславу, из-под носа вырывает книгу, потом ласковой рукой проводит по голове.

— Иди, Стась, спать,— категорически, спокойно.

Стась поднимается из-за стола, целует мамин лоб, та крестит его тонкими пальцами. Лежа в кровати, он слышит, как домой приходит отец, шумно раздевается, кричит через все комнаты маме:

— Уморился... Ох, и уморился! Этой старой ведьме надо в богадельню поступать, а не танцевать! Позор, позор!

— Тихо, Паша. Разбудишь Стасика.

— Давно лег?

— Давно,— обманывает мама, и Стась насильно заставляет себя сомкнуть веки.— Ты опять с Соболевской танцевал? Зря сердишься. Она культурная актриса.

— Была, была когда-то! А теперь... — видимо, отец сейчас разводит руками.— Ей пора на пенсию. Налей кофе. Спасибо.

— Ты тоже стареешь, Паша.

— Я? О, моя милая! Я еще крепок. Я буду танцевать в последний раз тогда, когда Стась дебютирует на императорской сцене. Попомни мои слова. Оксана ужинала?

— Нет.

— Все тоскует?

— Тужит. По Анатолию.

Станислав засыпает.

...Снежная равнина. Это — влево от узкой дороги. А по правую сторону — темная стена диких лесов. Иногда стены не видно. Это когда задует справа ветер, метет в лицо колким снегом — и нужно закрывать глаза.

— Не могу ехать, не могу!.. — в который уже раз говорит фурман, сидящий впереди.— Никак не выбиться на дорогу,— почему-то хитро, вполголоса.

— Езжай, езжай, дядька.

Так повторяется не один раз.

Потом фурман бросает вожжи, коротким «тпррру» останавливает лошадь и, стоя по колено в снегу, твердо произносит:

— Что хочешь делай, не поеду,

— Езжай.

Лошадь сама тронула сани с места, услышав голос Станислава, но фурман не двинулся, повторяя одно и то же:

— Ну разве можно такой пургой ехать! На дорогу не выбиться.

— Что же делать? В поле стоять прикажешь?

— Вернуться...

Станислав расстегивает шинель, вынимает из кобуры браунинг, подступает к фурману.

— Езжай!

— Заблудимся, товарищ, пропадем!

— Ну-ну! Погоняй.

Едут. Несколько раз фурман поворачивается к Станиславу, но встречает глазами браунинг, дергает плечом и глубже втягивает голову.

Едут. Фурман больше не оборачивается. Станислав уверен, что выстрелить в него он не мог бы, ведь пальцы одеревенели от холода. Станислава клонит ко сну. Но спать нельзя, заснешь — погибнешь.

А ветер дует — то слева, то справа, и попеременно видишь то белую равнину, то черную стену непроходимого леса.

Засверкали впереди призрачные огоньки — один, второй. Видит Станислав: крестится фурман трижды рукой в рукавице и после этого на лошадь орет:

— Чтоб тебе доли не было, но, но!

Лошадь храпит. Испуганно стрижет ушами. А огни — ближе, ближе. Их даже не сосчитать. Огни слились в цепь, замерли на миг, словно к темноте приросли.

— Волки, товарищ родненький, пропали мы,— торопливым шепотом выдохнул фурман, и Станислав услышал, как ляснули у него с перепугу зубы.— Но, но! Веселей!— подбадривал он коня, стегая кнутом.— Стреляй, товарищ, только не в них, а вверх.

Выстрел разорвал тишину, туго сплетенную из тьмы, снега и ветра. Со всех ног рванула лошадь — и понесла; и помчала, только ветер свистел в ушах, только снег, колючий от быстрой езды, обжигал болью лицо...

Станислав открыл глаза: был день. Увидел Бориса. Тот стоит у окна в шинели. Видимо, его приход и разбудил. Но Станислав молчит, следит за товарищем.

Борис стоит к нему вполоборота. Шинель расстегнута на все крючки, шапки на голове нет, и черные гладкие волосы спутались. На широком лбу — морщинки. О чем-то важном думает Борис: уж больно глубоко залегли морщины, да и уставился он в одну точку, словно что-то приковало его взгляд. Вот Борис поднимает руку и разглаживает волосы, вот зимнее солнце роняет свой отблеск на их черный глянец, вот шевельнулись губы — какие-то слова повторяет Борис неслышно, словно ученик сложную формулу перед экзаменом.

Пристально глядит на него Станислав.

И Борис начинает чувствовать этот взгляд, косит глаза, расцветает улыбкой: он заметил, что Станислав не спит.

— Важные новости имеются, Стась,— говорит он и, повернувшись, заслоняет собой окно.

Шинель — на пол, одеяло — на пол, в одно мгновение обуты в сапоги ноги, ворот застегнут — и Стась возле стола.

— Дела позже, а пока иди ешь...

— Не хочу. Ты знаешь...

— Знать ничего не хочу,— метнулся по компате стремительно.— Ешь, и все. Настанет черед и для важных дел. Сбрасывай шинель!

— Так ведь...

— Снимай, снимай! — и уже тащит за рукав, ерошит волосы, усаживает за стол.

Борис ест, а Станислав умывается. Из большого синего кувшина льет воду на руки, вода расплескивается, и брызги ее летят во все стороны. Шея, уши, лицо Станислава багровеют. Мокрый, румяный, он вдруг подбегает к Борису с протянутой ладонью, вода стекает с нее тяжелыми каплями.

— Видишь, лед. Вот здорово!..— швыряет тонкий осколок ледышки в лицо Борису, смеется весело и беззаботно.— А знаешь, вчера волки едва не загрызли...

— Ты уже рассказывал.

— Разве говорил? — растирается полотенцем, и лицо его снова загорается румянцем.— Мог бы и не увидеть меня больше.

— Только и было забот.

— Что-что? Забот, говоришь, больше нет? Неужели? — и полотенце летит в Бориса, и Борис срывается с места, пускается преследовать Станислава.

Да разве угонишься за таким! Пружинистое тело юрко выскальзывает из рук, под ноги Борису валятся ловко подброшенные Станиславом вещи.

— Ну, будет, Стась. Я пасую,— шутя сдается Борис.

— Не-ет! — воинственным голосом.— Была бы забота? Или не было б забот? Ответствуй!

— Была бы, ну, была...

Улыбка победителя на лице Станислава. Он упирается локтями в стол и подпирает ладонями раскрасневшееся лицо, и крупные витки золотых кудрей падают на глаза.

— Я слушаю...

— В районе Большой Рудни, сообщают, неспокойно. Банды чинят зверства, движутся к городу...

— Ну?

Станислава, очевидно, не слишком взволновала новость. Он по-прежнему сидит за столом — спокойный, невозмутимый.

— Весь город на ногах. На фронт, Стась, и тебе идти придется.

— Весь город на ногах? — поднял голову,— А я проспал такую новость! — хлопнул себя по лбу.— Скандал! — срывается с места и хватает в кровати шинель.

— Подожди, не торопись.

— Да чего ж там ждать! Идем.

В уездном комитете шумно и многолюдно. Длинный коридор заполнен народом. Густой гомон стоит в воздухе. Сразу видно, что нахлынули на город тревожные вести, и каждый, услышав их, сам пришел в комитет,— не прийти сюда он не мог. В большом кабинете, где на стенах оборванные обои и кучки окурков на подоконниках, где плавает тяжелое дымное облако — от махорочных цигарок,— сидят на лавках люди, в шинелях, в кожухах, в поддевках. Люди ждут. Приходят новые — и старики, и пожилые, и молодые, отыскивают место себе, вступают в разговор стереотипным вопросом:

— Еще ничего не слышно?

— Ничего.

Станислав задержался в этом кабинете, а Борис скрылся за дверями. Там, за дверями, за большим столом сидит человек лет сорока пяти, лицо у него морщинистое, бледное — эта бледность свидетельствует о бессонной ночи, черные волосы еще больше подчеркивают ее. Войдя, Борис тотчас замечает, что волосы на висках этого человека поседели.

— Ты не спал, товарищ Тарас.

Человек поднял глаза на Бориса, некоторое время смотрит на него рассеянно, и вдруг в углах его губ появляется слабая улыбка.

— Правильно, Бориска, не спал я... Видишь ли... набросал тут...— Он протягивает Борису листок бумаги, испещренный мелкими буквами.— Прочитай, отправь в типографию.

«Граждане, рабочие, красноармейцы! — таким обращением начиналось написанное.— Нашему городу угрожают банды генерала Белова...»

Борис бросил взгляд на товарища Тараса. Тот сидит с прикрытыми глазами и, кажется, дремлет. Но Борис знает — так только кажется. Товарищ Тарас думает, взвешивает что-то. Потом, ощутив на себе, видимо, взгляд Бориса, он вдруг встает, выпрямляет стан, поправляет шинель на плечах, подходит к телефону.

— Квартиру военкома Грая.

Борис вернулся к Станиславу. Люди в большом кабинете оборвали разговоры и устремили взгляды на него, на бумагу, что он держал в руках.

— Еще ничего не слышно?

— Ничего.

Бумага — у Станислава. Он побежал мимо столпившихся в коридоре, прочитав на ходу одно только слово:

— Мобилизация!

Задержался у двери в конце коридора и опять прочитал конец воззвания. Мотнул головой, чему-то улыбнулся, потом резко распахнул дверь, и в лицо волной ударило тепло.

— Товарищ Тася! Напиши это, по поручению Кравченко...

У Таси — пышные светлые волосы, маленький капризный ротик и удивительно большие, неожиданно черные глаза. Она встретила Станислава улыбкой, и Станиславу показалось, будто и вся Тасина фигура озарена этой улыбкой.

— Уф,— покраснел Станислав.— Ну и жарко ж у тебя тут.

— Давай, буду печатать. А ты... Ты грейся.

Она села за машинку.

— Греться? Ну ладно... Тогда разреши рядом с тобой, диктовать буду.

— Диктуй.

Станислав сел рядом с ней, и она склонилась над машинкой. И видит Станислав до боли знакомый нежный виток волос на Тасиной шее. На один миг — пожалуй, совсем неуловимый — все мысли вылетают из головы. Ничего не замечает Станислав, только эту светлую кудряшку, и, даже не прикасаясь, ощущает мягкость ее.

— Ну, диктуй, диктуй.

Заставляет себя отвести взгляд от Тасиной шеи, снова чувствует, как покраснело его лицо. Пряча минутную растерянность, строгим голосом начинает диктовать:

— Мобилизация!

...Ночь.

Швырнув сломанный карандаш на карту, поднялся из-за стола Грай, откашлялся, помял в пальцах окурок, сплюнул в угол.

— Кого взять? Сложный вопрос...— Он усмехнулся, мысленно перебрал всех людей, сразу оценил — неспешной своей логикой понял, как огромен и, в сущности, тесен мир.— Не город, одно недоразумение. Я давно тебе говорил, Тарас, что с таким городом пропадешь. Мельница да щетинная!

Товарищ Тарас следит за Граем исподлобья, а на лбу сошлись морщины: не пересчитаешь, не измеришь длины и направления их.

— Писал жене? — переключается вдруг на иное Грай.— Странный ты человек, морские у тебя замашки. Написал бы, чтоб приезжала, жили бы вместе, все равно долго тут не засидимся.

Тарас засмеялся.

— У тебя лирическое настроение, Граюшка, точно перед смертью.— Он встает, во весь рост поднимается над столом.— Жену тревожить не хочется, она там работает, свое дело делает. Срывать с места — негоже... А взять тебе придется Кравченко, он парень крепкий, надежный, знает здесь каждый кустик. Его возьми.

— О нем и думал,— задержавшись посреди кабинета, потянулся на цыпочках.— А тебе тут не тяжело будет?

— Ничего. Этот... Юткевич поможет, он сноровистый, управится. Ну, военком, всего. Ступай к жене, приголубь ее у груди своей, посморкайся в рукав, попрощайся, милый мой.

Сверкнули глаза у Грая, складка залегла между бровей, он посмотрел на Тараса в упор, намереваясь сказать что-то, но, должно быть, так и не понял истинный смысл Тарасовых слов: то ли издевка, то ли шутка?

— Чего уставился? Пошутил я. Иди.

— Ты, Тарас, не преувеличивай... На такие боевые операции я проводил, сам знаешь...

Грай вышел на улицу. Стемнело. Плотно закрыты ставни во всех домах. Город, казалось, онемел. Люди попрятались в свои углы, готовясь переждать беду. Так прячется крот от пронзительных солнечных лучей в свою нору. В немом мраке городских улиц было затаенное и неясное предчувствие чего-то,— «Могила, могила, а не город! Сволочи! — подумалось Граю.— И за каждой ставней чинодрал да военный, и каждый готов нож в спину всадить».

Он шел центральной улицей города — и лишь ветер был его добровольным спутником. Только в единственном окне горел свет. Свет падал на улицу, вырывая из тьмы квадрат заснеженной земли. Снег переливался в нем мелкими алмазами. Этот небольшой кусок освещенного снега тотчас запечатлелся в сознании Грая. «Один дом на всю улицу... А всюду спят. Кто ж тут живет? Ну-ну!.. Тут живет... Ага, тут живет эта маленькая Тася Вашкевич, секретарь в комитете»,— вспомнил Грай и, подняв воротник, улыбнулся.

***

А за окном этого дома происходила постыдная сцена.

Одетая в короткий мужской кожушок, Тася собралась выйти из дому. В комнате света не зажигала, чтоб не привлечь внимания домашних, а так, ощупью, искала на столе ключи. Книгу на стол положил, видимо, отец, и она свалилась на пол, громко стукнув твердым переплетом. И вслед за тем в соседней комнате раздалось шарканье шлепанцев, дверь скрипнула, и в освещенном четырехугольнике возникла фигура отца.

— Это ты, Таиса?

Не отвечала. А все искала ощупью ключ. Не отвечала, ибо не могла забыть ту давнюю ссору с отцом, ссору злую, серьезную.

Неяркий свет залил комнату.

— Эх ты, дочка! — произнес с укором отец.— Молчишь, как волчонок. Стыдно...

Закусив до боли губу, не оборачиваясь к отцу:

— Где ключ? Я приду поздно.

— Ключ? Не дам ключа! — заостренная римская бороденка взъерошилась нервно и грозно.— Шляться, по ночам шляться? Коммунистка!

В глубине соседней комнаты, словно стон оборванной струны,— вздох, а вслед за вздохом — беспомощно, покорно, извинительно:

— Леня, вы опять, Леня? Ах, у меня голова, голова развалится!

Из-под серого платка выбились волосы, глаза наполнились злой и упрямой решимостью, и черты этой же решимости легли на лице, в углах губ.

— Вы что? Хотите, чтоб я вовсе не приходила? Я могу не приходить, мою комнату займут по ордеру. Это будут те приятные соседи, о которых так часто говорит мать. Могу не приходить.

Возмущение отца не имело границ, и тяжело было ему сдержать его в постаревшем, слабом теле. Возмущение нашло выход в издевательской тираде. Брызгая слюной, отец прохрипел на одном выдохе:

— К этому рыжеволосому пойдешь, к этому выродку, к этому поганцу, который смешал с грязью свое имя, данное ему отцом? — речь шла о Станиславе Юткевиче, отца которого Левон Пилипович видел на императорской сцене в пору, студенческой своей юности.— И еще никто не доказал, что это недоразумение в рваной шинели — сын великого Юткевича! Никто, слышишь, никто!

— Я иду на дежурство. Дайте мне ключ.

— На дежурство! — Ключ стукнул о пол возле Тасиных ног.— Нет на вас Белова. Он отучит вас, он отучит...

И позднее, когда непослушная дочь, грохнув дверью, стремительно выбежала из комнаты, когда, успокоенная валерьянкой, притихла жена, Левон Пилипович, держа в руке подсвечник с оплывшей свечой, все еще стоял перед портретом Бонапарта, туго затянутым в позолоченную раму.

— Так-с, император,— иронически шептал Левон Пилипович, допуская фамильярность в разговоре с коронованной особой.— Иные времена, иные законы, батенька. Дети вышли из послушания, ваше императорское величество... Это... скверно... Будь сейчас твое время, батенька, твое время...

Именно в это время волей человека, за спиной которого стоял английский и французский капитализм и высились тени великих командоров, который бредил славой нового, на сей раз российского Наполеона, волей этого человека — те, над кем прозвучал приговор человечества, те, кто лишил себя права носить имя Человека, те, которые утратили все и не приобрели ничего, кроме исторического права на гибель, стремились сомкнуть клыки на горле страны.

Правду говоря, наполеонов было многовато. И когда Кирилл Романов, потягивая напитки французских кабачков, расхваливал довоенную русскую горькую в бутылках с красной головкой, когда Кирилл Романов, надевая свой мундир, перед зеркалом репетировал величавость своих будущих императорских жестов, эти люди жаждали обрести право на императорскую жестикуляцию погромами и грабежами, пожарами и насилием — исконными действиями зверья.

Наполеоны пришли с севера — английским десантом в Белом море, с юга — французским десантом в море Черном, наполеоны объявились в рядах вооруженных полчищ в Сибири, на Украине, в Белоруссии; наполеоны распоряжались людьми, оружие для которых предоставили круппы всех стран.

Губернский город, расположенный в трехстах километрах от Крушноярска, в котором царит сейчас ночь и по центральной улице спешит домой попрощаться с женой военком Грай, единственный спутник которого ветер-доброволец,— губернский город уже сутки занят отрядами генерала Белова. Боя почти не было. О наступлении отрядов Белова узнали в городе неожиданно: с ближайшей станции примчалась дрезина, перепуганный и усталый железнодорожник только и успел прокричать с нее:

— Я один вырвался! Эшелон идет, эшело-он! — и впал в забытье.

И тогда выяснилось, что город окружен, что перерезаны телефонные провода. Когда ж измученный и перепуганный железнодорожник пришел в себя, от него узнали;

— Наши успели рельсы разобрать, задержали их в Осиновке...

Тем временем генерал Белов отдал приказ, чтобы часть людей окружила город. Эвакуировавшиеся красные едва пробились через кольцо белых, кольцо, замыкавшееся вокруг города. Красные эвакуировались в северо-западном направлении, а Крушноярск оставался на юге губернии, оставался на произвол судьбы.

Не случайно торопилась Тася в свой уездный комитет, и Грай так и не дошел до дома, красноармеец догнал его у самого крыльца.

— Вас вызывают в комитет, товарищ командир.

— Я только что оттуда.

— Неотложные дела, товарищ командир.

Красноармейские части ждали приказа.

В предутреннем мраке город проснулся внезапно, в предчувствии близкой беды, проснулся в испуге. От соседа к соседу — стук в оконце:

— Вставайте, Павел Карпович.

— Что, голуба, пожар? — появлялась за мутным стеклом помятая борода.

— Хуже, Павел Карпович! Бумага расклеена, читают все читают. Поднимайтесь, Павел Карпович.

Сон улетучился мигом. Выстроились в очередь. Щурили глаза, читали шепотом, из уст в уста неслось то украдкой, то вслух:

— Мобилизация!

И всякое слышалось в этом пересказе — и тревога, и радость, и надежда на светлый день. А павлы карповичи были довольны: трудовую повинность-то их, батенька, того... в трубу... хе-хе!.. в трубу.

В комитетском помещении полным-полнешенько. С третьей смены прибежал деревообработчик, густые опилки на куртке еще пахнут смолой и работой. Разговаривает он громко, спокойно — деловитость и озабоченность слышны в голосе:

— А винтовок не хватило на наш отряд, товарищ начальник. Дай записочку на дополнительные.

— Одному винтовку, второму наган. Распределяйте сами.

— Чудак ты человек! Да что ж я делать буду, к примеру, с этой игрушкой? Ты мне хоть обрезик какой, конфискованный...

Лишнего обрезика не находится, и деревообработчик отходит от стола к своим товарищам, чтобы поделиться своей обидой. Еще долго будет он говорить о том, какая отменная винтовка была у него на польском фронте, била, как механизированная, такая отличная винтовочка, про нее, надо думать, и песня сложена: винтовочка, бей, бей, винтовочка, бей!..

У дверей — дружный хохот. Два хлопца объявились: побольше да посмелее вошёл первым и буквально за рукав тащит второго, а тот — шапку на глаза надвинул, чтобы спрятать предательский румянец, чтобы фасон не потерять и самому не зайтись хохотом.

— А что ты будешь делать на фронте? Мамки там, поди, нету.

— Ну, ты... Вымахал под небеса, так думаешь — и разумный.

— Видал, какая птица?!

— Кроет, как по писанному.

За окном раздается короткая команда:

— Вольно!

В следующую минуту в кабинет, сбивая на ходу снег, вбегает Юрий Сергейчик, первый верховод трудовой молодежи в Крушноярске. Навстречу ему движется Кравченко, улыбается:

— Услышал твой голос, вышел.

— Ну, Борис, наши все. Передай Граю, мол, комсомольцы готовы на передовую, брат. А где Грай?

— Там,— показывает на плотно прикрытые двери,— Штаб...

Товарищ Тарас привычным жестом поправляет на плече шинель, поднимается с места, опираясь о стол, и лампа на столе начинает дрожать. Он рубит воздух взмахом руки, глазами, кажется, прощупывает насквозь всех собравшихся.

— Мы решаем, товарищи,— говорит он,— не ждать и не обороняться, а наступать. Сил маловато? Я слышал это. Мобилизуем все трудящееся население. Договорились. Предлагаю выступить в район Комаровского поселка. Принимай командование, Грай...

Он умолк, он проводит ладонью по лицу, и каждый из присутствующих видит, как на бледном этом лице особенно заметно синеет сегодня широкий, похожий на обломанную ветку рубец. Грай вытягивается во фронт. Он по-военному сухо повторяет слова приказа, берет из рук бумагу с уверенным секретарским росчерком.

— Вы свободны, товарищи.

Еще не утихли в коридоре шаги и топот людей, а Кравченко обращается к Станиславу:

— Прощай, Стась, Грай уже двинулся.

— Ну, что ж, успеха тебе. Только зря я тут остаюсь... Эх, Борька!

Товарищ пожимает руку — крепко и в то же время ласково.

— И ты пойдешь, Стась. Фронт... это до черта сложная, совсем необыкновенная штука. Ты здесь за Тарасом присмотри. Спать его заставляй, а то измотается старик... А ты... ты — «Майские грезы»... веселей будет... Ну, пока!

Подскочил к дверям, вслед за людьми, и двери стукнули — резко, со скрипом. На дворе еще стояла ночь. По промерзлой земле хрустели шаги людей. Запевали песню — должно быть, в комсомольском отряде. В морозном воздухе слова песни звенели, как стекло. Да и сам воздух был чистым, как стекло. И вышитыми стеклярусом казались в темноте ветви деревьев, окутанные инеем.

— Товарищ командир! — это к Кравченко обращается красноармеец, и сердце у Кравченко замерло от такого обращения.— Товарищ Грай приказал: ехать в казармы. Я придержу.— Красноармеец подвел коня.

— Ничего, я сам, товарищ.

Конь, почувствовав тяжесть, мягко затанцевал на месте, нетерпеливо переступая передними ногами по промерзлому снежному насту. Кравченко легонько потрепал его по шее, и он, пританцовывая, тронул с места. Красноармеец посмотрел на всадника, оценил его посадку, улыбнулся сам себе.

Кравченко ехал не спеша, давая возможность лошади освоиться с всадником. Мысли его перескакивали с одного на другое, и все чаще в них возникал образ Станислава.

— Борис! Подожди, Борис!

— Это ты, Тася? — придержал коня.

Женская фигурка подбежала ближе, протянула руку.

— Ну, давай лапу. Счастливого пути.

— Спасибо, Тася! Ты тут смотри, Стасика в обиду не давай.

— Ну, ты!.. Тоже с шуточками-прибауточками! — Она засмеялась и хлопнула рукой по лошадиной спине.— Догоняй, Борис, догоняй!

И конь понес. Ветер свистел в ушах, колкие и горячие снежинки били в лицо, и лицо начинало пылать, гореть. В ветровом посвисте, в диком лёте снежной замети слышался Борису Тасин смех, и рука... его рука сберегала тепло ее ладони.

Перед самыми казармами услышал песню — пел комсомольский отряд. Там, в казармах, горнист уже играл сбор. А за казармами в поле, где ветер слизывал волчьи следы на снегу, крался сумрачный зимний рассвет.

Испуганный город ждал его.

***

Подхватив кошелку, пожилая горожанка затопала валенками, сверкавшими желтыми кожаными подшивками, по промерзлой мостовой на рынок. Как и множество таких заштатных городков, Крушноярск славился шумным рынком. Даже в самую тревожную пору — военное лихолетье, обе революции — рынок не прекращал привычной жизни: скрипели возы, тоскливо заливались жалостными голосами нищие, пахло свежим варевом и прелым овсом. Здесь, на рынке, впервые и прослышал Крушноярск про значительные события, потрясшие страну где-то за густыми лесами и просторными полями, что со всех сторон подступали к улицам городских окраин. Тут впервые услышали заштатные горожанки страшное слово война и слово революция — куда непонятнее, чем первое. А рынок жил, и лишь ползли все выше, как стог сена, цены.

На углу улицы, возле церкви, горожанку повстречала знакомая.

— На рынок, кума?

— А куда ж? Лучку вязку, в доме ни одной луковицы не осталось.

От церкви до неуклюжих рыночных лабазов они шли, ведя речь о морозах, о соседях и родственниках, о том, как дорожает хлеб. И, придя на рынок, они долго еще поглядывали друг на друга, молчали, ведь за дорогу выговорились, поди, окончательно, а рынок встретил их непонятным безлюдьем. Только одна неприкаянная коза разгуливала по рынку, деловито и увлеченно слизывая наклеенные кое-где на столбах листовки.

— Кума, а кума... Без лука разве гороховку сваришь? — спросила в отчаянии первая.

— Э-э-э... Давненько было, прежде... Приготовишь гороховку с поджаренным луком, так пальчики... Э-э-э! — махнула рукой.

Однако и еще одна неожиданность подкарауливала нынче горожанок: в городе, возле лавок, выстраивались очереди.

— По секрету! Свеженький! — ладонь совочком возле самого уха. — Мало шерсти, а хворт длиннющий! Что это такое? — и, похихикивая, что называется, искренним смешком, сам отвечал чихающим хохотом: — Очередь, очередь, батенька!

И старуха Вашкевичиха жаловалась мужу, нервно похрустывая тонкими пальцами:

— Нет, это прямо-таки невыносимо, Леня! Я умираю от горя, у меня голова разламывается. Эта паршивая мужичка не принесла пайка, она обокрала нас, Леня!

— Я давно говорил — гони. Не служанка, а воровка.

— Нет, Леня, в такие времена лучшей и не найти, они все такие. Да ты... ты не слушаешь меня, Леня!

— Я слышу, Тамарочка, слышу, бог мой!

— Ты, Леня, сходи к Тасе, попроси ее вернуться домой, мне страшно в одиночестве...

Он целует жену и при этом впервые — впервые замечает, какой старой и некрасивой стала она. Он говорит по возможности мягче и предупредительнее:

— Ты просишь, Тамарочка, о невозможном. Гора к Магомету не ходит... Что? Да лучше я сам пойду и встану в очередь. Сам!

— Ах, Леня, у меня голова, голова развалится!..

За суетливой жизнью очереди наблюдает из окна Станислав. Он стоит неподвижно. Он утомлен. После суматошной ночи отправки на фронт он звонил по телефону в десятки мест, ругался, убеждал, втолковывал. Гул телефонной мембраны и до сих пор еще не умолкает в его ушах. Он, работая сегодня рядом с секретарем уездного комитета, почувствовав сильный, волевой характер этого человека, осознал мудрость его поступков — и ночь более рельефно очертила в сознании Станислава глубокую сущность Тарасовой личности. Последним был приказ о хлебе. Секретарь обязал соответствующие организации сосредоточить весь хлебный запас города в одном месте, обеспечить армию (именно это слово значилось в приказе), нормировать выдачу хлеба населению. Не прими мы таких мер,— так гласил приказ,— будет голодать армия, будет голодать тыл, и тем самым победа врагу будет обеспечена...

— Стась!

Он вздрогнул. Круто обернулся. Он едва не спросил машинально:

— Депеша с фронта?

Но улыбается она, без слов догадываясь о его немом вопросе, говорит:

— Моисеенко из продотдела звонил, я заглянула — товарищ Тарас спит, он так устал...

— Надо было меня позвать.

— Нет, я слышала сама. Я передала слова в точности: приказ изменять запрещаю.— Она смотрит ему в глаза, прячет виноватую улыбку, чуть слышно коснувшись маленькой ладонью его руки.

Он не отвечает, он только согласно кивает головой, он смотрит, смотрит... и отвести взгляда не может от этих большущих черных глаз.

— А мне Борис перед отъездом велел не обижать тебя, Стась...

Они идут темным и длинным комитетским коридором мимо часового, мимо холодного безмолвия ряда дверей, плотно прижавшись друг к другу, в комнату секретариата, где «буржуйка», где «ундервуд», где тесновато, но уютно, где на обитом кожей диване придется коротать Станиславу долгие ночи бессонного дежурства. Она говорит:

— А Борис, должно быть, далеко... От него ничего не слышно. Этот Грай вечно такой упрямый, попусту поднимать тревогу не будет. А мне, Стасик, хочется о Борисе узнать что-нибудь. Хочется... на фронт... Меня ведь Грай учил стрелять.

Телефонный звонок врезается в предвечернюю тишину, и в трубке раздается мелодичный голосок телеграфистки с почты:

— Тася, это ты?

— Я, Розочка. Что там у тебя?

— Бери лист бумаги и записывай. Алё! Приготовилась? Слушай. «Уездный комитет. Встретились под Комаровским поселком». Дальше... Ты слушаешь, Тася? Дальше следует такой шифрованный текст...

***

Встретились под Комаровским поселком.

К вечеру красные разведчики заметили конный отряд, продвигавшийся прямиком через поле. Впереди отряда ехал человек в английской шинели с голубой нашивкой на рукаве. Всадники молчали. Поодаль от первых хуторов отряд рассыпался по полю — и так, россыпью, всадники поодиночке приблизились с разных сторон к околице. Их встретил вобачий лай. Мальчик, стоявший возле хаты, кинулся в дверь. В ту же минуту в окне показалось озабоченно-любопытное лицо хозяина.

— А можно было б их напугать,— почти шепотом произнес разведчик-комсомолец, и в глазах его сверкнул задор. — Если б выстрелить...

— Не дури, смотри...

И разведчики углубились в лес.

Командир Грай через несколько минут отдал приказ.

— Начинать!

Хутора окружили цепью из-за леса и в сумерках затянули цепь потуже. Двигались околицами, то и дело залегая. Первые посты сняли бесшумно, потом открыли огонь. Округа откликнулась эхом стрельбы. Патриархальное величие зимнего вечера — загадочное молчание леса, белая гладь заснеженных полей, словно пришедшие из народной сказки,— все это разом было разрушено появлением людей. Все слилось в один общий стон: и выстрелы, и эхо их, и лай собак, и всплески лошадиного ржания, и однотонное тарахтение пулемета — в ночь, наугад, лишь бы бить. Среди людской толчеи на разгоряченном коне скакал военком Грай, организуя и вдохновляя первую атаку крушноярской армии, и хоть не все видели его, догадывались, что он здесь, чувствовали его волю и загорались его порывом. В упоении боем стремительно двигались вперед, гнали белых... и утро (мороз, кроваво-алый солнечный восход, окутанный дымкой) застало наших в Комаровском поселке. Деревенская улица вытянулась перед ними молчаливо. Съехались на бугре, на краю дороги. Грай обратился к Кравченко:

— Бери несколько человек да езжай, улаживай. Задержимся тут.

Белых в деревне не было. Прихода красных не заметили, и только церковный звонарь, поняв, кто пожаловал, хотел было ударить в колокола, да взбираться на колокольню не было большой охоты. Он первым и вышел навстречу Кравченко.

— Старшой ваш — где? — спросил Кравченко, сдерживая лошадь.

— Кого? — с хитрецой в левом прижмуренном глазу переспросил звонарь.— Кого спрашиваешь?

— Старшого спрашиваю.

— Не знаем,— отрезал.

— А ты здешний? — вмешался в разговор русоволосый красноармеец.

— Тутошний.

— И не знаешь вашего старшого, старосты?

Звонарь поскреб рыженькую с красным отливом бороденку, опять прижмурил левый глаз, и лицо у него расплылось добродушной улыбкой.

— Так бы и спрашивали. Вонока там,— показал вдоль улицы.— Где березы. Савотейчик Пилип, староста.

Это была новая изба, крытая гонтом, с плотно закрытыми ставнями. Высокий забор окружал ее, и молчаливые — столетние, видать,— березы в зимнем наряде стояли вдоль забора. Кравченко спрыгнул с седла, толкнул калитку; прогремела цепь, подал голос заливистым лаем пес, на этот лай отозвались собаки в соседних дворах, и вся деревенская улица заполнилась им.

Испуганная женщина шмыгнула в сени, клубком под ноги Кравченко бросился пес. Борис оттолкнул собаку коротким «пшел!», вступил на порог избы. У двери встретил хозяин, коренастый пожилой человек с курчавой бородой, и в первую минуту рассмотреть лицо за этой бородой было трудно.

— Пилип Савотейчик — вы будете?

— Мы.

И тотчас засновали босые девичьи ноги — в сени, в кладовку, и друг за другом появились на столе: бутылка настоенной на вишневом листе водки, блины, сыр, сало и моментально затрещало на сковороде, пошло вкусным запахом по избе — вареное, жареное, печеное.

— Хлеб-соль, прошу!

В тот же день, на закате, когда цепкие рождественские морозы брали землю в свои плотные объятья, когда стыл в морозной тишине гул церковных колоколов,— собрался сход всего сознательного населения Комаровского поселка.

И первым вопросом на том сходе был вопрос о хлебе. Полевой телефон, спешно оборудованный в избе Савотейчика, хрипловатым гудением выдавил приказ из города: «Организуйте продразверстку, учитывая обеспечение армии на месте. Город ждет хлеба. Отряд поручаю возглавить Кравченко. Тарас».

Комаровская детвора липла, как пчелы к сладкому, к окнам приходского училища, где собрались взрослые говорить о хлебе. И видела детвора строгое лицо военкома Грая, требовательные, скупые жесты его. И был у детворы тайный восторг перед этим человеком, и сквозь оконное стекло хотелось ей услышать, о чем ведет речь этот человек, прибывший в село вместе с войском, прискакавший на буланой лошади, гораздо лучшей, нежели у Савотейчика.

В это самое время улица вдруг озарилась ярким пламенем, и детвора, оторвавшись от окон, с криками и гиканьем помчалась на край села, к Савотейчиковой околице, к гумну. Яркое пламя стояло над гумном, и плотными слоями уходил в небо дым. С какой-то издевкой, всхлипываньем, затаенным хихиканьем ударили колокола: бом-блём- бом, бом-блём-бом. Густой толпой посыпался из училища народ, и впереди всех мчался, раскинув в стороны руки, Пилип Савотейчик.

— Мое гумно, хлеб, хлеб горит! — кричал он людям, и вторили ему злым хихиканьем церковные колокола: бом-блём-бом, бом-блём-бом.

...Чернявый красноармеец отстаивал часы своей ночной вахты, думал о родном селе, что оставалось по ту сторону Крушноярска, мысленно прикидывал, сколько отец даст хлеба войне и государству, и морщился чернявый красноармеец от назойливой мысли — пусть бы не прятал отец хлеб, а дочиста отдал лишнее войне и государству, то есть — ему, сыну. И прогоняла одна мысль другую, и вспомнил красноармеец случай, произошедший сегодня.

Исхудалый, с чахоточным румянцем на лице, в рыжей поношенной куртке был тот человек. Он пришел в дом, который охранял красноармеец, помялся, переступая с ноги на ногу, кашлянул для смелости, спросил:

— Где здесь, товарищ родненький, начальник ваш?

— Военком нужен, дяденька?

— Нет, этот, помоложе...

И человек втащил в коридор мешок, развязал, набрал пригоршню зерна, поглядел на него, взвесил на ладони, высыпал назад.

— Скажи ты начальнику своему, мол, Корней Омельянюк принес... державе,— и он густо покраснел лицом, вспотел даже.

...Чернявый красноармеец всматривался в ночь, и ночь лежала перед ним глухая и черная, совсем как в бабкиных россказнях страшных, и село раскинулось перед ним в ночи, молчаливое и настороженное в окаменелой немоте, скрывая пугающие призраки лихолетья. Вдруг красноармеец услышал скрип полозьев и хруст шагов. Он зорче вгляделся в тьму. И в глубине морозной пустоты заметил он сани и людей возле них, окутанных паром. Красноармеец взял винтовку наперевес. Окрик эхом отозвался по округе. Выстрелил. Кони понесли. Красноармеец вторично выстрелил, побежал вдогонку за санями. Кони мчали на выгон, прямиком к реке, оставляя дорогу в стороне. Красноармеец заметил, что от села бегут свои, нагоняют сани, перехватывают ошалелых лошадей.

А на утро возле училища была расклеена бумага, вокруг которой сразу выросла толпа.

«Именем советской власти,— говорилось в бумаге,— именем Круншоярского уездного исполкома

за скрытие хлеба,

за содействие белобандитам,

за контрреволюционную агитацию —

эксплуататора и кровопийцу Савотейчика

Пилила Романовича, от рождения 43 лет, женатого —

р а с с т р е л я т ь».

Это был первый приговор к расстрелу, подписанный рукой Кравченко, и в перелеске — в молодом сосняке — приказ его был приведен в исполнение следующей ночью.

В таких же перелесках, ожидая захода солнца, притаились люди, чтобы по приказу человека в английской шинели броситься на Комаровский поселок, на Крушноярск, на Рэсэфэсэрию.

И иной враг — незаметный, упрямый — уже занимал круишнярские окраины. Этот враг долго полз к Крушноярску, не обращая внимания на мороз, на метели, пробирался извилистыми дорогами войны и голода. Его не замечали посты, не окликали постовые:

— Куда идешь?

И нельзя было крикнуть — резко и требовательно — этому врагу:

— Сто-ой!

Незаметно, врасплох захватил этот враг окраины Крушноярска.

***

...Из пятидесяти двух лет своей жизни доктор Владимир Осипович Неерзон двадцать пять провел в Крушноярске. Основные вехи жизненного пути доктора таковы — женитьба, рождение детей, объявление войны и уход на нее сына, все российские революции,— и все это связано с Крушноярском. В начале империалистической войны доктор Неерзон сделал несколько чрезвычайно сложных хирургических операций, спасших жизнь раненым. Оперированных им демонстрировали в Киеве и в Москве, о докторе Неерзоне заговорила передовая медицинская мысль, его приглашали в губернскую клинику ординатором; великая княгиня Ольга лично обратилась к нему с наивно-патриотическим приглашением: пожалуйте к нам, в военный госпиталь, созданный усилиями августейшего двора для русских воинов; прошел слух о докторе Неерзоне и в Германии. Империалистическая война принесла известность доктору Неерзону, а он укрылся от нее в своем особнячке в заштатном городке Крушноярске. Выдающийся этот хирург выращивал в своем садике тюльпаны удивительной расцветки и размеров, долгими часами просиживал в земской больнице, делал там разные операции, насвистывая при этом шаловливые мотивчики, а по вечерам, в зеленоватом фланелевом халате, в мягких, того же цвета, туфлях, развалясь в гостиной, слушал, как дочь под собственный аккомпанемент поет романсы великого Глинки.

Потом с фронта пришел сын, пожертвовав левой рукой во имя Российской империи, которая, в свою очередь, отметила эту жертву Георгиевским крестом. В особнячке воцарилась тишина, все реже и реже, поднимались на окнах запыленные годами шторы,— в комнатах стоял полумрак, и сын, валяясь целыми днями напролет на турецкой софе, читал Блока и Бальмонта. Дочь доктора готовила себя к выходу в «свет», мечтая в столице продолжить путь отца — стать медиком, врачом, но война и беспокойный характер отца препятствовали этому, удерживая дома, под бдительным оком. Дочери шел восемнадцатый год — пикантный возраст для молодой женщины, когда природа берет ее за обе руки и увлекает в неизведанные и непознанные миры желаний и чувств, когда эти миры желаний и чувств возникают перед ней загадочными и соблазнительными ребусами. Дочери шел восемнадцатый год, а однорукому Юрию было двадцать пять. Это был мужчина, рано вкусивший из чаши жизни и наслаждения, и горечи, и пресноватой, подперченной для вкуса, мути в достаточно крупной пропорции, настолько крупной, что всякий последующий день его существования не сулил ему ничего, кроме негромкого звона пружин в софе да романтического тумана Блока и Бальмонта.

Тихая, маленькая Элен, как ее называл муж, доктор Неерзон, материнским чутьем угадывала, что молодым людям — и сыну и дочери — необходима отдушина, определенная дисгармония в неторопливом беге их жизни, чтобы эта жизнь сделалась интересной, чтобы неторопливый бег ее замедлялся, словно в прошлогодней тропинке, поросшей свежей травой, сверкая разноцветными осколками веселья и озорства. В этих ощущениях сказывалась сила материнского чувства, сила житейской практики,— мать понимала, что лишь развлечениями можно спасти дочь от случайностей, подкарауливающих нас в наши восемнадцать лет. Сын заботил ее меньше, в глубинах своего сердца она понимала, что он обретет место в жизни сам, ибо у него был свой ум и свои взгляды на действительность.

И однажды доктор Неерзон был приятно удивлен по-юному удалым гомоном, серебристым, как порой называют, смехом и песней, которые заполнили собой особняк. В прихожей доктора встретила жена, с извиняющейся улыбкой на лице она шепнула ему:

— У Юрика и Кати гости. Переоденься и выходи,— и она поцеловала мужа в щеку.

Доктор Неерзон, повязывая редкостный — в бирюзовые бабочки — галстук, прислушивался к шуму в гостиной и добродушно улыбался в зеркало: он любил молодежь.

В зеркале доктор Неерзон увидел свою лысину, долго и старательно заглаживал ее седенькими волосами, обильно смачивая их одеколоном. В собственных глазах доктор сейчас молодел.

В гостиной он был встречен шумно, криками «ура». Он приготовил сюрприз: поднял руку и призвал к тишине. Обвел глазами всех собравшихся, заметил хорошенькую светловолосую подружку дочери, подошел к ней и:

— Позвольте быть вашим кавалером на нынешнем вечере. А это — в знак моей верности! — и он достал из-под полы тюльпан.

Молодежь захлопала в ладоши. Сюрприз был самым настоящим: за окнами по темным крушноярским улицам разгуливала метель.

— Юрик! Юрик! — кричала через всю гостиную сестра. — Спой нам что-нибудь.

— Спойте! Непременно! — подхватили.

Лампу под японским абажуром поставили на рояль, на лакированной, глади которого задрожали, переливаясь, разноцветные отблески. За рояль сел молодой доктор, коллега отца. И все устроились так, чтобы лучше слышать.

В голубой далекой спаленке

ваш ребенок опочил...

Тихо вышел карлик маленький

и часы остановил.

...А за окном, по крушноярским улицам, разгуливала метель, и двигалась метель на город из лесов, с бездорожья из чертова логова. И по этому бездорожью где-то под Крушноярском пробивались к тракту лошади, запряженные в широкие крестьянские розвальни. Под тулупом в розвальнях лежали двое, а третий, стоя на коленях, гнал лошадей. Сквозь завывание ветра было слышно, как один из двоих стонал, раскинув в беспамятстве по саням руки. Третий, не жалея сил, гнал лошадей, ведь он слышал этот стон, улавливал еще и слабый стон второго человека, слышал и то, как этот второй внезапно умолк. И одолевал третьего страх от того, что один замолчал, ведь — не ночью бы поминать это — всякое могло быть с ним. Стало понятно человеку — третьему, что не выйти ему на тракт и пора отпускать вожжи, давать лошадям свободу. И человек дал свободу лошадям, и лошади преодолевали метель в ночи, а метель бросалась на них в лобовую атаку.

Тем временем наступала пора ужина. Жена доктора пригласила гостей в столовую, и молодежь гурьбой хлынула к столу. Первую рюмку налили хозяину, и доктор Неерзон произнес тост:

— Хотел бы выпить, дорогие мои, за свою молодость, да ничего не попишешь — за нее не выпьешь.— Он шутовски развел руками.— И все же нынче вечером я почувствовал себя молодым, вспомнились мне студенческие годы.— Он помолчал, припоминая что-то.— Вы помните... помните!..— Начал отбивать такт, взмахивая рукою в воздухе.

Быстры, как волны, дни нашей жизни,

что день, то короче к могиле наш путь...

Налей, налей, товарищ, заздравную чару...

Резкий звонок прервал песню. Юрий вышел в прихожую, открыл дверь, и:

— Мне нужен доктор! — перед ним стояла в осыпанном снегом мужском кожухе, раскрасневшаяся от мороза и быстрой ходьбы девушка.

— Мне нужен доктор, очень нужен,— повторила девушка и стремительный шагом двинулась к двери столовой.

Юрий бросился за нею, забыв прикрыть дверь на улицу, и оттуда, из метельной ночи, ворвалась сюда стужа. Стужа толкнула дверь столовой, замигала большая настольная лампа.

— Доктор, вас просят в комитет. Их привезли... двоих... один по дороге умер... Второй жив, его надо спасти, обязательно спасти!

С поднятыми рюмками застыли на своих местах гости. Доктор Неерзон совершенно спокойно выпил свою рюмку, пошел в кабинет.

— Юрик, закрой, пожалуйста, дверь,— сдерживая раздражение, произнесла мать.— Подождите доктора в прихожей. Юрик, проводи.

Он пошел за ней. У нее упала рукавица, они оба наклонились, едва не стукнувшись лбами.

— Простите.

— Спасибо, я сама.

Стояли и молчали. Юрий посматривал на нее, на это легкое существо, с нежным румянцем и большими, неожиданно черными глазами.

— Что случилось? — соблюдая деликатность, спросил он.

Она вздрогнула.

— Их привезли с фронта... Один — красноармеец, комсомолец... А второй... это Кравченко, вы, наверное, слышали...

— Начальник продотряда, кажется?

— Да, — кивнула головой.

Появился доктор. Не торопясь, искал в ворохе одежды свое пальто, долго и аккуратно повязывал кашне.

Входя в столовую, Юрий услышал, как сестра сказала:

— Мы вместе с ней учились в гимназии... А теперь совсем не встречаемся. Она в комитете служит, большевичка! — И она громко и неожиданно рассмеялась во весь голос.— Давайте выпьем за большевичку! Ну, Юрий?

— Нельзя ли без комедий, Катя,— отрезал сухо и коротко.— Извините, я пойду й прилягу, голова что-то разболелась.

Он долго стоял в кабинете отца возле окна и видел, как разгуливает по крушноярским улицам метель. В снежном вихре мерещилось ему: военный госпиталь, и ночь, выстукиваемая тиканьем часов, бесконечная, затяжная ночь, и боль в левой руке. Кто-то в противоположном конце палаты бессильно стонал, потом затих. Пришли санитары с носилками, возились около постели, на которой только что затих тот. У дверей дежурная сестра о чем-то тихо спросила, и ей ответил санитар безразличным солдатским голосом: «Тридцать седьмой преставился...» Потом снова было тихо, Юрий считал, через сколько коек от него стоит та койка, на которой недавно оборвался стон. Выходило девять.

Юрий прикоснулся лбом к холодному стеклу, поежился от озноба. Прислушался к тишине в доме — услыхал, как тикают в столовой часы. Шумело в голове от выпитого.

Он подошел к дивану и устало рухнул на него.

Тем временем доктор Неерзон склонился над Кравченко. Он поправляет пенсне. Он морщит лоб. Он недовольно произносит:

Так... так! Зто не по моей специальности... Вызовите Окуня...

И в проеме двери возникает широкая Тарасова фигура, он приближается к доктору, сжимает его руку своей — здоровается:

— Моя фамилия — Ковальчук, добрый вечер, доктор. Что? — кивает на больного.— Отдает концы?

— Нет, что вы! — машет обеими руками на него доктор. — Парень сильный, не сдастся. Но это, понимаете ли, не моя специальность.

Тарас улыбается неожиданно широкой, удивительно теплой улыбкой.

— Ну-ну, доктор,— говорит мягко.— Вы не стесняйтесь нас, мы люди простые. Помните одно, доктор: этот парень нам до зарезу нужен, сами понимаете — такое время. Окуня сейчас не найдешь, в районе он. Пошла зараза гулять, может и в город проникнуть.

— И уже проникла! — выпалил доктор, и злыми, колючими стали его глаза под пенсне.— Тиф, сыпняк! Везите в барак больного. Немедленно!

Потом перенесли Кравченко на армейскую двуколку и повезли в барак, и всю дорогу кричал Кравченко, и крик его сливался в хриплый стон:

— Васька! Васька! — пытались выговорить губы, — Васька! Бей его, Васька! Не сдавайся, Васька, не отступай, голубь мой. — И снова стонал, снова плакал, раскидывая в стороны исхудалые свои руки.

А Ваську, товарища Ваську, которого привезли вместе с Кравченко в Крушноярск, Ваську даже и не вносили в дом, отвезли сразу в покойницкую, и там заспанный санитар положил Ваське на грудь кусок бумаги с неуклюже выведенной надписью: «Заразный». Васька пролежал в покойницкой до утра, пролежал целую ночь, а метель гуляла за тонкими стенами покойницкой, билась снегом в узенькую форточку, и искристый снег сыпался на Васькино на лицо.

А утром над крушноярскими окраинами солнце всходило сквозь морозную мглу — ясное, спокойное, равнодушное. Ярок был цвет солнца, и казалось: та же яркая краска и на Васькином гробе. Около больничных ворот собрались комсомольцы, и трепетал над ними новенький стяг с надписью «Крушноярская трудовая молодежь». Поодаль от толпы сгрудились музыканты-пожарники, курили и шутили в ожидании работы. Озабоченный Юрка Сергейчик бегал из покойницкой в больничную канцелярию, брызгал вместе со слюной беспокойные слова в телефонную трубку, приказывал, угрожал, просил. Верхом приехал товарищ Тарас, с ним — Станислав. На белом коне, молодой и непонятно радостный, Станислав Юткевич вносил дисгармонию в общее настроение. В частности, так казалось Тасе, но она поспешно отвела взгляд от фигуры Стася, и руки начали торопливо связывать друг с дружкой сосновые ветви — в венок.

Юрка Сергейчик заливисто крикнул:

— Порядок! В шеренгу — становись!

Тотчас на улице воцарилась тишина, капельмейстер взмахнул рукой, тарелки ударника застыли в воздухе. Из больничных ворот выплыл, чуть покачиваясь, яркий красный гроб, обвитый сосновыми венками. Глухо вскрикнул барабан. И флейты отозвались траурной мелодией. Плотнее стали ряды — и выровнялись, один к одному, люди в них, и лишь над всеми, над головами людей, плыл красный гроб, развевался стяг со словами «Крушноярская трудовая молодежь», да солнце, яркое солнце двигалось над толпой.

...Яркое солнце. В маленьком уездном белорусском городке, где нет высоких зданий, где горизонт открыт на все четыре стороны, солнце светит в морозные дни радостно. Яркое солнце. С ним связано много воспоминаний нашей юности — юности нашей эпохи. Яркое солнце. Оно было свидетелем Васькиных похорон — нашего товарища, нашего комсомольца, свидетелем первых похорон первой нашей утраты... И вспоминается мне: правым плечом поддерживаешь гроб, тяжелый, от всего отчужденный. А накануне того — ночь, и всю ночь напролет в клубе имени Третьего Интернационала в просторном зале лежит он. Нас — четверо. Мы стоим в почетном карауле. Ни шороха, ни звука. Через анфиладу раскрытых дверей видишь перспективу пустых комнат. Морозно. Каждые полчаса мы сменяемся и идем греться в тесный кабинетик с жарким оламенем в «буржуйке».

— Отдал концы,— мрачно говорит товарищ.

— Отдал,— соглашаюсь.

А на следующий день — вечером, после речей и строгой мелодии траурного марша на похоронах, поздним вечером приходит приказ: грузить дрова на вокзале. Подавленность — с плеч долой! Долой похоронный марш! Последние лучи зимнего солнца догорают в снегах. Мороз усиливается. Штабеля дров высятся над тобой неприступной крепостью. А там, в конце живого конвейера, около вагонов запевают песню. И вот запел и ты, тело наливается силой.

Мы — молодая гвардия

рабочих и крестьян.

И еще:

Смело, товарищи, в ногу!..

— Эй, эй, давай!

— Не оглядывайся!

— Жги костер!

— Раз, раз-эх! Раз, раз-эх! Раз, раз-эээ...

Э-эй, ух-нем, э-эй, ух-нем,

Ещ-ще-е раа да ещ-ще-е два-а...

— Угу-гу! Занедужили!

— Устанут скоро, подожди.

— Устанут? Ишь ты! Не устанут.

Под натиском белых наемных солдат

Отряд коммунаров сражался...

— Ну-ну! Веселей там! Гляди, утро застанет.

Утро застанет — приказ, считай, не выполнили, а выполнить его — честь, долг... перед мировой революцией. Комья смерзшейся земли стучали о Васькин гроб, и замер в воздухе от этого стука гул. Унылые расходились люди с кладбища. Вечерело. Кровью исходило солнце.

Проходя мимо родного дома, Тася спохватилась, что давно не заглядывала сюда, не разговаривала с родителями. Похороны навеяли на нее тоску, и вдруг неодолимо захотелось ей поговорить с родителями, выслушать мамины жалобы и злые парадоксы отца: как бы там ни было, свои они, родные. Тася взбежала на крыльцо, потянулась нажать кнопку звонка, но в этот самый момент подъехал Станислав.

— Здравствуй, Тасенька!

— Добрый вечер, Стась...

— Как Борис? — не слезая с лошади, спросил.

— Борис? Ему плохо... Как бы снова не пришлось на кладбище провожать...

Станислав улыбнулся.

— Это у тебя настроение такое, Тася... Борис... Он не такой, он стойкий...

— Да уж, стоик! — отмахнулась.— Ты куда?

— В комитет. Думал, ты там будешь, а ты к своим...

Она подошла к нему.

— Не пойду... передумала. Ну-ка, подвези! — засмеялась озорно.— С тобой поеду.

— Не застесняешься?

— Нет. Ну!

Потом они стояли в опустевшем комитетском коридоре у окна. Товарищ Тарас впервые за многие сутки выбрался домой, комитетчики разошлись, и опустевшее помещение на каждый шаг отзывалось гулким эхом. Тася выводила узор на запотевшем стекле, слушая Станислава.

— Нет, Тасенька, так умирать я не хочу,— говорил он.— Что это за смерть? Брр... Противно становится от одной только мысли. Другое дело, скажем, на фронте умереть. Разрыв шрапнели — и твое тело в ошметки... Моментально и без рассуждений. Так лучше...

— Перестань говорить об этом.

— Ага! — усмехнулся.— Теперь ты уклоняешься от разговора. Ну, ладно, ладно. Поговорим об ином, о жизни...

В этот самый миг где-то вдали возник густой и тревожный рокот, зазвенели стекла, и эхо этого звона прокатилось по коридору. Тася инстинктивно прижалась к Станиславу, и оба они начали прислушиваться к вечерней тишине.

Вдруг в дежурной комнате резко и тревожно зазвонил телефон.

Рокот усиливался.

По крушноярским улицам забегали люди, на окраине пронзительно завыла сирена щетинной фабрики, длинные шифры телефонограмм таили в себе тревогу. Вскоре по улице проскакал на коне товарищ Тарас, неуютные кабинеты уездного комитета наполнились народом. Люди плотно набились в коридор, и товарищ Тарас вырос в толпе, возвышаясь над всеми.

— Товарищи!— строго и громко сказал он, и в коридоре установилась выжидательная тишина.— Незачем устраивать сходы и заседания. Только что полученные сведения обязывают нас действовать без промедления. Расходитесь по своим коллективам и поднимайте всех, кто может держать винтовку. Именем советской власти объявляю всеобщую мобилизацию...

В казармах открыли отправной пункт. Тут выдавали оружие, формировали отряды, назначали командиров. Среди собравшихся было много молодежи, и Юрка Сергейчик, на голове которого едва держалась лопоухая шапка, был занят делами по горло: ему доверили идти на фронт во главе комсомольских отрядов.

— Совсем недавно первых проводили,— говорил пожилой слесарь, раскуривая цигарку.— Сына вместе с ними, а теперь вот и сам иду...— И он улыбнулся сам себе.

— Ничего, дядька,— как бы утешая его, сказал смуглый подросток в ватнике.— На фронте о сыном встретишься, веселей будет.

В глазах слесаря не гасла насмешливая искра.

— Мне что... у меня на плечах не одна винтовка побывала... империалистическую всю прошел... Ну а, скажем, ты. Парень еще молодой. Лет, видно, двадцать...

— Восемнадцать исполнилось.

— Ну вот, видишь... Куда тебе на фронт? Тебе книги в руки да науку грызть бы...

— Так ведь сперва, дяденька, отвоевать право на эту самую науку надо. Отвоевать, дяденька...

Получив винтовки, они вместе — пожилой и молодой — вышли на улицу.

Вокруг казарм полыхало зарево костров, возле которых грелись люди. У одного костра молодые голоса взрезали мороз и тьму:

Смело мы в бой пойдем

за власть Советов

и как один умрем

в борьбе за это...

А позже, когда винтовки были розданы, когда сорганизовались отряды, этот разношерстный народ начал выбирать командиров. Ярко вспыхивали костры, швыряя отблески пламени на тучи, что низко плыли над казармами, предвещая метель. В трепетном отблеске огней, в дыме, в снежной замети, в настороженном мраке — монументом, словно отлитый из бронзы, показался на коне Тарас.

— Товарищи! Разрешите назвать вас почетным и славным именем — красноармейцы!

Могучее «ур-р-ра!» громыхнуло близ казарм, сильней заволновались огни костров, круто пританцовывал конь под товарищем Тарасом.

— Банды генерала Белова наступают на город. Губерния занята. Наши красные отряды героически отстаивают Крушноярск. Их мало. Вы идете на поддержку. Желаю вам — стойко сражаться и победить. Да здравствует советская власть, товарищи!

Через город шли с песнями; за шлагбаумом, когда мигнуло красное око семафора, песни оборвались, и ударил в лицо бойцам ветер со снегом. Впереди отрядов ехал старый партизан Панас Мокеев, бывший подпольщик, машинист депо. А версты за три от отрядов на вспененном белом коне, вдогонку, мчался в неизвестность Станислав Юткевич, спеша доставить спрятанный на груди пакет по адресу: военкому Граю.

***

Сумерки наступают в лесу неторопливо. Вершины елей в снегу еще горят багрянцем: возникают удивительные ассоциации — чудесная сказка мерещится тебе в такую пору. Величие тишины, величие вековечной природы — вот основной мотив вечернего лесного пейзажа. Возможно, и волки в такую пору в лирической задумчивости провожают багровые тени солнечного заката: изголодавшимся волкам мерещится свежее мясо, горячая кровь.

Далеко в глубине леса — опушка. Непроходимыми тропами, сквозь дремотные леса пришли сюда люди, привели с собой лошадей, разложили костры, вытоптали ногами снег, и из-под снега выглянули серые мхи.

Вокруг костров, на расстеленной соломе сидят эти люди, усталые, они молчат. Лишь слышно — хрустит в лошадиных челюстях сено, булькает в котелках вода, один — смуглый — вполголоса напевает песню.

— Командир не приходил? — прерывает тишину пожилой человек, подкидывая сучья в костер.

— Никого из них нет целый день.

Несмелый огонек скользнул по свежим веткам, густые клубы дыма сизыми ручейками заструились вверх, ветки затрещали.

— Не подкладывай больше, чай дымом провоняет.

— Ничего, слаще пить будет. Не подложишь — погаснет, а морозец все крепчает.

— Скажи ты на милость,— встревает в разговор третий.— В городе тиф свирепствует, переполох, говорят.

— Всякое говорят,— настороженно вскидывается голова в треухе, озирается по сторонам, упираясь взглядом в темную стену деревьев вокруг.— Что-то командира нету... и этого, белявого, что из города приехал.

Вдруг раздается хруст шагов. Люди мгновенно подхватываются и — от костров к оружию. Из глубины леса до их слуха доносится голос часового:

— Кто идет? — и потом, словно выдержав паузу тишины: — Проходи...

Из темноты, из-за деревьев выходят к кострам два человека: Грай и Юткевич. Полушубок на Грае распахнут на груди, Грай идет, слегка покачиваясь, его поддерживает Юткевич.

— Что случилось?

В отсвете костра лицо Грая — болезненной бледности. Через силу шевеля губами, Грай цедит:

— Ничего. Неприятная встреча, хлопцы. Нам нужно...

Он покачнулся, рухнул на солому.

— Надо перевязку сделать,— сказал Юткевич,— Сделай, Артем.

Когда его перевязали, командир забылся в глубоком и тяжелом сне, сбросив с себя полушубок. Старик Артем, партизан из Большой Рудни (их отряд разбили, и он один добрался через сугробы и леса, сквозь метели и заносы к отрядам крупшоярцев), терпеливо, по-отечески опять и опять накрывал командира огромным своим кожухом.

— Нашел время хворать, мороз крепнет.

Ночью, в глухую пору ее, когда луна вдруг спряталась в тучах и тучи пошли широким половодьем по темному небу, командир проснулся. Он разбудил Юткевича, который, сидя у костра, только что заснул.

— Вот теперь самая пора,— проговорил шепотом Грай.— Надо послать людей по отрядам, передать план наступления. А ты, Юткевич, вместе с нашими двинешься по правую сторону Рудни. Заляжешь в ельнике — и жди сигнала. Без сигнала — помни — не начинать.

Через несколько минут двадцать четыре человека тронулись в путь — в ночь, в неизвестность. Впереди этого отряда шли командир Юткевич и седой старик Артем. Двигались молча. Каждый знал, что уходят они в бой, каждый слышал слова Грая: «Без сигнала — помни — не начинать!». И если не слишком верили они в этого юношу, неожиданно появившегося в их отряде, зато была крепкая вера у этих людей в командира Грая, и приказы его они выполняли строго. Раненый — командир Грай по-прежнему руководил, он был их душой, их верой, он был стержнем их единства. Долго и упорно пробивались они сквозь чащи, сквозь заносы, сквозь ночь. И о чем думали эти люди, уходя в бой, сказать трудно, одно лишь бесспорно: не жалели они минувшего, брали с боем будущее, вырывали из вражьих лап.

Долго шли. В темноте не различал Станислав старика Артема, каким-то шестым чувством ощущал, что тот рядом, здесь, что свой он, не подведет, на правильную дорогу выведет.

И припомнилось Станиславу...

Семья едет из Москвы на юг. В Москве — голод. Холодные колонны Большого театра. Даже знаменитости — в очереди за пайком. Отец считает себя протестантом. Тогда Станислав не отдавал себе отчета в том, что вкладывает отец в это смутное — протестант. На одном из концертов отец велит дирижеру играть «Боже, царя храни». Оцепенелая публика настороженно следит за танцорами: отец в средневековом славянском одеянии с трехцветным флагом империи в руках,— это какая-то патриотическая импровизация. Но вот настороженности как не бывало. Холодные колонны театра впервые принимали под свою сень нового зрителя: свист, гул, крики, шапки, рукавицы, кепки с ожесточенной силой полетели в танцора. «Протестант» вынужден был почти бегством покинуть Москву, кстати, содействовал ему в этом один небезызвестный литератор... И вот семья едет на юг. Отец восседает на полке и рассуждает. Отец говорит о том, какая блестящая карьера ждет его сына там... Где это «там» — Станислав не знает. Стоя у вагонного окна, Станислав молчит. За окном проплывают просторы огромной страны, его отечества, отечества сказок и преданий, которыми полно его детство. Станислав молчит, ведь он бурно спорил с отцом накануне отъезда, а тот в волнении поднял на сына руку. Этого было достаточно, чтоб возненавидеть отца.

И припомнилось Станиславу:

Тоскливая ночь, оплывшая свеча, поезд стоит на маленькой станции. Станиславу не спится. Он подходит к окну. «Крушноярск» — вокзальная вывеска. Станислав накидывает шинель и выходит на перрон. Густо настоенным ароматом встретила его августовская ночь. Он идет вдоль поезда. Легкий ветерок перебирает волосы. Поезд отправится дальше нескоро — узнает он.

Спать не хочется. Станислав идет куда глаза глядят, наобум. За вокзалом — штабеля дров. Занимался пожаром восток, и показалось Станиславу, что впервые в жизни видит он такую зарю. Бездумно бредет он мимо штабелей дров. Внезапно останавливается. Слышит:

Э-эй, ух-нем, э-эй, ух-нем!

Ещ-ще ра-аз и ещ-ще два-а-а!

Высокий тенор ведет эту песню, и песня, кажется, летит на восток, навстречу солнцу, навстречу дню.

И видит Станислав: молодежь грузит дрова. Платформа за платформой, штабель за штабелем, песня за песней. Станислав приближается к ним.

— Прогуливаешься? — дерзко бросает ему черноволосый парень, с каким-то подозрением взглянув на шинель Станислава.

Черноволосый этот парень — без рубашки, босой, густой и ровный загар лежит на его теле.

— Полюбоваться явился? — снова звучит пренебрежительный вопрос.— Невидаль, поди, для тебя.

— Не большое диво,— вдруг отвечает Станислав, сбрасывает шинель на землю, подходит к черноволосому.— Вот бревно, в одиночку тебе не поднять его.

Огромное дубовое бревно поднимают они на плечи. Вблизи платформы Станислав чувствует, что покрывается потом. Слепит солнце. Становится жарко.

В работе он встречает утро. Принесли хлеб, красные сочные помидоры. Со всеми парнями Станислав перезнакомился, а вкусные, словно переполненные солнечной кровью помидоры, казалось, пьянили его. Так — в работе, в шутках проходило это необыкновенное утро.

— Ну, прощай,— сказал Станислав черноволосому,— Поеду.

Тот тепло улыбнулся, сказал:

— Подожди. Мы всей компанией проводим.

Веселой шумной гурьбой высыпали они на деревянный перрон, поискали нужный поезд и поезда этого не нашли; дежурный по станции с досадой плюнул им в ответ. Махнул рукой, большим ключом запер вокзальные двери и отправился восвояси.

— Вот тебе раз! — засмеялся черноволосый. — Да ты, парень, не отчаивайся, переночуешь, завтрашним поедешь.

Имя черноволосого было — Борис.

Да, планы — планами, а вот поезда на Харьков на следующий день не было, зато через Крушноярск проходили красноармейские эшелоны, на юге был фронт, была.~ «единая, неделимая»...

— Направо,— тихо говорит Артем.— Сейчас лес кончится, будет поле. Еще версты три — и Рудня.

Когда выбирались из леса, начинало светать. По одному перебежками пробрались к столпившимся посреди поля сосенкам. Юткевич дал команду: привал. Пока все курили, он вышел на край сосновой рощицы. Перед ним раскинулось укрытое снегом поле, впереди и дальше — деревенские хаты, дорога к лесу, мост. Первые дымы потянулись из труб, в вечное свое странствие. Слышались голоса петухов, собачий лай. В рассветной тишине странно было думать, что здесь, в Рудне, враг, что тут, через это поле, по этой земле, пролег фронт. Напрягая слух, Станислав ловил каждый звук, каждый шорох, ожидая сигнала. Что-то прошелестело вблизи. Он встрепенулся, глянул на землю и увидел мягкие заячьи следы на снегу. Неслышно приблизился Артем (большие усы и ворот кожуха покрылись инеем), встал рядом, сказал:

— Смотри,— и пальцем в сторону деревни.

И Станислав увидел: на деревенской улице показались всадники, стало на деревенской улице людно.

— Начинается,— сказал Артем.— И они учуяли что-то, сукины дети. Хоть бы обошли наши,— и у старика дрогнула правая рука, словно хотел он перекреститься, но удержался.

На окраине рощицы — яр. Вдоль него и залегли цепью. Притаились. Сильными руками сжали винтовки. Заняв место в цепи, Станислав осмотрел своих и улыбнулся. «Все мои сверстники, один Артем старик. А вот этот, пятый с краю, пожалуй, и младше меня будет». Мысль оборвалась — Артем толкнул локтем:

— Смотри.

Вдоль плетней выезжали из деревни всадники. Впереди на белом коне офицер. Зеленую шинель с белым воротником, голубые нашивки уже можно было рассмотреть. «Взять бы на мушку да сбить его с коня!» — промелькнуло в голове Станислава. Он подполз на животе поближе к Артему, взял у него винтовку, прицелился.

— Остановись! — чуть не выкрикнул Артем, и глаза его сверкнули жестоко.— Хочешь, чтоб нас всех здесь пересчитали? Сигнала жди! — Он рванул винтовку к себе.

Что-то непонятное произошло со Станиславом. К лицу прихлынула кровь, глаза впились во всадников, к горлу подкатил комок, что-то трясло его тело, внушало — стрелять, не сдаваться.

— Ты чего! — отупело огрызнулся он на Артема. — Ты не указывай, а слушайся. Не командир — не учи.

И вдруг Артем навалился на него, вцепился обеими руками в винтовку. Станислав изо всех сил ударил его в грудь, и старик покатился в яр, в снег.

— Не командир — не учи!— повторил Станислав резко.

Не успел старик выбраться из яра — утреннюю тишину разорвал выстрел. Все увидели, как под белым офицером вздыбился конь, шарахнулся в сторону и оба они, всадник и лошадь, рухнули на землю. Всадники сдержали бег лошадей, подались назад.

— Промах! В лошадь попал! — с досадой процедил сквозь зубы Станислав и принялся снова целиться.

Тем временем всадники рассыпались по полю. И вдруг со стороны яра, словно из-под земли, возникла шеренга врагов. Затрещали выстрелы в тылу. Перед глазами Станислава замелькали лошадиные крупы, а через какое-то мгновение он увидел совсем близко блеск обнаженной сабли: земля, казалось, полнилась изнутри ужасным гулом. Всадники, размахивая саблями над головами, мчались на него, и нельзя было удержать себя на снегу, хотелось бежать, и бежать не назад, а вперед, вперед на всадников, на лошадиные морды, в круговерть боя.

— За мной!— в экстазе закричал Станислав, сорвался с места и побежал, размахивая наганом.

На бегу вспомнил, что за поясом — гранаты, выхватил одну, размахнулся, бросил. Бежал, размахивался, бросал гранаты, кричал:

— За мной!

В толчее поймал взглядом голубые нашивки, рванул из-за пояса последнюю гранату, швырнул ее с такой силой, что туловищем подался назад. Вдруг колючая дрожь пронзила тело, звон заполнил уши, и он упал лицрм в снег. Когда падал, ужаснулся: лес в конце поля затанцевал и стал подниматься кверху, небо шлепнулось прямо в лицо, и даже захотелось это небо оттолкнуть от себя рукой.

Опомнился не скоро.

Первое, что зафиксировало сознание, было: правая рука словно примерзла к чему-то твердому, хочется оторвать ее, пошевелить пальцами, но сделать это невозможно. Потом поднялись веки, и Станислав увидел тонкие лучи багрового солнца, пробившиеся сквозь щели. «Должно быть, солнце заходит»,— почему-то пришло на ум. Станислав попытался поднять голову, но в эту самую минуту донесся шорох.

— Товарищ командир, — раздалось вслед за шорохом,— так и погибнуть можно...

От произнесенных шепотом слов Станислав встрепенулся.

— Молчать! — выкрикнул резко.— Жить, жить надо!

Человек подошел к нему.

— Тебе ничего,— перейдя на «ты», сказал с упреком.— Тебя взяли, и вся недолга. А меня били, пытали, видал? — и он приблизил к нему свое окровавленное лицо.— Расстрелять тебя мало.

Сухой, почти металлический взрыв смеха. Станислав хохотал всем телом, хватая себя за грудь, заглушая смехом резкую боль в спине.

— И расстреляют, не горюй! — саркастически, сквозь смех, выкрикнул он. — Эх, а спина болит, спина! — утихая, простонал.

— Видел я, прикладом тебя сбили. Потерял сознание.

Потом они долго молчали, задумавшись каждый о своей судьбе, Совсем не страшно, думалось Станиславу, встретить смерть, только холод знобит тело да вот еще солнце — закатное — слишком ярко бьет в глаза.

— Ты разве на моего отряда?

— Из нашего. Не узнал разве, командир? Овсеенко мой фамилия, на мельнице в помощниках был.

— Ты... Овсеенко? Ты из деревни?

— Второй год.

Ночью, когда Овсеенко, закутавшись в шинель, спал, Станислав ходил из угла в угол, отсчитывая шага, прислушивался к темноте. Тишина окружала от до того плотно, что казалось, ее можно ощупывать руками. И не было в голове никаких мыслей. Произошедшее почему-то не занимало ум. Одна лишь боль в спине, острая, неутихавшая, не давала покоя.

— Овсеенко! — вслух рассуждал Станислав.— Расстрелять, говоришь? Меня расстрелять? За что? Разве я что-нибудь плохое сделал?

И не было ответа, и пусто было в голове, и мерял в темноте шаги, вслушиваясь в тишину. Наконец устал. Сел на пол, подвернув под себя ноги. Морил сон. Снилась Станиславу Тася, черные глаза ее, полные ужаса, мелькнуло лицо Бориса, а он, Станислав, все хохотал во весь рот, сверкая зубами... Бред и сон смешались.

— Вставай! — сапогом в бок, властно и сильно.

Вскочил. Зажмурился: в лицо било пронзительно яркое — фонарь. Овсеенко был уже на ногах. Длинные тени от их фигур ползли по стене на потолок.

— Выходи!

Вышли. В небе светили чистые и ясные звезды. И протянулось вперед засыпанное снегом поле, голубым, казалось, был тот снег. Вдали светилась окнами хата. Из нее доносился шум — музыка, песня, возбужденные голоса.

— Смерть! — пронеслось в голове,— Под гармошку помирать будем,— сказал он Овсеенко. Тот промолчал.

В избе дым стоял коромыслом. И они очутились лицом к лицу с толпой полупьяных. Перекошенные физиономии, танцующие по стенам тени, женский плач, злая перебранка, топот ног... голова шла кругом от этого дикого ералаша...

Глаза никак не могли остановиться на чем-нибудь одном: за столом, уставленном бутылками, увлеченно, с азартом спорили, какая-то пара боролась, то и дело падая на пол, кучка столпилась вокруг женщины — и приглушенная мольба одинокого голоса больно резала слух. С той же назойливостью, как причитание женщины, невпопад вторгалась в этот гомон скрипучая гармошка. Хорош был и сам гармонист — крепкий смазливый парень с простодушием в мутноватых глазах и длинными русыми волосами. Голова его клонилась на гармошку. Волосы закрывали лицо. Гармонист начинал дремать, потом резко вскидывал голову, широко растягивал мехи.

— Сволочи!— таким лирическим приветствием встретил их осповатый человек в надвинутой на глаза папахе.— Коммунисты, сукины сыны!— Он хотел было отвесить оплеуху Станиславу, да покачнулся, потерял равновесие и тяжело грохнулся об пол.

Овсеенко насильно приволокли к столу, лили в рот водку, задрав ему голову, били по зубам. Молчал Овсеенко, зажмурившись, и лишь бледная синева заливала его лицо и набухала на лбу жилка. «Разбили наших,— подумал Станислав,— пируют теперь, бандиты».

Вспомнили и про него. За руки выволокли на середину избы, приказали гармонисту играть громче.

— Танцуй... твою мать! Пока в дугу не скрутит — танцуй! Веселись, братва!

Сами по себе начали ноги отбивать знакомый такт: плясовая. Жаром обдало тело, лоб покрылся потом, пьяные лица сливались в одно, плыли волнами, тонули в тумане. И звон стоял в ушах, и в теле не умолкала боль, а ноги не знали усталости — били такт, по-прежнему четко били такт.

— Танцуй! — хлопали в ладоши где-то в скользкой туманной бездне, стучали бутылками, ревели, хохотали.

А в голове было одно: «Быстрей! Быстрей! Смерть! Смерть! Это смерть близится!» Он внезапно в отупении остановился, и все вокруг заняло свои места. Гармонист дремал. Зажав в пятерне бутылку, клевал носом осповатый казак. Шевелился только один. Он стоял на четвереньках возле кровати, на которой была распластана женщина в куче смятого рванья, старался забраться на эту кровать. Станислав, не помня себя, бросился на него, обеими руками вцепился в глотку и с тупым удовлетворением смотрел, как вылезали на лоб пьяные, налитые кровью бычьи глаза.

— Тише ты! Разбудишь,— донеслось до Станислава, и Станислав похолодел от этого шепота.

Крадучись, к нему приблизился Овсеенко, переодетый в английскую шинель, и такую же шинель накинул на плечи Станиславу.

— Одевайся и пошли! Авось, пронесет! — И потом, когда хутора остались далеко позади, он мягче сказал: — Ну и танцевал ты, у нас так никто не спляшет, впервые видел такое. Усыпил их пляской, попомнят они...

Обессиленные, двигались они прямиком к лесу. Навстречу им, сметая предрассветным ветром волчьи и заячьи следы на снегу, вставала заря. Густое синее пламя поднималосъ над лесом, меняя оттенки, вскоре сквовь синеву проступили розовые полосы — небо становилось алым: можно было принять его за луг в медуницах.

В рассветную пору в лесу, в снежных проталинах пахло настоем прошлогодней листвы. Станиславу снова припомнилась августовская ночь, встреча с тем черноволосым парнем, с веселыми крушноярскими ребятами. Становилось жарко от быстрой ходьбы; тело ныло от боли; невыносимо тянуло лечь в снег — этот пушистый снег манил своей мягкостью. Но нужно было идти, нельзя было отставать от Овсеенко, и два человека в английских шинелях долго брели по молчаливому бездорожью. Овсеенко шел бодро, даже радостно. Измученное лицо его время от времени озарялось улыбкой, широкой и уверенной. Коротким и теплым словом подбадривал он спутника, сдружиться с которым довелось в таких необычных обстоятельствах. А Станислав ощущал тревогу. Эта неясная пока тревога все усиливалась. У него было такое чувство, будто он должен был сделать что-то крайне важное, но что именно, Станислав никак не мог вспомнить. От этого бросало в нервную дрожь, томило подсознательное чувство неисполненного долга, и еще больше путались ноги и сильнее становилась боль во всем теле.

Шли днем.

Едва начало вечереть, в легком сумраке возник перед ними Крушноярск. Светился он редкими огнями, но и огни в воображении людей, увидевших их, превращались в самые притягательные, самые яркие в мирозданье солнца.

Перед шлагбаумом дорогу им перерезал пикет. Из железнодорожной будки вышел кряжистый человек в потертой кожанке, недоверчиво покосился на их английские шинели.

— Мы из плена,— объяснил ему Овсеенко.— Да разве ты не знаешь меня? Овсеенко моя фамилия.

Человек в кожанке выслушал его молча, и потом, когда Овсеенко сказал свое, коротко распорядился, обратившись к красноармейцам:

— Отвести в комендатуру, там разберутся.

— Пойдем! — обрадовался Овсеенко.— Куда хотите ведите! — и вдруг разразился хохотом.

Словно во сне, промелькнул следующий день. Охватив руками голову, Юткевич долго сидел на одном месте. Несколько раз дежурный красноармеец вызывал Овсеенко, и две пары ног отсчитывали, удаляясь, ровные шаги, они постепенно утихали, и в наступившей тишине еще громче билось его сердце. Полфунта хлеба валялось на столе, и хотя вторые сутки не ел Юткевич,— к хлебу не прикоснулся. В сумятице мыслей, в буре чувств роилось что-то неясное, и в этом роении путались и терялись здравые рассуждения. Овсеенко возвращался молчаливым и помрачневшим, падал на койку, отворачивался к стене, и вся его тяжелая фигура выражала только одно: не трогай, буду молчать, молчать долго и упорно. В рое мыслей и чувств возникал, оформлялся страх, стук сердца становился глуше, с перебоями, и тогда все тело охватывало липким холодом.

Полфунта лежало на столе. Юткевич поднялся, провел рукой по лицу, словно снимая с него невидимую паутину, шагнул к столу. И толчками, похожими на спазмы, подкатил к горлу голод. Юткевич схватил хлеб обеими руками, впился в пахучую мякоть зубами и, не разжевывая, кусок за куском жадно глотал хлеб, рассыпая крошки по столу.

И когда за ними обоими пришли — так и двинулся Юткевич, с хлебом, в темные крушноярские улицы, неся его как что-то особенно дорогое, особенно важное для него.

За столом сидели товарищи Тарас, Грай, Кравченко и какой-то незнакомый пожилой человек в черной вышитой сорочке. Левая рука командира Грая была забинтована. По-прежнему на плечи Тараса была накинута шинель. Похудевший Кравченко выглядел пятнадцатилетним подростком. Дорогими, своими, милыми казались эти люди Юткевичу.

— Добрый вечер,— сказал он.

Кравченко окинул беглым взглядом его фигуру, задержался на хлебе, зажатом в руке, бледные его щеки покраснели, и он тихо ответил:

— Здорово.

Товарищ Тарас поднялся с места, передал какие-то бумаги незнакомому человеку в черной вышитой сорочке, поправил шинель на плече.

— Ну, товарищи, дело всем вам понятное. В последнее время мы потеряли много людей. Война, товарищи, что ни говорите...

— Ты... ближе к делу,— вставил Грай, гася пальцами окурок.

— Не прерывай, Грай, сам знаю. Тут дело простое. Юткевич, которому мы доверили людей, которому мы поручили быть командиром, которого мы знали как дисциплинированного и верного товарища, совершил большое и непоправимое преступление.

Юткевич покачнулся, хлеб выпал из руки и глухо шлепнулся на пол. Хаотичный ход мыслей тотчас задержался на одном месте, сменил направление, стал яснее. Глазами Юткевич уставился в фигуру Кравченко: спокойным и сильным в своей неподвижности был в ту минуту Борис.

— Дай слово Юткевичу. Может, он объяснить хочет, что дало ему право не выполнить мой приказ.

Это произносит Грай — отчетливо, как бы взвешивая каждое слово. Юткевич переводит взгляд на товарища Тараса, видит, как могуч и плотен этот широкоплечий человек,— настоящий богатырь. Товарищ Тарас смотрит ему прямо в глаза, и... мнится Юткевичу в них немой укор.

— Говори, Юткевич.

Жаркий огонь обдает щеки, пробегает по телу дрожь, сердце снова бьется учащенно, подступает чувство страха, даже стонать вдруг хочется.

— Что ж говорить? — он пытливо всматривается в глаза всем собравшимся тут, он ищет поддержки, но не находит этой поддержки, ибо не будет ее, не будет. — Мне показалось... казалось, что сигнала не было.

— Да, его и не было,— внезапно усмехается Грай. — Однако ты бросился в атаку. Ведь подумать только! — скрывает возмущения Грай. — Два десятка бойцов бросил против эскадрона первоклассной кавалерии. Бессмыслица.

— Бессмыслица? — поднимает взор незнакомый человек. — Такая бессмыслица в данном случае называется несколько иначе. Ты понимаешь, командир, что значит — не выполнить в бою твой приказ?.. Я удивлен, каким образом он сам спасся.

— Мало того, Федор,— подбрасывает товарищ Тарас.— Я не знаю цену преступления Юткевича. Он бросил людей на верную гибель по капризу молодости, по неопытности.

— Дорого нам обходятся такие капризы.

Юткевич, почувствовав прилив решимости, срывается с места, подбегает к столу с вытянутыми вперед руками, он хочет сказать что-то, но слов нет, простых и нужных слов, и тело обмякло, опали руки, холодный пот обильно проступает на лице.

— Виноват... Думал — делаю правильно, думал победить. Я ведь молодой, товарищ Тарас, вот мне и хотелось... хотелось героем стать.

— Тебя сдерживал Артем, ты не послушался старшего, опытного партизана-команднра, не подчинился приказу Грая, нарушил волю партии.

И поднимается тогда Борис Кравченко, и в глазах его блеск какой-то особенный.

— Чужое молодечество заговорило в тебе, Юткевич, не наше молодое чувство. Наша молодость защищает Крушноярск, а ты выпал из ее рядов, недобитое вражеское нутро в тебе заговорило...

...И позднее, ожидая приговора, Юткевич пытался было заговорить с Овсеенко, но тот упорно отмалчивался, втянув голову в плечи. Лишь одно понимал Юткевич отлично: приговор будет окончательный, и ужас охватывал его, холодный пот крупными каплями выступал на теле.

Среди ночи проснулся он, прислушался к тишине и, как воришка, на цыпочках прокрался к двери. В щель он увидел Овсеенко, который, обняв руками винтовку, спал. Он нажал на дверь. Она поддалась. Лишь тонко скрипнула, и что-то замерло в труди Юткевича. Однако Овсеенко даже не шелохнулся.

Тогда он проскользнул мимо него и выскочил на улицу.

Жить! Жить!

Разрывая руками густо переплетенные ветви, покрытые снегом, продирался сквозь заросли Юткевич. Снег сыпался ему на голову, на лицо, но он все шел и шел вперед, словно спасаясь от погони. В болезненном воображении ему даже рисовалась та погоня. Ветви ударяли в грудь, хлестали по лицу, а он стремительно уходил в тьму, в деревья, будто одержимый дьяволом.

В это время в Крушнояреке готовились к эвакуации. Из тайных щелей, из нор и уголков вылезали тени прошлого. Тасин отец на глазах дочери достал из шкафа свой старый сюртук с серебряной звездочкой, шумно и старательно чистил его от пыли. Тася, на ходу забежав домой, связала в узел немудреный свой скарб — пару белья, томик Лессинга, случайно подвернувшийся под руки, тоже сунула в узел.

Отец, демонстративно шаркая щеткой по сюртуку, гудел фальцетом:

Тор-ре-адор, смелее в бой!

Тореадор!

Тореадор!..

Тася, подхватив узел, почти в самых дверях насмешливо попрощалась:

— До скорой встречи, папочка.

Отец швырнул щетку и злобно крикнул вдогонку:

— Можете не возвращаться. Обойдемся...

В коридоре комитета лицом к лицу встретилась с Кравченко. Засияла приветливой улыбкой навстречу ему: который день не виделись!

— Что со Стасиком?

И только теперь увидела, как хмуро и необычно бледно лицо Кравченко.

— В расход! — глухо процедил сквозь зубы, и узел Тасиных рук мягко упал на пол.

И побежала она комитетским коридором. Ее подхватили встревоженные люди: замелькали свертки, узлы, мешки. И где-то совсем близко грохнул взрыв — зазвенело, посыпалось из окон стекло. В суете людской потеряла из виду Кравченко, кто-то сунул ей в руки какие-то бумаги, чьи-то сильные ладони подтолкнули ее к выходу.

— Идите! — раздалось над самым ухом, и человеческой волной ее вынесло на улицу.

По улице тянулись обозы. Возле комитета грузили на телегу толстые пачки бумаг, пачки развязывались, бумажки, бумажонки рассыпались по грязной земле, ветер разносил их по всей улице.

Вдруг Тася увидела, как нечто огромное и непонятное разорвалось посреди улицы, земля вздрогнула, обозные лошади рванулись в сторону и — стоны, крики, ржание, стук, причитания, окровавленные клочья... И внезапно в наступившей вслед тишине зазвонили церковные колокола, и в громком звоне этом слышалась издевка над суетой человеческой. На крушноярских окраинах усиливался шум и грохот, а над всем этим царило багровое пламя разом вспыхнувших в городе пожаров.

Тянулись по крушноярским улицам обозы.

Юткевич слышал приглушенное прерывистое сердцебиение городского организма. Выбиваясь из сил, он пробирался незнакомыми ему местами, обходя стороной поселки и хутора, что возникали в темноте перед ним. Не ожидая того, он очутился на тракте. Остановился, думая, куда теперь свернуть. Когда остановился, почувствовал, какая тяжелая усталость овладевает телом, рванулся, весь напружинившись, побежал, но тотчас упал, закрывая лицо ладонями. В глазах завертелись разноцветные круги, полетели врассыпную яркие и красочные звезды, похожие на бенгальские огни. И пока не потерял сознания, слышал, как гудит многократным и певучим гулом земля под ним.

***

Вместе с мартом появляются первые признаки весны: земля, точно зверь, начинает неторопливо пробуждаться от зимней спячки и делает это с каждым днем решительнее. Солнце пригревает все сильнее, и над городом поднимается марево вешнего тумана.

Мартовское утро в городе щедро на краски и звуки. Солнце играет на подернутых морозными узорами стеклах всеми цветами радуги, и те же радуги, только поменьше, вспыхивают в конусах ледяных сосулек. Эти сосульки становятся похожими на удивительные сталактиты. Взвизгивают лопаты, счищая с тротуаров снег, в котором уже пробивают себе русла говорливые ручейки; лед на реке кое-где трескается, сугробы набухают — и, провалившись в них, попадаешь под снегом в темную студеную воду.

Колокола кафедрального собора славят весну дружным своим гоготом.

Очищенными от снега и льда тротуарами, улицами и переулкамм потянутся скоро в кафедральный горожане, чтобы там на богослужении, после родных и близких после дедов и прадедов — помянуть во здравие:

«Дай, господи, здоровье помазаннику твоему, доблестному спасителю всея святой Руси генералу Белову».

И будет бить головой о паркетный церковный пол подслеповатая старушка, будет осенять себя крестом:

«И ниспошли ему благословение твое и победу над супостатом»,— и после этого кто-то с громким вздохом помянет «за упокой» «самодержца всея Руси» имярек, с непременным дополнением: бывшего императора.

В праздничный день, в двенадцать часов пополудни, к кафедральному подкатывает группа всадников в английских шинелях. Вслед за всадниками скрипит полозьями старомодный возок. Возок останавливается у главного входа, над которым Саваоф, в позе циркового коверного, готовится изречь: «Войди в сей храм божий...»

Из возка вылезает приземистый пожилой человек. Грудь у него в аксельбантах и медалях, казацкая шашка волочится за ним по земле.

Это генерал Белов.

Дубовые двери широко распахиваются перед ним, его встречает благословением архиерей, хор захлебывается, словно на коронации, желает генералу «многая лета».

После службы генерал едет к кому-нибудь из городской аристократии на банкет, и по гарнизону дается команда: «Вольно!»

Густо высыпают на улицу солдаты, казаки, бойко лузгаются семечки, гудят голоса по корчмам, допоздна не умолкают смех, ругань, песни.

Вечером стая пьяных казаков ловит на темной улице девчат: визг и крик взлетают над городскими окраинам. Пьяный хохот и свирепая брань состязаются с девичьим плачем и стонами. Звенит разбитое стекло, пахнет гарью, и кое-где огонь пожара рассыпается фейерверком в подернутом мраком молчаливом небе.

Заливается на все лады взахлеб гармошка, пьяные ноги месят пожухлый снег, хмельные голоса врезаются в шум ночной улицы:

Мундир английский,

погон японский,

разбой российский,

правитель омский!

Эх, шарабан мой,

американка...

И наступает не по-весеннему влажная, томная ночь — и сквозь эту ночь команда по гарнизону: «Во-ольно-о!»

Мартовским утром от слепящего солнца, что ворвалось в окно, Юткевич проснулся внезапно. Сквозь большие, мощной готической формы окна солнце вливалось густо. Под его лучами каменные стены испаряли влагу,— и в тех испарениях клубилось солнце, Весна вторгалась а комнату, и Юткевич всем телом почувствовал неодолимую жажду жизни.

Стряхнул сон, огляделся. Он лежал на какой-то старинного фасона кушетке, на полу неподалеку валялась его английская шинель. Он проследил за движением солнечного луча и неожиданно улыбнулся. Вдруг на стеной послышались шаги, и, звякнув ключами, в комнату вошел низенький человек в сером мундире с голубыми нашивками на левом рукаве. Юткевич приподнялся на локте,

— Лежите, лежите,— торопливо вымолвил вошедший, приветливо улыбаясь; эта улыбка была почти приятельской. — Вы отоспались?

— Да, выспался.

Человек приблизился к кушетке, поднял с пола шинель, повесил ее на снннку стула.

— Приведите себя в порядок, вас хочет видеть генерал.

— Можем идти. У меня, видите ли, путешествие сюда было не совсем обычное...

— Да, путешествие было необычное. Пойдемте.

Юткевич вышел с военным в длинный темноватый коридор, В перспективе сверкали стеклянные двери. Юткевич оглянулся, но конвоя никакого не было. Низенький военный попросил его подождать и бесшумно исчез за одной из дверей. Через минуту эти двери широко распахнулись, и, войдя в них, Юткевич сразу вспыхнул — навстречу ему, раскинув руки, шел отец.

— Блудный сын, блудный сын! — сжал в нежных отцовских объятиях Стася,— Генерал, это — мой сын.

Лишь теперь Станислав заметил генерала: за широченным, тяжелым и неуклюжим столом сидит седоволосый приземистый человек, все лицо у него в морщинах, рот ощерился в улыбке и открыл желтые редеющие зубы.

— Я всегда вам повторял, господни Юткевич, что ваш сын отыщет своего родителя. Ну, берите его под свою опеку. У молодого человека такой вид, будто он с того света вернулся.

— Так точно, генерал, с того света! — добродушно похлопывая сына по плечу, говорит отец. — Ну, пойдем, пойдем...

Они выходят на залитую солнцем улицу. Отец о чем-то все говорит и говорит. Смысл слов не доходит до сознания Станислава, потому что он словно пьяный от этой встречи, от вешнего гула городской улицы, от теплого и огромного солнца.

— Ты здесь на гастролях, папа?

— Нет, Стасик, нет. Я тут служу. Я сменил ремесло. Я теперь военный человек! — и отец заглядывает ему в лицо, как бы ища в нем следы удивления.— А вот ты, ты должен заняться моим ремеслом. Я думал об этом всю зиму напролет, пока тебя не было, я нашел партнершу тебе. Если б ты ее видел! Да вот придем домой, увидишь!

— Где мама?

Отец некоторое время молчит. Берет сына крепко своей рукой под локоть, голос его звучит тише и мягче.

— Не дождалась старушка светлого часа... Тиф, Стасик, тиф...

...В детстве всегда рассказывают сказки, и забавляют мальчишеский ум в тех сказках прекрасные царевны. Словно царевна из сказки, предстала перед Юткевичем и она. Вероятно, потому, что солнце позолотило волну непокорных волос, что ослепила глаза белизна ее одежд — она завладела его вниманием, заполнила собой всю комнату, все его существо, весь свет. Мир перестал существовать в ту минуту для него.

Отец молча следил за ним, проверяя впечатление. Потом, пряча лукавую улыбку, промолвил:

— Знакомьтесь... Это мой сын...

Она приветливо рассмеялась и вслед за этим — грудным мелодичным голосом:

— О вас много наслышана... Будем знакомы... Эльга мое имя...

И тут вся власть оказалась в руках отца. Переутомленный впечатлениями необыкновенного дня, Станислав хотел спать, но этого не позволил ему отец, заставил переодеться, и они поехали в театр.

Шумная и беззаботная толпа заполняла этот театр. То и дело встречались военные мундиры, слышался звон и приглушенный печатный шаг вымуштрованной походки. Станислав прислонился к белой колонне, следя за толпой. Откуда-то вынырнул отец, схватил за локоть, увлек за собой.

— Не скучай, Стасик, ты увидишь ее на сцене. Я с нею буду нынче танцевать! — и в голосе его прозвучали горделивые нотки.

Станислав был определен в большую пустую ложу. Взглядом эавсегдатая и знатока осмотрел он суховатую фигуру дирижера, отметил про себя его подозрительно покрасневший нос, прислушался к шуму в зале. Была в этом шуме какая-то праздничность, и Станислав подумал, что нынче, должно быть, и впрямь какой-нибудь праздник. Отведя в сторону бархатный занавес, на авансцену вышел конферансье. Зал притих.

—- Почтенные господа! Я хочу сообщить приятную новость. Кроме объявленных артистов, в сегодняшнем концерте принимает участие выдающийся артист, премьер императорских театров Павел Юткевич.

Зал забушевал. Гром аплодисментов и возгласов длился, пожалуй, полчаса. Напудренный конферансье раскланивался во все стороны, словно бы эта овация касалась его лично. «Ай-да отец! —восхищенно подумал Станислав. — Бес у него в крови». Подумав так, он с тревогой посмотрел на дирижера, который копался в нотах рассеянно и безразлично. Но вот над пультом мигнула лампочка. Дирижер вздрогнул, вытянул руку, сделал взмах ею, и вся настороженность Станислава пропала сама собой: оркестр вступил энергично, слаженно, уверенно.

В антракте в театр прибыл генерал Белов. Низенький военный, который давеча заходил за Станиславом, сопровождал его. Их появление было встречено дружным «ур-ра-а», женщины хлопали в ладоши. Генерал Белов, раскланиваясь по сторонам, прошествовал в третий ряд, и вскоре вокруг него расселось несколько человек в военной форме.

— Я приехал посмотреть Юткевича,— донеслось до Станислава сказанное генералом, и Станислав понял, что отец занимает в беловской армии не последнее место.

Затаив дыхание, следил Станислав за сценой. Тихо и мелодично запели флейты, приглушенно, бархатисто прозвучал фагот, скрипачи придержали свои смычки — и в разноцветных лучах прожекторов появилась Эльга Райх. Очарованный зал, казалось, онемел. Легко, как бы заметая следы своего нежного полета ритмичным подрагиванием газовой вуали, двигалась по сцене актриса. Вслед за ней широкими прыжками шел Юткевич. Он словно бы гнался за неуловимым существом, а оно, выскакивая из его рук, устремляло свой полет все дальше и дальше. Вдруг кто-то коснулся плеча Станислава, Он вздрогнул и обернулся.

— Пардон, вы — его сын? — спросил шепотом молодой человек с подведенными глазами.— Я так и думал. Мне перед самым выходом сказали, что я должен уступить место маэстро Юткевичу.— И он перевел печальный взгляд на сцену.

— Вы танцуете с Эльгой Райх? — догадался Станислав,

— Да, я танцую с ней. Но сегодня мне сказали: успокойтесь, молодой человек, не надо волноваться. Простите, но ваш отец — деспот. Разве ему танцевать с Райх? У него старческое, вялое тело.

Станислав удивленно взглянул на актера. Тот как-то печально усмехнулся. У него неприятно дрожала нижняя губа.

— О мастерстве отца я высокого мнения,— тихо, но резко произнес Станислав и повернулся к актеру спиной.

— Я не отрицаю этого. Но его ценят у нас прежде всего за его дипломатические, политические способности... — В голосе слышна была ирония, и Станислав заставил себя сдержаться, чтобы не оскорбить нового своего знакомца.

...И потянулось сквозь дни и ночи, недели и месяцы тяжелое, как проклятие, бездумье. Рассудительность дремала, ленивой чередой брели мысли; наступила апатия, безволие. Лишь изредка овладевали плотью какие-то более определенные желания. И случалось это тогда, когда очаровательная Эльга всматривалась в него узкими, длинными своими глазами, когда солнце горело в рыжих ее волосах. Но, анализируя свои желания, он приходил к одному неопровержимому и окончательному выводу: ему было завидно, что отец мог обходиться с нею так легко я запросто, подчеркивая каждым своим жестом, что он сделал для нее, Эльги Райх, все, что до появления Павла Юткевича бытие ее равнялось нулю, что вес и достоинство ее, как женщины, как актрисы, возросли и повысились только благодаря ему, Павлу Юткевичу. Зависть преследовала Станислава, подавляя все остальные чувства, зависть владела его духом и телом.

Павел Юткевич исподволь, но упорно приближал к себе сына. И прибегал теперь к иным средствам, чем когда-то.

О разногласиях былых лет сын с отцом попросту не вспоминали, прикидываясь, будто жизнь у них всегда была ровной, устойчивой. У отца откуда-то нашлось множество ласковых и теплых слов, адресуемых сыну, отец придумывал для сына разные занятия, выводя его из одиночества.

По утрам отец приходил к сыну, садился на край постели, и от его фигуры веяло здоровьем и силой. Сын машинально подтягивал одеяло, сын почему-то краснел, сын испытывал неловкое чувство от того, что отец сидит близко, что отец нагой. Ему казалось, что отец является сюда лишь для того, чтобы похвалиться своим сильным и тренированным телом. Станислав прикрывал веки, приотворялся спящим, но отец тормошил его, посмеивался над девичьей его застенчивостью. Отец срывал одеяло, большими ладонями хватал сына за плечи, с хохотом тряс его.

— Поднимайся, поднимайся! Хватит киснуть. Сейчас придет Эльга, и мы начнем тренироваться. Вставай!

Станислав тянулся за трико, отец вырывал его из рук, швырял в противоположный угол комнаты.

— Трусы! Только одни трусы!

Потом в дверь осторожно стучалась Эльга, желая доброго дня, и, заслыша ее голос, Станислав чувствовал, как лицо его заливается краской, а отец при этом подмигивал левым глазом.

— Раз, два, три! Раз, два, три! Маэстро, повторите ноктюрн. Эльге нынче снился эскадрон гусар, и у нее немножко усталое тело. Повторите, маэстро. Ей нужно набраться сил.

Меланхоличный пианист откидывал рукой липкие волосы, назойливо спадавшие на глаза, легко касался клавиш и, прислушиваясь к мягким звукам инструмента, в задумчивости опускал веки.

Эльга Райх повторяла сложный хореографический рисунок, а Павел Юткевич следил за нею, и в глазах его загорались загадочные огоньки.

Однажды утром, во время тренировки, Станиславу выпало репетировать вместе с ней. Пианист по-прежнему щулился. Словно живое существо, вздыхало фортепиано.

В разгар танца Станислав, не доведя до конца па, остановился. Эльга Райх вскинула на него удивленный взор:

— Вы сбились?

Станислав покачал головой:

— Вы спутали.

— Я? — щеки Эльги вспыхнули.— Я не путаю. Вам это показалось.

Он приблизился к ней, взял за руки, заглянул в глаза.

— Почему вы чураетесь меня? — глухо прозвучал его вопрос.— Неужели вы не замечаете, что мне досадно видеть отношение отца к вам? Разве вы не видите, как тяжело мне?

Эльга попыталась высвободить руки, а он вдруг привлек ее к себе, и она ощутила сильное и гулкое сердцебиение в его груди.

— Почему вы относитесь ко мне так казенно? Я — не ваш партнер! Я не желаю быть вашим партнером! Не желаю и не буду!

Меланхоличный пианист взял заключительный аккорд пьесы и снова начал ее. Он не слышал их разговора, он прилежно и строго исполнял свою работу.

— Я пережил страшное потрясение, видел в лицо смерть, по ту сторону фронта меня уже схоронили. У меня искалечена юность, Эльга, у меня жизнь исковеркана.

Она уже не пыталась больше вырваться, она даже уронила голову на его крепкую и упругую грудь, она слушала это внезапное признание.

— Отца я ненавижу, боюсь его... Будь у меня иной отец, Эльга, будь другое детство, я сам был бы другим человеком. Я искал свою юность, Эльга, я искал близких себе людей и не нашел их. Я жаждал товарищества, искал истинную молодость, а напоролся на смерть, бежал от нее, но мчится, бешено мчится она вдогонку за мной до сих пор. Что осталось у меня от призрачной дружбы, Эльга? Ненависть. Всепоглощающая и тяжелая ненависть. И некуда деваться мне от нее...

Он замолчал. И пианист окончил игру, не зная, что ему делать дальше — повторять ноктюрн или нет. Отец не показывался. И воспользовавшись этой неожиданной паузой, Эльга осторожно выскользнула из его рук и торопливыми шагами направилась к дверям. Он спохватился и рванулся следом за ней. Эльга ускорила шаги. Он побежал. Через длинную анфиладу комнат бежал он за ней. Гулко хлопали двери. Развевались в такт бегу портьеры. Множество люстр отражало эту погоню. Бег мелькал в стекле, в никеле, в полированном дереве. Все бежало вместе с ним по этому большому дому. За окнами бежало утреннее солнце. Бежали солнечные лучи, вспышки их, тени. Этот бег охватил весь мир, и надо было во что бы то ни стало догнать.

И вдруг он остановился.

Он преодолел себя. Он почувствовал эту победу всем своим существом.

...Как обычно, отец пришел будить его. Лицо отца было озабоченным.

— Вставай, Стась! Вы будете тренироваться без меня. Я занят нынче, очень занят.— И отец приготовился уйти.

— Куда ты?

Отец досадливо махнул рукой, сердито скривил рот.

— У нас на фронте осложнения, Стась... Не стоит говорить, это неинтересно, скучно.

И только теперь вспомнил Станислав, что он ведь, собственно говоря, и не знает, чем занимается в ставке генерала Белова его отец, и ему вдруг захотелось узнать это немедленно.

— Папочка... ты извини меня... Меня интересует, чем ты вдесь занимаешься?

— Я? — отец испытующе посмотрел сыну в глаза. — Я ведь не спрашивал у тебя, что ты делал все это время.

Станислав спрыгнул с постели.

— Служил в крушноярском комитете, был на фронте, убил офицера беловской армии! — Это произнесено было вызывающе и с издевкой.

— И после? — этот вопрос отца не скрыл его тревоги.

— А потом меня приговорили к расстрелу. Недоследили, я убежал. Слышишь?

Павел Юткевич подошел к сыну, взял его за локоть.

— Ты взволнован, Стась. Расстрел из-за отца, да?

Станислав злорадно засмеялся.

— Нет, папочка... Мы не знали, где ты и кто ты.

— Ты говоришь — мы?

Отец посмотрел на сына в упор, и во взгляде этом опять, как и много раз прежде, прочитал Станислав его превосходство над собой.

— Они... не знали, кто ты...— почему-то совсем тихо сказал сын.

— Ого! — на этот раз смеялся старший Юткевич.— А знай они, что твой отец — дипломатический советник при штабе генерала Белова, они тебя не проморгали бы. У этого народца — черная злоба, животная ненависть.

Станислав отвернулся. Он стоял несколько минут с опущенной головой. Руки плетьми опали вдоль тела. Отец лишь в это утро разглядел следы царапин на них.

— И ты мне талдычишь о мастерстве?..

— Мастерство, Стась, не перечит войне. Ты порасспроси Эльгу, как встречают ее солдаты нашей армии. Ее танец дарит им ощущение покоя, бодрости, уверенности, пробуждает волевые импульсы в грубых солдатских сердцах. А это что-нибудь да значит.

— Я спрацшваю о тебе, отец! — резко обернулся он к нему.

Павел Юткевич посмотрел на часы, они показывали восемь. В наступившей тишине бой часов прозвучал мелодично и ровно.

— Я стар,— спокойно и рассудительно отвечал отец,— Мастерство мое на исходе, я передаю его тебе. Ты способный. Что же мне остается делать? Я все-таки обязан служить своим людям, тем людям, которые взрастили мой талант, создали мне славу, приняли меня в свой круг. Я благодарно служу им, и ты в конце концов можешь идти по отцовским стопам. Тревожные времена настали для искусства... Подумай.

И он не спеша направился к двери, давая сыну возможность обдумать и уяснить сказанное. Гулко и ровно удалялись его шаги. Напряженно прислушивался к ним Станислав. И по мере того как затихали шаги отца, в сознания его крепла решимость.

Эта решимость не покидала его весь день. В каком-то отупелом состоянии он принялся одеваться, и движения его были резки, лихорадочны. Порвались шнурки, он их долго связывал, и вскипала злость, бурная, ищущая выхода. Из глубины дома донеслись звуки фортепиано. Эльга тренировалась в зале одна, и меланхоличный пианист старался как никогда. Шнурки завязаны, он стоит возле зеркала, он проводит ладонью но щеке, ладонь ощущает мягкое покалывание волос — «бриться, бриться пора». Поворачиваясь на месте, он озирает свою фигуру, расправляет складки на пиджаке, складки собираются снова. «Ишь, как располнел отец»,— пиджак с отцовского плеча.

Потом он, раздвинув портьеры, следит за Эльгой, Она замечает его приход, розовеет, подбегает к пианисту, останавливает его — и пианист, сделав поклон, покидает комнату.

— Почему ты так нарядился?

Он сжимает нервными пальцами скомканные портьеры, сдерживая себя, произносит:

— Я ухожу. Сказать об этом и зашел.

— Куда ты?

— Я? — Портьеры разлетаются в стороны.— Надо бы спросить, надолго ли...

Пытливо вглядываясь, Эльга подбегает к нему, руки обивают шею, голова припадает к груди, и глаза — близко-близко.

— А жизнь? Долгая жизнь наша? — переходит на трепетный и тревожный шепот.— Вижу, навсегда уходишь, нехорошее лицо у тебя... Злой ты, жестокий, недобрый... Все вы таковы.

Он круто поворачивается и резкими шагами выходит из дома, чтоб никогда больше в нем не появляться.

В тот же день адъютант генерала Белова вручает красноносому долговязому полковнику приказ: Юткевича Станислава Павловича, девятнадцати лет от роду... и так далее... и так далее... и так далее... — зачислить в личный отряд генерала Белова. Основание: резолюция генерала. Подпись. Дата. Печать.

.................................................................................

.................................................................................

Мундир английский,

погон японский,

разбой российский,

правитель омский.

Эх, шарабан мой,

американка!

А я девчонка, да...

— Тс-с-с! Тс-с-с! Господа! Тут среди нас дамы, среди вас прекрасный пол. Ни к чему омрачать сегодняшнюю интимную и романтическую обстановку нашими боевыми буднями. Я знаю — все вы верны до самопожертвования славному русскому воинству...

— Ур-ра-а!

— Хох! Хох!

— Горько! Горько-о!

— Милочка, поцелуй. Ну, еще, милочка!

— Ну, пупсик!

— Пупсик, мой милый пупсик!

— За русское воинство — осушить чары!

— За пупсика! За пупсика, черти, выпить!

И, расплескивая вино на скатерть, на расстегнувшийся в самом непристойном месте мундир, на головы соседей, молоденький рыжий офицерик пробирается к тамаде, только что говорившему о славном русском воинстве.

— Ты-тты... тта-ма-да?

— Тамада.

— Тта... тты... мне ду-дудру-руг?

— Друг, Жоржик.

— Та-ак пей... мать твою... за пу-уп-псик-ка! Н-на! — дрожащими руками он сует свой рюмку тамаде, и тот часто-часто моргает глазами.

Только два человека не принимали участия в общем разгуле, только двое сидели, низко склонив над рюмками головы и попыхивая сигаретами.

— Саша, — с трудом ворочая языком, лип к смуглолицему уродцу Станислав Юткевич. — Не могу, Саша. К горлу подступает, воротит.

— А ты пей, Стасик, пей, — тыкал тот коротышками-пальцами, поросшими черными волосами, в рюмку, и на уродливом лице его появлялась гримаса не то сочувствия, не то презрения.— Пей до дна, вот и перестанешь размышлять о всякой всячине, привыкнешь к нашей компании, забудешь об отце.

— Нет, Саша, совесть есть, угрызения...— теребит себя за липкие кудри.— На фронт бы скорее, ни дум тебе, ни забот...

— Пей до дна, пей!..

«Пей до дна, пей!» — издалека, сквозь дымку, сквозь чад голосов, писк женщин, икоту и звон, сквозь треньканье рояля — издалека, издалека, как во сне.

И наступает сон — в судорогах сознания возникает желание вырваться на ветреный простор, в ночь, набрать полную грудь свежего воздуха, а рядом проносится безусый, кругленький (кадочка, да и только) немец-офицер и мелькает кисель груди, оттененный багрянцем пролитого вина, а потом вдруг в путаницу пьяных видений вторгается бой часов — раз, два, три... десять, одиннадцать, двенадцать... Роковой двенадцатый час.

...В метелицу, в ночь, в разметенную безграничность снежных просторов, когда опадают с неба спелыми сливами звезды, когда ветер досуха обжигает тебе лицо, а в том ветре струятся едва слышные напевы весны, когда еще трещит голова от беспробудных пьяных ночей, — в метелицу, в ночь, в разметенную безграничность снежных просторов: «По коням!»

Молчаливые пригороды проезжали с песней; удалой, залихватский тенорок выкартавливал «Марусю» — бесстыдную песню, и казаки — вольница донская — хрипловатыми басами подхватывали за тенором, да в песню врезалась время от времени зычная офицерская команда. Молчаливые пригороды оглашало эхо; синие дали, окутанные мглой, надвигались на всадников, и силуэты их как бы теряли свою материальную весомость, принимая очертания сказочных призраков.

Ветер хлестал Юткевича по лицу, и он закрывал глаза, сдерживая лошадь. Лошадь мягко пританцовывала, пытаясь встать на дыбы. В струях ветра и лошадь ловила дыхание весны, и горячая кровь ее круто вскипала в жилах. А Юткевича томила жажда покоя, какая-то лирическая гамма зазвучала в душе и отозвалась во всем теле, он рванул повод, и лошадь укротила порыв воли.

Песня оборвалась. Только слышен был лошадиный храп да негромкий стук копыт. Молчали казаки. И подумалось Юткевичу: должно быть, каждого из них волнует предстоящий бой, ведь не только о недавнем разгуле думают они, а может, кое-кто вспоминает родной дом свой. Но сразу же перед мысленным взором возникла фигура заросшего черной щетиной Саши Масловского — нового приятеля... то, как, цедя сквозь желтые зубы липкую слюну, Саша Масловский цинично ронял:

— Армия... Поллитровку да бабу посули, в бой ринутся. Голь, шантрапа, пройдоха на пройдохе, тля паршивая!..

Выплевывая эти слова, он щеголевато шлепал ременной нагайкой по навакшенным желтым крагам и тем самым как бы подчеркивал свое превосходство над казаками.

Как-то раз Юткевич поделился с Масловским сомнениями. Зачислен он в отряд, ходит в офицерах, да косо поглядывают на него казаки, молчат, но догадываешься, пренебрегают. Да и откуда к такому офицеру быть уважению у казаков? В ответ — рассмеялся Масловский:

Ты... ребенок, Юткевич, и больше ничего! Ты адъютант его высокородия... секретарь, так сказать, личный. Ты же сын Юткевича, и оставить тебя рядовым — конфуз.— И, отвратительно скаля зубы, насмешливо взял его под локоть.— Авторитет же у казаков завоюем, подожди, научу. Вот отправимся в поход, и мы — на щите... Учить нас не надо, закаленные!

От речей Масловского несло цинизмом, как и всегда но — удивительная вещь! — спокойно принимал их Юткевич: из безродного сброда, из офицеров, как на подбор рыжих, облюбовал он себе этого черноволосого дьявола — за легкость житейскую, за беспросветный скепсис, за необъяснимую доброту к нему, к Юткевичу.

И урок состоялся — в один прекрасный вечер.

В тишине предвесеннего вечера лениво и уютно валил из труб дым. На окраине села — за плетнями, за хатами, за банями — тоненько мычал теленок: ни дать ни взять ребенок плачет. Кое-где подавали голос собаки. Возле избы старосты толпились мужики, бросая настороженные взгляды на офицера, восседавшего на низкой арабской лошадке.

— Всех разместить, староста, накормить от пуза! — выкрикивал офицерик, и потомок арабских скакунов испуганно стриг ушами, слыша над собой резкий голос.— А если что не так... смотри у меня,— и в воздухе взвизгнула нагайка.

Староста моргал глазами (в сумерках их белки казались почти прозрачными) и молча жевал кончик уса, покорно кивая головой. Когда офицер кончил чваниться, староста повернулся к мужикам и глухо отрубил:

— Все слышали? Так идите, встречайте... дорогих гостей. А если что... Смотри! — он сжал крепкий кулак.

Мужики разошлись.

Офицеры разместились у тех, кто побогаче. На каждый кивок постояльцев хозяева отзывались дробным и угодливым смешком, дебелые хозяйские девицы краснели туго и потно. За большим столом не унимался сытый гогот, и Юткевич испытывал неясное ему чувство брезгливости. Он тоскливо вглядывался в своих «товарищей», пытался проглотить самогон, но томительная грусть подкатила скользким комком, и он отвернулся, чтобы не выдать себя. И тут рядом очутился Масловский, кривая ухмылка придвинулась вплотную, и противным перегаром обдал глухой шепот:

— Выйдем, Юткевич.

Машинально он двинулся за ним, лишь бы только вырваться на свежий воздух. В сенях Масловский подхватил его под руку и, склонясь к уху, вкрадчиво сказал:

— К казакам! Ведь здесь — чистенькие, а раздень — миазмы! — слова эти были произнесены со значением, будто говоривший сам удивлялся своей эрудиции.

Еще на улице ударил в уши перебор гармоники, заливистый крик женских голосов, разгульное аханье и чмоканье, точно сотня поросят склонили рыла над корытами.

— Офицеры! — пронеслось по избе.

Масловский, уступая путь Юткевичу, метнул глазом в есаула, пытавшегося взять под козырек, сказал:

— Вольно, вольно! Принимайте в свою компанию...

За столом возникла суета, их усадили в угол, под иконы,— темные лики святых привычно и строго наблюдали за разливом половодья, бушевавшего в избе. Куда ни погляди — всюду были бутылки с желтоватым питьем, со всех сторон слышался звон стаканов, в который вплетались брань, визг, скрип, топот. В широких, довоенного кроя, шароварах выплясывал «казачка» под писклявую гармошку и скабрезные шутки огромный казак, и кривая шашка его выплясывала вместе с ним. Вдруг Юткевич заметил казака, который вышел из-за перегородки, потягиваясь и лениво зевая. Довольный скотский блеск таили его глаза. Казак с минуту стоял, следя за танцором, на лице его вспыхнула улыбка, и, ловко стукнув подкованным сапогом, он кинулся в пляс. В тот же миг к Масловскому наклонился есаул, они недолго пошептались, и Масловский затрясся от смеха. Потом есаул обратился к Юткевичу:

— Казаки приглашают господ офицеров в общий котел,— И он загадочно рассмеялся мелким смехом, разглаживая пушистые усы. — Хлопцы! Офицеры в общий котел! — Их повели за перегородку, и в полумраке комнатушки Юткевич увидел женские тела.

— Я... — резко повернулся, чувствуя, что краснеет, к Масловскому, но тот, подбадривая, захохотал и толкнул вперед к широкой постели.

— Иди, иди... Это крещение, «общим котел»! — выкрикнул он с тупой злостью.

А есаул с пышными усами поднес Юткевичу стакан с самогоном, и вместе с запахом сивушного масла Юткевич почувствовал, что валится всем телом на мягкую постель. Ударил еще резче запах сивухи и взопревшей плоти. Руки лихорадочно делали то, что им надо было делать, и все, до того еще тревожившее в пьяных рассуждениях, пропало, им овладел густой и звонкий мрак.

...«По коням!» — и затопали ноги, зазвенели окна, захлопали двери, загудели голоса, над гомоном гулянки пронесся переполох. На бегу к двери Юткевич видел, как с грохотом перевернулся стол, упал на ту постель, где он только что принимал свое «крещение», — только звенели по избе осколки разбитых бутылок, тарелок и стаканов.

«По коням!» — галопом через деревню, через изгороди, и тонкий над лужами лед с хрустом взрывался под копытами лошадей. В предрассветном мареве карьером летели мимо кусты, заборы, хмурые деревья. Где-то позади еще слышался грохот орудийных колес. В бешеном аллюре мнилось: по пятам преследует враг, подкравшийся в разгар гулянки.

И где-то за деревней вдруг эластично лопнул воздух, посыпались звонкие осколки, округа наполнилась этим угрожающим звуком, и Юткевичу показалось, что это не умолкает звон внезапно прерванного разгула. Но сквозь предрассветное марево увидел он, как поднялся на дыбы конь полковника и безвольное полковничье туловище, словно бутафорская кукла, проделало в воздухе причудливое сальто и шмякнулось в истоптанный снег. Офицеры, скакавшие впереди, тотчас осадили лошадей и столпились. Не успел к ним подъехать Юткевич, как Масловский, выхватив шашку, зычно, казалось, всем своим омерзительным нутром выкрикнул:

— Кар-р-рьер! За мной! С богом!..

Юткевича едва не сбило потоком всадников, слава богу, что лошадь одним прыжком вынесла его на другую сторону дороги, в снег. Казаки с обнаженными шашками, гикая, мчались мимо. Тогда и он рванул было лошадь, но холодный голос словно вбил его в землю.

— Стойте! Штабным офицерам не следует бросаться в бой.

Сдержав лошадь, он оглянулся. Рядом с ним был офицер, который некогда пил за «пупсика». У офицера мелко стучали зубы, бледное лицо исказила гримаса отчаяния и страха.

— Смотрите! Смотрите... как вас там! По-ошла рубка! — цедил сквозь припухшие губы офицер, тыча перед собой рукояткой нагайки.

За казачьей цепью появились какие-то маленькие силуэты. Все чаще и чаще гремели выстрелы, и тонкий дымок стлался над полем. «Враг!» — мелькнуло в голове. И где-то закартавил пулемет, вспарывая утреннюю тишину. Тут и там падали лошади. Ветер носил их ржание. «Крушноярцы!» - крутилось в мозгу. Юткевич рванул за уздцы.

— Стойте! Куда вы?..

— Туда! — шпорами кольнул лошадиные бока и помчался, припав к гриве, вперед.

Все существо было охвачено азартом, вспыхнуло презрение к офицеру-«пупсику», гнала вперед настойчивая и всесильная удаль. Вскоре он уже врезался в цепь казаков, вырвал шашку, рубанул ею, услышал визг пули над лошадиной головой. Гул стоял вокруг. В предсмертной судороге какой-то казак царапал руками окровавленный рыжий снег. Промелькнул и исчез из виду. И вдруг он увидел до боли знакомое лицо. Кравченко! Словно бы вплотную сошлись глазами. Он занес шашку над головой и тотчас почувствовал, что рука безвольно упала. Дрожа всем телом, он выхватил из кобуры наган. Прицелился в знакомые и внезапно такие близкие глаза. Раздался выстрел, и дрогнула рука с наганом. Лошадь осела на задние ноги, и перед взором замельтешили казаки. На один какой-то краткий миг он заметил папаху Масловского, и в дыму и грохоте, в круговерти боя все слилось в сплошном, бешеном химерическом полете.

***

Несколько дней спустя армия заняла город, и в маленькой деревянной церкви, с колокольни которой еще вчера бил красноармейский пулемет, худощавый попик справлял молебен. Были жертвы, и этот самый попик привычно-равнодушно гнусавил панихиду, щедро приправленную густым запахом ладана. Скороговоркой назывались имена убитых, и на живых сквозь гримасы предсмертных мук и ненависти бросали застывший насмешливый взор те убитые.

Командующий прислал господам офицерам выражение сочувствия по поводу гибели полковника и вместе с сочувствием — неожиданный для всех приказ: командование армией (во всяком случае, так называли тогда отряды, выступавшие на фронт в первой цепи), принимал офицер Масловский. Это было более чем неожиданностью, это было оскорблением. Оскорбились офицеры. Масловского считали мужиком, а его насмешливость всегда вызывала у других бурю возмущения. О нем ходили грязные анекдоты, а его близость к казакам и солдатам объяснялась не только «позерством» и игрой в «демократичность», но и патологическими качествами этого офицера.

Однако хитрый и рассудительный генерал Белов знал, что делал. Генерал полагал, что три четверти кампаний во всемирной военной истории завершались поражением исключительно из-за офицерского состава. Ему хотелось навести железную дисциплину, а навести ее мог именно Масловский, который не делил со всеми остальными офицерами ни рюмки, ни развлечений, ни взглядов. Масловского любили казаки, и это импонировало «народной армии».

Юткевич сошелся с Масловским как-то незаметно для себя, и привлекли Юткевича резкие и уничтожающие парадоксы Масловского в адрес офицеров. Низки и никчемны были офицерские интересы, и все они представлялись Юткевичу одной сплошной равниной — ни травинки, ни ложбинки. Когда до Юткевича стали доходить грязные анекдоты о Масловском, он отмахнулся от них, как старался отмахнуться, одиночка в этом мире, от всего пошлого в жизни. Случай с «крещением» напомнил некоторые анекдотические ситуации, но то ведь был «общий котел» — и Юткевич истолковал это как уступку требованиям «демократизма».

Рыжеволосый офицерик-«пупсик», встретив Юткевича, подхватил его под руку и, пожимая локоть, как-то проникновенно завел:

— Вы, коллега, забудьте, пожалуйста, наш давешний разговор перед боем. Я тогда не выспался, был чертовски утомлен...

— Не понимаю, что вас волнует? — деликатно спросил Юткевич.

«Пупсик» ощупывал глазками всю фигуру Юткевича и все сжимал его локоть.

— Не скажите, не скажите, коллега. Вы поступили геройски, а я... смалодушничал. А теперь у нас новый полковник и все такое...

— В какую зависимость с назначением Масловского вы ставите наш разговор перед тем боем? — последовал открыто удивленный вопрос.

— Ну... ваша близость с полковником...

Юткевич резко вырвал руку.

Новый полковник, вопреки ожиданиям казаков и солдат, втайне рассчитывавших на вольную жизнь у «своего» начальника, круто прибирал армию к рукам.

Наступили теплые весенние дни. Стремительно и неукротимо таяли снега. Уже вплотную к высоким городским берегам подступала обремененная весенним паводком река. Солнечные лучи играли на косматых спинах речных волн, разбиваясь в золотистые искры. Горделиво несла свой цветастый полог весна, и выдавались ночи, укрытые этим пологом: влажный ветер, казалось, доносил далекий влекущий запах степных просторов. Враг был вдалеке, и вешними теми ночами о нем не думалось.

Казаки и солдаты томились по вольнице — тесно было им в этом маленьком городке. Мало-помалу бурное казацкое гульбище, затопив городок, перекинулось в ближние деревни и села.

Вот тут-то и проявил себя во всем блеске полковник.

Однажды вечером полковнику рапортовали, что пикет на реке заметил маленькую лодку. Это было подозрительным, так как в разгар половодья редко кто отваживался переплывать на другой берег. По лодке стреляли, но ничего этим не достигли. Полковник приказал снять пикет и посадить его в полном составе на гауптвахту. Ночью полковник направился в казармы. Возмущению его не было предела, в казармах он обнаружил не одного в стельку пьяного казака, многие же вообще разгуливали где-то, а часовой возле конюшен спал безмятежным сном, надвинув на глаза папаху. Вызванные казачьи есаулы пытались было оправдаться тем, что охрану казарм следует возложить на солдат, а казаки — народ вольнолюбивый, и дисциплина для них, дескать, что тюремная решетка. Полковник не сдержался. Разразившись руганью, он сорвался с места, подбежал к старшему есаулу и наотмашь хлестнул его по щеке. Есаул глухо ойкнул и покачнулся.

— Под арест! Под арест! — бушевал полковник, и жутковато было видеть его дьявольскую маску-лицо.

Потом, когда униженного таким образом есаула вывели, он понемногу стал успокаиваться и, сидя на кожаном диване, цинично тыкал нагайкой в офицеров, а они в замешательстве, молча наблюдали всю эту сцену.

— Есаул, говорите вы, бог и царь? Только он, говорите, и может ладить с казаками? Он, хотите вы доказать, избран казаками?

И так как удивленные офицеры ничего не хотели говорить в ответ, он, откидываясь всем туловищем, скорченным от сумасшедшего хохота, рубил наотмашь:

— Кобыле под хвост таких избранников! Распустились как... сволочи. Каждый офицер,— он тыкал пальцем в каждого,— должен сегодня же проверить свои отряды... А вы,— обращался к есаулам,— объявите казакам мою волю. Выходить за пределы города после двенадцати запрещаю, водиться в... запрещаю... Кстати, этого Конникова или Кобылкина, что спал у конюшни, отправить в обоз. И всех! Зарубите себе на носу раз и навсегда: любого казака, который будет нарушать мой приказ, в обоз ...чистить.

И потянулись долгие, напряженные дни.

В полночь вдруг заливался пронзительный звук горна, перепуганные казаки, сбивая с ног все, что попадало на пути, высыпали на казарменный плац, седлали лошадей, толкая друг друга. Полковник Масловский тут же, перед всеми, отчитывал есаулов или офицеров за медленный сбор отрядов, щедро раздавал наказания.

Измученные и злые расходились после таких ложных тревог казаки и солдаты, и в этой озлобленности постепенно стиралась вражда между казаком и солдатом, назревал общий гнев, чтобы однажды взорваться и засыпать бесследно «лихую жизню», виновников ее.

С утра до позднего вечера длились военные учения, былая вольница кончилась, не было ее в теперешней казачьей жизни. Редко кто из казаков не затаил ненависти к полковнику, когда была объявлена воля последнего: каждый казак, как и солдат, должен проходить строевую муштру. А старый усатый есаул, обиженный полковником, пряча ухмылку в пышные свои усы, ходил среди казаков, сыпал шуточками, которые, как тупое шило, кололи казачьи сердца:

— Подождите, ребятушки, скоро будете полковнику сапоги чистить, баб водить к нему...

Казаки слушали, вяло огрызались, но и возразить всерьез есаулу никто не мог. Вечерами, в потемках, кто-либо из казаков незаметно вырывался из казарменного плена, скрывался в кустарнике, росшем вдоль берега, за казармой, растягивался на росистой траве, и казалось тогда казаку, что чует он гул пробуждающейся по весне земли, что зовет его земля неслышными кличами, и трепетал казак от призывной тоски сеятеля. Казак дрожащими ноздрями, как зверь, втягивал в себя запах земли, словно в сговор вступал с нею. И, хмельной от таинства этого сговора с землей, волокся он на тяжелых ногах в казарму, не раздеваясь падал на нары, чтобы во сне, в бреду, побыть подольше с мечтой своей.

Пробудившись росным утром, казак нащупал в изголовье бумажку. Удивленный, он достал ее, с приподнятыми бровями читал черные строчки букв. Никому не показал казак свою находку, спрятал ее.

Утро расстилало по земле свои уборы неторопливо, но уверенно, загодя зная, что убранство его заворожит людей. Такие утра помнились Юткевичу с младенческих лет. Счастливая улыбка скрасила исхудалое лицо его. Но он вдруг вспомнил о чем-то, улыбка тотчас пропала, он ускорил шаг. За углом улицы он, оглянувшись по сторонам, придирчиво осмотрел свою одежду: поношенный костюм, вышитая рубашка, брезентовые башмаки. Маскарад, видимо, пришелся ему по вкусу — начал насвистывать веселенький мотивчик. Пересекая наискось улицу, он направился на рынок.

Скрипели телеги, пищала гармошка, жалостливо стонал нищий, выставляя вперед оголенные обрубки рук. Стайка любопытных окружила нищего; деревенские зубоскалы, лузгая семечки, выспрашивали у него, ходит ли он к девчатам. Беспомощно огрызался нищий, держа перед собою, как бы защищаясь, обрубки рук, а парни заливисто гоготали. Свесив ноги, восседала на телеге розовощекая девка, а черноволосый казак, поглаживая маленькие, на английский манер, усики, приставал к ней с довольно прозрачными намеками. Девка громко взвизгивала, старательно натягивая на ноги подол юбки. В девичьем смехе Юткевичу слышалась уступчивость. Потом его внимание привлек толстый, похожий на беременную бабу, продавец соленых огурцов. Плесенью попахивал его товар, а торгаш нараспев расхваливал его перед покупателями. Покупателей было немного. Какая-нибудь тетка пробовала на вкус огурец, кривилась и давала клятву, что «Москву бачила». А вдогонку ей торгаш еще долго посылал проклятия. Солдат из-за чего-то ругался с пожилым горожанином. Горожанин покупал бутылку молока, а солдат перебивал, поднимая цену. Вылинявшая бороденка тряслась от обиды, и горожанин орал во все горло:

— Солдат! Подумаешь! Я на германской был, ранен — и помалкиваю. И откуда только напасть на мою голову, прости боже!..

Бутылка молока становилась предметом распри. Солдат хмуро грозился, но бороденка не успокаивалась. Резкими словами полнился рынок. Тогда солдат, отступив, ударил в грудь горожанина, со звоном разлетелись осколки бутылки, и молоко смешалось с тоненькой струйкой крови.

Но в ту же минуту внимание Юткевича привлекла гурьба мужиков, громко споривших о чем-то. Юткевич направился туда. Все интересовало его в этой пестроте рыночной жизни. Он «дежурил», как выражались офицеры. Такова была очередная «реформа» Масловского: ежедневно переодетые офицеры толкались на рынке, в городском саду, во всех публичных учреждениях (правда, кое-куда они шли очень охотно), чтобы послушать разговоры об армии, выяснить отношение к новой власти горожан и деревенских... Одним словом, задача у «дежурного офицера» не из легких. Когда офицеры возвращались с «дежурства», их допрашивал полковник, высмеивал тех, кому принести новость не удавалось. Никто не был свободен от таких «дежурств», и, подавая пример другим, полковник сам ходил на них, отдавая предпочтение — странное приетрастие! — мужской ночлежке (относительно этого ходили скабрезные анекдоты, от которых Юткевичу становилось тошно).

Заинтересовавшись горячим спором мужиков, он втиснулся в толпу, лузгая семечки.

— Приезжает однажды к нам человек и говорит, что России конец: при царе Николае, говорит, жилось спокойно, а теперь — что ни день, новый пень корчуй, коли силы маешь.

— Один черт, что Николай, что Белый,— скептически выцеживал приземистый мужичишка в куртке домотканого сукна.

«Ну, тут все спокойно»,— подумал Юткевич, да в ту же минуту парень лет двадцати, сморкнув носом, тонким скрипучим голосом подал реплику:

— Не говори, дядька, не подумавши. Ввалились в наше село казаки, перевернули все вверх дном, и все прахом пошло.

Потом возле самого уха заскулила шарманка. Юткевич повернулся было к шарманщику, но вдруг почувствовал, как чья-то рука быстро нырнула в его карман. Он успел схватить ее, и человек оказался совсем рядом.

— Пусти! — человек рванул руку, и листок бумаги полетел на усыпанную семечной шелухой землю.

Юткевич поднял глаза на человека, и кровь прилила к еда лицу. Перед ним стоял Кравченко. Он заметил минутную растерянность Юткевича, изо всех сил рванул руку и побежал, стараясь затеряться в рыночной суете.

— Стой, стреляю!

Юткевич бросился вдогонку, но Кравченко исчез за монастырской стеной, лишь выпавшие из кармана листовки разлетелись по улице. Едва сдерживая себя, Юткевич нервно принялся собирать их, мысленно угрожая Кравченко расправой.

Вечером, переодевшись, взял ком листовок и пошел к Масловскому. Он все взвесил, он решил скрыть от полковника свою неожиданную встречу на рынке: «дежурство» у него и так было не ахти какое.

Масловский встретил его приветливо, как всегда. С одним Юткевичем он и разговаривал по-человечески, и от этого всегда было не по себе. Пробежав глазами листовку-прокламацию, Масловский сверкнул глазами и присвистнул. С плохо скрываемым отчаянием промолвил:

— Вот вам и подарочек пасхальный! — Потом резко встал, подошел к окну, с силой толкнул раму, и легкий ветерок хлынул в комнату.— Ты знаешь, Стась, завтра пасха...

Юткевич удивился неожиданной теплоте в голосе этого грубого человека, улыбнулся..

— Да... Я это знаю... Но я знаю и то, Саша, что ты подписал расстрел казаку, прятавшему такую листовку...

Масловский круто повернулся к нему.

— Да. Я перестреляю их всех. Не армия, а бардак. Если генерал надеется на победу, так это лишь старческая мания. Факт!

Потом он подошел к шкафу, достал оттуда бутылку и рюмки, поставил их на стол, глухо щелкнул в дверях ключом.

— Оставим все это. Завтра пасха...

Они выпили. Юткевич едва перевел дух. Это был спирт. Вскоре в голове зашумело, и он, покачнувшись, опустился в кресло.

— Завтра пасха...

И внезапно с какой-то удивительной отчетливостью всем существом ощутил тревогу, перемешанную с ужасом. Словно бы какое-то давнее пророчество начинало сбываться наяву. Точно беспощадный меч был занесен над ним. И возникло чувство гадливости, подкатило к горлу, и трудно было понять, чем вызвано оно, это чувство,— присутствием полковника или действием спирта. Он сорвался с кресла и ринулся бежать из комнаты Масловского.

В темноте он вдруг застыл на месте. Прямо перед ним багровым заревом полыхало небо. Били церковные колокола, но не по-праздничному, а тревожно, набатом. Где-то в отдалении воздух разрывали выстрелы. Зарево выхватывало из темноты углы домов и перекрестки улиц, и в кровавых сполохах всюду метались люди. Ночной город набухал гулом. Совсем близко от Юткевича пробежали двое. Возбужденные голоса их заставили Юткевича затаить дыхание. Они задержались, прикуривая.

Б а с. Разбушевались так, что не сдержать!

Т е н о р (подхихикнув). Офицерье в подштанниках выволокли из борделя. Один отстреливался, так его штыком насквозь!

Б а с. Лишь бы Грай подоспел... В самый разгар надо попасть, а то еще одумаются.

Т е н о р. Не одумаются! Казаки озверели, как волки.

Юткевич, нащупав наган, сбросил с плеч шинель и в одной рубашке двинулся вперед.

Вскоре он уже был возле церкви. Тут было светло как днем. На площади шумела толпа. Из выбитых окон лавки на улицу летели штуки сукна, сапоги, парфюмерия, какие-то банки, щетки... Люди дрались из-за этих вещей, нагружались поживой. Солдат наматывал на себя сверток ситца. На штыке у него болтался алый шарф. Несколько человек волокли за волосы попа в золоченой ризе. Поп жалобно стонал, упирался. Где-то стеганул очередью пулемет. Это кучка офицеров отстреливалась с пожарной каланчи. Сыскались охотники и подожгли каланчу, пламя отрезало офицеров от земли, пулемет замолк. Потом занялся огонь над церковью. Конца-краю не было разгулу казацкой вольницы. В отблесках пожаров митинговали. Залитые багрянцем человеческие лица пугали, словно привидения. Пробираясь сквозь толпу, Юткевич оказался около митингующих, заметил среди них Кравченко. В солдатской шинели, в большой с чужой головы — кубанке он выглядел воинственно. Юткевич похолодел и заторопился выбраться из этой Варфоломеевской ночи.

Снова оказавшись в темноте, он побежал к Масловскому. У самых ворот ревел мотор автомобиля, и голос Масловского отдавал последние приказы. Эти приказы никем не выполнялись. Лишь один из всех подчиненных оставался верным своему полковнику — молчаливый и неуклюжий шофер.

Юткевич подбежал к Масловскому.

— Торопитесь, полковник! — почему-то во весь голос прокричал он.—· Сюда идут.

— А я уж думал, что от тебя горстка пепла осталась. Эти паршивцы... — Масловский недоговорил, но было понятно, что речь шла об офицерах. — Оденься, и едем.

И позднее, сидя в автомобиле рядом с Масловским, Юткевич все время видел перед собою блекнущие призраки огромного грозного зарева, и по телу пробегала мелкая жгучая дрожь. Машина с погашенными фарами мчалась в ночь. Один только ветер свистел вокруг, донося отголоски казачьего бунта.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Оборвал свою речь Кравченко как-то внезапно. Он строго вглядывался в актера и видел, что с тем творилось то странное и непонятное. Вся фигура артиста словно была в движении, странном движений на одном месте, а на бледном лице с подведенными глазами возникали и пропадали, уступая место новым, гримаса за гримасой — и вся гамма человеческих переживаний передавалась этими гримасами, боль и ужас, нетерпение и молчаливая мольба о спасении, горечь и ненависть.

Собственно говоря, сам рассказ Кравченко был кратким, но ожившие картины прошлого не угасали в сознании артиста и перед его взором, как на большом экране, проходили эти события недавнего времени, даже и те из них, о которых Кравченко сам не мог знать. То, что говорил Кравченко, возбуждало творческую фантазию актера, и казалось, будто актер заинтересовался историей некоей дружбы, которая касалась не его, а совершенно незнакомого ему, далекого человека. И когда Кравченко замолчал, поразившись странной смене масок на лице своего слушателя, актер вдруг простонал, закрывая лицо руками.

— Мы мчались в авто без света... в неизвестность ночи... бежали от безумия казачьего разгула... Да, я видел Кравченко в чужой кубанке... залитое отсветом пожара лицо его было ужасно...

— Дальше, говори, что было дальше!..

...Потом Кравченко тронул актера за руку и глухо произнес:

— Значит, ты снова бежал? Я этого не знал. Я искал тебя три дня... Перерыли все. Всех отыскали. А вот тебя с полковником не было. Но теперь...

Актер оторвал руки от лица, покачнулся, всем телом навалился на стол, и плечи его затряслись в истерическом плаче. Наступила реакция после тяжелого и всепоглощающего напряжения мысли и мускулов, как это случается с осужденными: так плачет преступник в камере в ночь накануне казни.

За тонкими фанерными стенами гремел могучим хоралом прощения и искупления оркестр. Это был заключительный аккорд, и, заглушая его, вспыхнули в зале и донеслись сюда, в артистическую уборную, рукоплескания. И тогда в дверях возникла Эльза Райх, горящая вдохновением и радостью успеха, и вся она была воплощением уверенности, что победа одержана, что в ее власти были чувства тысячной толпы зрителей. Потом, немного погодя, появляется первый признак усталости, а пока — тело рвется еще и еще волновать своей красотой людей, тело, кажется, поет каждым мускулом, тело жаждет ритма — бурного, упоительного ритма.

— Стась!..

Она не знала, что делать, слов не было, и некоторое время стояла в немом недоумении. А за спиной у нее гремели аплодисменты и все громче и громче звучали голоса людей: опьянев от эрелища, они хотели, они требовали продолжения этого зрелища. Но тут вбежал распорядитель в тугом накрахмаленном воротничке и, не замечая оцепенелости актрисы и угрюмости постороннего визитера в серой шинели, шумно обратился к Юткевичу:

— Маэстро, вас вызывают!

— Не могу,— до крови кусая губы, процедил Юткевич.— Не могу!

Распорядитель смерил взглядом фигуру Кравченко, и в этом взгляде Кравченко почувствовал презрительный упрек.

— Вас вызывают. Пренебрегать этим не следует. Вы только выйдите...

Актер резко поднялся, выпрямившись во весь рост перед зеркалом, поглядел через плечо на распорядителя тяжелыми помутневшими глазами, сжал кулаки и вдруг бросился мимо распорядителя, мимо актрисы в дверь, на сцену.

Кравченко машинально подался вдогонку, но распорядитель схватил его за локоть, увлек за собой, и вскоре они оказались в лабиринте кулис.

— Отсюда удобно смотреть, — тихо произнес распорядитель и уверенно раздвинул полотнище.

Перед Кравченко была сцена, и на ней — Юткевич, радостно-возбужденный, даже бодрый. Встречен он был овацией зала, гулом голосов, и казалось, что это гроза врывается в театр и начинает буйствовать здесь. «Кого встречают? — мелькнул вопрос в голове Кравченко.— Кого встречают? А что, если встать между артистом и залом и крикнуть во весь голос — враг! Белогвардейская сволочь!.. Не поверят, сочтут инсценировкой, шапками закидают, освистят и высмеют. Артист, оказывается, владеет чувствами тысяч людей...»

— Кто вы такой? Что вам нужно?

Он резко обернулся на вопрошающий голос. Рядом с ним стояла Эльга Райх. Она догадывалась, что человек этот вселил тревогу, что Юткевича взволновала эта неожиданная встреча, из-за которой ее партнером овладел какой-то странный, непреодолимый ажиотаж. И в этом нервном потрясении, в непонятном ажиотаже исполнял он теперь танец. И женщина тотчас решила узнать, что же было между ними, а если было что-нибудь ужасное (иначе она и подумать не могла), то спасти Юткевича, спасти непременно, чего бы это ни стоило.

— Ничего.

Тогда она изобразила на лице очаровательную и озорную улыбку,— такой улыбкой можно сломить волю самого жестокого дикаря. Она взяла Кравченко под руку, почти прижалась к нему всем легким и заманчивым телом.

— Говорите — ничего? Вы обманываете. Я все вижу, не скрывайте. Ваш визит,— в ее глазах вспыхнули огоньки,— напомнил мне гражданскую войну... Ваша шинель...

— Я вернулся с фронта,— сухо прервал он и попытался отодвинуться от нее.

Но она крепко сжимала его локоть.

— С фронта? — нескрываемый интерес послышался в голосе.— Фронт три года как не существует...

— Для меня он существует и поныне.

И, резко вырвав руку, он стремительным шагом направился к двери артистической уборной. Она преградила ему дорогу и долго смотрела вслед, пока этот человек, досадливо махнув рукой, не вышел в фойе.

Станислав Даленго был еще на сцене. Он повторял свою импровизацию, изображавшую красноармейца в белом плену; зал отзывался криками и взрывами аплодисментов, капелька пота дрожала на кончике длинного носа дирижера. С немым восторгом следила за танцем партнерша артиста. Постороннему взгляду и то становилось ясно, что она влюблена в этого танцора, что он для нее — не просто партнер, коллега по искусству, а человек, владеющий какой-то сокровенной тайной ее жизни и сам вверивший в ее руки свою жизнь. Это было словно запечатлено на ее лице. В нем отражалось все — и по-матерински трепетная любовь, и дружеская тревога, и проявление того чувства, свойственного женщине, когда она внезапно ощущает, как зыбка ее власть над мужчиной, что мужчина сделал уже неприметный шаг к отдалению от нее и надо удержать его от этого, удержать обязательно. И сильнее чувства боли, сильнее любой обиды росло упрямое желание — отрезать ему путь к побегу.

...И потом он стоял у распахнутого окна и видел очертания монастырской стены, контуры устремленной куполами к небу церковки, слышал шелест листвы на деревьях и отдаленные звонки трамваев.

Не одиночество томило его, а отчаяние, какое-то предчувствие непоправимой беды. Разве Кравченко не грозил ему? Разве он забудет ту встречу? И что может остановить его? Он сдержит свое обещание, он отомстит. Он законченный фанатик, это безусловно.

Он хотел бы сорваться с места и броситься куда-нибудь, хоть что-то делать, отогнать тревожные и неотступные эти мысли, хоть на минуту успокоиться... ощутить, в конце концов, усталость во всем теле — он ведь так много пережил в этот вечер, столько перенес. Но за спиной его в большом кожаном кресле сидела Эльга, устремив свой упрямый взгляд на Станислава. Он знал, стоит ему обернуться, глаза Эльги загорятся сочувствием к нему и призывом к мужеству — он же не хотел сейчас ни того, ни другого, как нестерпимы ему были бы и проклятия, слезы, осуждение.

В свою очередь Эльга тоже понимала, что волновать Станислава нельзя, все-таки она была тактичным человеком, как большинство женщин, и, затаив глубокий вздох, поднялась с кресла, прошуршала шелком своего наряда, и легкий ветерок пролетел по комнате, когда на какое-то мгновение открывалась дверь. Тогда он облегченно вздохнул, отвернулся от наскучившего ему окна и, обозрев опустевшую комнату, с выражением решительности на лице подкрался к дверям, и — щелкнул замок.

Потом он сидел за письменным столом, нервно разрывая в клочья бумаги. Печать осужденности не сходила с лица его.

Все было кончено.

Станислав заставляет себя подняться из-за стола, подходит к шкафу и, прежде чем открыть его, заглядывает в зеркальную дверцу. Он не узнает себя. Не узнает в отражении человека двадцати восьми лет от роду. Лицо в морщинах, резкая узкая черта пересекает торчком лоб, глаза бесцветные какие-то, и волосы... волосы... куда девался их золотистый отлив? Он опускает веки и рвет на себя дверцы шкафа. Наощупь находит в нем бутылку и рюмку, рюмка падает из рук, и звон стекла прорезает тишину. Он вздрагивает. Открывает глаза, видит бутылку, в которой отражается, вздрагивая в жидкости, электрический свет. Выстрелом вылетает пробка, жадно припадает к горлышку бутылки пересохший рот, лишь вздрагивает при глотках кадык. После этого он бежит к кушетке и, теряя память, валится на нее. Бредовые видения овладевают человеком.

По ночной затихающей Москве тем временем торопливо шагал на Тасину квартиру Борис Кравченко. Он чувствовал подступающий приступ болезни, он уже неоднократно замедлял шаги, чтобы глубже втянуть опаленными губами свежего ночного воздуха, и снова шел дальше, взмахивая руками. Ему было жарко, и он машинально снял шинель, лишь после этого ощутив приятную мелкую дрожь во всем теле. Болезнь, которую он подхватил в дороге, набросилась словно из засады и взяла в плен молодой организм. Поздний трамвай стремительно промчался мимо, и волной ветра обдало его лицо.

Все начало путаться в его сознании. Когда впервые они повстречались с Юткевичем, он уже не помнил.

Слабой рукой он нажал на звонок. Дверь открылась, и в полоске света он угадал фигуру Таси.

— Борис!

И они замерли в горячем объятии, в радости нежданной встречи.

— Ты еще не спала? — удивленно спросил он, опускаясь на стул.— Вот и снова встретились. Я всегда думал о тебе. Все хотелось представить, какой ты стала теперь. Сколько лет не виделись, а?

— Много лет. С самого отступления из Крушноярска. Где ты был все это время?

Волна обжигающего холода сотрясала его тело, но он, сжимая кулаки, преодолевал ее и с улыбкой, такой теплой, подкупающей улыбкой, ответил:

— Носило меня из края в край. Был на западном фронте, потом перекинули на восток, с басмачами воевал. А вот теперь отпустили, перехожу на мирную работу, в столицу приехал по направлению. Ну, а ты, ты — как, Тася?

— Я? — и она зарделась ярким румянцем, и глаза, черные большие глаза, засверкали огоньками.— У меня, Борис, разное бывало. И тяжело доводилось, искала, с кем бы посоветоваться, хотелось встретить поддержку, да пришлось обходиться самой. Я...

Он протягивает через стол руку, кладет ладонь на Тасину, маленькую, но такую крепкую, родную руку.

— Теперь мы будем вместе, правда? — он напряженно всматривается в ее глаза.— Часто о тебе думал, славная ты. А ведь удивительно, что всерьез мы с тобой никогда раньше не говорили... времени не хватало! Скажи ты... какая необычная молодость у нас была!..

И тогда она засмеялась грудным своим смехом.

— Говоришь — была молодость? Да и то правда — была! И лысина у тебя, и зубы поредели.

— Ну, зубы точно каменные, это ты напрасно!

Вдруг веселое выражение исчезает с ее лица, глаза неожиданно сужаются, и блеск их делается загадочным, тревожным.

— Только, Борис, я другая сейчас,— произносит она.— Я сейчас...

И она поспешно поднимается с места, приближается к нему и берет его руку в свою.

— Помнишь, ты уходил на фронт впервые? Я была эксцентричной девицей, с головой, набитой романтической чепухой. Разве ты любил тогда меня?

— Любил.

— Странно...— в раздумье говорит она. А я не догадывалась тогда... И полюбила, полюбила... нет, я не могу об этом говорить. Пойдем лучше, пойдем. — Она ведет его в соседнюю комнату, зажигает свет, и он видит, в кроватке спит светловолосый мальчик. — Видишь?

Борис отступает, и тотчас его начинает бросать то в жар, то в холод. Снова напомнила о себе болезнь.

— Сын? Юткевича?

Она молчит.

— Ты с ним встречалась после Крущноярска?

— Нет,— удивленно откликается она,— Он родился, в поезде, на каком-то глухом полустанке, и акушером был штабной врач. Очень хороший, чуткий человек.

Кравченко выходит из комнаты, и она, встревоженная идет за ним.

— Как ты назвала его? — вдруг спрашивает он.

— Имя? Славка! Впервые вышла я с ним, с крошечным розовым комочком, в солнечное утро. Было до того хорошо, все вокруг, казалось, пело славу солнцу, и я так и назвала его — Славка.

— Ты с ним не встречалась?

— С Юткевичем? Он ведь... он ведь... умер! Его расстреляли!

Кравченко подошел к стулу, тяжело опустился на него.

— Ты любишь?

— Славку?

— Нет, его?

Она стоит безвольная, с опущенными руками, и красивые ресницы ее вздрагивают.

— Это было давно, Борис...

И он порывисто встает. Тень досады, возмущения пробегает по его лицу, и он кричит:

— Он предатель! Он генеральский сын! Это презренный, никудышный человек, он десятки раз выскальзывал из моих рук, но теперь... Тасик! Его не расстреляли, и в том моя боль, Тасик. Я встречался с ним сегодня, здесь... он артист. Ты любишь его?

Кравченко пошатнулся. Тася бросается к нему, чтобы поддержать, но, тяжелый и большой, он падает на пол. Болезнь одолела его.

***

Проснулся Юткевич в тревоге, сердце во сне сжалось, будто он безудержно летит в какую-то бездну. С трудом открыл глаза. Тотчас наткнулся на свое отражение в зеркальной дверце шкафа. Его ужаснула бледность лица, по которому можно было сразу понять, какой тяжкой и беспокойной была для него нынешняя ночь.

Юткевич поднялся на ноги, и тело его качнулось в сторону так, что потребовалось немалое усилие, чтобы устоять. Часы показывали половину второго. Солнце сплошным потоком лилось в окна, наполняя комнату радостным светом. Юткевич прислушался к тишине, потом, осторожно открыв дверь, прошел в соседнюю комнату, в ней увидел накрытый к завтраку стол и на нем ворох газет. Эльги тут не было. Юткевич набросился на еду, но почувствовал приступ тошноты. Он потянулся за газетой, но вдруг испытал новый прилив страха, и стон вырвался из его груди. В голове болью отозвался вопрос: не поздно ли? И превозмогая ощущение животного страха, он захотел взглянуть в лицо беспощадности: развернул газету, пробежал от начала до конца и, кроме репортерского отчета о вчерашнем их концерте, ничего особенного в ней не встретил. То же самое было и в других газетах. Мало-помалу ощущение страха спадало, тревога слабела, и вместо нее возникало странное любопытство, смешанное с надеждой,— а вдруг пронесет? И человек извлек из памяти все самые трудные и решительные случаи своей жизни: как он бежал от смерти и бежал, фактически, множество раз; смерть настигала его и готова была одолеть в этом состязании; однако он обгонял ее, прилагая нечеловеческие усилия, позволял себе даже издеваться над ее потугами... И, оценив все эти решительные повороты своего единоборства со смертью, понял человек, что же именно «проносило» его. «Пронесет», даст бог, и на этот раз. Но тут, и он отчетливо осознал это, немного иная ситуация: если прежде, в запутанные дни гражданской войны, можно было рассчитывать на то, что Кравченко, например, не успеет предпринять что-нибудь, что от него можно успеть скрыться, то разве теперь скроешься, разве убежишь?

В парадное кто-то позвонил, и металлический голосок звонка отозвался в нем резкой болью. Он прирос к стулу, лицо его застыло в напряжении. Позвонили вторично. Тогда он, сдерживая дрожь тела, нервными шагами кинулся в коридор. Эльга? — мелькала в голове догадка, по не успокаивала.

— Кто там?

— Откройте, Станислав Павлович.

Он успокоенно перевел дух и даже громко засмеялся.

В дверь протискивался маленький толстый человечек в черной — довоенного, разумеется, покроя — крылатке.

— Здравия желаю, здравия желаю! Чему вы смеетесь, Станислав Павлович? — он поднял свою безбровую, какую-то бабью морду на Юткевича.

— Да так просто, Юлиан Эдгардович. Едва заслышал ваш голос, вспомнил тот анекдот о Паганини... помните?

— В анекдоте одно из действующих лиц — черт, — выпятил толстые губы Юлиан Эдгардович, снимая шляпу и аккуратно пристраивая ее на столике. — А я...

Юткевич обнял старика за плечи и, продолжая смеяться, сказал:

— Не возражайте. Черт был как раз в такой крылатке, как ваша.

Потом Юлиан Эдгардович — завзятый театрал, знаток и критик балетного искусства и музыки — сидел напротив Юткевича и излагал свои воззрения относительно классических форм балета. Время от времени у него загорались глаза, когда он заводил речь о неповторимой конструкции ножки Кшесинской, и в уголках бескровного рта появлялась, словно накипь, слюна.

«Ну, должно быть, все спокойно, должно быть, Кравченко не успел еще... — таяли в мыслях остатки тревоги. — Надо подождать Эльгу, возможно, у нее есть какие-нибудь новости»,— и, чтобы совсем прогнать неотвязное беспокойство, артист вслух спросил:

— Почему же вы, Юлиан Эдгардович, не были вчера на моем концерте? Ваше мнение для меня...

— Благодарю, благодарю, приятные вещи говорите вы старику... — вежливо склонял голову критик.— У меня возникла идея, которую стоило бы детально обсудить... Вот я и пришел изложить ее.

— Это касается непосредственно меня?

Критик, хитро усмехаясь, погрозил в ответ желтым пальцем:

— Вас, милый мой, вас! Не находите ли вы, что ваша артистическая школа...

— Моя? Помилуй бог, у меня нет ее! — с искренностью в голосе перебил его артист.

Но тот упрямо продолжал свое, пренебрегая услышанной репликой:

— ...ваша артистическая школа берет начало от Павла Юткевича, который проявил себя как поистине русский, национальный танцовщик. Даже в исполнении им классических партий...

— Позвольте! — Юткевич встал, пытаясь сдержаться. — Ваша идея не имеет под собой почвы. Я, правда, никогда не видел этого артиста, — без тени смущения врал он, хотя на щеках и появился легкий румянец, — но много наслышан о нем, знаком с его творческими принципами. У него классическая школа, но я отклоняю ее...

Но тут не выдержал уже критик и знаток балетного искусства, он вскочил с места тоже и, давая волю полемическому экстазу, обрушился на Станислава:

_ Нет, батенька мой! Ваша сила именно в классических этюдах, а эти разные импровизации — сплошная идеология, дань времени. А лучшее у вас от великого Юткевича, и я буду говорить об этом везде и всюду, вот увидите...

— Юлиан Эдгардович! — прижал ладонь к груди артист.— Вы заблуждаетесь... я намерен быть самостоятельным... Прошу вас, как друга, но связывать моего имени с именем этого...

Старик грозно поднял руку, гневом вспыхнули его глава.

— Ну, кого, кого? — едва не выкрикнул он. — Не пугайтесь, это не испортит вам карьеры, а, наоборот, возбудит повышенный интерес к вашему искусству со стороны ваших врагов. Я покамест не знаю такого артиста, который бы не чтил имени покойного Павла Юткевича.

— Покойного?

И — удивительно! — из глаз старого театрала полились слезы, а из горла вырвался хрипловатый тяжелый стон. Неуверенными руками он развернул неред артистом немецкую газету, и в ней сын увидел портрет своего отца, портрет в траурной рамке. Взглядом впился в текст: смерть, сомнений быть не могло. И позже, когда оцепенение прошло, он тихо промолвил:

— Он оставил Россию... изменил своему отечеству...

И тем же приглушенным шепотом, с оглядкой по сторонам, Юлиан Эдгардович прошелестел в ответ:

— Не корите покойника этим! Возможно, отечество предало его? Чтобы выносить приговор, нужно знать досконально все.

Потом пришла Эльга Райх, принеся с собою озабоченность яркого осеннего дня, молодость и бодрость, и все это переполнило собою комнату. Юткевич испытал неудержимый прилив нежности к ней. И она молча приняла бурное проявление его любви, догадавшись, что лишь покорность поможет ей стать победительницей.

— Стась. Я встретила Алексеева... Он снова...

Он заглянул ей в глаза.

— Ты о делах? Не надо, Эльга. Я хочу отдохнуть от них.

Но она не отступала:

— Он снова напомнил о давнем предложении...

Она порывисто прильнула к нему и тихо-тихо заговорила в ухо, обдавая его горячим дыханием:

— Ну, Стась, хоть раз в жизни сделай для меня... Прими предложение... Мы поедем вдвоем, мы будем там работать. Я знаю... ты... всегда скрываешь от меня свои дела, свои чувства. А разве, Стась, с тех пор, как мы встретились в последний раз, я не пожертвовала для тебя всем, не протянула руку дружбы? Нет, нет, ты молчи! Я не хочу знать, что гложет тебя.., это твое дело... Но развеять тяжелые думы тебе необходимо, подумай, Стась.

Он слушал ее, склонив голову, и чувствовал, что сейчас снова задрожит всем телом, и нужно было сдерживаться, чтобы не выдать тревожного волнения. Однако в конце концов он не сдержался:

— Ты что-нибудь знаешь, Эльга?

— Нет! — ответил взгляд этих японских глаз.

— Не знаешь... — он поднялся, и она вдруг заметила, как он постарел за нынешнюю ночь.— Хорошо, я подумаю... Пойду прилягу, голова что-то... тяжелая, тяжелая...

А неделю спустя, дав в столице два концерта, артисты вместе с замечательным пианистом, одним из участников всемирного шопеновского конкурса, а заодно и с элегантным конферансье, напоминавшим своим видом больше коммивояжера, отправились в заграничное турне. Как только живописное здание вокзала в Негорелом проплыло за вагонными окнами, настроение Юткевича резко переменилось. Больше ему ничто не угрожало. И с новой силой, по-звериному захотелось упиваться неизведанными чарами жизни, жить во всю ширь... из полного бокала вкушать жизненный бальзам.

***

А в Москве, в Замоскворечье, в маленькой Тасиной квартире, переживались трудные, тревожные дни.

Кравченко был прикован к постели. Тася подошла к нему, склонилась над ним, и вдруг жаром обдало ее лицо: ей показалось, что Кравченко не дышит.

— Борис!.. Борька!..

Кравченко не шелохнулся. Веки его глаз с густыми черными ресницами были сомкнуты, а широкие, славные такие, губы, казалось, набухли кровью. Он болен! Или, может быть, так крепко заснул? Она затормошила его, повторяя испуганным голосом одно:

— Борис!.. Борька!.. Боренька!..

И вот он едва заметно шевельнулся, дрогнули веки, сквозь красные сухие губы прорвался стон. Она резко выпрямилась. Она с минуту еще стояла посреди комнаты, оглядываясь по сторонам растерянным взглядом, на глаза ей попались сапоги Кравченко: они валялись на полу, и на одном из них лежали портянки, грязные, в желтых пятнах. Заныло в немом отчаянии сердце. Она бросилась в коридор, подбежала к телефону, и трубка дрожала в ее руках.

Под уставленным на него в упор взглядом с Борисом происходило нечто странное. Тело начинало проявлять признаки жизни, по лицу пробегали гримасы боли, руки комкали одеяло, высоко вздымалась грудь... а глаза, глаза оставались закрытыми все время.

Потом снова его сковывала неподвижность, силы оставляли его, и жизнь словно угасала в этом организме... Казалось, что он умирает. Когда пришел доктор, Тася, заломив пальцы, с мольбой обратилась к нему. Вторично видела она этого человека в поединке со смертью — и делала все, что могла, чтобы спасти его... дорогого, своего, близкого.

Мелькали дни, наполненные тревогами и надеждами, отчаянием и первыми робкими проблесками радости, на смену им пришли длинные дни и ночи, когда воспоминания о прошлом переплетались с явью, и постепенно вызревало ясное и чистое чувство к нему... слабому теперь, как дитя... этому дорогому, окончательно своему человеку.

...Кравченко выздоравливал. Тишина и Тасино внимание, все то, чего не было в прежней жизни Бориса, способствовало его выздоровлению... Он был молод, закален, и в борьбе с болезнью вышел победителем. И в перный же день, ощутив это, он неожиданно резко и настойчиво потребовал, чтобы Тася отыскала след Юткевича.

Должно быть, под счастливой звездой родился Юткевич. Вот-вот, казалось, он очутится в руках Кравченко, и конец этого преследования ощущался им почти физически, как намыленная веревка на шее. Да только тому, кто родился в сорочке, всегда везет. Кравченко не удержал его в руках, выпустил, и выпустил, вероятно, теперь уже навсегда.

Когда Тася сообщила весть о бегстве Юткевича за границу, Кравченко долго расхаживал по комнате, взвешивая что-то, молчал, и только по лицу его можно было догадаться, как меняется настроение этого человека. Враг снова ускользнул. Его нужно изолировать, и в первые же дни после выздоровления Кравченко принял все меры, чтобы сделать это. Человек в военной форме внимательно выслушал Кравченко, уточнил все подробности о службе Юткевича в беловской армии, о побеге его от взбунтовавшегося казачества.

Так закончилась дружба двух людей, дружба необычная и вместе с тем некоторым образом банальная для той поры. Но не кончилась на этом жизнь наших героев — и тут начинается новая повесть...

***

В последний раз навестил его конферансье, требуя возвращения в СССР; компаньон по турне, выдающийся пианист, обратился к нему с резким и категоричным письмом, доказывая абсурдность поступка Юткевича. Но все было напрасно.

Он отказался вернуться в страну, давшую ему жизнь, давшую славу. Отказался, и от него отвернулись. Мосты к отступлению были сожжены.

Немецкие газеты подхватили этот случай, сделали сенсационным, и каждое представление, в котором принимал участие Юткевич, выливалось в «патриотическую» манифестацию.

За артистом увивались какие-то люди, объявлялись вдруг новые поклонники его таланта, странные, правду говоря, субъекты. Чаще всего они напоминали мелкую рыбешку, косяками обступающую труп.

И строчили о нем набившие руку на лести журналисты. Артист — он заметно постарел, глаза его утратили былой блеск, волосы поредели, губы изображали напыщенную солидность — артист вещал голосом пророка, а корреспонденты записывали, записывали, записывали...

— Европейское искусство стоит перед лицом великого испытания, если оно призвано создать действительно невиданное и несравненное...

«Невиданное и несравненное»,—эластично поскрипывали перья в блокнотах корреспондентов.

— Величие немецкого искусства! В закатный час своей жизни мой отец отдал ему вдохновение... Родина Гете, Бетховена, Вагнера стала и моей родиной. Мне кажется, что я всегда был немцем...

Эльга, развалясь картинно в модном кресле, жмурилась, слыша патетику монологов Юткевича, а юркие журналисты, улучив минуту, жадно впивались глазами в бюст актрисы, небрежно прикрытый шелковым кимоно.

— Свободным от тенденций будет искусство Европы. Оно обретет ту же новизну, ту же вечность, как и она сама...

Однажды в такую минуту в дверь протиснулся толстенький, красненький, словно переспелая вишня, вице-президент стальной компании. С повадками излучающей доброту и благопристойность немецкой фрау, с классическим профилем Зигфрида, с поднятыми в почтительном экстазе пухлыми ручками — он старался быть самим воплощением немецкой нации, призванной эпохой возродить великое искусство Европы. Вице-президент склонился к ручке актрисы, прислушался к тираде Мессии нового искусства, скосил взглядов сторону репортеров. И последние, без слов поняв господина вице-президента, оставили кабинет, пятясь спиной к двери и отвешивая поклоны.

— Вы — гений! — восторженно изрек господин вице-президент.— Вы наделены огромным талантом, это бесспорно. Но...— Он целомудренно, словно брал на то уроки в пансионе для благородных фрейлин, потупил глаза.— Но для осуществления планов обновления великого искусства нужна одна простая, прозаическая вещь. Необходимы деньги, уважаемый господин.

— Их дадите нам вы! — нежным, райским голосом вступила в беседу Эльга, подарив господину вице-президенту ослепительную улыбку.

Господин вице-президент поднял вверх белесые брови, наморщил высокий лоб.

— А известно ли вам, любезная фрау и достопочтенный герр, что расцвет искусства сопряжен с расцветом государственным...

— У вас марксистский подход!

— Да, я социал-демократ. И я таков, я должен заботиться об экономическом расцвете Германии... Я дам вам эти деньги.... не все, правда, но частично... А вы...

Он был бы не менее горячим проповедником нового искусства, чем Юткевич. Стоило вслушаться хоть бы в стиль его речи. Она изобиловала крылатыми афоризмами, меткими сравнениями, яркими метафорами, его красноречию мог бы позавидовать любой оратор. Стоило понаблюдать за мимикой его выразительного лица. Все отражалось на нем — и восторг от предвкушения победы, и огорчение от возможных временных неудач, и воображаемый полет в фантастическое завтра — в царство здорового буржуазного демократизма.

— Стась! Подумай, милый, в каком наряде явлюсь я на артистический бал, устраиваемый в нашу честь! Мне нужно соответствующее моменту платье, боже мой! — с отчаянием в голосе говорит после речей вице-президента рыжеволосая Эльга.

Деньги — в кармане Юткевича.

А вице-президент тем временем прикидывает:

«Он будет выступать на предвыборных собраниях... это будет неожиданно и оригинально для этого балбеса... да... произведет фурор... за успех принято платить... можно добавить еще пятьсот... прекрасная реклама с ее фотоизображением... в трико... в полный рост... ах, какая грудь!.. в руке иголка и красная надпись наискось: «Покупайте иглы и другие изделия только из стали нашей компании...»

Кстати, ей это понравилось. Удивительно ярко проявлялись в ней все женские качества: она жаждала популярности, веселья, ее радовали подобострастные поклоны и жадные мужские взгляды. В стремлении быть в центре всеобщего, внимания она все больше и больше отдалялась от Станислава, широко распахивая дверь своей уютной гостиной перед поклонниками ее таланта и бюста... Она, как энергичная женщина, брала от жизни все, что можно,— она жила для себя...

Порой Юткевич не узнавал ее. Все чаще и чаще вызывал он из глубин памяти образ сказочной царевны, какой она предстала перед ним в те, теперь кажущиеся такими далекими дни юности.

Оставаясь с ним наедине, — он это чувствовал,— она все чаще и чаще предавалась какой-то непонятной ему тоске. Подобрав под себя ноги, прищурив свои узкие японские глаза, она меланхолически покачивалась и напевала:

В далекой знойной Аргентине,

где небо южное так сине,

где женщины, как на картине,

где Джо влюбился в Клё...

И... вместо далекой экзотической Аргентины почему-то возникало перед ним синее, как некогда в детстве, небо, печально-молчаливые ивы над озером, отражение луны на водной глади... перед его глазами — на тебе! — представала его родина.

— Ты... о чем, Эльга?

А она уже срывалась с места и со смехом, обвивая его шею руками, говорила:

— Нет, тебе нельзя оставаться со мной наедине, тобой овладевает лирическое настроение... И ты становишься каким-то неинтересным, не таким, каким бываешь, рассуждая о новом искусстве Германии...

Он криво усмехался.

— Это ведь для журналистов, Эльга.

Она убегала от него: до спектакля ей нужно было успеть к модистке, встретиться с модным театральным критиком, договориться о загородной поездке с молодыми художниками...

Она быстрее его уловила вкусы немецкой публики и охотно согласилась танцевать в варьете: в нынешнем сезоне, как и в последующие, театры пустовали.

И тут воэникло самое главное расхождение между Юткевичем и его партнершей. Он не очень ясно, но серьезно строил планы создания какого-то большого театра, своей студии, в которой десятки стройных и красивых юношей будут постигать тонкости классического балета, чтобы потом разрушать его, как мечтает о том он, Станислав Даленго. А она была снедаема ненасытной жаждой денег, она уже не могла и не умела жить без шума, блеска, людского водоворота вокруг.

Вероятно, в это самое время, когда обострялся конфликт между ними, и совершилось то, что окончательно погубило Юткевича.

В тот день утро выдалось хмурое. В коридоре послышались шаги, они удалялись, становились глуше, потом пропали. Это седовласый профессор музыки, взяв свою скрипку (по годам, надо полагать, его ровесницу), отправился «зарабатывать». О том, что заслуженный и известный этот профессор играет на Гартенштрассе шубертовские «Музыкальные моменты», зарабатывая пару марок на скудный обед, Юткевич узнал только вчера. И гул профессорских шагов причинил ему боль. Под утихавший стук профессорских башмаков он представил себе свой грядущий день, свою старость, и сделалось ему грустно и тревожно. Он быстро встал, оделся и выбежал на улицу.

Сыпал назойливый дождик. Густой серый туман заволакивал все вокруг. Под ногами стлался скользкий асфальт. Тоскливо и неуютно было под низким небом.

На перекрестке путь ему перерезала толпа. Громко звучали возбужденные голоса, бросились в глаза взволнованные лица. Где-то за толпою резко и призывно заиграла труба и вслед за тревожным ее выкриком дробью рассыпались удары барабана. На улице происходило что-то непривычное.

Артист пробрался сквозь толпу вперед, и перед ним возникли ряды демонстрантов. Под дождем, в сером тумане, они текли однородной монолитной лавиной, отбивали боевой ритм барабаны, мерно и, казалось, бесконечно реяли над рядами багряные полотнища. По обе стороны улицы, на тротуарах, стояли люди, детвора сновала перед оркестром. Все было остановлено движением демонстрантов — трамваи, автобусы, таксомоторы.

И вдруг одновременно — словно по чьей-то команде — люди на тротуарах повернули головы в ту сторону улицы, откуда возник и стал нарастать приглушенный гул и скрежет. Артист тоже взглянул в том же направлении, и кровь толчками прилила к лицу.

— Долой войну! Хлеба и работы!

На костылях, на самодельных и фабричных самокатах, безрукие, безногие, обрубки человеческих тел — улица превратилась в кладбище живых мертвецов. Внимание артиста приковал к себе один такой человеческий обрубок без рук и ног. Как новорожденного, его везли в коляске на деревянных колесах. К груди его был прикреплен плакат: «Я против новой войны». Смешной и вместе с тем ужасной иронией звучал плакат на груди такого человека.

— Ветераны войны... — донеслось до артиста, и он обернулся на этот голос...

Слова принадлежали бледному небритому человеку в поношенном демисезонном пальто и старой, в пятнах шляпе. Глаза человека неотступно следили за демонстрацией. В глазах был какой-то холодный огонь, а худой, туго обтянутый сухой синеватой кожей нос выдавал все: у человека туберкулез.

— А все же им пенсию... выплачивают,— совсем тихо, одному себе, сказал человек.

Завыла сирена, и мимо артиста пронесся грузовик, наполненный шуцманами. Грузовик мчался к голове колонны и ряды демонстрантов остановились. Вероятно, им что-то объявляли. Но вот первые ряды вытянулись поперек улицы, в сплошную линию, перед нею откуда-то появились полицейские, раздался крик, и кто-то бросил булыжник в огромную зеркальную витрину.

— Провокация! — над самым ухом артиста пробасил рыжеволосый парень.

Снова показался полицейский грузовик. Какой-то чин, стоя в кузове, размахнулся и швырнул нечто вроде бутылки на мостовую. Грянул взрыв, и густой дым пополз по улице. Толпа пришла в движение. Вокруг поднялся переполох. Юткевич попал в людской поток, который втолкнул его в какие-то узкие, грязные двери, и они тотчас с лязгом захлопнулись за ним.

— Не пускайте больше! — кричали ему люди.— Держите двери крепче.

Изо всех сил навалился Юткевич на двери. Перед его глазами, за мутным стеклом, возник человек. Он бежал, зажав одной рукой рот, а в другой удерживая фанерный плакат. Человек подбежал к дверям, толкнул их, но они не поддавались. Тогда человек бросился на середину улицы, завертелся на месте и вдруг тяжело осел на мостовую. Из головы тонким ручейком текла кровь. Медленная, плавная струя протянулась по его телу, и человек распластался на мостовой, откинув руку с плакатом в сторону. Последнее, что успел заметить Юткевич, была надпись на фанере: «Защитим родину пролетариев...»

...В те дни сооружались баррикады в Вормсе, восстал крейсер «Эмден», и на берлинские улицы вступила тяжелой своей поступью Кровавая Неделя...

...Как во сне проходили дни. Перед мысленным взором был тот человек с откинутой в сторону рукой. И слова плаката... упавшего на мостовую. И тонкий ручеек крови... Нечто, не поддающееся определению, но властное и неотвратимое овладевало всем существом Юткевича. Он совершал поступки, с которыми никак не могла примириться практичная Эльга. К нему приходил какой-то русский поп-эмигрант, долго рассказывал о том, как живут «земляки» здесь, в Германии, как они организовали Союз возрождения России, приглашал побывать на молебне в церкви и, наконец, попросил денег.

— Благодарное отечество не забудет вас...

Как ни противилась Эльга, Юткевич деньги дал, даже посулил еще. И в тот же вечер принял у себя владельца крупного варьете, в котором недавно наотрез отказался выступать. Краем уха Эльга уловила, как довольный владелец варьете, почтительно склоняясь к артисту, распинался насчет текста афиши, а артист требовал, чтобы цены на билеты были снижены и чтобы «средний гражданин» мог попасть на его концерт. «Что он задумал? — путалась в собственных предположениях Эльга. — Зачем он снижает, расценки? Что за фантазия?»

— Что мы будем танцевать? — наконец не выдержала она.

Не прерывая разговора с владельцем варьете, Юткевич ответил с холодным безразличием:

— Танцевать буду я. Можешь не готовиться. А еще лучше — танцуй в этот вечер в каком-нибудь другом зале.

Она густо покраснела, и гость Юткевича был вынужден, пряча усмешку, опустить глаза на пол.

И вот наступил день концерта.

Артист пропал куда-то с самого утра. Эльга, ломая пальцы, расхаживала по комнатам и корила себя за все случившееся. Рой вопросов возникал перед нею. Ну, разве не она виновата в том, что он так отдаляется от нее? Куда девалось ее прежнее умение находить с ним общий язык? Тут она начинала приходить к заключению, что разлюбила его, что он — нечуткий, бездушный, какой-то черствый, и, наконец, оскорбил же он ее, женщину.

Вечером она тенью скользнула в артистическую ложу, забилась в угол, чтобы никто не видел ее из зала. Прислушивалась к тревожному сердцебиению и, онемевшая, ждала начала зрелища.

Впервые он выступает на сцене без нее!

Как это расценят газеты? Что будут судачить об этом артисты? Как она... она явится на балу, даваемом в их честь?

Тишина. Сейчас вспыхнут юпитеры. Сейчас прозрачные мендельсоновские напевы заполнят эту тишину. Он возникнет в светло-голубом трико с белой повязкой на голове... его встретят рукоплескания.

И вдруг — громоподобный удар барабана. Она вздрогнула. Возле рампы —какой-то человек. Это конферансье? Не межет быть! Она всем существом подалась к рампе. Какой-то клоунский наряд на человеке. И вот он кривит губы и хрипловатым голосом, с какой-то насмешливой резкостью, бросает в зал:

— Классический балет! — странно выговаривая при этом слово «классический».— Исполняет ваш любимец Даленго.

И ярко-красный свет заливает сцену. И какую-то громкую, дикую и уродливую мелодию наигрывает оркестр. Гремит, трещит... И в кружение кровавого света, в водоворот грохота вступает вдруг, появившись в центре сцены, оборванец. Опустив взлохмаченную голову, облепленную грязью, стоит неподвижно, с выражением боли и мук на лице.

Эльга кусает губы, чтобы не закричать в отчаянье. Конец! Конец! — проносится в ее мыслях.

Свистом, бранью, хохотом, издевкой отвечает зал на дерзость артиста. Слышно, как люди покидают зал, как нервничают распорядитель и швейцар.

Над ней склоняется волнованный владелец варьете, зубы стучат о край стакана, и она теряет сознание.

***

На что он мог рассчитывать?

Это был не протест, ведь он давно разучился протестовать, да, собственно говоря, чаще всего протестовали окружающие, а он — или присоединялся к ним, или уходил в сторону. Если же этот поступок и был протестом, то трудно поверить в его идейность, так как человек, проявивший в этой форме протест, агитировал на выборах за партию вице-президента стальной компании, субсидировал деньгами, полученными от вице-президента, русского попа, а через того земляков-эмигрантов. Правда, у него не было мужества отречься от них, ведь он сам оставался без родины, ведь и он бежал, как и они, от этой родины — в мрак, в тупик, в болото. Получалось, он протестовал против самого себя.

Класс, вычеркнув его из списков своих прислужников, не мог простить ему такой шумной демонстрации протеста. Но и другой класс, диаметрально противостоящий первому, не мог принять его в свои ряды, ибо факты свидетельствовали о том, что он не с ним, не знает путей к нему и искать их не хочет.

Суммируя таким образом свои размышления и чувства, Эльга все-таки решила, что поступок его — следствие серьезного недуга, помешательства, неизлечимой болезни. И Эльга поспешила расстаться с ним, поторопилась изолироваться от такой смертельной и заразной болезни.

Он оказался одиноким — и в личном, и в социальном смысле. Стоя между двумя огромными грозными существами, готовыми вот-вот броситься друг на друга, он был мизерным препятствием, подлежащим устранению одним, даже не слишком сильным ударом.

И тут, впервые за всю свою запутанную и противоречивую жизнь, он отчетливо почувствовал, отчетливо понял свою обреченность. Это испугало его, он ринулся искать спасения из ловушки, уготованной ему судьбой, но, не найдя сразу выхода из нее, впоследствии не обрел ни сил, ни мужества настойчиво продолжать поиск...

Узкий мир его бытия стал еще уже. Дорога к славе привела на край пропасти, потому что сама слава для людей узкого мира, для людей, лишенных цепной связи с огромным механизмом человеческой истории,— одна лишь фикция.

И вдруг он вспомнил о Масловском, как наяву, увидел эту страшную человеческую маску, ужасный оскал щербатых зубов... вспомнил... и даже не ощутил брезгливости, как прежде. В нем проснулась тоска по Масловскому, он. затужил по его циничному скептицизму.

Он — в отчаянье, в растерянности, в отупении — ринулся в ночной мир. Самые соблазнительные проститутки наперебой щедро одаряли его своими ласками, знаменитые воры подружились с ним, бродяги всех категорий и рангов почитали за честь для себя выпить с ним кружку пива.

Однажды, сидя в грязном и чадном кабаке, посещаемом обычно исключительно «своими», цедя сквозь зубы густое и горьковатое пиво, Юткевич заметил нового посетителя. Тот, войдя, замешкался на пороге, словно бы выжидая, пока на него обратят внимание завсегдатаи. Его заметили и тотчас заволновались, зашумели, засуетились. Хозяин выбежал навстречу с бокалом вина, напыщенно приветствуя гостя, проститутки, воры, герои ночных похождений — все спешили выразить ему свое уважение.

Незнакомец медленной поступью шествовал через комнату, хмуро, озираясь по сторонам. Он двигался, как здешний бог. Все, стоя, кланялись ему. Малиновый шарф, словно язык пламени, окутывал его шею. Тонкие, женственные руки были усеяны сверкающими перстнями. Красноватый берет кокетливо сполз на одно ухо, прикрывая собой вьющиеся черные волосы. Полы нового модного плаща развевались на ходу.

Наметанный глаз артиста сразу оценил по достоинству эту необычную фигуру.

Все, стоя, приветствовали этого человека. Лишь один Юткевич, завороженный видением, не тронулся с места, уставившись на незнакомца.

Тот, словно почувствовав уставленный на него взор, медленно повернулся к Юткевичу. Глубокие, умные глаза, казалось, остановились.

— Кто это?

Хозяин заведения, почтительно сгибаясь вдвое, быстро-быстро залепетал:

— Это... свой... приятель... добрый человек...

— Сгинь,— отмахнулся от него пришелец.

Хозяин отскочил на свое место и застыл там наизготовку, чтобы в любую минуту броситься, как собака на зов охотника, прислуживать незнакомцу. А тот приблизился — нарочно не спеша — к столу, за которым сидел Юткевич, опустился на стул и сказал:

— Мы незнакомы. Новый человек для меня — находка. Вижу, ты не моей профессии, чужак. Ты журналист?

Юткевич ответил кратко: мол, нет. Тогда человек подхватил:

— Говоришь, нет? Не думаю, чтобы ты был агентом полиции. Тогда кто же ты на самом деле?

Серьезные черные глаза человека открыто смотрели на него, и — удивительная вещь! — их взгляд как бы сулил расположение и дружбу. Юткевич знал, что люди в этом «подпольном» мире говорят в открытую, он за короткое время поисков приюта для своей больной и истерзанной души сумел понять, что все у этих людей — на глазах всего «сословия», даже любовь, даже отношения совершенно интимного порядка. Торжественный ритуал прихода человека, его манера держаться с хозяином заведения, наконец, его экстравагантное, но шикарное одеяние — оценив все это, Юткевич догадался, что перед ним крупный представитель «среднего сословия», король воров. С первых же дней знакомства с блатным миром он интересовался рангом и весом тоготили иного представителя «вольной» профессии. Они называли себя «вольными» художниками «среднего сословия», но была и среди этих «вольных» своя четко обозначенная иерархия, были свои короли, магнаты, начальники и подчиненные. Этот мир копировал обычный мир дипломатии, ловкости и эксплуатации, власти сильного над слабым, богатого над бедным. Это была целая армия, государство в государстве, и закон, борясь против этого мира, укреплял его. Возможно, приди сюда Мессия и скажи этим людям:

— Закон благосостояния против вас, ибо те, кто эти законы устанавливает, своего благосостояния без боя не отдадут. Их не так много, правда, однако они покамест сильны, и возле крупного хищника кормятся биллионы мелких существ. Но — начните спать по ночам, вернитесь к дневной жизни и идите к тем, кто знает, как вырвать благосостояние из лап стаи крупных хищников. Будьте настоящими борцами. Воюйте, а не покоряйтесь. Берите свою долю в сражении, восстаньте против самого строя, а не против отдельных людей, мизерных — по существу. Станьте людьми...

...Скажи этот Мессия так, все равно, пожалуй, немногие вняли бы ему, так как не знали они тех социальных троп, на которых встречались бы все вместе. Тут неведом был лозунг действовать заодно, «один за всех и все за одного», напротив, самым священным заветом их религии было: обрети неприкосновенность и независимость принуждением и хитростью, веди себя так, чтобы твои приятели по ремеслу боялись и чтили тебя.

Юткевич знал эту заповедь, знал сильных людей блатного мира и, увидев этого человека, понял, что перед ним король, изворотливый среди изворотливых, славный среди прославленных, и он, ничего не утаивая, вкратце поведал ему повесть своих хождений по мукам. Король слушал внимательно, и недопитая кружка стояла перед ним. В кружке — это видел Юткевич — плавало разноцветное в причудливой размытости отображение кабака.

— Так,— промолвил король.— А на что же ты живешь? — И, заметив удивление в глазах Юткевича, пояснил строго и просто: — Я спрашиваю про деньги. Чтобы существовать, нужны деньги.

Юткевич, почему-то густо краснея, сказал, что он совсем недавно бросил свое ремесло, что кое-что из заработанного у него еще остается.

— Они быстро иссякнут, — присвистнул король.— И что тогда? Встанешь в очередь за миской похлебки?

Не ожидая ответа, он подтолкнул полную кружку к собеседнику и сказал:

— Тебе нужно в дело... Есть одна заманчивая операция. Вот посмотрел я,— он всем корпусом повернулся к залу,— на этих моих приятелей и не смог выбрать ни одного достойного для этой... Если согласен,— вот тебе рука Карла Гордона.— Он протянул узкую белую руку, глядя испытующе прямо в глаза Юткевича.

Увернуться от этого властного и упрямого взора было нельзя. Какая-то исключительная сила чувствовалась в нем. Юткевич пожал руку Гордона, и сердце у него сладко заныло.

Следующей ночью было то «дело».

— Самая лучшая одежда, пристойный вид и веселое выражение на лице — вот что требуется от тебя,— сказал Гордон.

Веселый вид и без того был у Юткевича: хмельное безразличие и мальчишеская удаль охватили его. Собственно говоря, он выполнял задание с подъемом, словно разрабатывал особенно сложную композицию: творческий экстаз и фантазия снова волновали артиста. Он шел по вечерней улице, насвистывая арию из модной оперетки. Под матовым круглым фонарем встретил высокого человека в нарядном пальто и фетровой шляпе.

— Добрый вечер! Мне скучно, Ганс, пойдем к девочкам.

— Есть, Фред! — весело отозвался Юткевич.

Они, как заправские гуляки, оживленно беседуя,— «ах, какие это были девочки!» — веселым шагом шли по тротуару.

Пройдя несколько перекрестков, друзья-гуляки задержались возле сверкающего парадного подъезда огромного серого здания.

Человек в фетровой шляпе, продолжая шутить и смеяться, проговорил:

— Стойте здесь. Когда из подъезда выйдет человек и отдаст вам саквояж, идите вдоль этой улицы. Ну, все! — и он исчез в двери.

И тотчас пропало веселое настроение, и лишь теперь он заметил, какой туман стоит над городом, лишь теперь ощутил всем телом холод, не сдержался — застучали зубы. Глубоко засунув руки в карманы, прошелся по тротуару, стараясь выглядеть по-прежнему беззаботно-веселым. «Что с тобой, Стась? — спрашивал самого себя, боясь этого вопроса.— Что с тобой произошло? Ты — вор?»

Но вопрос так и остался вопросом, ответить не успел: из тумана перед ним вырос шуцман, и Юткевичу на какое-то мгновение показалось, что фигура шуцмана заслонила собой весь мир.

—· Следуйте за мной.

Собрав в комок все силы, Юткевич метнулся на середину улицы и побежал...

...И засвистело в ушах, загрохотала мостовая, замелькали фонари, лица, гримасы, внутри возникло что-то легкое, стремительное, увлекающее — и оно подталкивало вперед и вперед...

...И на бегу казалось ему: он один, все опустело, все замерло на момент на одном месте — и автомобили, и люди, и ландо, и россыпь рекламных огней...

...А потом что-то тяжелое обрушилось на него, тело переполнилось гулом, показалось, что гибнет мир, и внезапно в памяти возник Крушноярск.

Когда он опомнился, был день. Скупое солнце пробивалось оквозь мокрое узенькое оконце, капли на стекле вспыхивали алмазами, а на грязном цементном полу лежал солнечный квадрат.

Юткевич, словно его испугало что-то, сорвался с кушетки.

Нет, это что-то другое. Тогда... тогда были огромные окна готического рисунка, мягкая кушетка и шинель... шинель с голубыми нашивками лежала на полу.

Звякнули ключи. Идут... сюда идут! Сейчас войдет вежливый и элегантный адъютант генерала Белова, поднимет с пола шинель, повесит на спинку кресла... Стук тяжелых сапог, и детина в косую сажень ростом, с толстыми мясистыми, как филе, щеками приближается к нему.

— Руки!

Они дрожат у Юткевича, и нужно черт знает сколько сил, чтобы протянуть их. Глухо щелкает механический замок наручников.

— За мной!

Он, держа перед собой руки, пьяными шагами идет за ним, идет и чувствует, что следом за ним движутся вооруженные шуцманы. Они идут длинным темным коридором, и провожают их, глядя сквозь круглые дыры в бессчетных дверях, глаза — одни лишь глаза.

Острог!

Они пересекают наискось закованный в камень и железо двор. Кто-то сверху, с энного этажа, кричит, но слов на таком отдалении не расслышать: кажется, что человек воет... жутко, как сумасшедший.

Папиросный дымок тает, и остроносое лицо следователя как бы отвешивает короткие поклоны: то вниз, то вверх, то вниз, то вверх.

— Я ничего не знаю... я артист... вы меня, вероятно, помните... я просто прогуливался... я жертва случая...

— Вы ничего не знаете, а мы знаем все. Это усугубит ваше положение...

Следователь, кривя в улыбке узкий рот, доводит до сведения арестованного, что ограблен банк, что преступники убили клерка и вице-директора, случайно, совершенно случайно находившегося в банке. И, наконец, следователь кладет перед Юткевичем малиновый шарф и спрашивает с какой-то вкрадчивостью в голосе: .

— А это... вам не приходилось видеть на ком-нибудь?

Потом мягче и даже с внезапным сочувствием, не дождавшись ответа, говорит:

— Я верю вам, что все это чистая случайность... Вы интеллигентный человек, представитель искусства. Ах, я вам пришлю в камеру Тэна. Прекрасная книга! Вы читали? Ну, тогда мы подберем что-нибудь иное... Я допускаю, что у вас могло возникнуть профессиональное любопытство к преступному миру, не правда ли? Видите, я не ошибаюсь. Но ведь вы цивилизованный человек и подумайте, что угрожает вам... цивилизованный европеец... человек искусства... вас ждет позор, публичный скандал, пожизненная каторга. Подумайте.

Немигающими глазами уставился Юткевич в струи папиросного дыма, за которыми вежливо улыбалось лицо любезного следователя. Он долго следил за дымом, словно бы струи его сплетали перед ним призрачную картину ужасов пожизненной каторги... а может, это и к лучшему? — нет! нет! — жить! жить! Он уедет в тихий немецкий городок, городок с добродетельным, как Зигфрид, полицейским на рыночной площади, с маленькой и уютной кирхой, с веселыми и учтивыми людьми на вечерней Кирхенштрассе... ах, до чего он мил, этот тихий немецкии городок! Там он станет скромным и незаметным учителем гимнастики, будет пить пиво и в компании своих гимназических коллег кричать «гох!» в честь очередного политического лидера. Там обретет он тихое, приятное, идиллическое отечество для своей души... усталой, больной, обессиленной... это будет спокойное ожидание старости, способной утешить, залечить все раны сердца... ах, какая это по-философски мудрая будет старость! И она... она, единственный человек, с которым он провел лучшие часы своей жизни, она, Эльга, отвлечется от всего суетного... старенькая, седая, утомленная телом и душой, придет к нему... Нет! нет! — жить! жить! Он не отщепенец, не вор, он человек, он хотел быть им всю жизнь... дайте ему быть человеком! Че-ло-ве-ком!..

Вздрогнул. Бледное лицо его залил багрянец. Нервный огонь вспыхнул в глазах. Он закричал:

— Карл Гордон! Король воров! Он предлагал мне быть его компаньоном. Он принуждал меня быть им. У него взгляд... Ах, если бы вы хоть раз заглянули в его глаза!

— Это его шарф?

Посыпались вопросы, вечное перо лихорадочно записывало фамилии, адреса, названия кафе, а на лице гасла злая улыбка одержавшего верх хищника...

— ...Я пришлю вам в камеру Тэна!..

***

Несколько дней его не трогали. Изредка заходил в камеру следователь, подбадривал, загадочно подмигивал и туманно говорил о том, что «все скоро кончится», что «концы в наших руках»... Нельзя сказать, что Станислав слишком уж тяжело переносил одиночество. День, второй и третий он терпеливо ждал освобождения и верил в него.

А тем временем ловкие и хитрые чиновники центральной тюрьмы делали свое дело. Ограбление крупнейшего банка, убийство одного из директоров его, в центре города, на людной улице,— это было поистине сенсационно. Усматривалось в этом многое, и покушение на государственные порядки, и нарушение права личной собственности, не обошлось, конечно, без «руки Москвы». Показания, данные арестованным Юткевичем, были правдивыми: участники налета на банк и — главное! — организатор его Карл Гордон очутились в руках полиции. Однако выявились и пикантные обстоятельства: с Карлом Гордоном были связаны некоторые чины — о, майи готт! — чины полиции. Делать из него центральную фигуру процесса никак нельзя было, и выбор пал на Юткевича. Ну, разумеется, это весьма импонировало политическим установкам, выходец из России и, быть может, человек... советский?

Перед Карлом Гордоном ловкие и хитрые дельцы раскрыли карты без утайки. Нужно было подготовить судебную комедию, и на Гордона в этом смысле возлагались особые надежды. Он согласился делать то, что ему прикажут, с одним лишь условием, которое прозвучало как последняя и категорическая просьба: перевести его в камеру к Юткевичу.

И вот с наступлением вечерних сумерек, когда Юткевич лежал с закрытыми глазами в глубокой прострации, навещавшей его все чаще и чаще, звякнули ключи, и тяжелая дверь захлопнулась за спиной Гордона.

Юткевич вскочил на ноги.

Не призрак ли перед ним? Куда девались шикарное одеяние и театральные позы? Где надменность улыбки и властные жесты?

И все-таки перед ним был живой «король», повелитель, вождь, перед ним был изворотливый из изворотливых, сильный из сильных. Он похудел, давно не брился, на плечи его накинут линялый пиджачишко, на шее — старенький шарфик, на ногах — стоптанные туфли... Король был похож на жалкого жулика-побирашку с провинциального рынка. Только одно оставалось прежним — взгляд: строгий, пристальный, глубокий.

Так стояли они друг перед другом, словно намереваясь броситься сию минуту в драку, стояли молчаливые, хмурые, и, должно быть, каждый ждал, кто же заговорит первым.

Карл Гордон переминался с ноги на ногу, потом на лице его появилась улыбка, и в ней Юткевич узнал прежнего «короля».

— Все кончено,— невольно прошептал Юткевич.— Не нужно ссориться, давайте протянем друг другу руки.— И он сделал это первым, но Гордон презрительно отвернулся от него.

Юткевич оцепенел. Рука безвольно упала. Лицо запылало.

— Я не виноват,— глухо сказал артист. — Мне хочется жить. Это сильнее всего на свете.

И тут король воров не сдержался, он резко повернулся к предателю и с презрением и брезгливостью, на какие только был способен, бросил:

— Сволочь!-

Юткевич сделал шаг навстречу ему, сжал кулаки, наморщил лоб. Он чувствовал, как в нем закипает гнев. Рождалась острая ненависть к этому человеку — и, казалось, еще мгновение, и он бросится на него. Гордон догадался об этом и приготовился встретить удар.

— Ты отнял у меня все... отнял последнюю надежду на жизнь! — почти выкрикивал Юткевич.— И теперь у тебя хватает еще наглости швырять в лицо мне оскорбление. Вор ты!

Гордон расхохотался. Тонкое и по-своему красивое лицо его от этого хохота исказилось. Щеки окрасились румянцем. Он, сдерживая прилив самоуверенного хохота, прокричал:

— Дурак! Ты не знаешь, кто украл у тебя жизнь. Сообрази получше, и ты поймешь, что совершил по отношению ко мне, ко всем нашим — преступление, ты предал людей, желавших тебе добра. Ты просчитался и просчитался непоправимо.

— Ты!.. — отупело выкрикнул Юткевич и упал на тюремную койку.

И тогда двумя прыжками Гордон подбежал к койке, и, раньше чем Юткевич успел хоть что-нибудь понять, он обеими руками вцепился в его горло и навалился всем туловищем.

— Собаке собачья смерть! — сквозь презрительный и жестокий смех процедил Гордон и сжал горло Юткевича.

Тот, словно уж, извивался в руках Гордона, но вскоре силы у него иссякли и не стало хватать воздуха. А Гордон, склонясь над ним, с садистским удовлетворением видел, какими стеклянно-прозрачными становились глаза Юткевича, как болезненная — предсмертная — синева заливает его лицо, как набухли кровью, готовые лопнуть, вены на лбу. Гордон, как вином, упивался предсмертной агонией врага. В диком экстазе, как помешанный, он громко хохотал. Месть и победа слышались в голосе этого человека.

Утром его ждал приговор.

***

В те дни по всей Европе цвели благоуханные розы. Они наполняли воздух густым ароматом. Лето шло своим чередом, им наслаждался каждый, кто мог, своим чередом шли международные и государственные конгрессы и конференции, хотя одну из них, конференцию по разоружению, покинула делегация Германии, покинула с помпой, заявив, что ее возвращение возможно лишь тогда, когда ведущие мировые державы обеспечат немцам равноправие. Немецкие граждане имели основание наслаждаться ароматом роз, прелестью летнего отдыха. Вечерами, вернувшись с загородной прогулки, они могли пойти в варьете и смеяться, смеяться, смеяться до потери сознания. Ах, до чего остроумно тамошние артисты в метких юмористических номерах ревю высмеивали Соединенные Штаты Америки, стремление заокеанской державы разоружить своих европейских конкурентов. Хитрец этот дядюшка Сэм! Да только немца не так-то легко обвести вокруг пальца, немцы — истинные Немцы, с большой буквы — грезили о довоенной Германии, о былой мощи своего фатерланда.

Особенно большим успехом пользовалось ревю, в программе которого прославлялся новый Мессия немецкого возрождения, человек с темным прошлым и темными помыслами, возвещавший войну евреям и большевикам. Ах, как легко вскидывала ножки прима-балерина, вытанцовывая грядущее торжество победы. Безусловно, талантливая актриса. Газеты восхваляли ее наперебой. И имя она носила поистине немецкое, национальное: Эльга Райх... Ей платили гонорары, ее забрасывали крупными благоуханными розами — алыми, розовыми, палевыми, желтыми, белыми... Ах, как неповторим запах этих роз!

Розы пахли славой.

И пока Европа была охвачена лихорадкой конференций, коварством дипломатических заговоров, одна шестая мира вооружала себя богатырями индустрии, страна под вой и зловещий шепот хищников всех религий и наций становилась ударной бригадой пролетариата... И множились ряды ее ударников труда.

Достаточно было взглянуть на карту бывшей Российской империи — страны эксплуатации, нищеты и безграмотности,— достаточно было окинуть взором карту, чтобы увидеть: там, где зыбучие пески наступали на человека, появлялась вода, и ей покорялась пустыня; там, где испокон веков лежали непроходимые болота, «чертовы колодцы», пролегли каналы и водные магистрали, по берегам которых раскинулись колосистые поля; там, где медвежьей спячкой дремали богатства недр, днем и ночью не умолкали подъемники и жадно вгрызались в породу экскаваторы; там, где в щепки разбивались самые легкие челны, горделиво пересекали реки невиданные прежде плотины...

...Стоял Кравченко на Красной площади, смотрел на Мавзолей вождя, и вся неоглядная панорама страны социализма как бы представала перед его мысленным взором.

Последний день в Москве... И почему-то не сожмется сердце в предчувствии неизведанного, и рвется всем существом человек туда, где раскинулись бескрайние просторы страны, где идет работа — размаха небывалого!

Он еще раз перечитывает только что полученную путевку. Он поднимает глаза от бумаги и улыбается — широко, радостно. Ему хочется крикнуть на всю площадь, на всю Москву: путевка ЦК у меня в руках! Прощай, Москва! Мы расстаемся друзьями! Но Кравченко, нет, не кричит, он срывается с места и бежит мимо Исторического музея, ловит обрывки разговоров, лавирует среди трамваев и машин... Он торопится, он спешит домой.

Его встречает Тася, озабоченная, раскрасневшаяся. Она пытается изобразить недовольство его долгим отсутствием.

А он, схватив ее в сильные руки, кружится по комнате, и весь он лучится мальчишечьей радостью.

— Ну, ты... отпусти!..— пробует она отбиться от него.— Славка увидит.

Румянощекий крепыш Славка появляется на пороге. Ручонки у него запачканы чернилами. Он решительно вытирает их об рубашку и летит к Кравченко.

— Меня... меня покружи!

— Эй ты, мурзилка! — заливается тот добродушным смехом. — Иди, иди сюда, покружу! Разойдись, народ честной, Славка летит!..

Потом Кравченко крепко целует Славку в лоб и говорит:

— Ну, сын, собирай свои манатки и — в путь-дорогу! Завтра уезжаем далеко-далеко!..

Славка бежит в соседнюю комнату, там у него много работы: нужно успеть дорисовать до отъезда лозунг для детского сада. Завтра он отнесет лозунг — пусть повесят его в зале и пусть вспоминают потом товарищи Славку, А Кравченко достает из шкафа свою шинель, любовно осматривает ее. Сколько лет хранилась она, забытая, в этом шкафу. Боевая серая шинель... Петля оторвалась, надо пришить. В комнату входит Тася и, держа в руке чемодан, спрашивает:

— Что ты делаешь, Борис?

— Да вот, шинель... осматриваю,— поднимает он на нее глаза.— Хорошая шинель... дождалась своего часа.

Тася начинает складывать в чемодан белье, она глубоко вздыхает и говорит — как-то тепло, задушевно:

— Славка... места себе не находит. Сколько нового ему предстоит повидать...

Кравченко откладывает шинель в сторону и подходит к Тасе.

— Он молодчина. Мы из него, Тася, вырастим человека что надо. Как сын он мне... Обещаю, Тася, приму все меры, чтобы он не знал, кто был его отцом...

— Ты опять... Борис...

Но он крепко сжимает ее руки, смотрит прямо в глаза.

— Ну ты, малыш мой... как-то само собой вспомнилось об этом...

И она прижимается к нему, и так они еще долго сидят вместе.

...Потом в их жизнь ворвется дорога, ворвется белый неказистый вокзал, построенный наспех, гром и лязг товарных поездов, экскаваторов, грузовиков, подъемников... ворвется панорама стройки — домнами, мартенами, прокатами... и, пока останавливается поезд перед вокзалом, пока Славка хлопает в ладоши от обилия впечатлений и по молодости лет своих, Кравченко и Тася крепко пожимают друг другу руки,— они чувствуют себя сильными людьми.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

...Тогда в обледенелой и заснеженной степи не виден был горизонт, насколько хватало глаз — снега, снега... И кричал Кравченко во весь голос, и не было эха, хоть бы слабенького эха,— ветер, ветер, ветер... И товарищ сказал: «Пробиться! Мы должны пробиться!» — и напряжены мускулы, сжаты зубы, с предельной быстротой работает мозг, бьется в жилах кровь, горячая, живая кровь...

...Это было давно, из-под напластования последующих лет в памяти проступают отдельные обрывки пережитого, хочется восстановить детали, воссоздать общую картину, но она расплывается, невозможно уловить общую комбинацию ее. В памяти не угасает резкий блеск снега и то чрезвычайно острое ощущение исключительного напряжения всех сил организма:

«Пробиться! Мы должны пробиться!»

И всегда при воспоминании его охватывает радостное сознание того, что пульсирует кровь в организме и напряжены сильные бицепсы, светел ум. Силы есть, их много, а они рождают волю, воля «города берет», воля несет через барьеры самые трудные, барьер за барьером преодолеваются с удивительной ловкостью.

Когда поутру, вместе с солнцем, он поднимается с кровати, шумно распахивает окно и в него могучим потоком вливается прохлада утреннего воздуха, он, как озорной ребенок, задерживает дыхание, застывает на месте, и лишь упруго вздрагивают поздри его крупного носа. Потом резко срывается с места, бежит в ванную, и серебристые струйки душа начинают, покалывая, хлестать его стройное тело. Он фыркает, он приплясывает под тонкими и частыми струйками воды, все его тело отзывается на шум и прохладу душа, тело розовеет, наливается приятной свежестью.

Он выбегает на балкон и, подавая себе команды, делает утреннюю гимнастику: упираясь руками в бока, приседает на цыпочках, выжимает стойку на руках,— переполненный мальчишечьим задором, он проделывает тренированным телом самые замысловатые упражнения.

И потом, как бы возвещая конец утра, вдалеке возникает сперва не очень уверенный, потом набирающий силу гул сирены. В чистом легком воздухе этот гул оформляется в нечто осязаемое, металлически-округлое. Какое-то время не умолкает сирена, гудит на одной ноте, величаво и зовуще. Потом в завывание сирены врываются новые голоса, и тогда над утренней землей возникает редкостный по сочетаниям оттенков, по разноголосице тембров диссонанс.

Начинается день, и он, в серой косоворотке, в белых полотняных брюках, легко бежит с горы навстречу этому диссонансу звуков, ветер теребит черные, с синим отливом волосы, и эти волосы, взлохмаченные ветром, кажется, летят впереди него. На повороте дороги, когда перед ним возникает крутая передача рудодробилки, он сокращает шаг, откидывает взмахом руки волосы назад, вслушивается в симфонию звуков, и у него появляется желание постоять некоторое время на одном месте и посмотреть на развернувшуюся перед ним панораму.

Он перебирает в памяти все, что ему надо сделать за день, мысленно уплотняет время, несколько, минуток — совсем-совсем немножко — можно выкроить на такое «пассивное созерцание». Он широко улыбается. Ничего не поделаешь, это у него слабость такая — перед встречей с коллективом каждое утро хоть на миг оглядеть привычное и знакомое, обдумать наедине разные заковыристые вопросы, убедить себя в правоте, когда возникают сомнения, определить ясно очередные задачи.

Прямо перед ним раскинулась площадка комбината. Четыре домны своими громадами подпирают небо, и вдруг начинает казаться, что без них небу не удержаться, что оно может с бешеным грохотом обрушиться на землю. Три домны уже действуют, четвертая еще окаймлена сложным кружевом лесов. Дальше — вознеслись кверху стремительные трубы мартенов. Немного поодаль густые тяжелые тучи дыма клубятся над батареями коксохима. А справа, недалеко отсюда, на горе, взрывы сотрясают воздух — это рвут руду. За теплоцентралью ярко сверкает в утренних лучах солнца огромный водяной бассейн, выкопанный людьми.

Неожиданно он слышит автомобильный сигнал. Он резко оборачивается и отскакивает в сторону. Автомобиль останавливается, и человек с низко постриженным седым «ежиком», с изборожденным морщинами лицом подходит к нему.

— В коллектив, Кравченко?

— В коллектив. Куда в такую рань собрался, Старик?

Тот отмахивается и виновато озирается на шофера.

— В город нужно. За деньгами. Нашим французам предстоит выплата. Самому за всем следить приходится, хоть ты моли о помощи, А ты... знаешь, хорошо, что я тебя встретил. Там на руднике неполадки. Ты проверь, Кравченко.

— Я знаю о них.

— Так проверь. Говорят, качества нет. А качество, Кравченко, это — все.

— Нынче же займусь этим.

— Займись, пожалуйста. Ну, а мы поехали. До двенадцати управимся? — этот вопрос обращен уже к шоферу.— Там замостили рядом с водонасосной?

Шофер кладет руки на руль. Отвечает:

— Придется крюк делать. Но к двенадцати успеем.

Машина легко трогается с места, и вскоре за густой серой пылью уже не разглядеть ее. Кравченко в последний раз бросает взгляд на дорогу и направляется к рудодробильне. «Сила какая в этом Старике,— думает он,— и всюду он, черт седовласый, успевает!» — улыбается он, поднимаясь в гору.

Солнце ползет вслед ему.

***

Цепкая пригоршня экскаватора врезается в грунт, потом упрямо и сильно сжимается, держа в кулаке своем породу, и вот с барабанным перестуком раздробленная порода сыплется на платформу. Этот барабанный грохот, сигнальные свистки, аммоналовые взрывы, скупые человеческие голоса и гудение, которым пронизана земля (и кажется, что это предвестие катаклизма самой земли),— все это сливается в сплошной поток звуков, сила которых перекрывает утреннюю перекличку сирен и гудков.

Солнце стоит над горизонтом, и к самому солнцу, вверх, идут два человека, лавируя среди экскаваторов, железнодорожных составов, подъемников. Один из них — Кравченко, секретарь партколлектива рудника, второй — совсем молодой, с лицом, усеянным веснушками, точно солнце брызнуло на него горячим дождем, в синем рабочем комбинезоне — сменный инженер Бурдюк.

— Ты увидишь, как они управляются здорово, — говорит он, утирая пот на лице. — В нынешнем месяце они, конечно, обгонят американский экскаватор.

— Это и важно, — говорит в ответ Кравченко, искося бросая внимательный взгляд на Бурдюка. — Ты похудел что-то, Костя. Весна, что ли, причина?

И еще больше покрывается потом лицо Бурдюка, катятся капли, похожие на горошины, по носу, и чихает Бурдюк, а Кравченко смеется.

— Весна! — в голосе Бурдюка и радость, и удивление, и даже недоумение. — Весна. А солнце такое, как у нас в пору жатвы. Горячее лето будет.

— Горячее,— опять смеется Кравченко, берет инженера под руку.

Они останавливаются возле экскаватора, и оба читают знакомую надпись — «Марион-4», и у обоих вспыхивает какой-то огонек в глазах, словно знают они что-то, о чем никто больше не догадывается. Кравченко все еще держит под руку инженера, и так и стоят они, молча следя за работой. Зев экскаватора круто застывает над ямой, из будки машиниста выходит девушка в синем комбинезоне. Стройная, ничего не скажешь, девушка (Кравченко отмечает это почему-то), хоть комбинезон ей и широковат немножко: она идет — и чуточку похожа на игрушечного медвежонка. И лицом девушка привлекательна: немного раскосые глаза как бы сдерживают в себе взрыв смеха, в зеленой глубине их прячется теплота и сила, тонкий нос слегка вздернут, и вот это придает лицу ее выражение трепетной юноети; кажется, что с ее уст вот-вот сорвется дерзкая шутка.

— Валька,— говорит Бурдюк и высвобождает локоть из рук Кравченко.— Привет, Валька.

— Здравствуй, Костик,— она протягивает инженеру руку, и они здороваются, как старые товарищи.

— Ну, как — вертится? Много навертела?

Глаза Валентины встречаются со взглядом Кравченко. Никакой дерзости в них нет, но зато какое-то пытливое выражение, словно прощупывает она собеседника насквозь. Но вот не выдержала Валька, покраснела и уставилась в землю. Кравченко смеется.

— Сто один процент! — объявляет Валька и торопливо отходит от них.

И уже издалека, остановившись на минуту, она кричит:

— Секретарь редко у нас бывает! — И снова бросает на Кравченко испытующий взгляд.

— Вот это здорово! — вдруг шумит Бурдюк,— В этот месяц они, конечно, обставят американский экскаватор.

Они идут дальше. По дороге, как бы мимоходом, Кравченко спрашивает инженера:

— Как фамилия этой девчины?

— Берзинь,— говорит тот.

Кравченко смотрит на него, словно не верит, что услышал правду, и задумчиво повторяет;.

— Берзинь. Странная фамилия.

И тут их останавливает парень. Он без рубахи, тело его почернело от загара, бицепсы на нем выглядят комками руды.

— Товарищ Бурдюк, — говорит рабочий,— что ни говорите, а работать так нельзя. Из рудодробильни опять приходили, народ там волнуется, а мы молчим.

— Почему волнуется? — вскидывает брови Кравченко.

Бурдюк одним рывком расстегивает воротник рубахи, — ему стало жарко. Бурдюк говорит:

— Рудодробилка рассчитана на чистую руду, а у нас много пустой породы. Начальник дал приказ, чтобы отгружали и ее.

— Как это так?

— И мы спрашиваем, товарищ секретарь, почему такой приказ отдан? Неправильно это сделано. Пора бы разобраться.

— Верно говорите. Разберемся. Сегодня мне об этом Долматов говорил. Пойдемте вместе в контору.

Контора расположилась за выступом горы, откуда хорошо виден бескрайний степной пейзаж. Степь покрыта травой, сочной травой, еще не выжженной солнцем. Ветер идет степью, и отсюда, с горы, кажется, что трава течет, трава —как волны. Густое зеленое поле волнуется вокруг. Так и хочется погрузиться в эти волны. Наспех сооруженный домишко за выступом скалы напоминает приют Фауста на Гарце. Тут пустынно и тихо, гул и шум работы разбиваются о выступ горы, от которой тянется огромная тень.

Честно говоря, Кравченко не очень любит бывать здесь. Откуда-то взялось в нем предубеждение против этой избушки: тут работает Бердников, технический начальник рудника, человек удивительно несимпатичный, правая рука его всегда в черной перчатке. Кравченко заставляет себя глушить брезгливое чувство к нему, свое недоверчивое отношение к инженеру, он старается не проявить даже в в мелочах, однако разговаривают они всегда подчеркнуто официально.

Не нравится Кравченко и то, что Бердников даже в этой, наспех поставленной времянке оборудовал комфортабельный кабинет: диван и ковер над ним, тяжелые шторы стального цвета и американская качалка вместо рабочего кресла. Кравченко в этом кабинете чувствует себя чужаком, что-то сковывает его по рукам и ногам, и потому держится он так официально-сухо.

— Дело есть, товарищ Бердников,— входит Кравченко к инженеру, не поздоровавшись. И эту маленькую бестактность тактично подчеркивает Бердников — он поднимается навстречу секретарю и с улыбкой, изображающей приветливость, хотя больше похожей на гримасу сатира, говорит:

— Пожалуйста, пожалуйста. Добрый день. Садитесь.

— Спасибо, — начинает сердиться Кравченко. — Я по делу.

Бердников в руке, обтянутой перчаткой, держит папиросу, тонкую, им самим же набитую. От папиросы вьется струйка ароматного дыма, он расплывается по кабинету и наполняет его сладковатым, приятным запахом. Кравченко, вероятно, так только кажется, но ему становится трудно дышать, и он густо краснеет.

— Почему грузят пустую породу? — хрипло выдавливает он и переводит взгляд с папиросы на инженерово лицо.

— А-а-а!.. Это всех удивляет и всех волнует! — снова ироническая улыбка возникает на лице Бердникова.— Извините, но мне уже надоело объясняться по этому поводу с каждым. Ну, кто, скажите на милость, доказал, товарищ Кравченко, что это пустая порода? Да, не стану утверждать, что в ней семьдесят-восемьдесят процентов железа, но и про отсутствие такового в ней не скажу. Наша страна не столь богата, чтобы разбрасывать добро. Не правда ли?

— Да ведь пустая порода портит механизмы рудодробильни!

Бердников разводит руками, пожимает плечами, на лице его — выражение беспомощности и недоумения. Голос его становится тихим и убежденным:

— Выбирать надо одно из двух. Машину легче приобрести, а руда, наш хлеб, так сказать, будет лежать в недрах недобытой. Экономика!

— Правильно, из двух надо выбирать одно. Но это одно должно учитывать и наименьшую амортизацию рудодробилки, и полное выполнение плана рудником. Вы подумайте. А я займусь этим. По приезде Долматова встретимся у него. Всего хорошего.

Он торопливо протягивает руку и, как всегда при этом, вздрагивает, ощутив прикосновение скользкой холодной перчатки. Когда он выходит, Бердников прищуренно смотрит ему в спину. С лица его не сходит улыбка — то ли ироническая, то ли сочувствующая — понять тяжело.

И пока Кравченко бежит по тропе вниз, с горизонта на горизонт, Бердников в своем кабинете усаживается и кресло. Складывает руки на коленях, неотступно смотрит на дверь, и расширенные зрачки, кажется, стекленеют, и в них, как в зеркале, отражается аккуратный этот кабинет.

Наконец ему верит,— так думает Бердников,— наконец он может вернуть все потерянное, смыть со своего имени все пятна и пятнышки, оправдать возложенное на него доверие. Его коллеги, должно быть, полагают то же самое, но среди них — это факт! — есть обыкновенные глупцы, и ему, Бердникову, это не очень нравится. Еще два-три «выхода в народ» (окаменелое лицо снова искривилось и улыбке) — и он прочно станет обеими ногами на твердую почву. Только следить нужно за собой, только не ошибиться, только не выдать, чем полна душа его...

...Гомон, хохот, облако папиросного дыма, суета людская обрушиваются на Кравченко из дверей парткома. Он знает, что едва переступит порог — к нему бросятся с неотложными делами, жалобами, просьбами, требованиями. Он, как пловец перед прыжком в воду, предвкушая бодрящую стужу волны, сдерживает улыбку — и уверенно открывает дверь, чтобы с удовольствием окунуться в волну.

— Здорово!

— Иди сюда, Кравченко,

— Позвони в горком, раз пять спрашивали.

— Подпиши это. Что? Выписки из протокола.

И, не дойдя до своего довольно таки неуклюжего стола, он успевает справиться с сотнею дел, то шуткой, то вполне серьезно ответить на десятки вопросов. Обыкновение секретаря уже все знают — как только он достигнет стола, настает черед действительно серьезных дел. Кравченко, наконец, усаживается, берет карандаш и сперва записывает самое важное в настольном календаре. Потом оглядывает всех глазами, полными улыбчивого тепла, и обращается к ближайшему:

— Ну... валяй!

— Да у нас таковское дельце, товарищ секретарь, что за столом и не выскажешь. Пойдем к нам на рудодробильню. Все в один голос наказали, чтобы без тебя не возвращался, хоть насильно, да привел...

— А-а! Опять рудодробильня,— брови сходятся пад переносицей.— Вот сейчас разберусь с остальными и сразу приду. Там у вас накрутили здорово?

— Да сам увидишь, чего толковать-то.

— Бунтуют, говоришь? — смеется секретарь, не сводя пытливого взора с рабочего. «Такой попусту горячку пороть не станет, это свой и надежный», — мелькает мысль.

— Да какой там бунт. Требования справедливые. Так я подожду. Забегу еще к комсомольцам: есть и к ним дело.

Кравченко плывет уверенно, рассекает волны крепкими ударами знающих свое назначение рук, и волны покоряются ему. Он ловко управляет своим телом. Но... но поток становится горячей, и встречный бег волн всё усиливается и усиливается, волны растут все выше и выше. На минутку нужно задержаться, лечь на воду и приготовиться встретить девятый вал. Он обрушится сильным напором. Его надо отбить. «Пробиться! Мы должны пробиться!..»

На рудодробильне, в перерыв, он попадает в окружение рабочих, внимательно вслушивается в жалобы, взвешивает слова и факты, оценивает, сам расспрашивает — и тогда начинает понимать, что кто-то (контора? Бердников?) ошибается, что кто-то... Он краснеет, сразу и густо. Ему не до рассуждений, к ним он еще вернется в другое время, когда останется в одиночестве, но не так просто отмахнуться от мыслей. И его внимание как бы раздваивается: он слушает коллективную информацию рудодробильщиков и одновременно следит за ходом собственных раздумий. И вот в рассуждениях просвечивает логическое завершение их: нет, это не просто ошибка, это нечто преднамеренное.

— Вот хорошее предложение,— поддерживает он молодого рабочего.— Организовать поход на рудник. Пусть комсомольцы возьмутся за это дело. Только сегодня же, сразу после смены. Тогда все станет ясным.

Молодой рабочий, добившись одобрения, срывается с места. Осталось совсем немного времени до конца перерыва, а нужно успеть сколотить смелую бригаду, чтобы нынче же вечером отправиться в рейд.

Качество.

Вот чего будет добиваться комсомольская бригада от рудника.

Качество.

Вот что должно быть законом для всех участков большого и сложного заводского организма. Кто этого не понимает, должен или понять, или посторониться.

И вечером того же дня бригада отправляется па рудник, и в тот же час происходят два разговора между разными людьми.

Кравченко приходит к Долматову, только что приехавшему из города. Долматов хотя и устал за день, однако настроение у него исключительно приподнятое. И вот он — такая уж привычка у Старика,— обняв Кравченко за плечи, расхаживает с ним по кабинету и засыпает потоком слов.

Д о л м а т о в (заглянув в глаза секретарю). Приезжаю, понимаешь, и сразу же к начальнику. Ты хочешь, говорю, чтобы наши французы взбунтовались? Понимаешь, поставил вопрос, а сам молчу, жду. А он, милый мой, испугался. Честное слово, испугался. И этак наискосок резолюцию на бумаге — чирк! (Он заливается смехом, и серебристый ежик на голове начинает забавно шевелиться, — так и хочется пятерню ему в волосы запустить. Потом, успокоившись, Старик придает лицу загадочное выражение.) И, знаешь, что было дальше?

К р а в ч е н к о. Ну?

Д о л м а т о в. Я поблагодарил его за валюту, а затем все же сказал, что нельзя быть таким уступчивым. Надо кулак покрепче сжимать. Он так и вспыхнул!

«Точно маленький, — думает с улыбкой Кравченко. — Достиг своего и радуется. Ай да Старик!»

— На рудник, Старик, отправились комсомольцы рудодробильни,— говорит он позднее.— Я пришел посоветоваться с тобой. Есть кое-какие сомнения. Выслушай...

Долматов заглядывает в глаза Кравченко и улыбается в ответ как-то особенно приветливо, искренне. По такому взгляду сразу видно, что любит Старик Кравченко, верит ему.

— Выкладывай, секретарь, все говори. Может, и разберемся в твоих сомнениях.

Кравченко перешел к сути дела сразу. Он рассказал Старику о том, как часто приходилось ему относиться к людям с подозрительностью, к людям, которых считали своими, среди них были и очень близкие товарищи, как распадалась дружба и после нее оставалось иное — вражда. Вкратце вспомнил он историю со Станиславом Юткевичем и, рассказывая о нем, заметил: то вспыхивают, то гаснут, делаясь непроницаемыми, глаза Старика. Да, друзья становятся врагами. В сложной жизненной борьбе он научился настороженно относиться к людям, он, как охотник, приобрел острое чутье.

И неужели теперь здесь, в этой борьбе за социалистическую индустрию, в борьбе, ставшей смыслом жизни его, человека закаленного,— он ошибается? Старик не понимает, в чем же дело. Кравченко называет Бердникова. Да, да, он сам понимает, что нельзя с маху бить по голове, если нет для этого серьезных оснований. Но сохранять осторожность, сохранять бдительность, быть внимательным и чутким нужно обязательно.

— Ты, Борис, не понимаешь нашей линии,— мягко говорит Долматов,— ты хорошо практически проводишь ее, но порою не умеешь глянуть глубже и увидеть перспективу. Известная группа старой интеллигенции со всей катастрофичностью почувствовала однажды, что класс их гибнет, что линия их класса — не прогресс, а регресс. Как должна поступать такая группа, Борис?

— Нет, не о том речь идет, Старик. Такую переоценку лучшими людьми их класса я понимаю. Но среди лучших могут быть и другие лучшие, лучшие в кавычках, с оговорками.

— Правильно, секретарь. Именно этим обстоятельством и осложнены условия нашей борьбы. Но твоя постановка вопроса отрицает любую возможность перевоспитания, перехода. Вот, конкретно, Бердников, Он спец достаточно солидный, он умеет работать с нами, он внимательно прислушивается к нашему голосу. Подожди. Я не отрицаю, что где-то на задворках его психики уцелели скрытые вражеские намерения. Это вполне естественно. Но нам бердниковы сейчас нужны, у нас мало специалистов. Они растут, но их еще недостает. Вот в чем основа основ.

— А факты загрузки пустой породы? Он ведь обосновывает это якобы научно.

Долматов провел ладонью по колену, разгладил складку на нем. Он помолчал некоторое время, словно взвешивая что-то, а потом резко поднялся и снова обнял Кравченко за плечи.

— Это мы еще раз проверим. Бурдюка прикрепи к этому делу, пускай займется, изучит. Да, знаешь, стоит и самого Бердникова вызвать, чтобы объяснил все.

В ту же самую минуту на противоположном конце поселка, в гостинице для специалистов, шла к концу приятельская беседа двух инженеров — Бердникова и Васильева. Они, судя по всему, горячо спорили и достигли согласия, преодолев не одно препятствие. Но согласие было достигнуто. И теперь еще лица их были возбуждены. У Бердникова оно хранило привычную гримасу, а тонкие, как бы вырезанные по слоновой кости, черты лица Васильева, казалось, были еще четче оттенены этой возбужденностью.

— Вы пойдете и скажете, что ошиблись в техническом расчете и готовы его выправить. Согласитесь, коллега, это единственный выход!

— Я давно говорил, что с вашей головой нужно быть сенатором.

— Сенатором? — черты лица Васильева заострились еще больше. — Сенатором?

Они пристально посмотрели друг на друга и громко рассмеялись. Смеялся Васильев тонко, фальцетом, с высокими, почти сопрановыми переливами. Это был не смех, а музыкальная гамма, даже не одна, а щелая цепочка гамм. Сопрано переходило в колоратурное. И, как диссонанс ему, на басах сыпался хохот Бердникова. Он вздрагивал от смеха. Он хватался за живот. Его лицо в эту минуту заставляло вспомнить страшные гримасы сумасшедших. От смеха дергалось все его тело. Как приступ пляски святого Витта.

— Сенатор!..

И снова комната наполнялась этим странным смехом двух пожилых мужчин. Нечто понятное только им двоим, нечто совсем парадоксальное, как пикантный анекдот, вызывало у них приступ гомерического хохота.

— Довольно! — тонким голосом умолял Васильев. —! Избавьте! — он треугольной ладонью зажимал рот, рот капризного озорника-мальчишки.— Так и без живота можно остаться, Бердников. Я не могу больше! Уморили, напрочь уморили!

Бердников платком обмахнул свое лицо, хохотнул басом еще два-три раза и стал собираться.

— Захватите очки: ветер поднялся, пыль стеной идет.

Принимая из рук Васильева противопылевые очки, Бердников, вдруг охрипнув, сказал:

— Вы идите в американский городок. Руда провалилась. Поставьте минус. Ну, адью!

Пыль шла стеной. Под светом фонарей пыль, пересыпаясь и мельтеша, поблескивала, как мелкий снег в метелицу. Сплошные пласты этой пыли, подталкиваемые сильным напором ветра, не останавливаясь, двигались вдоль дороги. Ветер на мгновение прекращался, и пыль оседала, чтобы тотчас опять сорваться и закружить в бешеном порыве. Пыль забивалась в рот и уши, хлестала по стеклам очков, секла лицо. На центральном шоссе Бердников догнал группу людей. Пропуская их вперед, шел следом, стараясь сквозь вой ветра расслышать, о чем они говорят.

— Лето! — выкрикнул высокий женский голос.— Так в нашем краю приходит лето. Пыль будет лететь несколько ночей подряд. А дни настанут жаркие.

— Несчастье! — отозвался совсем мальчишеский голос.— Наделает беды эта пыль. В степи такой порой начинает гореть ковыль.

Бердников собирался уже их перегонять, но новый, третий голос заставил его сдержать шаг.

— Вредит не меньше, чем люди. И все-таки что вы думаете о руднике? Побывали там сами, убедились, что работает рудник из рук вон плохо. Ну, а задумались вы — почему отгружают пустую породу и кто ее отгружает?

Бердникова бросило в пот, и, проведя рукой по лицу, он почувствовал, какое оно грязное. Новый напор ветра, вздымая стену пыли, отсек инженера от группы людей.

Он напряг слух.

— Ясно! — снова выкрикнул женский голос.— Все понятно.

Бердников остановился. Мысли, точно и их подгонял ветер, заметались. Нужно было действовать решительно и без промедления, действовать, пока возвращавшаяся из рейда комсомольская бригада не опередила его. Он свернул с шоссе и двинулся прямо в стену ветра и пыли. Возле интерната руководящего состава он задержался, обошел здание и осторожно заглянул в освещенное окно. Рассмотрел возбужденного чем-то Кравченко.

— Тем лучше, — тихо прошептал Бердников. — Одним махом...

Он вернулся к входной двери и трижды нажал на кнопку звонка. Через минуту к нему вышел Долматов и, заслоняя рукой глаза от ветра, удивленно спросил:

— Товарищ Бердников? В такое время! Ну, заходите, заходите.

Сухо поздоровавшись с Кравченко, инженер обратился к Долматову:

— Я к вам по делу. Я пришел заявить вам, что... ошибся в технических расчетах.

Лицо Долматова стало озабоченным, и даже ежик седых волос на его голове как-то ощетинился.

— В чем допущен просчет?

— Я неправильно определил отгрузку откидной смежной породы. Переработка ее, конечно, нужна, но не сейчас. У нас имеется промышленная руда, вот ее и необходимо перерабатывать в первую очередь.

— А~а! — с каким-то облегчением вздохнул Долматов и бросил на Кравченко воинственный взгляд. Тот неподвижно стоял около книжной полки.

— Я прошу вас не рассматривать этот факт,— тихо говорил Бердников, нервно перебирая пальцы,— как умышленное вредительство. Это ошибка, поверьте мне, товарищ Долматов.

Долматов отвел взгляд от Кравченко и уставился на инженера. Однако лицо Бердникова оставалось непроницаемо-спокойным, и поэтому можно было предполагать, что он говорит правду. Только пальцы все еще нервно искали себе места.

— Завтра же отмените приказ. Хорошо, что вовремя спохватились. У нас мог затянуться простой рудодробильни, а это — миллионы рублей. Ну, секретарь, твое слово об этом? Садитесь, товарищ Бердников.

Кравченко достал из кармана очки и потянулся за фуражкой.

— Ничего не скажу,— хрипло выдавил он.— Я пойду. На руднике побывали комсомольцы рудодробильни, они должны вернуться, надо их послушать.

— Я их встретил по дороге,— тихо сказал Бердников.— Но свою ошибку я понял значительно раньше, после вашего утреннего визита в контору, товарищ Кравченко,— он чуть заметно покраснел.

Долматов обнял Кравченко за плечи и, как это делал часто, посмотрел ему в глаза, мягко говоря:

— Ты бы остался, Борис... На дворе вон какой ветер разгулялся, — и он окинул взглядом фигуру инженера, пропыленную сплошь, увидел размазанный по лицу пот и невольно улыбнулся.

— Нет, я все-таки пойду.

Пыль двигалась стеной. Многочисленные фонари комбината и поселка вязли в ней, словно в вате. Ветер и пыль неузнаваемо изменили все вокруг. Сверкание индустриальной ночи было размножено в бессчетности летящих песчинок. Вспышки электросварки превращались в огромный фейерверк. Пламя ее рассыпалось, как бенгальские огни. Над площадкой комбината зарево стало плотнее от пыли.

И нельзя было различить, где кончается дым и где начинается пыль. Они слились в одну завесу, затянувшую все небо, и пропала граница между земными сумерками и тьмою небесных туч. Все пришло в движение, все сошло со своих мест, перепутались привычные очертания.

Зачарованный видением этой по-своему сказочной картины, Кравченко постоял на крыльце. Ему вдруг захотелось громко закричать и своим криком перекричать гул ветра, с которым слился неумолкаемый шум комбината. Ночь, придавая ему силы, успокаивала его волнение, которое только что заставило его чуть ли не бежать из кабинета Долматова. Вокруг бесновался ветер, а Кравченко отчетливо чувствовал, как возвращается к нему равновесие. Стоя на горе, он не укрывался от набега ветра. Он был горд своей стойкостью. Его душа кричала об этом, пела гимн в честь стойкости человеческого духа. Ему страстно захотелось иметь такого же сильного и надежного соратника в борьбе с этой ночной стихией. Он напряг зрение.

И вдруг, немного ниже, мимо прошла женщина. Она двигалась прямо, не пряча лица от ветра. Она тоже не уклонялась от встречи. Вся фигура ее была по-молодому стройной. Кравченко рванулся к ней. Какое-то подсознательное чувство, казалось, толкнуло его, и он наугад, громко, но не очень уверенно крикнул:

— Берзинь!

Женщина остановилась. Он не ошибся. Сделал несколько шагов и очутился около нее.

— Не ошибся! — с нескрываемой радостью произнес он.

Они пошли рядом, сбились с пути, остановились возле проволочной ограды и засмеялись. Он наклонился к ней, и глаза их встретились очень близко.

— Ты что хотел сказать, секретарь? — с едва уловимой насмешкой в голосе спросила Валька.

И он, подхватив ее шутливый тон, сам засмеялся в ответ:

— Любопытно знать, как вы американцев перегоняете и вообще перегоните ли?

Женщина не успела ответить. Ураганный порыв ветра сорвал с нее платок и унес за ограду. Кравченко бросился догонять. «Точно школьник»,— промелькнуло в голове, и от этой мысли стало еще веселей. Наступив одной ногой на проволоку, Валька перепрыгнула через ограду, и вдвоем они принялись искать в темноте платок. Кравченко попытался зажечь спичку, да на ветру ничего не получилось. Вдруг совсем близко вспыхнул фейерверк электросварки. Словно в испуге, они прижались друг к другу и замерли на месте. И оба почувствовали возбужденное биение своих сердец. Им было легко и радостно в эту и впрямь удивительную ночь.

— Не отыщешь, брось,— тихо сказала Валька и вздрогнула от его крепкого рукопожатия.

Фейерверк, оставляя на краткий миг белый отсвет в небе, погас. Не сразу глаза снова освоились в темноте, и они, держась рядом, стали выбираться на шоссе.

— Обгоним мы этих самых американцев! — громко сказала она, и ветер загудел вокруг них, как бы подкрепляя уверенность ее слов.

На шоссе они вышли возле самой железнодорожной станции. До жилья отсюда было далековато. Впереди раскинулась степь, пронизанная ветром. Ветер разносил запах горелой травы. Они направились вдоль шоссе, сухая трава шелестела под их ногами.

— Лето!..— сказала она, и он в унисон повторил:

— Лето...

Потом она торопливо высвободила свою руку, отошла на шаг и сказала:

— Завтра выходной день. Наши собираются на массовку. И я еду.— И торопливо зашагала в темноту.

И уже издали, сквозь неумолчный ветер, до него долетело:

— Тогда и про американцев расскажу!

Потоптавшись на шоссе, Кравченко решительно двинулся вперед. Ветер бил в лицо, с шумом осыпался песок. Пыль поднималась стеной. А он шагал, рассекая воздух взмахами рук, и улыбался про себя.

— Берзинь...— бормотал он. — Странная какая фамилия!..

***

Зеленый автомобиль легко мчался по шоссе. Утреннее солнце переливалось всеми красками спектра в никелированных деталях его. Машина обгоняла подводы, лавировала между грузовиками, подавая короткие сигналы.

За рулем сидел Кравченко. Он на ходу перекидывался фразами со своими соседями, то и дело подбрасывал шуточки. Пассажиров было трое: Долматов, Тася и самый беспокойный и столь же обрадованный утром, солнцем, своим существованием на земле — Славка. Он ерзал у Таси на коленях, забрасывал всех бессчетными «почему?», запросто обращался к Долматову на «ты» и подгонял Кравченко. Не только Славка так торопился на массовку. Больше всех не терпелось скорее попасть туда Тасе. И потому вид у нее был озабоченный. В организации массовки ей по праву принадлежала почетная роль. Она была мамкой, как прозвал ее Славка, четырем тысячам рабочих: она ведала питанием всех участников массовки.

— А нельзя ли еще прибавить, Борис? — часто спрашивала она, сдерживая непоседливого Славку.— Ты боишься, что приедем раньше срока? Вот высадишь меня, а тогда и езжай катать Славку. Освободи ты хоть на минуту меня от него, у меня колени гудят...

Славка с немой мольбой посмотрел на Долматова, тот подмигнул ему, и мальчуган перебрался на колени к Старику.

— Высади, Борис, ее,— забавно хмуря брови, сказал Славка.— Ладно уж, высади.

— Ничего себе сыночек! — засмеялся Долматов и стал щекотать мальчугана. Тот заливался смехом, отбиваясь от Долматова.

В этот самый момент автомобиль резко затормозил и остановился.

— Иди сюда,— поднявшись с места, крикнул Кравченко девушке с зеленоватыми, немного раскосыми глазами.— Садись с нами, подвезем.

Когда девушка, чуточку закрасневшись, села в автомобиль, Кравченко пояснил всем:

— Знакомьтесь. Это — Валентина Берзинь, наша лучшая ударница.

— А я тоже ударник! — первым протянул ей руку Славка.— Я весь обед до капельки съедаю.

— Ну, тогда — здравствуй! — девушка пожала ему руку.— Это сын? — спросила у Кравченко.

Нажимая на сигнал, Кравченко тихо произнес:

— Нет, это сын жены.

— А-а,— протянула Валя и снова закраснелась.

Славке ударница сразу понравилась. Не успел автомобиль набрать скорость, как мальчуган очутился на коленях новой пассажирки. И разговор зашел у них про детский сад.

Машина пересекла железнодорожное полотно и выехала на проселок. Тонкий шлейф пыли стлался за нею.

— После вчерашней ночи да вдруг такой ясный день! — как-то ненароком заметил Кравченко, адресуя слова Валентине.— Кто бы мог подумать?

Она не ответила и занялась разговором со Славкой. Теперь автомобиль ехал параллельно железнодорожному полотну. По рельсам вдогонку за ними мчался поезд, на котором на массовку ехали рабочие. Песня, смех, веселый гомон вырывались из вагонов. Вдоль них протянулось огромное красное полотнище с лозунгом и рисунком. Стройный парень откинулся в броске гранаты, а рядом выстроились крупные белые буквы: «Готов к труду и обороне».

Поезд отстал. Замелькали редкие кустарники, проплыли деревенские избы, в окнах которых отражался бег автомобиля, а вслед ему равнодушно смотрели волы.

— Подгони, подгони, Борис! — увлеченно торопила Тася, и Кравченко нажимал на газ, прибавляя скорость.

Вскоре они выехали к перелеску, повстречали комсомольцев с сигнальными флажками, и Тася попросила остановить машину. Долматов выбрался тоже, за ним спрыгнул и Славка, все внимание которого было поглощено сигнальными флажками. Его поручили на попечение Долматову.

Дальше они поехали вдвоем.

Борис искоса посматривал на Валю.

— Хороший мальчик,— сказала Берзинь.— Отец у него, должно быть, красавец.

— Кажется, это было его единственным достоинством,— нахмурившись на минуту, ответил Кравченко.

Расспрашивать подробнее она не стала, догадавшись, что ему не очень приятен этот разговор. И все-таки женское любопытство не давало покоя, и она тихо, словно бы про себя, заметила:

— Твоя жена — хороший работник. Я знаю ее.

— Да, она славный товарищ,— согласился он.

Впереди раскинулась большая поляна, усеянная полевыми цветами. После серой однообразной степи она выглядела настоящим оазисом. Берзинь тронула его за локоть.

— Остановись. Я пойду к своим. Буду участвовать в состязаниях. Приходи посмотреть.

Не скрывая разочарования, он высадил ее из автомобиля и медленно повел машину к лесу, где уже стояло несколько грузовиков.

— Ол райт! — поздоровался с ним инженер-американец, «самый долговязый француз», как его называл Долматов, почему-то приписавший всех иностранных специалистов к французской нации.

— Привет! Привет, мистер Рой. Поезд пришел?

— Нет еще! — ответил американец, борясь со смешным акцентом в речи.— Опаздывает, сэр Кравченко.— Он произносил фамилию секретаря так: сперва «Крраафч...», потом добавлял «энка».— Мы свежий воздух...— и он изобразил, как все тут вкушают свежий воздух.

— Правильно! — Кравченко повторил его жесты и мимику.— Дышите, дышите. Такого воздуха нигде больше нет. Готов спорить.

И он зашагал по цветам.

Тут и там встречались загорелые, стройные и красивые фигуры — сплошь, казалось, физкультурники. Они готовились к соревнованиям. Под желтым солнцем среди зелени мелькали белые и синие майки, сверкала бронза мышц, слышался разлив звонкой молодой речи. Вот-вот в лучах солнца взлетит посланный крепкой рукой диск. Взовьется свечой в светлое, беззаботное небо баскетбольный мяч. Врежутся в теплый воздух, напряженно подавшись всем телом вперед, бегуны. И накружится калейдоскоп красок. И у Кравченко возникает желание тоже помчаться, забывая обо всем, затеряться в этом круговороте молодости, опередить кого-то и, вырвавшись вперед, разорвать грудью финишную ленту, «Ну, — тотчас возникает иная, степенная мысль, — тебе ведь уже тридцать. Забирайся-ка на трибуны и с покорной и поощрительной улыбкой гляди за бегом тех, кто помоложе». Не нравится ему эта мысль. Но Кравченко прибавляет шаг, направляясь к трибунам.

Группа людей столпилась вокруг подвижного, небольшого роста человека. Тот в белой косоворотке, рукава подвернуты до локтей. Его крепко сбитая фигура напоминает боксерскую. Он энергично взмахивает руками, сжимая кулаки, и оттого слова его приобретают ощутимую весомость. Это — секретарь райкома партии.

— А вот и наш партизан, — встречает он веселым возгласом Кравченко.— Посмотрите на него, товарищи. Да он помолодел, честное слово, помолодел у нас.

— Ты что же, думаешь — тебе одному тут молодеть? Не выйдет!

Народ прибывал и прибывал. К секретарю райкома подбежал долговязый парень и, вручая красный флажок, торопливо проговорил:

- Вы подадите сигнал. Все собрались, можно начинать. Кто будет говорить?

— Дорогой! — удержал секретарь юркого парня.— Передайте кому-нибудь другому. Кравченко, бери ты. А речей не нужно, без того многовато их говорим.

— Нет, нет! — запротивился Кравченко.— Тебе принадлежит честь открывать. Я не имею на то прав.

Кравченко был поддержан всеми, и секретарь, повременив, принял красный вымпел. Возле трибуны уже собрались музыканты, и капельмейстер не сводил взгляда с секретаря райкома. Долговязый тем временем вскинул жестяный рупор и, прижав его к губам, загудел на всю округу:

— Товарищи! Прежде всего мы проведем соревнование бегунов. Забег на тысячу метров. Участвуют победители, занявшие первые места в своих командах.

Кравченко прикрыл ладонью глаза и стал приглядываться к бегунам, которые готовились к старту на окраине леса. Их было двенадцать — восемь парней и четыре девушки. И все как на подбор — стройные, статные — сама юность. И среди этих двенадцати была Валентина Берзинь, это приметил Кравченко сразу. В голубой майке. Солнце заливало всю ее фигуру. И тело, казалось, тянулось навстречу этому потоку лучей. Кравченко не отводил от нее взора. Мысленно он назвал это зрелище «феерией молодости». А мысли перескакивали с одного на другое, и надо было бы на чем-то сосредоточиться, да не выходило. Ночь... Та ночь, в окружении обезумевшего вихря, синий комбинезон рулевого «Марион-2», глубина зеленых глаз,— и он, снова ощутив пережитое тогда, почувствовал, как сильнее стучит в жилах кровь, словно от внезапной радости.

Секретарь дал старт. Грянул оркестр, сначала на всю мощь меди, потом тише и тише, переходя на легкую, веселую и даже озорную мелодию — мелодию бега.

Мчались бегуны. Сперва держались гуськом, потом кое-кто стал отставать, цепочка растянулась, и теперь можно было следить за каждым в отдельности. Берзинь держалась третьей. Опережали ее два парня — один в белой, второй в красной майках. Ясно было, что эта тройка и претендует на первенство. Кравченко видел, как Берзинь, напрягая силы, ускоряла бег и стала уже обгонять парня в красной майке, а он, заметив настигающую соперницу, сделал несколько крупных прыжков и снова очутился далеко впереди. Как бы в насмешку над нею, желая показать, сколь недосягаем он, парень обернулся к ней и тотчас, споткнувшись, растянулся на земле. Дружный смех и аплодисменты взрывом огласили поляну. Берзинь обошла парня в красной майке и стала настигать первого — в белой. Финиш был уже близок. Впереди виднелась яркая малиновая ленточка, она звала, притягивала, как магнит. Это была желанная цель...

Все уже поняли, что первым будет парень в белой майке, что девушке достанется только второе место. Как и все, Кравченко видел, что ритм бега спадает, что Валентине не обойти парня, что для этого и времени осталось мало. Финиш совсем близко. Еще несколько усилий — и мускулистая грудь парня разорвет ленточку. И в ту минуту, когда он должен был сделать заветный рывок к этому, парень приостановился. Тысячи зрителей онемели. Берзинь приблизилась к парню, и тогда он схватил ее за руку, и вдвоем они прибежали к финишу. Снова дружный смех, снова шквал голосов пронесся над округой.

— Тактичный хлопец! — сказал кто-то рядом с Кравченко, и он машинально оглянулся на голос: это сказал парень с жестяным рупором.

— Кто это? — спросил Кравченко, кивнув в сторону финиша.

— Это Яша Аверин. Наш новый культпроп!

И тут оркестр ударил туш. И в лад ему захлопали в ладоши все люди. Люди заговорили, двинулись к финишу, где судьи пожимали руки Берзинь и Аверину. А они стояли рядом и все держались за руки. Берзинь улыбалась счастливо. Секретарь райкома схватил Кравченко за рукав и потащил к финишу.

— Видал, какая у нас молодежь! — возбужденно говорил он.— А девчата у нас, а, Кравченко? Бойцы, право слово! Не уступят. Вот тебе и слабый пол, а, честное слово, а?

Люди на финише расступились, и секретарь райкома принялся поздравлять победителей.

— Товарищи,— сказал секретарь,— с такими комсомольцами мы сможем горы свернуть! — Он любил гиперболы, этот восторженный человек.— Школа! Целая спортивная школа, какая и не снилась буржуазии. Кравченко, скажи ты свое пламенное слово...

Взгляд Кравченко встретился с глазами Аверина. Аверин уловил в этом взгляде немой вопрос, он понял его и покосился на Берзинь, как бы поясняя, в чем было дело.

— Я могу только сердечно приветствовать! — сказал Кравченко.— И выразить убежденность, что нынешние победители будут первыми всегда и везде.

— Правильно! — подхватил секретарь.— Вы — молодежь, и вам по силам все, вы всего достигнете! — Он погрозил кому-то пальцем в воздухе, и вокруг раздался новый взрыв смеха.

Веселые и возбужденные, расходились люди по всей поляне. С грузовиков раздавали обед. Молодежь затеяла танцы. Взявшись за руки, образовали круг зрители, следя за тем, как пустился в лихую лезгинку грузин, танцуя на носках своих остроносых сапог. На лету он подхватывает с земли папаху — и кружится, кружится. Радостным удивлением и дружными рукоплесканиями встречают зрители каждое замысловатое па танцора. А рядом образовался еще один круг, в центре которого вспотевший парень в красной майке что-то командует в рупор, потом рупор летит в сторону, затейник начинает отсчитывать «и — раз!», «и — два!» — люди в цепочке принимаются танцевать, вовлекая все новых и новых партнеров.

Желтое солнце. Многоцветье маек. Бронза тела. Отливая медью, взлетает посланный крепкой рукой диск. Взвивается к небу баскетбольный мяч. Ритмично поскрипывают штанги турников. Плывет над поляной музыка марша. И беспрестанно передвижение людей по тропам, скрестившимся на поляне. Гомон, хохот, возгласы. Над сооруженной из досок эстрадой, как живой огонь, пламенеет полотнище: «Готов к труду и обороне!» Перед эстрадой скапливается толпа. Молодые артисты самодеятельности — баянист с баянисткой — затягивают веселые куплеты о комбинатовских делах. Шустро бегают по ладам умелые пальцы музыкантов. А после удалых куплетов на эстраде появляется татарин, поет тенором революционную песню. Его сменяет башкир с фаготом, сольный номер вызывает новую волну аплодисментов. Квартетом исполняются задумчивые украинские песни — о Днепре и днепровских кручах...

Кравченко проталкивается к эстраде и встречается с Долматовым.

Директор нынче выглядит скорее всего обыкновенным дачником, который использует выходной на «все сто». И рубашка на нем нараспашку, и брюки съезжают, и нос обожгло солнцем — ну заправский дачник! Он доволен, ему приятно здесь, директору. Даже морщины на лице, кажется, разгладились. Он помолодел за эти часы.

— Крепись, Старик! — улыбается ему Кравченко.— Раз в году, говоришь, так отдыхается?

— Да-а. Знаешь ли, когда, следил за бегом, чуть-чуть сам не кинулся вдогонку за лидерами. Такая сноровка.

— Смотрите вы на него! — подхватил Кравченко.— Ты, наш секретарь райкома, да еще Бердников в придачу, ну, и я — вот славная команда была б!

На лице Долматова возникает хитроватая и добродушная усмешка. Он грозит пальцем шутнику.

— Тебе-то в старики рановато записываться. В твои годы, бывало...

— Горами ворочал? — почему-то вспоминает любимое выражение секретаря райкома Кравченко.

— Не так чтобы горами, а тачку с углем таскал запросто. Вот так, возьмешься, ноги упрешь, напружинишься — и, пошли-поехали. Наша берет! Или на фронте. Товарища ранило. Знаешь, душа в душу с ним были. А санитаров нет. Всяко приходилось. А тут отходить вынуждены. Так я его взволок на плечи и двинулся в путь. Девять верст отмахал — и хоть бы что. А та девчина... ты бы обратил на нее пристальное свое внимание, а?

— Глупости, Старик! — почему-то вспыхнул Кравченко.— А где мои девались? — тотчас переключился на другое, но лицо еще было красным.

Долматов обнял Кравченко за плечи и со смехом заговорил:

— Ага-а! О своих вспомнил, дымовую завесу пустить хочешь. Ты уж признайся, не таись.

Кравченко махнул рукой и отступил на шаг.

— С тобой договоришься! Вбил в голову себе что-то — и все. Сам на молоденьких загляделся, небось...

На эстраде звучала широкая русская песня. Удаль слышалась в ней, увлекал стремительный ритм, озорное настроение. Исполнители, пожалуй, хватали через край, да слушатели своим приемом каждого куплета поощряли артистов на новые шутки.

И вдруг — над песней, над людским гомоном, над всем этим весельем — протяжно, как вой смертельно раненного зверя, возник отдаленный гудок.

Кравченко розко обернулся к Долматову. Оба прислушались.

Гудело на комбинате. И, едва отшумели аплодисменты, все собравшиеся услышали тревожный крик сирены, приглушенный расстоянием.

Люди замерли на месте, стараясь разгадать смысл этого зова сирены. И в наступившей тишине гул стал отчетливой, усилился. Казалось, он распространялся по степи, завоевывая новые пространства.

— На поезд! — во весь голос выкрикнул Долматов и первым сорвался с места.

Люди побежали.

Они бежали молча. Как на фронте. Как на врага, стремясь, чтобы он не успел собраться с силами и дать отпор.

И в этом беге все люди были равны: и самые молодые, и старики, и мужчины, и женщины. Опережая их, бежали длинные тени.

Около поезда их встречал секретарь райкома и короткими приказами наводил порядок. Четыре тысячи человек заняли свои моста за каких-нибудь десять минут. Людьми управляла одна воля — быть там, где нужно, как можно скорее.

Кравченко, заполнив свой автомобиль до отказа комсомольцами, первым выехал из лесу. Еще поезд не тронулся, еще слышались распоряжения секретаря райкома. И все это напоминало канун боя.

На шоссе выехали молча. Приближаясь к переезду, все одновременно увидели — над комбинатом стоит облако дыма. Пожар. Надрывались, голося, сирены. Что горело — понять было невозможно, и тревога людей в автомобиле умножалась.

Облако разрасталось.

Горело ремонтное депо, куда вчера были поставлены все экскаваторы.

Вокруг пожара шумела толпа людей. То и дело вспыхивали на солнце, отливая золотом, пожарные каски. Комсомольцы бросились, словно наперегонки, из машины. Среди них и тут были первыми Аверин и Валя Берзинь. Молодежь не ждала приказов, сразу взялась за работу. Замелькали топоры, струи воды змеями взвились в воздух.

Первым, кого заметил тут Кравченко, был Бердников. Он с искаженным лицом, заросшим щетиной, вел людей в наступление на бушующий огонь. Кравченко задержал свой взгляд на нем, но какая-то тревожная мысль вдруг осенила его. Он протиснулся в толпу, очутился около Аверина, наводившего пожарный рукав прямо на ворота депо.

— Яша, дорогой! Ведь там машины, там — мариончики!

К депо рванулась Валька Берзинь.

— Стой! — завопил Аверин, но девушка, глядя перед собой расширенными от страха глазами, с непреодолимой решимостью бросилась к воротам.

Вода шипела и вскипала на огне. Крутые облака дыма заволакивали ворота депо, и фигурка Берзинь пропала в этом горючем тумане. Аверин бросился было вслед за нею, но остановился: в руках у него бился пожарный рукав, из которого рвался напор воды.

— Иди. Сам управлюсь! — хрипло выдавил из себя Кравченко, перехватывая у него рукав.

Он с трудом удержался, чтобы не выронить рукав, но выпрямился и упрямо двинулся на огонь. Перед ним промелькнул Аверин. Слух уловил возглас Бердникова:

— Круши дверь, ротозеи! Ломай двери!

Откуда-то у людей появилось бревно, и, раскачав его, они ударили по воротам. Раздался сухой треск. И вдруг сверху посыпались горящие доски, обрубленные, видимо, пожарниками. Доски, падая, подожгли бревно. Оно вспыхнуло, как свеча. Кравченко направил струю воды на людей, не переставших раскачивать бревно для удара. Едкий дым окутал его лицо, и он едва не задохнулся. Сквозь дымную мглу разглядел, что ворота все же подались и вскоре выехал первый экскаватор. На зеленой кабине машины можно было прочитать: «Марион-2».

— Есть! — выкрикнул Кравченко и отступил назад. «Марионы» выползали сквозь дымовую завесу друг за другом. Самую первую машину — «Марион-2» — вела Валька Берзинь. Люди, до того стоявшие на рельсах, отбежали, и «Марион-2», вздрогнув, застыл на месте. И вдруг люди расступились. Следом за Валькой показался Яша Аверин: на руках его лежало тело охранника депо. На шее еще оставался обрывок веревки.

Солнце село.

Землю теперь освещало зарево пожара.

Над землей плыли низкие, тяжелые тучи.

Опять все предвещало тревожную ночь, и надо было ликвидировать пожар как можно скорее, чего бы это ни стоило.

Люди направились заступать на ночную смену, а те, кто отработали свое, сменяли их на пожаре.

Окровавленный труп охранника лежал на столе. Составлялся протокол. Здесь же находились Долматов, секретарь райкома партии, Кравченко и Аверин.

Тася, поддерживая Валентину Берзинь, насильно вела ее к себе домой.

А там, возле окна, из которого так ясно был виден весь пожар, тревожным сном спал Славка, припав подбородком к самому подоконнику. Мальчик всхлипывал сквозь сон, изредка вздрагивая.

Плыли над землей тучи. На степных дорогах кружились первые песчаные вихри.

***

Аверин посмотрел в зал, заполненный веселой болтливой молодежью, сдернул с головы серую фасонистую кепку и задумался. Рядом с ним за столом сидел Кравченко и размашистым почерком заполнял лист. Рука работала легко и уверенно, мысли вмещались в строчки точно и выразительно. Аверин поднял глаза на Кравченко и сказал:

— Сейчас можно будет начинать. Сегодня у нас все аккуратные! — и бросил взгляд на циферблат часов.

В эту минуту в зал со стайкой девчат вошла Валентина Берзинь. Валькина рука была перевязана свежим бинтом. Аверин отвлекся, проводил ее взглядом и, встряхнув головой, улыбнулся. Позвонил, и шум в зале утих.

— Собрание у нас будет коротким, товарищи! — сказал культпроп райкома. — Предстоит нам сделать одно — перевести нашу работу на боевые рельсы. Даю слово товарищу Кравченко.

Тишина была наполнена напряженным вниманием, сосредоточенностью. Кравченко говорил про пожар в депо и убийство охранника, про тайную руку врага, которого пока что не удалось разоблачить, но вывести на ясный свет надобно. Он рассказал о том, как во время приемки загрузочных вагонов машинисты Симков и Горячкин определили, что у одного вагона были повреждены подшипники,— вагон вообще не смазывали. В другом вагоне был найден кусок чугуна в бункере, и это грозило катастрофой.

Сдавал смену мастер Новосельцев. На вопрос принимавшего смену мастера Новосельцев разводил руками и изображал полное добродушие, говоря:

— Принимай, голубок, все. Как веником подметено — порядочек. Стеклышко, а не порядок, товарищ Вортыленко.

А когда обнаружилось, что испорчен еще и бак для замеса глины, молчаливый обычно Вортыленко возмутился, жилы напряглись на его упрямом лбу, и, громыхнув с плеча соленым матом, он понес свой буйный гнев к начальнику цеха.

Бросились разыскивать Новосельцева, забили тревогу, но тот пропал, и вот уже второй день его никто на комбинате не видел.

А сегодня, на монтировке прокатного цеха, приступая к монтажу подъемных кранов, обнаружили пропажу рабочих чертежей. Бригадир монтажной бригады комсомолец Свищ от имени всех своих товарищей заявил, что краны все равно будут смонтированы, что они в доску, что называется, разобьются, но дело сделают.

Тут, в нашей рабочей семье, завелся враг. Нужно вывести его на чистую воду. Надо быть осторожными и бдительными. Надо организовать комсомольские дозоры, так как вооруженной охраны не хватает. Кравченко, заканчивая свою речь, призывает трудиться и трудиться, чтобы комбинат стал воистину форпостом пятилетки, чтобы вся техника была освоена, чтобы наши достижения в труде стали мощным, уничтожающим ударом по врагу.

Шумно, увлеченно спорят комсомольцы. Покидая собрание, Аверин и Кравченко шли вместе с Валентиной. Аверин рассказывал:

— Дали, понимаешь, этому хлопцу монтаж станка, а чертежа — нету. Кстати, до сих пор его нет. В таком случае мы имеем фактическое вредительство. Куда девались чертежи? Никто не знает. Хлопец пыжился, пыжился — и ни с места. Знаешь, есть там такой американец: брючки у него в клеточку. Так вот он взорвался и давай кричать: «Я отказываюсь брать на себя ответственность за работу этого юнца!» И расшумелся, понимаешь, точно примус. Шипит, даже страшно делается за него. «Нет, говорит, квалифицированных рабочих, так и за стройку приниматься нечего!» А парень мой язык прикусил, да знай себе работает. Я хожу к нему, подбадриваю, советом пособляю, когда нужно. И однажды прихожу в цех — вижу: толпа вокруг моего парнишки. Американец суетится вокруг, знай себе кричит: «О’кей! О’кей!» Что произошло — ума не приложу. Подхожу — чуть не подпрыгиваю от радости. Станок собрал, понимаешь, сукин сын, собрал по всем правилам!..

— Собрал? — вспыхнули зеленые глаза Вальки Берзинь.

— Собрал! — жмет Аверин локоть Кравченко.— И этаким гусем проходит по цеху, выкрикивая американцу: «Ша, мистер!»

— Ша, мистер! — смеется Кравченко.— Здорово. Чистый англичанин.

— Слов нет, англичанин!

Возле интерната они прощаются. На лестнице Кравченко внезапно встречается с Тасей.

— Ты надолго?

— Я в театр,— на ходу говорит Тася.— Давно не бывала. Славку я пристроила, ты тоже свободен, Борис. Может быть, вместе пойдем?

— Нет. Я почитаю. Устал за день.

И уже с самого первого этажа она кричит ему:

— Я забыла, там тебе письмо есть.

Кравченко раскрывает конверт.

Он смотрит на подпись, и на лице его вспыхивает совсем мальчишеская улыбка.

Подписано коротко: «Юрка».

Юрка. Товарищ Сергейчик. Первый секретарь Крушноярского уездного комитета комсомола. Сколько лет, черт побери!.. Скажи на милость...

Он жадно читает письмо, и лицо его — то озаряется радостью, то мрачнеет. Все перемены чувств — на лице его.

А в том письме написано товарищем, как доводится бороться с извечным чувством собственности, со всем тем, что следует из этого чувства, и особенно с предрассудками, не исчезающими в один миг.

Кравченко отложил письмо, провел рукой по лбу. Взгляд задерживается на книжной полке. Там выстроились в ровном ряду тома в красном переплете — написанное и сказанное Лениным. И тут вдруг приходит на память то, что однажды рассказывал Долматов, Старик.

Как несли на руках умершего вождя из Горок к железной дороге, как усыпан был весь этот путь ветками хвои. Крестьяне из окольных сел, проводив в последний путь Ленина, прятали на груди веточки ельника, унося домой эту память. Долматов видел, как старая женщина, укрывая хвоинку в ладонях, словно зеленый огонек, плакала... Как совместить — извечную забитость, рожденную законом собственничества, и эту тягу к Ленину — вот что хотел отгадать, глядя на женщину, как на символ пережитого страной, Долматов.

Тяга к Ленину... Кравченко подходит к окну и видит перед собой подернутые опускающимися сумерками бессчетные огни рудника. Склон огромной горы усеян этими огнями. Это — как звездное небо.

Закон собственности! Вырывать его с корнем, уничтожать, истреблять. Вот ведь поднимает он голову — этот зловещий, способный ослепить звериный закон. Он призывает верных своих прислужников на злые дела, подталкивает преступную руку, и та поджигает депо, убивает часового. Закон предрассудков. Нет, выступает он теперь не в императорской величественной мантии, не столь он могуч и велик. Он криводушен, изворотлив и льстив; он наспех, как волк, что насилу уволок облезлую шкуру свою, вырвавшись из западни, зализывает гнойные, мертвеющие раны. Волк чувствует преследование охотника. Прихрамывая, бежит в степь, и там, в пожухлых, сожженных солнцем ковылях, он, голодный, бездомный, отчаявшийся, с неутолимой злобой к человеку, останавливает бег, чтобы перевести дух.

Ночь опускается на комбинат во всей красоте своего наряда. В сумерках ярче вспыхивают отблески. Земля, словно могучий мотор, мерно гудит одним, привычным уже, тембром. В это время сменяются комсомольские вахты. В это время молодой татарин Шалима возвращается в общежитие. Тут все привычно и спокойно.

На соседней койке лежит бывший враг, разоблаченный кулацкий нахлебник, душу которого выварили, как грязное белье, в кипучем котле, и человек понял, что был он на краю пропасти.

Шалима детально знает историю своего соседа.

Зажиточный родственник сулил ему сытую жизнь. Он поверил. Он проник в колхоз (где-то в далекой Белоруссии, на Мозырщине, о которой Шалима только слышал в разговорах), он умело и ловко выслуживался, его сделали конюхом. Главная шестерня колхоза — лошади — были в его руках. А потом его накрыли, прижали к стенке, не дав ему совершить задуманное, отравить племенного красавца-жеребца. Его сослали, осудив на пять лет. Его привезли сюда, в степь, взяли в переплет, дали в руки лопату, отвели место в бараке и выдали — он, правду говоря, этого и не ждал — хлеб. Норму хлеба, которую получает и рабочий. Первые дни он работал на прокладке канализации, копал землю и озирался. Примеривался к порядку, к «режиму». Этот «режим» удивил его своей демократичностью: заправлял в их бригаде такой же, как и он сам, «свой». Мозырянин трудился прилежно. Все поощряло к этому. И — сперва несмело, а потом назойливо и неотступно — захотелось мозырянину стать равным среди равных. Его премировали и, наконец, перевели вместе с товарищем, с «корешем», в общежитие рабочих.

Стягивая просаленную спецовку, Шалима сверкнул белыми зубами и спросил у соседа:

— Где твой «кореш»?

Тот отвечал, лениво потягиваясь:

— Гулять пошел.

— А ты?

— Я?

— Да, ты.

— Уморился. Да и не хочется.

Шалима переоделся и пошел в коридор мыться. Там долго фыркал под умывальником, разбрызгивая воду. Капли сверкали на плотном загорелом теле. Мокрый, с большим мохнатым полотенцем, он вернулся в комнату, и в ту самую минуту на пороге показался «кореш».

— Уже с гулянки? — растирая себя полотенцем, спросил Шалима.

«Кореш» чуть покачнулся в сторону, подошел ближе и уставился главами в грудь Шалимы. По груди стекал тонкий ручеек воды, но вот полотенце пересекло ему путь и сторло ручеек. «Кореш» поднял глаза на лицо Шалимы.

— Да ты под градусом,— сверкнули в улыбке зубы Шалимы.— Давненько за тобой этого не замечалось.

«Кореш» снова пошатнулся, потом вдруг взмахнул рукой и ударил татарина. Шалима удивленно посмотрел на него и сделал шаг назад.

— Одурел ты,— только и смог выговорить.

Тогда «кореш» накинулся на него и с диким криком — «татарская морда!» — ударил Шалиму изо всех сил. Шалима покачнулся, но удержался на ногах. Тело напружинилось, туго сжались кулаки, он приготовился отбить новый удар. «Кореш» словно бы прикидывал: бить парня или не бить. Третий присутствующий, мозырянин, сорвался с места и застыл около койки, нервно сжимая пальцы. Он хотел что-то сказать, этот тихий, замкнутый человек, да взгляд «кореша», грозно метнувшийся на него, сковал порыв.

В окне мелькнуло лицо, борода прилипла к стеклу и с придыханием и хихиканьем — из-за рамы:

— Русский человек, а татарву не осилит!

Ноздри у «кореша» жадно втягивали воздух, он готовился еще раз наброситься на татарина. Шалиму обдало жаром. Он сжал зубы, чтобы сдержаться, чтобы не показывать «корешу» свой гнев. Он рванулся вперед. Одним ударом отшвырнул врага в сторону и побежал к двери. Он бежал напрямик, мимо бараков, и слышал, как вслед ему неслись крики и брань, смех и улюлюканье. И вдруг в памяти возникла фигура Кравченко на трибуне, послышался голос его — молодой, мужественный, подкрепленный энергичным жестом. И возникшая тогда, на комсомольском собрании, симпатия к Кравченко направила бег Шалимы к нему.

С трудом переводя дыхание, путая русские и татарские слова, он рассказал Кравченко о том, как его провоцировали на драку. Кравченко стукнул кулаком по столу, наспех оделся, и они направились к Долматову. Сокращая путь, шли через пустырь, шоссе оставалось в стороне. Кравченко молчал. Мешало говорить возмущение. Он делал большие шаги, упрямые, как тогда казалось Шалиме. И в этой поступи Шалима почувствовал непоколебимую уверенность.

В то же время «кореш», пригрозив мозырянину, велел ему молчать. Мозырянин, мелко дрожа от волнения, кутался в одеяло и согласно кивал головой. Мозырянину виделось прошлое...

И в это же самое время, под покровом ночи, в степи, пропахшей горелым ковылем, сидел человек. Он сидел неподвижно, смотрел на желтые огни комбината, чутко прислушивался к отдаленному гулу индустриальной ночи. Одна докучливая мысль сверлом буравила мозг: «В воздух! В воздух! Все вокруг разрушить дотла!» Потом вдруг в каком-то отупении человек растянулся на земле, заскреб пальцами, словно пытаясь разорвать плоть ее. Потом что-то более властное и непреодолимое заставило его подняться на ноги, и человек, гонимый этим «чем-то», двинулся в сторону комбината.

— Сволочь! — выдавил из себя Кравченко, расстегивая ворот.— Ведь это чья-то школа, правда? — Он нервно засмеялся.

— Школа? — отозвался в темноте Шалима.

И вдруг что-то сзади навалилось на Кравченко, цепкие ладони зажали рот, скрутили всего его и швырнули на землю. Тяжелый удар отозвался в голове, и он, прежде чем потерять сознание, почувствовал, как тело его проваливается в пропасть.

***

Над степью, овеянной горьким запахом ковыля, над плешивыми курганами, на гребне которых время от времени замирали на месте голодные степные волки, над мутной гладью реки, возникая из-за доменных громад, надо всем комбинатом, над поселками, чьи бараки форпостами маячили далеко в степи, над стройками кварталов социалистического города,— плыл зов сирены. Всходило солнце, и его встречала сирена. Начиналось утро, и земля, охладелая за ночь, словно лесной зверь, поворачивалась навстречу солнцу.

Окна, вспыхивая от солнечных лучей, распахивались настежь, громкоговорители оглашали музыкой тишину улиц, в окнах показывались люди — кто лениво потягивался, прогоняя сон, кто просто с улыбкой щурился на солнце, кто вскидывал вверх и в стороны руки, приступая к физзарядке. Ночь, пропыленная ветрами, миновала — и над землей веяла нежная теплота рассветной поры; рельефней вырисовывались на горизонте окутанные дымкой горы. И призывным зовом оглашала землю сирена, звуча уверенно, сильно, надежно. День выдавался на славу.

И вот первый грузовик промчался по центральному шоссе, на вокзал, спеша к приходу курьерского поезда. Навстречу ему шли группой рабочие ночной смены. Шофер грузовика, молоденький парень с наивными синими глазами, заметил, что по рельсам, в стороне от шоссе, двигался «Марион»,— шофер разглядел номер его и улыбнулся. Искрометным веером осыпались на шоссе потоки воды. Кое-где торчали воткнутые в землю метлы. Это дворники приступали к работе.

Утро застало Долматова за работой. Он за ночь должен был проверить большие и достаточно запутанные столбики цифр, за которыми стояли важные для производства результаты. Долматов, отпивая маленькими глотками остывший чай, спешил закончить подсчет.

Инженер Васильев в своей комнате, нащупывая рукой крахмальный воротничок, свесившийся на спину, пританцовывал перед зеркалом. Воротничок не давался в руки, а потом, когда все-таки был водворен на место, на пол упала запонка, и все пришлось начинать сначала. Инженер Васильев сердился, и на тонком, геометрически правильном лице его отражалась мука.

Костя Бурдюк принимал дежурство на руднике. Он бегал по бригадам, здоровался, шутил, задержался в группе американских рабочих, перекинулся с ними парой фраз на английском языке, заспешил к «Мариону-2». Тут он повстречал Вальку Берзинь и горячо принялся называть цифры добычи руды за смену.

Тонкий солнечный луч пробился сквозь оконную штору и скользнул на кровать, где спал инженер Бердников. Инженер проснулся, но еще помедлил, лежа неподвижно, как бы прислушиваясь и музыке наступавшего утра. Потом по лицу его пробежала гримаса — то ли недовольства, то ли испуга, то ли хитрой догадки. Он широко раскрыл глаза и поднялся. Не нарушая зашторенной полутьмы, он сперва натянул на искалеченную руку перчатку и уж после этого принялся лениво одеваться.

Славка проснулся первым. Он тихонько, чтобы не разбудить маму, умылся и оделся. Расхаживал по квартире с серьезным видом хозяина. Никто не мешал ему, и глаза его выражали жажду дела. Он посмотрел на спящую мать, на цыпочках приблизился к комнате Кравченко, заглянул в дверь. Обычно в это время Кравченко делал зарядку, и мальчик любил подглядывать. Но нынче в комнате стояла тишина, и, немного озадаченный этим, Славка выбежал ма улицу.

Скрип двери разбудил Тасю. Она проснулась, и первой мыслью, встревожившей ее, была мысль о вчерашнем ночном визите взволнованного татарина. Тася быстренько привела себя, в порядок и по лесенке сбежала вниз.

Над миром, над землей, над степью гудела сирена.

Тася проводила взглядом Славку, который вместе с соседским сверстником, дурачась, бежал и детский сад. Взглянула на ручные часики и заторопилась на рудник.

В конторе управления ее встретил Долматов, только что пришедший сюда, и хотел было сразу же завести речь о неполадках в столовой рудника. Да она опередила его вопросом о Кравченко. Долматов удивленно пожал плечами, и вдвоем они поднялись на третий этаж, в партком. Тут Кравченко ждали люди, уже накопилась гора неотложных дел. Он не приходил. И тогда Тася, сдерживая волнение, отвела Старика в сторону и рассказала о вчерашнем происшествии. Долматов как-то весь сразу встрепенулся и тотчас бросился к телефону. В райком, на рудник (там у телефона объявился вежливый Бердников), в управление комбината. Отвечали: Кравченко не было.

— Без паники, Вашкевич,— сухо сказал Долматов.— Иди на работу, а я разыщу. Не мог же он сквозь землю провалиться.

Тем временем самые разные догадки одолевали директора рудника, была среди них и такая: мог же Кравченко задержаться в одном из бараков, да в конце концов — тут Долматов даже мысленно усмехнулся — мог провести ночь... где ему вздумалось! Он принялся за служебные дела, но ничего не клеилось, что-то так и подмывало оставить кабинет, пуститься в дорогу. Вдруг он почувствовал необходимость немедленно дознаться, чем же окончилась история с тем безымянным татарином, и он поехал в райком.

Кравченко нигде не показывался.

— Ну, что же могло случиться? — спрашивал Долматов у секретаря райкома.— В каком бараке это произошло, никто толком не знает. А куда этот татарин делся — черт его, извини, знает...

— Однако на всякий случай... — секретарь потянулся было к трубке, но в этот момент телефон зазвонил. — Алло! — крикнул секретарь в трубку.— Ну-ну, я слушаю. Да да, у телефона Крымкович. Так. Ну-ну! Что? Кого нашли? Где, где? Около свалки?

Долматов прислушался.

Короткие реплики вызывали тревогу.

— Да. Едем. Кто? Я и Долматов. Ладно. Ладно. — Трубка упала па рычаг. — Кравченко и Шалима найдены в свалочной яме.

— Убиты? — испуганно спросил Долматов.

Крымкович сперва промолчал, глядя на Долматова, потом сказал:

— Не понял я!.. — кивнул на телефон.— Поедем. Твоя машина тут?

...Тяжелый удар пришелся по голове. Он хотел крикнуть, но рот плотно зажимали руки. Его швырнули на землю и ударили еще раз. Защемило сердце, боль в голове отозвалась во всем теле. Прежде чем впал в забытье, он почувствовал, как валится в пропасть...

Над миром, над землей, над степью гудела сирена.

***

Он еще не утратил способности ориентироваться в извилинах жизненных дорог, у него был ясный скептический ум, ум, ловко и находчиво управлявший его поступками. Нельзя утверждать, что все то, что он делал, было продиктовано на первых порах неуклонной и последовательной логикой. В нем проснулся надежный инстинкт самосохранения, заговорил могучий инстинкт зверя, ощутившего, как все туже и туже затягивается вокруг него петля.

Пуля просвистела над ухом. Он интуитивно поднял руку, точно собирался этим движением отвести неминуемую гибель. И тогда снова прогремел выстрел, и пуля попала прямо в ладонь. С перекошенным от боли лицом он прыгнул в сторону, прижал раненую руку к груди и, втянув голову в плечи, побежал через поле. Бежал он долго. Он слышал, что кто-то бежит по его следам, что этот кто-то совсем близко — не спастись, не спрятаться от погони. Он в отчаянии отшвырнул свой кольт — патронов не осталось, револьвер только мешал. Мозг работал лихорадочно и очень ясно. Гибель была неотвратимой. Он собрал последние силы и ускорил бег.

Позади оставались разбитый автомобиль, шофер и Юткевич. Это может задержать погоню на несколько минут, и в эти минуты — как знать! — может прийти спасение. А жить хочется, до сумасшествия хочется жить.

Он прислушался. Он даже замедлил бег. И ветер донес до него скрип вражеских шагов. Может быть, это ему лишь померещилось, но бежать дальше все равно не было сил. Он рухнул на землю, распластав руки. Заставил себя затаить дыхание, замер на месте. Все равно. Гибель.

Солнце зашло. Мягкие сумерки несмело окутывали простор. Легкие, похожие на пух, плыли по небу окрашенные в розовый цвет облачка. Они выглядели живыми существами. Молодая трава шепталась над его головой. Трава точно сочувствовала ему, а может, наоборот, участвовала в тайном сговоре против него. Из раненой руки сочилась кровь. Первый ночной мотылек затрепетал над ним. Все вокруг продолжало жить. Жизнь утверждала себя всюду. Он, обессиленный, прикрыл веки.

— Саша! Саша! — кричал над ним Юткевич прерывистым и вместе с тем взволнованно-радостным шепотом: — Они задержались около машины. Мы спасены, Саша.

Масловский раскрыл глаза. Злая гримаса исказила его лицо. Он сел, охватив руками колени, с каким-то безразличием посмотрел на Юткевича.

— Это ты?

— Я выбился из сил, догоняя тебя. Мне показалось, что ты отрекаешься от меня. Я не знаю, что теперь делать. Мне страшно, Саша. Ты подумай, смерть! Сколько раз она протягивала свою пятерню к моему горлу. Я не знаю, что делать!

Юткевич едва сдерживал плач. Он стоял перед ним на коленях, измученный, растерянный. Отчаяние и боль выражало его лицо. И Масловский понял тогда, что одно его слово — и этот беспомощный, растерянный человек станет его собакой, верной услужливой собакой.

— Перевяжи,— сказал он и протянул Юткевичу раненую руку. И покамест Юткевич, разорвав на бинты свою сорочку, перевязывал руку, у него возник четкий и определенный план. Он понимал, что одному ему было бы легче снова вернуться к жизни, но он испытывал симпатию к человеку, который когда-то был равным ему, а теперь потерял силу, потерял мужество. Он великодушно протянул ему руку в знак поддержки, чтобы потом всегда помнить об этом своем великодушии.

И вот потянулись дни, заполненные самыми неожиданными делами, раздумьями, встречами. Вспоминая их, он никогда не мог восстановить в памяти подробности и постепенный ход этих дней, серых и вместе с тем весьма живописных. Толпы мешочников, переполненные поезда, голодранцы, голодающие, широкие крестьянские бороды и льстивые физиономии дельцов с городских окраин, черная биржа и полумрак притонов, смрад и ароматы французских духов, плеск морских волн, белые кителя солдат великой Антанты и...

Одесса мама, Одесса град.

Одесса лучше, чем Петроград! —

и две растерянные фигурки на берегу — Станислава и Райх, и слезы на лице Павла Юткевича, и вежливые извинения французского капитана, и его хохот, изливавшийся, казалось, изо всех каморок его тела,— все это перемешалось в памяти в густую вязкую круговерть.

Ни разу за все эти годы он не вспоминал о том, как бросил Юткевича в грязной заштатной гостинице, как снова повстречал его на суетливой одесской набережной, как плакал отец Юткевича — и трудно было понять тогда, что жалеет тот больше: свою загубленную карьеру артиста и дипломата или одинокую одеревенелую фигурку сына на берегу.

Потом память подсказывала более поздние встречи. Вылитый последний Романов, генерал — без армии, но с прежним апломбом,— подагрик, с накипью слюны в уголках рта, размахивал руками и кричал:

— Нет-с, судари вы мои, нужна вся Русь — и великая, и малая, и белая.

А лысый, с глобусообразной головой, затянутый в черный сюртук,— не то метрдотеля, не то дипломата в отставке,— тоненьким фальцетом сыпал в ответ:

— Те-те-те! Белую Русь вы уж оставьте мне, батенька.

Он сразу тогда понял, что в этой суете и смятении нужна твердая рука, способная одним взмахом поставить на свои места всех этих «полководцев», «государственных деятелей», «национальных героев».

Пополнить недостающие знания в точных науках ему помогали настойчиво. Лекции, которые он слушал в горном институте еще до революции, вдруг оказались весьма полезными, и он — один из первых — с дипломом солидного немецкого университета, схоронив на известное время в самом себе свое истинное «я», с расчетом на сторонников в России, с документами на имя Бердникова, объявился в Советском Союзе.

Он не претендовал на руководящую роль в той организации, что создавалась при его ближайшем участии. Сыскался более прыткий, более хитрый человек. Кроме того, он уразумел, что дипломатические споры и надежды на «лучшие времена» сами по себе прихода этих «лучших времен» не гарантируют, если не ведется активная, деятельная работа. И он, горный инженер Бердников, отправился в странствие по Советскому Союзу.

Тут работы хватало. Нужно было собрать единомышленников, то есть подобрать щепки разбитого корабля, чтобы потом из этих щепок сколотить хоть какое-нибудь, пускай сперва мелководное суденышко. Правда, соорудить даже такое суденышко никак не удавалось, но мачта для паруса за этот срок кое-как склепалась. Это стоило больших денег в разной валюте, но уж если не во имя идей, то во имя денег «человеки» слушались его.

И здесь, где за три года вырос металлообрабатывающий комбинат — еще одна примета мощи великой страны,— сыскались такие людишки тоже. Но было их мало. Бердников с отчаянием убеждался, что значительная, преимущественная часть высшей технической интеллигенции шла за большевиками. Это было катастрофично. Это было капитуляцией. Сам Бердников не капитулировал, а, пряча еще глубже в душе изводившую его животную ненависть, прибегал к более изощренным методам борьбы. Одного террора было совсем и совсем недостаточно, это напоминало эсеровщину, потерпевшую не один полный и бессмысленный провал. Тонко продуманный план использования новых методов борьбы был осуществлен его помощниками не слишком удачно, и террор пришлось применить снова.

Лично ему это нравилось даже больше. С садистским удовлетворением он получил возможность видеть конкретные дела рук своих. Некоторое время он считал террор основным методом борьбы.

Сведения, доходившие до него, не были оптимистическими. Коллеги по деятельности на электростанциях Союза засыпались. Часовые пролетарской диктатуры добрались до основы основ — до центра в столице.

Он нервничал. Он сосредоточил все силы на том, чтобы не выдать своего возбуждения. Ему порой было невыносимо трудно изображать на лице улыбку. Весь организм его превратился в сейсмограф.

И тут его поджидал удар.

Человек покачнулся и почувствовал, что, если упадет на этот раз, ему не подняться.

Новый метод провалился.

Найди начало — и ты поймешь многое. Этот крылатый афоризм не вызвал даже и тени улыбки. Человек готов был рвать на себе волосы.

***

Екатерина Неерзон не сразу, но успешно избавляла свою психику от всего того, что внушило ей материнское воспитание, что определялось всеми аксессуарами бытия ее семьи в маленьком особняке на окраине Крушноярска. Коренная ломка психики началась, правда, давно, с первого курса вуза, но процесс перестройки ее, процесс ревизии своих — таких, казалось, устойчивых прежде — доктрин миропонимания длился непрерывно, прогрессируя в последующие годы. Первый удар по этим выпестованным еще на заре юности доктринам нанесла сама жизнь сразу после того, как она вырвалась из-под опеки родителей.

В пестрой студенческой среде первых послереволюционных лет один за другим рушились ее авторитеты, ее идеалы... и взаимоотношения отцов и детей, и понятия добраи чести, и пассивность женщины в социальной жизни общества. Исходя из воспитанных матерью, дореволюционной гимназией, всей средой принципов, она и профессию памеревалась выбрать нейтральную, надклассовую или, по крайней мере, общечеловеческую. Выбор логично пал на медицину. Однако и этот принцип рассыпался в прах, и вот мало-помалу из наивной провинциальной гимназистки стал формироваться общественный тип — не просто врач, а врач советский.

Войдя в новую среду, она через длинную цепь противоречий пришла к сознанию того, что ее работа немыслима вне сложной жизни страны, что не может она вернуться в уютный, но, в сущности, мещанский климат особняка на окраине Крушноярска. Она была молода, любознательна и энергична и эти личные качества решительно отдала своей профессии, делу перестройки общества, членом которого чувствовала себя прочно. Чтобы быть нужной, она стала специализироваться в области профессиональных заболеваний, провела множество опытов по оздоровлению отдельных отраслей металлургической промышленности. Она слыла крупным специалистом, ей доверили создание института, она углублялась в проблемы оздоровления вредных для человеческого организма видов работ, в проблемы организации здоровых условий труда людей тяжелых профессий.

В первые же годы, когда здесь, в пустынной серой степи, энергия человека начала возводить леса мощной металлургической базы для возрастающей быстрыми темпами индустрии страны, она взяла на себя организацию охраны здоровья на комбинате, налаживала работу института, клиники, больницы. Она и впрямь делала большое дело, не только достигая успеха в своей области, но и давая пример десяткам людей своей профессии, которые при одной мысли о том, что им придется работать на голом месте, прибегали к любым средствам, лишь бы не оставлять насиженных мест, не терять приобретенной популярности и пациентов.

Занимаясь установкой вентиляции на коксохиме, Екатерина Неерзон, однако, не забывала и о своей узкой, как она выражалась, специальности: аккуратно, изо дня в день она в определенные часы исполняла обязанности хирурга. Она приходила в клинику в половине первого, надевала белый халат и совершала обход больных, утверждавших совершенно серьезно, что она приносит с собой бодрость и здоровье. Преувеличения в этом не так много: она и на самом деле была воплощением энергии, молодости, здоровья, и многим казалось, что приветливое открытое лицо ее излучает солнечный свет.

Однажды, когда она заканчивала дежурство, в кабинет прибежала санитарка с озабоченным лицом. Неерзон поднялась с кушетки, где только что собиралась немножко отдохнуть, и, не расспрашивая, пошла следом за санитаркой. Привезли больного. Привезли его в автомобиле несколько человек — она узнала среди них начальника эксплуатационной конторы Долматова, поздоровалась с ним, приказала, чтобы больного доставили в перевязочную. Прикрывая за собой дверь, она неожиданно увидела женщину, вопросительно смотревшую на нее и пытавшуюся тоже пройти в перевязочную. С минуту они смотрели друг на друга, и обе старались припомнить, где и когда они могли уже встречаться.

— Узнала,— слегка улыбнувшись, сказала Неерзон.— Вот так встреча! Туда вам нельзя идти. Кто это?

— Это — Кравченко, это... вы, должно быть, слыхали...— торопливо заговорила Тася, и Неерзон увидела. в ее глазах отчаяние и испуг.

— Подождите, позднее.

Больной был в тяжелом забытьи. Осматривая его, Неерзон поняла, что совершилось что-то страшное, что этот стройный и красивый человек стал жертвой преступников. Лишь его исключительная сила и, возможно, еще чрезвычайная спешка преступников спасли этого человека.

Вскоре собрались ее коллеги. Занимаясь своим делом, они перебрасывались словами, и она поняла из их отрывистого разговора все. Когда кончали перевязку, в кабинет вошел молодой врач, ездивший осматривать труп татарина Шалимы, и тихим голосом спросил о Кравченко. И в эту минуту в кабинете раздался тяжелый и приглушенный стон больного.

— А! — радостно сказал врач, не ожидая ответа на свой вопрос.— Теперь он наш.

В светлом кабинете они сидели и долго разговаривали о случившемся, о прошлом, о совместной учебе в Крушноярской гимназии, о последней их встрече тогда, когда этот самый человек, этот же Борис Кравченко, болел тифом.

— Понимаешь, — нервно торопилась высказаться Тася. — Я третий раз вижу его на краю гибели, третий раз он вот-вот не выдержит... И может быть, теперь? — она недоговорила, испуганно уставилась на врача.

— Нет! — сказала Неерзон. — Теперь он наш. Понимаешь?

«Теперь он наш!» — радостно отозвалось в женщине, и эту обнадежившую ее радость она уносила из белого дома, несла по шоссе, по улице, в открытом просторе. И предстал перед нею могучий комбинат с неисчислимыми гулами и гудами, и во всех шумах ей чудились три радостных слова — теперь он наш!

Молодость, казалось, вернулась к ней, беззаботная, счастливая молодость, и она несла ее по земле легко, она чувствовала, что улыбается, что стала сильнее. Теперь он наш! Наш!

По дороге она встретила Аверина. Он был встревожен. Собирался спросить о Кравченко, но она опередила его просветленной улыбкой:

— Он наш, Яша. Он будет жить!

Дома ее ждала Валька Берзинь. Она ждала ее долго. Осмотрела все и увидела на столе огромный букет цветов в белом кувшине. Вальке стало не по себе. Она взяла кувшин с цветами и переставила на окно, чтоб не слишком бросался в глаза. И Тася это заметила сразу, она со смехом переставила цветы на стол, шутливо погрозила пальцем Берзинь, и вдруг, взявшись за руки, женщины закружились по комнате.

— Он наш, Валя! Он будет жить!

Потом они прошли в его комнату. В глаза бросилась примятая постель, забытая на стуле книжка, окурок в пепельнице. В молчаливом согласии они принялись наводить порядок. Застелили белой бумагой стол, расставили книги на этажерке, на окне повесили веселых тонов занавеску.

— Вечно занята,— словно извиняясь, сказала Тася.— А он никогда не скажет, так всегда.

Тем временем шли поиски следов преступления. Допрашивали всех рабочих общежития, где жил Шалима, но все, как один, показали, что в тот вечер в бараке никого не было. Да в конце концов все это могло произойти вовсе не в бараке. И тогда возникла мысль о том, что нападение на Шалиму и Кравченко надо рассматривать в связи с исчезновением Новосельцева, что на территории комбината орудует контрреволюционная организация, но напасть на ее пока что не удается.

Огромная толпа народа провожала на кладбище прах Ашхуна Шалимы. За гробом шел Долматов, старый большевик, за плечами которого был тяжелый путь подпольной борьбы. Он, идя за гробом, наверное, думал о бессмысленности смерти Ашхуна. Тугие желваки на его лице ходили в такт шагам. Рядом — Крымкович, деятельный, бодрый человек, опытный боец, черпавший свою энергию и решимость в мудрости партии. Орден Ленина был у него на груди, высшая награда великой страны. Мастер Вортыленко, один из первых строителей комбината, «старожил», зачинатель того темпа высокого напряжения в работе, нашедший себя с помощью партии, в ее рядах. Шел и старший горновой первой домны, тоже награжденный орденом Ленина, наставник десятков горновых, которым он щедро отдавал свой сорокалетний опыт. Стройной колонной шли за гробом своего товарища комсомольцы. В первой шеренге были Яша Аверин, вожак комсомольской бригады прокатного цеха Свищ, рулевой «Мариона-2» Валентина Берзинь. С непокрытой головой шел американец Томас, отказавшийся от возвращения на свою «свободную» родину, обретший вторую, подлинную родину раскрепощенного труда и творческой мысли. Это была монолитная армия пожилых и юных, сплав зачинателей и продолжателей дела воплощения в жизнь одной великой идеи, идеи Ленина.

Был тут и мозырянин, в сердце которого не унималась боль.. Он, как больной, ежился от холода, у него мелко дрожала нижняя губа, по лицу пробегала тень растерянности и отчаяния. Он правым локтем чувствовал своего «кореша», и казалось мозырянину, что огнем горит его правая рука, словно вся покрыта она струпьями.

Гроб несли мимо больницы. Стон траурного марша ворвался в белую палату, и Кравченко с трудом приподнялся на своей койке. Он огляделся. В палате никого не было. Он, держась за койку, преодолевая боль, спустил ноги на пол. Пошатываясь, приблизился к окну и разглядел лишь наполненные ветром алые полотнища, пламенем рвущиеся над толпой. Он перевел взгляд и заметил красный отсвет на белых стенах палаты. Стиснул зубы и прохрипел:

— Сволочи!

Он снова пробрался к койке, опустился на пол и затих. На лице проступили капли нота. По телу растеклась бессильная усталость. Теряя нить раздумий, он погрузился в сон. Человек спал, и перед его взором плыли багряные отблески.

***

В те дни комбинат переживал напряженные дни. Однажды, накануне очередного выпуска плавки, выяснилось, что в домне номер один обгорел конус и ремонтировать его необходимо немедленно. Технический инженерный совет поставил перед дирекцией вопрос ребром: нужно остановить домну.

Еще совсем недавно комбинат вышел из глубокого прорыва, домны только-только начали выдавать запроектированную норму чугуна, и ремонт первой из них означал новый, катастрофический по своим размерам простой.

— Месяц на ремонт, месяца два на задувку, всего три месяца,— таково было заключение специалистов.

Такое заключение в комментариях не нуждалось. Многие с ним соглашались, а некоторые — их было меньшинство — пытались найти выход из создавшегося положения. Крымкович собрал у себя старых рабочих первой домны и сказал, что верит их опыту. Седые, солидные, сдержанные на слова, они обсуждали слова Крымковича долго и обстоятельно. Тут припоминались все случаи, когда приходилось гасить домны, припоминались разные происшествия, похожие на это, в которых рабочие в свое время разбирались и принимали верное решение. И постепенно на этом рабочем вече родился по-молодому дерзкий план: отремонтировать домну, не гася ее. План исключительный по своей смелости, и некоторых он даже испугал, но Крымкович, умело руководя совещанием, ухватился за идею. Пригласили Неерзон, и она, ознакомившись с планом, сказала, что он осуществим при соблюдении всех требований ее института. Она не дрогнула перед риском. Крымкович увидел в этом надежность плана.

Молча, погруженные в свои тревожные раздумья, расходились старые доменщики от Крымковича.

— Вы разработайте, товарищ Неерзон, эту штуку до завтра,— сказал Крымкович.

— Ладно.

Она собиралась уйти вместе с рабочими, но Крымкович задержал ее.

— Вы верите в успех этой затеи?

Неерзон посмотрела на него, словно не понимая, почему возник такой вопрос. Потом сказала:

— Верю. Только нужно будет взвесить все до малейшей мелочи.

— Многовато риска, полагаете?

— Нет, там, где наука и опыт, риска меньше, чем кажется на первый взгляд. Лишь бы люди прислушивались к указаниям.

— Люди... — машинально повторил Крымкович, не отводя глаз от разложенных на столе бумаг.— Вы ведь и в больнице работаете? — переключился вдруг на иное.

— Будь вы медиком, вы не задавали бы такой вопрос.

— Лихачество! — улыбнулся секретарь.— Ну, а нашего Кравченко мы вытанцуем?

— Вытанцовываем,— слегка улыбнулась Неерзон. — И никакого лихачества, кстати, нет. Почему вы сказали об этом?

На лице секретаря резко обозначились морщины, и ясное обычно лицо его вдруг помрачнело.

— Его бы сюда, первым полез бы в домну. Он прекрасный организатор. Молод еще, силен. Да это так, к слову пришлось. Я слыхал, между прочим, что к нему товарищей не пускают, режим там строгий у вас.

— Как и во всякой больнице.

— Ну, а мы нынче компанией к вам завалимся. Пустите?

— Не знаю.

— Не знаете? — покачал голрвой и улыбнулся снова.— А мы завалимся. Один выбыл из строя, а его так недостает нам! Понимаете?

На летучках обсуждался план смены конуса. Никто не спорил, что простой, домны нанесет большой убыток, но и охотников делать ремонт было не так много. Собрания были короткими, долго рассуждать было некогда, и нужно было определить человека, который станет первым штурмующим. Это слово «штурмовщики» вдруг вошло в обиход, стало привычным и всем понятным — звучало оно то с горделивым оттенком, то с ироническим, то вообще шутливо. Все номера комбинатовской газеты выходили с призывными шапками — кому быть первым, кто станет героем почина. И такие люди нашлись Первым вызвался Вортыленко. Он когда-то был каменщиком и теперь соглашался «тряхнуть стариной». Вторым был комсомолец Свищ.

Вскоре отряд «штурмовшиков» был сформирован.

Домна работала с полной загрузкой.

Неерзон вместе со своими сотрудниками проверила противогазовые комбинезоны и маски. «Штурмовщики» были экипированы, они спустились в зев домны. Окутанные газом и жаром, повисли над расплавленной шихтой.

Первую смену провожали к домне, как на войну

Вечером того же дня, когда был начат штурм, товарищи побывали у Кравченко. Самочувствие его улучшилось, он выздоравливал. Крымкович даже позволил себе пошутить: мол, ничего ничего вылеживаться такому богатырю.

— Я и сам бы поднялся, — оправдывался Кравченко, — да докторша здесь такая строгая, хоть караул кричи.

— Неерзон?

— Она самая. Мне даже газеты украдкой от нее приносят.

— А работает она замечательно. Признаться, я критически относился к их институту, а теперь, знаешь ли, изменил мнение.

Тогда-то и рассказал Крымкович об аварии.

Кравченко распрашивал его горячо, сетовал на то, что вынужден валяться в больнице в такое время. И вдруг в разгар беседы он еще больше помрачнел:

— Ты смотри, чтобы и здесь не навредили.

— А ты все-таки вспомнил. Мы, брат, не теряем бдительности. Да только, по-моему, враг сейчас боится и близко подойти...

— Не поймали, не говори так уверенно.

— Не поймали, так поймаем, Кравченко.

...На смену каменщикам пришел отряд монтажников. Начался пятый день штурма. Люди не покидали смену по восемнадцать-двадцать часов. Кое-кого приходилось отстранять от работы насильно. Казалось, они не знают устали. Домна работала на полную нагрузку. Предупреждая возможный прорыв, домна номер два увеличила плавку и перекрыла на двадцать процентов запроектированную мощность. Ускоренными темпами ремонтировалась третья домна. Все пружины огромного механизма комбината были натянуты до отказа. Казалось, не было и не могло быть участка, который бы не улучшил качество работы в эти дни.

Кравченко выздоравливал. Он все чаще и чаще поднимался с койки и расхаживал по палате. Думал. Пожалуй, он лучше врачей понимал, что с ним происходит. Он садился на край койки и ощупывал мускулы. Они были тугие, и он, чувствуя это, радовался своей силе, как мальчишка. Силы были нужны ему!

Однажды за этой проверкой сил и застала его Неерзон. Она только что отдежурила на ремонте домны, видела, с каким напряжением идет работа, порадовалась сама, что оказалась такой нужной людям, и с этим настроением пришла сюда, в палату Кравченко.

— Как дела?

Кравченко смутила внезапность ее прихода. Скрывать своих мыслей не стал и, сжав кулаки, показал ей, как сильны его бицепсы.

— А вы утверждаете, что я болен. Это вам так кажется, доктор.

Она засмеялась.

— Еще неделя — и все.

— Неделя?! — Кравченко вслух ужаснулся этому.

— Ну, дня четыре...

— Помилуйте, доктор! — стал молить он.

— Нет,— заставила быть себя строгой она.— Единственное, что я могу разрешить вам, это работать здесь. Я могу позвонить «наверх».

— Ну, из двух зол выберем меньшее...

— Правильно. Полежали бы у меня с год, стали бы самым дисциплинированным больным.

...Настал седьмой день штурма. Люди не сдавались. Наоборот, ряды штурмующих увеличились. И однажды вечером, когда происходила смена, к дежурному инженеру подошел мозырянин. Он робко, переступая с ноги на ногу, попросил:

— Разрешите и мне поработать.

— Разве у вас нет работы?

Он мотнул головой.

— Нет, я работаю. Но мне хотелось бы... хочется здесь...

Инженер улыбнулся.

— Мы заканчиваем, товарищ. А потом, ведь вы можете проявить себя на любой работе. Правильно я вас понял?

Мозырянин молча удалился. Тяжелые думы не давали ему покоя. Он, этот человек, взволок себе на спину груз прошлого, груз позорный, груз, от которого совсем было ужо избавился. Он чувствовал себя заговорщиком. Он попытался было пить. Но в пьяном бреду возникали страшные видения, чудилась какая-то ужасная кара, чьи-то руки давили горло — не продохнуть. Беспокойство усиливалось еще и потому, что «кореш» по прежнему оставался веселым парнем, по прежнему гулял в свободное время, подмигивал ему, когда они встречались взглядами. Неужели он не думал о смерти Ашхуна Шалимы? — вот что больше всего удивляло мозырянииа, и бывали моменты, когда ему казалось, что он не выдержит, скрытое молчание вдруг прорвется в нем одним выдохом. Сил не было бороться с самим собой.

А в конторе, на окна которой падала тень от выступа скалы, в американском кресле-качалке сидел Бердников. Он исподлобья следил за Васильевым, который торопливо расхаживал из угла в угол.

— Вот, коллега! — выкрикивал приглушенным голосом Васильев.— Я тут ни при чем. Я настоятельно требовал остановить домну, но мои коллеги... Ну, вы понимаете, эти... как ваш Бурдюк! Оптимисты!

В глазах Бердникова вспыхнул острый огонек, он менял цвет — отсвечивал то зеленым, то красным, то рыжим.

— Кобыле под хвост такой оптимизм! — грубо изрек Бердников.— А ваш авторитет где? Вы ведь солидный, популярный инженер!

— Да что вы кричите на меня, я вам не гимназист! А ваши планы, любезнейший, ваши планы? Разве они не проваливаются? Ваши молодцы напились, убили Шалиму! Разве это входило в ваш расчет? Я вас спрашиваю — входило?

— Молчать! Входило, если вам угодно! Раз уж это случилось, тем лучше. Террор, вы понимаете, террор. А вы — истеричный и ничтожный человек! Откуда у вас право задавать мне вопросы? Вон отсюда! Немедленно!

Васильев внезапно остановился посредине комнаты. Он не мог поверить, что сказанное Бердниковым не шутка. Он заглянул ему в глаза, огоньки в глазах Бердникова безумно метались, вспыхивая и угасая...

— Вы... вы! — так и не нашел, что сказать, Васильев.

И тогда, когда Бердников остался один, его стало душить раздражение: «Выдать он не сможет, смелости не хватит. Отребье! Трусы! Армия, называется!..»

Казалось, он хлестал ременной нагайкой по навакшенным до глянца голенищам.

***

На исходе был девятый день штурма. Конус уже сменили, и теперь оставались второстепенные детали. Вортыленко стоял на вахте семнадцатый час кряду. Едва держась на ногах, спустился на землю Свищ. Он вытер пот и наклонился над чаном с водой. Томила жажда. В воде он увидел отражение заросшего бородой лица. «Как старик! — подумал он.— Скоро можно будет и помолодеть!» Он прошел в дежурную будку и сбросил комбинезон.

— Заканчиваете? — спросил часовой красноармеец.

— Кончили,— сказал Свшц.— Совсем немножко осталось.

Он увидел за контрольной будкой большую толпу людей. Над толпой не умолкал гомон. Люди, споря друг с другом, смотрели вверх, где домну облепили монтажники.

— Вот это работа! — приговаривал пожилой дядька, кивая на домну.— Сил у человека сколько, а?

— Сил у человека много,— поддерживал его сосед.

Свищ почувствовал себя очень веселым. Обошел толпу и побежал на центральное шоссе. Он бежал с горы, насвистывая веселую мелодию. Возле управления комбината встретил стайку девчат из прокатного цеха. Среди них были и из его бригады. Он громкой шуткой приветствовал их.

— Когда к нам? — спросила одна.

— Через две недели! Отпуск нам дают, козочка моя хорошая.

— Через две недели?!

В голосе девчины прозвучало удивление, а подружки ее перебросились насмешливыми взглядами. Свищ это заметил и недоуменно спросил:

— Что с вами, девчата?

— Ведь наша бригада подъемники смонтировать обещала. Да не смонтировала!

— Не смонтировали? Да мы ж за девять дней... — хотел было он похвастаться, но сдержался и почесал за ухом.— Работнички! — добавил с иронией.

Они пошли дальше вместе. Он расспрашивал о новостях в прокатном, а они интересовались домной. Шутки сыпались одна за другой, но Свищ уже думал о том, что отдых ему придется отложить. Они шли по центральному шоссе. Навстречу им надвигался теплый июльский вечер, огни комбината, поселков, соцгорода. Где-то на крыльце барака бренчала балалайка. Издалека доносилась мелодия музыкальной радиопередачи. Иных звуков они не слышали, ибо привыкли к ним с первых дней. А эта музыка давала предвкушение отдыха и веселья. Прислушавшись к ней, они даже замедлили шаги и замолчали.

В это же самое время по другой дороге шли Берзинь и Аверин. Они подошли к перекрестку, на котором был установлен громкоговоритель, и задержались здесь, чтобы послушать до конца мелодию. Она лилась стремительной и радостной волной и,— возможно, так казалось только им двоим,— захватывала душу своим трепетным форте. Все пело, все гремело в них самих и вокруг.

Аверин посмотрел на Берзинь, и она, как будто ощутив тепло его взгляда, подняла на него глаза.

— Яша!.. Мы опоздаем...

— Не опоздаем, Валька. Предстоит большой, как говорится, разговор. Успеем.

Взявшись за руки, они тихими шагами направились к интернату ответственных работников. Он иногда посматривал на нее и — удивительное дело! — открывал в ее лице новые и новые черточки того, что так нравилось ему в ней.

А в квартире Кравченко было уже много людей. Часа два как он перебрался домой из больницы, и вот собрались товарищи, чтобы вместе провести этот вечер за дружеской беседой. Чаще всего, пожалуй, в разговор вступал Долматов, припоминая разные истории из своей жизни. Крымкович даже здесь не мог забыть о делах и завел речь с Тасей об организации комбинатовекого молочного хозяйства. И тут его замечания показали хорошую осведомленность. В соседней комнате Бурдюк катал Славку на спине, а мальчуган нещадно хлестал своего двуногого коня мохнатым полотенцем. В столовой Тасина подружка накрывала стол. Ей помогал кучерявый парень в футболке, культработник рудника, горячо утверждавший, что ужин удастся лишь тогда, когда на столе будет выситься букет цветов. Да кувшин с цветами занимал много места, и хлопотливая хозяйка удалила его на окно.

В самый разгар вечера, когда Долматов уже держал в руке рюмку и собирался было поведать еще одну историю из своей жизни, пришли Берзинь и Аверин. Их встретили веселыми возгласами, кто-то пошутил насчет того, что они слишком долго ходят вдвоем, и в квартире стало шумнее. Аверин очутился около Крымковича и сказал ему:

— У подъезда мы встретили какого-то человека. Увидел нас, за угол спрятался. Мы подождали, но он больше не показался.

— Должно быть, подвыпивший,— через стол кинула Валька.

Кравченко услышал это и тревожно посмотрел на Крымковича. Их взгляды встретились. Крымкович заставил себя улыбнуться и кивнул головой, как бы говоря: не беспокойся. Но Кравченко настойчиво смотрел на него. Тогда Крымкович, чтобы успокоить его, поднялся из-за стола.

— Пойду посмотрю. Возможно, дело какое ко мне.

— По делу позвонили бы.

Но Крымкович вышел.

В полумраке увидел человека. Тот хотел бежать, но Крымкович застал его столь неожиданно, что скрываться было бессмысленно. Крымкович вгляделся в лицо, заметил, как мелко дрожит у человека нижняя губа.

— Вы ко мне, товарищ?

Человек понурился, втянул голову в плечи и как-то растерянно промолвил:

— Мне все равно к кому... я хотел к товарищу Кравченко... Я не могу больше молчать!

Человек вдруг вцепился в локоть Крымковича, голос его был переполнен отчаянием и страхом:

— Я только выбился в люди, только на ноги встал. Я ведь хотел стать человеком!

— Вы совершили что-то плохое? — осторожно спросил Крымкович.

Человек молчал. Крымкович догадывался, что человек борется с самим собой, что ему что-то мешает и давит его и он хочет избавиться от этой тяжести, а сил не хватает.

— Зайдемте в дом, — сказал Крымкович.

— Нет-нет! — решительно отрезал человек.— Я часа два брожу здесь, как волк. Как волк, товарищ Крымкович!

«Пожалуй, Берзинь была права,— мелькнула мысль.— Он, вероятно, под градусом». Но тут, словно прочитав эту мысль Крымковича, человек сказал:

— Пить пробовал, не помогло. Думал, гадал. И как останусь один — Шалима перед глазами стоит. Не могу.

Крымкович встрепенулся. Теперь он взял человека за локоть и твердо сказал:

— Говори.

Человек рванулся. Человек точно одумался. Он хотел было отступить назад. Да пути к отступлению были отрезаны, и человека обуял невольный животный страх.

— Пустите! — он дернув руку.

— Можешь идти,— спокойно сказал Крымкович.— Я тебя завтра найду, я знаю тебя.

Он выпустил руку человека. Он даже сделал шаг к подъезду. Но человек ринулся к нему и почти закричал:

— Подождите! Подождите, товарищ Крымкович!

Это был мозырянин.

А в столовой у Кравченко шутили над Бурдюком. Он раскраснелся, лоб у него вспотел. Он прибегал к последним аргументам, чтобы отвести атаку. Начал же ее Долматов. Он с невозмутимым лицом заявил, что Аверин отбивает у Бурдюка Валентину Берзинь. Все засмеялись. Бурдюк шутить не умеет, и он принялся оправдываться. А тут Кравченко вспомнил, как однажды Бурдюк знакомил его с Валентиной. К тому же и сама Валька тоже наступала:

— Не выкручивайся, Бурдюк! Было так было...

Собрав все силы духа, тот решительно поднялся и в наступившей тишине выпалил:

— Так они тогда перегоняли американцев!

Искренность такого уточнения вызвала новый взрыв смеха. Аверин протянул через стол руку Бурдюку, тот вылетел из-за стола и убежал в соседнюю комнату. Там укладывался спать Славка, и он присел возле кровати, сказав мальчугану:

— Какие они противные, Славка: смеются надо мной.

Славка протянул ему ладошку и по-товарищески поддержал:

— Посиди со мной, дядя Костя. Расскажи мне про гремучий газ. Помнишь, обещал давеча?

В ту же минуту вошел Крымкович. И сразу — за телефонную трубку. В наступившей тишине, которой встречен был секретарь всеми, четко и строго прозвучали слова:

— Мы напали на след. Алло! Позвоните еще раз. Что? Это Крымкович.

А Бурдюк рассказывал Славке разные увлекательные истории о том, как в былые времена случались аварии в шахтах, о грозной силе природы, покоренной теперь человеком.

***

Что вынудило его говорить правду? Что двигало им, когда он направился к квартире Кравченко? Страх? Страх перед тем, что произошедшее рано или поздно, но непременно будет раскрыто? Что самые запутанные узлы все равно распутываются, а тут питка обязательно приведет к нему? Он ведь не нападал на Шалиму, не нападал и на Кравченко, он был только свидетелем. Он смутно догадывался, что в убийстве татарина «кореш» участвовал. Он не знал вовсе, что, сообщая о «кореше», он помогает разоблачить тонко замаскированную вражескую организацию. Он тоже был некогда врагом. В тяжелой, но праведной школе перестройки своего «я», в школе, которая была одновременно и наказанием, он многое постиг и осмыслил. И он в тот вечер, когда встретился с Крымковичем, вдруг до боли отчетливо увидел себя на краю пропасти, понял, что прошлое, от которого он уходил, снова окружает его паутиной преступления, лжи, обреченности. Человеку стало нечем дышать, человек задыхался.

И вот за спокойной, даже нахальной в своей уверенности фигурой бывшего криминальника, того «кореша», перед мозырянином предстал искаженный от предсмертных судорог лик врага.

Распутанная нить вела к Бердникову. На эту нить были нанизаны поочередно все «доблестные» поступки этого человека: и случаи вредительства, и поджог депо, и убийство Шалимы. И враг, на протяжении стольких лет умевший тонко и изощренно скрывать свое истинное «я», существо, казалось, созданное из ненависти и мести, это существо вдруг разом утратило человеческий облик: сломленный, он стал никчемным и растерянным.

Глядя на него, Кравченко вспоминал допрос Станислава Юткевича. Так вот, думал он, что ожидало и того. Бывший его товарищ, друг закадычный, он тоже мог превратиться в Бердникова. Вот такие бердниковы, умело играли Юткевичем, могли сделать его послушным оружием споих рук. И думал Кравченко, трезво проверяя самого себя: нет слепых людей, нет и не может быть людей нейтральных. И, возможно, тогда, когда он присоединил свой голос к приговору, ему неясно мерещился и финал, который ждет Юткевича.

А тут произошел случай, который своей исключительностью вовсе развеял все сомнения Кравченко. Однажды вечером, когда он сидел возле открытого окна, охваченный глубоким раздумьем, пришла Екатерина Неерзон. Она заметно волновалась. Обычно такая спокойная и выдержанная, она теперь и не скрывала волнения. Кравченко поднялся ей навстречу.

— Что с вами?

Она смотрела на него широко раскрытыми доверчивыми глазами. Она как бы проверяла Кравченко. Он так же прямо посмотрел на нее.

— Я пришла сказать, товарищ Кравченко, что инженер Бердников... это... это полковник Масловский!

Кравченко сделал шаг к ней.

— Вы понимаете, меня пригласили на экспертизу — он прикинулся больным,— и я узнала его.

— А где вы встречались с ним прежде? — чувствуя, что волнуется, спросил Кравчепко.

Неерзон опустилась на стул и тихо ответила:

— Это было давно... в Крушноярске, на квартире моего отца, доктора Неерзона.

— Доктора Неерзона... — в унисон ей повторил он.

— Город заняли отряды генерала Белова. Однажды вечером к нам пришли двое военных. Один из них был Масловский. Он очень переменился с той поры, но я узнала его по одной маленькой подробности. А второй...

— Второй?

— Я не помню его фамилии... Только помню... Я, знаете, была наивной девчонкой, едва гимназию окончила... Мне этот второй военный очень нравился.

В эту минуту дверь отворилась и с виноватым выражением на лице вошел Славка. Золотистые волосы, тонкие черты лица мальчугана, глубокие и не по-детски лукавые глаза — все это Неерзон видела сейчас как бы впервые. Она перевела удивленный взгляд на Кравченко и почему-то виновато сказала:

— Это не ваш сын!

Кравченко встрепенулся, решительно подошел к Славке.

— Что тебе нужно?

Мальчуган покраснел и опустил глаза. Длинные ресницы вздрагивали. Он просительным тоном сказал:

— Я хотел... я хотел послушать тетю, она рассказывает интересное.

— Иди, тетя расскажет потом тебе... Иди...

Славка неохотно повернулся и вышел. Кравченко взглянул на Екатерину Неерзон и улыбнулся ей широкой открытой улыбкой.

— Вторым был Станислав Юткевич, отец этого мальчика. Так мы с вами — земляки?

— Получается, что земляки.

Кравченко засмеялся. Он пожал Неерзон руку и по-товарищески заметил:

— Не удивляйтесь. В жизни бывают странные, но вместе с тем и самые обыкновенные вещи. Это был мой товарищ, а потом он стал товарищем Масловского. И моим врагом. И радостно мне, дорогой доктор, что мы все же скрутили их, наконец скрутили!

И он энергичным жестом разрубил воздух.

...А жизнь на комбинате била ключом. Домны давали очередную плавку. Аммонал рвал руду. Сигнальные гудки врывались в симфонию привычного гула стройки. Фейерверки электросварок взлетали в воздух и рассыпались букетами искр. Над батареей коксохима поднималась разноцветная дымовая завеса. То гасли, то вновь загорались огни на горе. Откуда-то из-за бараков неслась песня. Выводил мелодию тенор. Веселую, молодую, раздольную. Звуки вокзала вторили песне октавой ниже.

Кравченко набирает полную грудь воздуха. Он слушает вечернюю музыку земли и, как тонкий знаток ее, отличает одну мелодию от другой, одну тему от иных. Он улыбается. Он напружинил мышцы рук, ощущая силу в них. Он словно изготовился для удара по своему невидимому противнику, для сильного и уничтожающего удара.

1932-1934 гг.

Перевод Бориса Бурьяна.

Content

Микулич Борис Михайлович Стойкость