Филатова Татьяна

Пансион благородных девиц [litres самиздат]

Несложно обмануть того,

кто хочет быть обманутым.

За какое время вся кровь, подгоняемая сердцем человека, сможет полностью вытечь из тела, пока насос в грудной клетке окончательно не прекратит свою работу? Пожалуй, это зависит от объема повреждения сосудов, которые и «дали течь». Эта мысль пришла ему в голову теплым, летним вечером. Он попытался быстро выполнить подобный анатомически-математический расчет, но математик из него всегда был никудышный. Будь у него под рукой карандаш и листок бумаги… Хотя это уже не столь важно. Разве теперь имеют значения те минуты или даже секунды, которые он смог бы для себя насчитать? И что бы они ему дали? Лишнее мгновение для рассуждений о сущности бытия… Какой бред! Он ухмыльнулся. Чем скорее, тем лучше. В другой ситуации, к примеру, в автомобильной аварии или при нападении грабителями в людном месте такой пустяковый «объем повреждения сосудов» вселил бы надежду, что помощь успеет вовремя. Возможно, обошлось бы даже без вливания донорской крови. Но не в этой ситуации. Лишь время тянется. Мучительно. Нет, не больно, а именно мучительно. И как-то до смеха нудно.

Как хочется закурить. А еще бы бутылочку светлого пива…

Глава 1

Они познакомились прошлой осенью.

Молодой, талантливый и весьма перспективный художник Генри Харрис, работая третий год в рекламной компании дизайнером, наконец смог организовать скромную выставку своих работ. Агента он подыскал среди коллег-рекламщиков. Преимущественно Генри писал портреты. Его вдохновлял любой встречный человек в городе, и именно по этой причине Генри не покупал себе автомобиль, хотя мог позволить купить его еще в прошлом году: в рекламной компании его талант оценили по достоинству, обеспечив ему стабильный карьерный рост.

Он любил метро. Столько разных лиц, которые словно кричат ему: нарисуй нас! Запечатлей на бумаге наши лица, чтобы потом перенести их на холст! Вот девчонка с рыжими дредами и выбритым виском: пока она сидела напротив, Генри успел сделать набросок, не упустив таких деталей, как три золотых сережки-кольца в хряще уха и круглые зеркальные очки, поднятые надо лбом. Девушка играла в игру на телефоне. Генри разглядел розу, вытатуированную на ее предплечье, но до рук в его художестве не дошло: девушка сошла с поезда раньше него на три остановки. За эти самые три остановки он успел нарисовать очертания лица молодого человека, судя по униформе – охранника, который то и дело ронял на грудь голову, закрывая свои уставшие глаза. Генри улыбнулся, закрыл блокнот и вышел на своей станции.

Ему было двадцать шесть лет. Для парня его социального положения было большим успехом достигнуть того, что он имел в его годы. Матери он лишился очень рано, он почти не помнил ее. Воспитывал его отец, который с каждым годом все больше и больше спивался. Последний раз Генри видел его два года назад, когда тот, прознав, что сын стал неплохо зарабатывать, попросил у него денег. Генри дал ему немного, но пожалел о том уже через неделю, когда папаша пришел просить снова. Тогда Генри не без зазрения совести выставил отца-алкоголика за порог, и больше тот к нему не являлся.

Генри снимал квартиру-студию, в которой мог и жить, и работать. Его холостяцкий лофт частенько посещал Итан – его лучший друг, с которым он познакомился еще в университете. Итан был фотографом, не таким удачным, как Генри дизайнером, но он не отчаивался, потому что в свои двадцать пять он все еще жил с родителями, которые полностью его обеспечивали, совершенно в том не упрекая.

Собрав шестнадцать своих лучших, на его взгляд, картин, Генри, не без помощи своих работодателей, устроил выставку. Людей пришло не особо много: это были коллеги, университетские друзья, все так или иначе связанные с художественной деятельностью, конечно же, Итан и его родители. А еще она.

Генри спрашивал своих знакомых гостей о девушке с каштановыми волосами, что были ей по плечо. На ней был надет деловой серый костюм, сама девушка была небольшого роста в черных остроносых туфлях на очень высоком каблуке. Солнцезащитные очки были подняты, сдерживая густые волосы за ушами. Никто из приглашенных Генри не знал этой девушки. Она пришла сама по себе, одна, на его выставку.

Конечно же, он познакомился с ней. Итан любопытно наблюдал со стороны и высмеивал неловкость своего творческого до мозга костей друга.

– Мне очень нравятся эти портреты, – сказала девушка, – кто автор?

Генри закивал головой, скромно улыбнулся и сказал:

– Я…

– Ого! Ничего себе! – восхитилась девушка. – Да вы – талант! Меня зовут Оливия. Оливия Дункан, – она протянула ему руку.

– Генри Харрис.

Генри весь вечер увлеченно рассказывал неизвестной гостье истории своих картин, водил ее от холста к холсту, любуясь ее по-детски наивным и таким притягательным взглядом.

– Я никогда не видел тебя таким придурковатым, – не без смеха после сказал ему Итан. – Честно, я маме в детском саду не так хвастался своими рисунками, как ты сегодня этой Оливии.

– Зато завтра вечером мы идем в кафе! – довольно ответил Генри, не обратив внимания на издевки друга.

– Наш Генри идет на свидание? – удивился Итан. – Поздравляю, брат! Провести тебе краткий курс правил общения с противоположным полом?

Еще со студенческих времен Итан был любимчиком девушек: высокий, светловолосый, симпатичный парень, который все студенческие годы исправно посещал тренажерный зал, при этом он был весьма харизматичным и раскованным, потому не жаловался на нехватку внимания к своей персоне женской половины университета. Генри во многом был похож на Итана: у него тоже были светлые волосы, он увлекался спортом, был, даже коренастее Итана, потому как ростом немного уступал ему. Но каждую свободную минуту, в отличии от друга, он стремился провести с кистью в руках. И не только потому, что он жить без рисования не мог, а еще и потому, что Генри знал, что кроме как на самого себя, ему рассчитывать больше было не на кого: учебу он оплачивал самостоятельно, подрабатывая на любой подвернувшейся работе, а первую картину он продал уже в девятнадцать лет. Скорее даже не ради выгоды, а ради самоутверждения: ему было необходимо осознание того, что его талант востребован, что он не зря посвятил себя искусству. У Итана все было иначе: на один факультет с Генри он попал не столько для того, чтобы обрести профессию, сколько для того, чтобы погрузится в свое хобби целиком. О зарабатывании на жизнь он толком никогда и не задумывался.

Но прошли годы. Форму свою Итан хоть и старался поддерживать, посещая спортзал раз в неделю, все же ему не особо это удавалось, потому как после тренировки он мог купить несколько банок пива и заглянуть с ними в гости к Генри, который, в отличии от друга, не утратил привычки следить за собой.

Все изменилось после знакомства с Оливией. Последние отношения были у Генри почти три года назад, когда его, только устроившегося на постоянную работу в агентство выпускника университета, бросила девушка, с которой он встречался полгода. Ее не устраивало его финансовое положение, а продавая за бесценок свои единичные картины в интернете, обеспечить ее так, как она того хотела, он, увы, не мог. Только теперь он понял, что все же не «увы», а «к счастью».

Оливия была другой. Она работала флористом в небольшом цветочном магазине, снимала скромное жилье, ездила на велосипеде. Деловой костюм на выставку Генри она надела потому, что была в тот день выходная, а в выходной день она предпочитала носить именно деловой стиль. Она не смогла этого объяснить Генри на первом свидании, на которое пришла в платье в цветочек на тонких бретелях. Так он окончательно для себя понял, что женской логики не существует.

Отношения развивались стремительно. Молодых людей, как оказалось, многое объединяло. Оливия также, как и Генри, была одинока: отца своего она никогда не знала, а мама, со слов Оливии, умерла, когда девочке было десять лет. Из всей родни у нее оставалась лишь одна тетка – так ее называла Оливия, но та приходилась ей даже не теткой, а двоюродной бабушкой – она была теткой матери Оливии.

Спустя три месяца ухаживания (Генри цветов Оливии не дарил, потому как они, как она выразилась, давно стали для нее работой, и удивить ее таким подарком было бы сложно), Генри предложил девушке переехать к нему.

– Брат, а как же я? – закинув ногу на ногу, держа в руках бутылку с пивом, возмущался Итан, когда узнал, что Оливия переезжает в лофт.

– Наши двери всегда будут для тебя открыты, – ответил Генри, который к пиву даже не притронулся.

– «Наши»? – Итан чуть было не поперхнулся. – Все, друг потерян! Вызывайте санитаров, Генри сошел с ума.

– Ни с чего я не сошел, – спокойно ответил Генри, переставляя мебель, – лучше помоги сдвинуть этот комод. Здесь теперь будет стоять шкаф с вещами Оливии. И не смотри так на меня! Кто меня высмеивает? Парень, да тебе почти двадцать шесть, а ты все еще живешь с мамой!

– С родителями… – уточнил Итан.

– С родителями. Какая разница? Ты не знаком с самостоятельностью и ответственностью. Временные интрижки то тут, то там не сделают тебя счастливым. Ты боишься принять ответственность за другого человека. Да что там – другого? За себя! Ты все еще не решился съехать от предков, найти нормальную работу…

– У меня нормальная работа, – перебил Итан.

– Да, но не стабильная. От заказа к заказу без постоянства, не имея сторонней помощи, не прожить. А ты рискни! Сними или купи жилье, пусть даже за отцовские деньги, если не хочешь быть в подчинении у кого-то, открой свою фотостудию, свое агентство. Ты же не дурак! У тебя же есть голова на плечах! У тебя есть стартовый капитал!

– Я – творческая личность! – мечтательно сказал Итан. – А творческие личности склонны к непостоянству. Мои родители заранее позаботились о наличии внуков, родив мне сестру. Вот пускай она за двоих и отдувается, у нее это неплохо получилось уже дважды.

– Я бы на месте твоего отца давно выставил тебя за дверь, тем самым вынудив тебя найти себе постоянную работу, – сказал Генри, продолжая один двигать комод.

– Ну, в таком случае, мой друг, я буду вынужден разбавить здесь вашу унылую, скучную компанию своей персоной, поселившись здесь третьим. Идет? – Итан отхлебнул пива, поставил бутылку и все же решил встать, чтобы помочь другу.

– Всегда будем рады, – ответил Генри.

Хватило одного рывка, чтобы двое поставили комод на его новое место.

– Ничего ты, брат, без меня не можешь! – гордо сказал Итан и уселся в кресло, чтобы допить пиво.

Тем не менее, Итан поладил с Оливией. Ему нравилась ее компания. Втроем они часто ходили в кино, в кафе. Иногда четвертой была очередная пассия Итана, но редко такие свидания повторялись.

В апреле, когда Генри отметил двадцать седьмой день рождения, он уже твердо решил для себя, что в этом году сделает Оливии предложение и женится на ней. Итан, конечно же, посмеялся с «бесхребетности» друга, еще раз напомнил ему, что сожалеет о потере товарища и брата в его лице, но на самом деле он все же был рад за Генри и даже в какой-то степени завидовал ему. Оливия была другой. Она отличалась от всех шаблонных девушек, которые попадались Итану. Она была скромной на людях, но могла неплохо шутить и весело проводить время в их компании, в ее верности Генри никогда нельзя было усомниться: взгляд, которым она смотрела на парня, говорил о том, как сильно она его любит.

Уже в следующем месяце, отмечая теперь день рожденья Итана в доме его родителей, Оливия хвасталась гостям и матери именинника кольцом с бриллиантом, которое ей подарил Генри. Безусловно, ответом на его предложение руки и сердца было «да».

– Брат, – обратился к Генри уже подвыпивший Итан, – у твоей Оливии есть подружки? Почему она никогда не приводит подружек? На какой фабрике выпускают таких, как она? Да она даже спиртного не пьет! Никогда! Почему?

Генри не без гордости взглянул в сторону своей невесты, которая мило проводила время с двумя племянниками Итана: девочкой пяти и мальчиком трех лет, подмигнул ей, когда она заметила его и, не отводя взгляда, ответил другу:

– Она такая одна. Да, ты прав. На той фабрике, видимо, был лимитированный выпуск, спецзаказ для меня. У нее нет подруг. Была одна… Оливия говорила, что они дружили также сильно, как и мы с тобой, но теперь та очень далеко, на расстоянии отношения поддерживать трудно. А новую дружбу она заводить не хочет. Знакомые – ни в счет. Их она в личную жизнь не пускает. За что я ее и ценю. Мне ведь тоже тебя, болвана, вполне хватает…

– А что со спиртным? Я раньше молчал, думал: вдруг болеет чем? – у Итана уже начинал заплетаться язык.

– Она просто не пьет. И все, – ответил Итан. – Нет, она не болеет. И нет, она не беременна, – он улыбнулся, продолжая наблюдать, как Оливия играет с детьми, периодически одаривая Генри теплым взглядом. – Когда-то она сказала, что у нее аллергия на спиртное, но мне кажется, что она просто заботится о своем здоровье. Кстати, о спиртном… – Генри забрал из руки друга полупустой стакан. – Какой это по счету? Сколько дряни ты уже намешал в себе?

– А ты тоже за здоровый образ жизни, как и твоя… девушка? – икнув, с улыбкой ответил Итан.

– Тебе пора отдохнуть, брат, – сказал Генри. Итан продолжал вопрошающе смотреть на друга. – Да, – не выдержал напора Генри, – я не пью! Доволен? Оливия попросила меня об этом, и я согласился.

– Подкаблучник! – достаточно громко ответил Итан.

– Идем, тебе пора остановиться. Проспишься, приходи в гости, налью тебе крепкого чая или кофе. Или сока.

– Генри – подкаблучник-трезвенник! – язвительно прокричал Итан прежде, чем Генри затащил его в его комнату.

– Ты не извинишься за эти слова, потому что не вспомнишь о них, – бормотал он, укладывая пьяного друга на его кровать, – а я и обижаться не буду. Спи. Happy Birthday, – Генри немного усмехнулся, глядя на полусонного, бормочущего какой-то бессвязный набор слов друга и вышел из комнаты, предварительно сфотографировав его на свой телефон. Завтра он ему обязательно покажет это фото.

Свадьбу было решено сыграть следующей весной. Генри настаивал на ближайшей осени, но Оливия убеждала его, что это слишком рано. Она сказала, что не успеет все организовать, а организовать свадьбу ей непременно хотелось самой. К тому же она хочет получить благословение от своей единственной родственницы.

– Где она живет? – удивленно переспросил Генри.

– Поездом часа три, дальше – только машиной, – ответила Оливия. – Раньше там была дорога, которой часто пользовались. Сейчас тот, кто не знаком с местностью, вряд ли сможет найти ее. Это родовое поместье, очень старое. Тетя любит уединение, поэтому переехала туда много лет назад.

– Она живет совсем одна? Детей у нее нет? Муж?.. – расспрашивал Генри.

– У нее была дочка, – сказала девушка, – она умерла еще в детстве… Печальная история. Может, когда-нибудь тебе расскажу.

– Совсем необязательно. Мужа, как я понимаю, нет… Ты называешь ее тетей, но ведь она приходится тебе бабушкой?

– Когда ты увидишь ее, то поймешь меня, – улыбнулась Оливия. – У тебя язык не повернется назвать ее так. Я очень давно не виделась с ней, но, поверь мне, она умеет следить за собой, чтобы заслужить называться именно тетей.

– Насколько вы близки? – не унимался Генри.

– Достаточно… – растянула улыбку девушка. – У меня кроме нее родни не осталось. И я хочу получить благословение на наш брак хотя бы от нее. К тому же, я уверена, что ей будет очень приятно, если мы ее навестим. Согласись, жизнь в лесу идеально подходит для интровертов, но даже самым отъявленных из них порой нужно с кем-то разговаривать.

– Я тебе уже, наверное, поднадоел, – улыбнулся Генри, – но одна… в лесу… А где она берет продукты?

– Ты немного не понял меня, – сказала Оливия, – тетя Кларисса куда более современна, чем ты себе ее представил. У нее имеется приличное состояние, тоже доставшееся в наследство, поэтому она сама водит автомобиль, насколько я помню, вполне престижный, а пару раз в неделю из ближайшего городка к ней приходит женщина, которая убирает дом и готовит еду.

– Да, ты права, – согласился Генри, – я представлял себе все немного иначе. Воображение разыгралось, – улыбнулся он.

Им было хорошо вдвоем. Теперь лофт был сплошь завешен портретами Оливии. Она же часто приносила «работу домой», потому там всегда пахло цветами. Как-то Генри завел разговор о домашних питомцах (до свадьбы он боялся заводить разговоры о детях, но помнил, как Оливия легко нашла общий язык с племянниками Итана), но Оливия тут же отказала, снова сославшись на аллергию.

Она ходила по дому в белой майке на тонких бретелях и коротких пижамных шортах, Генри – в широких домашних штанах без футболки: по настоянию Оливии он стал чаще посещать тренажерный зал, периодически беря с собой за компанию Итана, потому его тело стало возвращаться к той форме, что была в студенческие годы, даже выглядя куда более эффектнее: с возрастом фигура Генри стала только мужественнее. Оливия любила смотреть на него, именно поэтому он не носил дома футболку.

Они были счастливы самым обыкновенным образом.

Стоял теплый весенний день. Генри и Оливия сидели за небольшим круглым столиком уличного кафе. Рядом проходили такие же счастливые, как и они, парочки, некоторые выглядели куда старше, но все еще держались за руки.

– Представляешь нас с тобой такими? – спросил Генри.

– Какими? Некрасивыми, морщинистыми, сгорбленными стариками в парике и с дурным запахом изо рта? – уточнила Оливия.

– Вообще-то я имел ввиду то, что они даже в таком возрасте сохранили свои чувства друг ко другу, – ответил Генри.

– Да я пошутила, – Оливия расхохоталась. – Я просто болезненно отношусь к осознанию того, что мое тело может состариться. Конечно, все эти пожилые пары смотрятся очень мило… Но ты представь, как они измучились? Больные суставы, перепады давления, слабое сердце… Какого только стоит каждый день смотреть на себя в зеркало и сравнивать отражение со старыми фотографиями… Не выносимо.

– Но ведь это жизнь. Все, что рождается, рано или поздно умирает. По другому не бывает, и мы с тобой как никто это знаем.

– Не хочу говорить о смерти, – сказала Оливия, – и о старости тоже не хочу. Мы будем вечно молодыми, правда? – она мило улыбнулась.

– Генри?

Генри обернулся. Недалеко от их столика на тротуаре стоял мужчина, выглядевший крайне неопрятно: давно немытые и нестриженные волосы торчали в разные стороны, рубашка на нем была не первой свежести, а старые джинсы выглядели так, словно перед тем, как их надеть, мужчина вымыл ими полы. Это был отец Генри.

– О нет… – Генри опустил голову.

– Все в порядке, – сказала Оливия, догадавшись, кто стоит перед ними. – Иди к нему.

Генри послушно встал из-за стола и подошел к отцу.

– Что тебе надо? – тихо спросил он.

– Я… просто проходил мимо, – с легкой улыбкой ответил мужчина.

– Боже… от тебя воняет! – Генри скривился.

– Это твоя девушка? – невозмутимо спросил отец, словно не услышал обидных слов сына. – Красивая…

– Сколько тебе нужно? Вот, возьми и больше не беспокой меня.

– Может познакомишь нас? – мужчина упорно продолжал игнорировать Генри.

– Возьми деньги и не подходи к нам.

Генри протянул несколько сложенных купюр отцу.

– Ты ошибаешься, если думаешь, что мне от тебя нужны только деньги…

– А что еще? Посмотри на себя…

– Зато какой ты у меня стал! – восхищенно сказал отец, протягивая руку, чтобы взять деньги сына. – Настоящий мужчина…

– Да, наверное… Бери и уходи.

– Ты прости меня, сынок… – отец протянул другую руку, предлагая Генри пожать ее.

– Нет, спасибо, не стоит, – ответил тот. – Еще не хватало что-нибудь подцепить, – это он сказал очень тихо, потому что какая-то часть внутри него все же боялась обидеть такими словами некогда родного ему человека.

– Ну, да ладно… Счастливо вам! – мужчина выкрикнул эти слова, глядя в сторону Оливии и помахал ей рукой. Та в ответ кивнула ему и мило улыбнулась.

– Извини меня за это, – смущенно сказал Генри, снова садясь на свое место рядом с девушкой.

– Все нормально, – ответила она, – я все понимаю. Не надо мне что-либо объяснять или извиняться передо мной. Мы не выбираем своих родных.

– Хорошо, что мы можем выбрать любимых, – Генри поцеловал ее руку. – Спасибо тебе за понимание.

Они еще немного времени провели в том кафе. Генри не мог думать ни о чем, кроме разговора с отцом. Его разрывали противоречивые чувства: с одной стороны он ненавидел отца за его слабохарактерность и за то, что тот сделал со своей жизнью, с другой же стороны ему было его безумно жалко, ведь, если бы мама Генри была сейчас жива, то, вполне вероятно, что вся их жизнь сложилась бы иначе. Человек со слабой волей не виновен в том, что не может совладать с собой в сложной ситуации. Или виновен? Ведь его никто не принуждал к тому, чтобы из года в год спиваться.

Жизнь – непростая штука, не каждый смог разобраться с тем, как ею пользоваться, а инструкцию при рождении, увы, не выдают. Да и представления о правильном использовании жизни, как таковой, у каждого свое.

– Мне позвонила тетя Кларисса, – сказала за ужином Оливия. – Я ей рассказала все о нас с тобой, и она пригласила нас в гости.

– Она сама пригласила? – уточнил Генри.

– Да. Она хочет с тобой познакомиться. К тому же мы с ней не виделись больше года.

– Ты же пригласишь ее на свадьбу?

– Разумеется! – ответила девушка. – Не уверена, пойдет ли она. Живет она далеко и ведет уединенную жизнь. Но тебе представится возможность лично уговорить ее!

– Ну, можно поехать в наш ближайший совместный выходной, – сказал Генри.

– Ты с ума сошел? – резко спросила Оливия. – Я же говорила, что туда только полдня добираться. Провести несколько часов в дороге, чтобы выпить кофе и тут же назад? Нет, нет и еще раз нет! Мы дождемся твоего отпуска и поедем туда на пару недель.

– Пару недель?! – удивленно возмутился Генри.

– Милый, – прильнула к нему Оливия и нежно обняла за шею, – я выросла там. Ты даже не представляешь себе, как там красиво! Лес, природа, свежий воздух…

– Не знаю… Две недели? А как же Итан?

– А что – Итан? – недовольно спросила Оливия. – Он не твой ребенок и даже не твой кот! Итан – взрослый мальчик. Ну, погрустит без тебя немного. Может хоть делом займется.

– А что у тебя с работой? – спросил Генри.

– Я слишком долго не была в отпуске, как и ты, – улыбнулась девушка, – кажется, мы заслужили отдых?

– В таком случае можно заглянуть немного наперед? – мечтательно посмотрел на Оливию Генри. – Скажи, а куда мы поедем в свадебное путешествие?

– Куда пожелаешь…

– Я буду приходить к тебе домой, кормить рыбок, – печально сказал Итан, сидя в баре с Генри тем же вечером.

– У меня нет рыбок, – улыбнулся Генри.

– Ну, тогда я буду поливать цветы! – не отчаивался тот.

– Ты забыл, где Оливия работает? Она отвезет все комнатные растения в магазин. Там за ними буду ухаживать опытные флористы, которые будут их поливать водой, а не пивом.

– А я еще высмеивал отели для собак… – пробурчал Итан и отхлебнул пива из бутылки. – Ты даже сейчас не выпьешь? – спросил он Генри.

– Я обещал Оливии, – ответил тот, попивая безалкогольный коктейль.

– Боюсь представить, что с тобой станется после свадьбы… Женщины, друг мой, это зло! И, кажется, чем миниатюрнее и симпатичнее оболочка, тем больше зла помещается внутри!

– Тебе не понять меня, – сказал Генри. – Я люблю Оливию. А она любит меня. Что плохого в том, что я больше не пью пива? Или чего покрепче? Она заботится и о своем, и о моем здоровье. К тому же после свадьбы можно будет подумать о детях, а их здоровье напрямую зависит от нашего.

Итан небрежно махнул рукой в сторону Генри, откинулся на спинку мягкого диванчика, что стоял неподалеку от барной стойки, допил до конца пиво и громко поставил пустую бутылку на стол.

– Я желаю тебе счастья, брат, правда, – сказал он, снова наклонившись ближе к Генри, – но как-то все это уж слишком попахивает матриархатом.

– У нас демократия, – ответил Генри. – А в этот лес я еду по доброй воле исключительно ради Оливии. Я прекрасно ее понимаю. Она такая же сирота, как и я.

– У тебя есть живой отец, – поправил друга Итан.

– Значит я – сирота при живом отце, – уточнил Генри. – Если бы мой папаша был нормальным отцом, я бы с радостью познакомил его со своей невестой. Но при таком раскладе… Кто знает, может мне генетически передалась его предрасположенность к выпивке? Тогда как раз и неплохо, что Оливия так влияет на меня.

– То есть ты будешь либо алкашом, либо подкаблучником? – рассмеялся Итан. – А быть обычным, нормальным чуваком, с которым можно по пятницам выпивать пива – этот вариант даже не рассматривается?

– Сегодня пятница, и я сижу с тобой в баре, – сказал Генри, – ты пьешь пиво, нам весело. Что не так?

– Мы обсуждаем твою поездку к бабке Оливии! В лес! Где-то… я даже не знаю, где! А кстати – где она живет? Куда вы едете?

– Как-то не довелось уточнить, – ответил Генри. – Знаю только, что сперва надо около трех часов ехать на поезде, а потом нас вроде бы как должны встретить…

– На телеге с запряженной в ней старой кобылой? – Итан уже не контролировал свой смех.

– Оливия сказала, что ее тетя водит машину и встретит нас сама.

– Ее бабка, ты хотел сказать, – поправил Итан.

– Оливия называет ее тетей, – ответил Генри. – И мы едем через неделю. В следующую субботу выезжаем. Оливия купит билеты, и тогда я смогу тебе назвать точное место нашего направления.

Всю неделю Генри только и думал, что об отъезде. Он пытался успеть выполнить всю порученную ему работу, чтобы не брать ее с собой, к тому же Оливия сказала, что в доме ее тети нет интернета. По крайней мере его не было, когда она бывала там в последний раз.

– Он ей попросту ни к чему, – сказала девушка Генри. И он согласился с ней. Живи он один в лесу, ему, возможно, тоже бы интернет не понадобился.

Генри, как и обещал, сфотографировал свой билет и отправил Итану фото.

«Ну и глушь», – написал тот в ответ.

Оливия перенесла все свои цветы в магазин, в котором работала. Оставила только один цветок.

– Это такка, – пояснила она Генри, – черная такка. Хочу подарить ее Клариссе.

– Кто-то в поездку берет с собой кошку в сумке-переноске, кто-то собаку под мышкой, а мы везем горшок с цветком! – сказал Генри.

– Еще немного, и я обижусь! – слегка толкнула его Оливия. – У каждого свои причуды. Ты же берешь с собой краски?

– И бумагу, – добавил Генри. – Ты сама мне сказала, что мы едем в очень красивое место. Неужели я не оставлю на память о поездке ни одного наброска?

– Я уверена, что набросками дело не обойдется, – подмигнула девушка.

Последний рабочий день выдался тяжелым. Генри приехал на работу на полчаса раньше и уже изрядно задержался. Он предупредил Оливию, что так будет, доверив ей окончательный сбор вещей. Ей это очень нравилось, потому она всецело посвятила день упаковыванию чемоданов под музыку 80-х годов.

В офисе было почти пусто. Кроме Генри, там было еще два-три человека, которые также в преддверии выходных работали сверхурочно.

В кабинете директора горел свет.

– Я зашел попрощаться, – сказал Генри, когда заглянул в кабинет. – Я ухожу в отпуск на две недели.

– Ах, да, я помню… – ответил директор. Это был мужчина лет пятидесяти, который всегда выглядел ухоженно и опрятно. Но только не на этой неделе. Всю неделю он приходил на работу в помятом костюме, он него пахло перегаром, он часто закрывался в кабинете, а все свои обязанности переложил на подопечных. В офисе поговаривали, что у него большие проблемы с женой. Та узнала о его интрижке на стороне, после чего забрала вещи, младшую дочь и уехала к родственникам в другой город. Их старший сын, хоть и давно жил отдельно, тоже теперь перестал общаться с отцом.

Мужчина впал в тяжелейшую депрессию.

– Вы еще задержитесь? – осторожно спросил Генри, видя бутылку коньяка на столе, в которой оставалось меньше половины.

– Да, Харрис, я еще побуду здесь, – неуверенным голосом ответил мужчина. – Я слышал, ты собираешься жениться? – спросил он.

– Собираюсь, – оживился Генри, – следующей весной. А завтра еду знакомиться с тетей своей невесты.

– Желаю удачи тебе, Генри, – сказал тот, – надеюсь, она красивая?

– Очень, – улыбнулся парень.

– Берегите друг друга, – добавил шеф и одним залпом осушил стакан, треть которого наполнял коньяк. – Ты – хороший работник. Я всегда тебя ценил.

– Спасибо, сэр, – ответил Генри. – Вам точно не пора? Я могу провести…

– Езжай домой. Тебя заждалась твоя невеста…

– До встречи, – сказал Генри.

– Прощай, – ответил директор и вылил остатки коньяка из бутылки в стакан.

Генри спускался в лифте, обдумывая ситуацию, в которой оказался его начальник. Он был уверен наперед, что никогда не сможет изменить Оливии. Он слишком любил ее, чтобы причинить ей такую боль, да и к чему ему бы идти на это. «Но и ведь мой шеф когда-то также, пожалуй, думал, – размышлял про себя Генри. – Ведь он прожил в браке больше двадцати лет. Наверняка он когда-то любил свою жену и не мог представить на ее месте никого другого…»

Лифт остановился, Генри достал телефон, чтобы набрать Оливию и сказать ей, что уже выезжает домой. Она взяла трубку тогда, когда он вышел из холла, тогда, когда он буквально подпрыгнул на месте от произошедшего, тогда, когда сердце директора рекламного агентства, в котором работал Генри Харрис, прекратило биться, тогда, когда тот самый директор выпрыгнул из окна и приземлился в двух метрах от ног своего дизайнера.

Тогда Оливия и взяла трубку.

Домой он попал уже после полуночи. Только в метро Генри заметил, что к его ботинкам прилипли ошметки… мозгов? Да, пожалуй, это были мозги. Брюки были забрызганы кровью настолько, что, это он уже решил для себя, их можно только выбросить. На рубашку тоже долетели капли крови. Чистое ли лицо – Генри не знал. Да и ему уже было плевать на это. Впервые он не рассматривал лица сидевших напротив, чтобы запомнить их и сделать позже с них наброски. На этот раз все рассматривали его. Хоть в позднее время в метро было и немного пассажиров, все же те немногие старались отсесть подальше от человека, который только что ушел в отпуск.

Оливия у самого порога бросилась на шею Генри.

– Бедный, – шепнула она, а потом отпрянула, увидев, как он перепачкан. Девушка буквально отскочила от него и даже отвернулась.

– Прости, – устало сказал ей Генри, – я сейчас все отмою. Я знаю, как это неприятно выглядит… Но не мог же я ехать домой голым.

– Ничего, – спокойно ответила Оливия, – оставь все в ванной, я отмою и постираю сама. Ты устал и пережил большой стресс. Еще и эта поездка… Если хочешь, я сообщу тете, что она отменяется, – Оливия повернулась к Генри, ее взгляд тут же упал на его ботинки, которые он уже держал в руках.

– Ты так долго ждала ее… – сказал он. – Отосплюсь завтра в поезде.

– Оставь и иди в душ, – снова скомандовала девушка, – я почищу твои туфли сама.

Она взяла их в руки, не отводя взгляда от уже засохших пятен. Генри послушал Оливию. Он принял душ, смыл с себя грязь, капли крови и, как ему казалось, литр пота, который проступил по всему телу через мгновение после того, как перед ним на асфальт с четырнадцатого этажа шлепнулся его шеф. Картина та долго еще стояла перед ним, ему казалось, что вот-вот он снова услышит тот страшный шлепок.

Оливия уложила его в постель, словно маленького ребенка. Генри молчал. Он никогда не считал себя трусом, но случившееся все же очень потрясло его. Он не мог сразу заснуть. Оливия пошла в ванну и пробыла там около двадцати минут, когда она вернулась, то сказала Генри, что его туфли выглядят, как новые. За брюки она бы поборолась, не уезжай они завтра, потому их и правда пришлось выбросить.

Она сняла свою тонкую майку на бретелях, стянула шорты и осталась лишь в трусиках. Генри лег на бок, а Оливия, обняв его, прижалась к его спине, и они крепко заснули.

В девять утра за ними должен был приехать Итан, чтобы отвезти их на железнодорожный вокзал. Отпуск начался.

Глава 2

– До встречи, брат, – обнимал друга Итан, стоя на железнодорожной платформе. – Надеюсь ты не заскучаешь в том лесу.

– Не заскучаю, брат, – устало улыбнулся Генри.

– Ты, если что, песни пой, как Белоснежка, – рассмеялся Итан. – К тебе весь лес сбежится, будешь с белок портреты писать.

– Я тебя ненавижу! – пожал ему руку Генри.

– И я тебя, брат. Поверь: больше, чем ты меня.

Они еще раз обнялись, Итан поцеловал Оливию в щеку, помог ей занести в вагон поезда горшок с цветком, после чего вышел и остался стоять на перроне. Он еще раз помахал им рукой, когда они заняли свои места.

– Да, брат, влип ты… – пробормотал Итан, улыбаясь и маша другу и его девушке. У окна сидел Генри, поэтому, когда Оливия, помахав Итану, облокотилась на спинку своего сиденья, Итан показал Генри средний палец. Генри, не раздумывая, сделал в ответ тоже самое.

Поезд тронулся.

Генри, как и обещал, почти всю дорогу проспал. Оливия читала книжку, какой-то женский роман позапрошлого века. Генри не уточнял, какой именно. Оливия любила романы, потому он не следил за тем, что именно она читает в данный момент.

Когда Генри открыл глаза, в вагоне кроме них с Оливией уже никого не было. Значит ли это, что в такую глушь едут только они?

– Нам еще сколько: остановки три-четыре? – спросил он.

– Нет, выйдем раньше, – ответила Оливия, – отсюда мы сможем быстрее добраться. Просто место малолюдное, потому билеты до этой станции не продаются.

– Но остановка есть?

– Остановка есть.

Когда поезд остановился, Генри взвалил за плечо тяжелую сумку, вытащил ручку из чемодана на колесах, Оливия взяла свой рюкзак, горшок с черной таккой, и они пошли к выходу. Тогда Генри заметил одну пожилую женщину, что оставалась в вагоне – она была невысокого роста, потому ее не было видно за высоким сиденьем. Женщина провела пару взглядом, полным искреннего удивления.

– Чего это она? – спросил Генри у Оливии, когда они уже ступали на платформу.

– Здесь практически никто никогда не сходит, – пояснила девушка, – вот она и удивляется.

На станции было пусто. «Ну кто-то же должен смотреть за ней? – подумал Генри. – Не может быть, что здесь совсем ни души». Сама станция представляла из себя небольшое одноэтажное сооружение, которое, по всей видимости, уже несколько лет было заброшено людьми. Вокруг произрастал многовековой зеленый лес, покушающийся на то, чтобы поглотить и этот небольшой участок земли. Призраки прошлого, такие, как порванные старые газеты и картонные стаканчики из-под давно выпитого кофе, говорили о том, что это место не всегда было безлюдным. Железнодорожные пути, судя по всему, все же содержались в порядке, однако людей нигде не было.

– Ты говорила, что здесь неподалеку есть городок, – сказал Генри Оливии, когда они вышли на развилку дороги.

– Да, – ответила она, – он направо, а нам – налево.

Девушка указала на подъезжающий к ним Мерседес серебристого цвета. Блики солнца отражались от наполированного кузова машины и от стекол, гравий шуршал под медленно едущими колесами. Выглядела машина очень ухоженной, можно даже было сказать – совсем новой.

– Она на ней дальше этого городка не ездит, – словно прочитав мысли Генри, сказала Оливия.

Скрипнул тормоз. Генри услышал, как заглох едва шумевший двигатель, машина была поставлена на ручной тормоз. Открылась водительская дверь.

Из салона показалась нога в черной остроносой туфле на высоком каблуке, затем вторая. Стройная женщина была в элегантном, облегающем сером платье-карандаше в тон цвету машины, из которой она вышла. На голове блондинистые волосы были собраны в высокую прическу. Женщина сняла солнцезащитные очки и мило улыбнулась Генри и Оливии.

– Оливия! – радостно сказала она, протянув к ней руки.

– Кларисса! – с такими же эмоциями ответила девушка и пошла навстречу своей родственнице.

– Оливия была права, – пробормотал себе под нос Генри, – эту даму бабушкой назвать уж точно нельзя.

Про себя он отметил, что Кларисса выглядит не старше лет пятидесяти, хотя он был уверен, что, скорее всего, она должна быть намного старше.

– А это, как я понимаю, Генри…

Она подошла к парню. Тот протянул руку, но Кларисса обняла его, вынудив обнять себя в ответ.

«Приятные духи», – отметил Генри.

– Рада знакомству, – улыбнулась женщина, все же после объятий пожав парню руку.

– Взаимно… Кларисса, – улыбнулся Генри.

– Ну, что мы стоим? – воскликнула она. – Садитесь в машину, поедем домой! Дорогая, ты же рассказала ему о нашем имении?

– Имении? – переспросил Генри. – Я думал, мы едем в дом в чаще леса…

– О, милый мой, – улыбнулась Кларисса, открывая багажник, чтобы Генри сложил туда багаж, – это не просто дом. Раньше наша семья владела всеми здешними землями. Титул до нас не дошел, земельное богатство тоже не сохранилось в полном объеме, но имение наше мне сохранить удалось… Немалыми усилиями. Ох, а что это? – она заметила горшок с цветком, который все это время стоял на земле за чемоданом. – Черная такка?

– Да, тетя, это она, – довольно улыбнулась Оливия, – я знала, что тебе понравится. Цветок теперь твой.

– Спасибо, – Кларисса поцеловала девушку в щеку. – Придержи пока у себя. Боюсь, я не смогу вести машину, если буду держать эту красоту в руках. Прекрасное творенье…

Машина тронулась. Генри сидел на заднем сиденье, что его немного задело: Оливия села рядом с тетей, а не с ним. Ему вспомнились слова Итана, когда тот называл его подкаблучником, затем он подумал, что Оливия соскучилась по тете и, конечно же, хочет побыть с ней рядом. Глупо ревновать свою девушку к ее двоюродной бабушке.

Кларисса ехала медленно, дорога не позволяла развить высокую скорость: гравий сменился на грунтовую дорогу, по которой, видимо, машины проезжали крайне редко.

– Хорошо выглядишь, – с искренней улыбкой сказала Клариссе Оливия.

– Благодарю, дорогая. Но куда уж мне до тебя… О, молодость! Годы идут, я увядаю, и это вполне естественно. Так что, рядом с тобой, Оливия, я все же не выгляжу так молодо. Твой цветок… Он так прекрасен. Кто-то считает его мрачным, но это – истинная красота. Свежая, живая…Такая же, как ты, – Кларисса улыбнулась. – Боюсь, мы утомили Генри своей болтовней, – она взглянула в зеркало заднего вида, и их с Генри взгляды пересеклись.

Еще перед тем, как сесть в машину, Генри профессиональным взглядом художника-портретиста отметил, что лицо Клариссы не подвергалось руке пластического хирурга, и сейчас он вновь убедился в этом, глядя на него в зеркало. «Если Оливия будет выглядеть в такие годы так же хорошо, я буду очень рад», – подумал он.

Деревья, между листвы которых пробивались редкие лучи солнца, не спеша мелькали за окном серебристого Мерседеса. Много поворотов, однообразные зеленые кусты, полное отсутствие каких-либо дорожных знаков.

– Не думай, мы не заблудились, – сказала Кларисса, заметив, что Генри начинает нервничать, – однако здесь дорогу сможет найти только местный.

– Мы почти на месте, – мило улыбнулась ему Оливия.

Действительно, не прошло и трех минут, как в конце дороги Генри увидел высокие кованные ворота.

– Дорогая, откроешь? – спросила Кларисса.

– Конечно, – улыбнулась Оливия, – просто цепь?

– Как и всегда.

Кларисса остановила машину, чтобы Оливия вышла. Девушка поставила горшок с цветком внизу у сиденья, вышла из авто и подошла к воротам, размотала цепь, которая без замка сдерживала ворота, поочередно открыла каждую половину и подождала, пока машина проедет, чтобы закрыть их.

– Вы не боитесь? Не вешаете замок? – удивился Генри.

– В такую непроглядную глушь забредет либо заблудившийся турист, либо глупый вор, – сказала Кларисса, въезжая во двор. – Первого мы обязаны впустить, накормить и обогреть, а второму сможем дать отпор.

– «Мы»? – спросил парень.

– Я имею ввиду себя и горничную, Викторию, – ответила женщина.

– Оливия говорила, что женщина из городка, что неподалеку, приходит к вам пару раз в неделю.

– После того, как муж Виктории умер, она живет у меня. Ей нет нужды уходить. Вот мы и на месте! Добро пожаловать в имение Дунканов!

Генри вышел из машины. Кларисса открыла багажник, он закинул на плечо сумку, поставил чемодан на колеса и стал медленно двигаться к дому, изумленно осматриваясь вокруг. Оливия шла за его спиной, радостно оборачиваясь вокруг и улыбаясь.

– Я дома! – она бросилась на шею Генри и поцеловала его. Он не был против. Затем она продолжила кружится по двору, а Генри с восторгом и удивлением рассматривал дом и огромный двор перед ним.

От кованных ворот до порога дома было немалое расстояние, в котором расположился даже небольшой искусственный прудик в каменном бассейне. Украшали его фигуры представителей подводного мира, которым, по беглой оценки Генри, было несколько сотен лет. Двор был ухоженным, чистым. Ровный газон и аккуратные цветочные клумбы говорили о любви к цветам человека, который ухаживал за ними.

– Черная такка?.. – спросил негромко Генри, заприметив на одной из клумб такой же цветок, какой в горшке привезла с собой Оливия. С недавних пор он при любом удобном случае с гордостью демонстрировал свои новые познания в мире ботаники и флористики.

– Это любимые тетины цветы, – шепнула ему в ответ девушка.

Потратив еще секунд пять на осмотр двора, Генри перевел взгляд непосредственно на дом.

– Ты не говорила, что твоя семья владеет замком, – сказал он Оливии. Та в ответ рассмеялась, взяла горшок с цветком и направилась ко входной двери. Генри продолжал завороженно стоять на улице, разглядывая дом.

Стены были выполнены из старого, потемневшего от времени камня. В доме было два этажа и достаточно высокий чердак, который наверняка служил хозяйке третьим этажом. Присмотревшись внимательнее, Генри отметил, что окна первого этажа выглядят вполне современными, рамы были заменены на пластиковые, окна же, что были выше, были украшены разноцветными витражами, сокрытыми за ромбообразными кованными решетками.

– Ну, ты идешь в дом? – окликнула Генри Оливия. – Идем! Я позже устрою тебе экскурсию во дворе и все здесь покажу!

Генри кивнул, неохотно согласился и пошел ко входу, то и дело поглядывая на фасад дома. Тот его, казалось, зачаровал.

– Оливия, это нечто! – сказал Генри, переступив порог. – Я в восторге!

– Я рада, что тебе понравилось! – она поцеловала его в щеку. Он не мог припомнить, чтобы видел когда-нибудь ее более радостной, чем сегодня. Она порхала, как маленькая птичка от цветка к цветку, а с лица не сходила детская, счастливая и немного наивная улыбка.

Оказавшись в холле дома, Генри открыл рот от увиденного.

– Ух ты, – сказал он, – я словно оказался на стыке времен…

Современный ремонт внутри особняка никак не соответствовал его естественно состаренному, готическому фасаду. Особый шарм и несомненно высокий статус дому придавала старинная, антикварная мебель, которая была повсюду: многочисленные стулья, столы, диваны, табуреты, пуфики, шкафы и комоды. И часы. Часов было много. Генри невольно мысленно представил, сколько они сегодня могут стоить, и пришел к выводу, что ему и за год такой суммы не заработать. «Мама Итана была бы в неописуемом восторге, окажись она здесь», – подумал он.

– Ну как тебе? Нравится? – спросила перевозбужденная Оливия.

– Дом, безусловно, прекрасен, – сказала Кларисса, не дав ответить Генри, – но он очень стар и требует постоянного ухода за собой, как старый, больной человек. Я пробовала нанимать бригады ремонтников, но эти проходимцы так и норовят что-нибудь украсть. Я зареклась связываться со столь сомнительными личностями.

– А кто же тогда сделал здесь ремонт? – спросил Генри.

– Вы проголодались с дороги? – улыбнулась Кларисса, оставив Генри без ответа. – Я уверена, Виктория приготовила прекрасный обед! Идемте за мной.

– Это для нее больная тема, – шепнула парню на ухо Оливия, – дом своими собственными руками несколько лет назад реставрировал возлюбленный тети.

– И где он теперь? – шепотом спросил Генри.

– Я же сказала: больная тема… Идем за ней, а то она поймет, что мы шушукаемся о ней.

Оливия провела парня в столовую, попав в которую, они словно оказались в королевской зале позапрошлого века: в центре комнаты стоял длинный, большой дубовый стол, вокруг которого были расставлены мягкие стулья на изящных изогнутых деревянных ножках. Всего же мебели здесь было немного: пара комодов, над которыми нависали разнообразных форм и размеров замысловатые подсвечники, над самим же столом висела большая хрустальная люстра. «А на нее я и за пять лет бы не заработал», – успел прикинуть Генри. (И откуда только у людей возникают такие меркантильные мысли при виде роскоши?)

– Мне бы с дороги… – неловко сказал он.

– О, да, конечно, извини, – учтиво сказала Кларисса. – Оливия, дорогая, проведи своего жениха в уборную. К вашему приходу, я уверена, уже будет накрыто на стол.

– «Своего жениха», – шутливо повторил слова Клариссы Генри, когда они вышли из столовой. Он слегка пощекотал Оливию за бок. Та смешно хихикнула и подпрыгнула на месте.

– Это здесь, – сказала она.

Генри взялся рукой за изящную бронзовую дверную ручку, и перед ним открылась уборная, ремонт которой был выполнен в дизайне времен викторианского стиля. Зайдя внутрь, он пришел к выводу, что все имеющееся в туалетной комнате действительно принадлежит к викторианской эпохе, кроме, разумеется, пластиковых труб, которые уходили в пол от прикрепленной к стене раковины. На пол была уложена плитка двух цветов: темно-синий, почти черный и цвет слоновой кости. В такой же цветовой гамме был выполнен декор стен. На стенах, казалось, плитка выглядела современной. Большая чугунная ванна стояла у дальней стены, а над ней нависал широкий бронзовый кран.

Когда Генри вышел, Оливия стояла под дверью, дожидаясь его.

– Ты идешь? – указал он на туалет.

– Если ты не против, – улыбнулась девушка, – можешь не ждать меня. Я думаю, ты найдешь сам дорогу к столовой?

– Постараюсь не заблудиться.

Он шел очень медленно, пытаясь успеть рассмотреть каждый сантиметр этого удивительного дома, словно он больше его не увидит. Снаружи дом казался куда меньшим, чем изнутри. Но ведь Генри не успел обойти его весь, а дом уходил вглубь достаточно далеко. Пройдя по небольшому коридору, Генри должен был свернуть налево в сторону столовой, но его взгляд привлекло что-то весьма интересное. Он свернул в другую сторону и попал, как он сам решил, в семейную галерею. Комната, напоминающая большой кабинет, была вся увешана портретами. И почти все они, за исключением с полдюжины полотен, были женскими.

– Вот ты где, – раздался голос Оливии из-за спины.

– Готов поклясться, – сказал, не оборачиваясь Генри, – что этой картине не меньше сотни лет, но ведь на ней изображена… ты?

Оливия рассмеялась.

– Раз ты заметил сходство, – сказала она, – то ты должен был заметить и то, что женщина на портрете выглядит на много лет старше меня. Но ты прав, мы очень похожи. Это, если мне не изменяет память, моя прабабушка…

– То есть, это мать Клариссы? – удивился Генри.

– Пожалуй, нет… – Оливия задумалась. – Я запуталась в своих родственниках, которые жили здесь до меня, – снова рассмеялась она. – Если хочешь, мы потом с тобой внимательно изучим все портреты в этой комнате, а Кларисса тебе расскажет, кто на них изображен. Я уверена, у нее с памятью дело обстоит куда лучше, чем у меня. А сейчас идем обедать. Я умираю с голоду!

– Оливия! – улыбнулась пожилая женщина, протягивая руки к девушки, чтобы обнять ее.

– Виктория, – с улыбкой ответила та и обняла горничную в ответ.

– Как я давно тебя не видела! Ты замечательно выглядишь! – сказала женщина.

– Спасибо большое, ты тоже хороша, – улыбнулась девушка.

– Ой, да что ты, – махнула рукой женщина, немного покраснев, – куда уж мне… Я, детка моя, увядаю… Старость подкралась незаметно, казалось, что дни уходят, а на самом деле уходили годы. Кости сохнут, кожа непрестанно тянется к земле… Зато ты так и пахнешь соком юности!

– Виктория, познакомься, это – мой жених Генри, – Оливия представила горничной Генри, который все это время скромно стоял за ее спиной.

– Рада познакомиться с вами, молодой человек, – протянула ему руку пожилая женщина. – Знаете, я вашу очаровательную невесту помню еще во-от такой маленькой, – она показала рукой примерно на уровне своего бедра, а рост у нее был совсем невелик. – Наша Оливия – это садовый цветок! Ухаживайте за ней, и она будет цвести всю свою жизнь.

– Я учту, – сказал парень, – и взаимно рад познакомиться.

– Прошу всех к столу, – привлекла к себе внимание Кларисса, которая все это время стояла у своего стула за столом, – обед остывает.

Генри был очень рад, что его наконец пригласили за стол. Он только сейчас вспомнил, что последний раз еда у него во рту была еще вчера вечером: он перекусил бутербродом за пятнадцать минут до того, как мозги его шефа безвозвратно испортили его брюки. Позже кусок в горло ему уже не полез, а утром он лишь выпил кофе, приготовленный Оливией, обдумывая предстоящую поездку и переваривая мрачные события предыдущего вечера. Потому, хоть и стараясь максимально соблюдать этикет в столь изысканном месте, Генри ел достаточно быстро и много.

– Это?.. – шепнул он Оливии.

– Куропатки, – также шепотом ответила она.

Генри с удовольствием съел обжаренную куропатку, запеченный в чесночно-сливочном соусе картофель, закусил все овощным салатом и добавил на тарелку стейк запеченного лосося. Блюда были поданы изысканно, словно обед проходил в дорогом ресторане. Все было очень вкусно, красиво и богато.

На мгновение Генри стало стыдно за то, что он не сможет всего этого дать своей будущей жене. Но, с другой стороны, она ведь по доброй воле жила одна в съемной квартире до знакомства с ним, отказавшись от жизни в этом особняке. Одинокой жизни. Да, здесь ей было бы одиноко. Оливия была молодой девушкой, ей едва исполнилось двадцать пять лет. Что она бы делала в этой глуши? Цветы. Безусловно, она бы всецело посвятила себя разведению черных такк и прочей экзотической растительности, но ведь ей этого было бы мало? Человеку нужен человек, а не цветочки или зверушки. Кстати…

– Такой большой дом… – сказал Генри. – У вас нет никаких животных? Обычно в доме всегда живет собака.

– У меня был пес, – не раздумывая ответила Кларисса, запивая еду бокалом воды, – вернее, сука, ее звали Грета. Это было давно. Я ее очень любила, и после того, как его не стало, не решилась завести другое животное. К тому же у нашей драгоценной Оливии аллергия на шерсть, – она многозначительно взглянула на девушку, – завести в доме кошку или другую собаку – значит, отказаться от своей крови. Люди важнее животных, важнее прихоти. – Она снова отпила из бокала, затем взглянула на него, нахмурила брови и сказала: – Прошу прощения, Генри, я не предложила вина.

– О нет, – заулыбался тот, – я не пью.

– Похвально, – улыбнулась в ответ Кларисса, – тем более вина у нас в доме нет. Не переношу спиртного.

– Это у нас семейное, – добавила Оливия.

– Я полностью поддерживаю, – сказал Генри, поднимая вверх свой бокал с водой.

Когда все поели, Виктория унесла блюда, а затем принесла на золотистом подносе чайный сервиз: большой чайник с ароматным чаем, сахарница и три чашки. На подносе была свежая выпечка: круассаны и профитроли.

– Рекомендую, – указала рукой на выпечку Кларисса. – Виктория изумительно печет. Я вам компанию не составлю, потому что в моем возрасте стоит следить за тем, что ешь во второй половине дня.

– Тетушка Кларисса, – улыбнулась Оливия, – не говори чепухи. У тебя прекрасная фигура! Неужели ты сможешь устоять против этой ароматной красоты? – она втянула носом ванильный запах, исходивший от подноса. – Я помню, как готовит Виктория. Это восхитительно!

– Спасибо тебе, дорогая, – улыбнулась пожилая женщина, разливая чай по чашкам.

– Все же я воздержусь, – повторила Кларисса. – Потому, милая Оливия, у меня и сохранилась фигура, что я слежу за тем, что и сколько кладу себе в рот. Тебе, конечно, еще об этом рано думать. Молодость… Где мои двадцать пять лет? – она печально улыбнулась.

– Виктория, – сказала Оливия, – может хоть ты присоединишься к нам? Я думаю, тетя не будет против.

Женщина вопросительно взглянула на хозяйку, та же в свою очередь на Оливию.

– Благодарю за предложение, – ответила Виктория, – но я перекушу на кухне. К тому же, должна признаться, я испробовала всего по одному, когда только приготовила.

– Чудесный вкус, – сказал Генри, откусывая профитроль с заварным кремом, – ничего более вкусного в жизни не пробовал. Как вообще можно так вкусно приготовить? Это магия!

– Я рада, что тебе нравится, – учтиво склонила голову Кларисса.

– Я хотел спросить по поводу портретов… – скромно сказал парень. – Оливия говорила вам, что я рисую?

– Рисуешь? – возмутилась девушка. – Кларисса, да Генри – настоящий художник! Видела бы ты его работы!

– Она говорила, что вы познакомились на выставке твоих работ, – сказала хозяйка, не спеша стуча ложкой по дну фарфоровой чашки, размешивая сахар в чае. – И я грею себя надеждой, что мне выпадет честь увидеть твои, Генри, работы.

– Если бы вы приехали к нам… – начал было он.

– Напиши мой портрет, – перебила его Кларисса.

– Но… мне не хватит двух недель! – ответил Генри. – К тому же материалы, мольберт, холст, краски… у меня нет всего этого с собой. Я взял только «дорожный набор» художника, – он рассмеялся.

– Все имеется, – не задумываясь ответила женщина. – Ты удивишься, сколько всего хранится в этом старом доме, но я думаю, мы сможем подобрать тебе то, что необходимо для написания картины.

– У вас в доме имеются профессиональные краски? – скептически спросил Генри.

– Имеются, – слегка горделиво улыбнулась Кларисса. – Я люблю и ценю свое одиночество, но в нем есть большой минус – скука. Ради развлечения я пробовала рисовать – не писать, а именно рисовать картины, – она рассмеялась, – но у меня, разумеется, ничего не вышло. Краски были куплены год назад и практически не были в использовании. С холстами уж точно ничего не произошло.

– Я сделаю все возможное, чтобы успеть, – согласился Генри.

– Тетушка, – недовольно сказала Оливия, – по-твоему я забрала его от работы для того, чтобы он снова работал?

– Оливия, ты же знаешь, – вступился за Клариссу Генри, – что для меня картины – это отдых, это удовольствие для меня.

– Я думала, я – твое удовольствие, – она шутливо скривила лицо, изображая, якобы, обиду.

– Оливия, я не украду у него много времени, – улыбнулась Кларисса. – Так, набросок. Исключительно в период вдохновения, не так ли, Генри? Ведь нельзя создавать свои шедевры по принуждению, этот момент человек должен прочувствовать всем своим нутром. Желание творить – с ним сложно совладать, вдохновение нельзя заставить прийти или уйти, им нельзя управлять. Совсем наоборот – оно управляет тобой.

– Ого, – улыбнулась Оливия.

– Я для вас, моя дорогая, уже слишком старая и занудная, правда? – мило улыбнулась Кларисса.

– Вы что, – ответил за возлюбленную Генри, – я восхищен вашими словами!

– Спасибо, – ответила хозяйка, допивая чай. – Хочу заранее извиниться. Я не привыкла ужинать. Мне вполне хватает вечернего чаепития наедине с книжкой, потому Виктория ужин не готовит. Мужчин в этом доме не было очень давно, но я еще помню, что такое аппетит у мужчины. Поэтому, если вы проголодаетесь, можете перекусить всем, что найдете на кухне.

– Мы довольно поздно и достаточно плотно пообедали, – ответил Генри, – поэтому, я думаю, сегодня мы тоже обойдемся чаем.

– Виктория уберет со стола, не волнуйтесь. Комната наверху готова. Располагайтесь, отдыхайте. Я привыкла рано ложиться спать и рано просыпаться. Мешать вам не буду. Отдыхайте от городской суеты, дышите свежим воздухом. Здесь ваш организм непременно оздоровится.

– Спасибо за все, тетя Кларисса, – сказала Оливия. Она встала из-за стола, подошла к ней, обняла за шею и поцеловала в щеку.

– Не за что, дорогая, – ответила та. – Это и твой дом тоже.

В стороне, в которой находилась галерея, что-то, казалось, упало: короткий, глухой, но громкий звук. Генри тут же вспомнился директор рекламного агентства, еще вчера (но уже казалось, что целую вечность назад) приземлившийся у его ног. Глаза невольно посмотрели вниз, чтобы удостовериться, что обувь не забрызгана чужими мозгами.

– Что это? – удивилась Оливия.

– Иногда такое случается, – спокойно сказала Кларисса. – Ремонт сделан только поверхностно, я бы сказала, что дому был наложен красивый макияж, – она ухмыльнулась, – но внутри он стар. Этим стенам уже не одна сотня лет, и они порой издают разные, странные звуки. По началу я пугалась, думала, не забрался ли кто в дом. Виктория долго твердила мне, что это призраки дома, – она снова насмешливо улыбнулась. – Так или иначе, звуки издает сам дом. От старости или от того, что кишит призраками, – улыбка не сходила с ее лица, – но к такого рода моментам привыкайте.

– Я могу посмотреть, – сказал Генри.

– Что, прости? – переспросила Кларисса.

– Я немного разбираюсь в ремонтных работах, в сантехнике и проводке, – уточнил парень. – Я жил один с отцом, и он меня всему обучил. У него были «золотые руки», пока не запил…

– Ну что ж, – сказала Кларисса, вставая из-за стола, – непременно посмотришь. Но сперва – портрет, – она подмигнула Генри.

– Сперва хороший сон и отдых! – сказала Оливия. – Я не говорила… Вчера на глазах у Генри погиб его директор. Выбросился из окна и упал прямо у его ног!

– Какой кошмар!

– Поэтому я настаиваю на отдыхе, – договорила девушка.

– Спасибо за встречу, за гостеприимство, за обед, – Генри склонил голову перед Викторией, которая уже убирала со стола приборы после чаепития. – Я думаю, Оливия, что все же я хочу сперва прогуляться вокруг дома. Я поражен им как снаружи, так и внутри. Но прогулка вокруг старинного дома, который стоит в самой чаще леса… Любой творческий человек мечтает об этом с детства! Или я не прав?

Кларисса мило улыбнулась Оливии и Генри и вышла из залы.

– Хорошо вам провести время, – сказала она напоследок.

Глава 3

В первый вечер Оливия провела небольшую экскурсию Генри вокруг дома. Они медленно прогуливались, держась за руки. Пруд, который впечатлил его вначале, оказался лишь прелюдией. За домом открылась прекрасная лужайка, усеянная клумбами со всевозможными цветами. Заходя в этот огромный, темный лес, невозможно даже предположить, что в самой его чаще располагается такой сказочный оазис. Дальше был еще один пруд, котлован для которого некогда был выкопан в земле, не имея каменных бортов. Он был совсем небольшим и выполнял исключительно декоративную функцию. Генри заметил в нем мелких пестрых рыбешек, которых, как сказала Оливия, подсадили сюда специально.

Также на заднем дворе находилась небольшая хозяйственная деревянная пристройка. «Должно быть, для садового и строительного инвентаря», – подумал Генри. Рядом стоял небольшой домик, вмещавший в себя, пожалуй, не больше двух комнат. Оказалось, что в нем теперь живет Виктория, а раньше же жил садовник.

Со слов Оливии, за всеми цветами ухаживала сама Кларисса.

– Ее любовь к ним передалась и мне, – сказала девушка.

Территория имения была внушительной.

– А что там? – Генри указал пальцем в сторону, в какой был расположен домик Виктории. – Дальше, за деревьями?

– Фамильное кладбище, – печально сказала Оливия, – там похоронена и моя мама. Там когда-то, возможно, похоронят и меня.

Генри промолчал, решив сменить тему. Он заметил, как расстроилась девушка, и подумал, что, если его экскурсия и дойдет до той территории, то присутствовать на ней он будет, скорее всего, один.

Он засунул руку в карман, чтобы достать телефон.

– Наберу Итана, – сказал Генри, – расскажу ему, как здесь круто. Пускай завидует.

– Ох, а я тебе не сказала? Здесь нет мобильной связи… Сигнал от ближайшей вышки кое-как достигает лишь станции и городка. К нам он не доходит.

– Вот тебе и цивилизация… А как же Кларисса тебе звонит?

– Наверняка, когда выезжает в город за продуктами… оттуда и звонит, – ответила девушка.

– Весело… – Генри покрутил телефон в руках и убрал его обратно в карман.

– Здесь и электричество не подведено, – продолжила Оливия. – Дом подключен к мощному генератору, время от времени его меняют. Это лес, дорогой. Земля принадлежит нашей семье, потому никто сюда не имеет права являться без разрешения Клариссы. Однако место давно не числится на карте, как жилое.

– И все же оно жилое, – добавил Генри.

– Еще какое! – мило улыбнулась Оливия.

– А вода? – снова задумался Генри. – Откуда в доме вода?

– Колодец, – ответила девушка. – Старый колодец, к которому подведен насос.

– Вот тебе и побочные моменты отдыха!

– Не глупи, – сказала Оливия. – Я выросла здесь. Тогда электричества и вовсе не было.

– Ты росла при свечах?!

– Иногда… Давай не будем об этом. Я устала. Идем в дом. Я покажу тебе свою комнату, в которой ты проведешь ближайшие пару недель.

Лестница на второй этаж была тут же в холле. Прекрасное темное лакированное дерево, при скудном освещении Генри не рассмотрел, какое именно. Поднимаясь, ему встретились еще картины, висевшие на стене по ходу лестницы, но изображены на них были преимущественно пейзажи.

Поднявшись на второй этаж, Генри и Оливия оказались в длинном коридоре с немалым количеством комнат по обе стороны.

– Все они пустуют, – сказала девушка, когда заметила, что Генри приглядывается к дверям. – Когда-то, сто лет назад, может – больше… в каждой кто-то жил. Семья была большой, имела много друзей… Детский смех, пикники, музыка…

– Ты так говоришь, словно сама при этом присутствовала, – улыбнулся Генри.

– Книги, – ответила Оливия, – они помогают мне перенестись в то время. Нельзя провести детство в таком сказочном месте и не задумываться обо всем, что происходило здесь раньше. Поэтому я и люблю читать книги ушедшей эпохи… – она на секунду замерла, продолжая загадочно улыбаться. – Вот моя комната. Наша, Генри Харрис! Добро пожаловать!

Оливия открыла резную деревянную дверь с бронзовой ручкой и зашла в комнату. На улице смеркалось, поэтому она сразу нашла выключатель и включила свет, а за ее спиной Генри устало сбросил большую сумку с плеча и сложил ручку у чемодана на колесах.

– Прости… Но все же это не отель. Виктория бы не смогла дотащить наши вещи в комнату. Она уже не молода.

– Не выдумывай, – сказал Генри, – я и не думал об этом. Она хорошая женщина, это видно. И она любит тебя.

– Когда мамы не стало… – Оливия замялась. – Когда мамы не стало, Кларисса и Виктория заменили мне ее.

– Ты говорила, что у Виктории был муж. А дети?

– Не было. Бог не дал им детей. Потому, быть может, она так и любила меня.

– В нашей комнате есть и ванна, и туалет! – изучал комнату Генри. – Это радует! Скажи, здесь что-то изменилось с тех пор, как ты съехала?

– Практически нет, – ответила Оливия. Она медленно прошлась по комнате. – Моя кровать… Знаешь, если мне не изменяет память, ей лет сто пятьдесят, не меньше! Балдахин стоял здесь, сколько я себя помню. Матрас, конечно, новый, но…

– Вот и испытаем столетнюю кровать! – Генри плюхнулся на постель и мечтательно сложил руки под голову.

– Стены… – Оливия провела рукой по обоям в крупный бархатный цветок. – Вся мебель здесь стояла при мне. И до меня тоже. Прекрасная ручная работа… Конечно, приходится изощряться, чтобы запах прошлых лет, годами впитывающийся в дерево, не портил вещи, которые теперь здесь лежат, но Виктория находит способы.

Стоя на месте, Оливия медленно развернулась на триста шестьдесят градусов, оглядывая свою спальню: пара старинных подсвечников над комодом, немодный, но, наверняка, безумно дорогой шкаф, вполне современная книжная полка, письменный стол с «секретом», который некогда был сюда перенесен из другой комнаты по просьбе Оливии, пара резных стульев, подставка для ног у кровати и окно: витражное окно, изображающее темный цветок. Цветные стекла были лишь снизу, выше – обычное стекло, что позволяло наблюдать за задним двором.

Пока Оливия принимала душ, Генри подошел к окну, из которого было видно домик Виктории и небольшой амбар. Дальше располагалось кладбище, но в сумерках детали было не разглядеть. А вокруг – всепоглощающая темнота леса.

В домике, где жила Виктория, горел свет: тусклый, слабый, но горел. «Ночник, – подумал Генри, – наверное, читает. Чем еще можно здесь заняться? Ни телевидения, ни интернета».

За дверью комнаты раздался скрип, казалось, половицы. Генри хотел было выглянуть в коридор, как в это время из уборной вышла Оливия в белой майке и пижамных шортах, вытирая полотенцем мокрые волосы.

– За дверью кто-то ходит, – сказал ей Генри.

Она улыбнулась в ответ.

– Должно быть, это Виктория, – сказала она, – ей не спится, вот она и решила прибрать перед сном.

– В домике Виктории горит свет. Это не она.

– Я не думаю, что это Кларисса, – Оливия присела на кровать, продолжая вытирать волосы, – она обустроила себе комнату на первом этаже, чтобы зимой экономить на отоплении и не обогревать эти комнаты. Мыши? – подняла она бровь.

– Наверное ты права, мыши, – согласился Генри.

– Ты что, боишься мышей? – девушка рассмеялась.

– Нет, но я думаю, что кот в таком доме не помешал бы.

Улыбка сошла с лица Оливии.

– У меня аллергия, ты же знаешь, – сказала она.

– Но ведь ты здесь не живешь уже много лет, – продолжил Генри, – было бы целесообразно иметь кота в таком большом доме, где наверняка водятся и мыши, и крысы.

– Отрава, крысиный яд, – равнодушно пожала плечами Оливия. – Но – никаких котов. И вообще, бросай эти скучные разговоры, раздевайся и ложись.

– Я в душ, быстро, – он бегло поцеловал в шею Оливию и закрылся в уборной. Генри было не по себе. Все располагало доброжелательностью и приветливостью, но чувствовал он себя паршиво. «Какая разница, в каком месте спать? – подумал он. – Она будет рядом, а остальное – лишь координаты на карте. Я просто устал. Завтра будет новый день».

Перед тем, как раздеться, Генри достал телефон из кармана брюк, еще раз убедился в полном отсутствии сигнала мобильно сети и окончательно констатировал для себя тот факт, что связи со внешним миром у него теперь нет. Может, это и к лучшему? Наверняка полиция захочет еще раз допросить его о смерти шефа. Он открыл воду. Аромат, что исходил от тела Оливии и который остался при нем после даже такого короткого поцелуя в шею, Генри чувствовал до тех пор, пока сам не оказался в воде и не смыл его. Ванна еще не успела остыть после девушки. Толстая струя горячей воды упала, громко разбившись о чугунную поверхность ванны, заглушив собой очередной скрип половицы в коридоре, возможно не один.

У окна в доме Виктории прошла тень, затем еще одна. Свет в окне погас.

Лучи солнца утром забавно осветили комнату, пройдя сквозь призму витража. Генри лениво приоткрыл глаза, отметив, как крепко ему спалось на этой огромной кровати. Его рука лежала на месте, где еще недавно спала Оливия, но девушки в комнате уже не было.

С трудом среди вещей Оливии он нашел в чемодане бритву и пену для бритья, привел себя в надлежащий вид, надел домашние спортивные брюки, белую футболку с V-образным вырезом, которую купила ему Оливия, и вышел из комнаты. Переступив порог комнаты, под его ногой в коридоре скрипнула половица. «Здесь точно кто-то был вчера вечером, – подумал Генри, – ну и что с того? Может, Клариссе что-то понадобилось на втором этаже. В конце концов, это ее дом, и она может ходить здесь где и когда захочет».

Внизу пахло свежей выпечкой. Генри не слышал голосов, потому не знал, где именно находятся Оливия и Кларисса. Оказавшись в холле первого этажа, он заметил движение за окном.

– Дорогой! – воскликнула счастливая Оливия, когда Генри вышел во двор дома. – Я не стала тебя будить, все-таки у тебя отпуск, отдыхай.

– Спасибо за заботу, – он обнял ее и поцеловал.

– Доброе утро, – сказала Кларисса, поднимаясь на ноги. – Как спалось?

Она вместе с Оливией возилась на клумбе, пересадив туда черную такку, которую привезла Оливия.

– Спасибо, Кларисса, – сказал Генри, – спал, как убитый. Я вижу, – обратился он к Оливии, – ты занимаешься любимым делом?

– Угу, – ответила Оливия.

– Мы уже закончили, можно идти завтракать, – сказала Кларисса. – Виктория печет яблочный пирог. Я с утра уже выпила кофе, а сейчас с удовольствием составлю вам компанию. Кстати, Генри, как с вдохновением?

– Честно сказать, я еще не понял, – улыбнулся он.

– Завтрак тебя растормошит. Проходите в дом, а я пока все здесь уберу и присоединюсь к вам.

Кларисса была права: завтрак взбодрил Генри. Вкуснее кофе он, пожалуй, не пробовал: картонным стаканчикам из небольших кофейных забегаловок рядом с этим напитком богов и рядом было не стоять. Виктория постаралась на славу: яблочный пирог таял во рту, Генри с удовольствием съел два куска.

– Какие на сегодня планы? – спросила Кларисса.

Она переоделась после работы на клумбе, теперь на ней был надет темно-синий хлопчатобумажный тонкий брючный костюм: блуза с коротким рукавом и глубоким вырезом, подчеркивающая широким поясом идеальную талию, а широкие в вертикальную полоску брюки делали женщину визуально выше, чем она была на самом деле.

– Проведу Генри подробную экскурсию по двору и дому, сопровождая ее скучными и наверняка ему неинтересными историями об этой старинной земле, – намеренно загадочно и слегка театрально ответила Оливия.

– Я бы предпочел начать экскурсию с галереи, если никто не возражает, – сказал Генри.

– Вполне ожидаемо, – улыбнулась Кларисса.

– Вчера я слышал, или мне показалось…

– Дорогой, – перебила Оливия.

– В чем дело? Пусть говорит, – возразила Кларисса.

– Я слышал, как кто-то ходит за дверью, – неуверенно договорил Генри.

– О, – Кларисса рассмеялась, – это крысы! Проклятые господни создания, обреченные вечно существовать в тени мира. Мы с Викторией уже устали их травить. Плодятся, как люди, – улыбка сошла с ее губ. – Виктория. Будь добра, вечером обследовать кладовую. Возможно, следует разложить свежую порцию отравы.

– Хорошо, Кларисса, – ответила женщина.

– Я могу помочь, – предложил Генри.

– Не стоит, спасибо, я справлюсь, – сказала Виктория и вышла из столовой.

– Если завтрак окончен, мы можем пройти в галерею, – снова загадочной улыбкой улыбнулась хозяйка дома, – я люблю там бывать.

– В этой комнате вся наша семья словно оживает, – сказала Кларисса, горящими от восхищения глазами рассматривая портреты в галерее.

– Меня очень впечатлил этот портрет, – Генри подошел к полотну, на котором была изображена женщина, очень похожая на его избранницу.

– О да, Оливия…

– Оливия? – удивился он.

– Да, Генри, – сказала Кларисса, глядя на портрет, – в нашей семье принято давать детям имена в честь родственников. Твоя невеста была названа в честь этой Оливии и, никак по проведению, оказалась так сильно похожа на нее.

– Кем она ей приходится?

Это старшая сестра моей бабки, то есть Оливии она приходится троюродной прапрабабкой, – ответила Кларисса.

– Приходилась, – поправила ее Оливия, что лениво сидела на маленьком диванчике, продолжая пить кофе, – приходилась, тетя.

– Да, приходилась…

– Как же все сложно и запутанно, однако – поразительное сходство, – снова восхитился Генри.

– Да, разница лишь в том, что Оливии на портрете – ей около сорока лет, а твоя Оливия юна и свежа и излучает собой красоту и молодость!

– Тетя Кларисса, – прекрати, – буркнула девушка, ставя пустую чашку на блюдце, – а ни то я решу, что ты мне завидуешь!

– Конечно, родная моя, я отчасти завидую тебе, – улыбнулась Кларисса, – но, ты же знаешь, ничего злого моя зависть не несет. Глядя на тебя, во мне оживают миллионы воспоминаний о былом времени…

– Я уверен, что не запомню каждого вашего предка, что изображены здесь, – рассмеялся Генри, – но, раз в вашей семье принято называть в честь родственников, я жажду увидеть на портрете Клариссу первую!

На лице женщины появилась осторожная, печальная улыбка.

– Да, есть такой портрет, – сказала она и сделала несколько шагов. – Вот…

Она остановилась у портрета молодой девушки, которой на вид было не больше семнадцати-восемнадцати лет. На ней было синее платье с открытыми плечами и декольте, по краю которого лежали темные цветы. На тонкой, белой шее висело изящное ожерелье с мелкими блестящими камнями. Улыбка была милой и невинной, щеки румяны, глаза голубые. Часть желтых, как солома, волос была подобрана золотым гребнем на макушке, а длинный, вьющийся локон спускался по левому плечу и лежал на груди девушки.

– Она прекрасна, – завороженно сказал Генри.

Кларисса довольно улыбнулась, а Оливия наконец встала с дивана.

– Эй, милый мой, – сказала она, – мне что, пора начинать ревновать?

Генри рассмеялся.

– Думаю, нет смысла даже начинать, – ответил он. – Если я не ошибаюсь, холсту не менее двух сотен лет. Я прав? – спросил он, казалось, сам у себя, принявшись искать внизу картины подпись автора и дату написания.

– 1867 год, – заявила Кларисса.

– Кто автор?

– Инициалов здесь ты не увидишь, – сказала женщина, – они на обороте холста. Но и имя тебе не будет знакомым. Портрет написан мужем Клариссы.

– В таком юном возрасте?

– Ее выдали замуж в шестнадцать лет, – ответила Кларисса. – Он был на пятнадцать лет старше, но очень любил жену. У них родилась дочь… Это была красивая семья. Увы, Кларисса пережила и мужа, и дочь, оставив после себя лишь портрет…

Кларисса печально взглянула на портрет девочки лет десяти-одиннадцати.

– Это – дочь Клариссы, – сказала она.

– А как ее…

– Элиза, – ответила женщина, не дослушав вопрос. – Ее звали Элиза.

– Красивая и печальная история, – сказал Генри. – В этих холстах, – он отошел немного дальше, – я узнаю ту же руку, что написала портреты Клариссы и Элизы.

– Да, их тоже написал Чарльз, муж Клариссы. Это ее две младшие сестры и их мать, его теща.

На трех портретах были изображены две маленькие девочки возрастом до десяти лет и женщина, которая выглядела именно так, как должна была выглядеть в то время хозяйка такого богатого имения: статная осанка, властный взгляд, черное бархатное платье, каштановы волосы с золотым отливом, подобранные в вышитую золотом сетку, на пальце перстень с красным камнем. И…

– Это черная такка? – удивленно сказал Генри. – У нее в руках черная такка?

– Ты наблюдательный, – улыбнулась Кларисса. – Да, это она. Эту женщину звали Абигейл Дункан. Она много путешествовала и впервые привезла такку на эту землю больше ста пятидесяти лет назад. Для цветка была построена оранжерея. До наших дней она, к сожалению, не сохранилась, но традиция растить черную такку – летучую мышь – осталась.

– Я же говорила, что о тех, кто здесь изображен, больше расскажет тетя, чем я, – Оливия встала на носочки, чтобы положить свой подбородок на плечо Генри. – Тетя, только ты не переусердствуй. А то ему станет скучно и он сбежит!

– Мне очень интересно, правда, – улыбнулся Генри и поцеловал Оливию в нос.

– Это все, – Оливия обвила рукой вдоль стены, завешанной позолоченными рамами, – мои предки. И я тысячи раз слушала все то, что тебе только что рассказала Кларисса. И даже больше.

– Но, судя по всему, не очень внимательно, – улыбнулась женщина.

Над ними раздался стук.

– А что это? Это на крыс уже непохоже, – сказал Генри.

– Дом… – снова печально улыбнулась Кларисса.

– Но дом не может быть живым, – возразил парень.

– Этот дом может все. И поверь мне, Генри Харрис, он живой.

Странности определенно были, но пока что их было слишком мало, чтобы такой творческий человек, как художник (а творческие люди все немного чокнутые и жить не могут без странностей), обратил на них внимание. И все же они были.

– Прости за нескромный вопрос, – сказал Генри Оливии, когда та завела его в библиотеку, – откуда у Клариссы деньги на то, чтобы содержать дом?

– Наша семья достаточно долгое время вела дела за границей, – сказала девушка. – Это было очень давно, но проценты на счет Дунканов перечислялись до недавнего времени. Сумма вышла большая, но у Клариссы и до ее получения были накопления, доставшиеся ей от покойного мужа.

– Так оказывается я беру в жены богатую наследницу! – рассмеялся Генри.

– Все счета оформлены исключительно на Клариссу, – уточнила Оливия, – но, да – я – единственная ее наследница.

– Неловкая ситуация, – сказал Генри и, сделав вид, что рассматривает одну из нескольких десятков полок с книгами, отошел от девушки.

– Ну, чего ты? – подошла она ближе и обняла его за плечи. – Ты же не знал. И я никогда не воспринимала факт наследия всерьез: Кларисса еще достаточно молода, жизнь в таком чистом, девственном месте, как это, должна быть долгой и здоровой. А потому не стоит меня считать богатой зазнайкой! – она мило улыбнулась.

– Мне от моего отца достанется маленькая, прогорклая от вони сигарет квартира, а тебе – этот замок!

– Ну, хочешь, я откажусь от наследства?

– Это глупо.

– Согласна. Глупо. Стоит думать о будущем.

– Давай закроем эту тему, – предложил Генри. – Я рад, что не знал обо всем этом раньше, иначе ты наверняка сочла меня альфонсом.

Оливия громко рассмеялась. Эхо по библиотеке разнеслось громким звоном.

– Ты – альфонс? – смеялась она. – Ты – самый честный, добрый, заботливый мужчина на земле, и потому я выбрала именно тебя!

Она поцеловала Генри и заглянула ему в глаза.

– А знаешь, что я прочитала почти все эти книги! – вдруг сказала Оливия. – Да-да! Почти все!

– Врешь, – усмехнулся Генри, – их здесь несколько сотен! Да что там, их тысячи! Десятки лет понадобятся, чтобы их прочесть.

– А вот и нет! – она показала ему язык. – Десяти лет вполне достаточно.

– Ты читала подряд десять лет? Это же было в детстве, – ответил Генри. – Неужели ты что-то в них поняла?

– Ни-че-го! – Оливия рассмеялась и, вытащив книжку наугад, плюхнулась в мягкое кресло.

«Прибавьте ко всему сказанному, что она держала голову прямо, как стрела, надменно, повелительно, аристократично, что она имела чистый голос, звучный, как металл, улыбку, которая очень мило возникала в глазах, прежде чем ей появиться на губах, – и вот вам ее портрет во весь рост, – я нарисовал его, как умел», – прочитала Оливия.

– «Лунный камень», автор – Уилки Коллинз. Год издания – 1901, – дополнила она.

– Этой книжке больше ста лет? – в который раз за этот день удивился Генри.

– Как и большинству вещей в этом доме, – все так же с улыбкой ответила Оливия.

– Мне кажется, описание, которое ты прочитала, можно отнести к Клариссе.

– Да, отчасти… В книге так описывается молодая девушка.

– Рэйчел, – сказал Генри. – Я знаю, я читал. До тебя мне, конечно, далеко, но все-таки я имею некое образование. С твоего позволения, я выберу что-нибудь… Посоветуй, что я могу прочесть, пока мы здесь гостим. Что-нибудь недлинное и увлекательное…

Оливия оживилась. Книги были ее второй слабости после флористики. Она быстро метнулась к одному из стеллажей, бегло пробежала глазами и изящным указательным пальчиком правой руки по корешкам книг и ловко достала одну из них: тоненькую, словно брошюру, но, тем не менее, в дорогом переплете.

– Вот! – довольно сказала она.

– Оскар Уайльд «Портрет Дориана Грея», – прочитал Генри, – год издания 1893. Очуметь!

– Твоя тема: портреты! Приятного чтения, – склонила голову Оливия. – А я выберу себе что-нибудь из Джейн Остин…

Глава 4

На обед Виктория приготовила тефтели в томатном соусе, запеченные грибы, омлет с сыром и спагетти. На десерт остался яблочный пирог с утра.

– А ей не тяжело столько готовить? – шепотом спросил Генри у Оливии. – Ей уже… сколько ей?

– Кажется, семьдесят пять лет, – шепнула в ответ девушка.

– Надо сказать Клариссе, чтобы пожалела старушку… Я думаю, нам ни к чему такие изыски.

– Будь уверен, ей это за радость, – тихо ответила Оливия, – в этом доме вкусно готовить всегда умела только Виктория.

– Посетили библиотеку? – прервала шепот Кларисса.

– Да, – ответил Генри. – Оливия выбрала для меня книгу «Портрет Дориана Грея».

– О, прекрасное произведение! – восхитилась Кларисса. – Вечная молодость в обмен на свою бессмертную душу… Как это иронично… Ты веришь, что у человека есть душа, Генри?

– Думаю, да, – сказал он, – что, как не душу, я вижу в человеке, когда рисую его портрет?

– Замечательные слова… Увидишь ли ты мою душу? – Кларисса улыбнулась молодому человеку.

– Можно завтра приступить, – ответил тот.

– А что, если с моим портретом повторится история портрета несчастного Дориана Грея? – игриво хихикнула Кларисса.

– Не думаю, что моя кисть обладает магическими свойствами, – улыбнулся в ответ Генри.

– Но, может быть, моя душа обладает, – сказала Кларисса и допила бокал воды. – Я планирую прогуляться, – добавила она, – составите мне компанию?

– Мы с удовольствием, – радостно сказала Оливия.

Виктория вошла в комнату, чтобы убрать со стола, а Генри тут же стал ей помогать.

– Что ты, – улыбнулась Виктория, – я сама справлюсь… Это моя работа.

– Мне не сложно, правда, я хочу помочь!

Виктория положила свою старую, морщинистую руку на руку молодого парня, который уже приготовился поднимать тарелки со стола.

– Я сама все сделаю, – продолжая улыбаться, сказала женщина немного строже, – не беспокойся, Генри, я все уберу одна. Я уже немолодая. Что уж мне тут осталось прислуживать…

– Виктория, – строгим тоном сказала Кларисса.

– Мне пора, – ответила пожилая женщина и понесла собранные ею тарелки на кухню.

– Она бывает не в себе, – пояснила Кларисса, оказавшись уже на заднем дворе дома, – старость берет свое…

Они прошли мимо домика Виктории. Генри вспомнил, что видел его из окна комнаты Оливии и обернулся, чтобы рассмотреть витражное окно со двора. Он на секунду остановился, прищурился, а потом наоборот очень широко округлил глаза. Оливия и Кларисса обогнали его на пару метров, но, заметив, что его нет рядом, обернулись.

– Что случилось? – спросила Оливия.

– Мне показалось… – ответил Генри, не отрывая глаз от окна.

– И что же тебе показалось?

– Что в нашей комнате стоит мужчина…

Кларисса негромко засмеялась.

– К сожалению, или к счастью, – сказала она, – ты, мой дорогой, единственный мужчина в радиусе, пожалуй, пяти километров, а то и больше.

– Я же сказал, что показалось… – стеснительно ответил Генри.

– Это все грибы Виктории, – с саркастичной улыбкой на лице предположила Виктория, – мужчины – пускай, но лишь бы тебе не мерещились другие женщины.

– Вся та территория – это ваше фамильное кладбище? – Генри сменил тему, заглядывая немного вдаль за деревья.

– Да, – сухо ответила Кларисса, – это – наш собственный город мертвых.

– Зато вы всегда помните о них, а ведь говорят, что, пока человека помнят, он продолжает жить.

– Иногда эта память причиняет слишком много боли, – печальным голосом сказала Оливия.

– Твоя мама?.. – осторожно спросил Генри.

– Угу…

– Мы можем пройтись по кладбищу… – предложила Кларисса. – Включим это в нашу прогулку, не против?

– Я – только за! – уверенно сказал Генри с осторожностью поглядывая на Оливию, опасаясь обидеть ее, задев за «живое». – Такое место, как кладбище, всегда в глазах людей носило некий романтический характер, как бы жутко это ни звучало.

– Вот только это не относится к родственникам тех, чьи могилы вдохновляют кого-то своим «романтизмом», – слегка недружелюбно сказала Кларисса.

– Я тоже рано лишился своей матери, – как бы в свое оправдание сказал Генри, – и конечно же я бы не хотел, чтобы на ее могиле подростки фотографировались, как у какого-то оккультного памятника.

– Мораль поведения человека решается его воспитанием, – сказала Кларисса, – но, ты прав, нездоровый интерес к кладбищам у человечества в крови. Слишком уж людям интересно знать, что же там: после смерти. При жизни они узнать этого не могут. Большинство не может… Оттого и ищут ответа у тех, кто уже знает. Да только не каждый мертвец изъявит желание рассказывать живым о своем мире. А когда находится такой, который решается на это, то люди тут же в страхе бегут, куда глаза глядят, пытаясь спастись от гостя с той стороны. А он продолжает в недоумении преследовать их, пытаясь донести вести с того света. Но вы же сами этого хотели? Так в чем же теперь дело? Чего так боитесь этого?

– Тетя Кларисса, – сказала Оливия Клариссе, прервав ее монолог, – что-то, я гляжу, ты слишком много читаешь мистических романов… Верно?

– Верно, – мило улыбнулась Кларисса. – Вот мы и пришли.

Кладбище было меньше, чем казалось сперва, но оно было очень старым. Несмотря на это, все надгробия были в ухоженном состоянии, порядок соблюдался везде, даже на тропинках.

– Здесь даже есть могилы семнадцатого века… – удивленно сказал Генри, рассматривая старый каменный крест.

– Тогда только строился дом, – сказала Кларисса, – закладывались фундамент и первые камни…

– Это надгробие больше и… красивее остальных? – неуверенно спросил Генри.

– Абигейл Дункан, – печально ответила Кларисса. – Она – слишком важная личность в нашей семье. Она была таковой тогда, когда надгробие устанавливалось, таковой считаем ее мы и сейчас.

Оливия отошла от Генри, встала ближе к Клариссе и взяла ее под руку. Генри отметил, как обе женщины печально смотрели на давно сравнявшуюся с землей могилу, словно только вчера в ней похоронили их общего ближайшего родственника. Осторожно он посмотрел на крест, ка котором было высечено (и щедро огранено ветром): 1831-1881.

Генри не стал нарушать столь личный момент непонятной для него скорби своей девушки и ее двоюродной бабки, отошел немного вправо, к соседнему надгробию, выполненному в виде скромного камня с отесанными углами. «Кларисса Честер-Дункан, – прочел шепотом Генри, – 1850-1879».

Шаг вправо – такой же камень: «Элиза Честер-Дункан, любимая дочь и внучка. Отныне ты на небесах в раю, а для нас земля без тебя превратилась в ад. 1866-1876», дальше: «Чарльз Честер 1835-1904».

Генри свел брови к переносице, задумался. «Он был на пятнадцать лет старше, – вспомнил он слова Клариссы, – но очень любил жену. У них родилась дочь… Это была красивая семья. Увы, Кларисса пережила и мужа, и дочь».

Что-то с датами не сходилось: судя по надписям на надгробиях, Чарльз умер через двадцать пять лет после молодой супруги.

Оливия о чем-то тихо говорила с Клариссой. Генри решил сейчас ни о чем не спрашивать и, еще сделав пару шагов вправо, прочел: «Виктория Дункан 1860-1880». Виктория? Но ведь та Виктория, которая работает на Клариссу, не является ей родственницей. Или же это простое совпадение? Викторианская эпоха, имя Виктория тогда было в моде, как и мужское имя Альберт – это известный факт. Генри понял, что мысленно углубляется в совершенно ненужную для него информацию.

Он оставил вопросы на потом. Шаг вправо: еще одна могила. Он уже догадывался, кто здесь лежит. «Оливия Дункан 1865-1880» – еще одна дочь Абигейл, которая, кстати, если все же верить надписям, пережила всех своих троих дочерей. Должно быть, это было очень печально и страшно. Кто знает, от чего она и сама умерла вслед за ними? Не наложила ли на себя руки от горя?

«Стоп, – подумал Генри, – еще одна Оливия? Сколько же их в этой семье было? Но ведь тот портрет был выполнен более, чем через сорок лет после смерти этой Оливии… ну и путаница!».

– Идем, я что-то тебе покажу… – раздался за спиной тихий голос его Оливии, от которого сердце Генри буквально на мгновение остановилось, словно девушка эти слова прокричала в рупор над его ухом.

Она взяла его под руку и медленно повела вдоль могил.

– Я вижу здесь только надгробия девятнадцатого, начала двадцатого века… А как насчет минувшего столетия? – спросил Генри. Кларисса не спеша шла за ними.

– Это я и хочу тебе показать, – печально улыбнулась Оливия. – Мы пришли.

Они остановились у входа в склеп. На фоне остальных склепов, что имелись на кладбище, этот выглядел более новым, а рядом с ним росли какие-то хвойные деревья, какие именно – Генри не знал, все-таки в их паре с растениями дело имел не он.

– Здесь похоронены те, о ком ты говорил… – сказала Оливия. – Те, кто умер за последние сто лет…

– Твоя мама?..

Генри пожалел об этом вопросе. Оливия безмолвно отвернулась и тихо пошла в сторону дома. Перед Генри стояла Кларисса. В ее глазах стояли слезы, но она улыбалась.

– Все мы кого-то теряем, – улыбнулась она и смахнула слезу, – и все мы однажды умираем. Хватит с нас на сегодня смерти. Оливия очень расстроена. Идем в дом…

– Кларисса, я хотел спросить… – начал было Генри, но женщина его перебила.

– Мы можем завтра утром приступить к написанию портрета? – спросила она.

– Думаю, можем, – улыбнулся Генри. «Время разбрасывать камни, а время собирать их, – подумал он, – сейчас не подходящее время для вопросов». Однако для себя он отметил, что уже не в первый раз его оставляют без ответа на вопрос.

Подходя к дому, Генри снова посмотрел на окно комнаты, в которой жил с Оливией – никого. Дурак. А кого он думал там увидеть?

Оливия стояла спиной к ним, держась руками за голову.

– Что случилось? – еще издалека окликнула ее Кларисса.

– Наша летучая мышь… – сквозь слезы пробормотала Оливия.

Генри обогнал Клариссу, подбежал к невесте, обнял ее и только потом увидел то, из-за чего та так расстроилась: цветок, который они привезли из города, ту самую черную такку, которую Оливия и Кларисса этим утром высадили на клумбе во дворе дома, кто-то безжалостно вырвал.

– Какой ужас, – сказала Кларисса и присела у цветка. – Но не расстраивайся прежде времени, я думаю, ее еще можно укоренить.

– Это Виктория сделала? – строго спросил Генри.

Оливия осуждающим взглядом посмотрела на него.

– Она не могла, – сказала она.

– Ну, а кто же тогда? Поправь меня, если я не прав: на территории всего четыре человека, и трое из них долгое время отсутствовали в доме.

– Что случилось? – раздался голос Виктории. – Святой Боже! – воскликнула она. – Это ж кто так над красотой надругался?

– Если это ни один из нас, – продолжил Генри, – то значит, это кто-то другой. Кто мог это сделать? Кто-то из города? Враги? Завистники? Может ты с кем-то встречалась до меня, а теперь он приревновал? – обратился Генри к Оливии. Та взглянула на Клариссу.

– Все возможно, – ответила девушка, глядя на тетку.

– Я, – пауза, – видел, – пауза, – мужчину в нашем окне, – договорил Генри.

– Это невозможно, – сказала Виктория, – я все время была в доме, готовила ужин. Я бы услышала, если бы кто-то вошел в дом.

– А если он все время был там? – не успокаивался парень. – Дом огромен. В нем много комнат, судя по всему, немалый чердак и, я уверен, большой подвал. Тот человек мог спрятаться где угодно. Он знает, что мы даже полицию вызвать не в состоянии – телефоны не работают!

– Будем надеяться, что ты ошибаешься, – спокойным, лишенным всякой тревоги голосом сказала Кларисса, – а это, – она указала на валяющийся кверху корнями цветок, – лишь результат шалостей деревенских детей, которые забрели дальше положенного, а затем услышали, что мы приближаемся, и сбежали в лес.

– Вам определенно нужна собака, – сказал Генри.

– Исключено, – ответила Кларисса. – Никаких собак, никаких животных.

– Тогда поставьте сигнализацию.

– Я не смогу подвести сигнализацию к каждому своему цветку на клумбах. Это абсурд. Остынь, Генри. Мы разберемся, в чем дело. Я сейчас пересажу цветок и надеюсь, что он не погибнет. А ты иди в комнату и отдыхай.

– От чего? Я не устал, – сказал Генри, – и, если никто не против, то я осмотрю дом. Особенно его дальние уголки.

Оливия и Кларисса переглянулись.

– Я проведу, – сказала Виктория, – все ключи – у меня.

– Спасибо, Виктория.

Генри ей не доверял. Он был уверен, что вырванный цветок – это ее рук дело, но доказать этого не мог. Однако и присутствие чужака на территории имения исключать было нельзя. Версия о местном бывшем парне Оливии (хотя Генри не был уверен, был ли таковой) выглядела вполне правдоподобно.

– Я этого не делала, – спокойно сказала Виктория, подходя к старой деревянной двери, что вела в подвал. Генри стоял за ее спиной, и его мгновенно бросило в жар.

– Я не думал…

– Думал, – перебила его женщина, возясь со старым навесным замком. – Мальчик мой. Я люблю Клариссу, я люблю Оливию. И я ни за что не причинила бы им такого зла.

– Кто же это тогда сделал? – спросил Генри.

– Ты верно предположил: бывший любовник… – сказала старушка. Навес замка дряхло скрипнул в такт ее коленям.

Генри не нравилась фраза «бывший любовник», он предпочел бы просто «бывший». Думать о том, что в стенах этого дома его возлюбленная могла быть с другим…

– Как видишь, дверь с трудом открывается… – тихо сказала Виктория. – Сюда уже несколько лет никто не спускался.

– Возможно, чердак… Возможно – другие комнаты. Или же в подвал есть другой вход. С улицы.

– Он был, – сказала женщина, – но его давно уже заложили. Еще во времена Второй Мировой, чтобы в дом никто не пробрался.

– А что, ход далеко идет? – спросил Генри.

– В лес, – Виктория впервые посмотрела ему в глаза. – Иди за мной.

Она включила фонарь, который горел слишком слабо для такого большого и темного помещения и стала спускаться вниз. Лестница оказалась винтовой, что очень удивило Генри. Желание обследовать подвал тут-же уменьшилось, но отступать он не стал.

– Последний раз, – сказала Виктория, – мы сюда спускались, когда меняли водопровод. Для других целей нам подвал не нужен…

– Вы часто говорите «нам»… Вы настолько близки?

Женщина остановилась, повернулась к Генри и посмотрела прямо на него, светя фонарем ему в лицо. Он смог разглядеть, пожалуй, каждую морщинку на ее коже. И глаза… Они были ему знакомы. Да, он видел Викторию уже не впервые, однако где-то эти глаза он, казалось, встречал еще. Но почему он, Генри, всегда такой внимательный к деталям художник, не может вспомнить, где еще видел этот взгляд?

– Они – моя семья, – сказала женщина, – мой муж умер, детей у меня не было. Кларисса опекает меня, она добра ко мне, а об Оливии я заботилась буквально с ее рождения. Да, мистер Генри Харрис, мы близки. Идем ниже. Я, право, не знаю, что здесь можно найти…

Они спустились на сырой пол, и Виктория осветила фонарем огромную подвальную комнату. Она выглядела абсолютно спокойной, однако у Генри поджилки принялись вибрировать, а зубы отбивать чечетку то ли от сырости, то ли от страха. Стены были выложены потемневшим камнем, похоже, что таким же, каким дом был обложен и снаружи. Когда фонарь светил в одну сторону подвала, остальная была сокрыта в кромешной темноте, отчего у Генри разыгралось воображение. «Что я здесь делаю? – неожиданно для самого себя подумал он. – Не в подвале, нет. Что я делаю в этом доме среди этого проклятого леса? Сейчас сидел бы с Итаном и пил пиво. Стоп. Но я же не пью пиво! Уже несколько месяцев, как не пью. Благодаря Оливии… Оливия… Интересно, она бывала в этом подвале?».

Запахло сигаретами.

– Вы чувствуете? – спросил Генри у Виктории. – Дым от сигарет… но откуда?

Виктория молчала. Она медленно двигалась вперед, освещая вещи, составленные в подвале. Картины… Генри видел множество деревянных коробок, в которых, он знал наверняка, хранились картины. Но эта сырость…

Это отвлекло его на мгновение, однако запах от сигаретного дыма, который он почувствовал минутой раньше, никуда не улетучился.

– Вот, что это? – закричал он. – Сюда света, еще раз, пожалуйста.

У одной из стен на каменном полу лежало несколько окурков. Виктория и Генри подошли к ним, он присел рядом. Виктория по-прежнему молчала. В конце концов, это же он хотел осмотреть подвал, а не она.

– Здесь кто-то был, – тихо сказа Генри, – но… очень давно. Эти окурки пролежали здесь, видимо, не один год…

Окурки выцвели, набухли от сырости, бумага раскисла.

– Чьи они могут быть?

– Задай этот вопрос Клариссе, я всего лишь горничная, – ответила Виктория.

«А только что говорила, что они – одна семья», – подумал Генри.

– Но ведь был запах… – прошептал он. – Свежий запах сигаретного дыма.

– Идем наверх, – равнодушно ответила Виктория, – ясно же видно, что здесь – никого.

Генри выбросил окурок обратно, встал и поплелся за Викторией к винтовой лестнице. Его не покидало жуткое чувство, что за ними кто-то следит. Пару раз он обернулся, но это ему не помогло разглядеть тех, кто смотрел ему вслед.

Было слишком темно. К тому же от света лампы блеском обычно отражаются зрачки глаз, но, если глазницы давно пустые, то значит, что и отражаться нечему.

– И как там, в подземном царстве? – снова, как всегда хохоча, весело спросила Оливия.

– Куча приведений и подвальных монстров! – пытаясь шутливо ее напугать, ответил Генри. Виктория на него посмотрела взглядом, полным сочувствия по поводу его скудоумия.

– Чердак? – сухо спросила она.

– Да, сейчас, – ответил Генри, – а где Кларисса? Я хотел бы у нее кое-что спросить…

– Она возится на клумбе, – ответила Оливия. – Такку она спасла и принялась окучивать другие цветы.

– Виктория, дайте мне минутку, и можем идти на чердак, – сказал Генри.

– Я с вами! – заулыбалась Оливия.

Генри пошел в туалет, а Виктория осуждающим взглядом посмотрела на девушку. Улыбка с лица Оливии пропала.

– Виктория, – она нежно прошла руками от плеча женщины до ее предплечья, затем взяла в свои ладони с аккуратным маникюром на пальцах ее старые, морщинистые руки, – ты устала, я знаю. Тебе тяжело. Еще и работы столько навалилось. Потерпи немного. Скоро все будет, как прежде.

– Мне он не нравится, – ответила пожилая женщина, – он постоянно везде сует свой нос. Этот дом не привык к гостям, которые гостят так долго.

– Ну, что ж поделать, Вик! – улыбнулась Оливия. – Он – мой избранник, и придется тебе его немного потерпеть.

– Кларисса… Сдался ей этот портрет! – недовольно сказала Виктория. – Ладно. Идем наверх…

Генри надел штаны, подошел к раковине, чтобы умыться. «Я чувствовал запах табака…» – гудело в ее голове. Он наклонился к раковине, плеснул в лицо водой. Поднимаясь, Генри отскочил от умывальника: в зеркале он увидел мужчину, что стоял за его своей спиной. Голова мгновенно повернулась в бок, пятка скользнула по плитке, резко разворачивая тело, но сзади никого не было. Генри снова посмотрел в зеркало: там было лишь его отражение.

– Проклятое отсутствие цивилизации, – буркнул он, – всего второй день, а уже едет крыша…

Крыша над чердаком изнутри отделана была на славу: ни тебе прохудившихся балок, ни подтеков от дождя. Идеальные порядок и чистота.

В отличии от подвала, здесь было намного уютнее: свет от садящегося за горизонт солнца еще попадал сквозь витражные окна, которых здесь было немало, к тому же имелась проводка, которая от генератора подпитывала электричеством две большие лампы накаливания, что висели под самой крышей.

– Здесь, как видите, тоже никого! – торжественно сказала Виктория.

– Я осмотрюсь, – ответил Генри.

Женщина снова с укором взглянула на Оливию. Та одобрительно махнула рукой.

Несколько сундуков, куча старинной мебели (еще более старинной, чем та, что стоит в доме), вешалки, нескончаемое количество коробок и даже старое пианино – все это умещалось на огромном чердаке, оставляя достаточно пространства для свободного перемещения.

Генри обошел по периметру огромную комнату, женщины наблюдали за ним, стоя у двери. Возвращаясь назад, Генри случайно задел одну из коробок. Та упала, немного приоткрывшись от падения.

– Что это? – задал вопрос Генри и, не дожидаясь ответа, присел, чтобы достать показавшуюся рамку с черно-белой фотографией. – Вернее, кто это?

На фотографии, которая была обрамлена овальной серебристой рамкой, была изображена молодая девушка лет двадцати. Лицо казалось Генри знакомым. Внизу была сделана надпись белыми чернилами: «1970 год».

– Дальняя родственница того времени, – спокойно сказала Оливия, которая уже подошла к своему парню и принялась забирать из его рук рамку. – Подробностей не знаю, – она уже заталкивала фотографию в едва приоткрытую коробку, – это было давно…

– Мне вдруг пришла мысль, – улыбнулся Генри, – здесь же наверняка хранятся и твои детские фото! Я увижу их?

– Возможно, – ответила Оливия, – если я их найду. Их хранила мама, а мамы уже давно нет в живых…

– Я уверен, что мы найдем их на чердаке, – воодушевленно сказал Генри.

– Как знать… – ответила Оливия.

– Здесь никого нет. Убедились? – буркнула Виктория. – Идем ужинать.

Идя к двери, у которой стояла Виктория, Генри держал за руку Оливию. Или это она его держала… Перед выходом из чердачной комнаты он бросил беглый взгляд на одну из вешалок. Там, как ему показалось, висела мужская теплая куртка. На мгновение Генри задумчиво свел брови, но тут же забыл о той куртке. Вспомнит он о ней вновь только через несколько дней.

– Ужин я не успела окончить, была немного занята, – с улыбкой сказала Клариссе Виктория. – Потому на ужин только суп…

– Прекрасно, – улыбнулась хозяйка, – я очень люблю супы. Генри, – обратилась она к парню, – ну, как насчет завтра?

– Я думаю, можно приступить после завтрака, – немного неискренне улыбнулся тот в ответ.

– Прекрасно! – довольно сказала Кларисса.

– Какой будет наряд?

– Черный, как и престало вдове…

– Кларисса, – уныло растянула Оливия, – ну что за мрак? К чему ворошить боль давно ушедших лет?

– Некоторая боль не уходит никогда, – ответила хозяйка дома, гордо приподняв подбородок, – увы, боль нельзя похоронить с человеком, смерть которого ее принесла, однако вполне успешно с ним хоронятся все радость и любовь, каковые этот человек тебе доставлял.

– Я думаю, что любовь нельзя похоронить, – возразил Генри. – Я любил свою маму, а она любила меня. Да, боль не прошла, но любовь ее я всегда храню в памяти.

– Память… – сказала Кларисса и отвела взгляд в сторону, – это проклятие. Она играет с нами злую шутку. Мы помним все те теплые чувства, какие нас объединяли с ушедшим человеком, но уже спустя пару лет после его смерти мы не можем вспомнить его лицо… Хвала небесам за таких художников, как ты, Генри. Благодаря вам люди могут видеть лица тех, кого они любят, но кого больше нет рядом…

– И хвала человеку за фотографию, – подмигнул Генри, – она может запечатлеть не только лицо, но и эмоции, какие человек переживал в момент, когда его снимали.

– Конечно, с появлением фотографии стало куда лучше, – равнодушно ответила Кларисса и продолжила трапезу.

– Я видел в подвале окурки… – после недолгой паузы сказал Генри. – Как такое возможно?

Кларисса и Виктория переглянулись, Виктория вышла.

– Возможно, это ее покойный муж, – тихо сказала Кларисса. – Он знал, что я не потерплю сигарет на территории дома.

– Или это?.. – намекнула Оливия. Кларисса знаком дала ей понять, что продолжать не стоит.

– Спасибо за ужин, я пойду наверх… – сказал Генри, понимая, что разговор окончен.

– Я скоро к тебе присоединюсь, – мило улыбнулась ему Оливия, – немного поболтаю с тетей и приду.

– Буду ждать…

Он не спеша вышел из-за стола и пошел по направлению к лестнице, ведущей на второй этаж. Пока он поднимался, женщины не издавали ни звука. Генри это насторожило, но не настолько, чтобы сильно переживать по этому поводу. «Обычные женские секреты, – подумал он, – конечно же, будут говорить и обо мне…»

Не было ничего. Он слишком устал за прошедший день, да и Оливия в тот вечер не выказывала к нему особого интереса. Он никогда так рано не ложился спать, когда жил один и уж тем более, когда жил уже с Оливией.

На часах было всего девять вечера, а его глаза уже закрывались. «И как можно так жить всю жизнь?» – подумал Генри перед сном. А потом пришли они…

Он осознавал, что его глаза закрыты. Он понимал, что видит сквозь веки, вернее – чувствует чье-то присутствие. В комнате было темно, Оливия спала рядом, темный силуэт стоял около нее. Веки все же поднялись, и тогда Генри увидел, что силуэтов было несколько.

– Что вам надо? – спокойно, что потом удивило его самого, спросил он. – Уходите отсюда.

Силуэты стали двигаться, приближаться ближе к кровати с высоким, старинным балдахином.

– Она моя, – так же спокойно и уверенно сказал Генри. Он не сомневался, что спит и видит сон. – Оставьте нас в покое.

Он услышал смех. Злобный? Кажется, нет, но кто-то насмехался над ним или над его словами. Он пытался понять, сколько же «людей» кроме него и его невесты находится в комнате, но не смог подсчитать. Их было от пяти до десяти. Но силуэты были нечеткими, или же они то и дело меняли свое местоположение… Их было не сосчитать.

Они приближались к Оливии. Тот, что был ближе остальных, протянул к ней руку.

– Она – моя! – более грозно повторил Генри.

Снова издевательский смех, теперь добавился запах сигаретного дыма.

– Кто вы? – спросил он.

Силуэты остановились.

За дверью скрипнула половица, Генри проснулся. Оливия спала рядом, тусклый свет от луны пытался пробиться сквозь темный витражный цветок, но ему это немного удавалось сделать лишь выше цветка, где стояло обычное стекло. В комнате никого больше не было. «Странный сон», – подумал Генри. Он лег на подушку, закрыл глаза, но продолжал отчетливо ощущать запах сигаретного дыма.

Глава 5

«Художник – тот, кто создает прекрасное.

Раскрыть людям себя и скрыть художника – вот к чему стремится искусство… – Генри сделал глоток вкуснейшего кофе и продолжил чтение:

Для художника нравственная жизнь человека – лишь одна из тем его творчества. Этика же искусства в совершенном применении несовершенных средств.

Художник не стремится что-то доказывать. Доказать можно даже неоспоримые истины.

Художник не моралист. Подобная склонность художника рождает непростительную манерность стиля.

Не приписывайте художнику нездоровых тенденций: ему дозволено изображать все.

Мысль и Слово для художника – средства Искусства.

Порок и Добродетель – материал для его творчества…»

– Прекрасные слова, – прокомментировала чтение Генри Кларисса, – Оскар Уайльд бесподобен…

– Согласен. Разумеется, вы читали «Портрет Дориана Грея»? – Генри вложил между страницами свой билет на поезд, возлагая на него функцию закладки, отложил книгу и сосредоточился на кофе и круассанах с шоколадом, приготовленных с утра Викторией. Кларисса рассмеялась.

– Милый мальчик мой, – сказала она, – нет ни одной книги в этом старом доме, которую я бы не впитала в себя. Дориан Грей… – мечтательно сказала она. – Какая печальная утопия… Ты живешь, грешишь, пробуешь в этой жизни все, делаешь, что твоей душе пожелается, если, конечно же, таковая имеется, а расплачивается за это всего лишь твое изображение на холсте… Генри, ну что, сможешь мне создать подобный портрет? – она мило улыбнулась.

– Я постараюсь, – с улыбкой ответил Генри, – но я не могу поверить в то, что наша дорогая тетя Кларисса может пуститься во все грехи тяжкие, подобно легкомысленному Дориану Грею.

– О, молодой человек, вы можете ошибаться. Никогда не стоит судить о человеке, наблюдая за отрезком его жизни длиною всего в два дня, ведь ни один разумный индивидуум не продемонстрирует свои негативные качества в первые дни знакомства. И, поверь, то, что творил несчастный мистер Грей, хранится в подсознании каждого человека в качестве самых смелых фантазий и прегрешений. Конечно, решаются на осуществление этих фантазий лишь отъявленные смельчаки, но даже самые святые грешники, осуждая современных Дорианов, мечтают об их грехах и завидуют им.

– Соглашусь, – кивнул головой Генри, – но ведь каждый человек должен осознавать, что последствия такой порочной жизни не заставят себя долго ждать. Не сможет же современный Дориан Грей скитаться грешником целую вечность?

– Вечность… – мечтательно сказала Кларисса. – Что есть вечность? Мотылек, который живет один день, даже не знает о существовании вечности. Его цель – жить. Мы бредим вечностью только из-за того, что когда-то слышали о ней и, чаще всего, от сомнительных источников. Может ли душа существовать отдельно от тела? Да, безусловно. Любая религия с этим согласится. Но может ли тело существовать без души? Что скажете, молодой человек?

Генри улыбнулся. Кларисса испытывала его, как он сам решил, выводила на серьезные темы, чтобы оценить уровень его интеллекта. В ее же образованности он не сомневался.

– Я не думаю, – начал он, – что в людях, которые лежат многие годы в коме, еще присутствует их душа. Да, формально они – живы, но лишены сознания и эмоций. Потому я считаю, что без души тело не сможет просуществовать и дня. Искусственное продление существования физического тела не удержит в нем его душу.

– А что, если будет возможность хранить душу на расстоянии от тела, при этом жить, как ни в чем не бывало? – не унималась Кларисса.

– Это и есть идея книги о Дориане Грее, – ответил Генри, – именно потому она относится к жанру фантастики.

– Но и мистики, – подметила Кларисса. – И, если же фантастике нет места в образованном обществе, то мистика присутствует в нашей жизни достаточно часто. И это научно доказано.

– Вернусь к началу, – улыбнулся Генри, – я очень сильно сомневаюсь в том, что мой портрет будет обладать мистическими свойствами. Кларисса, я хотел спросить кое-что по поводу вчерашнего нашего похода на ваше семейное кладбище…

– Не пристало за едой обсуждать мертвых, – резко ответила женщина. – Виктория, благодарю за завтрак. Генри, я буду через час ждать тебя в библиотеке.

Генри немного опешил, но в глубине души он уже знал, что никто не станет ему объяснять не состыковку в датах, которую он заметил вчера. Причины могло быть две: либо это ошибка прошлых лет, либо же Кларисса и Оливия были с ним нечестны. Но зачем им врать о датах жизни людей, которых давно нет в живых?

Оливия молча доела свой завтрак, выпила кофе, поцеловала Генри в щеку и пошла в свою комнату.

– Я буду читать, – сказала она, – не буду вам мешать.

Генри любил писать. Картины, в частности портреты, всегда были его страстью. Каждый творческий человек болеет определенным видом неизлечимой болезни, от которой он получает в равной степени как удовольствие, так и вспышки гнева и депрессии. Для Генри это было художество, для Оскара Уайльда – создание миров, такого, как мир Дориана Грея, чтобы любой человек, которому мало мира реального, мог окунуться в мир фантазии и искусства.

Кларисса была права: краски и холст действительно были профессиональными. Казалось, все было куплено специально к его приезду. Генри, в ожидании Клариссы, раскладывал все так, как ему было удобно. В библиотеке кроме него никого больше не было. Тишину нарушал лишь шорох от тюбиков краски, которые Генри сортировал на свой лад. Вдруг за его спиной раздался хлопок, который вынудил парня подскочить на месте. Он тут же снова опустил взгляд вниз, пытаясь разглядеть свою обувь и в очередной раз удостовериться, что на ней нет мозгов директора агентства, в котором Генри работает. Мозгов не было. Всего лишь упала книга.

Генри отложил тюбики и медленно пошел в ту сторону, в которой упала книга. Это было старое издание, как и большинство изданий в этой, несомненно, очень дорогой библиотеке. Обложка была выполнена из кожи и окрашена в красный цвет. Генри оглянулся по сторонам: никого. Отчего же книга выпала? «Этот дом может все…» – вспомнил он слова Клариссы.

Генри присел на корточки перед открытой книгой, что лежала на полу у высокого стеллажа. Он прочитал начало страницы:

«Я был не один… Комната была та же, нисколько не изменившаяся с тех пор, как я в нее вошел. Я мог различить благодаря лунному свету свои собственные следы, которые разрушили сеть накопившейся на полу паутины. В лунном свете против меня находились три молодые женщины; судя по одеждам и манерам это были леди. Я думаю, что видел их сквозь сон, так как несмотря на то, что свет луны находился позади них, от них не было никакой тени на полу. Они подошли ко мне вплотную и, посмотрев на меня, начали затем шептаться между собой. Две из них были брюнетками, с тонкими орлиными носами как у графа, с большими темными проницательными глазами, казавшимися совершенно красными при бледно-желтом свете луны. Третья леди была белокура – самая светлая блондинка, какая только может существовать, с вьющимися, густыми золотистыми волосами и с глазами цвета бледного сапфира. Мне казалось, что я знаю это лицо, что я во сне его когда-то видел, но никак не мог вспомнить, где и когда именно».

Генри взял книжку в руки, закрыл ее, но палец остался на открывшейся после падения странице.

– Надо же! – ухмыльнулся он, прочитав название книги и имя ее автора.

– Что тебя так удивило? – неожиданно раздался голос Клариссы. Генри в очередной раз вздрогнул, отчего ему стало немного стыдно, глаза невольно, но очень быстро оценили размер тени, которая исходила от женщины. «Тень была!» – моментально среагировал мозг, переваривая только что поступившую в него информацию из книги в красной кожаной обложке.

– Знаменитый «Дракула», – сказал он и замер, все внимательнее рассматривая Клариссу, что подходила к нему. На ней было надето длинное черное бархатное платье, а волосы были подобраны в золотистую сетку.

– Это же точная копия…

– Нет, мой дорогой, – перебила его Кларисса, – это оригинал. Это то самое платье Абигейл Дункан, в котором она запечатлена своим зятем на портрете в галерее.

– Оно прекрасно, – сказал Генри.

– Спасибо, я знаю, – кокетливо улыбнулась женщина и вынула из рук парня книгу, стараясь не потерять то место, где был его палец. Она бегло пробежалась глазами по тексту и улыбнулась.

– Бедный Джонатан, – сказала она, – он так и не смог оценить любовь тех женщин… Я думала, ты уже нашел себе книгу для чтения.

– Это прозвучит странно, – сказал Генри, – но она сама упала и раскрылась именно на этом месте.

– Джонатан решил так донести до тебя историю своей судьбы, – улыбнулась Кларисса, возвращая Генри уже закрытую книжку. – Будь добр, поставь ее на место. И будем приступать.

Он работал три часа без перерыва. Начало всегда дается не просто: ошибка, допущенная на первом этапе, может негативно повлиять на всю работу. Кларисса была, как показалось Генри, опытной натурщицей: она умело держала позу, долгое время спокойно выдерживала спину идеально ровной, взгляд был неизменно устремлен на художника. Этот взгляд… Генри был рад тому, что, как будущий автор портрета Клариссы, открыто может часами наблюдать за ее взглядом. Нет, он не соблазнял его, хотя, определенно, был достаточно горячим. Любой другой мужчина несомненно бы увлекся этими голубыми глазами, но не Генри. Взгляд Клариссы его интересовал исключительно с творческой стороны: ее глаза будет непросто изобразить так, чтобы передать на холсте их истинную глубину. Но в том и азарт художника: браться за тяжелую работу, вкладывать в нее свою душу, нервничать из-за напряженных моментов и бороться с желанием все зачеркнуть к чертовой матери. В итоге рождается прекрасное творение: в болях и муках, как любое дитя, затмевая все мучения радостью от своего появления на свет.

Генри знал, что портрет Клариссы – это сложная и необычная для него работа: он должен все выполнить идеально. Оливия нахваливала его, и сейчас он не имеет права подвести невесту.

– Почему Абигейл? – спросил он у Клариссы, делая эскиз.

Кларисса дала понять мимикой, что не поняла вопроса.

– Я имею ввиду, почему наряд именно Абигейл? – пояснил парень. – Почему не Кларисса, в честь которой вы были названы?

– Абигейл более значимая фигура в нашей династии, чем Кларисса, – ответила женщина. – Безусловно, Кларисса достойная женщина, которой выпала тяжелая судьба. Но Абигейл – это начало начал в семье Дункан.

Генри кивнул, продолжая рисовать, хотя ничего не понял из слов Клариссы.

– У Абигейл было три дочери, и все они скончались до того, как умерла и она сама, – неуверенно продолжил Генри. – Каким же образом ваша династия не прервалась?

– Я не буду много говорить, чтобы не отвлекаться от позирования, – сухо ответила Кларисса, – но ведь были и другие Дунканы. Поверь, дорогой, тебе ни к чему знать всех подробностей, к тому же это было так давно… Ветер с тех пор миллионы раз обогнул нашу планету, развевая воспоминания о том времени.

Генри, улыбнувшись, кивнул, хотя подобный ответ Клариссы для него уже был вполне ожидаем. Следующий час он работал молча.

– Мне нужен небольшой перерыв, – сказал он наконец.

– На сегодня все? – спросила женщина.

– Нет, ни за что! – улыбнулся Генри. – Я, как говорят, поймал волну! К тому же мы не настолько располагаем временем, чтобы писать портрет по три часа в день… Нет, однозначно, мы продолжим чуть позже. Но мне нужен небольшой отдых.

– Ох, да уже время обеда! – воскликнула Кларисса, глянув на часы. – Прости, я тоже увлекалась, – она мило улыбнулась и встала с мягкого стула. – Пообедаем, немного прогуляемся и продолжим, верно?

– Да, – кивнул Генри, вытирая руки.

– Я думаю, наивно просить мастера показать работу до ее завершения?

– О, да! – Генри рассмеялся. – При всем моем уважении, до завершения портрет я никому не покажу. Даже Оливии.

– Это правильно, – кивнула Кларисса и пошла к выходу из библиотеки. Бархатная юбка старого черного платья шелестела, давно утратив свою мягкость. Генри удивился, как хорошо этот наряд сохранился до нашего времени и, снова невольно, он предположил, сколько бы это платье могло сейчас стоить. Ему стало не по себе от таких мыслей, но, когда живешь почти в музее, они то и дело посещают человека против его воли.

Генри отказался от плотного обеда, который приготовила Виктория, объяснив это тем, что ему тяжело работать, когда набит желудок. Он выпил чашку чая, закусив творожным пирогом.

– Как продвигается работа? – спросила Оливия.

– Ну, мы начали, – улыбнулся в ответ Генри. – Настоящая работа предстоит ближайшие дня три, если будем работать в заданном ритме. Честно, – он обратился к Клариссе, – я не думал, что вы переоденетесь…

Кларисса, на которой был надет брючный костюм пудрового цвета, рассмеялась.

– Мальчик мой, – сказала она, – не думаешь же ты, что я буду рисковать испачкать то платье? Я, конечно, аккуратно ем, но все же… Я надеюсь, что наряд Абигейл сохранится еще на многие-многие годы.

– Мне не терпится увидеть результат вашей работы, – чуть было не захлопала в ладоши Оливия.

– Нам всем, – сказала Виктория, которая стояла у окна, – нам всем…

Генри поднялся в их с Оливией комнату один: девушка вызвалась помочь тете снова надеть двухсотлетнее платье. Ему хотелось прилечь на кровать, чтобы спина немного отдохнула.

Глядя в балдахин под потолком, он вспомнил историю с выкопанным цветком. Никого, кроме него, этот вопрос, казалось, не волновал. Они никого не боятся. Почему? Ведь это вполне логично и закономерно: бояться. Особенно для женщин.

Он прикрыл глаза всего лишь на мгновение, а когда открыл их, то обнаружил, что видит себя самого, лежащего на кровати с закрытыми глазами. «Я же не сплю, – подумал Генри. – Так вот как видят свое тело те, кто переживают клиническую смерть. Стоп. Но я ведь не умер!»

– Это пока, – раздался грубый мужской голос.

Генри повернул голову в сторону, откуда звучал тот голос, не понимая, как он может вообще туда смотреть, если вот он сам – лежит на кровати! А глаза его в этот момент смотрят только на внутреннюю сторону своих век!

Раздался смех. Генри не мог разобрать характер смеха: злобный, саркастичный или же это был истерический смех отчаяния. Он уже не стал вдумываться в подробности: откуда исходит смех. Он его слышит. Не важно, как, но слышит.

– Что тебе надо? Кто ты? – спросил Генри, при этом губы на его теле, лежащем под балдахином, даже не шелохнулись.

– Ты не уйдешь отсюда, – прозвучали слова.

Генри, нависая над собственным телом, рухнул на него вниз. От этого падения глаза резко распахнулись, а сам он подпрыгнул на кровати, открыв рот от удивления и шока.

Рядом стояла Оливия.

– Что-то не так? – удивленно спросила она.

– Я… – осматриваясь по сторонам, начал объясняться Генри, – я, кажется, задремал.

– Идем, маэстро, – улыбнулась девушка, – Кларисса уже ждет тебя в библиотеке.

И он пошел. Он работал долго, старался не отвлекаться. То, что Клариссе бесполезно задавать какие-либо вопросы, он уже понял. Он размышлял о том, что произошло с ним в комнате, а руки при этом автоматически перемещали кисть с одного места холста на другое, глаза же то и дело посматривали на женщину в черном платье.

– Колье… – наконец сказал Генри. – Утром его ведь не было?

– Не было, – ответила женщина, – меня задели твои слова о том, что я выбрала именно образ Абигейл. Поэтому я нашла то самое колье, какое висит на шее юной Клариссы. Надеюсь, эта деталь не повлияет на написание портрета?

– Конечно же, нет, – ответил Генри. – Кларисса, мы говорили о мистике…

– О, конечно, – улыбнулась женщина. – Книга так повлияла на тебя?

– Не думаю, я прочитал совсем немного… Но все-таки в городе со мной такого не случалось. Мне кажется, я что-то слышу или даже вижу… Или же я просто схожу с ума.

– Или же просто устал, – спокойно сказала Кларисса. – Я уже говорила тебе, что этот дом живой. Понимай эти слова, как хочешь. Ничего, что я все же буду немного говорить, пока ты пишешь?

– Ничего, – улыбнулся Генри, – я занят прической…

– Прекрасно. Итак, дом… Научно доказано, что наше тело может вырабатывать электрические импульсы, верно?.. То есть некая энергия в нас все же имеется. Куда она высвобождается, когда мы умираем? Ведь энергия должна куда-то деваться. Что, если энергия, которая выходит из человека во время его смерти, впитывается в стены того места, в котором этот человек находится на момент своей смерти?

– Интересная теория… Мы снова говорим о душе?

– Называй это, как хочешь, но мое предположение вполне логично.

– И много людей умерло в этом доме? – спросил Генри. Кларисса ухмыльнулась.

– Это очень старый дом, – сказала она, – слишком старый, чтобы знать точное количество тех, кто здесь умер.

– Выходит, мы сидим здесь в окружении призраков? Среди душ умерших, среди их «высвободившейся энергии»? – он немного хихикнул.

– Не считаю эту тему смешной, – серьезно сказала Кларисса. – Здесь умер мой муж, здесь умерла моя дочь, здесь умерла мать Оливии, ровно, как и моя. Но, если сейчас все их души находятся рядом, я не думаю, что это как-то негативно скажется на нас, тех, кто здесь живет.

– Может, они не любят гостей? – спросил Генри.

– Что-то конкретное?

– Не думаю, но что-то определенно не то.

– Это усталость, мой мальчик, не более того, – мило улыбнулась Кларисса.

– Искренне на это надеюсь.

Он спускался в подвал по винтовой лестнице, которая все не кончалась. Виктории рядом не было. В руках у него была лампа… Откуда она? Кажется, от нее шел запах керосина. Может – снова сон? Но он отчетливо помнил то, что с ним произошло несколькими часами ранее: работа, обед, собственное тело, лежащее на постели и странный голос, снова работа, вечернее чаепитие в беседке за домом с Оливией и Клариссой… А теперь он здесь. Идет вниз. Зачем?

– Во всех ужастиках глупые женщины, ведомые неизвестной, но объединяющей всех их силой абсурда, непременно спускаются в подвал, как бы страшно им не было, – бормотал Генри, продолжая спуск. – Спрашивается, какого черта я, взрослый, здоровый мужик, делаю то же самое? О боги, Итан, как мне тебя сейчас не хватает. Сейчас ты бы обязательно обозвал меня девкой, еще бы и пнул под зад, но определенно спускался бы вместе со мной. Гребаная связь… Нормальный человек на моем месте принялся бы искать место, где ловит мобильный интернет, а не стал бы опускаться ниже уровня моря. Судя по всему, намного ниже. Чтоб тебя! – выругался он на пробегающую мимо крысу. – Как же давно я не разговаривал так… Оливия, что ни говори, крепко держит меня под каблуком… Сейчас я бы и пива выпил, а может и чего покрепче. Такое чувство, что, чем ниже я опускаюсь, тем лучше себя чувствую.

Наконец ноги коснулись каменного пола. Лампа светила ярко, но не далеко. Генри пошел вглубь, не зная, зачем. Страха не было. А зря.

Запах от сигарет. Снова. Генри остановился, приподнял лампу.

– Кто ты? Я знаю, что ты здесь, – сказал он. – Давай мы не будем играть в прятки.

Звук, похожий на скрежет, раздался за спиной. Генри резко обернулся и тут же попятился от увиденного: перед ним стоял человек, вернее то, что от человека осталось: иссушенное лицо, серая кожа которого обтянула скулы и лоб, перекосилось, от губ почти ничего не осталось, поэтому были видны передние кривые зубы, глазницы были пустыми и напоминали две черные дыры, готовые втянуть в себя весь окружающий их мир. Генри остолбенел, но продолжил рассматривать то, что предстало перед ним: привычка художника работала автономно от его сознания. Его впечатлили волосы на голове мумии (а что это, если ни мумия?!): это была некогда густая шевелюра темного, возможно, каштанового цвета. Этот человек умер (в этом Генри тоже не сомневался) не в преклонном возрасте. Надеты на нем были белая (когда-то белая, а теперь – грязная) футболка и… джинсы? Да, определенно, это были джинсы, из-под которых виднелись грязные кроссовки. «Надеюсь, умершая дочка Клариссы ко мне не придет, – саркастично ухмыляясь про себя, подумал Генри, – не хотел бы я увидеть в таком вот виде маленькую девочку…».

Высохшее тело сделало шаг вперед, Генри стал пятится. Нижняя челюсть мертвого мужчины стала опускаться вниз, видимо, чтобы что-то произнести, но (и Генри это заметил) за зубами уже не было языка. Слизистые ведь разлагаются первыми.

Генри продолжал пятиться, пока не врезался во что-то спиной. Он с опаской обернулся и увидел перед собой еще одного мертвеца.

– Вы же мертвецы? – озвучил он вслух свои мысли.

О да, страх наконец овладел им сполна. Лампе передавалась дрожь, которая сотрясала все тело парня, от того тени мумий плясали по каменным стенам, как плясали древние племена у костра со своими жертвами.

Два высушенных и однозначно давно мертвых мужчины надвигались с двух сторон на Генри. Тот, в которого он врезался, тоже оттянул челюсть вниз, пытаясь что-то сказать, и у него это немного получалось.

– Ку… – произнес он.

– Чего? – дрожащим голосом спросил Генри. Он еще не решил для себя, кем именно являются эти парни: для зомби из фильмов или компьютерных игр они были слишком реальны, для приведений – слишком мерзкими, для живых людей – слишком мертвыми.

– Кутка… – сказал второй.

– Я тебя не понимаю, – почти закричал Генри. Мумия двинулся на него, выставив вперед костлявую руку. Генри отпрянул назад, но особо у него это не вышло, ведь за спиной стоял тот, первый, в джинсах, с пышной, растрепанной и грязной каштановой шевелюрой.

– Куртка, – наконец разборчиво, прилагая немалый труд, сказал второй труп.

– Куртка? – переспросил Генри, параллельно разглядывая его, ведь теперь он стоял от говорящего мертвеца всего в двух шагах. Этот был немного ниже предыдущего, на нем были надеты рубашка, давно лишившаяся части пуговиц, оголяя при этом обтянутые серой кожей ребра, и темные брюки, которые все еще держал кожаный ремень. На ногах были надеты туфли, которые буквально волочились за высохшей костяной ногой: стопа болталась в них, как карандаш в стакане. Волос было меньше, возможно, они были коротко стрижены, но на лице еще сохранилась светлая щетина.

Живой труп с черными глазницами на вопрос Генри поднял вверх указательный палец правой руки.

– Куртка, там? – спросил Генри. Сухое лицо кивнуло в ответ. – Бред какой-то, – буркнул Генри. Отчего-то страха уменьшилось, выработка адреналин пошла на спад.

Костлявые руки потянулись к нему, чтобы ухватить его за ворот, но Генри ловко отпрыгнул в сторону. Однако он чуть в штаны не наложил оттого, что там, куда он отпрыгнул, стояло еще несколько таких же мертвецов, только выглядели они еще хуже, чем двое предыдущих. Выплеск адреналина в кровь повторился, оргазм страха растекся по венам, бешено колотясь в висках. Теперь к нему устремилась ни одна, а несколько костлявых пар рук, которые не без труда смогли схватить его за футболку. Они толкнули его в темноту, туда, куда он сам так и не дошел. Генри споткнулся, упал. Мумия в джинсах и кроссовках довольно бодро подошла к нему, указывая костлявой рукой вглубь подвала (или это не подвал?).

– Вы меня не сможете выжить отсюда, – поднимаясь, сказал ему Генри, – я не боюсь вас. Не знаю, чай Виктории или лесной воздух мне навеивает такие сны, но вы – ненастоящие. Сейчас я сплю рядом с Оливией и я возвращаюсь к ней. Вам меня не запугать. Хрен вам, дохляки!

Кто-то из толпы рассмеялся. Генри заметил, что одежда его напоминала военную форму, которая уже изрядно истлела, не давая возможности определить, какая именно это была форма.

– Уходи, – с трудом сказал мертвяк в рубашке. Он снова протянул руку к Генри, но тот не дал себя ухватить.

– Я уйду, – сказал Генри, – но я уйду к ней, а не туда, – он указал на темноту, которая, как он знал, ведет к выходу в лес.

Генри обошел толпу высушенных живых трупов, держа перед собой лампу. Он направился к винтовой лестнице. Один из мертвецов хотел кинуться на него, но тот, что был в рубашке (единственный, у кого еще не сгнил язык, как решил для себя Генри), остановил его костлявой рукой. Он сам медленно пошел за Генри, не пытаясь его догнать, рядом шел высокий мертвый парень в джинсах.

– Он – труп, – еле разборчиво произнес болтающий мертвец. Он повернулся к тому, что был в джинсах. – Как ты, – добавил он.

Генри проснулся весь в холодном поту. Оливия мирно спала рядом, зажав между ног белую подушку. Генри почувствовал себя маленьким мальчиком: он хотел в туалет, но ему было страшно слезть с кровати и отправиться в небольшую темную комнату. Он прижался к Оливии, не желая признавать того, что ищет в этих объятиях защиты. Девушка нежно улыбнулась во сне и обняла Генри в ответ.

«Это только сны, – подумал он, успокаивая самого себя, – просто нехорошие сны. Это все из-за того, что случилось перед отъездом. Если бы мой шеф не изменял своей жене, этого ничего бы не было. Приеду, запишусь на прием к психологу».

«Наивный», – прозвучал в голове второй голос. Тот, что исходил из иссохшего посеревшего рта.

– Я видел наверху старые картины и пустые рамы, – сказал Генри за завтраком. – Могу я посмотреть их, чтобы выбрать раму для портрета?

– Почему бы и нет, – ответила Кларисса. – Я и сама об этом думала.

– Отлично. Когда можно будет?

– В любое время, – сказала женщина, – конечно, если согласуешь это с Викторией.

– Надо выехать за покупками, – сказала Виктория, проигнорировав тему чердака.

– Ах, да, я совсем об этом забыла, – согласилась Кларисса. – Мы поедем сейчас же после завтрака, а по возвращению вернемся к работе. Да, Генри?

– Могу я с вами? – спросил он.

– С нами? – удивилась Кларисса. Оливия молча ела овсяную кашу, сваренную на молоке с ягодами.

– Мне необходимо сделать пару звонков, – пояснил парень. – Там ведь есть мобильная связь?

– Что скажешь на это, дорогая? – спросила Кларисса.

– Езжайте, – наконец сказала девушка, – я останусь здесь.

– Ты не поедешь с нами? – удивился Генри.

– Я приехала, чтобы отдыхать, а не ездить по магазинам, – лениво ответила Оливия. – Я буду в библиотеке, буду читать.

Бесконечный серпантин лесной дороги снова сбил Генри с толку. Виктория сидела возле Клариссы, которая, как и всегда, выглядела ослепительно. Сам Генри сидел на заднем сиденье. Деревья мелькали одно за одним, гипнотизируя усталое сознание парня. Он не сразу опомнился, когда заметил, что вместо деревьев стали мелькать иссушение костлявые лица с черными впадинами вместо глаз. Генри насторожился, страх пробежал по телу, сотрясая поджилки, а лица все мелькали между листвы. Генри обернулся – на земляной дороге вслед выезжающего из леса Мерседеса стояло несколько мертвых тел, которые вели себя так, словно они живые, глядя вслед машине. «Должно быть, выбрались в лесу через заброшенный выход из подвала», – промелькнула безумная мысль в голове Генри, зачатая и родившаяся без участия здравого смысла.

Это был небольшой городок, который наполняли исключительно маленькие частные домики. Выглядели они аккуратными и ухоженными. Кларисса подъехала к заправке, на территории которой находился небольшой супермаркет.

– Ты идешь с нами? – спросила она Генри, повернувшись к нему.

– Я хочу позвонить, – ответил тот, – но, если понадобится моя помощь, позовите меня.

Он вышел из машины, с радостью обнаружив, что на экране впервые за несколько дней горит значок мобильной связи. Связь была неустойчивой, график поиска то и дело опускался вниз. Генри, держа телефон над головой, стал бродить по пустой территории заправки. В какой-то момент связь установилась, и телефон принялся издавать всевозможные сигналы оповещения, получая сообщения на все установленные на нем приложения. Генри игнорировал их все, пока искал номер Итана.

– Ты где пропал, мать твою? – закричал в трубку Итан.

– Привет, дружище, – сказал, улыбаясь, Генри, – я так рад тебя слышать!

– Тебя что, продали в рабство? Я уже думал, что подожду еще пару дней и приступлю к твоим поискам. Почему ты не выходишь на связь?

– Со мной все в порядке, правда, – ответил Генри, – просто в доме тети Оливии абсолютно не ловит связь.

– Вы там что, в пещере живете? – ухмыльнулся Итан.

– Нет, но дом стоит в чаще леса, и кроме них других жильцов там нет.

– О, да тебе подфартило, брат, – рассмеялся парень. – Когда домой? Я уже заждался.

– Еще минимум неделя, – ответил Генри. – Я принялся писать портрет Клариссы, это тетя Оливии… Я должен закончить его.

– Тоже мне, отдых… И там работать заставили.

– Мне это в радость, ты же знаешь…

Итан что-то говорил Генри, но тот ничего не смог разобрать.

– Я тебя не слышу, Итан… Связь плохая. Скоро увидимся. Я соскучился. Может быть даже выпьем пива вместе!

– А Оливия знает? – раздался голос за спиной.

Генри обернулся и увидел перед собой Клариссу. Он лишь улыбнулся в ответ.

– Виктория на кассе, расплачивается, – сказала Кларисса, – ты не мог бы помочь ей донести сумки до машины?

– Конечно, без проблем, – ответил Генри и затолкал свой телефон в карман. Тогда он еще не знал, что больше ни с кем и никогда уже не будет разговаривать по этому телефону.

Когда он вошел в магазин, пожилая женщина уже сгружала в тележку заполненные пакеты. Генри быстрым шагом подошел к ней и стал помогать. Продавец, мужчина лет сорока пяти, хозяин магазина, как предположил Генри, удивленно наблюдал за парнем. Кроме этого Генри заметил и то, что за самим мужчиной не менее пристально наблюдала Виктория. Он обернулся, чтобы перед выходом бегло осмотреть магазин и поймал на себе несколько мрачных взглядов тех немногих покупателей, которые стояли, как истуканы, и провожали своими взглядами его и Викторию.

– Странные люди, – сказал Генри, когда они выходили.

– Странных людей не бывает, – ответила Виктория, – есть люди приспособившиеся к жизни и есть те, кто всегда будет чем-то возмущен и недоволен. Это не странность, но это и не норма. Эх, ладно, не заморачивайся… Идем.

– Вы же жили здесь, верно? – спросил Генри, подходя к машине.

– Жила. Вместе со своим мужем, пока он не умер два года назад. Тогда я переехала к Клариссе.

– Я вам не нравлюсь? – спросил Генри неожиданно и достаточно прямо.

Женщина остановилась у багажника серебристого Мерседеса, повернулась к Генри.

– У меня нет выбора, – сказала она, – Оливия выбрала тебя. Неважно то, нравишься ты мне или нет. Будет так, как должно быть. Мне с тобой не жить… Однако, Генри, кажется, ты хороший парень.

– Как съездили? – спросила Оливия, стоя на пороге дома.

– Все как всегда, – ответила Кларисса. Она стояла около машины и ждала, пока Генри достанет все покупки.

– Дозвонился до Итана?

– Да! Чему очень рад, – улыбался Генри. – Он соскучился и ждет нас.

– Нас? – совсем без юмора спросила девушка. – Он ждет тебя!

– А даже если и так. Что с того? Мы знакомы с ним много лет. Он – мой лучший друг.

– Не ссорьтесь, – с улыбкой сказала Кларисса. – Мне сегодня он еще нужен в хорошем расположении духа, – она приобняла Генри. – А ты, молодой человек, запомни, что женщина всегда будет ревновать тебя к друзьям. Это вполне естественно для любящего человека. Но переборщить, конечно же, можно. Это все вспышки гормонов в нашем микрокосмосе, – она показала пальцем на свою голову. – Будь снисходительнее…

– Ты хорошо спишь? – задала Кларисса неожиданный вопрос, от которого Генри чуть было не выронил кисть.

– Да, а почему…

– Ты выглядишь нервным, – перебила она его. – Других поводов для беспокойства, как только плохой сон, я не вижу.

– Плохо, – признался Генри и продолжил наносить краску на холст.

– Нехорошие сны?

– Немного, – слукавил Генри. А может и нет. Он был не уверен в том, что он видел вот уже несколько раз: сны, галлюцинации или же это все-таки были призраки старого дома. «Слишком мрачно для призраков», – снова подумал он.

– В смерти нет романтики… – печально произнесла Кларисса.

– Что? – удивился Генри.

– Люди отождествляют чужую смерть с романтикой, приписывают готике некий чарующий образ, который только обманывает. И обман этот действует лишь до той поры, пока смерть не встретится лично: в реальной жизни. Или в снах.

– Вам что-то известно? – спросил Генри.

– Все, что происходит в стенах этого дома, мне так или иначе становится известно, – ответила Кларисса. – Расскажешь о своих снах?

– Не думаю, – Генри все же отложил кисть. – Я думаю, что это последствия того, что за день до приезда сюда у моих ног приземлился мой шеф…

– Он умер рядом с тобой… – сказала Кларисса, отведя взгляд в сторону. – Помнишь, я говорила, что души, умершие в определенном месте, остаются там навсегда?

– Мы говорили об энергии в теле человека, – уточнил Генри.

– Неважно. Как ты думаешь, где сейчас его душа? Могла она остаться рядом с тобой?

– И не давать мне нормально спать?

– Кто знает…

– Я ни разу не видел во сне своего шефа.

– А кого ты видел? – Кларисса наконец перевела взгляд на Генри, который снова начал рисовать.

– Я не говорил, что видел кого-то, – ответил он.

Кларисса рассмеялась, и этот смех не понравился Генри. Дальше они работали в тишине, которая тяжестью нависала между ними.

Вечером Генри сослался на усталость после работы, на самом же деле ему просто хотелось побыть одному. Он думал над словами Клариссы. Неужели и правда виной всему – самоубийство его шефа?

Внизу ужинали три женщины: юная Оливия – невеста Генри, самодостаточная Кларисса – хозяйка такого старого и такого странного дома и пожилая Виктория – горничная, которая может сойти за заботливую бабушку молодой девушки, что приехала погостить в своем фамильном имении.

А в комнате на втором этаже, с витражным рисунком на окне в виде темного цветка, лежал на кровати молодой художник, работающий дизайнером, пребывающий под впечатлением от нездоровой атмосферы этого дома. Дома в лесу.

Глава 6

Да, дорогу он сам не найдет. Это он уже понял. Да и зачем? Он же не пленник. Он приехал со своей девушкой к ее тетке, которая на самом деле приходится ей двоюродной бабушкой. Кажется (Генри уже ни в чем не был уверен наверняка). Они же не виноваты в том, что их дом находится в столь удаленном месте, что мобильная связь туда не доходит? Они не виноваты в том, что дом этот стар настолько, что бесконтрольно издает странные звуки, как и полагается дряхлому старику. И уж тем более они не причастны к тому, что Генри видит в своих снах, потому что это и не сны вовсе. Он сходит с ума. Но с чего бы?

Надо спросить об этом у того в джинсах, с черными дырами вместо глаз. Ах, точно… Он же не ответит – не может говорить. Болтает другой, тот, что в рубашке.

Среди деревьев шумел ветер, шелест листьев пугал, ведь за ним мог скрываться шум от приближающихся шагов. Генри заблудился. Он хотел найти путь к цивилизации, чтобы позвонить Итану и рассказать ему обо всех странностях, происходящих с ним в фамильном имении Дунканов, но дорога не вывела его никуда. Наоборот. Сперва он ходил кругами, а потом заблудился окончательно.

Впереди показались знакомые деревья. Но как деревья могут быть знакомыми? Они не подскажут правильное направление. Или подскажут?

Да, Генри определенно их уже встречал. Впереди был просвет (хотя ночью просвет – это нечто иное), деревья заканчивались. Да, он вышел из леса. Но куда?

Темно, не разобрать. Какая-то каменная постройка. Дверь. Зачем он ее открывает? Но открывает же.

«Склеп», – проносится в голове. Сюда они не входили. Кларисса тогда сказала, что это место для Оливии слишком болезненно. Здесь, кажется, лежит ее мама? То есть это склеп намного свежее тех могил, на которых Генри уже бывал. Да, однозначно, решил он, здесь лежит и дочка Клариссы, и ее муж. Тогда зачем ему сюда спускаться?

Однако он спускается. Темно. В кармане лежит телефон. Бесполезный телефон, который не может выполнить свои прямые функции. Но фонарик в нем есть, а заряд без мобильной сети сохраняется достаточно долго.

Генри светит себе под ноги, опускаясь все ниже. Глубина не велика: он спустился примерно на метра три-четыре под землю (в тот страшный подвал, кишащий мертвецами, он спускался куда дольше). Сырость, запах тлена: как и положено для такого места. Вот и комната.

Он ожидает увидеть имена. Имя дочки Клариссы. Как ее звали? Ему стыдно, но он не помнит имени матери Оливии (или она ему никогда его не называла?). Ему хочется крикнуть, но он не кричит: ему это видеть не в первой. «Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь…»

Восемь тех, кто когда-то был живым. Генри насчитал восьмерых. Среди них был парень в джинсах и тот, что немного умел болтать. «Мы учимся говорить, когда становимся старше, а у них запущен обратный процесс», – подумал Генри.

Они стояли вдоль стен.

– Чего вы здесь делаете? – спросил Генри, не понимая, зачем.

Страшно? Да, ему было страшно, но он решил не показывать страх, а завуалировать его смешками. Он-то не видел со стороны, что смешки эти были явно истерическими.

Мертвецы стояли. Кто как мог. Они смотрели на него? Кажется, да, смотрели. Вот только чем? Привидения должны приходить полупрозрачными, иметь при себе глаза… Он думал об этом. Но что правдоподобнее: смотреть призрачными газообразными глазами или вполне осязаемыми черными глазницами? «Ни то, ни другое», – подумал Генри. Однако их лица были направлены на него. Болтливый парень пытался что-то сказать.

– Я тебя не понимаю, – ответил Генри.

– Кига, – произнес мертвяк.

– Книга? – переспросил Генри. Тот утвердительно кивнул. – При чем тут книга?

Костлявые руки сложились в ладони, а затем раскрылись, имитируя раскрытие книги.

– Я начал читать книгу, – сказал Генри. – Какое тебе до этого дело?

Мертвяк отрицательно замахал головой и сделал шаг навстречу Генри. Остальные сделали то же самое. Нижняя челюсть Генри задрожала. Фонарик на телефоне продолжал светить в пустые глазницы. Теперь ему стало очень страшно – кажется, он разглядел внутреннюю часть затылочной стороны черепа.

«Болтливый» мертвец снова повторил жест ладонями.

– Кажется, я начинаю понимать, – ответил Генри, – это ты сбросил книжку в библиотеке?

Мертвец одобрительно закивал.

– Там было написано… о Джонатане? Ты – Джонатан?

Восемь высушенных мумий снова «оживились» и зашагали к единственному живому в их компании парню.

– Я прав? Тебя зовут Джонатан?

Тот замахал рукой, после чего костлявыми фалангами указательного пальца указал на мертвеца в джинсах и кроссовках. И те, и другие болтались на костлявом теле.

– Он – Джонатан?

Генри задумался над абсурдностью этой ситуации. Что? Где он и с кем разговаривает? Почему он с ними разговаривает? И как такое вообще возможно?

А потом ему стало не до раздумий. Костлявые руки со всех сторон потянулись к нему. Отпираться было бессмысленно: восемь против одного. На секунду появилась надежда, что силы в высохших руках не осталось. Но потом Генри понял, что уже тот факт, что мертвецы могут ходить и даже говорить с ним, не исключает и возможности того, что они будут достаточно сильными. Вот только для чего?

Он кричал. Не помнил, что именно, но кричал. Он увидел могильные плиты, лежавшие на старых каменных гробах. «Только не девочка…» – пронеслась мысль. Но на одной из плит он увидел нацарапанные инициалы: «J.K.». Генри попытался вспомнить, как звали многочисленных покойных родственников своей невесты, но на ум никто не пришел. Рядом была еще одна плита, и на ней тоже были инициалы, нацарапанные, кажется, сравнительно недавно. «H.H.». «Henry Harris (Генри Харрис)» – понял он. Вот теперь он стал упираться. Он толкался, кричал, звал на помощь. Ощущение того, что все это фарс и сон, покинули его окончательно после того, когда восемь пар костлявых рук заталкивали его в гроб.

Тогда он и проснулся.

– Ты какой-то мрачный, – сказала Оливия за завтраком.

– Мне не по себе, – сухо ответил Генри.

– Плохие сны? – с интересом спросила Кларисса, запивая блинчики кофе.

Генри поднял на нее глаза, но ничего не ответил.

– Ну, хочешь, мы сегодня уедем домой? – спросила Оливия.

– Я должен закончить работу, – сказал Генри.

– Неужели этот портрет важнее твоего состояния? Может, тебе не подходит здешний воздух? – заботливо говорила Оливия.

«Воздух этого дома», – подумал Генри.

– Я не привык бросать начатое, – ответил он.

– Ты почти не притронулся к еде, – заметила Кларисса. – Того гляди, еще и истощаешь так.

– Нет аппетита.

– Я тоже настаиваю на том, чтобы ты поел, – добавила Оливия. – Зачем ты мне будешь нужен худой и больной? – она мило рассмеялась.

Генри медленно осмотрелся вокруг: слева от него сидит его любимая девушка, напротив – ее тетка, недалеко от стола стоит пожилая женщина, именуемая в этом доме прислугой. Три женщины. «Что я, черт побери, здесь делаю?!» – подумал он.

– Кто такой Джонатан? – неожиданно для самого себя задал вопрос Генри.

Воцарилась тишина. Кларисса медленно поставила чашку с кофе на фарфоровое блюдце, Оливия сконцентрировалась на разрезании с помощью ножа и вилки блинчика, политого вишневым джемом, а Виктория уставилась прямо на Генри.

– Что? – тихо переспросила Кларисса, когда ее чашка наконец издала благородный цокающий звук от соприкосновения с блюдцем.

– Кто такой Джонатан? – повторил вопрос Генри.

– Здесь нет никакого Джонатана, – ухмыльнулась женщина.

– Генри, ты меня пугаешь, – сказала Оливия.

Он допил кофе одним глотком, поставил свою чашку куда решительнее, чем это сделала Кларисса, и сказал ей:

– Я буду ждать в библиотеке.

«А я скажу, что и величайшие грехи мира рождаются в мозгу, и только в мозгу», – прочитал шепотом Генри и захлопнул книгу, снова оставив в ней свой билет, в котором была указана станция, до какой он так и не доехал. Голова сама повернулась к полке, с которой не так давно упала книга Брэма Стокера. Ведь это было, он не придумал! Она действительно падала, он действительно читал текст, в котором говорилось о герое по имени Джонатан. Сознание играет с ним злую шутку.

Да, ему не хватало рядом Итана. Вот так, в отсутствии людей, ставшими нам близкими, мы понимаем, насколько зависимы от общения с ними.

Шуршание. Генри решил, что это шуршит старая юбка черного платья Абигейл Дункан. Он прислушался, но шум шел не от двери, в которой вот-вот должна была появиться Кларисса. Шум шел от противоположной стены.

Генри отложил книгу. Шуршание становилось все громче. У стены стоял старый большой письменный стол, столешница которого была выполнена, видимо, из цельного, залакированного сруба дуба. Звук шел из-под стола, но там ничего не было. Генри наклонился – пусто. Шум прекратился.

Над столом висела картина. Не портрет, нет. Просто картина. Он уже видел ее раньше, но не рассматривал так близко – Генри вплотную подошел к стене, обойдя стол. На картине был изображен дом. Тот самый дом, в котором он сейчас находится. Художник смотрел на него со стороны кованных ворот. Здесь был пруд, многочисленные цветы. Взгляд скользил по полотну, всецело увлекая внимание Генри. Он увидел в окне первого этажа силуэт. Определенно, это была девушка. Генри пристально изучал мелкие детали, пытаясь понять и сопоставить то, что он видит на холсте с лицами на портретах в галерее. Именно поэтому он не заметил, как из вентиляционной решетки, которая находилась внизу стены как раз под картиной, тянутся длинные тонкие пальцы с длинными, острыми ногтями. Они удлинялись, чтобы дотянуться до ноги парня и дотянулись бы, если бы в тот момент в библиотеку не вошла бы Кларисса, вынудив их скрыться за решеткой.

– Извини, что заставила ждать себя, – сказала она.

– Все в порядке, – ответил Генри, – я пока наполнялся вдохновением.

– Приступим?

Он работал долго и молча. Ему хотелось скорее закончить работу, чтобы уехать из этого места. Ничего не произошло, все, что он видел – было лишь снами, тетя Оливии была с ним приветлива, однако все же Генри было здесь не по себе. Он был рад, что Оливия предложила уехать раньше. «Если я справлюсь за три дня, мы еще успеем провести до конца отпуска несколько дней дома, с утра до утра валяясь в постели. Но обязательно один вечер посвятить посиделкам с Итаном в баре. С пивом».

Глаза… Глаза Клариссы было очень сложно изобразить. Взгляд каждый день был другим. Да что там каждый день, ее глаза выглядели иначе даже после небольшого перерыва на обед. То хищные, то соблазнительные, то мудрые, то пустые. Сейчас на Генри смотрели два лукавых голубых куска льда. Определенно. И его это пугало. К тому же он замечал, что взгляд Клариссы то и дело отвлекается на что-то. Один раз он проследил за направлением, куда она поглядывает, но не увидел в том месте ничего, кроме вентиляционной решетки.

Два дня он читал, пил кофе, писал портрет Клариссы, затем пил чай. Ел плохо, хотя Виктория не переставала удивлять своими кулинарными способностями. Создавалось впечатление, что она хотела закормить Генри: порции, что ему предлагались, были внушительными, но Генри не съедал и половины, несмотря на превзойденный вкус еды.

С Оливией отношения стали холоднее, чем были до приезда в этот дом.

– Ты веришь в призраков? – спросил он ее однажды вечером перед сном.

– Тебе все-таки снятся кошмары? – ответила девушка вопросом на вопрос.

– Этой ночью мне ничего не снилось, потому что я почти не спал.

– Так вот, откуда эти жуткие круги под глазами! – воскликнула Оливия. – Прекращай пить кофе и крепкий чай. Ты должен выспаться, если хочешь быстрее закончить портрет Клариссы.

– Ты не ответила на мой вопрос, – спокойно сказал Генри.

– Ты о призраках? – Оливия рассмеялась. – В детстве я думала, что что-то такое видела. Но это все дом… Он очень стар и хранит в себе много воспоминаний. Не все они хорошие. Мы это знаем, поэтому может привидеться всякое.

– А что ты видела?

– Я же говорю, это было в детстве, – сказала Оливия. – Это было в галерее. Если оказаться там ночью, кажется, что портреты следят за тобой. Вот я и испугалась их в ночное время. Мне показалось, что каждая пара глаз следит за мной. А потом пришла мама… И успокоила меня.

– Если хочешь, можем поговорить о ней, – предложил Генри.

– Нет. Спасибо за заботу, но нет. Я не из тех людей, кому становится легче, когда они выплакиваются. Я переживаю эту боль снова и снова, мне не полегчает. Мамы не вернуть. Зачем ворошить больные воспоминания?

– А хорошие?

– А хорошие всегда при мне.

– Я соскучился, – ласково сказал Генри.

– Что? Но мы же здесь всегда рядом, – рассмеялась Оливия.

– Между нами все как-то не так, – ответил он. – Дома мы были вдвоем, даже когда рядом был Итан. Здесь я лишний, здесь ты – с Клариссой, даже когда рядом с Клариссой я. Мне тебя не хватает в этом большом доме.

Оливия очень нежно посмотрела на Генри. Она была в майке и пижамных шортах. Все, как дома. У них дома. Она обняла его, стала целовать в шею. Генри отвечал тем же. Они любили друг друга так же страстно, как и прежде. Оливия хотела доказать ему, что ничего не изменилось, что между ними все также, как и было до приезда сюда.

Все. За исключением того, что на мгновение за спиной Оливии Генри увидел парня. Он готов был поспорить, что это были те самые кроссовки и джинсы, футболка выглядела чистой и красиво облегала развитый мускулистый торс под ней. Глаза были на месте. Парень выглядел вполне живым, на вид – около сорока лет. Генри вскрикнул, но Оливия не обратила на это никакого внимания, а через секунду за ее спиной уже никого не было. Генри изо всех пытался не подавать виду, что что-то не так. Он не хотел пугать Оливию, но уже знал, куда пойдет, когда она заснет.

Спускаясь на первый этаж, Генри снова думал о том, что ведет себя также, как большинство героинь в глупых малобюджетных фильмах ужаса, но теперь уже наяву. Наверняка наяву. Но он шел не в подвал, а в галерею, к тому же на этом этаже расположена комната Клариссы, а прямо над ним – комната, где спит его Оливия, да и что может быть опасного в галерее? Это всего-навсего комната с картинами на стенах.

Он включил свет и повернулся лицом к стене, на которой висели портреты. Та, другая, взрослая Оливия смотрела на него холодным взглядом, но Генри готов был поклясться, что, добавь этому взгляду немного тепла и нежности, он был бы точно такой, как у его любимой девушки. Он перешел к портрету юной Клариссы. Несомненно, тот был написан давно. Генри подошел ближе. Он смотрел в ее глаза, хотя было ощущение, что это она смотрит на него своими голубыми глазами, которые излучали то ли страсть, то ли печаль, то ли ненависть. Он определенно знал их.

Генри подошел к полотнам, на которых были изображены Абигейл и две ее дочери. Та, что была старше, выглядела очень серьезной девочкой, младшая же весело и так по-детски улыбалась, что портрет больше напоминал фото, сделанное в удачный момент. Художник постарался, ведь в то время редко изображали такие улыбки. «Всякий портрет, написанный с любовью, – это, в сущности, портрет самого художника, а не того, кто ему позировал. Не его, а самого себя раскрывает на полотне художник», – пробормотал Генри слова Бэзила.

В этот момент погас свет. Генри подошел к выключателю, несколько раз нажал на него – безрезультатно, света не было. Он проверил брюки: карманы были пустыми, телефон он уже отвык брать с собой. Слабое лунное свечение попадало в галерею сквозь три окна. Понадобилось около десяти секунд, чтобы Генри смог сориентироваться в комнате и что-то увидеть. Однако он увидел даже больше, чем рассчитывал.

На него смотрело множество пар глаз. Неживых глаз, изображенных на картинах в неживых, нарисованных маслом глазницах. Было жутко. Он смотрел на портреты слева направо, медленно пятясь назад. Ему казалось, что на некоторых картинах глаза словно светились. Он бы предположил, что это лунный свет отражается от полотен, но окна располагались на той же стене немного дальше так, что слабый свет, пробивающийся сквозь стекла, никак не попадал на картины. Однако глаза горели. Генри снова стал подходить ближе.

– Одна, вторая… – считал он, говоря шепотом. Он заметил, что глаза «горели» не у всех. Генри присмотрелся: юная Кларисса, взрослая Оливия, маленькие девочки, изображенные рядом с Абигейл и еще один портрет, которому он никогда не придавал особого значения: молодая девушка, также определенно жившая в викторианскую эпоху. Генри готов был поклясться, что кисть, написавшая этот портрет, принадлежала тому же автору, то написал и портрет юной Клариссы – ее мужу Чарльзу. Почему именно они? Генри подошел ближе к портрету неизвестной ему девушки, потом к портретам Абигейл и ее маленьких дочерей. Серьезная девчушка, чье изображение висело справа от матери – одно лицо с той девушкой. Может ли это быть один и тот же человек? Было темно, но глаза горели одинаково. Казалось, он видел это лицо не только на холсте. Генри напряг память… Фото с чердака? Да, возможно, девушки были похожи. «Какой же там был указан год? Кажется, 1970». Генри снова стал пятиться, чтобы рассмотреть общий вид галереи.

Шуршание. Он резко повернул голову вправо и заметил пышную черную юбку.

– Кларисса? – негромко позвал он. Юбка скрылась в коридоре, продолжив шелестеть там. Генри пошел за ней. – Кларисса! – позвал он немного громче.

– Генри? – услышал он голос Клариссы за своей спиной. Женщина в белом шелковом халате, накинутом на ночную рубашку, шла со стороны галереи, держа в руках подсвечник с тремя горящими свечками.

– Но… – начал было Генри. – Платье… Я видел платье, – сказал он.

– Платье? – удивленно переспросила Кларисса и взглянула на свой белый халат. Ее волосы были распущены и спускались с плеч на грудь волнистыми локонами. Генри бегло посмотрел на нее (совсем не так, как привык смотреть его внутренний художник), затем он повернулся в сторону, в которой видел и слышал платье.

– Там, – указал он, – была женщина в черном платье. В ее платье, – он показал пальцем на изображение Абигейл.

– Я думаю, тебе показалось, – сказала Кларисса. – Видимо, сгорел трансформатор… Печально, но такое уже случалось.

– Кларисса, – продолжал Генри, – я видел женщину в платье Абигейл.

– Дорогой мой, сейчас это платье висит в моей комнате, – ответила женщина. – И я видела его, когда выходила оттуда пять минут назад. Как видишь, я сейчас не в нем, а кто-то другой не успел бы его надеть так быстро.

– Но я видел…

– Тебе показалось. Я уже говорила, это старый дом. Он…

– Хватит! – закричал Генри. – Я видел женщину в черном платье! Я бы мог отнести все свои кошмары ко снам, сослаться на сдвинувшиеся мозги после того, как мозги моего шефа заляпали мои ноги. Но я не псих! А в призраков, что бы вы мне не внушали, я не хочу верить! Зачем вы меня пугаете?!

– Что здесь происходит?

Оливия спустилась со второго этажа, светя фонариком себе под ноги. Она была сонной.

– Твой жених решил, что мы хотим его запугать, – спокойно сказала Кларисса.

– Что за бред, Генри? – возмутилась Оливия. – И что со светом?

– Генератор, – сказала Кларисса. – Я так думаю.

– Оливия, – сказал Генри, – я не сошел с ума. Но, я клянусь тебе, что только что видел женщину в черном платье. В том самом черном платье.

– Абигейл? Ты думаешь, что видел Абигейл? – вполне серьезно спросила его Оливия.

– Нет! – взмолился Генри. – Я не хочу верить в призраков.

– Конечно, мальчик мой, проще все списать на уставший мозг, – печально произнесла Кларисса. – Утром проверим, что с генератором. А пока – всем спокойной ночи. Оливия, проведи своего молодого человека в вашу комнату. Я надеюсь, Генри, – сказала она перед тем, как выйти из галереи, – что завтра мы окончим наш совместный труд. Я признательна тебе за это, прошу простить меня, если я была резкой. Наши слабости не должны влиять на искусство. Верно?

– Верно, – обреченно кивнул Генри. Кларисса оставила их одних. – Оливия, если ты не против, я выйду во двор. Мне нужен свежий воздух.

– Конечно, Генри, конечно, – согласилась Оливия. – Дать фонарик?

– А как же ты?

– Я знаю этот дом, как свои пять пальцев, и легко найду дорогу даже в темноте, – сказала с легкой улыбкой на губах девушка.

– Не будешь бояться?

– Кого? – рассмеялась она. – Это пусть они меня боятся. Держи. Я буду тебя ждать.

– Не хочешь со мной? – спросил Генри.

– Я думаю, тебе надо побыть одному, – сказала Оливия и пошла наверх.

Генри смотрел ей вслед, освещая лестницу фонарем. Затем он пошел в коридор, где, как он был уверен, несколькими минутами ранее прошла женщина в черном платье. Он вышел в холл, подошел к входной двери и повернул ручку. «Открыта, – подумал Генри, – дверь всегда открыта, как и ворота. Они не боятся, что к ним кто-то вломится?»

Он вышел во двор. Свежий ветер, что дул из леса, стремительно наполнил легкие свежестью, оставив в носу приятный аромат хвои. Генри присел на ступеньки и выключил фонарь. Все, что он видел перед собой, было прекрасно. И это «прекрасно», наверняка, разглядел бы не только художник, но и простой человек.

На какое-то время Генри стало очень спокойно. Оливия была права – ему необходимо уединение. Нет, он не хотел дочитывать «Портрет Дориана Грея» просто потому, что он никогда особо-то и не любил читать! Он не хотел выслушивать рассказы Клариссы о ее многочисленной покойной родни, и наплевать на не состыковки а датах. Ему было хорошо теперь, здесь: во дворе огромного старого дома, стоящего в центре древнего леса. Он – художник, и сейчас он любуется красотой ночи. Возможно, он когда-то по памяти нарисует то, что видит сейчас. Но лишь по памяти, задерживаться или возвращаться сюда он не хочет.

– Генри, – услышал он. Генри никак не отреагировал, потому что, он был уверен, что это ему лишь показалось, ведь лес шумит, листва шелестит на ветру. Шелест… Может и вправду не было никакого платья, лишь шелест листвы… Но откуда в доме ветер?

– Генри… – зов повторился. На этот раз сомнений не было, Генри услышал свое имя.

– Кто здесь? – он встал на ноги и включил фонарь. Ему показалось, что голос позвал его в третий раз. Генри стал светить в разные стороны, но никого и ничего не замечал. Он спустился со ступеней, прошел немного вправо. Сделав несколько шагов, он остановился, как вкопанный. Фонарь был слабым, но он смог осветить темную женскую фигуру, на которой было надето пышное (наверняка, черное, подумал Генри) платье. Женщина стояла недалеко от домика, в котором жила Виктория. Она просто стояла: ровная осанка, руки сложены в замок на уровне живота, волосы подобраны. Женщина находилась на расстоянии примерно ста метров от Генри и не шевелилась.

– Я видел ее, – тихо себе под нос произнес Генри, – я видел ее. – Абигейл? – сказал он громче.

Женщина развернулась и пошла в сторону небольшого домика. Генри молча светил ей вслед, пока она не скрылась в деревьях за домом. Он знал, что за ними находится, и почему-то ему казалось логичным, что женщина ушла именно туда.

В доме Виктории загорелся свет. Она подошла к окну, держа в руках свечу в подсвечнике, отодвинула занавеску. Генри смотрел на нее, а она на него. Это длилось несколько секунд, а потом она задернула штору и задула свечу.

«Я никому ничего не расскажу, – подумал Генри, глядя то на дом Виктории, то вслед женщины в черном платье, – или сочтут, что я псих, или, если они знают обо всем, только высмеют меня».

Он развернулся, чтобы уже вернуться в дом, но от ужаса уронил фонарь на землю: перед ним стояли те самые восемь мертвецов, восемь высохших мертвых тел. Они были ближе, чем расстояние вытянутой руки. Генри задрожал от ужаса.

Парень в джинсах потянул к Генри свои костлявые пальцы. Он положил свою руку ему на плечо и, что было силы, сжал ее. Генри оттолкнул от себя того, кого он назвал в прошлый раз Джонатаном, и отпрыгнул назад.

– Чего вы все от меня хотите? – он старался не кричать. Невзирая ни на что, он боялся напугать Оливию – окно их комнаты выходило как раз на то место, где он сейчас стоял.

Восемь костлявых рук поднялись и стали выкручиваться в давно сгнивших суставах, чтобы указать своими длинными темно-коричневыми пальцами в сторону кованных ворот. Генри с ужасом смотрел на мертвецов, чьи левые руки были выкручены назад.

– Я не уйду без нее, – сказал он. – Оставьте нас в покое. Мне не нужен ваш дом. Я закончу работу и уйду.

– Не уйдешь, – с трудом выговорил болтливый мертвяк. – Она не даст.

– Кто? Женщина в черном платье? Это была Абигейл, я прав? А кто вы?

– Иди или останься, – болтающейся челюстью произнес мертвец в рубашке, – гробов хватит.

– Гробы в склепе? – спросил Генри.

– Уходи.

Скрежет. Да, точно, это был скрежет. Генри обернулся и увидел, как со стороны кладбища к нему навстречу идет еще один неживой. Он выглядел иначе: ровная походка, идеальная осанка, темные брюки, пиджак и… лопата. Он волочил за собой лопату, и та скрежетала по каменной дорожке. Мужчина не мог быть живым: на этой вечеринке кроме как для Генри, больше нет места тем, кто еще дышит: Генри был в этом уверен, однако выглядел тот странно: его костюм явно не принадлежал этому веку. Мужчина приближался все ближе, Генри посветил ему в лицо фонарем: темные волосы, благородные черты лица, прямой нос и гордо поднятый подбородок, кожа была серо-белой, но все еще оставалась на своем месте. Кажется, эту физиономию Генри уже встречал в галерее…

– Да сколько же вас здесь? – крикнул он и снова повернулся к восьмерке мумий. Теперь они тоже выглядели иначе: одежда не была грязной, под кожей на теле имелся подкожный жир и даже, пожалуй, мышцы, глаза были на месте: мутные, пустые глаза на фоне бледной мертвой кожи. Художник молниеносно изучил все восемь лиц, отметил, что джинсы Джонатана не так давно вышли из моды, как и его кроссовки, а такие туфли, какие были надеты на «болтливом» парне, никто не носит уже лет так двадцать пять-тридцать.

– Вам не выгнать меня! – крикнул он.

После этого лопата с гулом врезалась в его голову, болезненно задев висок и затылок.

Занавеска шелохнулась.

Глава 7

– Как ты мог? – кричала Оливия. – Ты же знаешь, как много для меня значил этот цветок!

Генри отчаянно не понимал, что происходит. Крик Оливии словно шел откуда-то издалека. Словно он, молодой художник, находится в аквариуме, в воде, а кто-то кричит ему снаружи.

Но он был не в аквариуме. Он лежал во дворе дома на дорожке из гравия у самой клумбы, рядом лежала лопата (лопата! – вспомнил Генри), а вокруг была рассыпана земля. Черная такка была снова вырвана с корнем.

– Оливия, я не… – пытался пробормотать он.

– В прошлый раз это тоже был ты? – не унималась девушка.

– Что? Ты о чем? – Генри все еще не до конца понимал, что происходит.

Во двор вышла Кларисса и ухватилась за голову (слишком переиграно – отметил для себя Генри). Он все еще лежал на земле, даже не пытаясь подняться – понимал, что это дастся ему нелегко.

Голова гудела то ли от удара лопатой, то ли от крика Оливии.

– Это был не я, – смог наконец внятно произнести он.

– А кто же тогда? – закричала Оливия.

– В прошлый раз, – Генри смог сесть, – все указывало на Викторию, но ты рьяно защищала ее. Чего же теперь, не успев меня выслушать, обвиняешь меня? А, любимая?

– О Боже, у тебя кровь! – Оливия резко сменила гнев на милость. – Кларисса, смотри, у него голова в крови!

Кларисса подошла ближе, подняла лопату, рассмотрела ее – на лопате тоже был след от крови.

– По-вашему я сам долбанул себя ею по голове? – спросил Генри.

– Откуда она здесь? – спросила Кларисса.

– Дружок Джонатана принес, – Генри сплюнул грязь изо рта, – кажется, во-он оттуда, – он указал пальцем в сторону деревьев, что росли за домиком Виктории.

– У тебя бред, – сказала Кларисса.

– Я промою ему рану, – вмешалась Оливия.

– Нет, благодарю за помощь, – Генри попытался встать, – но я сам.

Оливия помогла ему подняться.

– Света все еще нет, а значит, не работает ни бойлер, ни насос, – сказала Кларисса. – Сегодня придется отложить написание портрета. Я поеду в город за электриком.

– Нет-нет-нет, – Генри замахал головой, отчего ему стало не по себе, – я планирую завтра же уехать отсюда.

– К сожалению, не выйдет, – ответила женщина, – сегодня пасмурно, а в доме нет света. Писать картину при свечах – это прошлый век.

– Я бы даже сказал: позапрошлый, – ехидно улыбнулся он.

– Оливия, – Кларисса строго посмотрела на девушку, – помоги Генри вернуть нормальный облик, а я пока отлучусь. Виктория, прошу, посмотри, что еще можно сделать с цветком… Если уже ничего, то выбрось его.

– Куда убрать лопату? – спросила Виктория.

– Туда, где она и должна быть, – сказала Кларисса.

– В склеп, – уверенно добавил Генри, продолжая ехидно улыбаться, – где стоят девять гробов.

–Уведи его, – раздраженно сказал Кларисса. – И сделай ему компресс. Твой жених не в себе.

– Да, я не в себе, милая, – сказал Генри Оливии, когда они поднимались по ступеням на второй этаж.

– Я не узнаю тебя! – раздраженно ответила девушка.

– Ты меня не узнаешь? – рассмеялся Генри. – А что же тогда с тобой? Ты ведешь себя так, словно мы чужие, словно ты боишься показать свои чувства при Клариссе. Или никаких чувств нет?

– Генри, ты несешь бред. У тебя сотрясение.

– Да, у меня сотрясение! – оживился он. – Мне надо в больницу! Срочно! Отвези меня в больницу или вызови врача.

– Не думаю, что все настолько плохо… – ответила Оливия, укладывая Генри на постель. – Тебе надо просто отлежаться.

– Ты за меня совсем не переживаешь? – издевательски грубо спросил Генри.

– Переживаю, именно поэтому я сейчас тебя переодену и обработаю рану на голове, – спокойным голосом, без привкуса обиды ответила девушка.

– Лив, – Генри сел на кровать и взял Оливию за руку, – давай уедем. Сегодня, сейчас. Я допишу портрет и без Клариссы, осталось немного. Я потом вышлю его ей. Пожалуйста, давай уедем.

– Мы не можем, – ответила Оливия, – нельзя так с ней. Она не виновата в том, что с тобой происходит.

– А что со мной происходит? – Генри приподнял бровь, посмотрел на девушку. – Ты знаешь, что со мной происходит? Объясни мне, потому что я не знаю, что!

– Отдыхай, – после небольшой паузы ответила она. – Я поеду с Клариссой. Может, найду тебе врача, который согласится приехать в дом.

– Ты уверена?

– Я попробую…

Какое-то время он лежал в полной тишине, глядя в балдахин, нависающий над кроватью. Генри пытался обдумать все, что с ним произошло и понять наконец для себя: сошел он с ума, или в этом доме все же творится что-то неладное.

Кларисса и Оливия уехали. В доме кроме него оставалась только Виктория. Странная женщина. Хотя здесь даже его Оливия казалась странной. Или он просто стал так воспринимать окружающих?

Генри перевел взгляд на дверь. В голове промелькнуло воспоминание о том, чего, как он надеялся, на самом деле не было. Но проверить стоит. Он встал, голова немного закружилась, но головокружение быстро прошло. Генри подумал об Итане и отметил для себя, как сильно он соскучился по другу.

– Вы мне не откроете чердак? – спросил Генри у Виктории.

– Зачем? – недовольным тоном переспросила женщина, обмывая в большой миске с водой крупную курицу. – Холодильник не работает, – решила пояснить она свои действия. – Морозильная камера еще держит холод, но это ненадолго. Придется сегодня плотно отужинать, – с этими словами она тяжело опустила кухонный тесак на шею розовой, общипанной курицы.

– Я видел там пустые рамы для картин, – сказал Генри, наблюдая за размороженной тушкой без головы, – пока работа стоит, я подыщу подходящую, пока еще из окон поступает хоть немного света.

Виктория молча разделывала курицу.

– Я думаю, Кларисса бы одобрила, – продолжал Генри, – Оливия тоже не возражала бы… Можно мне ключ?

Виктория остановилась. Тесак был в ее правой руке, левая рука была вся перепачкана остатками крови из обескровленной тушки и слизью от размороженного мяса курицы. Она не поднимала глаз.

– Тебе так срочно нужна эта рама? – спросила она.

– Не могу сидеть без дела, – добродушно улыбнулся Генри. – К тому же так я смогу скорее закончить работу. Не придется тратить время на подборку рамы после завершения портрета.

– Сдался ей этот портрет… – буркнула Виктория и полезла левой рукой в карман домашнего платья. – Вот, держи, – подала она Генри связку ключей. – Длинный, желтый ключ. Только не лезь туда, куда не стоит.

– А куда не стоит?

– Везде, кроме места, где стоят рамы, – сказала Виктория и отрубала курице окорок. – Там хранится слишком много старинных семейных вещей семьи Дункан. Я думаю, что Кларисса не обрадуется, если ты будешь в них копаться.

– Я учту, – сказал Генри и взял ключи. – Виктория, – замялся он, – а как же вы будете готовить без света? Плита ведь электрическая, если я не ошибаюсь.

– Это старый дом, Генри, – ответила женщина и опустила топор ровно по центру куриной грудины, – здесь имеется печь, в сарае припасены дрова. Мне не впервой с ней обращаться. Я ведь тоже старая…

– Да ладно, – улыбнулся Генри, – вы хорошо выглядите!

– Лесть и обман действуют на молодых и глупых, – Виктория ловко отделила филе от костей филировочным, тонким ножом, – я ведь прожила достаточно долго, чтобы понимать, что от нелепых комплиментов морщины на моем теле не разгладятся, пигментные пятна не исчезнут, а седые волосы не приобретут былой оттенок. Иди уже, пока я не передумала.

Выйдя из кухни, Генри взял на столе в гостиной одну из салфеток и вытер ею ключи и испачканную руку. Он был уверен наверняка, что Виктория нарочно взяла ключи именно левой рукой, которая была испачкана, но возмущаться по этому поводу он не стал. Ключи были у него.

На связке висело семь разных ключей, Генри знал, что один из них открывает и подвал. Он выбрал длинный желтый ключ, как и говорила Виктория, и дважды провернул замок.

День был пасмурным, а электричества в доме не было. Разноцветные стекла витражных окон притупляли даже те слабые лучи солнца, что пытались пробиться в дом. Генри закрыл за собой дверь, раздался неприятно громкий щелчок. Затем – тишина. Никакого шума. Даже нет еле уловимого гудения старых ламп накаливания, лишенных питания.

Рамы находились в самом дальнем углу чердака, и это устраивало Генри: он пришел сюда совсем не ради поиска обрамления уже ненавистного ему портрета.

Вешалка. Еще в прошлый раз, когда Генри был на чердаке, мужская куртка привлекла его внимание, но лишь на мгновение. На ней висело старое женское кашемировое пальто – рассадник для моли, старый дождевик, который вряд ли уже сможет выполнять свою функцию, и мужская куртка.

– Сейчас и проверим: свихнулся я, или же все-таки эти черти и правда приходили ко мне.

Генри нервно ухмыльнулся и вдруг осознал, что сам себе напоминает сейчас своего друга Итана, ту его сторону, которая Генри не всегда нравилась.

– Мне тебя здесь не хватает, дружище, – снова пробормотал он и подошел ближе к вешалке.

Старая мужская куртка, кожаная, теплая с темным меховым воротником. Такие носили работники автомастерских или заправок. Размер внушительный: мужчина, носивший ее, имел широкие плечи и, если судить по длине рукава, немалый рост. Оценка взгляда художника иногда сродни оценке взгляда криминалиста. Генри покрутил куртку в руках, не снимая ее с вешалки. Наощупь карманы казались пустыми, но их содержимое его особо не волновали. Он нашел то, что искал: под левым нагрудным наружным карманом была небольшая нашивка, выполненная курсивом: «Джонатан».

Мысли в голове стали путаться, и он решил сосредоточиться и упорядочить их. Во-первых, одного из темноглазых парней звали Джонатан (ну, если все же принять факт их существования). Во-вторых, худощавый мертвяк дал однозначно понять, что где-то наверху имеется какая-то куртка, и уж очень маловероятно, что он имел ввиду какую-то другую куртку. В-третьих, что волновало Генри даже больше, чем болтовня привидевшихся ему мертвецов, так это то, что Кларисса, а что самое странное – и Оливия, соврали, что никакого Джонатана они не знают.

Но на куртке было написано ясно: Джонатан. И это ему не приснилось.

Генри обернулся. Тишина сохранялась. Многочисленная старинная мебель не вызывала особого интереса, а проверить каждый ящик ему не позволяло время. Генри пошел вперед, подошел к коробке, из которой в прошлый раз выпало фото. Он обернулся назад, хотя и сам не понял зачем: на чердаке кроме него больше никого не было, приоткрыл коробку и достал из нее рамку с фотографией с надписью «1970 год». В прошлый раз девушка на черно-белой фотографии, стоявшая у небольшого фонтана, показалась Генри знакомой, теперь уже он был уверен, что это лицо он видел и в галерее: именно ее глаза, как ему показалось, светились этой ночью. Но самому молодому портрету в галерее было немногим меньше ста лет. Снова родственное сходство? Это возможно, но в пределах разумного. Генри отложил рамку, достал из коробки открытку, на которой было написано: «Будапешт прекрасен! Обязательно посетите этот город! Впервые за столько лет я счастлива! Люблю, ваша сестра В.». Генри покрутил в руках открытку, на которой был изображен чей-то памятник. Обратного адреса не было, адресом получателя был указан незнакомый ему населенный пункт и номер абонентского ящика.

Генри ненадолго отложил коробку, решив подстраховать себя на случай неожиданного появления на чердаке Виктории. Он прошел в конец длинной комнаты. Там стояло несколько золоченых рам, частично накрытых белой тканью. Генри скоро откинул ее, поднялась пыль. Было больше десяти рам, но Генри быстро выбрал подходящую и извлек ее, накрыв остальные тканью. Поднявшись, он заметил в стене напротив себя небольшую дверь. Вмиг связка ключей в кармане спортивных брюк напомнила о себе тяжестью, рука потянулась к ним, но Генри остановился: на это не было времени. Он вернулся к фотографии и открыткам, оставил раму рядом с собой и принялся изучать остальное содержимое коробки. В основном это были открытки, датируемые разными годами, все они были до девяностых. Штампы принадлежали разным странам и городам. Никаких имен: лишь инициалы и приветы. Это Генри было неинтересно.

Среди открыток ему попалась фотография, которая выглядела не просто старой: она была желтой и от возраста, и от качества печати того времени: на фоне деревьев (здешний лес, подумал Генри) стоял офицер времен Второй Мировой войны. Генри не был силен в познаниях о том, какую униформу чья армия носила в сороковых годах прошлого века, но он и не предал тогда значения изображенному на фотографии солдату. Его поразило другое: рядом с улыбающимся офицером стояла Оливия. Его Оливия.

Он обернулся. Мертвая тишина была нарушена чьим-то шепотом. Было произнесено одно слово: «Генри».

– Генри, – повторился звук.

Затолкав фотографию в карман спортивных брюк, Генри встал и повернулся в сторону, от которой шел голос. Уже ничему не удивляясь, он знал наверняка, что это был именно голос. Самая обычная галлюцинация, как бы необычно это ни звучало, в этом проклятом месте столь же маловероятна, как и подобные мистические проявления в многоэтажках мегаполиса. Не зря с телеэкранов и страниц книг нас с детства приучают к тому, что вся нечисть обитает непременно в старинных зданиях.

Но разве об этом думаешь, когда едешь знакомиться с двоюродной бабкой своей невесты?

Настойчивый шепот повторился. Теперь у Генри не было сомнений – звук шел из-за небольшой двери в конце чердака, рядом с которой и стояли рамы для картин. Он медленно стал подходить все ближе к двери. На засове висел небольшой навесной замок. Генри посмотрел вниз: из-под двери достаточно быстро стала шириться лужа крови. Сам не зная, почему, он не остановился, а продолжал подходить к двери. Лужа уже растеклась на расстояние не меньше метра от двери, когда Генри в двух шагах от нее остановился как вкопанный.

– Ты нашел, что искал?

Генри обернулась. Рядом с вешалкой, где висела куртка с нашивкой «Джонатан», стояла Виктория. Он снова посмотрел на дверь: пол под ней был чистым.

– Решил перепроверить, вдруг есть более подходящая, – ответил он, поправляя белую простынь, что накрывала пустые рамы. – И да, я нашел, что искал.

– Пойдем вниз, я закрою, – сказала женщина, стараясь незаметно оглядеться вокруг, – замок здесь иногда заедает…

Генри пошел к выходу, по пути забрав выбранную им раму для портрета Клариссы. Послышался звук шуршания шин по гравию. Он подошел к одному из окон: Кларисса и Оливия вернулись. Из машины вышел мужчина. «Электрик, – подумал Генри, – врача никто и не собирался привозить…»

Он еще раз бросил взгляд на дверь в конце чердака – ничего, засунул руку в карман брюк и осторожно, чтобы не выпала пожелтевшая старая фотокарточка, достал связку ключей, чтобы отдать ее Виктории.

– Генри Харрис, – представился Генри, протянув руку мужчине, который приехал вместе с Клариссой и Оливией. Тот пожал руку в ответ, оценивающе посмотрел на Генри сверху вниз, даже не пытаясь этого скрыть.

– Джим, – сказал он.

Генри свел брови, ожидая услышать фамилию, но мужчина ее так и не назвал. В отличии от него, Генри рассмотрел его куда более детально, причем совершенно незаметно для него самого: это был невысокий мужчина, на голове которого виднелась неухоженная проплешина. На вид ему было немного за сорок, но возможно, на самом деле и меньше, потому что, а это Генри сразу отметил, деревенский электрик не особо следил за внешностью и, если судить по немалым мешкам под глазами, был любителем пива по вечерам. Не менее, как двухдневная щетина поросла на огромном сплошном подбородке, который давно образовался из двух, а то и трех слившихся между собой подбородков мужчины. Генри надеялся, что хотя бы по части электрики этот персонаж будет неплох.

– Я думал, что сгорел генератор, – сказал Генри Клариссе, – вы его не купили?

– Сейчас Джим посмотрит и вынесет вердикт: нужна замена генератора или же это было простое замыкание проводки, – ответила Кларисса.

Генри отметил для себя, что ее не радовало присутствие чужого человека в доме, но и было очевидно, что к нему самому, к Генри, раздражения Кларисса все же не испытывала. На какое-то мгновение он даже обрадовался этому, решив, что его все-таки приняли в эту странную женскую семью, но потом он вспомнил события последних дней, а особенно – ночей, и та мимолетная радость растворилась в его мрачных воспоминаниях.

Кларисса и Виктория повели электрика сомнительного вида к генератору, а Генри и Оливия остались стоять в холле дома.

– А врач?.. – скромно спросил Генри.

– Там все пару докторов, а фельдшер не выезжает так далеко, – ответила Оливия, не глядя в глаза Генри. – Вот, я купила тебе аспирин, – добавила она.

– Аспирин… – он взял в руки пластиковый пузырек с таблетками. – Аспирин… Все исцеляющая панацея! Спасибо и на том.

– Что с тобой не так? – только теперь Оливия посмотрела в глаза Генри, и взгляд ее ему не понравился.

– Все прекрасно, – улыбнулся тот, – все просто замечательно! А разве может быть иначе?

– Я рада, – сказала девушка, холодно поцеловала Генри в щеку и, развернувшись, пошла по направлению к лестнице, ведущей на второй этаж дома.

– А с Джонатаном мы уже совсем стали друзьями, – сказал ей вдогонку Генри. Оливия остановилась на второй ступеньке, держась правой рукой за перила, повернула голову в бок. – Он передает тебе привет, – договорил Генри.

– Ты сильнее стукнулся головой, чем я предполагала, – сказала Оливия, так и не обернувшись к Генри.

– Точнее, меня стукнул мужик, – ответил тот, – мужик в черном костюме. Я думаю, что в похоронном костюме… Тоже из твоих родственничков? Скажи, дорогая, – он подошел к лестнице и встал у перил, глядя на Оливию снизу вверх, – сколько на вашем кладбище похоронено людей? В частности, парней… И на кой черт я им сдался?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – ответила девушка, глядя в обезумевшие глаза Генри, – если тебе мерещатся призраки, то ты можешь мне все спокойно рассказать. Я бы не стала тебя высмеивать, я верю, что параллельно с нашим миром есть что-то потустороннее, хотя и не вижу ничего. Я бы выслушала тебя, но почему ты приходишь ко мне только с обвинениями?

– Ты веришь в потустороннее? – недоверчиво переспросил Генри.

– А ты разве нет? Ты потерял мать, как и я. Все мы кого-то теряем. Когда умирает близкий человек, тебе приходится верить в потусторонний мир, чтобы жить с мыслью, что тот, кто тебе был дорог, всегда рядом, даже если ты его не видишь. Поэтому, да, Генри, я верю в потустороннее.

– Ответь мне тогда еще на один вопрос, – сказал Генри, – та Оливия… другая, на портрете… Когда она жила?

– Точно не скажу, – ответила девушка, – в двадцатых, может быть в тридцатых годах… Может раньше. Могу узнать точно, если хочешь, только зачем тебе?

– Любопытство, – улыбнулся он. – Ты наверх? Отдыхай. А я пока проверю, как портрет…

– А что с ним может произойти? – спросила Оливия.

– Как раз с ним, я уверен, ничего…

В библиотеке было темно. Генри одернул тяжелые бардовые шторы, чтобы впустить хоть немного солнечного света, отчаянно пробивающегося сквозь тучи, что нависли над домом и всем лесом.

На столике лежала книга, которую несколько дней назад начал читать Генри. Он открыл ее на месте, где лежала закладка, и прочел:

«С первой нашей встречи я был словно одержим вами. Вы имели какую-то непонятную власть над моей душой, мозгом, талантом, были для меня воплощением того идеала, который всю жизнь витает перед художником как дивная мечта. Я обожал вас. Стоило вам заговорить с кем-нибудь, – и я уже ревновал к нему. Я хотел сохранить вас для себя одного и чувствовал себя счастливым, только когда вы бывали со мной. И даже если вас не было рядом, вы незримо присутствовали в моем воображении, когда я творил».

Генри закрыл книгу, оставив в ней билет, снова положил ее на стол. Он задумался. То же самое он чувствовал по отношению к Оливии. «Вот именно: чувствовал», – пробормотал он. Сейчас чувства были совсем иными, потому что и Оливия, и сам Генри уже сильно отличались от той пары, какой они были до приезда в этот дом, до того, как они сели в поезд, билет на которой теперь лежал в романе Оскара Уайльда.

Генри подошел к портрету, снял покрывало. Кларисса смотрела на него с полотна своим живым взглядом.

– Это я схожу с ума, или все-таки в твоем маленьком мире завелась нечисть? – спросил Генри у портрета.

Раздался смех. Детский смех, он был в этом уверен.

– О нет, только не это, – как-то устало и равнодушно произнес он. – Что на этот раз? – спросил он, оборачиваясь и оглядываясь по сторонам. – Кто теперь меня навестит?

– Генри… – услышал снова он.

Тот же голос, который нельзя было отнести ни к мужскому, ни к женскому, он слышал часом ранее на чердаке.

– Генри… – зов повторился.

Генри подошел к стене, на которой висела картина, изображающая этот дом. Он всмотрелся в нарисованную фигуру в окне. Голос позвал в третий раз. Генри готов был поклясться, что звали его из картины. Он не сразу подумал о том, что голос может идти не из полотна, а из стены, на которой оно висело.

Из вентиляционной решетки снова показались длинные пальцы.

– Что вам от меня нужно? – негромко спросил Генри теперь у картины, напротив которой стоял. – Мне не нужен этот дом, я ничего у вас не отберу. Оставьте меня в покое.

Смех повторился, но теперь это уже был не детский смех, а женский: грубый, властный, злобный…

В этот момент едва уловимое движение около ног Генри привлекло его взгляд, и он с криком отпрыгнул от стены назад: неестественно длинные десять иссохших пальцев с длинными ногтями, что вытянулись из вентиляционной решетки, лишь слегка успели коснуться его ног. Прежде чем они исчезли, Генри успел заметить, что на одном из длинных пальцев был надет перстень с большим красным камнем.

– Твою мать! – закричал он. – Да что за чертовщина здесь творится?!

Именно в это мгновение над ним включились все лампочки в огромной хрустальной люстре, которые, по всей видимости, от резкого скачка напряжения, тут же принялись взрываться, от чего мелкие стеклянные осколки стали разлетаться по всей библиотеке. Генри, ухватившись руками за голову, согнулся и стал пробираться к выходу, не глядя вперед. К звуку падающего на пол и столы битого стекла добавилось шуршание платья. Он уже знал этот звук. Открывая дверь библиотеки, он на мгновение обернулся и увидел стоявшую прямо под люстрой с лопающимися многочисленными лампочками ее. Генри не сомневался: это была Абигейл. Она стояла с идеально ровной спиной, руки были сложены немного ниже уровня талии, волосы были собраны в красивую высокую прическу. Ее бледные губы растянулись в улыбке, а на пальце сиял красный камень в золотом перстне.

Генри закрыл за собой дверь.

– Мы уезжаем, – сказал он Оливии, доставая из-под кровати свою сумку.

– Это еще почему? – спросила девушка, отложив в сторону книжку.

– Мне здесь не рады. Мне уже не раз давали это понять.

– И кто же?

– Не знаю, – Генри искал по комнате свои вещи, – а если скажу, то, несмотря на то, что ты мне говорила о своем отношении к потустороннему, ты меня на смех выставишь. Или решишь, что я все-таки спятил. Пускай я спятил. Но мое безумие проявляется только здесь. Мне надо уехать.

– Я никуда не поеду, – сказала Оливия, громко захлопнув книжку, – и ты тоже.

– Свет уже появился, – сказал Генри, – соответственно, проблема была не серьезной. Кларисса повезет обратно того небритого специалиста, верно? Значит, она сможет отвезти и нас.

– Но уже поздно, поезд будет только завтра, – возразила Оливия.

– Наплевать, подождем на станции. Даже на той заброшенной станции мне будет комфортнее, чем здесь.

– Нет, – отрезала девушка. – Завтра ты допишешь портрет Клариссы. После этого можно уходить.

– Сдался тебе этот портрет?! – закричал Генри.

– Не кричи на меня, – Оливия поднялась с кровати. – Не повышай на меня голос.

– Прости, – тихо сказал он, – но я на взводе. Я и думать не хочу о том, что мне придется провести здесь еще одну или две ночи.

– А ты не думай, – улыбнулась Оливия. – Хочешь, мы прогуляемся?

– Я хочу прогуляться в парке у нашего дома, – сказал Генри. – Здесь мне омерзителен каждый угол, каждый дюйм этой земли!

Оливия снова села на кровать, явно обидевшись на слова Генри. Однако он не стал тут же падать перед ней на колени и просить прощения за свои слова, как сделал бы это еще неделю назад.

– Меня преследуют мертвецы, – сказал он. – Да, Оливия, мертвецы. Я не знаю, почему, но я постоянно их вижу. И, поверь, они не желают мне добра.

– Они разговаривают с тобой? – тихо спросила девушка, глядя в пол.

– Что? – удивился Генри.

– Они, – повторила Оливия, – эти мертвецы – они разговаривают с тобой?

– То есть тебя не волнует сам факт, что я их вижу, тебя волнует, не болтаю ли я за чаем с покойниками?

Оливия в ответ лишь уставилась на Генри.

– Ты тоже их видишь?

– Я уже говорила, что нет, – сказала девушка. – Но ты не ответил на мой вопрос.

– Нет, они со мной не разговаривают, – ответил Генри и соврал. Подумав секунду, он добавил: – Кроме дружка Джонатана.

– И что они тебе рассказали?

– Что мне пора сваливать. И для убедительности приложились лопатой к моей голове.

– Что конкретно ты видел? – спросила Оливия.

– Ты зачем спрашиваешь?

– Интересно…

– Интересно… – повторил Генри. – Ей интересно… Прости, но я снова повышу голос, потому что нервы у меня уже ни к черту. Тебе интересно?! А мне ни хрена не интересно! Меня эти долбанные высохшие дохлые мужики во главе с твоей прародительницей уже достали!

– Что ты сказал? – переспросила Оливия, кажется совсем не обратившая внимания на тон Генри.

– Ты прекрасно слышала, – ответил он. – И не говори, что я выражаюсь, как Итан. Мне наплевать на это. Здесь по-другому и не скажешь.

– Нет, – сказала девушка, – повтори, кого ты видел…

– Толпу высохших мертвецов, – более спокойным тоном сказал Генри, – и пару раз, в том числе прошлым вечером в галерее – ту самую Абигейл с портрета. В ее черном платье.

– Абигейл? – глаза Оливии загорелись интересом.

– Не знаю, почему, но эта тетка хочет меня если не убить, то выжить отсюда точно, – ответил Генри.

– Не говори так о ней, – строго сказала Оливия.

– Да что с тобой такое, Лив? – Генри свел брови к переносице. – Я понимаю, что она – твоя дальняя родственница, но она жила почти двести лет назад. А вот я живу здесь и сегодня! И эта дамочка со своими сторожевыми безглазыми церберами очень даже сильно меня сегодня напугала.

– Сегодня? – оживилась Оливия. – Где, когда?

– Десять минут назад, – сказал Генри, – в библиотеке.

Оливия подскочила с кровати и побежала вниз. Генри не спеша пошел за ней. Ему не нравилось то, что происходило, потому спешить ему было не за чем.

Оливия распахнула двери библиотеки. Тусклый свет из высоких окон освещал разбитые стекла, которые усеяли весь пол комнаты. Лишь под большой люстрой было чистое место, без осколков от лампочек, словно, когда они разлетались, здесь что-то стояло. Или кто-то.

– Она была здесь, – зачарованно сказала Оливия.

– С меня хватит, – сказал Генри, стоявший за ее спиной, – я не подписывался жить под одной крышей с призраками.

– Она ничего тебе не сделает, – спокойно сказала девушка. – Я видела ее призрак всего однажды. Она приходила ко мне всего раз, а к тебе вот уже дважды…

– Потому что меня здесь не должно быть, – сделал вывод Генри.

– Не бойся ее. Мертвые живым не опасны. Страшиться надо живых…

– Оливия, ты меня пугаешь, – сказал Генри.

– Что здесь произошло? – Кларисса вошла в библиотеку и приоткрыла рот от увиденного. – Какой ужас! Это произошло со всеми лампами, которые были включены на момент подключения электроэнергии, – пояснила она.

– Но кто включил их здесь? – спросил Генри. – Свет пропал ночью, в библиотеке он должен был быть погашен.

– Кто знает, может я читала и забыла выключить его вечером… – сказала Кларисса.

– Или кто-то другой, – буркнул себе под нос Генри.

– Неважно. Я помогу Виктории убрать здесь, как только отвезу Джима обратно.

– Я тоже, – сказала Оливия.

– А я пас, – Генри поднял ладони вверх. – Я уже понял, что бессмысленно просить взять меня с собой и оставить на станции, потому я просто проведу остаток этого длинного дня на улице. Может, пока солнце еще не село полностью, ходячие мертвецы меня не тронут.

Генри истерически хохотнул, а Кларисса вопросительно посмотрела на Оливию.

– Завтра ты закончишь портрет, – сказала Кларисса, – и мы распрощаемся. Навсегда.

Генри одобрительно закивал.

– Пускай так, – сказал он, – а то, честно признаться, – он подошел ближе к женщинам, – меня уже тошнит от Джонатана, его компании и этой, – он показал пальцем на место под люстрой.

Генри вышел во двор, где Виктория следила за электриком Джимом так, как надзиратель следит за заключенным.

– Что-то я не припомню тебя, – бестактно спросил у Генри мужчина, жуя жвачку.

– А я здесь новенький, – улыбнулся Генри. Улыбка его была неестественной, он и сам не понимал своего состояния. – А кого припомнишь? – спросил он, отводя Джима дальше от Виктории, якобы чтобы просто пройтись по территории двора.

– Да был, кажется, когда-то мужик один… Я уже и не скажу, когда это было. Приезжал, точно. Вроде как работал, дом перестраивал… Давно это было.

– А как его звали, не помнишь? – спросил Генри.

– Скажешь тоже, – усмехнулся Джим.

– А что насчет Виктории? – тихо спросил Генри. – Она же вроде из вашего городка… Что ты о ней знаешь?

– Да, она жила там… – электрик лениво почесал свой заросший жирный подбородок. – Насколько я знаю, сама она родом не из нашего города.

– А откуда?

– Отсюда, конечно, – ответил Джим.

– Что значит: отсюда? – удивился Генри.

– То и значит. Она жила там со своим мужем, пока тот не умер пару лет назад, а тогда вернулась в этот дом.

– Ух ты, – сказал Генри, – а с каждый разом становится все интереснее и интереснее!

– А ты здесь как? – спросил Джим. – Гостишь?

– Вроде того… – Генри заметил, что Виктория не сводит с них взгляд. – Я приехал сюда с Оливией… Мы, вроде как, скоро поженимся…

– Как-то ты неуверенно говоришь об этом, – рассмеялся тот.

– Вот, – незаметно к ним подошла Кларисса, чем немало удивила обоих (хотя Генри думал, что его уже ничем не удивишь и не напугаешь), – оплата.

Она протянула Джиму конверт.

– Здесь все, как мы договаривались, – добавила она, – и даже немного больше. В благодарность за оперативность и конфиденциальность.

– Уяснил, – улыбнулся Джим, забирая у Клариссы конверт. – Приятно было познакомиться, Генри, – довольно сказал он и пожал руку Генри.

– Взаимно, Джим, – ответил тот.

Он долго стоял, глядя вслед уезжающему серебристому Мерседесу, зная, что самому ему в спину смотрит Виктория, которая все еще стояла на ступенях у входа. Но он не знал, что помимо нее за ним наблюдают еще несколько пар глаз, точнее – пустых глазниц, «смотрящих» из окон чердака.

– Я немного пройдусь, – громко сказал Генри, чтобы Виктория услышала. Он не обернулся, не посмотрел на нее, а просто медленно зашагал в сторону ворот, пряча руки в карманах.

Начинало темнеть. И без того пасмурный день стремительно терял свое последнее освещение. Генри шел вперед, не задумываясь над тем, куда и зачем он идет. Он знал, что в дом возвращаться ему не хочется. Боялся ли он снова встретить компанию худощавых мертвых парней? – вряд ли. Какая-то его часть даже хотела снова получить лопатой по голове, да так, чтобы уже насовсем. Генри изрядно надоел такого рода отпуск. Голова плохо соображала, а зачатки шизофрении, имеющиеся, пожалуй, у каждого среднестатистического современного человека, пустили корни в самый центр его мозга, уверенно пробираясь к глазам и периодически посылая им всевозможные пугающие образы.

Виктория вошла в дом только тогда, когда Генри окончательно скрылся из поля ее зрения. А он шел. Просто шел. По дороге, по которой совсем недавно проехали колеса серебристого Мерседеса.

Он улыбался. Кажется, прогулка, подобная этой, последний раз в его жизни была, когда ему было лет двенадцать. Тогда он был в летнем лагере. Особого уединения с природой Генри Харрис не искал никогда, но сейчас так хорошо посреди леса ему было второй раз в жизни.

– Идиот, – рассмеялся он сам себе, – куда я иду? Что здесь происходит? Знает ли Оливия обо всем этом? Вряд ли… Неужели она привезла бы меня сюда, зная, что за нечисть здесь водится? С другой стороны, как она оживилась, когда я сказал, что, судя по всему, видел Абигейл… В тот момент она вообще обо мне не думала… Черт знает, что. Хотя нет гарантии, что даже он в курсе всей этой хрени.

Ему вдруг захотелось закурить или, как минимум, выпить пива.

– Генри, – позвал его знакомый мужской голос.

Генри обернулся, сердце бешено застучало, кровь с напором реки в прорванной дамбе хлынула в голову. Улыбка сошла с его лица.

Как в этом лесу мог оказаться его отец?!

– Генри… – опять повторился зов. – Сынок, я здесь.

Генри снова обернулся вокруг себя. Никого не было, вернее не было видно. Но что он мог видеть? Темные очертания кустов и деревьев? А что там, за ними?

– Отец? – неуверенно произнес Генри. – Это правда ты?

– Да, я здесь, – звучал голос из темноты.

– Я точно спятил, – пробормотал Генри. – Покажись мне!

«Его не может здесь быть, здесь ходят только мертвые, – рассуждал Генри, – с другой стороны, если это не отец, как та дохлая нежить могла знать о нем? Если только…»

– Отец, – крикнул Генри в сторону леса, – ответь мне: ты умер?

Кусты зашевелились. «Это ветер», – промелькнула отчаянная мысль. Но то был не ветер. Это был он: отец Генри. Генри видел его всяким: счастливым, задумчивым, убитым горем, злым, слегка выпившим, пьяным в стельку, пребывавшем в состоянии алкогольной «ломки». Он видел его всяким, но только не мертвым: глаза помутнели, мешки под ними стали еще темнее и выразительнее, худые щеки совсем впали в скулы, натянув бледно-серую кожу на кости.

– Что с тобой? – брезгливо спросил Генри у трупа, выходившего к нему навстречу.

– О, это? – тот осмотрел себя. – Это пустяки. Ты спросил: умер ли я? Ну, кажется, что да… Не помню, точно, когда… Дней пять тому назад, надо полагать… О, ну ничего, ты не беспокойся, – он подходил все ближе, – мое тело лежит в ванной. А там давно требовался капитальный ремонт… так что к соседям снизу скоро просочится моя начинка, – он хрипло рассмеялся, – и они вызовут полицию. Я уверен, какой-нибудь офицер знатно облюет наш старый ковер в гостиной, – он рассмеялся громче, – но такая уж у них работа! Я – их работа… Они – мои собственные уборщики, моя личная прислуга.

Старый Харрис (старый и совсем мертвый Харрис) снова стал смеяться, обнажая за редкими гнилыми зубами распухший язык, который лежал уже не в слюне, а в зловонных испражнениях мертвого тела.

– Это какое-то безумство, – сказал негромким голосом Генри, отступая назад.

– Чего ж безумство, сынок? – мертвый папаша остановился на месте и удивленно развел руками. – Что безумного ты нашел в смерти? Смерть – это один из самых естественных процессов жизни, а иногда даже один из самых желанных. Как, например, в моем случае… Только знаешь, сынок, я рассчитывал здесь встретить маму…

– А встретил меня, – перебил его Генри.

– О, нет, – возразил тот, – тебя я не встречал. Ты меня – да, но не я тебя.

– А есть разница?

– Конечно! Я тебя теперь могу видеть все время. Особенно здесь, пока твои мозги напоминают желе… А вот ты меня встретил случайно. Ну, или преднамеренно…

– Что значит: преднамеренно?

– О-о, – заулыбался труп, – а вот и правильные вопросы! Здесь, на этой стороне, мой дорогой, действуют свои законы. Но там, куда ты попал, эти законы кое-кто переписал. Там действует иной уклад, идущий из глубокой древности.

– Кто переписал эти законы? Что за уклад? – громко спросил Генри.

– Спроси это лучше у них, им известно об этом месте гораздо больше, чем мне, – мертвый Харрис улыбнулся и стал пятиться в темноту. – Я в этом мире новичок, а в этом лесу и уж тем более в том доме – я чужак. В отличии от них и тебя…

Продолжая улыбаться, бледное лицо стало исчезать, сливаясь с тенью леса. Генри стоял на середине земляной дороги, когда услышал за своей спиной шелест. Шелест от ее юбки, он не сомневался, он уже знал этот звук и даже привык к нему. Пытаясь переварить в своем «киселе», как выразился мертвый папаша, информацию о том, что сам родитель преставился, Генри обернулся и шагнул на шум. Он осторожно отодвинул рукой нависающую ветку и увидел ее – Абигейл Дункан.

На фоне сумеречного леса Генри отчетливо рассмотрел бледное лицо и бледные руки, лежавшие на плечах высокого мужчины в черном. Его он тоже узнал: это был тот самый не совсем живой приятель, который огрел его лопатой по голове. Пара не замечала Генри, словно они были здесь одни, и Генри потом понял, почему: сквозь них он мог видеть продолжение леса, а значит эти призраки предстали перед ним в той самой (приятной глазу) ипостаси призраков, в какой современному человеку кинематограф преподносит их чаще всего. Пока Генри думал над этим, у женщины в руке оказался большой нож с загнутым острием, который она без промедления вонзила в живот мужчине в черном. Она пристально продолжала смотреть ему в глаза, вспарывая живот до тех пор, пока нож не уперся в ребра. Мужчина смотрел на нее глазами, полными любви и боли, когда она, бросив нож на землю, засунула руку ему в грудь по самое запястье. Резко рванув руку на себя, она извлекла из груди мужчины еще бьющееся сердце. Тот упал, а Абигейл, бережно держа кровавый насос в своих руках, поднесла его к лицу.

– Спасибо тебе и прости, – шепнула она, – но я уже все перепробовала. Ты – мой последний шанс остаться с нашими девочками.

Генри смотрел, как она жадно поедала еще теплое сердце.

– Беги, – шепнул кто-то ему на ухо, вея холодным и вонючим дыханием.

Генри обернулся и увидел рядом с собой того самого мужчину, что мгновение назад лежал мертвый рядом с Абигейл. Глаза его были пустыми и мутными, кожа бледной и сухой, а за разрезанной рубахой виднелась огромная гниющая дыра. Генри посмотрел в сторону, где только что была Абигейл, и увидел на ее месте остальную компанию мертвецов.

– Беги! – злобно повторил бессердечный труп.

Генри, пятясь, пробирался из леса спиной вперед, пока не выпал на дорогу. Последнее, что он запомнил – был яркий свет фар серебристого Мерседеса.

Глава 8

– Бог ты мой, Оливия! Кого ты притащила в дом… – причитала Кларисса, ходя из стороны в сторону.

– При чем здесь я? – раздраженно ответила Оливия. – Ведь это тебе захотелось новый портрет! Если бы не эта затея, ваше знакомство ограничилось бы одним днем.

– Ты представь, что было бы, если бы я сбила его насмерть! – продолжала ругаться Кларисса.

– Генри, – улыбнулась девушка, заметив, что тот приоткрыл глаза. – Ты пришел в себя?

– Что произошло? – спросил он.

– Так вышло… – замялась Оливия.

– Я сбила тебя прошлым вечером, – твердо ответила Кларисса. – Ты вывалился из леса спиной вперед прямо под колеса машины. Я успела затормозить, но теперь на капоте вмятина, а на лобовом стекле трещина.

Ее голос был полон упреков, и она этого не скрывала.

– А у тебя вся спина синяя, – тихо добавила Оливия, – а еще, как мне кажется, ты снова стукнулся головой…

– Жаль, что недостаточно сильно, – буркнул Генри и закрыл глаза, пытаясь прислушаться к своему организму, и понять, где именно ему больно. Казалось, что везде.

– Отлежись до обеда, – властно сказала Кларисса, – после этого продолжим работу. И завтра ты будешь свободен.

– Мне будет подписана «вольная»? – с трудом рассмеялся Генри.

– Будем считать эту неуместную шутку следствием травм, – сказала Кларисса. – Оливия, жду тебя внизу.

– Что ты там делал? – спросила Оливия у Генри, когда тетка вышла из комнаты.

– Болтал с папашей, – ответил тот.

– Что?

– Скажи, Лив, а ваша… Абигейл… она была та еще сердцеедка, верно?

Генри насмешливо посмотрел на Оливию, глаза которой вдруг яростно загорелись.

– Что ты сказал? – спросила она, пытаясь сделать вид, что не расслышала его вопроса. Генри отметил, что у нее это выходило не очень.

– Помнишь, я говорил тебе, что видел ее в библиотеке? Ты тогда еще разобиделась, что она «пришла» именно ко мне, а не к тебе. Ну так вот… я видел ее снова. И, Лив, поверь, мне совсем не понравилось то, что я увидел… Не хочешь меня просветить: что за чертовщина творилась в этом доме? Или – продолжает творится?..

Оливия сидела рядом с ним на кровати. Она отвела взгляд в сторону, затем встала и подошла к окну.

– Про Абигейл Дункан ходили разные слухи, – неожиданно для Генри, который уже привык не получать ответы на свои вопросы, она стала говорить, глядя в окно, – многие ее называли ведьмой, кто-то, как было модно в те времена: вампиром и кровопийцей. Но она не была никем из перечисленных монстров. Она была несчастной женщиной, которая болела страшной болезнью. Будь она ведьмой, то умерла бы в возрасте всего пятидесяти лет?

– Может быть ее убили, – равнодушно сказал Генри.

– Ее не убили. Она была больна, – сказала Оливия.

– Потому она ела мужские сердца?

– С чего ты это взял?

– Видел собственными глазами.

– Что ты видел? Галлюцинация? Не более того…

– С чего бы? – Генри встал с постели. – Или я чего-то не знаю о кухне Виктории, – он попытался засмеяться, но смех отдался болью в ребрах на спине. – Когда ты возмутилась, что Абигейл видел я, а не ты, я понял, что она мне не привиделась. И ты это знаешь… Лив! Прекращай отрицать! Я уже давно понял, что с этим местом что-то не так. И, наверное, даже смирился с этим.

– Ты не понимаешь! – Оливия повысила голос.

– Так объясни мне!

Девушка сделала глубокий вдох.

– Когда тебе станет лучше, спускайся вниз, – сказала она, – пообедаешь и продолжишь работу над портретом.

– Тебя волнует только портрет? Ответов мне не дождаться?

– Я буду ждать внизу.

Она вышла из комнаты. Генри лег на кровать, поморщившись от боли. Ему даже не был предложен аспирин, но его это не волновало, не удивляло. Он вспомнил отца. Галлюцинация? Ну уж нет. Генри стал рассуждать логически, как ему казалось:

Ему шел двадцать восьмой год. Да, он достаточно молод, но все же уже достаточно прожил, чтобы замечать за собой странности раньше. Но он их не замечал. Итан тоже ничего такого не наблюдал за другом, на работе проблем не было, кроме последнего рабочего дня перед этим злосчастным отпуском. Так неужели отца и правда нет в живых? Если это так, то ему самому нужно скорее возвращаться домой. Несмотря на все разногласия, отец – его единственный родной человек, его семья. Безусловно, их отношениям далеко до той близости, какую испытывают друг ко другу члены семейства Оливии (даже после смерти некоторых из них). Генри невольно улыбнулся, но больше от ироничности ситуации, в какой оказался.

– Я встрял, – сказал он и встал с постели, продолжая кривить лицо от боли.

Он побрел в ванну, чтобы принять душ. Остановился у раковины, повернулся к зеркалу и замер.

– Я просто хочу посидеть в туалете, а потом принять душ, – сказал он, глядя куда-то за плечо своему отражению, – будьте людьми, – он снова рассмеялся, – могу я хотя бы на толчок сходить без сопровождения с того света? Я сошел с ума…

– Я готов.

Оливия и Кларисса повернули головы: у входа в столовую, где они вдвоем пили кофе, стоял Генри.

– Прекрасно выглядишь, дорогой! – сказала Оливия и подошла к нему, чтобы поцеловать его.

Генри и правда хорошо выглядел: он принял душ, побрился, вымыл и причесал волосы, надел чистую белую футболку. Он холодно встретил поцелуй Оливии, не ответив взаимностью, лишь немного наклонил голову вниз, чтобы она смогла дотянуться губами до его гладко выбритой щеки.

– Я готов продолжить работу, – снова сказал он, глядя на Клариссу.

– Я скажу Виктории, чтобы накормила тебя обедом, а я тем временем переоденусь, – улыбнулась в ответ та.

– Ограничусь чашечкой кофе, если можно, – сказал Генри. – Что-то аппетита совсем нет.

– Но ты должен поесть, – возразила Оливия.

– Я никому и ничего не должен, – сухо ответил он.

– Пожалуй, оставлю вас, – сказала Кларисса. – Дорогая, ты приготовишь своему жениху кофе? Я попрошу Викторию помочь мне с платьем и прической. Не будем тратить зря время.

– Полностью согласен, – одобрительно кивнул Генри.

Оливия пошла на кухню, чтобы заварить кофе. Настроение ее переменилось, Генри это заметил. Но ему было плевать. Она принесла ему большую чашку кофе с молоком, как он любил пить дома, себе же чашку молочного улуна, и села рядом. Генри сделал глоток, отодвинул кофе и повернулся к девушке.

– Тебе нравятся военные? – спросил он. Оливия чуть не подавилась первым глотком чая.

– Что? – удивленно спросила она.

– Вопрос несложный: тебе нравятся военные? Ну – парни в форме?..

Девушка засмеялась.

– Ты решил поступить в армию? – спросила она.

– Повторяю вопрос: тебе нравятся военные? – настаивал Генри. Голос его становился все грубее и агрессивнее. Оливия спрятала улыбку, в ее глазах блеснула насмешка.

– Не больше, чем остальным девушкам, – сказала она, пригубив чай.

– А что тогда это?

Генри небрежно бросил перед ее лицом фотографию, которую нашел на чердаке.

Оливия громко сглотнула. Она уставилась на пожелтевшую фотографию, на которой были изображены двое молодых людей: девушка и солдат.

– Ты можешь, конечно, соврать, что это та самая девушка, чей портрет висит в галерее. Но как-то не сходится, Лив. Или у вас вся семья на одно лицо? Как ты это объяснишь?

– Я…

– Молчи. Я знаю, что ты сейчас начнешь мне рассказывать историю о своих давних родственниках. Чушь. Не желаю слушать. Мне надо знать лишь имя: кто изображен на фото?

– Я не могу тебе этого сказать, – ответила девушка, глядя на фотографию. – Как ты сам недавно говорил: я никому ничего не должна.

– Тебе не кажется, что это слишком? Допустим, ты не знаешь, кто это. Хотя я в это не верю. Но как ты объяснишь то, что этого солдата, конечно, слегка потрепанного, но все же определенно его, я видел в числе тех мертвых парней, что ходят за мной по всему вашему дому, как желтые утята ходят за мамой-уткой?

Генри снова рассмеялся, от смеха у него даже выступили слезы.

– Только знаешь, Лив, – добавил он, вытирая глаза, – те дохляки ну никак не похожи на милых утяток. Скорее они похожи на… дохляков! – он снова рассмеялся. – Не обращай внимания, у меня истерика. Странно, да? Никогда не мог подумать, что я подвержен истерии. Всегда думал, что это женский недуг. А здесь вы, женщины, наоборот: крепкие, стойкие, бесстрашные, полны самообладанием и самоуверенностью. О, дорогая, а не нашла ли ты случайно своих детских фотографий? Так хочется взглянуть на тебя маленькую… Что я видел?.. Самый юный возраст, что ты мне показывала… сколько там тебе? Пятнадцать? Меня годовалого ты видела голышом на фото. А где же твое детство? А? Оливия? Что не так?

– Перестань, – сказала Оливия. – Прошу, перестань. Чего ты хочешь?

– К черту это фото. Я хочу уехать. Сейчас же. Собрать сумку, положить в карман свой сдохший телефон и просто взять, и уехать. С тобой или без тебя. Но, судя по вчерашним моим приключениям в лесу, без тебя мне не выйдет выбраться отсюда. Вызвать бы такси… так ни один телефон не работает! – Генри перешел на крик. Оливия зажмурила глаза.

– Я прошу, заверши портрет Клариссы, – сказала она, – и этот кошмар закончится. Я не знаю, что с тобой здесь происходит, но мне это не нравится. Ты сошел с ума.

– Определенно: я сошел с ума, – сказал Генри. – Так проще всего – переложить всю вину на чей-то слабый ум. Да только с мозгами у меня проблем никогда не было.

– Можем продолжить, – раздался голос Клариссы, что вошла в столовую, шелестя черной юбкой. – В библиотеке наведен полный порядок, разбитые лампочки заменены на новые.

– Я безмерно счастлив, – отхлебнув кофе, с широкой неестественной улыбкой сказал Генри. – Так и тянет поработать!

– Прости, что сбила тебя вчера, – сказала Кларисса, позируя перед Генри.

– Да ладно, проехали, – ответил тот. – Проехали… по мне, – он засмеялся.

– Я же извинилась! – строго возразила женщина.

– Можно вопрос? – он отложил кисть. – У вас здесь действует некий матриархат? Ведь так?

– Весьма странное предположение, – спокойно ответила Кларисса.

– Я бы так не сказал…

– Твои галлюцинации…

– Видения, – поправил ее Генри.

– Видения… Что ты видишь?

– О, теперь вы мне верите? – он продолжил работу.

– Нет… но, мне интересно, – впервые за этот день улыбнулась Кларисса.

– Вам интересно… А мне порой страшно, – сказал Генри. – Хотя, нет, теперь уже нет. Что я вижу?.. Ну, прошлым вечером перед тем, как броситься под вашу машину, я вполне мило, как уже давненько не было, побеседовал со своим папашей, который уверял меня вчера, что вот уже несколько дней, как лежит мертвый в своей квартире. А еще… Да, я видел ту самую вашу Абигейл в этом прекрасном платье. Теперь я больше не думаю, что тогда в галерее был чей-то глупый розыгрыш, потому что вчера она на моих глазах съела сердце мужчины… Жуть, правда? – Генри ехидно улыбнулся и аккуратно провел кисточкой по левой брови нарисованной Клариссы. – Хотя, кто знает, может в ваших краях ничего жуткого в том и нет. Еще она сказала что-то вроде того, что это ее последний шанс. И странно…

– Что странного? – заинтересованно спросила Кларисса.

– Вчера те ребята не трогали меня.

– Какие ребята?

– О, те самые… Я уже говорил о них, – Генри продолжал водить кистью по полотну, – дохляки, которые хотят меня убить. Наверное, им скучно, и они решили меня пригласить в свою компанию. Ой, да ладно, можете смеяться, не сдерживайте улыбку. Я уже дорисовал ваши губы. Смейтесь, насмехайтесь надо мной.

– Мне не до смеха, – спокойно сказал Кларисса. – Я верю тебе. Кто знает, может ты можешь видеть то, чего не видим мы.

– Я всегда видел больше остальных, ведь я – художник. Но моя страсть – это детали, а не мертвецы. Я на такое не подписывался.

– А разве мы подписываемся на все, что происходит в нашей жизни? – сказала Кларисса. – Порой люди со стороны смотрят на нас и думают, что мы живем намного лучше них самих. И так происходит с каждым. Завистники привыкли видеть только успех, им несвойственно замечать проблемы. Уборщик в магазине завидует директору, но сам не хочет возиться с закупкой товара, с бесконечными проблемами с налоговой, с банками, с кредиторами, с государством, которое давит на предпринимателя.

– Не надо заговаривать мне зубы, – сухо сказал Генри. – Вечера философии у нас уже были, кажется, сотню лет назад. Я говорю прямо: я вижу в вашем доме и рядом с ним мертвецов. Вас это не удивляет?

– Меня? Нисколько, – ответила Кларисса. – Я уже говорила тебе о своем отношении к загробному миру.

– Но ведь это ненормально. Ненормально то, что я их вижу. И не просто вижу. Один из них чуть не убил меня лопатой по голове! Кстати, кажется именно у него ваша древняя тетушка вчера вечером вырезала и съела сердце. Да, понимаю, звучит, как бред. Но я видел это.

– Абигейл была больна, – вдруг тихо и спокойно заговорила Кларисса. – Она много путешествовала, но однажды привезла из дальней страны неизлечимый недуг. В то время люди верили во всякое… Когда она уже перепробовала все методы, то вполне вероятно, что решилась и на такой радикальный метод… Жаль, однако и он ей не помог.

– Радикальный метод? – закричал Генри. – Вы что тут все с ума сошли? Она вырезала и сожрала у мужика сердце! Который, кажется, при этом ее любил!

– Ну что ж, в какой-то степени женщина владеет сердцем мужчины, а он – ее сердцем, – спокойно ответила Кларисса.

– Да, но не в прямом же смысле! Все. Я закончил. Мне необходимо еще пару часов, их я могу провести и в одиночестве. Натура больше не требуется.

– Ты уверен?

– Более, чем. Завтра с утра прошу отвезти нас с Оливией на станцию.

– Даю тебе слово, что эта ночь – последняя твоя ночь в нашем доме, – сказала женщина. – Мне можно?..

– Нет. После. Картина еще не готова.

– Как скажешь, – Кларисса встала со своего места и направилась к выходу, шелестя юбкой старого платья. – Может, прислать Викторию? Ты сегодня совсем ничего не ел, тебе нужны силы.

– Я бы не отказался от кофе, – ответил Генри. – И пускай мне принесет его Оливия.

– Как скажешь… И спасибо тебе за твою работу. Я уверена, она прекрасна.

– Не за что, Кларисса.

Генри остался один в библиотеке. Хотя он уже смирился с тем, что в этом доме один он никогда не был и не будет: в стенах дома кто-то или что-то обитало. Он завершал работу над картиной: тени, фон, платье… То самое платье. Иногда боковым зрением он замечал шевеление вокруг себя, но, повернув голову в ту сторону, ничего не видел. «Паранойя», – думал Генри.

Открылась дверь. Это была Оливия, которая, как он и просил, принесла ему кофе.

– Яблочный пирог с корицей, – сказала она. – Виктория сегодня утром испекла.

– Я не голоден, спасибо, – ответил Генри.

– Поешь хоть немного.

– Что-то в горло ничего не лезет.

– То фото… Откуда оно у тебя? – Оливия спросила виноватым голосом.

– Нашел на чердаке, когда подбирал раму для полотна, – не отвлекаясь от работы, ответил Генри.

– Ты правда думаешь, что твой отец умер? – снова спросила Оливия, резко сменив тему.

– Покажи мне фото своей матери, – Генри оставил девушку без ответа, переменив по ее примеру тему разговора.

– Что?

– Ты слышала. Да, ты всегда говорила, что для тебя это – очень болезненная тема. Но я тоже потерял мать. Да, это было давно, но все еще больно. Однако я могу говорить о ней, люблю смотреть на ее фотографии. Если и ты любила свою, как говоришь об этом, то у тебя должна иметься ее фотография. Хотя бы одна.

Оливия молчала.

– Или ее фотографии испарились вместе с твоими детскими фотографиями? Что молчишь, Лив? Может мне стоило более тщательнее покопаться на чердаке и отыскать их? Если бы не ваша красочная галерея, если бы не страсть твоих родственников к портретам, я бы решил, что ты – приемная. Но нет. Сходство неоспоримо, я бы даже сказал – колоссальное сходство. Так что, Оливия, покажешь мне фото?

– Давай вечером сходим на чердак и поищем вместе, идет?

– Идет, – согласился Генри. – Не скажу, что это доставит мне удовольствие, но, может быть, так мы сможем избавиться от недосказанности и от холода между нами.

– Не я посеяла разногласие между нами, – сказала девушка.

– Да? А кто же? Я? Ах, нет… Это был Джонатан! Старина Джонатан – парень в кроссовках, с пустыми глазницами.

– Прекрати!

– А еще мужик в черном… Тот самый, у которого, как я теперь знаю, в грудине огромная дыра. А еще…

– Генри! Прекрати! Прошу тебя! – Оливия закричала, и Генри замолчал. – Вот твой кофе. Со сливками. Я положила сахар. Тебе нужны силы и глюкоза, чтобы мозги работали. И пирог. Я все оставляю. Закончишь – буду ждать тебя.

– Как вам будет угодно, – Генри поклонился перед Оливией, улыбаясь ей безумной улыбкой, сделал глоток кофе и принялся за работу. – Я не знаю, кто ты, но ты – не та Оливия, с которой я был так счастлив, к которой спешил с работы, ради которой поехал в это забытое Богом место.

Он проснулся на старом, несомненно дорогом, красном диванчике, на котором, видимо, не одно поколение Дунканов читало книги, хранившиеся в этой огромной библиотеки. Но Генри об этом не думал. Ему было наплевать. Как он заснул и почему?

– Ты – хороший работник. Я всегда тебя ценил, – услышал Генри за спиной. Он резко подскочил с места. Перед ним стоял его шеф, который не так давно шлепнулся на землю у ног Генри.

Генри стошнило. Это было больно, ведь в желудке не было ничего, кроме чашки сладкого кофе со сливками. Вытирая губы, он неуверенно поднял глаза, чтобы еще раз взглянуть на то, что стояло перед ним: из рваной штанины торчала белая кость, рубашка была пропитана кровью, которая давно засохла, а голова… головы практически не было. Генри снова затошнило, но он сумел сдержать рвотный позыв, зная, что очередное опорожнение желудка закончится для него выбросом желчи, чего ему совсем не хотелось. Но это ему стоило огромных усилий.

Верхняя часть головы была размозжена, те мозги, которые в момент падения тела не обляпали ноги Генри, неоднородными сгустками торчали отовсюду, глаз шефа Генри не увидел, да и не мог: череп в том месте раскроило, обнажая серую массу, спрятанную за ним. Нос отсутствовал, а вот сместившийся из-за раздробленной нижней челюсти влево рот казался вполне уцелевшим.

Потому шеф и смог в очередной раз похвалить Генри за хорошую работу.

– О, черт… Вас-то мне здесь и не хватало, – лениво сказал Генри, побледнев и позеленев одновременно.

Несмотря на его кажущуюся сдержанность, подмышками футболка мгновенно пропиталась потом. Тошнота отступила, позволяя мозгам сосредоточиться на осмыслении ситуации.

– Скажите, я и правда схожу с ума? – спросил он у трупа, который с трудом держался на ногах, если так вообще можно сказать о трупах.

– Генри… – шеф сделал попытку шагнуть вперед, пошатнулся, видимо понимая, что передвигаться он не сможет. Да только чем ему было понимать? Мозгов в черепной коробке почти не осталось, сама коробка давно напоминает грязный раздавленный арбуз, да и вообще этого человека уже больше недели, как нет в живых. – Склеп, – сказал он. – Иди в склеп.

Изо рта вывалился отколотый передний зуб. Генри брезгливо посмотрел на него на пол, через силу поднял взгляд на то, что когда-то было лицом человека.

– А что вы об этом знаете? – спросил он. – Вы же не местный?

– Склеп, – повторил шеф. – А потом – беги.

– Я завтра уеду, – сказал Генри. – И очень надеюсь на то, что дома ни вы, ни другие местные ребята меня посещать не будете.

– Се-год-ня, – с трудом двигая раздробленной челюстью, сказал мертвый бывший директор рекламного агентства. – В склеп. Сегодня. Беги.

– А откуда мне знать, что это не ловушка? – спросил Генри. – Может и вы, и мой папаша после смерти переметнулись на сторону тех мертвых парней? Один раз они уже пытались меня убить.

Шеф попытался замотать головой в разные стороны. У него это немного получилось, вот только содержимое его расплющенной головы вонючей слизью стало ляпать на старый ковер.

– Спасти, – пробормотал он.

– Спасти? Огрев лопатой по голове? – Генри стал повышать голос.

– Склеп. Сегодня, – настаивал шеф.

За спиной Генри послышалось шуршание. То самое шуршание. Он обернулся – никого, повернулся – тоже никого. Говорящие останки шефа исчезли так же неожиданно, как и появились. На полу что-то лежало. Генри присел на корточки и брезгливо поднял кусок отломанного зуба.

Генри бесшумно вышел из библиотеки и направился к входной двери. Справа от него, наверное, в столовой за чашкой чая, болтали три чужие ему женщины, которые заверили его, что уже завтра он сможет уехать отсюда с одной из них. Какая-то часть его не верила этому, побуждая его открыть дверь и найти тот самый склеп.

А что, если он все-таки сошел с ума? Там, за большим столом сидит его любимая девушка, на которой он хочет жениться, которая волнуется за его состояние. Что, если все события, которые, как он был уверен, происходили на самом деле – просто неправильная реакция на то потрясение, которое случилось с ним за день до отъезда? Рука скользнула в карман, пальцы нащупали маленький, острый осколок: зуб шефа. «Интересно, – подумал Генри, – если его кремировали, откуда тогда это лежит у меня в кармане? Как мертвые могут снова материализоваться? Не встают же они с могил, как в старых фильмах?»

Он тихо засмеялся и обернулся, чтобы удостовериться, что ни одна из находящихся в доме женщин, в том числе и не совсем живая, его не обнаружили.

– Я сошел с ума, и, кажется, безумие мне по душе, – шепнул он сам себе, выходя во двор.

Уже вечерело. Генри уверенным шагом, не замечая боли в спине, пошел в сторону семейного кладбища Дунканов. Проходя мимо домика Виктории он оглянулся – из дома никто за ним не следил. Он коснулся ручки двери.

Там никого не было. Запах в небольшом домике стоял затхлый и сырой. Генри подумал, что не смог бы сам жить в таком месте. Он вошел внутрь.

Мебели почти не было: кровать, шкаф, комод, сундук. Генри открыл шкаф – пусто, стал выдвигать по одному ящику от комода – вещей в них почти не было. Генри подошел к сундуку, ожидая найти его запертым на замок, но крышка легко поддалась. В сундуке лежали старые платья, относящиеся к той же эпохе, что и черное платье Абигейл. Генри доставал их одно за другим, не сильно понимая, зачем он это делает, пока не нашел на дне сундука большой ключ.

– От чего же ты? – произнес он и положил ключ в тот же карман, где уже лежал осколок зуба.

Генри вышел из небольшого дома так же тихо, как и вошел в него. Он не знал, обнаружили ли Оливия и Кларисса его отсутствие в библиотеке и в доме в целом, да и ему было все равно. Он уже давно не отличает реальность от видений, в правдивости которых все еще отчаянно пытался сомневаться. Но содержимое кармана его брюк развеивало все сомнения.

Он вошел на кладбище. Там было тихо и спокойно, легкий ветер едва шевелил ветки хвойных деревьев, насаженных между могилами. Любого другого мрачная атмосфера напугала бы, но Генри уже ничего не боялся. «Склеп. Сегодня. Беги», – повторял он у себя в голове. Последний указ от шефа. Хотя, как знать: последний ли?..

Вот она – могила Абигейл Дункан. «Интересно, – подумал Генри, – в каком наряде ее похоронили? Видел ведь я ее в том самом платье, но платье хранится у Клариссы… Как же хочется закурить. Итан, дружище… Сейчас бы с тобой в бар…»

Генри прошел мимо надгробий, не видя причин задерживаться рядом с ними. Он шел к склепу. Он знал, что увидит там девять гробов. Почему девять? Девятый – его? Или того старомодно одетого мужика, сердце которого уплетала Абигейл? Ну да Бог с ними. «Если бы Бог», – шепнул себе под нос Генри и подошел к склепу.

На кладбище имелись и другие усыпальницы, но он знал, что ему именно сюда. Оливия очень трепетно относилась к этому месту: с ее слов, здесь лежат ее мать, дочка Клариссы и другие родственники, умершие сравнительно недавно. Но так ли это? Генри надеялся, что сейчас он окончательно разберется в том, врет ли ему та, на ком он собрался жениться, или нет. А что, если она сожрет его сердце также, как Абигейл сожрала у того бедолаги?

Генри засунул левую в руку в левый карман: не то. Там была пожелтевшая фотография девушки, так похожей на Оливию, с молодым офицером рядом с ней. В правом кармане он без труда нащупал ключ и, к сожалению, никуда оттуда не девшийся осколок зуба. Он вставил ключ в замочную скважину. Тот подошел идеально, и так же идеально засов сместился, высвободив замок. Раздался тихий щелчок, и петля была снята.

– Виктория… Зачем же ты хранишь ключ от склепа Дунканов в сундуке вместе со старыми платьями? – проговорил сам с собой Генри.

Он открыл двери. Повеяло холодом, сыростью и запахом тлена. Да, без сомнений, это была могила.

Помимо левого и правого кармана в брюках Генри имелись и задние, в одном из которых очень кстати оказался его мобильный телефон. Он достал его, опасаясь найти телефон разряженным. Но отсутствие связи сыграло ему на руку: батарея была заряжена больше, чем на половину. Генри улыбнулся.

Освещая себе путь вниз, ему вдруг вспомнилась песня группы AC/DC.

– Это и есть «Highway to hell»? – сказал он вслух и ухмыльнулся.

Ступеньки были старыми, местами их края были сколоты. Их было не меньше десяти, точное количество Генри не стал считать.

– Твою ж мать! – закричал он.

Генри уже бывал здесь в своих снах, но в действительности склеп немного отличался от того, что он видел тогда. Да, тут и вправду стояли гробы, только они не были каменными. Но не только гробы были в склепе: деревянные заколоченные ящики, неряшливо разбросанные старые надгробия, жестяные ведра. Создавалось впечатление полной заброшенности. Однако Оливия утверждала, что именно здесь покоится ее мать. Детского гроба, в котором могла бы лежать дочь Клариссы, Генри не приметил. И слава Богу, как он подумал, хотя, скорее всего, он знал, что не найдет его здесь. Да и вообще – расставленные на каменном полу гробы никак не были помечены. И нет, их было больше девяти: восемь из них стояли рядом друг с другом, еще несколько (Генри насчитал не менее пяти) стояли у другой стены один на одном. Генри подошел ближе к тем гробам, которые стояли каждый отдельно, осветил их фонариком в телефоне: никаких опознавательных знаков.

Он проверил деревянные ящики: те были заколочены. Генри знал, что все инструменты, как и та лопата, которой он не так давно получил по голове, хранятся в сарае. Но этот склеп никак не напоминал усыпальницу горячо любимых родственников, которую следовало бы содержать в чистоте, скорее наоборот, поэтому он решил осмотреться внимательнее. За дряхлыми ведрами лежал большой молоток, которым, судя по всему, и были заколочены все эти гробы и ящики. С обратной стороны молотка, как и положено, был гвоздодер – это была единственная новость, которая за последнее время хоть немного смогла обрадовать Генри. Гвоздодером он выдрал шесть ржавых гвоздей из одного из деревянных ящиков и отбросил крышку.

В ящик когда-то были небрежно свалены чьи-то вещи. Они дурно пахли затхлостью, давно потеряли эластичность и цвет. Генри вытрусил все на пол, но ничего существенно важного не обнаружил. Тогда он принялся за второй ящик. Сверху также лежали вещи, но эти сохранились немного лучше предыдущих: по ним можно было отчетливо разобрать, что все они были мужскими. Генри принялся их вытрушивать, как что-то еще, не похожее на ткань, выпало из ящика. Это был полиэтиленовый пакет. Генри не раздумывая высыпал его содержимое на пол. Что-то громко стукнулось о камень: это был спутанный комок металлических предметов. Взяв в руки и посветив фонариком, Генри разглядел, что там было: две или три спутавшиеся между собой серебряные цепи, нательный серебряный крест, наручные часы на кожаном ремешке, карманные часы на цепочке, запонки и что-то еще. Он не стал рассматривать подробно. Вещи определенно были старыми, по крайней мере большинство из них.

Генри посмотрел чуть дальше, туда, куда высыпалось остальное содержимое коробки, и протянул руку: это был бумажный свернутый пакет или же большой конверт. Наощупь он определил, что в нем лежал какой-то прямоугольный предмет. Отложив в сторону украшения, Генри осторожно развернул пакет. Он посветил в него фонариком в телефоне, затем высыпал и из него все содержимое. Это были документы. Генри, держа в левой руке телефон, правой рукой перекладывал с места на места пожелтевшие и подвергшиеся губительному воздействию плесени паспорта. Он открывал их один за другим, глаза бегло пробегали по неизвестным ему именам и датам, давно ушедшим в историю. Почти все они не были отпечатаны на компьютере – большинство были написаны рукой человека, наверняка некими женщинами, имеющими красивый почерк, что работали в инстанциях, занимающихся выдачей документов. Когда-то давно. Возможно, людей, кому принадлежали руки, заполнявшие эти документы, давно нет в живых. А то, что нет в живых тех, кому эти паспорта и даже одно водительское удостоверение принадлежали, Генри и не сомневался.

Он искал его, он искал Джонатана. Но перед тем, как найти его паспорт (единственный, заполненный печатным компьютерным шрифтом) и увидеть, что Джонатан Мюррей родился почти на тридцать лет раньше самого Генри, ему попалось военное удостоверение некоего капитана Итана Уокера, подданного короля Георга VI.

– Итан, – неохотно улыбнулся Генри. – Надо же, какое совпадение. Если я правильно понял, – левая рука скользнула в карман, – это ты, Итан Уокер.

Он положил рядом с документами пожелтевшую фотографию, на которой были изображены молодой офицер и девушка, так похожая на Оливию. Генри, сидя на корточках, еще раз осветил и осмотрел гробы, стоявшие перед ним.

– Ну что, парни, – сказал он, – а вот и вы! Что же вы такого сделали этому семейству, что вас тут собрали всех вместе? И, что еще интереснее – каким образом?

Генри ухватил молоток и встал. Он отчаянно и бесполезно боролся с желанием вскрыть крышки гробов, чтобы увидеть, что или кто в них лежит. Он уже не думал о побеге, надежда на то, что завтрашним ясным утром он уедет из этого леса домой вместе со своей любящей невестой, больше не теплилась в нем. Он уже был готов ко всему, но только сперва ему все же хотелось разобраться. Он переступил через все вещи, что высыпал на каменный пол склепа, и подошел к ближайшему гробу. Сплюнув на пол, он гвоздодером принялся выдергивать гвозди. Телефон был зажат между поясом брюк и потным телом, немного освещая комнату. Горячая батарея постепенно разряжалась. Когда был выдернут последний гвоздь, пальцы Генри уже зудели от вонзившихся в них заноз. Крышка гроба тем временем уже лежала неровно. Генри взял телефон в руки, ногой столкнул крышку. Кроссовки – да, определенно он уже видел их. Только, все же, приходящие к Генри на протяжении последних дней мертвецы, являлись ему не из гробов: тело высохло, истлело. Серо-коричневая кожа еще обтягивала скулы на лице, но общая картина разложения была куда печальнее, чем та, в какой этот покойник представлялся перед Генри ранее. Джинсы на трупе уже не выглядели джинсами, скорее – брюками из грязной мешковины. Но, подумал Генри, надо бы отдать должное производителям кроссовок – несмотря на то, что в них долгие годы разлагались и без того дурно пахнущие мужские ноги, свою целостность и даже местами цвет они сохранили.

Генри открыл следующую крышку: мужчина в костюме. «Это наверняка были его часы», – подумал он. Определенно, истлел он куда больше, чем Джонатан в кроссовках. Видимо, этот парень умер раньше, и это однозначно он заводил беседы с Генри. С каждым последующим открытым гробом степень разложения трупа, лежавшего в нем, была выше. Генри добрался и до военного.

– Итан, – сказал он, – конечно, ты совсем не похож на моего Итана. Да и не должен… Но, видимо, теперь ты – мой новый друг.

Генри улыбнулся оголенному черепу, лежавшему перед ним в подушке из осыпавшихся, некогда густых, каштановых волос.

Когда восемь гробов были вскрыты, Генри отошел дальше, к тем гробам, что стояли один на одном. Он пнул каждый из них – они были пусты. Генри остановился посреди склепа и стал медленно поворачиваться слева направо, освещая фонарем, поглощающим остатки заряда телефона, раскрытые гробы с давно лежавшими в них телами. За спиной раздался шум, напоминающий звук от лапок пробегающей рядом крысы. Генри обернулся на него и увидел лопату, летевшую ровно ему в лицо.

***

2008 год

– Не хочешь отдохнуть? Ты весь день работал…

– Я хочу закончить сегодня. Дай мне еще часа три, и ванная будет готова.

– Здесь теперь так красиво, Джонатан! Благодаря тебе мой дом словно преобразился! Ты вернул ему великолепие, которое наполняло его столетия назад!

– Ты преувеличиваешь, Клэр…

– Люблю, когда ты меня так называешь… Хорошо, когда закончишь – жду тебя в столовой. Оливия обещала запечь утку с яблоками.

– Я понимаю, решать тебе, но, Клэр, эта Оливия… Не кажется ли тебе, что она берет на себя слишком много? Хозяйка дома – ты! Слишком часто эта женщина забывается. А еще она иногда так смотрит на меня… Мне не по душе от ее взгляда.

– Джонатан, – строго ответила женщина, – я живу с Оливией под одной крышей с детства. Она старше меня меньше, чем на десять лет. Мы вместе играли, воровали с кухни печенье, высаживали цветы во дворе. Мы дружили, несмотря на ее положение. Когда ее родителей не стало, она сама изъявила желание остаться здесь, со мной. Как я могла ей отказать?

– Какой-то позапрошлый век… – пробормотал Джонатан.

– Пускай так, да – я старомодна. Но разве ты не любишь во мне эту черту?

– Я бы с радостью тебя сейчас обнял и поцеловал, но, прости, Клэр, я безумно грязный и, кажется, пахну так, словно ночевал на помойке! Джинсы уже, наверное, не отстираются. А вот кроссовки, я думаю, еще можно спасти. Они еще держатся молодцом! Все-таки, будучи каждый день в них, я сделал ремонт во всем доме!

– Осталась только эта ванна, – улыбнулась женщина.

– И она будет готова не больше, чем за три часа! Осталось совсем немного: закончу с этой плиткой на стене и я весь твой!

– Не буду тебе мешать… Не забывай: утка с яблоками…

– К чему такие изыскания? Сегодня какой-то праздник? Или мы отмечаем окончание ремонта?

– Пускай так… Пускай так…

Она заметила торчащую из кармана пачку сигарет. Этот факт помогал ей заглушить совесть, которая иногда все же давала о себе знать. Она давно заметила, что Джонатан то и дело спускается в подвал, якобы под предлогом проверить состояние новых труб, но Кларисса догадывалась, что он спускался туда, чтобы выкурить пару сигарет, несмотря на то, что ему периодически мерещились в подвале странные вещи.

Как бы она не старалась, а полностью очистить его кровь получилось только от алкоголя.

1993 год

– С Днем рождения, дорогая!

Он поцеловал девушку, которая только что задула тридцать семь свечей на большом шоколадном торте.

– Спасибо, – она улыбнулась и поцеловала его в щеку, поросшую легкой щетиной.

Вместе они смотрелись идеально: он – высокий, молодой и представительный мужчина в несомненно дорогом костюме с золотыми запонками на выглядывающих из пиджака рукавах рубашки, дорогими часами на левом запястье и белоснежной улыбкой – результатом работы лучшего стоматолога в городе, которого могут позволить себе лишь единицы. Она – молодая, полная сил женщина, которая надела строгий деловой темно-серый костюм, чтобы гармонично смотреться со своим спутником. Пышная прическа едва скрывала крупные золотые серьги на маленьких ушках. Она выглядела счастливой.

– Ну, Виктория, – сказал молодой человек, – давайте знакомиться ближе! Ваш дом просто восхитителен! Определенно, у ваших предков был хороший вкус! Я рад познакомиться со старшей сестрой своей невесты. Сколько вам?.. Кажется, сорок четыре? Вы простите за прямоту… Я – человек деловой и привык к фактам и цифрам.

– О, бросьте! Я не боюсь возраста. Благодарю за лестные слова о нашем фамильном особняке, – ответила Виктория, делая глоток чая. – В ремонте он, как вы видите, все же нуждается… Увы, я в этом доме сейчас бываю редко.

– Как же так? – искренне удивился мужчина. – Но дом совсем не выглядит запущенным или нежилым.

– О, это все Кларисса, – улыбнулась Виктория. – Да, да – она!

Женщина, на вид лет за пятьдесят, которая только что разрезала и разнесла сидящим за столом двум женщинам и мужчине шоколадный торт, скромно склонила голову. На ней было надето простое платье горничной, светлые волосы были заплетены в длинную косу цвета пшеницы, на лицо было нанесено минимум макияжа.

– Кларисса живет в доме и приглядывает за ним, пока я живу в городке неподалеку вместе со своим мужем, – сказала Виктория.

– Отчего же его нет с нами?

– Приношу извинения от его имени, но он немного приболел. Ничего серьезного, легкая простуда, но он не хотел портить нам праздник своим бесконечным чиханием. Не стесняйтесь, ешьте торт! Его также испекла Кларисса специально для нашей дорогой Оливии! Ничего, что наш праздник обходится без спиртного?

– Нет, Виктория, в этом нет ничего удивительного. Я понял Оливию и не настаивал на выпивке. К тому же я привык отказывать себе в этом с тех пор, как сел за руль. И благодарю, торт превосходный… Кларисса, вы просто волшебница!

– Спасибо большое, – мило улыбнулась женщина. – Если что-нибудь потребуется, позовите – я буду на кухне.

– Да, Кларисса, – добавила Оливия, – нет ничего вкуснее твоего шоколадного торта! Я словно вернулась в прошлое!

– Увы, дороги в прошлое нет… – печально ответила Кларисса и направилась к кухне.

– И на одну свечку в торте больше, чем год назад… – сказала Оливия.

– Что это? Вы слышали? – взволнованно спросил мужчина.

– Нет, я ничего не слышала, – ответила Виктория.

– Я слышал какой-то шелест… Будто шелест ткани.

– О, это старый дом… Он наполнен всевозможными звуками. Но, я уверена, что это был звук занавески, что шевелилась от ветра.

– Занавеска, да… Вполне может быть…

Глава 9

– Нестерпимо тяжелая неделя!

– Да ладно тебе, хоть какое-то разнообразие в нашей скучной и однообразной жизни, – улыбнулась Кларисса. – К тому же, это все делается ради тебя.

– Ты не в том положении, Виктория, – в комнату вошла Оливия, – чтобы выказывать претензии. Напомню тебе, что ты уже однажды нас подвела, когда…

– Оливия, не надо, – перебила ее Кларисса.

– Но ведь мы тогда позволили ей уйти с ним, – не унималась девушка.

– Я любила его, Оливия, – сказала Виктория, и на ее глазах проступили слезы, – я прожила с ним почти сорок лет. И это были лучшие сорок лет в моей длинной жизни! Да, я подвела тогда вас, но я действительно была влюблена.

– А кто-нибудь спросил у меня: любила ли я Генри? – Оливия перешла на крик. Именно в этот момент сам Генри, который уже какое-то время мог слышать разговор трех женщин, стал открывать глаза и подавать признаки жизни. Но этого пока никто не заметил.

– А ты любила? – как всегда серьезным и беспристрастным голосом спросила Кларисса.

– Возможно, – ответила Оливия, – но ровно до тех пор, пока он не начал меня раздражать. Несмотря ни на что, Генри – лучший мужчина, что был в моей жизни.

– Был?.. – еле слышно спросил сам Генри.

Губы опухли, нос был сломан и залил кровью подбородок и некогда белую футболку. Левая щека была счесана. Пальцы – важнейший инструмент художника – все еще безумно зудели из-за десятков заноз, что вонзились в них, пока Генри открывал старые гробы в склепе, но он с удивлением отметил, что не может дотянуться одной рукой до другой, чтобы почесать ее и унять зуд.

– О, дорогой, ты очнулся, – мило сказала Оливия.

Генри пару раз моргнул, пытаясь навести резкость. Ему это не особо удалось.

– Что происходит, Лив? – спросил он.

– О, Генри, Генри… Боюсь, что объяснения займут слишком много времени…

Она сперва сделала печальное лицо, а затем вдруг неожиданно рассмеялась.

– А я, судя по всему, уже никуда и не спешу, – ответил Генри и посмотрел на себя и на место, где он находился. Он сидел на металлическом стуле, надежно прикрученному к полу. К сиденью с обеих сторон было прикреплено что-то, отдаленно напоминающее наручники: оковы, в которые были закованы его руки в области кистей. На ногах были надеты такие же кандалы, но немного крупнее, приковывая ноги к передним ножкам стула. В поясе на Генри были застегнуты кожаные ремни.

– Я бы так не сказала, – ответила Оливия. – Обычно весь фарс, наша собственная игра, наша театральная постановка для мышки длится пару дней, а заканчивается через пять минут после начала кульминационного процесса, но, я думаю, тебе можно сделать небольшую поблажку. Десяти минут будет достаточно.

– Для чего?

– Что именно ты хочешь знать? – спросила Кларисса.

– Все, – не думая, ответил Генри. – Все с самого начала, если можно…

– Исключительно в благодарность за твою работу, за портрет, который ты для меня написал, и который, между прочим, я уже оценила и осталась им весьма довольна, мы тебе расскажем все, – сказала она. – Никто до тебя, сидя на этом стуле, еще не удостаивался этой чести.

– Даже Джонатан? – ухмыльнулся Генри.

Кларисса мгновение помолчала, сделала глубокий вдох и ответила:

– Даже Джонатан. Ты парень крепкий, хотя и плохо ел последние два дня. Но в твоих интересах будет продержаться как можно дольше. Сперва будет больно, потом жарко, после холодно, а потом ты начнешь засыпать. Виктория…

Пожилая женщина подошла к Генри, присела перед ним на колени и сказала:

– Я не доверяла тебе с первого дня нашего знакомства, ровно, как и ты мне. Из-за тебя я была вынуждена жить в той лачуге. Ну да ладно, надеюсь, оно того стоило. Ты уж извини…

С этими словами она достала большой нож с загнутым острием и сделала глубокий продольный разрез на внутренней стороне предплечья его правой руки. Вмиг утих зуд от заноз, сломанный нос перестал болеть, а зубы прикусили припухшие губы, которые даже не почувствовали этого укуса, словно они были под действием анестезии в кабинете стоматолога. Вся боль горячим потоком сконцентрировалась в правой руке. Кларисса тут же подставила под руку большой металлический таз и встала напротив Генри. Слева от нее встала Виктория, справа – Оливия.

***

1870г.

– Мама! Мама вернулась! Вики, вставай-вставай! Матушка приехала!

Пятилетняя малышка Оливия радостно бегала по коридору, крича всем радостную новость о том, что ее мама вернулась домой. Она играла в комнате Элизы под присмотром двух служанок, когда услышала цокот копыт во дворе и увидела в окно подъехавшую карету, из которой вышла ее матушка.

– Мама? – удивленно спросила сонная Виктория, выходя из своей комнаты в ночной рубашке. – Матушка вернулась?

– Ты слышала, дорогая?

Чарльз нашел свою обожаемую молодую супругу как всегда – в библиотеке. Она читала очередной роман, лежа на небольшом красном диване.

– Какая радость! – восторженно вскликнула Кларисса и отбросила книжку в сторону. – Скорее, я хочу ее увидеть!

Первыми на порог выбежали девочки: Оливия, держа в руке новую куклу, подаренную отцом, и десятилетняя Виктория, которая выглядела куда серьезнее своей младшей сестры. Рядом с ними встала Кларисса со своим мужем Чарльзом, а на его руках сидела их дочурка Элиза.

– Это – твоя бабушка, – с любовью сказала дочке Кларисса.

Карету встречал глава семейства – мистер Дункан. Слуги суетились, спешно занося в дом многочисленные чемоданы и вазоны с черной таккой.

– Абигейл, – он улыбнулся и протянул руку жене.

– Дорогой, – ответила та и ступила на землю, слегка пошатнувшись, однако муж удержал ее.

– Что с мамой? – шепотом спросила Виктория у старшей сестры. Кларисса в ответ лишь вопросительно пожала плечами. Однако, даже держась на расстоянии, сестры заметили перемены в матушке: на ней было надето длинное черное платье с высоким воротником и широкая черная шляпа – обычно их мать так мрачно не одевалась.

– Мне не по себе, идем в дом, – тихо шепнула мужу Абигейл.

– Должно быть, это – усталость от поездки. Тебе нужно отдохнуть, – ответил тот и повел жену под руку к дому.

– Девочки мои, доченьки, – Абигейл раскрыла для объятий руки, на которых были надеты черные кружевные перчатки.

– Матушка…

Все дочери: и пятилетняя Оливия, и уже двадцатилетняя Кларисса, и средняя Виктория бросились к Абигейл.

– Ну-ну, девочки, – успокаивал их отец, – вашей маме не здоровится. Пройдемте в дом. Чарльз, будь добр, заведи девочек.

– А кто здесь у нас? – Абигейл подошла к Чарльзу. – Неужто это моя внучка Элиза уже так подросла?

Девочка прижалась ближе к отцовой шее и скромно улыбнулась бабушке, которую совсем не узнавала.

– Ничего, малышка, мы с тобой снова подружимся!

– Матушка, вы такая бледная… – Кларисса взяла Абигейл за руку.

– Девочки, уступите дорогу вашей маме, – снова настаивал мистер Дункан. – Сейчас она отдохнет, примет горячую ванну, наденет чистое платье, и вы увидитесь с ней за обедом!

– Я люблю тебя, мамочка, – скромно сказала Оливия, держась за руку Клариссы.

– И я тебя люблю, девочка моя, – бледными губами улыбнулась Абигейл и пошла дальше, ведомая мужем.

– Она такая бледная, – шепнула Кларисса мужу.

– Дай ей время, дорогая, – ответил Чарльз и поцеловал жену в висок. – Ее почти год не было дома…

– Мне столько надо тебе рассказать… – шептала Абигейл мужу.

– Мне тоже, дорогая, мне тоже…

– Нет, ты не понимаешь… Меня жестоко обманули.

– Кто?

– Торговцы душами…

– Отдохни, Абигейл… О тебе позаботятся. Я распоряжусь. Ни о чем не волнуйся, а если ты больна, то я вызову доктора…

– Не надо докторов! – Абигейл вдруг оживилась. – Только не доктора…

– Как скажешь… Увидимся за обедом… – он поцеловал жену в прохладные губы и передал ее в руки заботливых служанок.

– Матушке не здоровится…

– Мы это уже поняли, – покорно ответила Кларисса отцу. Вся семья собралась за обеденным столом, даже Оливия и Элиза сидели рядом с Викторией.

– Радует то, что у нее нет горячки. Наоборот! Ее кожа холодная, а значит ей необходимы тепло и забота.

– И горячий чай, – Чарльз поднял чашку чая, подобно тому, как поднимают бокал вина, говоря тост.

– Дорогая!

И хозяин дома, и муж Клариссы встали со своих мест, когда в столовую вошла Абигейл Дункан. Определенно, она выглядела лучше, чем этим ранним утром, но лишь благодаря ухоженной прическе, чистому платью легкому макияжу на лице. Бледность кожи никуда не делась.

– Прошу вас, садитесь, – улыбнулась она и прошла к столу. Муж помог ей присесть и лишь тогда сел рядом. – Я рада видеть всех вас, мои дорогие, – сказала Абигейл. – Мне очень не хватало всех вас. Мои девочки… Оливия, мы обязательно поиграем вместе! Я привезла вам с Викторией новые куклы! Моя Вики… Ты так изменилась за этот год, стала такой серьезной! Кларисса… Ты, как и прежде, хорошеешь… Как и маленькая Элиза!

– Абигейл, тебе надо поесть. Ты совсем слаба…

– Да, спасибо, дорогой… Я поем. А после нам нужно побыть наедине. Я хочу многое тебе рассказать…

Оливия и Виктория восторженно любовались матушкой, пока обедали, Кларисса же смотрела на нее иначе: с тревогой.

После обеда Абигейл провела с мужем долгие два часа в библиотеке за закрытой дверью. Она поведала ему о своем путешествии и о том, как и кем, как она сказала, была обманута. Те, кого она называла «торговцами душ», обещали, что ее любимые будут жить вечно, что она сможет передать им дар, который ей предлагали «купить», и что ей самой бояться нечего. Дело лишь в цене. Она пообещала им душу, смеясь и будучи уверенной, что все это – лишь шутка и фарс, розыгрыш уличных артистов на потеху путникам. Ей не предлагали ничего выпить, ее саму не кусали жуткие монстры, придуманные нездоровым умом писателей. Она добровольно кольнула свой палец своей же булавкой и отдала булавку бродягам. А уже на следующее утро она стала слабеть и бледнеть. Бродяги что-то говорили, какие-то слова, но Абигейл их не запомнила. Однако их запомнил извозчик, который уверял Абигейл, что она определенно была не в себе, когда прокалывала палец и отдавала булавку незнакомцам. Извозчик был уверен, что те люди околдовали и обманули ее, а потому любезно продиктовал все, что запомнил, напуганной женщине. Она записала следующее: «Кто вкусит тебя, тот обретет жизнь в своей смерти, а молодость – в чужой». После она искала тех «торговцев душ», но не нашла их, останавливалась в гостиницах, расспрашивала местных жителей, но никто не желал ей ничего рассказывать. Лишь одна старуха рассмеялась над Абигейл, показав ей свои оставшиеся пять зубов во рту, и сказала:

– Ты умрешь, но без души, потому что сама же и отдала ее. Однако же не умрешь, покуда будешь есть других. А как пресытишься, как плоть человеческая тебе встанет поперек горла, тогда и помрешь. А жизнь вечная… Это да. Это ты можешь. Кровь в тебе отныне неживая, смерть несет. Но тот, кто от нее смерть примет, будет жить вновь. Жить как все, не так, как ты. В тебе души не будет более, а в тех… как знать? Поди, не каждый охоч до такого проклятия будет. Да вот только чтобы тому, кто от твоей крови смерть примет, свою молодость вернуть, надобно будет у другого человека ее отнимать. Вот, как хочешь, так и понимай. А сама же ты проклята отныне. Ты и все, кого собой напоишь…

Хотел бы муж не верить жене своей, да не мог: не было жизни в ее глазах, не было тепла в ее руках. Привел он как-то к жене мальчика-сироту, умом лишенного, лет пятнадцати от роду. В деревне его не жаловали, колотили часто. Жизни у парня не было. Привел, закрыл их и ушел. Еще до рассвета сам тело вынес, сам в лесу закопал. Обескровлено оно было. Зато Абигейл в тот же день похорошела, повеселела, упросила зятя своего, который портретистом слыл, чтобы тот написал портреты для нее и маленьких ее дочерей. Около месяца все было прекрасно, муж с печальной улыбкой наблюдал за любимой женой, не зная, как долго кровь мальчика будет придавать ей сил.

Не меньше десяти человек в год пропадало в деревне и в округе, но в доме Дунканов никто, кроме Абигейл и ее мужа не думали о том. Оливия играла с племянницей, которая была всего на год младше нее, Виктория постепенно превращалась в юную девушку, а Кларисса души не чаяла в своем дорогом муже и маленькой дочери. Все изменилось, когда внезапно заболела Элиза. Ей было десять лет.

Девочка, как и всегда, играла во дворе вместе с Оливией и Гретой – любимицей Клариссы, английским кокером-спаниелем, специально для которой во дворе дома построили небольшой дом, потому что после возвращения из путешествия Абигейл не могла выносить присутствия в доме животных. Вдруг Элиза ухватилась руками за голову, закричала и упала. Пять недель она провела в постели, ее отец и дед привозили лучших врачей, но никто из них не смог ей помочь: Элиза умерла.

Кларисса долго убивалась по дочери. Ни муж, ни мать – никто не мог ее утешить. Она носила траур три года после смерти Элизы, почти не выходила из дома, все время проводила в библиотеке. В 1879 году, когда Клариссе было всего двадцать девять лет, служанка нашла ее лежащей на полу под огромной люстрой посреди библиотеки. Рядом лежал пустой пузырек из-под лауданума. Когда Абигейл вбежала в библиотеку, то увидела двоих мужчин, пытающихся привести в чувства ее дочь, но дыхание Клариссы становилось все медленнее и все реже.

– Дай ее мне, Чарльз, – резко сказала Абигейл, оттолкнув от дочери зятя. – Нож! – скомандовала она.

– Но… – попытался возразить Чарльз.

– Нож мне, быстро! И закройте двери!

– Дорогая, ты уверена?

– Она наша дочь и она умирает, – сказала Абигейл. – Нет, я не уверена. Но я должна попытаться.

Абигейл выхватила из рук Чарльза нож и быстрым движением правой руки рассекла вены на своем левом запястье, держа его прямо надо ртом Клариссы. Бледное лицо молодой женщины тут же забрызгалось пятнами крови, но струя из вены была направлена точно к ее губам.

– Ну же, пей! Пей! – кричала Абигейл. Так продолжалось несколько минут. Или секунд – никто не знал. Но Абигейл видела, как ее дочь сделала пару глотков: скорее всего рефлекторно, не осознавая того, ведь Кларисса, так и не придя в сознание, скончалась тем же вечером.

Чарльз был зол на своих обезумевших свекров, но ничего поделать не мог: он все же был гостем в их доме, живя с ними лишь по просьбе своей жены. Теперь покойной жены. Абигейл приказала ему молчать. Она и сама не знала, что будет дальше. Всей прислуге дали три дня выходных, отпустив их в деревню неподалеку. Виктории, которой к тому времени уже было девятнадцать лет, было поручено оставаться с Оливией на втором этаже и не спускаться, чтобы не случилось. Мужчины за ночь сколотили из досок гроб, уложили в него тело Клариссы, закрыли крышкой и спустили в склеп.

– Не по-человечески, не по церковному, – постоянно твердил Чарльз. – За что ей такое?

– Не болтай. Ты думаешь, что я любил ее меньше твоего? Крышку заколачивать не стоит…

– Но?

– Не стоит. Если ее мать права, то мы еще увидим нашу Клариссу.

Чарльз молчал. Он был уверен, что Дунканы обезумели от горя, но какая-то его часть хотела верить свекру. Потому он и не противился ему. Грязный, уставший и убитый горем, Чарльз, не раздеваясь, упал на спину на кровать и сразу заснул. Близился рассвет.

– Чарльз, дорогой…

Он приоткрыл глаза и тут же снова закрыл их.

– Чарльз…

Чарльз подпрыгнул на кровати.

– Кларисса? – вскрикнул он.

– Я ничего не понимаю… Я проснулась… в склепе?

Кларисса такая же, какой они вчера ее положили в гроб, теперь сидела перед ним на их постели. Но она была жива! На ее щеках был румянец, губы, как и прежде, были розовые и соблазнительные, лишь ее светлые волосы были растрепаны.

– Ты… жива? – испуганно спросил Чарльз, а мгновением позже прижал жену к себе, целуя ее в шею. Он чувствовал запах сырости, исходивший от ее тела. Да, несомненно она очнулась в склепе. Именно там, куда он самолично положил ее мертвое тело этой ночью. Это не было сном, но сейчас она, его Кларисса, была с ним, в его объятиях. Он видел следы от засохшей крови Абигейл, что стекала вчера по шее Клариссы, и которую он со свекром не заметил, смывая ночью остальные кровавые пятна с лица мертвой жены перед ее погребением.

Абигейл с мужем решили, что и младшие дочери должны быть посвящены в столь страшный семейный секрет, потому все они собрались за обеденным столом. Абигейл поведала дочерям и зятю историю своей «болезни», как она ее называла.

– Я рано или поздно умру, – сказала она. – Я не смогу вечно убивать… Не хочу. А Кларисса будет жить. Безусловно, определенные условия будут присутствовать. Но жизнь отныне покидать тебя не должна, дочь моя. Я предлагаю жизнь, такую же жизнь, какую я дала Клариссе, всем вам. Подумайте об этом хорошо…

– А мне не дали шанса выбрать, – претензионным тоном сказала Кларисса.

– Я не могла дать тебе умереть, – ответила Абигейл.

– Но ты дала умереть ей!

– Я не знала, получится ли… Она была ребенком. Я бы не стала давать ей…

– Ну? Что? Говори!

– Свою кровь, – так похожие между собой пламенные взгляды Абигейл и Клариссы проедали друг друга.

– А мне дала…

– Да, и не жалею об этом!

– Прекратите! – самая юная из присутствующих, Оливия, которой только-только исполнилось четырнадцать, встала со своего места. – Хватит вам! Кларисса, мы знали, что с мамой что-то не то. Мы это давно знали и подозревали всякое… не отрицай. Мы тоже потеряли Элизу. Мы не смогли бы потерять и тебя… Мама, я согласна. Я сделаю все, что потребуется.

– Я тоже, – сухо сказала Виктория, не вставая со стула. – Я тоже согласна.

– Чарльз? – спросила Абигейл.

– Я… я… – замялся мужчина. – Я не могу. Я буду с Клариссой столько, сколько она того пожелает, но я… Я не согласен на то, о чем вы говорите.

– Твое право, – ответила Абигейл.

– Мое решение ты давно знаешь, – мистер Дункан нежно взял бледную руку своей жены и поднес ее к своим губам.

Примерно через год после тех событий, после того, как Кларисса Честер-Дункан умерла для всего мира, страшная болезнь посетила дом Дунканов. Один за одним умирали слуги, чьи малокровные тела спешно хоронили в деревне, затем скончались и две младшие дочери хозяев поместья. Даже Грета – собака Клариссы – и та не спаслась от мора в имении Дунканов. Те немногие из богатой семьи, что остались, жили затворниками, не набирая новую прислугу. Скоро скончался и глава семейства, а через полгода умерла и его жена – Абигейл Дункан.

***

– Когда мы хоронили ее, она была похожа на столетнюю старуху: кожа на лице высохла и обтянула скулы, глаза впали, зубы проступали вперед, а руки выглядели так, словно она уже была скелетом. Абигейл была похоронена рядом с мужем, который добровольно пожертвовал ей свое сердце, в надежде, что частичка его души передастся ей, чтобы ее проклятие при жизни не стало ее проклятьем и после смерти. Но, видимо, не помогло… Оливия «вкусила» матушкиной крови, когда ей было пятнадцать лет, потому она вновь и вновь просыпается пятнадцатилетней девушкой, стоит ей только выпить чью-то жизнь, Виктории на момент ее смерти было двадцать лет, а мне… двадцать девять. Каждая из нас вынуждена периодически возвращать свою молодость таким, быть может, мерзким способом, но мы привыкли. И да, возможно, нам это теперь даже нравится. Слишком долго мы так живем, все сожаления давно позади. Да и незачем уже жалеть. Все наши любимые давно в земле, остались только мы. Ты, наш милый Генри, предназначен для Виктории… Наша Вики немного заигралась в реальную жизнь, прожив так долго под одной крышей с одним и тем же мужчиной. Что ж, она говорит, что любила его… Все заслуживают любви. Я тоже любила своего мужа. И знаешь, он был с нами до конца. Я похоронила его в 1904 году, на момент смерти ему было шестьдесят девять лет, а мне почти столько же, сколько сейчас. Если, разумеется, верить моему нынешнему паспорту, – Кларисса слегка улыбнулась. – Бесспорно, мы могли не затеивать всех этих игр в «кошки-мышки», а поглощать выбранную жертву где-то не здесь, не привозив в наш дом. Но мы не помойные крысы, чтобы питаться отбросами в подворотнях. Нас воспитывали в аристократической семье, потому мы привыкли, что еда должна быть здоровой, очищенной от скверны, к тому же все должно быть красиво подано. Даже смерть.

Подведу итоги… Когда одна из нас начинает стареть, та, что на тот момент выглядит моложе остальных, ищет таких парней, как ты: одиноких, здоровых физически, привлекательных, чтобы было приятно проводить с вами время, а потом, когда мышка поймана, клетка захлопывается и в игру вступает та, кому необходимы жизненные соки молодости… В твоем случае – это Виктория. Это она выпьет твою кровь, чтобы на утро проснуться снова молодой. И еще, Генри… Признаться, я ни разу не видела призраков тех, кого мы… съели, – Кларисса снова хихикнула. – Но я определенно всегда их чувствовала. Правда они мне изрядно насолили, когда, неизвестным для меня образом, дважды нанесли вред нашей любимице – летучей мыши, именуемой черной таккой. Однако они не хотели тебя убить, дорогой. О, нет… Они лишь хотели тебя предупредить, изгнать, чтобы защитить от нас… Вот папенька наш… да. Ты наверняка ему не пришелся по душе, ведь ты спал с его любимой, младшей дочкой… Но Вики он любит не меньше, а потому не убил: лишь припугнул. А второй раз лопатой… да, это была я…

– По-моему, он тебя давно не слушает, – сказала Оливия. – Проверь, Вик.

Виктория подошла к Генри, приподняла его голову, упавшую на грудь, открывая его бледное лицо. Что-то в груди Оливии на мгновение защемило.

– Он в полной отключке, – сказала Виктория, – но сердце еще бьется.

– Оставим его, – сказала Кларисса, – пускай насос выкачает все до последней капли, а пока у нас для тебя есть подарки!

– Для меня? – улыбнулась морщинистой, старушечьей улыбкой Виктория.

– А как же, – ответила с улыбкой Оливия.

Все трое вышли из маленькой комнаты на чердаке, оставляя в ней прикованного к железному стулу Генри, из которого в буквальном смысле по каплям вытекала жизнь.

«Как хочется закурить. А еще бы бутылочку светлого пива…»

– Что это? Платье?

Покрученными артритом пальцами Виктория достала из коробки, которую ей вручила Кларисса, маленькое красное платье на тонких бретелях.

– Уже завтра оно будет тебе впору! – сказала Кларисса. – А уже после подберем к нему туфли. Я не рискнула брать без тебя. У меня все-таки размер ноги немного больше твоего.

– Открой мой подарок! – Оливия радовалась, как радуются дети в Рождество, обмениваясь под елкой яркими коробками.

– Оливия, – рассмеялась Виктория, – ты серьезно? Упаковка тампонов?

– Ну а что? – воскликнула Оливия, немного подпрыгивая, сидя на кровати, – У тебя этих дел сколько не было… Уже лет двадцать? – они с Клариссой снова рассмеялись. – Пора тебе вспоминать, какого это – быть женщиной.

– А и правда… Я уже отвыкла от этих проблем.

– Добро пожаловать в молодость! – продолжала радоваться Оливия.

Генри наблюдал за ними «с другой стороны». Он еще не до конца осознал, что это за сторона, но он даже обрадовался, увидев там Джонатана и других парней. Впервые он был рад их видеть. И больше они не казались ему такими страшными, даже глазные яблоки были на месте…

***

Три года спустя.

– Никогда не видел таких милых флористов. И таких юных.

– Вы мне льстите, – улыбнулась девушка. – Вы выбираете букет для своей жены?

– О, нет, я не женат… Сегодня день рождения моей мамы. Она очень больна… Я несу цветы ей в больницу.

– Что-то серьезное?

– Да, наверное…. Но сегодня я решил об этом не думать. Сегодня у нее праздник!

– Ей очень повезло с сыном… Меня зовут Виктория…

– Очень приятно, Виктория. Я – Артур, – ответил молодой человек. – Вы не будете против, если я загляну к вам завтра?

– Давайте завтра это и решим, – кокетливо сказала она.

– Тогда до завтра?

– Маме передавайте привет, поздравления и скорейшего выздоровления!

– Обязательно передам…

***

В библиотеке на свое место вернулась книга Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея», в середине которой все еще лежал билет на поезд на имя Генри Харриса.

Незакрытое дело об исчезновении Генри Харриса почти не хранило в себе вещдоков. Было лишь несколько фотографий с камер наблюдения на вокзале, на которых было видно, как он садится с девушкой в вагон поезда. Было еще фото его билета, которое его друг Итан передал в полицию, но камеры на станции, куда Генри должен был приехать, не зафиксировали ни его, ни Оливию, ведь билеты были куплены до станции, которая располагалась на несколько остановок дальше, чем та, на которой действительно сошли молодые люди.

На которой никто, кроме Дунканов, не рискует сходить…

Для обложки использовалось изображение: https://pixabay.com/vi/photos/m%E1%BB%A5c-ti%C3%AAu-c%E1%BB%ADa-l%C3%A2u-%C4%91%C3%A0i-bi%E1%BB%87t-th%E1%BB%B1-3896102/

Content

Филатова Татьяна Пансион благородных девиц [litres самиздат]

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9