Литтмегалина

Синие цветы II: Науэль

Часть 2: АЛЕКСИТИМИЯ

~ затруднение или неспособность человека точно описать собственные эмоциональные переживания и понять чувства другого человека ~

1. Отец

I've just begun

Having my fun! (yeah)

Britney Spears, “I've Just Begun (Having My Fun)”

Я был незначительным предметом в его жизни. Зеркалу в ванной он уделял несоизмеримо большее внимание. Если я попадался на его пути, он огибал или перешагивал меня, как собаку. Может быть, я пытался заговорить с ним, а может, даже не пробовал. Я не помню. Это было в прошлой жизни. И все-таки однажды он меня заметил…

Это был осенний день, начало учебного года. Сидя на полу, я рисовал в разложенном передо мной альбоме. Дверь в комнату была приоткрыта. Я услышал, как вернулся отец. Он был не в духе. Швырнул ботинки, грубо ответил на приветствие матери. Мать скулила, а он слонялся по всему дому, несколько раз метнувшись мимо моей комнаты. И вдруг остановился, заметив меня. Он подошел и, ухватив за плечо, поднял меня на ноги. Начал рассматривать мое лицо так, словно видел впервые. Я смотрел на него в ответ, и мне это нравилось, – я уже понимал, что он очень красивый, хотя еще не догадывался, что и я тоже.

Вероятно, именно тогда у него возникли планы насчет меня, он даже намекнул, что в субботу возьмет меня с собой «прогуляться», однако в тот же вечер я ощутил недомогание. Пару дней я не обращал внимания, так же как моя мать не обращала внимания, но в пятницу мне стало совсем плохо, и прямо из школы меня забрали в больницу, где диагностировали пневмонию. В итоге я задержался в лечебнице надолго. Хотя меня мучили уколами, в целом там было неплохо. Я познакомился с несколькими детьми примерно моего возраста, и мы неплохо проводили время, играя. Когда меня выписали и мать пришла забрать меня, я даже расстроился.

После болезни я был дохловатый и отощавший, но отец поразмыслил, стоя надо мной, и решил:

– Сойдет.

И мы отправились «прогуляться». Шел дождь, я плохо себя чувствовал, не понимал, зачем мы куда-то едем, если вышли прогуляться, и плакал (в том возрасте я был тот еще плакса, и скулил, как щенок, по поводу и без). Раздраженный, отец начал кричать на меня. Я испугался и вжался в сиденье. Тогда он посмотрел на меня и улыбнулся:

– Не бойся. Все хорошо.

Я не поверил ему. Хотя я не мог предугадать последующее, но меня наполнило острое тревожное чувство. Мне было невыносимо смотреть на отца, на серые темнеющие улицы за окном, оставалось только исчезнуть. Мое сознание сжалось в крошечную точку, почти погасло.

Дальнейшее вспоминается фрагментарно. Большая комната, мерцающий желтый свет. Мне холодно, и я дрожу, даже не могу вспомнить, в какой момент я оказался голым.

– Правда, он хорошенький? – спрашивает мой отец и гладит меня по голове.

Их трое или четверо, но мне с перепугу кажется, что десяток, и, прижимаясь друг к другу боками, они обступают меня непробиваемой живой стеной. Они соглашаются с моим отцом: я действительно прелесть, и мне хочется превратиться в самое уродливое, отвратительнейшее существо на свете. Отец отступает, и сразу кто-то касается моей шеи. Внешне я неподвижен, но внутренне ударяюсь в паническое бегство – прочь от этого желтого света, в спасительную ослепляющую темноту.

Теперь я ничего не вижу, и это хорошо, но я не могу прекратить ощущать их прикосновения, хотя изо всех сил стараюсь ничего не чувствовать. Я не понимаю, что происходит и почему это внушает мне такое отвращение, отчего мне так страшно, и больно, и стыдно, – ужасающе стыдно. От этого стыда я весь обугливаюсь. Меня хватают и переворачивают, мне приказывают, и я как механическая кукла – послушная и бездумная. И безмолвная. Я жду, когда же это закончится, но, кажется, все будет длиться вечно, вечно.

И все же я нашел себя: оставленным в покое, но все еще чуждым самому себе, нафаршированным болью. Только мой отец был поблизости. Я стоял в ванне, а он поливал меня душем, монотонно повторяя:

– Все в порядке, все в порядке. И потом, твое лечение обошлось нам недешево.

Я не говорил с ним, только смотрел на белую кафельную стенку, на то место, где к ней пристал маленький кусочек розового мыла. Отец завернул меня в полотенце, унес из ванной, положил на кровать и накрыл одеялом. Я не помнил, чтобы когда-либо прежде он был так заботлив. Он поцеловал меня в лоб и сказал, прежде чем выйти из комнаты:

– Ты молодец.

Я так не считал.

Я был обессилен, не способен и шелохнуться. Я нуждался в сне, но держал глаза открытыми, и из них медленно сочились слезы – странно, я же совсем не чувствовал себя несчастным. Во мне была та же мертвая темнота, что окружала меня. Может быть, эти слезы были от физической боли: болело как будто бы уже все. Во рту оставался солено-горький вкус, и хотелось пить, или сблевать, или и то и другое одновременно. Ночью я глаз не сомкнул, потому что боялся, что кто-то из них подойдет ко мне, пока я сплю.

Утром отец отвез меня домой. В пути мы не разговаривали, мать встретила нас молча, дом был тихий-тихий, – как будто все заключили договор о беззвучии. Воскресенье я провел, лежа на своей кровати, – не испуганный и не печальный, но тотально безразличный. Они оба – мать и отец – не приближались ко мне, и это было лучшим, что они могли для меня сделать. Мое прошлое – все, что предшествовало той ужасной ночи, – обнулялось. Постепенно, постепенно, пока не исчезло совсем, и я стал как чистый лист, пригодный для любых буковок. Впрочем, не такой уж и чистый. Иногда я вслушивался, пытаясь уловить материнский плаксивый, истеричный голос, но в тот день ей было нечего сказать.

В понедельник я пошел в школу. Все было обычным, но словно бы менее реальным. Я пытался почувствовать прежний интерес к урокам, поговорить с приятелями, но меня придавило толщей апатии. Я гадал – другие дети заметили? Да, они заметили, ощутили что-то, потому что отошли от меня и больше не приближались. Я перестал быть одним из них. Я стал другим.

Вечером мы ужинали вдвоем с матерью, потому что мой отец, как обычно, где-то шлялся. Она невидящими глазами смотрела в стол, позабыв о моем присутствии. Ее влажный обожающий взгляд был не для меня. Рано утром, когда вернулся отец, я услышал, как она плачет, вскрикивает. Он разговаривал с ней отрывисто и холодно. Я слышал это не впервые, но впервые вот так: понимая каждое слово. Взрослый мир был ужасающе ясен теперь. Но в любом случае мне было плевать на этих двоих.

«Прогулки» повторились еще несколько раз. Я никогда не сопротивлялся и никогда не возражал. Мой отец наблюдал происходящее спокойно, и, мне думалось, я тоже должен быть спокоен. Я тренировал себя – быть металлическим, неуязвимым. Не знаю, возникало ли у отца чувство вины, понимал ли он, что его поступки были неправильными. Возможно. Не потому ли он, восемь лет не замечавший моего существования, вдруг начал разговаривать со мной и даже выражать ко мне симпатию – особенно после, когда я снова оказывался в той темной спаленке, уже привычной. Тесное помещение со временем начало вызывать ощущение покоя: все закончилось, можно просто уснуть. Впрочем, попытки отца подружиться со мной быстро прекратились, стоило ему упереться в стену. Я просто молчал. Не разговаривал я и с матерью, замкнувшись совсем. И «прогулки» прекратились.

Я не помню наличия у себя душевных страданий. Мои чувства спрятались, и с ними весь интерес и любопытство к миру. Я бросил рисовать, читать, а в школе выполнял лишь то, что меня заставляют выполнить, и ничего сверх того. Отец и мать не обращали на все это внимания, что меня вполне устраивало. После уроков я не торопился домой, долго слоняясь по улицам. Я видел этих только за ужином (чаще – одну мать), а после убирался в свою комнату.

Однажды в школе, после последнего урока, меня подозвала учительница и начала осторожно расспрашивать: не обижают ли меня папа или мама, и все такое прочее. Нет, сказал я, все хорошо (какие мама и папа?). Она улыбнулась, лед растаял в ее глазах, и я понял, что это был правильный ответ, тот, который она хотела услышать, который был удобен всем, включая меня. Она потребовала, чтобы я делал домашнюю работу, и позволила мне уйти. Я начал выполнять домашнюю работу, а вскоре снова забросил, но больше меня ни о чем не спрашивали.

Мне было десять, я шел из школы. Самое начало сентября, страшная духота. Возле притормозила машина. Сидящий в ней мужчина окликнул меня. Я остановился, рассматривая его в полной уверенности, что видел этого человека раньше. Одет он был прилично: голубая рубашка, костюм, галстук, несмотря на жару.

– Поедешь со мной? – спросил он, и я вспомнил его.

Я раздумывал всего несколько секунд, вернее, пытался заставить себя подумать. Но в голове была космическая пустота. Так что я просто сел в машину. Мне и сейчас сложно понять, почему я согласился. Вероятно, мне было все равно, где и с кем быть. Или же мне хотелось выйти из окружающих меня беззвучия, безлюдья, оставить ненадолго свою немоту.

В машине он сказал, что его имя Девер, но позже я узнал, что его зовут Дитрек. Дитрек привез меня… в тот самый дом. У меня возникло странное ощущение: как будто, сделав обширный круг, я вернулся на свое место. Люди находят комфорт в привычных вещах, даже если они совершенно отвратительны.

На кассете, которую он включил, Девер-Дитрек возился с каким-то мальчиком примерно моего возраста. Мне вполне понравилось, как он облизывал меня, но когда он начал засовывать в меня свою вонючую сосиску, я заорал от боли.

– Все в порядке, – сказал Дитрек. – Позже станет терпимо.

Я поверил ему, потому что мальчик на видео, казалось, боли не испытывал. Прошел час или больше, Дитрек истекал потом, растеряв весь внешний лоск, а я отворачивал лицо, пытаясь не вдыхать его запах. Каждый раз, когда он перекладывал меня в другое положение, я ощущал, как простыни противно липнут к влажному телу. Дитрек был не злым и не добрым, не грубым и не нежным. Никаким. И мне самому было плохо и в то же время совершенно никак, одновременно больно и бесчувственно. По комнате летала муха, я закрывал глаза, вслушиваясь в ее жужжание, и в этом монотонном звуке растворялись все мои мысли. Я сдал себя в аренду, перестал быть собой на время.

Потом мы пили кофе. То есть он пил кофе, а я – горячий шоколад («Кофе детям нельзя», – сказал Дитрек, и я закатил глаза, как будто уже понимал в этой жизни до хрена как много). Болтали ни о чем. Он все время боялся, что придет женщина, с которой он жил тогда, хотя точно знал, что в это время она не появится. Я не глядя мог сказать, что моя кружка зеленая, что на ней нарисован подсолнух с желтой серединой и оранжевыми лепестками, но почему-то про Дитрека ничего не смог бы рассказать – какого цвета его волосы, глаза. Когда я смотрел на него, я видел непроницаемую серость, слишком скучную, чтобы я смог сосредоточить на ней свое неразвитое внимание. Провожая меня, Дитрек смущенно сунул мне в карман деньги. Похлопал меня по плечу, пытаясь казаться дружелюбным. Я ушел не прощаясь.

Через неделю он позвал меня снова. И снова. И снова. И не только он. Я узнавал правила Мира Извращенцев. Первое: ни один из извращенцев не похож на извращенца. Они заурядны. Они одеваются как все. Они не ведут себя разнузданно, пока не запрут дверь. Они хранят свои увлечения в тайне, и это получается у них хорошо. Второе: с ними легко. Их отличает невесомая бездумность. Ты не можешь их ранить, и возникает ложное ощущение, что они не могут ранить тебя. Их взгляды пусты, разговоры поверхностны, и ты тонешь, как в облаке. И для тебя все становится легким, лишенным последствий, возможным. И третье, основное: если ты позволяешь одному из них прикоснуться к тебе, скоро ты обнаружишь, что к тебе тянется множество липких рук. Ты либо сбегаешь от них всех, либо остаешься со всеми – и тогда с тобой можно все.

У каждого из них были свои заморочки. Был один дяденька, который трахал меня с такой силой, что я орал на весь дом. Другой обожал дрочить, засовывая себе в член разные предметы, вроде спиц или шариковых ручек, – все бы хорошо, если бы он не считал, что я должен присоединиться к его празднику жизни. Были два братца, которых привлекал исключительно формат тройничка. Все ради «случайных» соприкосновений и возможности пялиться друг на дружку в действии. Когда я предложил им уже наконец потрахаться без прослойки в виде меня, они были шокированы: «Это извращение!» Еще один любил, когда во время ебли на его шее затягивали веревку. Забавно, что страха случайно придушить его я не испытывал.

Иногда – не дольше чем на секунду – у меня возникало понимание, что я скольжу по наклонной. Но я не пытался остановиться. У меня не было на то ни сил, ни желания. Тревога за себя не могла преодолеть одолевающую меня апатию. Да и не всё было так плохо. Что бы ни происходило в постели, вне ее со мной обращались как с ребенком, что мне нравилось, пусть ребенком я себя уже не чувствовал и не считал. Они могли накормить меня ужином, посмотреть со мной какой-нибудь фильм (порнографические не в счет). С одним мы как-то ездили на пикник – далеко за город, сводя к нулю вероятность нарваться на знакомых. Посторонние люди, должно быть, принимали нас за отца с сыном, тогда как у меня не осталось и сантиметра на теле, который бы он не излапал, не обкончал или не обмусолил. Я был полностью грязным.

Сейчас я понимаю, что в то время мне отчаянно не хватало близости взрослых. И я был согласен принять ее даже в самом искаженном и извращенном виде. Но к этим взрослым у меня не могло быть ни доверия, ни уважения, и я оставался с ними напряженным и настороженным, как маленький ожесточенный зверек.

У меня уже были деньги, но я еще не знал, на что их тратить. Они жгли мне руки, и я был готов обменять их на что угодно. Я покупал игрушки, которые были мне не нужны; книжки, которые не читал; сотни жвачек – я запихивал их в рот по десять штук сразу или бросался ими в ленивых голубей, прохаживающихся возле школы. Потом жвачки подбирали школьники.

Я все время ужасающе скучал и только и ждал, когда меня позовет кто-нибудь. Даже томясь одиночеством, на одноклассников я взирал с безразличием. Однажды мне таки понравился мальчик из параллельного класса, и я попытался обратить на себя его внимание. Это закончилось скандалом и выговором за то, что я поступил плохо, – без объяснений, что именно из того, что я сделал, было плохим. Я ничего не понял. Этот эпизод вспоминается очень смутно. Вероятно, я действительно совершил что-то непристойное, хотя не думаю, что у меня было такое намерение. Я просто не знал, как мне следует поступить. В результате я добился лишь того, что настроил против себя всех в пределах досягаемости и стал врагом номер один для двух классов – собственного и класса того мальчика. Очередное доказательство, что люди не прощают ни одной ошибки.

У меня появился весомый повод для прогулов школы: мне там совсем не рады. Да и дома я порой не появлялся по нескольку дней. Мне было уже двенадцать. Как-то утром, когда я чистил зубы, в ванную вошел отец и запер за собой дверь. Он присел на край ванны и пристально уставился на меня, старательно его игнорирующего.

– Я знаю, чем ты занимаешься, – сказал он.

Я тоже был прекрасно осведомлен, чем занимается он. Яблочко от яблони… тебе понадобилось два года, чтобы сообразить, как много между нами родственного сходства?

– Я хочу тебя предупредить. Будь осторожен с ними. Они могут говорить тебе что угодно, обещать что угодно, но на самом деле они всего лишь похотливые, расчетливые твари, и ты всегда будешь для них только вещью, выбрасываемой после использования. Улыбайся им, но помни, кто они такие, и относись к ним соответственно. К людям вообще. Их цель – урвать от тебя побольше, а твоя цель, соответственно, сорвать хороший клок шерсти с них. Получай больше, но никогда – меньше. Потому что в этом случае ты проиграл. Тебе хватит хладнокровия, цинизма?

Я с отвращением выплюнул пасту и посмотрел на него с этакой ухмылочкой, подходящей испорченному ребенку. Тебе хватило хладнокровия и цинизма, чтобы начать все это прежде, чем ты задал мне этот вопрос, папочка. Так какая разница сейчас?

Мой взгляд был все же недостаточно колючим, чтобы ранить его. Он смотрелся нелепо вот так – сидя на краю ванны в дорогом, идеально сидящем на нем серебристом костюме. Элегантный и изысканный, он походил на руководителя компании с вековой историей, а по факту был куда ближе к придорожной проститутке. Его моральные принципы были не так аккуратны, как его прическа, перепутались и полопались, словно гнилые нитки, и он давно уже не мог отличить пристойное от аморального, добро от зла, и ночь стала для него днем.

Я вспомнил своих «приятелей». У них была нормальная работа, жены, дети. Если смотреть из зрительного зала, казалось, они одеты безупречно, но я наблюдал их из-за кулис и видел огромные бреши, сквозь которые проглядывали их волосатые задницы. У меня был облик ребенка, но иногда я ощущал себя маленьким старичком. Все было не таким, каким оно казалось. Или казалось не таким, каким было. Я начинал забывать, что первично – восприятие или предмет. С каждым днем я запутывался больше.

– Ответь мне, – потребовал отец, но я впал в оцепенение – не говорил и не двигался, только рассматривал его.

Долгое время я отводил от него взгляд, так что теперь вбирал заново черты его лица, оттенок его глаз – скорее голубой, чем серый. Цвет глаз у нас был разный. Ему было уже далеко за тридцать, но его кожа оставалась белой и гладкой, как фарфор. Его красота производила впечатление искусственности, почти противоестественности – и, против моей воли, он заставлял меня хотеть быть похожим на него, обрести его безразличие и отчужденность. Моему желанию уподобиться ему противостояло презрение. И все же… я должен был его ненавидеть, но мне все еще отчаянно хотелось его любить. У него было то, чего не было у матери. Совершенство. Пусть только внешнее, но оно заставляло меня забывать о том вреде, который он причинил мне. Я точно раскалывался надвое. Красота может быть насилием, средством манипуляции. Она – оружие, всегда нацеленное в сердце. Она может разрушить твою волю. Я это понял. И просто сбежал от него – сдвинул щеколду и вышел.

Но его слова пробудили во мне беспокойство, которое с каждым днем грызло меня все ожесточеннее. Отец оставил в моей комнате справочник «Венерические заболевания», который я прочитал, хотя до того едва ли брал в руки книжку. То, что я узнал, повергло меня в ужас. Мне представилось, что болезни уже расцветают в моем теле пурпурными, сочащимися ядом цветами.

На фоне общей нервозности стеклянный купол, которым я окружил себя, истончился. Издевки и тычки одноклассников, прежде меня не достававшие, начали злить и раздражать, порой оказываясь по-настоящему болезненными. Получив долгожданную реакцию, задиры умножили свои усилия, и выяснение отношений с последующей дракой стало регулярной частью моего школьного дня. Я был тощим и хилым, но ярость заставляла меня забывать о здравом смысле, бросаться на врагов, победить которых я был не в силах, в итоге получая еще больше. Учителя, «приятели» и мать будто не замечали моих незаживающих синяков. Отец к тому времени уже скрылся за горизонтом, где, может быть, нашел свое счастье и людей, согласных купить его за большую сумму. Сам факт его ухода меня не беспокоил, но я еще не понимал, чем это чревато для меня.

Слегка побитый, но не впадающий в уныние, хотя бы потому, что приближались летние каникулы и один из моих «приятелей» пообещал увезти меня за город, в один солнечный день я вошел в книжный магазин и на стойке с журналами увидел ее. Можно сказать, я влюбился с первого взгляда – и попутно сдался с потрохами ослепляющему блеску отретушированной красоты, стекающей со страниц глянцевых журналов.

Девушка была запечатлена в типичной для того времени модельной позе: одно бедро, приятно округлое, слегка отставлено, в него упирается ладонь. Ярко-розовые ноготки так и сверкали. Ее звали Ирис (я прочитал на обложке). Как цветок. Слишком короткое имя для такого великолепия. У нее были длинные рыжевато-каштановые волосы, большие зеленоватые глаза, подведенные так, что они казались по-кошачьи раскосыми, и открытая, широкая улыбка, от которой потеплело внутри даже у меня, вечно таскавшего в груди кусок льда.

Я купил журнал и во время чтения облизывал мороженое, чтобы, дополнив, сделать мое удовольствие идеальным. Ирис было семнадцать, то есть на четыре года больше, чем мне. В четырнадцать она еще жила в провинциальном городе, где, устроившись по знакомству, подрабатывала официанткой в убогой закусочной, откладывая все деньги для поездки в Льед на концерт любимой группы. Она любила музыку, много читала и витала в облаках, но даже представить не могла, что скоро ее осыплет звездным дождем невероятной удачи. На концерте, в толпе зрителей, ее яркие волосы заметил продюсер (медленно, но верно приближающийся к четвертому десятку) и возжелал рассмотреть это чудо поближе. Видимо, что-то в ее больших наивных глазах заставило его заподозрить наличие у нее хороших вокальных данных, и теперь вышла ее дебютная пластинка и ходили слухи, что она спит с продюсером, правоту которых Ирис подтвердила в интервью с радостным детским простодушием.

Для нее все только начиналось, ее мозг еще не успели замусорить запретами, условностями и ложно понятыми правилами приличия, она еще не научилась извиваться в цепких лапах журналистов, пряча от общественности гримасы и показывая улыбки. С ее простыми, честными и откровенными ответами она немедленно приобрела статус провокаторши, что мне показалось настолько нелепым, что я смеялся, читая очередную извращенную дальше некуда интерпретацию ее фразы. Хотя из-за истории с продюсером мне было ее жалко. Она пока еще не догадывалась о дальнейшем, была слишком наивной, чтобы понять, что ее обманывают, и принимала желтую фольгу за чистое золото. Я убеждался в этом, вглядываясь в ее глаза – взгляд ясный, не омраченный ничем. Я, куда менее радужно взирающий на мир и достаточно наобщавшийся с типами средних лет, считал, что ждать от них искренности чувств всё равно, что швырять себя в грязь и надеяться остаться чистым. Отгоняя мысли о черных тучах на голубом небе ее будущего, я рассматривал фотографии Ирис и влюблялся дальше. Впервые женщина заинтересовала меня. До этого я воспринимал их как нечто среднее между кошкой и коровой – в зависимости от комплекции и интеллекта. Если мужчины были для меня как вещи, то женщины – вещами вещей.

И одна такая вещь начала невыносимо изводить меня. Все же месяц после исчезновения отца она как-то продержалась. Но только месяц, а потом начала водопадом обрушивать на мою несчастную голову свои тоску, уязвлённость, обернувшуюся ненавистью любовь, сожаление и боль, хотя ни одно из этих чувств не имело отношения ко мне. Безмолвный дом превратился в улей: жужжание матери не прекращалось ни на минуту. Раньше ее было не заставить войти в мою комнату, а теперь – не заставить выйти.

Она прямо призналась мне, что родила меня только для того, чтобы удержать моего отца, и я не мог не торжествовать по поводу того, что он все равно ее бросил. Быть брошенной – это все, чего она заслуживала. Поглощаемая одиночеством, ненавидящая меня просто потому, что ей нужно было кого-то ненавидеть и я был самой удобной кандидатурой, она у меня же пыталась найти сочувствие, но я был так же глух к ее страданиям, как она ко всему, что происходило со мной. Я повесил на дверь щеколду и начал запираться.

Мое отвращение к матери росло с каждым днем, и мне самому уже становилось тяжко под таким грузом. Я не мог смотреть на нее, есть еду, которую она готовила, из тарелки, которую она подала, за одним столом с ней. Я перешел на шоколадки и молочные коктейли, которые продавались большими металлическими автоматами в единственном в нашем захудалом городишке торговом центре.

Мне хотелось забыть, как все было, пока отец еще оставался с нами, но вспоминалось слишком часто. Привязанность матери к отцу была иссушающей, всеобъемлющей. Где бы он ни пропадал, она всегда ждала его возвращения, преданная, как старая собака. Она прощала и позволяла ему все, он был центром ее тесной вселенной, и все вращалось вокруг него, как планеты вокруг солнца. Он мог обвинить ее в чем угодно по своей прихоти, и она на коленях выпрашивала у него прощение за его выдумку. Видимо, ему было интересно, как устроена ее голова, что это так проявляется, и он проверял снова и снова. Наверное, она была счастлива во время этих представлений. Она дала ему власть над собой, и он вытирал об нее ноги. Когда отец ушел, я впервые был на его стороне – я бы тоже бросил эту сучку.

Происходящее между ними было мерзким и патологическим, но я не был уверен, что в других семьях иначе. Извращенцы рассказывали мне о своих. Разве их семьи могли быть нормальными? С папашками, тайком поебывающими мальчиков? Когда я представлял себя на месте отца, я начинал понимать, почему он издевался над матерью, но вот что так долго удерживало его рядом с ней? Это была любовь? Или ему просто нравилось греться у огня ее обожания? Ограниченная и глупая, в своем любовном безумии мать оставалась для меня непостижимой. Мой папаша был пустым, безнравственным, развратным, продажным, безответственным и скорее всего не очень умным человеком. Как она могла прийти к чудовищному и нелепому решению, что он заслуживает ее терпения и страсти? Это была любовь? Или просто помешательство, объектом которого он стал случайным образом?

Однажды она прикоснулась ко мне и сказала – совсем другим тоном, мягко и вкрадчиво:

– Ты красивый. Прямо как твой отец.

Меня точно окунули в ледяную воду. Я отшатнулся от нее, и на секунду ко мне пришло понимание того, как она закрыла свой разум, отказалась от слуха и вся превратилась в зрение, и для ее зрения никого лучше моего папочки не было. Но глаза ее обманывали.

Я сбежал в свою комнату. На фоне обычного безразличия ко всему и всем, это состояние перевернутости с ног на голову ощущалось особенно неприятно. Она подошла, поскреблась в запертую дверь.

– Ты очень странный, Эль, и это все заметнее. Иногда я думаю, что ты медленно сходишь с ума.

Я рассмеялся вслух – визгливо, истерично. Да я постоянно думал, что наша семейка глубоко и необратимо больна. По нам плачет психушка, совмещенная с тюрьмой и газовой камерой.

Она продолжала говорить. Я включил проигрыватель, прибавил громкость, и бред моей матери заглох за сладким, сладким голосом Ирис, в который мне хотелось погрузиться, как в сироп, раствориться в нем без остатка.

Ирис пела о вещах мягких, пушистых и милых, которые в этой реальности не протянули бы и минуты, о достойных любви людях, не существующих нигде, кроме ее воображения, и о признаниях, которые никто не решился бы высказать. В ее песнях мир представал сияюще-чистым, как будто омытым росой. В Ирис было что-то очень хорошее, хотя я не смог бы сказать, что именно. Обложка ее пластинки была ярко-розовой. Ирис улыбалась с нее как сама невинность, и даже если бы я точно знал, что она перетрахала половину Льеда, она бы осталась для меня непорочной. Я попытался забыть о том, что продюсеру вывесили обвинения в совращении несовершеннолетней, и Ирис, явно смущенная, забрала свои слова обратно, оправдавшись выдачей желаемого за действительное. Теперь все ножи прессы были направлены на нее. Маленькая лгунья.

Прослушав альбом целиком, я включил его заново. Иногда мне казалось, что музыка – это единственное, что способно оправдать существование хмурой повседневности. Спрятать меня ненадолго, даже от самого себя. Но в паузах между песнями я слышал свои мысли, уже остывшие, но по-прежнему злые. Все кусают друг друга. Готовы на что угодно, лишь бы утолить свой голод. Лучше быть тем, кто пожирает, чем тем, кого. И лучше я буду замкнутым, немым, одиноким и холодным, чем позволю себе впасть в зависимость от кого-то и после обнаружить, что меня изгрызли до костей.

Я и не впадал. Лето наступило и прошло, а я оставался среди музыки, журналов и извращенцев – две безопасные привязанности и одна, которая не может возникнуть в принципе. Целыми днями я прозябал в хроническом унынии, но порой взмывал в облака. Кто-нибудь обращал внимание, что лица моделей на журнальных фотографиях всегда выглядят безмятежными? Как будто у них никаких проблем… как будто они всегда безупречны и одежда на них никогда не мнется… как будто им не доводилось принимать унизительные позы на обшарпанном диване… как будто не существует людей, способных испугать и огорчить их… как будто они не из этого дерьмового мира вообще. Конечно, это неправда, и у них свои черные дни, прыщи, все прочее, и в реальности многие из них настоящие суки, но кого это волнует? На страницах журналов они преображались в нечто лучшее и бесконечно далекое от будничной мути. Мне нравились искусственные ресницы, торчащие на длину фаланги пальца; глаза самых причудливых цветов; блестящие, как покрытые лаком, губы, будто бы сомкнутые навечно; предельная худоба и вытянутость пропорций; нескончаемые ноги, хрупкость которых производила впечатление неустойчивости. Макияж скрадывал индивидуальность в черточках их лиц, и, накрашенные одинаково, модели выглядели похожими, как сестры. Я умышленно отказывался от догадок, что происходит в жизнях этих девушек, представляя, что они существуют лишь на глянцевой бумаге, застывшие во времени и пространстве, и в их мыслях только фрагменты слов, которые уместились в мгновенье щелчка фотозатвора и теперь никогда не будут завершены. Искрящаяся, полная жизни красота привлекала меня в Ирис, но в моделях меня цепляла именно мертвенная неестественность их облика, их отчужденность от самих себя.

Отдаляя себя от природы, я покрасил волосы в чудной светло-лиловый цвет, который получил смешением нескольких красок – на свой страх и риск. Выглядело так себе, но достаточно противоестественно, чтобы я был доволен. Через неделю я решился на макияж, пытаясь подражать моделям и Ирис. Мои первые попытки были ужасны – кто бы знал, что красиво подвести глаза такая сложная задача. Я смывал и красился снова, в надежде набить руку. Мать шарахалась от меня, натыкаясь в коридоре. Но я еще не думал о том, чтобы использовать макияж как провокацию. Мне просто нравилось, что, заглянув в зеркало, я обнаруживаю там кого-то, не похожего на обычного меня. Не думал я и о том, что нарушаю какие-то нормы. Я до сих пор помню этот момент удивления: есть мужское и есть женское, и выбор определяется тем, что у тебя между ног. Почему? Кто решил, что это обязательно должно быть так? Какое им дело? Я не понимал их раздражения, но задумался, как использовать его в собственных целях.

Я начал приходить в школу накрашенным, причудливо одетым. В погоне за собственным стилем у меня обнаружились особо тяжкие творческие способности. Я мог три часа выбирать одну майку, чтобы принести ее домой, безжалостно изрезать и облить краской из баллончика, – и наконец-то она меня устраивала. Я выбирал самые яркие цвета, и мне нравились контрастные сочетания. Я был изгоем не по собственной воле, но решение стать отщепенцем принял сам. Теперь я чувствовал себя особенным, а не просто отличающимся от других, как гнилое яйцо от свежих. Когда я шел по улице, встречные замирали в оцепенении или, наоборот, живо убирались в сторону. Однажды ко мне подскочила девочка лет тринадцати.

– Ты здоровский! Ты самый крутой! – кричала она, размахивая руками. Ее глаза горели истеричным обожанием.

Я испугался и убежал от нее, не догадываясь, что подобных девочек в моей жизни будет еще много.

Хотя у придурков в школе стало больше поводов колошматить меня, залечивать синяки мне приходилось все реже. Раньше я был маленьким, чуть ли не самым мелким в классе, но, едва мне исполнилось тринадцать, вдруг начал расти, как бамбук, и к четырнадцати годам уже возвышался над большинством моих одноклассников. Компенсируя недостаток силы, я развивал в себе ловкость и учился быстро бегать, чему способствовали длинные ноги. Пусть я не сразу смог приноровиться к меняющемуся телу, остальные, видимо, тоже привыкали к каким-то изменениям, потому что изловить меня им удавалось редко, разве только когда они перекрывали мне пути бегства.

Меня закинули на заднюю парту – как самого длинного или, может, чтоб убрать от глаз подальше. Но и там я замечал, что на меня оборачиваются, бросают полные негодования взгляды. Я выбешивал их одним своим видом, и меня это полностью устраивало. Бедные глупые детки. Я презирал их всех. У меня был боевой раскрас и оружие – слова, раз уж кулаков мне не хватало; я очень хотел, но у меня никогда не получалось ударить достаточно сильно, так, чтобы у них потемнело в глазах от боли и они запомнили навсегда – я уже не тот, кого они могли травить без особых последствий. Я нашел в себе обжигающую, как кислота, едкость и готовность разбрызгивать ее, причем целился я всегда в глаза. Я научился говорить гадости с усиливающей впечатление милейшей улыбочкой. Они были злобные и тупые, как бродячие собаки, а я избрал кошачью линию поведения – выбешивать, сидя в безопасном месте; доводить до неистовства, удирая в последний момент. Я остро чувствовал момент перехода мнимой опасности в реальную, успевая слинять прежде, чем мой праздник закончится и начнется праздник для них. Я замечал все их недостатки, слабости и проколы и извещал о замеченном всех. Если кто-то мне совсем не нравился, я начинал клеиться к нему, делая предметом насмешек. Я превратился в стихийное бедствие. Но – наконец-то – они хотя бы могли объявить, что ненавидят меня заслуженно.

Вышвырнуть меня из школы даже не пытались, что бы я ни творил. Подозреваю, школьное руководство останавливала вероятность того, что после моего исключения клубок начнут распутывать и выяснятся некоторые факты. Например, что, при явных признаках моего семейного неблагополучия, они ничего не сделали, ограничившись формальным вызовом родителей в школу, – естественно, никто не пришел. Что видели, как одноклассники издеваются надо мной и наносят мне травмы, но оставили все как есть. Когда-то они побоялись начать скандал, поленились лезть в разборки и бюрократическую паутину, а теперь опасались расплаты и обвинений в халатности. Когда я догадался об этом, я начал открывать двери пинками. Они очень сглупили: проблемы, которые им не доставляли из-за меня вышестоящие инстанции, доставлял в полном объеме и даже с бонусами я сам.

Прежде моему отцу удавалось скрывать свою непристойную деятельность. Как опытный извращенец он это умел. Однако после его исчезновения кто-то, кто при нем не решался вякать, заговорил, и по городу поползли слухи. Иногда я слышал издевательское:

– Скажи-ка, кем работает твой папочка? Наверное, в банке или вроде того?

Я не знал, как на это реагировать, и весь сжимался внутренне. У меня было достаточно собственных секретов, но отцовские пугали меня больше. Слухи оставались неясными, и я жил в мрачном ожидании, когда они приобретут четкость. Свои неуверенность и издерганность я прятал за фантастической развязностью. Однажды наша географичка выговорила мне за то, что я ввалился в класс с сигаретой в зубах. Я подошел к ее столу, потушил сигарету о его полированную поверхность и спросил:

– Так лучше?

С тех пор она не решалась говорить мне что-либо вообще.

Настало очередное лето. Я уехал с одним из своих извращенцев в небольшой спокойный город, где нас никто не знал. Мы жили в большом деревянном доме на окраине. Мне стало спокойнее. Я был рад сбежать подальше от школы, мамаши и прочего, но радость отравляло понимание, что здесь я опять делаю то, за что буду заклеймен, если об этом станет известным. Иногда кончики моих пальцев холодели, в груди стискивало что-то в болезненном спазме, и я запирался от своего извращенца наедине с проигрывателем и стопкой моих драгоценных пластинок. Я полюбил многих, но никто не мог превзойти или хотя бы сравниться с Ирис. Вслушиваясь в ее нежный голос, я думал, что, если бы она не существовала на свете, я бы на самом деле сошел с ума. Я не мог сказать, что конкретно меня тревожит. Но меня не оставляло пугающее чувство, как будто что-то в происходящем наносит мне необратимые увечья, невидимые сейчас, но которые обязательно проявят себя в будущем. Ирис подлечивала мои болячки, снова и снова.

Тот извращенец (я не мог называть их иначе, как «мои извращенцы» или «приятели», бесстрастно, обезличивая их всех; и потом, я всегда плохо запоминал имена) предложил мне вдохнуть белый порошок. Из последующих за этим ощущений мне понравилось только одно – абсолютный похуизм. И я повторил. Я догадывался, что привязанность ко мне извращенца превышает допустимые пределы, хотя он и старался это скрыть. Меня раздражали его длинный нос, суетливый взгляд, мокрые подмышки, навязчивость и хроническая похотливость. Он догадывался, что скоро я оставлю его. И нашел способ меня удержать. Я не мог даже упрекнуть его за то, что он обманул мою полудетскую наивность. Наивности во мне ни капли не осталось.

Он первым обратил внимание на то, что, взрослея, внешне я становлюсь все больше похожим на отца.

– Да ты его копия, – сказал он, и я начал вопить на него, обзывая лживой сволочью, кретином. Потерял контроль над своей яростью.

Когда мы вернулись в наш город, я решил держаться от него подальше, но через две недели соскучился по порошку и пришел. Он – теперь Человек-Порошок – держался наглее обычного, но это было только начало.

2. Эллеке

I was dishonest,

I will do my best.

Madonna, “Nobody's Perfect”

В сентябре возвратившись в школу, я заметил в нашем классе новенького – Эллеке, и люто возненавидел его с первого взгляда. Четырнадцать – лучший возраст для ненависти, и я использовал все свои ресурсы по максимуму. Он был высоким – не ниже меня, прямо-таки источал уверенность и спокойствие и обычно выглядел задумчивым. Я сам не понимал, почему он выбешивает меня до того, что искры из глаз.

Я приходил в школу и весь день отслеживал Эллеке взглядом, с маньячным упорством выискивая в нем изъяны и не находя, что только заставляло меня смотреть пристальнее. Он же умудрялся не замечать меня, даже если я стоял в трех шагах от него, раскрашенный, как клоун, разодетый, как попугай. Мои колкости он не слушал, провокации игнорировал. Он был весь в себе, но ничто не заставало его врасплох. Он не нервничал и не смущался, когда его вызывали к доске. Всегда отвечал на вопросы учителя верно и без оговорок. Не клянчил шепотом на контрольной, чтобы ему дали списать. Он принципиально не использовал бранную речь – невероятно для меня, чей рот был вечной помойкой. Он был собран, сосредоточен и аккуратен. Когда к нему подкатил один из наших бешеных псов, что так и норовят укусить, и начал втирать, кто тут главный, Эллеке только насмешливо поднял брови, не снизойдя до ответа. И тот придурок растерялся: его даже не опустили, с ним просто отказались иметь дело, и это было вне его понимания.

У Эллеке было все, чего не было у меня. Я просто не мог его не ненавидеть. Он стал моим наваждением, и я не понимал, почему так получилось и что со мной творится. Я спотыкался на ровном месте и вообще пребывал в полном разброде.

Он «обнаружил» мое существование месяца через полтора. Я затупил, был схвачен, и мне как раз пересчитывали зубы на заднем дворе, нежно прижимая меня к стене школы, когда Эллеке остановился возле. Сунув руки в карманы, с полминуты он рассматривал действо, точно в цирк пришел, а затем потребовал со своим непременным спокойствием:

– Отпустите его. Воевать с ним – глупое занятие.

И те, разговаривать с которыми он обычно считал ниже своего достоинства, послушались. Я не умел быть благодарным и посмотрел на него волком, вытирая кровь со рта.

– Думаешь, мне нужна твоя траханая помощь?

Он улыбнулся, не показывая зубы:

– Очевидно, что да.

Мне хотелось разорвать его в сотню кровоточащих клочьев, но я просто стоял, онемевший, и пялился на него, как будто пытаясь растерзать его взглядом.

Эллеке развернулся, сунул руки в карманы и медленно побрел прочь. Он не мог уйти так просто, и я устремился за ним, пытаясь не думать, что на самом деле заставляет меня его преследовать. «Что ты вообразил о себе?» – вопрос застрял у меня в горле, как рыбья кость, но, когда я все-таки заговорил, я был способен только на ругань.

Эллеке, казалось, забавляла эта ситуация – он, сама невозмутимость, медленно идет к дому, а за ним хвостом я, раскрашенный, тощий, вздорный, совсем рехнувшийся, выплевывающий слова в безнадежной попытке обозначить до какой степени он выводит меня из себя. Редкие прохожие оборачивались на нас, цепляли взглядами меня, едва касались Эллеке.

Мне пришлось заткнуться, когда я не смог придумать что-нибудь еще. Я тяжело дышал, как после драки. Мы дошли до парка.

– Какой ты нерешительный, – тихо сказал Эллеке и улыбнулся – насмешливо, но мягко. – Не можешь признать, что влюбился.

Так просто. Как будто эти слова не взрывали меня, как динамит.

Я все еще ничего не мог придумать и только угрюмо смотрел на него. В груди жгло, точно я выпил стакан кипятка залпом.

– Вот что, пошли со мной, – решил Эллеке. Не вопрос и даже не предложение, а почти приказ. Его самоуверенность не была ни давящей, ни угрожающей. Скорее спокойной и сильной, как рука хозяина, ухватившего за шиворот непослушного пса. Вероятно, потому мне и захотелось подчиниться.

Мы прошли через парк, почти пустой, что меня обрадовало: я был не способен скрыть растерянность. Мне было более чем достаточно, что ее видел Эллеке. Во мне было тихо и сумрачно, как перед грозой.

Эллеке жил в небольшом деревянном двухэтажном доме в конце улицы. У порога мне вдруг стало страшно. Что я делаю здесь? Почему я здесь? Зачем я ему? Развернуться и убежать, как всегда. Забыть обо всем, спрятаться в голос Ирис, соорудить из него теплый кокон. Но, словно под гипнозом, я уже поднимался на второй этаж.

Его комната была маленькой и уютной. Кровать накрыта мягким пледом. Он подтолкнул меня к ней. Я сел и сжал колени, как девушка. Эллеке опустился рядом и провел ладонями по моим острым плечам.

– Такой хрупкий, – сказал он с интонацией, которую я не мог определить. Я понял, что это было, гораздо позже – нежность. – Как из горного хрусталя.

Он погладил мое предплечье, касаясь груди кончиком большого пальца, и мое тело ответило жарким ужасом и леденящим возбуждением. Я не двигался – затаился, насторожился.

– Посмотри на меня.

Я не послушался, и, взяв меня за подбородок, Эллеке нежно развернул мою голову к себе. Я зажмурил глаза, затем приоткрыл их, удивляясь, отчего меня так пугает необходимость взглянуть в его лицо, непривычно приближенное. Я заставил себя смотреть. Его глаза были насыщенного теплого оттенка. Длинные ресницы. Я заметил крошечную родинку на его левой щеке и подумал, что происходящее не может быть правдой. Не может. Разве когда-нибудь все было так, как я того желал? Он коснулся моего носа кончиком своего, моего рта своим теплым дыханием. Знакомые ощущения. И совсем другие, будоражащие как никогда прежде.

– Не хочешь поцеловать меня?

– Я еще могу понять, что я этого хочу, – едва выговорил я онемевшими губами. – Но зачем тебе это нужно?

– Любопытство. Интересно, что я почувствую. Такое объяснение тебя устраивает?

Он обвил меня руками, потянул к себе. Моя спина была прямая, напряженная, как доска.

– Расслабься.

Это слово мне говорили много раз прежде, и оно царапнуло меня – глубоко, больно. Я не могу расслабиться, ясно? Все мои мысли исчезли, когда я заметил в его глазах улыбку: «Боишься меня, понятно». Я никого и ничего не боялся, поэтому приказал своим мышцам обмякнуть, когда его губы коснулись моих. Я закрыл глаза, и весь мир превратился во влажный, теплый рот. Я услышал, как Эллеке облегченно вздохнул, обнимая меня теснее, прильнув ко мне всем телом. Его пальцы скользнули под пояс моих джинсов. Возбуждение и настойчивость Эллеке полностью подчинили меня себе, но как только он отстранился, моя покорность сменилась страхом и беспокойством. Лицо Эллеке раскраснелось, глаза поблескивали.

– Я пойду, – сказал я и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты.

Эллеке не попытался удержать меня. Я спустился по лестнице, обулся, сохраняя внешнее спокойствие. Прикрыл за собой дверь и ударился в паническое бегство, точно он стал бы меня преследовать.

Я едва удерживался от того, чтобы не заплакать. Несмотря на его настойчивость и прямолинейность, Эллеке был девственником. Прикоснувшись к нему, я всей кожей почувствовал, как трачу его нетронутость, оставляю полосы грязи на нем. И какой-то гребаный девственник встряхнул мою душонку так, что ее до сих пор дергало! Пробил мои защиты, как листы картона, смял и выбросил мою многоопытность.

Ощущение обманутости обрушилось на меня, точно град и ливень. Одно всегда меня утешало, позволяло сохранять каплю самоуважения в окружении сверстников – мне известно то, о чем они только догадываются; для меня просты и привычны вещи, которые пугают и волнуют их. Сейчас ко мне пришло чувство, что я не знаю ничего и даже хуже, чем ничего, потому что у меня уже нет шанса постигнуть нечто особенное, что ждет их. Я даже не смог стать непробиваемо-наглым, каким, я считал, я стал. Я, не постеснявшийся завалиться в школу в парике, на каблуках и в юбке и вести себя там самым блядским образом, был не способен признаться, что с моей дальней парты слова на доске сливаются в нечитаемые белые полосы: мне пора было носить очки, что я воспринимал как невыносимое унижение. Нет уж, проще слоняться в тумане. Я давно привык быть объектом извращений, но на меня напала странная застенчивость, когда однажды мне пришлось снять футболку перед врачом. Мои противоречия были мучительно непонятны. Я не придавал значения сексу, но то, что началось и продолжилось в доме Дитрека, наделило меня суетливой, хронической озабоченностью, которая стихала сразу, как приступали к делу, либо же перерождалась в нечто прямо противоположное…

У меня даже не было смелости.

Я не ходил в школу две недели. С каждым днем тоска накапливалась. Я вернулся, потому что больше не мог это выносить. Эллеке подошел как ни в чем не бывало:

– Сегодня я уже не так тебя пугаю?

Я естественно, возразил, что он не пугает меня в принципе, и объяснил, куда ему пойти с такими вопросами. Несколько часов спустя я стоял перед ним, сидящим на кровати, абсолютно голый, и позволял прикасаться к себе, не способный разорвать путы, что протянулись между нами.

С того дня мы почти всегда после школы шли к Эллеке. Я мог оставаться там до шести, когда приходила его мама, или максимум до половины седьмого, потому что в семь возвращался с работы его отец, и Эллеке выталкивал меня заранее, если не уходил вместе со мной прогуляться. Мама Эллеке была мягкой и дружелюбной. Я смывал макияж перед ее приходом, а на мои одежду и цвет волос она не обращала внимания (или делала вид, что не обращала). Про отца Эллеке говорил, что мне лучше его не знать, и один раз добавил, что и ему самому лучше бы своего отца не знать.

В начале следующего года мне исполнилось пятнадцать. Чем больше я узнавал Элле, тем больше он мне нравился. Он знал тысячи вещей, о которых я не имел никакого представления и, полагая, что все равно не врублюсь, даже не пытался разобраться. Первые технические приблуды, некое подобие будущих персональных компьютеров, уже появлялись в домах и казались чем-то запредельным. Их доставляли в виде коробки проводов и плат, так что пользователям приходилось собирать устройство самостоятельно. Эллеке испытывал к этим штукам жгучий интерес.

Полчаса сидя на его кровати и наблюдая, как Эллеке, вооруженный паяльником и изолентой, ползает по ковру среди непонятных хрупких штук, я спросил его:

– Как ты разбираешься во всех этих деталях?

– Они подсказывают мне тихими голосами, – ответил Эллеке.

Я часто не мог определить, когда он шутит, а когда говорит всерьез.

– На самом деле, если есть техническая интуиция, разобраться не сложно, – объяснил он. – Моя интуиция и на людей тоже распространяется. Я сразу понял, что ты вовсе не мерзость, которой пытаешься казаться. Ты провокатор.

– Одно другому не мешает, – возразил я и продолжил считать себя мерзостью.

Невозмутимый и прагматичный, Эллеке оказался очень чувственным. И как раньше я не рассмотрел эту скрытую чувственность, проступающую в его плавных, выверенных движениях? Впрочем, я не заметил и того, что мой интерес к нему, вспыхнувший в первый день осени, был с самого начала взаимным. Эллеке предпочитал молчание разговору, но часто касался меня, обнимал, садясь рядом. Его настолько тянуло к тактильному контакту со мной, что в школе ему приходилось контролировать себя, если я находился поблизости; порой мы встречались понимающими взглядами, будто два заговорщика. Он не был застенчивым, и в сексуальном плане у него не было никаких ограничений. Стыдясь своей потасканности, с Эллеке я превращался в неуклюжее нерешительное нечто, что меня невероятно раздражало. Я преодолевал свой напряг – постепенно, но очень медленно. Я не мог сопоставить уверенную сексуальность Эллеке с его ровным характером и добротой, как будто секс по определению был занятием только для извращенцев и отребья вроде меня.

Иногда Эллеке готовил ужин, а я помогал ему. Дождавшись его маму, мы ужинали втроем. В их компании я ощущал себя удивительно спокойно. У мамы Эллеке были длинные каштановые волосы, слегка волнистые. Не знаю, было ли во внешности Эллеке что-то от отца, но цветом глаз, волос и чертами лица он очень походил на мать. Взрослые будили во мне фонтанирующее хамство, но почему-то на маму Эллеке это не распространялось, и я всегда был с ней вежлив. Я словно бы даже нравился ей, и, когда я возвращался домой, собственная мать казалась мне еще отвратительнее.

Каждый раз она находила для меня новые упреки. Я вечно слоняюсь где-то, совсем не забочусь о ней (умри со своей беспомощностью, умри, умри, умри, мамуля). Мне ни до чего нет дела. Я позорю ее своим внешним видом и поведением. Мне постоянно названивают странные мужики. И сколько еще лет я планирую играть с ней в молчанку? И почему я не могу дать ей денег? Она же знает, что они у меня есть. Сын обязан помогать матери. Она доводила меня до белого каления, и я швырял деньги на пол перед ней. Единственное, что я соглашался ей дать, хотя совершенно не чувствовал, что хоть что-то ей должен.

Странные мужики действительно звонили мне все чаще, потому что я совсем пропал для них, а они не теряли надежды выцапать меня обратно. Я продолжал встречаться только с Человеком-Порошком – по той причине, что он был Человеком-Порошком. Но и эти встречи происходили все реже и были все неприятнее. Я ничего не хотел. Я ломался – не буду делать то, не буду делать это, не дыши мне в лицо, прекрати меня слюнявить, хватит на меня наваливаться, и вообще на сегодня довольно, отвяжись. Меня злили его запах, его мокрые губы, его тощая задница и обкусанные ногти, его прикосновения, все, что он говорил. Меня преследовало ощущение, что я поступаю неправильно по отношению к Элле, хотя перепиху с этим типом я придавал не больше значения, чем походу в грязный сортир. Я стал таким холодным и колючим, что Человек-Порошок пригрозил, что перестанет давать мне то, на что я так основательно подсел. У меня еще оставались деньги, но где достать порошок, я не знал. Обращаться с этим вопросом к другим своим дружкам было бессмысленно, поскольку они точно так же начали бы использовать порошок как средство контроля надо мной. Я был почти уверен, что угроза Человека-Порошка – блеф (он бы скорее предпочел, чтобы я вытирал об него ноги, чем ушел от него), но на всякий случай сделал вид, что воспринял ее всерьез.

Раскрыть свои постыдные тайны Эллеке я не решался, и моя скрытность почему-то угнетала меня. Однажды я все-таки рассказал ему, предварительно напившись для храбрости, и то лишь потому, что был убежден: Эллеке в любом случае все узнает, и лучше бы ему выслушать мою версию. Выдавливать эту правду из себя оказалось еще болезненнее, чем я ожидал, и с каждым словом я презирал себя больше. Мне хотелось оставаться надменным, холодным, говорить язвительно и небрежно, точно мне плевать на все, но под внимательным взглядом Эллеке я не мог притворяться, был таким жалким и слабым, какой есть в действительности, и в моих дрожащих пальцах прыгала сигарета.

Наверное, после моей слезливой исповеди Эллеке чувствовал себя так, словно над его головой перевернули бак с помоями, но выражение лица не выдало его чувств. Я спросил его:

– Теперь ты презираешь меня? – но на самом деле я хотел спросить: «Теперь ты меня бросишь?» В ожидании ответа я напрягся, словно перед ударом, и услышал к своему изумлению:

– Нет, конечно, – Эллеке удивился моему вопросу так искренне, как будто у меня не было никакой причины его задавать.

– Я ничем тебя не заразил, правда. Я был осторожен, и…

Эллеке похлопал ладонью по дивану, где он сидел.

– Иди ко мне.

Я подошел, лег рядом, положил голову ему на колени. Эллеке гладил меня по волосам, и я чувствовал, что боль ослабевает. Но все еще спрашивал его:

– Ты сердишься на меня? Я тебе противен?

– Я не сержусь, и ты мне не противен, но вот твой отец… Мне даже собственному так не хотелось набить морду.

Я был ошарашен. Я мог предположить, что Эллеке пошлет меня подальше, но по тому, как он прикасается ко мне – осторожно, мягко, – понимал, что он мне сочувствует. Мне в принципе не приходило в голову, что кто-то может пожалеть меня. Я был грязным, циничным, низким.

– Ты должен избавиться от них, – продолжил Эллеке. – От этих твоих «приятелей», как ты их называешь. Даже без учета того, чем ты с ними занимаешься, эти люди влияют на тебя разрушительно. И завяжи с наркотиками. Это не игрушка, ты разве не понимаешь?

Я оцепенел. Про порошок я умолчал.

– Как ты догадался?

– Я давно замечал какие-то непонятности, но не сразу понял, в чем дело. У тебя бывают странные перепады настроения. Иногда ты точно витаешь где-то, до тебя не докричаться. Я все время думал, что с тобой происходит, что с тобой случилось. Если бы ты сам не рассказал, через неделю я бы все равно потребовал от тебя ответов.

– Я ужасный.

– Нет, не ужасный. Ты просто запутался. Ты сейчас – это не совсем ты. Послушай, я люблю тебя, я буду с тобой, и если мы постараемся вместе, все наладится.

Если бы он не начал меня утешать, слезы не хлынули бы. Но он начал. Кроме того, он признался мне впервые. Я часто думал о том, как он нравится мне, как мне хорошо с ним и как было плохо до него, и о том, что меня восхищает все в нем и все, что он говорит, но я не высказывал вслух эти мысли. Слова привязанности и любви были заперты во мне, замурованы, как нечто живое в склепе.

Эллеке пообещал мне, что все будет хорошо, и я поверил ему. В то время я еще считал его всемогущим, а себя – хоть на что-то способным. С ним я действительно менялся к лучшему. Я стал спокойнее. Моя жгучая потребность задирать одноклассников поутихла, да и они докапывались до меня гораздо реже с тех пор, как я приобрел статус друга Эллеке. Должно быть, они недоумевали, что нас свело. Трудно было найти двух столь же непохожих людей. Они попытались зацепить Эллеке, но куда там, так что им пришлось отвязаться. Я стал учиться лучше, потому что Эллеке капал мне на мозги:

– Сделай уроки.

– Я не хочу делать эти тупые уроки.

– Если они такие тупые, значит, тебя совсем не напряжет их сделать.

Он приглядывал за мной, как строгий родитель. Я не отказался от макияжа, но перестал использовать кричащие цвета, а чаще и вовсе обходился темной подводкой для глаз.

Наступило лето, совершенно особенное на этот раз, потому что у меня был Эллеке. Какое-то время мне казалось, что я иду навстречу счастью или какому-то бреду типа того. Эллеке отогрел меня, растопил мою замороженную душу, высвободил мои эмоции, но вскоре выяснилось, что мои так называемые чувства были по большей части так мерзостны, что лучше бы они оставались в анабиозе. Я был наполнен злобой, которую не замечал в себе раньше, но, думаю, она росла во мне все эти годы. Я выплевывал ее, как кровавые сгустки, я терял контроль над собой после того, как почти уже ощутил себя в безопасности. Если бы я понимал хоть что-то, может быть, я бы справился с этим, но я не понимал ничего. Я точно превращался в кого-то другого, и для этого другого все были враги, а Эллеке – злейший, и его можно было беззастенчиво терзать. Он приблизился ко мне так близко, как никто другой, и поэтому я боялся его больше, чем кого-либо, поэтому я был максимально жесток к нему. Я мог сказать любую гадость, прицепиться к чему угодно. Объяснял ему, что он не любит меня, и это хорошо, потому что мне безразличен он.

Если ему удавалось меня успокоить, я превращался в растерянное, виноватое существо, столь же жалкое, как кошка, которую достали из сточной канавы. Мне хотелось сжаться и исчезнуть.

– Твоя проблема в том, что ты слишком чувствительный, – объяснял Эллеке, утешая меня.

Но большую часть времени я вообще ничего не чувствовал. Зияющая, болезненная пустота.

Если ему не удавалось справиться со мной, я пропадал на несколько дней и не возвращался, пока не растрачу всю ярость. И снова мне было стыдно глаза поднять.

Эллеке был таким адекватным и психологически устойчивым человеком, что мне было сложно поверить в его существование, даже находясь с ним поблизости. Его жизнь была не лишена забот, но об этом едва ли кто-то догадывался. Все не такое, каким кажется. Его улыбка была светлой и беззаботной, но у него был я, вечный источник огорчений, и мать, за которую он беспокоился и которую защищал от отца, за что регулярно получал тычки и удары. Я завидовал его способности сохранять себя, что бы ни происходило с ним и вокруг. Когда-то мне казалось, что и я могу, но, узнав Эллеке, я понял, что в действительности каждый раз разлетаюсь на осколки, а потом склеиваю себя обратно. Эллеке же всегда оставался целым. Это восхищало и бесило меня одновременно. Эллеке никогда не огрызался в ответ – он был лучше меня, и, наверное, именно поэтому я не был способен ни простить его, ни даже объяснить, почему так на него обижен. Мы были на разных уровнях. Он не мог дотянуться до меня. У меня не хватало сил подняться к нему. Более того, меня тянуло вниз. Мне хотелось вернуться к той безмятежности, которую я испытывал поначалу, когда уже получил Эллеке (или он меня), но еще не разобрался, что он такое, а он не знал, что я. Мое напряжение находило выход в очередной вспышке агрессии, я оставался или сбегал, но все чаще сбегал. Я подозревал, что эти ссоры и нужны мне как предлог для очередного исчезновения.

Время шло. Ирис, едва ей исполнилось восемнадцать, выскочила замуж за продюсера, и, хотя их брак вроде бы держался, я беспокоился за нее. Я часто высказывал свои опасения Эллеке. Хотя ему было фиолетово на потенциальные страдания далекой поп-звезды, он выслушивал меня с вежливым интересом.

– Ты не веришь в их любовь?

Я не верил. Я считал, что продюсер такой же, как те – Дитрек, Человек-Порошок. Извращенец. С такими может быть даже весело, а потом просыпаешься и понимаешь, что теперь не понятно, как после всего этого жить.

От Человека-Порошка ушла жена, и он переехал из центра города на окраину. Его паранойя значительно поубавилась, а похотливость, напротив, возросла, но это была уже не моя проблема, хотя я и жил у него во время своих загулов. Я шантажировал его и не переставал радоваться, что теперь могу добиться от него всего (белого, искрящегося, сыпучего всего), не предлагая взамен свою задницу. Человек-Порошок, можно сказать, напросился сам. Он здорово оторвался в своем новом жилище, превратив его в склад видеотехники. В один идиллический вечер он решил снять видео с моим участием – чтобы скрашивать другие, не столь идиллические вечера. У него были одни планы на пленку, а у меня, менее сентиментального и более практичного, другие, и, как я решил, мои планы будут позначительнее, нежели подрочить на сон грядущий, так что пленку я спер. Человек-Порошок обиженно сказал, что доверял мне. Я ответил, что нельзя же в сорок с лишним лет быть таким кретином. Он выдавал желаемое по первому требованию, но не думаю, чтобы он так уж сильно трепыхался от моих угроз, хотя в «открытой» жизни был уважаемым и состоятельным, занимал какой-то пост, и ему было что терять.

Он совсем съезжал. Убедил себя, что в глубине моей сумрачной душонки горит незатухающий огонек привязанности к нему.

– Я же нравлюсь тебе, на самом деле? – спрашивал он.

Я отвечал, что скорее трахну дохлую собаку, десять дней провалявшуюся на жаре, и потом сожру ее, чем испытаю к нему симпатию. Он принимал мои слова за шутку и лыбился. Он постоянно говорил мне – так же, как говорила моему отцу моя мать:

– Ты такой красивый, ты такой красивый, ты такой красивый, – и смотрел на меня преданными глазками.

Я обращался с ним как с последним дерьмом, разговаривал на языке шпаны, называл его «Порошок» и никогда по имени. Ходил по его дому в уличной обуви, все разбрасывал. Он спрашивал:

– Можно мне дотронуться до тебя?

Моя улыбочка была широченной:

– Никогда больше.

Если бы от презрения умирали, он был бы давно мертв.

– Почему ты так обращаешься со мной? – скулил он. – Чем я заслужил твою жестокость? Я же всегда любил тебя.

И меня выворачивало от этого его «любил». Я начинал вопить так, как будто он меня резал.

– Любил? В каком таком гребаном смысле? Уебок, закрой свою сраную пасть. Блядь, он «любил» меня! Да кто меня только не трахал!

Он пугался, отползал в свой темный угол, ждать, когда я перестану трястись от ярости, холодной и режущей, как осколки льда.

Его дом вмещал в себя маленький ядовитый мирок, ощущавшийся абсолютно герметичным – как будто я всегда был здесь и никогда отсюда не выйду. Но именно болезненность происходящего меня и притягивала, импонируя той извращенной ущербности, что засела внутри меня. Как будто только на зыбкой болотной поверхности я мог ощущать уверенность, только среди сумасшедших казался себе нормальным.

Казался, но не был; я понимал это особенно отчетливо, когда лежал под одеялом в темноте, один, игнорируя Человека-Порошка, скребущегося в дверь так же, как моя мать скреблась в собственную спальню, когда мой отец был не в духе и выставлял ее вон.

– Только пососи, – умолял Порошок. – Хотя бы потрогай.

Я зажимал уши. Они оба – Порошок и моя мать – были одинаково больны, насквозь пропитаны той отравой, которую они называли «любовью». Они сошли с ума, и мой отец тоже (но он скорее был ядом, чем отравленным). И я. В этом основная проблема: я был слишком сумасшедшим, тогда как Эллеке – слишком нормальным. Мы приблизились друг к другу так близко, что дальше оставалось только слиться, но по-прежнему находились в разных мирах.

Это не могло продолжаться долго. Я должен был уйти. Достаточно растравлять себя. Если мне не станет лучше после моего побега, то Эллеке точно станет. Я вспоминал все те гадости, которые говорил ему, и как мои слова постепенно проламывали его непробиваемую для других защиту, и мне становилось жутко. И еще… я переставал уважать его. Он же должен выгнать меня, не так ли? Зачем он опускается до меня? Почему не чувствует ко мне отвращение, если даже я сам его к себе чувствую? Все эти мысли теснились в моей голове, разламывая ее на части. Если бы я знал, как от них избавиться…

Однако самое худшее было то, что, даже если я не видел его всего-то один день, мне становилось грустно. Если два, я не мог найти себе места, как в ломке. Если три… три дня без Эллеке мне было даже представить страшно. На третий день я обычно притаскивался к нему – истосковавшийся так, что все тело болело, измызганный в непрекращающейся грызне с самим собой, безнадежно проигравший. Эллеке уж точно не ощущал себя моим хозяином, но я ощущал себя его вещью. И это заставляло меня сравнивать себя с матерью, которая была и оставалась собственностью моего отца. Я пытался объяснить себе, что у меня с Эллеке все совсем по-другому: моя мать была преданно влюблена в ледяную сволочь и в угоду ему сама стала сволочью, только не ледяной, а жалкой. А Эллеке очень хороший, лучше всех. И все же… может быть, я тоже превратился в зрение, не контролируемое разумом? Не вижу его недостатков… не осознаю его ничтожности… Это нелепо, это паранойя… я убеждал себя, но не мог убедить. Я так боялся угодить в ловушку, что предпочел бы вообще не двигаться.

Я не мог уснуть и поднимался среди ночи, срывал с себя эти мысли, опутавшие меня, словно колючие растения. Будил Человека-Порошка, вне зависимости, нужно ему с утра на работу или нет. Мы смотрели телек, нанюхавшись нашей любимой дряни. Иногда я лениво цеплял его своими фразочками, и мне было так легко, как в невесомости. Казалось, я могу воспарить к потолку и сквозь крышу в небо, в космос, никогда не возвращаться.

Когда днем я шел к Эллеке, мне было так тяжело, точно я волочил за собой валун. Так и тянуло оглянуться – может быть, за мной остается рытвина в полметра глубиной. Хотя я никогда не появлялся перед Эллеке под воздействием, он догадывался, что я продолжаю. Иногда мне казалось, что он способен в подробностях описать день или дни, что я провел без него. Он тревожился обо мне все больше. Его спокойствие пошло трещинами, вот-вот могло развалиться на осколки. Хотя он все еще избегал ругательств и крайне редко употреблял пренебрежительные словечки, но за почти год со мной многому научишься.

– Я просил тебя не встречаться с этим уродом.

– С этим не встречаюсь. Встречаюсь с тем. Какие могут быть возражения? Просто дружеская посиделка.

– Пожалуйста, я прошу тебя, избавься от него.

«Скорее от тебя, чем от него», – бормотал я себе под нос.

– Что? – переспрашивал Эллеке, не веря, и его лицо теряло последние крохи безмятежности. Я как будто бил его, не касаясь. Это было его ошибкой – давать мне власть. – Он выбрал низкий способ, чтобы привязать тебя к себе. Неужели ты сам не понимаешь? Тебе всего пятнадцать лет, и ты…

– Ну что я, что?

– Наркоман.

Наркоман? Я не так представлял себе наркоманов. Они где-то там, в бесплатных брошюрах, которые раздают подросткам в школе. Синие лица, красные глаза. А я просто периодически вдыхаю порошок. Ну как, периодически. Не чаще двух раз в день.

Я ржал в ответ:

– Ох, детка моя, все не так мрачно, как тебе представляется, – мне просто необходимо было глумиться. Моя последняя попытка сохранить равновесие, когда земля подо мной ходит ходуном.

У Эллеке не получалось убедить меня, его просьбы не действовали, и он пытался приказать, заставить. Страх за меня был как бензин для его здравомыслия – все выгорало в секунду. Но я был недосягаем и огрызался издалека. Мне было больно наблюдать его беспомощность, но в то же время она провоцировала меня нападать на него с большей яростью, отыгрываться за то время, когда беспомощным был я. Но ему, даже и ослабленному, все равно удавалось загнать меня в угол, и я начинал кричать на него:

– Оставь меня в покое! Оставь в покое! Не все ли тебе равно, где я, с кем я, что я?

– Не все равно. Я хочу, чтобы с тобой все было хорошо.

– Да что ты знаешь о «хорошем» для меня?

Он заглядывал мне в глаза, пытался обнять меня. Я отталкивал его с такой злобой, будто не было в этом мире никого, кого я ненавидел бы больше.

– Науэль, я не твой враг, – объяснял он тихо, осторожно, как будто боялся спугнуть. – Я беспокоюсь о тебе. Ты мне нужен. Неужели это сложно понять?

Это было невозможно понять. Никто не беспокоится обо мне. Я никому не нужен. Не знаю, зачем Эллеке напридумывал все эти глупости.

– Ты не знаешь меня.

– Я люблю тебя.

Никто не любит меня.

– Ты не знаешь меня, если говоришь так. Кого тогда ты любишь?

– Я люблю тебя.

Снова эта бессмысленная фраза. Слова вползали в мои уши, словно отвратительные насекомые, уже извивались где-то в мозге. Мне хотелось выскоблить их из себя.

– Я не могу это слушать! Оставь меня в покое!

В один момент я уговаривал себя быть добрее, не ранить Элле, но в следующий становился холоден, как смерть. Я могу говорить что угодно, но я не могу задеть кого-либо, нет. Между мной и другими людьми стена, которую мне не удастся разбить – ни для того, чтобы ударить, ни для того, чтобы дотронуться. Я слишком незначителен, чтобы мои слова или поступки могли иметь для кого-то значение.

– Пожалуйста, хватит, – просил Эллеке.

И одновременно я умолял его мысленно: «Просто признайся, что тебе все равно. Не зли меня своим спектаклем. Просто признайся, что ты ничего ко мне не чувствуешь, будь со мной честным».

Я сматывался в свой мирок, запирал его ото всех, ослеплял глаза искусственной красотой, оглушал уши музыкой. Второй альбом Ирис отчего-то казался мне печальным. Хотя Ирис пела о счастливых днях, я улавливал в ее голосе сожаление. Все замечательно, все прекрасно, так прекрасно и замечательно, как никогда не было и не будет. В интервью она старательно отметала вопросы касательно слухов о неверности ее мужа. Я пытался представить: где она сейчас? что на ней одето? что она делает? о чем думает? может быть, ей грустно? Если так, мне хотелось бы утешить ее. Для нее я был самым добрым человеком на свете – потому что она ничего не знала обо мне, не могла прикоснуться ко мне или бросить меня; потому что я не мог причинить ей вред и не должен был ради нее отыскивать песчинки золота в тоннах моего дерьма, выжимать из себя доверие, перекручивая себя, как половую тряпку. Но и тех капель, что я мог бы выдавить, было недостаточно.

Я чувствовал, что скоро брошу Эллеке. Я еще не представлял, как я это сделаю, но понимал, что это неизбежно. За все, что я сделал ему, я ненавидел себя уже, кажется, больше, чем любил его. Я не мог терпеть это издевательство больше. Даю себе время на сборы и ухожу.

И как только я принял решение сбежать, стало лучше. Я был послушным и мягким. Приходил в школу вовремя. Делал уроки, как Элле того требовал. Он считал, что все налаживается. Ему не приходило в голову, что я скучаю по нему заранее. Мне перестало хватать его днем, и иногда после наступления темноты я забирался в его комнату на втором этаже, хотя Эллеке и говорил, что если его отец меня увидит, то убьет нас обоих. Пусть так… некоторые вещи стоят того, чтобы за них умереть. Мне нужно было лежать с ним рядом, касаться его, хотя мне и было при этом грустно до боли от его убежденности, что мы друг другу ближе некуда, в то время как связь между нами истончилась до прозрачности. Мне все-таки удалось его обмануть. Мне хотелось бы быть таким, как он: доверчивым, открытым, искренним с близкими людьми. Я устал от собственных злости, холодности, вечных психов, ночных блужданий из угла в угол.

– Элле, почему ты терпишь меня? У меня нет воли, я веду себя как настоящий кретин, – спросил я однажды, прижимаясь к нему в темноте.

Он погладил меня по волосам.

– Это не так. Нет, ты как заблудившийся ребенок. Путаешь реальные опасности и мнимые. Не понимаешь, что тебе делать, куда идти.

И я подумал: «Нет, это ты не понимаешь, что постепенно, изо дня в день, я бросаю тебя». Я решил, что уйду не позже чем через месяц, не дожидаясь наступления серьезных холодов, ведь зима приближалась.

Все случилось само собой. Я не верю в судьбу и прочую ахинею, но тогда у меня возникали мысли, что эти события, заставившие меня убежать, были не случайны.

У нас в классе был один парень, Свин. Уже не помню его настоящего имени, да и после того, как я однажды назвал его Свином, все звали его только так. Он был довольно толстым, с курносым носом и привычкой втягивать в себя воздух с громким хрюкающим звуком. В придачу он был тупым и злобным, как самый настоящий кабан. Наши отношения всегда были сомнительно окрашены, а после того, как я наградил его прозвищем, засияли как капли бензина на мокром асфальте.

Странная дружба между маргинальным скандалистом и безупречным умником сама по себе вызывала вопросы, и, конечно, у наших одноклассников возникали подозрения о ее истинной сущности. Небеса готовили им чудный подарок…

Я уже недели три как не трепал нервы Эллеке, и он, забывшись и впав в эйфорию, поцеловал меня посреди улицы. В нашей стране двум людям одного пола этого не рекомендуется делать в принципе, а уж если за вами подсматривают чьи-то злобные маленькие глазки… Разумеется, Свин растрепал всем.

Подтверждение было получено, и поднялась волна грязи. Они знали, как меня раздавить: они не тронули меня, но вгрызлись в Эллеке. Он был слишком хорош, они так долго мечтали унизить его и теперь получили возможность. Каждое гадкое словечко, брошенное в Эллеке, вонзалось в меня, как гвоздь. И я думал на полном серьезе: может, убить их? Принести в школу нож. Порезать стольких и так сильно, как только смогу. Что я теряю, в конце концов? Я уже конченый, моя жизнь кончена. Хотя Эллеке первым бы бросился остановить меня.

После уроков, как-то отвязавшись от них, я сказал Элле:

– Теперь ты видишь, какой я урод? Даже тот, кто близок ко мне, становится уродом. Ты жалеешь, что ты со мной?

Он выглядел спокойным, как обычно.

– Никогда в жизни ни о чем не жалел.

– Да ну? А что ты думаешь обо всем этом дерьме? Они не дадут тебе жить спокойно. К матери твоей придут, расскажут.

– Тоже мне угроза, – он посмотрел на меня безмятежными глазами. – С мамой я как-нибудь договорюсь.

– И отцу…

– А отца – перетерплю. Ты идешь со мной? Или как?

– Или как.

– Будь осторожнее.

Он взял свой рюкзак, с громким «дззззык» застегнул молнию на куртке и ушел, оставив меня в умственном и эмоциональном потрясении. Неужели ему действительно все равно?

Мне не было. Я вышел из школы и некоторое время кружил вокруг здания, пока не наткнулся на вывалившихся на крыльцо Свина и его компанию.

– Уже не вместе, любовнички? – захихикал Свин.

Он и его дружки сегодня нахлебались достаточно крови, так что были сыты и вполне добродушны. Я мог бы просто проигнорировать их, невозмутимо пройти мимо, как сделал бы Эллеке. Но я шагнул к Свину, заставив его отпрянуть, и в упор посмотрел в его прыщавую морду.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Свин? Тебе не дает даже подзаборная шваль, которая в принципе дает всем, – у меня оставалась секунда до драки, и я показал ему свои пальцы, унизанные кольцами. – Тебе повезло. Сегодня со мной мое любимое шипастенькое.

И затем вмазал ему в рыло со всей дури. Чего-чего, а дури во мне было много. Свин завизжал, остальные вцепились в меня и потащили для продолжения беседы за школу.

Их было пятеро, а я по-прежнему один, в общем, давненько меня так не колошматили. После того, как они отвалили, я, навзничь лежа на земле, нащупал в кармане колючие углы коробка и ухмыльнулся. Свин даже представить себе не мог, какие неприятности его ждут. Мне было больно выдохнуть, куда там подняться, так что я продолжал лежать, смотрел на небо сквозь разбитые пальцы и чувствовал себя предельно свободным – потому что если они причинили мне вред, я волен отомстить как мне пожелается. Теперь, когда сдохли мои последние запреты, во мне как будто повернулось что-то, и я заработал в режиме удесятеренной жестокости. Эта идея возникла не под ударами, и не когда я, морщась, стягивал с пальца окровавленное кольцо. Она зрела весь день. Как могли они так обращаться с Эллеке, который был лучше меня, лучше всех? Они не имели права даже взгляд поднять на него. Злобные, ядовитые твари, которых следует изводить их же методами: любая мерзость, любая подлость, я сделаю все что угодно, лишь бы врезать как можно сильнее. И совесть меня не замучит. Не мое правило – всего этого гребаного мира.

Я доковылял до дома. Моя комната походила на склад журналов. Я покупал все, где упоминалась Ирис, журналы про шмотки, просто женские журналы и журналы про кино – мне нравились фотографии в них. Пару месяцев назад в одном киножурнале я наткнулся на интересную статейку, где авторы проверяли на достоверность разные штуки из фильмов. Вот, например: в киношке герой изготовил взрывчатку из подручных средств. Проверили – действительно, работает. Чудненько. Обожаю страну, где в журнале можно наткнуться на рецепт взрывчатого вещества. Она мне идеально подходит.

Отыскав журнал, я раскрыл его на нужной странице и впервые обратил внимание на кровавые отпечатки, которые мои пальцы оставляли на глянцевой бумаге. У меня было все необходимое для хорошего взрыва: этот скандал; непроницаемое выражение на лице Эллеке, пытающегося не показать, что удары чувствительны; то моральное и физическое насилие, с которым я сталкивался изо дня в день. Необходимы лишь еще несколько ингредиентов…

Мне пришлось пройтись по магазинам. Продавцы пялились на мое разбитое лицо, но мне без труда удалось разыскать всё из списка. Проверял во дворе, отчего на земле остались выжженные пятна. Подпевал песенке: «Эта прекрасная, прекрасная, прекрасная жизнь». Настроение было лучше некуда.

На следующий день Эллеке пришел в школу изрядно приукрашенным. Само собой, он держался так, словно это не его вчера задалбывали глумливые уроды и это не его губы превратились в сплошную болячку. На меня он даже не посмотрел, но мне не составило труда догадаться, что произошло: они настучали его папочке. Эллеке выглядел сонным, и я заподозрил, что он всю ночь прослонялся по городу и что едва ли он вернется домой сегодня.

Они уссывались от радости. Свин лыбился во всю рожу. «Лыбься» – подумал я и потихонечку уронил коробок возле его парты. Не сомневался: он его поднимет и сунет в карман, даже не задавшись вопросом, когда мог обронить. Свин обожал петарды. На переменах швырял их всем под ноги и ржал. Ну не кретин ли? Коробок с петардами я вытащил у него вчера во время драки – ради чего, собственно, все и затевалось. Я прямо не мог дождаться. Давай-давай, дурачок, сделай мне смешно.

Он поджег петарду в коридоре после третьего урока. Она взорвалась сразу, как ее коснулся огонь. По коридору мгновенно распространился жженый запах. Свин орал дурниной, на пол капала кровь, а я был в эйфории. Только остатки здравого смысла не позволили мне закричать: «Ура!» Все сгрудились вокруг Свина, я же отступил в лестничный пролет и скорчился от смеха возле зеленой стенки. Как будто бы оно всегда было во мне, это издевательское «ха-ха».

И вдруг возник Эллеке. Он был белый как мел, и синяки на его разбитом лице стали особенно заметны. Он схватил меня за предплечье, потянул к себе, будто собираясь обнять, а затем швырнул спиной о стену так, что дух вышибло. Я удивился. Он что, рассердился на меня? На меня? Я же сама невинность в белых сверкающих перьях, я не делал ничего, кроме того, что можно. Сказал себе, что можно, – и сделал.

– День не задался? – спросил я.

У Эллеке слов не было. Он только процедил:

– Жди меня, – и исчез.

Свин продолжал вопить на одной ноте, как младенец: «уа-уа». Я даже днем с фонарем не нашел бы для него сочувствия, выдержав столько пинков от него и его дружков – причем беззвучно. Видимо, верещать позволительно только настоящим крутым парням, а не раскрашенному педику вроде меня.

Когда мне надоело слушать, я просто ушел. Ну его, Эллеке.

На улице было холодно, но так солнечно, будто и не поздняя осень. Неделю назад выпадал снег, но растаял без следа. У меня был с собой кассетный плеер – мало кому доступное удовольствие в то время. Представить страшно, сколько часов мне пришлось отстоять ради него на четвереньках. Наслаждаясь музыкой, я пробродил по городу часа три, пока в мое плечо не вцепились жесткие пальцы Эллеке. Я обернулся. Он смотрел на меня мрачно-мрачно. Спросил:

– Как ты можешь быть таким бессердечным?

Я ответил:

– Это строчка из песни. Мне не нравится эта песня.

– Ты что, действительно ничего не понимаешь?

– Я понимаю. Но мне похрен.

Он смотрел на меня так, как будто собирался вдарить мне в лоб головой.

– Ну ты и сволочь.

– Да разве? – закатив глаза, я прижал к груди растопыренные пальцы. – «Я просто обычная девочка».

– Достаточно цитат из глупых песенок.

Я скорбно развел руками.

– Ты первый начал.

Эллеке зажмурился на секунду. Должно быть, спрашивал себя: «С кем я связался вообще?»

– С главной блядью в этом городе, – напомнил я. – Забыл?

Он схватил меня за руку и потащил куда-то. Я все еще не понимал, что с ним происходит и в чем он обвиняет меня. Я не чувствовал себя виноватым, но то, что я дошел до цитат, выдавало меня с головой: я нервничал. Я сказал ему тоненьким голосом:

– Дяденька, только не бейте меня. Лучше уж трахните, – но менее жутко мне не стало.

Он доволок меня до заброшенного парка. Сплошные кусты, ну точно джунгли. Я предположил:

– Ты решил в укромном месте избавиться от своего позорища?

Он ответил мне тяжелым взглядом, и на секунду я поверил, что так оно и есть.

– Заткнись, Науэль. Достаточно тупых шуточек. Ты покалечил человека! Это, по-твоему, весело?

– А что, тебе не смешно?

– Нет.

– Тогда ты просто не врубился в этот прикол, – предположил я. Следовало хотя бы прикинуться серьезным, но я не мог. Внутри не затихало издевательское хихиканье. Или истерическое.

Эллеке ударил меня ладонью в грудь. Было не больно, лишь удивил сам факт, что он меня ударил. Мне вспомнилось, как до этого он шибанул меня о стену. Он больше не был мне другом. Моя ухмылочка стала откровенно злобной.

– Лучше примени ко мне свою силу как-нибудь поинтереснее, – предложил я с намеком и сунул в рот кончик указательного пальца.

И гнев Эллеке выбил пробку, выплеснулся на меня. Раньше я и представить не мог, что никогда не повышающий голос Эллеке умеет кричать. Казалось, мир начни рушиться, а Эллеке только и скажет преспокойненько: «Все без паники». Но сейчас он выкрикивал мне свои претензии. Их было много. По любому поводу я швыряю его и сваливаю к какому-то поганому типу, с которым занимаюсь известно чем. Я так и не завязал. Я не хочу учиться, я слишком много курю, слишком часто пью, мне плевать на все и я ни хрена себя не контролирую.

– Меня достало твое презрение ко всему! Ненавидишь всех и вся. Мир поступил с тобой несправедливо, и теперь у тебя святое право раздавать пинки, ну надо же! И все-то к тебе пристают, потому что это они такие мрази! Да ты хоть раз удосужился задуматься, как ты себя ведешь? Цепляешься, зубоскалишь, провоцируешь. Так кто начинает первым?

Я пятился от него. Задыхаясь в мягком одеяле его понимания на всем протяжении наших отношений, я мечтал о том, чтобы хотя бы раз он осудил меня, доказал, что не растерял свой разум, поддавшись моей ядовитой красоте. Его терпение казалось безграничным. Но оно таковым не было, и когда я дождался того, чего хотел, я обнаружил, что не могу это выдержать. Раздражение, разочарование и горечь Эллеке раздирали меня в клочья. В часе от того, чтобы бросить его, я все еще испытывал дикий ужас при мысли, что он может меня отвергнуть.

– Это они начали первыми. Когда я еще был тихим, как первый снег, клянусь тебе.

– Даже если так, сейчас я наблюдаю, как ты жалишь всех без разбору. Я говорил тебе сотню раз, но ты продолжаешь в том же духе. Это уже не месть, это война со всеми подряд, с людьми вообще. Что теперь? Станешь огрызаться?

Но я молчал. У него было слишком много слов, а у меня совсем не было. Только чувство вины, от которого все тело зудело, словно я прогулялся по зарослям крапивы. Но я винил себя лишь в том, что рассердил и расстроил Эллеке, и только за это. Свин может истечь кровью. Здание школы может обрушиться, погребая под собой всех в нем находящихся. Моя мать может повеситься на карнизе, Человек-Порошок принять весь порошок сразу, Дитрек разбить себе башку о белую кафельную плитку. Мне плевать. Меня заботил только Элле.

Эллеке понял меня неправильно, и выражение его лица смягчилось. Он протянул мне руку, но я отступил на шаг. Под подошвой хрустнуло битое стекло.

– Ты думаешь, мне нравится моя жизнь? – прошептал Эллеке. – Да я с трех лет как будто только тем и занимаюсь, что слежу, чтобы мой папочка не бросался на мою мамочку. Мне хватило бы сил, чтобы накостылять ему по полной программе, а я даже не способен ответить ударом на удар. Потому что он все-таки мой отец, хотя меня и воротит от самого факта его существования. Мне противно думать, что я его сын. Считаешь, мне нравятся наши тупые одноклассники? Да из них половина либо сопьется, либо сядет, либо и то, и другое, и что-нибудь еще. Но мое недовольство положением вещей еще не дает мне право кого-либо взрывать. И я не должен. Понимаешь, почему?

Я не понимал. Он попытался поймать мой взгляд. Я отводил глаза.

– Потому что, сражаясь со сволочами сволочными методами, ты уподобляешься им. Опускаешься до их уровня, и это не приведет ни к чему хорошему. Ты просто завязнешь в разборках, загрязнишь свою совесть, унизишь самого себя.

– И – что? – выговорил я медленно. – А если очень хочется всем врезать? Почему бы не позволить себе? Враг – это враг. Он будет нападать снова и снова, пока не ударишь его так сильно, чтобы он побоялся попытаться еще раз. Месть – это единственный способ отстоять себя. Это – правильно. Это – справедливо. Кто они такие, и какое у них право угнетать меня? Я не буду безропотным, я отвечу. Пойду на что угодно, чтобы они получили свое.

Эллеке смотрел на меня – шокированный, потрясенный до глубины души.

– Тебя больше должна заботить твоя победа, чем их проигрыш.

– Как они надоели мне! – взвизгнул я. – Им надо все время доказывать, что они крутые или типа того? Скажи, как твой отец назвал тебя? Что, не хочешь? Я знаю. Пидор. Вариантов много, но это словечко обязательно присутствует в наборе. Достало! Клянусь, я заставлю их грызть асфальт за это слово! Я ненавижу их! Ненавижу!

– Ненависть – глупое чувство. Забудь о них. Думай о себе! Что бы ни происходило, у меня всегда есть одно утешение: я знаю, что со мной все будет хорошо. Я закончу школу, стану самостоятельным. И, когда моя жизнь будет полностью принадлежать мне, я исправлю все, что в ней не так.

– Это ты, – сказал я жестко. – А у меня нет подобной уверенности. Я не верю в собственные силы. Я вижу впереди одну трясину и не сомневаюсь, что однажды заведу себя в самое топкое место. Так что я теряю, если позволю себе развлечься немного, прежде чем потону окончательно? Самоуважение? Смешно. Я как грязная тряпка – легче выбросить, чем отстирать. Я унижаю себя? Да что ты. Я столько раз отсасывал чувакам, от которых меня блевать тянуло, что ничто не способно унизить меня больше. И это ты ничего не понимаешь, Элле: я уже завяз по самые уши.

Эллеке дернулся, словно наступил на оголенный провод.

– И ты продолжишь? – он почти визжал. – Дальше вбивать себя в дерьмо? На самого себя тебе тоже похуй, как на всех? Как же я устал от твоих загулов, вранья, цинизма, оправданий! Я настоящий кретин, если пытаюсь спасти того, кто сам же рад загнуться! Ничего не пытаешься изменить к лучшему, лишь делаешь так, чтобы стало еще хуже! Ну, давай, корми собой своих пиявок, выращивай сорняки в собственных мозгах. Я больше не буду тебя жалеть!

Эллеке задохнулся, затих. На его щеках горели красные пятна. Я всматривался в его лицо, изнемогая, почти умирая от обожания. Это было предельно приятно и невыносимо больно. И я подумал: как смогу я жить без него? Просыпаться по утрам, зная, что не увижу его больше, и проживать этот день до конца? В разлуке с ним меня грызли тоска и тревога. Но и рядом с ним мне не было покоя. Он не знал, что я жарился меж двух огней: желанием никогда не уходить и желанием никогда не возвращаться. Что я часто не могу уснуть, даже если очень хочу, и мне смертельно надоели мерзости, что являются мне, стоит закрыть глаза, – навязчиво, из ночи в ночь. Что я совсем запутался, уже не знаю, где пол и где потолок, а мне пытаются толковать про правильно-неправильно, и что моя голова полна чужих мыслей, и неизвестно, куда пропали мои. Что когда-то я совсем с собой рассорился и навсегда ушел от себя, а теперь не могу отыскать. Что я хотел бы найти твердую почву, но подо мной только дрожащая, проваливающаяся поверхность. Что мне уже невозможно жить с такой ненавистью, но с такой любовью – тем более. Что я хотел бы быть им, думать, как он, выглядеть, как он, любить свободно, как он. Курить под настроение две сигареты в неделю, а не две пачки в день, хотя сигареты уже из ушей лезут, и, начиная пить, не нажираться каждый раз в лёжку. Но я оставался собой, и мне в себе было так же уютно, как хомячку в кофемолке.

– Я – это я. Ты – это ты. Ты не можешь указывать, что мне нужно делать и что я могу делать, потому что ты не был в моей шкуре. Ты даже не знаешь, кто я.

– А ты пытался объяснить мне? Ну же, если я не в состоянии врубиться сам, ты мне скажи: кто ты есть? Что ты чувствуешь?

Он вырывал из меня ответы, но у меня их не было.

– Никто, ничего, – мне хотелось бы бежать прочь, безостановочно и безвозвратно.

И он почувствовал. Слабо улыбающийся, он казался мне совершенно беззащитным, и я боялся шелохнуться, сказать хотя бы слово и этим ранить его еще больше.

– Хорошо, хорошо… – прошептал Эллеке. – Тогда не делай ничего. Только отдай мне себя. Моих сил хватит на нас обоих. Я говорил с мамой… Она обещала, что бросит его. Я уверен, она сможет принять наши отношения. Ей придется. Нам недолго осталось здесь мучиться. Мы уедем, и я заберу тебя с нами. Разве это будет не здорово?

Это здорово. Но этого не будет. То, что он предлагал мне, было очень хорошим, слишком хорошим, чтобы я мог это взять. На контрасте с Эллеке я прочувствовал всю свою ущербность.

Он обнял меня, погладил по спине. Я тоже обнял его, пропустив руки под его куртку, – только потому, что никогда не мог противиться соблазну прикоснуться к нему. Кожа Эллеке была такой теплой. Закрыв глаза, я опустил голову на его плечо.

– Когда я сержусь на тебя, мне плохо, – сказал он глухо.

– Мне тоже, Элле.

Я не находил сил отстраниться. Глаза жгло.

– Отпусти меня, пожалуйста, – я просил его о большем, он и не представлял, о чем.

И только из неведения он отпустил. Я нерешительно смотрел на него.

– Я пойду?

– Как хочешь.

Я уже отдалился на некоторое расстояние, когда он сказал мне:

– Все будет хорошо. Правда.

– Конечно, – согласился я, не останавливаясь. С кем-то, где-то, не со мной у тебя все будет хорошо, в этом нет сомнений, Элле.

Я позволил себе оглянуться только когда отошел достаточно далеко и уже не мог рассмотреть его среди зеленых зарослей.

Дома ко мне привязалась мать. Я метнул в нее короткое «отъебись», и она вышла из моей комнаты, пораженная тем, что, после семи лет игры в молчанку, я заговорил с ней, даже если сказать кроме этого единственного слова мне было нечего. У меня были колечки в мочке левого уха и привычка дергать за них, и я бродил из угла в угол моей тесной комнаты, швырял вещи на кровать, курил сигарету за сигаретой и бросал окурки на пол, теребил сережки, не замечая, что уже потекла кровь. Один раз я присел на кровать и громко, совершенно по-детски, зарыдал. Это горе было внутри меня, но моя голова отказывалась его принять. Я перестал плакать так же резко, как начал. Отыскал под матрасом заначку – свернутый в квадратик тетрадный лист. Развернул, жадно втянул весь порошок в ноздри. О, мой любимый анальгетик.

Чувствуя блаженное отупение, собрал свои пластинки, кассеты, завернул в свитер, чтобы не повредить при перевозке. Вырвал из журналов страницы с самыми любимыми фотосессиями. Косметика, шмотки. Какой-то набор блестящей девочки. У меня была пара книг, которые подарил мне Эллеке и которые я так и не прочел. Я и не подумал взять их с собой. Мне хотелось разорвать невыносимую связь между мной и Эллеке полностью. Никаких памятных вещей, никаких воспоминаний. Забыть его, этот город, все, что здесь со мной происходило. Только еще одно дело… та самая видеозапись. Гребаная гостиная Порошка. Его диван цвета подгнившей кукурузы.

– Ты что же, бросаешь меня? – обвиняющим тоном спросила мать, когда я с рюкзаком вышел в коридор.

Меня охватил холодный гнев. Я стиснул ее скулы пальцами, повернул ее бледноглазое лицо к себе. У моих глаз был тот же омерзительный блекло-серый цвет.

– Я тебя ненавижу, – сказал я шепотом. – И отца ненавижу. Всех.

Я представил, как в ней растет боль. Зреет, подчиняя все ее существо. Представил настолько явственно, что казалось, то маленькое злобное нечто, что я поместил в ее тело силой воображения, становится реальным. Хотя я не верил в проклятия, мысленно я проклял ее. Она застыла. Наверное, она по-настоящему меня испугалась.

Я вышел из дома. Моя куртка была слишком теплой для такой погоды, но холода приближались. По пути на вокзал я заглянул на почту и отправил кассету на местное телевидение. Едва ли они решатся это показать, но Человек-Порошок заметная персона в городе. Копии пленки быстро разойдутся по рукам. Через несколько дней все станет известно всем… И обо мне тоже, но меня здесь не будет. Странно, но предвкушая, как моя омерзительная тайна обнажится для всеобщего обозрения, я испытывал громадное облегчение, и даже шаг мой стал пружинистым, легким. В тот вечер я на свой лад верил, что все будет хорошо: я смог бросить Эллеке и, значит, смогу его забыть. Никто не втопчет меня в грязь, никогда. Лучше я сам брошу себя в нее, отойдите от меня, я сделаю это сам.

В поезде никто не захотел сесть рядом со мной, отпугиваемые моим ядовитым видом и кровоточащим ухом. Я не смог уснуть и всю ночь смотрел в окно. Дома, деревья, поля, столбы, чаще всего дома и столбы. Это мир совсем неинтересный. В холодном лунном свете все казалось покинутым. Я не чувствовал себя несчастным, пытался ни о чем не думать, вслушивался в голос Ирис в наушниках. Она пела про расставание, но почему-то песня не ассоциировалась с тем, что я пережил за день. Когда песня заканчивалась, я отматывал ее к началу. Она была совсем новая. Готовился к выходу очередной альбом…

Ирис распелась и звучала теперь гораздо лучше, чем на предыдущей пластинке. Ее голос поднимался к высоким нотам и падал к низким без всякого усилия. Если бы Ирис знала, что она значит для меня… Но она не знала, и так было гораздо лучше. Хотя я лишил себя единственного в моей жизни друга, у меня оставалась музыка. В музыке была неотъемлемость – испорченную кассету или плеер легко заменить на новые. Музыка не провоцировала мои раздирающие противоречия и ничего не требовала от меня. Я мог включить ее, когда она была мне нужна, и выключить, когда уставал от нее. Если я нуждался в капельке понимания, я просто подбирал подходящую к моим переживаниям песню. Музыка намного лучше, чем близкий человек, с которым так сложно.

3. Дьобулус

Beautiful girl, lovely dress

Where she is now I can only guess.

Violent Femmes, “Gone Daddy Gone”

Утром я вышел на вокзале Льеда. У меня были юность, красота, энергия, цинизм и безнравственность – все необходимое для того, чтобы преуспеть в этом городе. Вот только денег не хватало. Но я знал надежный способ их добыть. О родном городе и всем в нем случившемся я старался не вспоминать. Я пытался себя контролировать, и собственная ничтожность разбила меня в пух и прах. Я пробовал длительные отношения, и они выжали из меня всю кровь, пережгли мои нервы. Достаточно с меня. Отныне ни самоконтроля, ни глубоких привязанностей. Я сорвался с цепи и был намерен удариться во все тяжкие, какие только смогу придумать.

Льед был как магнит для маргиналов всех мастей. Не то чтобы здесь они встречали большее понимание со стороны общественности, но зато, за счет их повышенной концентрации, получали возможность найти друг друга. Вот и меня притянуло, как множество других. Словно бы минуту назад я брел в одиночестве, а вдруг уже оказался среди извивающихся в танце тел. Я не хотел хороших, мне по горло хватило Эллеке, мне были нужны такие же, как я. И я их отыскал.

Одно из лучших моих воспоминаний, связанных с Льедом, – возникшее впервые ощущение единства, сходства с окружающими людьми. Я впал в эйфорию. Годами я жил как изгой. Только когда я оказался среди тех, кто не таращился на меня с опасением, недоумением, презрением или отвращением, я осознал, как подавлен был раньше. Иногда я спрашивал в пустоту: почему люди, обычные, нормальные люди, не могут относиться ко мне проще? Отыскать для меня капельку понимания. Я же не требую симпатии. Все, что мне нужно – это отсутствие агрессии. Просто не провожайте меня бранью, когда я иду по улице. У меня есть причины быть таким, какой я есть. Если бы они не ненавидели меня, ненавидел бы я их? Впрочем, как может быть иначе. У нас война за выживание, даже при том, что фактически мы друг другу никак не мешаем. Так что они мои враги. Враги – и я ни на секунду не забывал об этом.

Я не скучал по Эллеке или хорошо притворялся, что не скучал. У меня были две сотни новых друзей. Я шагал из ночи в ночь, заполнял каждую минуту музыкой. Я решил свою проблему с бессонницей, загоняя себя так, что падал замертво. Иногда в буквальном смысле. Меня поднимали, обливали минеральной водой, я приходил в себя, глотал очередную таблетку или вдыхал очередную порцию порошка – и мой сумрачный разум вновь наполнял свет.

В этом мире, где были мои люди, слушали мою музыку. Кислотные, глупые, перенасыщенные эмоциями песенки. В маленьких подпольных клубах мы дергались под них целыми ночами, тощие, влажные от пота. Мелькали огни, меняя цвет: розовый в лиловый, в фиолетовый, в синий, в бордовый и снова в розовый – темно-розовый, как обложка первой пластинки Ирис. Иногда я слышал на танцплощадках ее голос и думал: «Вот так должно быть, так всегда было – она со мной в худшие периоды моей жизни, она со мной в самые лучшие минуты». И мое сердце переполняло обожание. Все мои чувства были оголены, окрашены в радужный спектр. Я ощущал ритм музыки в костях… во мне все дрожало и плавилось… я отдавался этим звукам как никому и никогда. Простые, примитивные тексты тех песен были все сплошь о жажде любви – той болезненной потребности ощущать себя кому-то нужным, что ощущается не слабее физической боли. Потребность, в которой ни один из нас не решился бы признаться. Я был далек от чувства любви, как от луны, и еще меньше луны оно интересовало меня, но иногда строчка из песни переворачивала всю мою душу – это было что-то невероятное, и пару раз я даже заплакал, не стесняясь, при всех.

За день до моего шестнадцатилетия вышел новый альбом Ирис. Он продавался наглухо запечатанным в пакет из золотистой фольги – обложку сочли слишком откровенной, чтобы допускать к продаже в открытом виде. Срывая фольгу прямо возле музыкального магазина, я ощущал легкую тахикардию, но в итоге ничего шокирующего не обнаружил. Ирис красовалась в черном минималистичном лаковом корсете. Левое бедро обвязано черным бантиком, на ногах черные туфли на высоких каблуках. Позади нее падал дождь из золотых искр. Руки Ирис были подняты, голова слегка запрокинута. Ее волосы, теперь светлые, оттенка платины, завивались в крупные мягкие кольца.

Обложка очаровала меня. Фривольность одеяния Ирис компенсировалась исходящей от ее стройной фигурки спокойной торжественностью. Альбом назывался «Если ты ищешь Виэли», и в клипе на заглавную песню Ирис дарила зрителям возможность получше рассмотреть ее грудь, выскальзывающую из лифа корсета.

Действие клипа происходило в большом доме, где гремела бурная вечеринка, постепенно переходящая в оргию. Ирис блуждала по комнатам, заполненным всякими странными людьми, разительно напоминающих тех, с кем общался я, – казалось, только внимание напряги, и узнаешь пару-другую знакомых. Ирис, с ее широко раскрытыми глазами, отыгрывала роль потрясенной наблюдательницы, что плохо вязалось с ее распутным нарядом, ярким макияжем и взъерошенными волосами. В одном кадре она с недоумением поднимала с пола чьи-то трусы веселенькой леопардовой раскраски. Я посмотрел премьеру клипа в магазине видеотехники, на двадцати экранах сразу и под комментарии охранника, пытающегося выставить меня вон на том основании, что мой внешний вид смущает покупателей.

Мне клип очень понравился, а кому-то не очень, и через неделю его запретили чуть ли не на всех каналах. Когда во время одной из конференций для журналистов (мой приятель каким-то чудом раздобыл мне запись на видеокассете) Ирис спросили, была ли она огорчена запретом ее клипа на телевидении, она ответила, что чувствует в этом решении некоторое лицемерие.

– Хотя в нашей стране порнография запрещена на законодательном уровне, в действительности ее никто не ограничивает, так как те, кто должен этим заниматься, получают большие деньги за бездействие. Наш город завален порнографией. Посчитайте, сколько обнаженных женщин вы видите на рекламных щитах, когда идете на работу. Вызывают ли их отретушированные, доведенные до идеала тела физический отклик в вас? Так ли на самом деле вы хотите прекратить их видеть? Однако я не крупный рекламодатель. Я обычная женщина, легкая мишень. В моем клипе я не была голой и не делала ничего предосудительного, но в глазах общественности я превратилась чуть ли не в шлюху. И среди прочих меня осуждают те самые мужчины, которые смотрят грязные кассеты, покупая их тайком. Силы наших моральных принципов хватает на лавину осуждения, но не хватает на то, чтобы мы начали следить за собственным поведением. Нас манит порок, но мы ненавидим его в других, и именно поэтому мой клип был воспринят серьезнее, чем он того заслуживает. Это двуличие. Я не хочу быть двуличной. Я не буду оправдываться, пытаясь улучшить отношение к себе, потому что я не чувствую себя виноватой. Я могла бы предотвратить запрет моего клипа, дав кое-кому на лапу. Тогда его крутили бы на всех телеэкранах, тем самым негласно давая зрителю понять, что это норма, и меньше людей решились бы выступить против меня. Но я этого не сделала. Хотите, запрещайте. Впрочем, – она лукаво улыбнулась, – этот скандал только добавит мне популярности.

Ирис замолкла, и показали кислые-прекислые морды журналистов. Она была попсовой певичкой. Вот и пела бы свои глупые песенки. Ее мнение по таким сложным вопросам никто не хотел знать, и она вообще не должна была его иметь. Все же кто-то кашлянул и робко осведомился:

– А как лично вы относитесь к порнографии?

– Она притягательна. Но токсична. Знаете, как это бывает: тебе это нравится… а потом ты осознаешь, что оно нанесло тебе вред.

Затем ей задали затертый до дыр вопрос о ее новом образе. Ирис ответила, что наконец-то перестала ощущать себя ребенком и что ей хочется похулиганить. Ее спросили, не беспокоит ли ее то обстоятельство, что песни с ее нового альбома особенно популярны в среде разных отщепенцев, например, в гей-клубах. Ирис отреагировала с недоумением: чем подобная аудитория хуже традиционной? Журналист не нашелся, что ответить. Ей расспрашивали и о том, кто такая Виэли и зачем искать ее столь отчаянно.

– Те, к кому это относится, поймут, – улыбнулась Ирис, опуская взгляд, и на ее веках сверкнули серебристые блестки, что положило начало моей многолетней любви к блестящим теням.

Журналисты разозлились на нее, хотя и сами бы не объяснили, чем конкретно она их раздражает. А я влюбился бы по уши, если бы уже не был в нее влюблен.

И, между прочим, я знал, кто такая Виэли. Я спросил у своих друзей, и они тоже все знали, хотя мало кто мог внятно сформулировать, что она собой представляет. Ускользающий серебристый призрак, тающий в конце темного коридора и оставляющий ощущение невосполнимой утраты… возникающий снова и приносящий смутную надежду… воплощение неведомого, болезненного желания чего-то… Мы все искали ее, но находили одни приходы, и продолжали жить с ощущением нехватки. В нашем мирке эта песня звучала очень часто.

Пресса трепала Ирис как могла. Безвкусная, вульгарная, глупая. Когда-то они обожали ее, потому что она такая прелесть. Они забыли, что это один и тот же человек?

Я сходил на ее концерт. Купил билет заранее и затем трясся от нетерпения всю последующую неделю. Выглядела она очень хорошо, но держалась несколько скованно, словно еще не совсем привыкла к новой себе. Я знал, что это скоро пройдет. Сложно сказать, что там происходило в ее браке с продюсером, но она была на том жизненном этапе, когда еще есть молодость и отчаянность. Когда ты еще веришь, что начинающие заживать порезы прошлого не оставят шрамов. Когда еще остается та искрящаяся наглость, которая толкает на разврат, и не растрачена та незамороченность, что позволит не сожалеть о своих поступках сразу после. Пожалеешь потом. Несмотря на ее превосходство в возрасте, я ощущал себя как человек старше ее, потому что мое детство закончилось гораздо раньше.

Что бы ни ждало ее впереди, пока Ирис была счастлива. Но по завершении концерта, когда она уже развернулась к кулисам, какой-то человек взобрался на сцену, намереваясь броситься к ней. Хотя он сразу был отброшен охраной, его пример вдохновил остальных, и на сцену устремилась толпа, схлестнувшись с телохранителями. Вряд ли это происходило впервые, но Ирис застыла от ужаса. Может быть, уже тогда в ее голове мелькнуло: «Каждый стремится урвать от меня кусок». Мне стало жаль ее. Я неподвижно стоял в толпе – не далеко от сцены, но и не близко. И вдруг она посмотрела над множеством макушек в мою сторону, прямо на меня. Наши взгляды соприкоснулись, и я почувствовал импульс – от нее ко мне и обратно. Затем она развернулась и ушла за кулисы, а я остался в сомнениях (было или показалось?), рассыпаясь в благодарностях моим контактным линзам, без которых я уже с пяти метров не рассмотрел бы даже ее лица.

В общем, первые несколько месяцев в Льеде у меня все было хорошо и нормально в той степени, в какой я мог себе позволить. А потом я начал скучать по Эллеке. Впервые это проявило себе в приступе отчаянных рыданий, и мне пришлось спрятаться ото всех в маленьком, с испещренными граффити стенами, туалете какого-то клуба. Сквозь хлипкую дверь громко стучала музыка, лампа тускло светила сквозь плафон, бурый от осевших на нем сигаретных смол. Я был удивлен и разочарован. Я-то уже начал считать, что мне удалось оставить Эллеке в прошлом.

С того дня тоска начала накатывать на меня все чаще, подступать к самому горлу, медленно, но верно доводя меня до безумия. Нет, я не ходил все время грустный. Я по-прежнему большую часть времени пребывал в состоянии лихорадочного веселья, но иногда мне становилось плохо, причем резко и очень. У меня снова начались проблемы со сном. Как бы я ни бесновался, испаряя алкоголь с каплями пота, после я просто лежал обессиленный, беззащитный перед тоскливыми мыслями. Даже музыка не могла помочь. Я не понимал, почему так происходит со мной, воспринимал это как болезнь. Против воли сравнивал себя с матерью, пытался вытравить из себя эти чувства, изо всех сил сопротивлялся им душой, мозгом, телом.

Все во мне обратилось против Эллеке, и его образ в моих воспоминаниях приобрел неприятные и жуткие черты, которых не было у него в реальности. Его уравновешенность я назвал черствостью, его спокойствие – холодностью, его правильность стала для меня занудным морализаторством, его доброта ко мне – фальшивкой. Я перестал верить в то, что он любил меня, и терялся в догадках, что вообще ему было от меня нужно. Секс? Но он мог выбрать любую девчонку в классе, да в городе вообще. Тогда что? Думая об Эллеке, я остро ощущал свою ущербность. Красивая мордашка, большие глаза, но что еще могло во мне понравиться? Ничего. Ну и задница, да-да-да. Но я ни на что не годен вне постели, и это очевидно. Я вел себя как урод и даже уезжая не смог не оскандалиться. Плевать, что я подпортил жизнь Человеку-Порошку, а моя мать заслужила даже большего позора – держи награду за отличное воспитание, но почему я не подумал о том, как мои откровения отразятся на Эллеке? У него всегда были от меня одни неприятности. Любой бы стыдился связи со мной, как стыдились извращенцы, и значит, Эллеке тоже…. Он был рад отделаться от меня.

И все же сквозь все эти мрачные мысли меня доставала навязчивая идея вернуться к нему. Я не могу жить без него, даже если он меня презирает. Я снова попытаюсь исправиться, даже если все попытки исправить то, что прогнило насквозь, бессмысленны. Все наладится, мы будем счастливы, я перестану быть выродком и стану человеком…

Однако затем мне вспоминалось, как я терзал его, и идея возращения чернела и скрючивалась, полыхая синим огнем, как папиросная бумага. Что угодно со мной, да пусть я вообще сдохну, но я не позволю себе приблизиться к Эллеке, пока не почувствую уверенность, что запер свою издевательскую, больную злобу и не освобожу ее больше. Все, что я сказал и сделал, чтобы причинить ему боль, обернулось против меня самого. Наверное, я должен бы был радоваться, что у меня хотя бы есть совесть, но она меня убивала.

После расставания с Эллеке несколько месяцев в моей жизни присутствовал только секс за деньги. Он стал привычен, не вызывал терзаний, не ощущался как секс – просто цепочка действий, выполняемых на автомате. Жил я то у одного приятеля из нашей тусовки, то у другого, то в маленьких съемных квартирах, но обязательно с кем-то – я не выносил одиночества, не выдерживал и часа наедине с собой. На все предложения моих знакомцев поразвлечься я спокойно отвечал: «Нет», и от меня сразу отставали. Под внешним безумием они были адекватными людьми, кроме того, понимали, что за настойчивость и в морду можно получить, – ведь столько раз получали, пока не сделали правильных выводов. И потом, если я не хочу, всегда найдется тот, кто хочет – вжик-вжик, дело нехитрое.

– Почему? Ты что, девственник? – брякнул один после отказа.

У меня стало такое выражение лица, что он моментально осознал всю бредовость его предположения.

– Просто, если насчет потрахаться, ты держишься так скованно, – оправдывался он.

О чем он вообще? Я не замечал за собой никакой скованности.

Если в наши клубы я ходил чтобы потанцевать, поулетать и повидаться с не совсем безразличными мне людьми, то в обычные – чтобы склеить кого-то или подраться (иногда успевая в один вечер сделать и то, и другое). Эти, «не наши», клубы были совсем другие: больше, лучше обставлены и, главное, – легальны. Меня в них все бесило, так что я старался не задерживаться. Я ненавидел музыку, которую там играли, да и танцевала местная публика препаршиво: как будто к их рукам и ногам прибиты доски. Впрочем, музыка и танцы мало кого интересовали. Большинство приходили нажраться и поискать партнера для одноразового перепиха. Ха-ха, и после этого мы распутники. Среди этой толпы я чувствовал себя одиноким и раздраженным, но скрывал свои чувства за самоуверенной улыбкой – я отрепетировал ее очень хорошо. Поначалу меня удивляло, что именно здесь, в обществе чуждом мне и враждебном, я найду того, кто захочет меня купить. Существовала целая система знаков, понятных лишь тем, кто в теме. Среди моих знакомых были знающие люди, которые могли прокомментировать эту ситуацию.

– Понимаешь, мы для них – отбросы. Они не могут тусить с нами, они нас презирают, – объяснил мне один. – У них есть бабы. Они нормальные. Но почему-то на парней у них яйца зудят. Они купят тебя, но даже после этого не признаются, чего хотят на самом деле. Потому что это неприятно, это стыдно.

Я понял. Снова что-то вроде моих извращенцев, и снова все не те, кем кажутся. Связь со мной оставляла у них жгучее чувство стыда. Я воспринимал это как компенсацию за их презрение – порой откровенное, порой сдержанно-вежливое. Периодически меня клеили женщины – унылые тетки среднего возраста со слоем штукатурки на лице. Ради денег я соглашался, но вскоре понял, что они меня смертельно раздражают. Что вы хотите, вещи вещей. Я никогда не знал, чего от них ожидать: истерики, влюбленности, провокации или нравоучений. От некоторых из них впоследствии было нереально отделаться. Я пришел к выводу, что они все такие же дуры, как моя мать. Когда они видят кого-то красивого, их зрение начинает довлеть над их мозгом. Почти всегда они начинали с одной фразы: «Ты такой красивенький» или «Ты такой сладкий». Да, я конфетка, детка. И гарантирую – ты мной подавишься. Сыграем в нашу любимую игру, и я буду казаться милым, хотя на самом деле мне хочется отпинать тебя ногами, сука.

Но и играть с ними мне быстро надоедало, моя улыбка стиралась, и я становился холодным и отчужденным. Да, я нагл не по летам, вот сюрприз, да, старушка? Меня называли бессердечным, но о том, что сердце у меня есть, я не мог забыть ни на секунду, постоянно ощущая его внутри как сгусток тоскливой боли. Вот только к ним это не имело отношения.

Наступила мокрая серая весна, Ирис точно испарилась, а моя жизнь окончательно превратилась в нечто неприятное и беспорядочное. Ночные часы, проводимые в попытках уснуть, стали слишком мучительными, поэтому я предпочитал не засыпать в одиночестве. Если мне не удавалось найти клиента, я прихватывал кого-нибудь из нашей компании, теряя последнюю разборчивость. У меня был весенний эмоциональный всплеск или, может быть, сезонное обострение. Не знаю, что я искал, но временами все-таки находил. Нам всем нужно немного симпатии, совсем чуть-чуть, даже пакости вроде меня, и иногда, прижимаясь спиной к чьей-то груди, обнимаемый кем-то, я был почти доволен, почти счастлив. Ну или, если не повезло, отползал на край кровати и отрубался, представляя, что нахожусь в одиночестве. В любом случае я как-то засыпал. Секс лучшее снотворное. Продолжать эти связи я не только не пытался, но решительно их обрубал, что скоро стало всем известным, и никто уже от меня ничего не ждал. Меня называли Принцесса-привереда, но это было неправильно. Я не привереда. И, похоже, даже не принцесса.

Иногда я ввязывался в разгульные вечеринки, но не сказать, что мне это на самом деле нравилось – так, убить время. Иногда я приходил в клуб, смотрел по сторонам, и создавалось ощущение, что здесь все либо меня, либо я их. Ну я и шлюшка, гггы. У меня вырывались нервные шуточки на тему моего блядства, которые не смешили никого, кроме меня. Ладно; не стоит заморачиваться над тем, что незначительно и бессмысленно, хотя иногда я и думал с ужасом, что сказал бы Эллеке, узнав, как я живу. Хотя… разве его волнует?

Видимо, я был всерьез настроен насиловать свое самоуважение дальше, что и доказывал чередой сомнительных фотосессий и съемками в порнофильмах. Обычно съемки проходили в каком-нибудь обшарпанном мотеле или арендованной квартире в атмосфере строгой секретности, потому как теоретически за них можно было загреметь в места не столь отдаленные, тем более что я был несовершеннолетним. Пару раз режиссеры делали мне замечания, потому что я зевал в процессе. Я спрашивал, можно ли мне хоть телек посмотреть, но, как обычно, никто не улавливал моего юмора. Зато их всегда радовали мои идеи насчет той жути, которую еще можно со мной проделать. Я испытывал странное удовольствие, унижая себя все больше, видя себя на экране беззащитно-голым и отданным на растерзание. Мне как будто хотелось ударить себя как возможно больнее.

Хотя чаще я бил других. Я дрался отчаянно, дико, не жалея ни их, ни себя. Странно, как так получилось, что я никого не убил еще в те дни. Все же оставалась черта, которую я не решался перешагнуть. Я не гнушался никаким грязными приемчиками, но никогда не брал нож или что-то еще, что сделает удар смертельным. Периодически я огребал по полной программе, но на мне все заживало как на кошке – я уже не был тем болезненным мальчиком, я совсем одичал, окреп. Казалось, мое безумие меня бережет. Я держал свое обещание и бил за нехорошее слово. Если нехорошее слово долго никто не произносил, и мне становилось совсем скучно, мне было не сложно устроить, чтобы его произнесли.

Я заполучил дурную славу, и в клубы для гетеросексуальных кретинов – простите, нормальных людей – меня уже не пускали, что меня мало волновало. Оставайтесь с вашей дерьмовой музыкой. Денег поубавилось, но порнофильмы меня кое-как обеспечивали. В последний клуб, куда меня еще пускали, я перестал ходить сам после того, как наткнулся в нем на своего отца. Он был весь белый и сияющий. Секунду я пялился на него, принимая за свой самый страшный глюк, и клялся бросить таблетки, но он был реален, и он заметил меня. Отец приоткрыл рот, но не успел и слова вымолвить, как меня ветром сдуло. Я бежал по темным улицам так долго, насколько сил хватило. Когда я остановился, сквозь хрипы у меня вырвалось одно бессмысленное:

– БЛЯДЬ.

Мне хотелось убить его, изничтожить, но было страшно к нему приблизиться. Пузырь ненависти, хранившийся во мне долгое время, лопнул. Я был потрясен. Я не знал, что эти чувства все еще так сильны. Не могли бы они все умереть во мне? Если бы я мог, я бы ничего никогда не чувствовал.

Лето пришло, а я и не заметил. Где-то цвели цветы, но для меня с неба падали снег и пена. Даже если я ничего не ел вообще, волшебные таблетки я поглощал регулярно и не покидал удолбанного состояния. Отходняк тащил за собой чувство всепоглощающего уныния, которое я не был способен выдержать, даже если понимал, что убиваю себя с каждой дозой. Трезвость ума – ужасающее переживание, потому что когда туман рассеивается, начинаешь видеть четче. И я видел в себе что-то, чего видеть не хотел. Мои друзья беспокоились за меня, но я обрывал их разумные советы, насмехаясь или откровенно хамя. Я подумывал найти новых друзей – эти стали слишком хороши для меня, а я же пообещал себе, что не буду терпеть никого, кто лучше меня. Проблема решилась сама собой: я остался в одиночестве. Кому ты нужен, когда тебе так плохо? Никому. Эллеке обрадовался бы, узнав, до чего я довел себя? Наверное. «Вряд ли», – думал я на самом деле. Он бы попытался помочь мне, как всегда. Но если для того, чтобы избавиться от него, нужно представлять его чудовищем, то я буду.

Не помню, где я жил в то время. Мне вечно не хватало денег, и я был слишком вял, чтобы их зарабатывать.

Однажды ранним утром я брел откуда-то или куда-то, закинувшись, чтобы все приобрело психоделический вид, и вообще пребывал на взлете, что случалось все реже. Черная машина, роскошная и сверкающая, некоторое время медленно ехала возле меня, потом остановилась. Дверь приоткрылась.

– Составишь мне компанию? – окликнули меня с заднего сиденья.

Да я кому угодно составлю компанию. В машине работал кондиционер, было прохладно и достаточно просторно. Меня рассматривал чувак – хитрые глаза и красивые, как у девчонки, длинные приглаженные рыжие волосы. На нем была красная майка с черными тигровыми полосками и розово-коричневые брюки, плотно обтягивающие бедра. Сиропный дяденька. Я оценивал его быстро и механически – можно сказать, профессиональная привычка. В такой машине, в таком прикиде и с сияющей, надменной, развратной улыбкой он казался помесью мафиози и клоуна. Хотя он выглядел моложаво, я интуитивно угадал, что ему около тридцати или даже за тридцать. У меня было правило: осторожнее с теми, кому больше тридцатника – согласно моей теории, люди непременно превращаются в мразей с возрастом.

Как только я оказался рядом с ним, он сразу начал меня лапать – многоопытно и нахально, не заботясь о том, что наша возня отражается в зеркале перед водителем. Это меня раззадорило, даже понравилось. Я расстегнул ему штаны и начал отсасывать (в тот период риск что-нибудь подцепить меня уже не заботил), удивившись, что этот щуплый тип кое в чем превзошел многих. Однако уже через минуту весь мой запал благополучно выгорел, в голове потемнело, и я начал тоскливо размышлять, что у меня губы устали и что скорее бы он кончил и отвалил от меня минут на двадцать. Тут он сказал: «Ладно, хватит с тебя», отстранил меня, с усилием запаковал свои набухшие причиндалы в тесные брюки, и я испытал что-то подозрительно похожее на благодарность. Мной, конечно, по полной программе попользуются позже, но хотя бы не сейчас.

Мы ехали на высокой скорости; я не спрашивал, куда. Не все ли равно? Мое тело стало слабым, безвольным, голова отяжелела. Красно-розовый тип притянул меня к себе, заставил положить голову ему на колени. Мне стало вполне уютно. Отрубаясь, я чувствовал, как его пальцы осторожно гладят мое ухо. Мне вспомнился Эллеке… его ласковые прикосновения… его мягкий голос…

– Просыпайся, просыпайся, – разбудили меня.

– Где мы?

– Дома.

Дома так дома, мне лилово. Мы как будто бы находились далеко от города. День успел раскрыться, солнце висело высоко. Сколько я проспал? Наконец-то я ощутил слабую тревогу. Как я доберусь обратно?

Мы прошли в огромные ворота, которые отперли и сразу заперли за нами два угрюмых бугая, и направились через парк к дому. Чем этот хлыщ занимается, если у него такая тачка и такой домина, куда он вел меня с тщеславным видом маленького властелина?

Подавленный роскошью обстановки особняка, я настороженно молчал. Мы поднялись по лестнице в комнату. Там была здоровенная кровать, на ней бы шестеро таких дрыщей, как я, разместились с комфортом. Тип, который теперь все меньше казался мне клоуном, но все больше – мафиози, сел на край.

– Встань передо мной.

Мне было очень не по себе, но я сделал лицо вроде «мне все похуй абсолютно» и выпрямился, глядя ему прямо в глаза и пытаясь понять, что он намерен со мной делать.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Выглядишь старше.

– Это из-за роста.

– Почему ты дрожишь?

Я впервые заметил, что он говорит с акцентом, мягко закругляя слова.

– Я замерз.

– Здесь не холодно.

Но моя кожа была холодной и липкой.

– Подойди, – приказал он, и я подчинился.

Его ладони скользнули под мою футболку. Он гладил мои бока, спину, касался кончиками пальцев выступающих позвонков и делал это как-то очень приятно. Я немного расслабился. Но меня беспокоил его проницательный, испытующий взгляд. Я закрыл глаза.

– Не прячься за шторками. Покажи мне, что у тебя в карманах.

Я не понял.

– Все достать?

– Да.

– Ладно, – я с какими только причудами не сталкивался и, если мне не было слишком влом или слишком противно, обычно выполнял их, потому что это было легче, чем объяснить, почему я не хочу.

На моих джинсах было с дюжину карманов. Хотя часть из них я когда-то оторвал, чтобы было красивее, с остальными мне хватило возни минут на пять. Извлеченные предметы я складывал на кровати: плеер, наушники, несколько аудиокассет, мелочь, жвачка, пара дешевых презервативов, круглая жестяная банка с вазелином, зажигалка, три мятых сигареты без пачки, резинка для волос, растаявший шоколадный батончик, скомканная конвалюта с таблетками, с десяток коллекционных карточек от леденцов. На верхней из стопки карточек была нарисована девочка с лимонного цвета волосами. Сиропный тип указал на нее.

– Это тебе зачем?

– Просто так. Коллекционирую.

– Кто это?

– Принцесса. Есть такой мультик… – это была моя любимая карточка, может, потому, что мы делили с персонажем одно прозвище.

Тип ухмыльнулся.

– О человеке можно многое понять по содержимому его карманов.

– И что ты про меня понял?

– Что ты маленький мальчик с большим количеством вредных привычек.

Мне не понравилось это высказывание.

– А ты пиздец как крут, да?

– Вероятно, – тип невозмутимо пожал плечами. – Скажи мне, какой сегодня день?

Я не знал.

– Месяц?

– Июнь? – предположил я.

– Июль.

– Год?

Я задумался. Он насмешливо прикрыл глаза рукой.

– Ты начинаешь меня пугать.

Я растерялся. Мне было уже все равно, сколько он мне заплатит и заплатит ли вообще, хотелось только отвязаться от него и смотаться отсюда.

– Оставим этот глупый тест, ладненько? – предложил я, касаясь его, и выдал одну из своих дежурных похабных фраз, которые я произносил не задумываясь.

Я стянул с себя футболку. Он флегматично рассматривал желтые рассасывающиеся засосы у меня на плечах и шее, но не пытался поддержать мое начинание. Я потянулся к его ширинке. Он отодвинул мою руку.

– К чему эти изнуряющие усилия изобразить желание, когда все, чего ты хочешь – быть не со мной, ни с кем, нигде?

– Чего? – недоуменно спросил я и разозлился в одну секунду. – Потому что так положено, – бросил я запальчиво.

– Положено-покладено, – пробормотал он, поднимаясь. – Кем, зачем, куда?

И вышел из комнаты. Я не врубился совершенно. Неспособный поверить, что он действительно ушел, я ждал его возвращения. Собрал свои вещи, рассовал по карманам. Мне снова поплохело. Я лег на кровать и уснул.

Позже меня растолкал человек в белом врачебном халате. Он осмотрел меня, взял у меня пять пробирок крови и мазки из всех доступных и малодоступных мест и поставил мне капельницу. Игла в руке мне не мешала. Я снова уснул.

Проснувшись, я обнаружил, что меня укрыли одеялом. Увидел сквозь прозрачные занавески сумерки. Тот странный тип стоял возле окна и любовался видом. Он больше не был розовым – переоделся в белую рубашку и серые брюки и выглядел чинно-благородно.

– Добрый вечер, – сказал он, развернувшись ко мне. – Или доброе утро, как хочешь.

Я набросился на него с расспросами: что за дерьмо происходит? куда он смотался?

– У меня нет обыкновения трахать кого-то, кто столь очевидно этого не хочет и к тому же может издохнуть непосредственно подо мной.

Его ответ взбесил меня окончательно, и я вскочил с кровати. Он наблюдал за мной холодным взглядом.

– Тогда зачем ты притащил меня сюда?

– Узнаешь, потом.

– Не останусь ни на секунду дольше!

– Ты можешь сбежать из этой комнаты, даже из этого дома, но дальше парка ты не убежишь. Не беспокойся – через месяц я выпущу тебя в целости и сохранности. В большей целости и сохранности, чем ты сюда прибыл.

Я не мог поверить, что попал в такую дурацкую историю. У меня было много что сказать по этому поводу. Он выслушал мою истерику и посоветовал мне смириться и не трепать себе нервы.

– Так будет лучше для тебя.

Моя самая нелюбимая фраза после «ты красивенький» и «расслабься». Я начал вопить:

– Да ты-то откуда знаешь, что для меня лучше?!

Он поджал губы.

– Поверь мне, я в этом разбираюсь.

Я заставлял себя трепыхаться, спорить, но в действительности мне было уже все равно, даже если я действительно застряну в его доме на целый месяц. В любом случае у меня не было сил плестись куда-то, и я едва помнил, откуда пришел. Он обхватил ладонями мои щеки, посмотрел мне в глаза – немного снизу вверх, я был выше его ростом. Его взгляд был безмятежен.

– Ты самый очаровательный рассадник инфекции, который я когда-либо видел. Не терпится посмотреть на тебя, когда ты смоешь с лица эту цветную грязь. Одичавшее, красивое, запутавшееся существо.

Нежность в его голосе завораживала меня, его прикосновение отзывалось во мне усталой болью, и мне захотелось сдаться, подчиниться ему. У меня уже и злости не было. Ослабнув, я сел на кровать.

– Меня зовут Дьобулус, – невозмутимо представился тип. – А тебя – Науэль, – и на этом он снова исчез.

В первые пару дней я ощущал себя щенком, подобранным с помойки. Меня отмыли, накормили, предоставили корзину для сна. Но хотя бы врач задавал мне вопросы, а то я принял бы его за ветеринара. Дьобулус не приближался ко мне, видимо, решив дать мне время на адаптацию. Мне никто не был нужен, только бы меня не дергали и позволили лежать без движения и без мыслей. Мне приносили еду, от которой я поначалу отказывался, но затем меня все-таки соблазнил ее приятный запах.

Утром третьего дня я почувствовал себя неожиданно хорошо. Выбравшись из комнаты, я долго блуждал по дому, пока не нашел Дьобулуса в его заставленном книжными стеллажами кабинете, после чего немедленно устроил ему скандал – одна из самых доступных для меня форм общения. Дьобулус выслушал меня внимательно и молча, затем обогнул стол, поднял меня и аккуратно швырнул через всю комнату на мягкое кресло. Я приземлился безболезненно, но с вытаращенными от удивления глазами. Не будучи ни высоким, ни крепким, Дьобулус не производил впечатления человека, способного на такие трюки.

– Это было на случай, если у тебя возникли сомнения в моем превосходстве, – объяснил Дьобулус, снова усаживаясь за стол. – Я сильнее. Бессмысленно воевать со мной. Ты никогда не выиграешь. Принял к сведению?

Я кивнул и достаточно вежливо попросил сигарету. Ему удалось меня поразить. В тот день он уже не походил на мафиозного клоуна. Он был изыскан и элегантен. Каждое его движение наполняли спокойствие, уверенность и гибкая, кошачья лень.

– Зачем ты забрал меня с улицы?

– Я заподозрил, что ты сможешь найти себе лучшее применение, если не позволить тебе загнуться под забором.

Сам я в этом очень сомневался, но спорить не стал и намекнул:

– Ну, так давай найдем мне лучшее применение.

В ответ он заявил, что занят, что я ему мешаю, и отправил меня к своей дочери. Я обалдел. Я был явно не тем, кого отправляют к своей дочери, если только не хотят создать проблемы и ей, и себе. Я же испорчен до мозга костей.

Лисица (по-ровеннски ее имя звучало «Локайя»; мне никогда не понять этой идиотской манеры ровеннцев обзывать своих детей названиями животных) оказалась стройной, даже худой, высоченной огненно-рыжей девушкой, старше меня на несколько лет.

– Папа говорил мне, что завел зверика. Привет, зверик. Как зовут? – она протянула мне руку для рукопожатия. Да уж, еще не родился парень, который станет для нее проблемой. Несмотря на грубость слов, ее спокойная интонация не позволила фразе прозвучать оскорбительно. Или же я не обиделся потому, что уже не раз был чьей-то зверюшкой.

Мы слонялись с Лисицей по парку, болтали о том о сем. С ней я не только не пытался сказать или сделать что-то вызывающее, но и мучительно стеснялся, как будто если я не собирался трахнуть девушку и не трахал в прошлом, то вообще не знал, что с ней делать. Но, несмотря на мои заглюки, с ней было легко. На несколько часов я забыл про таблетки, сигареты, свои черные мыслишки и прочую дрянь. Лисица совмещала в себе женское изящество и мужскую решительность и была категорически не беззащитна. Она была сообразительной и прямолинейной. Не понравишься ей ты или твое поведение – не постесняется отвесить подзатыльник, да такой, чтоб зубы клацнули.

Я спросил ее, чем занимается ее отец. Она ответила, что он контролирует наркооборот по всей стране. Хотя она не улыбалась, я принял ее слова за шутку.

Живя в доме Дьобулуса, я тосковал по загулам и улетам (он забрал у меня таблетки и игнорировал мои требования вернуть), по своему обычному дурдому, вроде просыпаться неизвестно где и неизвестно с кем, хотя вскоре с удивлением осознал, что некоторое время могу протянуть и без этого. После месяцев, когда я отуплял себя любыми способами, лишь бы ничего не чувствовать, я впервые оказался в состоянии полной ясности – и без обычного раздирающего беспокойства. Я сам едва верил, что такое возможно. Не знаю, что помогло мне – бесчисленные жидкости, которые доктор вливал в мои кровеносные сосуды, или же таинственные силы Дьобулуса, – но я завязал.

С каждым днем Дьобулус нравился мне все больше. Меня поражали его взаимоотношения с Лисицей. До того у меня был единственный хороший пример – Эллеке и его мать, но даже между ними не было таких понимания и непосредственности. Лисица любила своего отца просто и искренне, что было для моего сознания равноценно революции. Слушая ехидные, но полные умиротворения перешучивания Дьобулуса с дочерью, я почти влюбился в него, что упорно отрицал, однако таскался за ним хвостом.

Проснувшись утром (да, теперь я по утрам просыпался, а не ложился спать), я находил его в кабинете или спальне и заявлял: «Мне скучно». Он предлагал: «Почитай какую-нибудь книжку». Я возражал, что не читаю книжки, а только журналы. Он напоминал, что только вчера для меня привезли целую стопку новых журналов. Я говорил, что они все не те. Он выставлял меня прочь под каким-нибудь предлогом. Каждый день повторялось одно и то же: я приходил к нему, он гнал меня от себя. Не для того, чтобы прогнать, а чтобы заставить прочувствовать – я хочу остаться.

Он был строгим и добрым со мной, будучи в два раза меня старше и в сто десять раз умнее. Он действительно приручал меня, как зверика, а я как будто бы всю жизнь ждал, чтобы меня приручили. Мне хотелось заботы. Я устал быть сам по себе, истончился, стал почти прозрачным. Когда за обедом он не позволял мне выйти из-за стола, пока я не съем все овощи на тарелке, я шипел и огрызался, но на самом деле мне хотелось, чтобы мне приказывали: ешь, ложись спать в нормальное время, не сквернословь. Правила порождали ощущение безопасности. Я ничего не презирал больше (по крайней мере вслух), чем нормальную жизнь, и ничего не хотел так сильно. Я ругался с Дьобулусом из-за каждой сигареты.

– Ты получил сегодня уже три. Достаточно, ребенок.

– Урод, ты хотел меня трахнуть, а теперь утверждаешь, что я не дорос до сигарет.

– Если бы я считал, что ты не дорос до того, чтобы трахаться, ты не получил бы от меня вообще ни одной.

Я постоянно припоминал ему то утро, когда он снял меня, пытаясь – безуспешно – пробудить в нем чувство вины. И попутно напомнить, для чего понадобился ему изначально. После двух недель он так и не прикоснулся ко мне, и это меня напрягало. Потому что теперь уже я этого хотел.

С Дьобулусом обнаружилось, что я болтливый, как попугай. Последним, с кем я разговаривал подолгу и о многом, был Эллеке, и с тех пор у меня накопилось так много слов, что в какой-то день меня просто прорвало, после чего мой фонтан стало невозможно заткнуть. Я отвечал на вопросы Дьобулуса, я рассказывал о том, о чем он не спрашивал, и, перебивая его просьбы замолчать, выбалтывал то, о чем он знать не хотел. Я даже рассказал ему про Эллеке:

– Он был зануда. Он был мне совсем не интересен. Не понимаю, как я связался с ним. Видимо, мне было нечего делать. После всего я даже не вспоминал про него.

Мою очевидную склонность ко лжи Дьобулус воспринимал иронично.

– Ты заговорил о нем в шестой раз за это утро – вот до какой степени ты не вспоминаешь про него. Постоянная ложь. Полуправда, в лучшем случае. Зачем?

Я не знал. Я искажал факты, пряча обстоятельства, которыми не хотел делиться, а иногда без всякой причины менял реальные события на выдуманные. Я как будто отучился быть искренним и врал даже без намерения соврать, смутно чувствуя, что Дьобулус сам отделит зерна от плевел. Что-то я замалчивал. И все-таки, по моим меркам, я был с ним предельно откровенен, и это обнажение души провоцировало меня на мысли об обнажении тела. Он касался меня часто, но без сексуального подтекста, чего мне, существу развратному и испорченному, было мало. Но мои намеки расплющивались о его игнорирование. Позже я засомневался, что он действительно был так уж незаинтересован, но вот контролировал себя несравнимо лучше.

Вышел фильм с Ирис, который я ждал уже давно – «Правила Эрии». Разумеется, я потребовал просмотра. Я строил коварные планы, что сбегу от Дьобулуса в кинотеатре (хотя потом, разумеется, вернусь), но в итоге мне был предложено посмотреть фильм в домашнем кинозале Дьобулуса. Там были диванчики, обтянутые голубым бархатом, и экран во всю стену. Шик.

Ирис играла плохую девочку. Она заметно похудела, но зато ее волосы снова были длинными и рыжими. Мне нравилось, как она выглядит, как двигается, как говорит, нравились ее полупрозрачные соблазнительные платья, легко облегающие грудь и бедра, нравились ее розовая помада и широко раскрытые глаза. В них было что-то очень хорошее, лишающее яда скверные слова, которые она произносила, заставляющее ком обожания в моей груди расти. Когда я смотрел на нее, все казалось понятнее, проще, лучше.

От сидящего рядом Дьобулуса исходило тепло. Я положил руку ему на бедро и удивился, каким горячим он был. Я так хотел трахаться, что не мог усидеть спокойно, и сказал:

– Не притворяйся, что тебе все равно.

Дьобулус посмотрел на меня насмешливо. Я всегда ненавидел подобные взгляды, царапающие меня, как проволока, но почему-то насмешливость не беспокоила меня, когда исходила от него.

– Если хочешь, скажи прямо, – предложил он. – Надо уметь говорить о своих чувствах и желаниях.

– Я говорил. Когда оказался в этом доме.

– Это было не по-настоящему, – возразил он, стряхивая мою ладонь со своего колена.

Я не вернул ее обратно. Я действительно не мог сказать прямо. Я мог делать вульгарные предложения клиентам, но сам тем временем думал: «Давай быстрее и отваливай от меня». С человеком, который мне действительно нравился, на меня нападала странная немота, и я предпочитал обходиться намеками и ждать, когда мне сами все предложат. Нелепо быть распущенным и закомплексованным одновременно, но мне это удавалось.

На экране Ирис проталкивала в себя палец ошеломленного парня. Конечно, она не на самом деле проталкивала и была в этом эпизоде полностью одета, разве что чуть приподняла юбку, но я не сомневался: все критики раскудахчутся, что в демонстрации своей сексуальной развязности она зашла слишком далеко. Хотя это была развязность не ее, а героини. Ее улыбка была такой мягкой, лучезарной, как будто то, что она делала, не превращало ее в потаскуху. И я задумался впервые – почему сексуальные контакты оставляют на тебе несмываемую грязь? Это мое мнение? Или их? Мое? Или только единственно их? И я сказал Дьобулусу, чего хочу от него, прямо и без виляний.

Когда Ирис ненадолго исчезала с экрана, сменяясь престарелой Эрией или еще каким-нибудь неинтересным мне персонажем, я переключал свое внимание на Дьобулуса. К финалу фильма одежды на мне не осталось. Мне нравилось, что все происходит так – под песню Ирис, звучащую на титрах, под неяркое сияние экрана. Что я не одурманен, не чувствую усталости и отвращения; что у меня ничего не болит; что мне приятно касаться его гладкой кожи; что я знаю этого человека аж целых две недели и два дня; что я не должен потом валить к гребаной матери, зажимая в кулаке мятые бумажки, и что ни одна из истончившихся, болезненных струн моей души не дергается, терзая меня. И каждая моя царапина заживает. Дьобулус был более чем осведомлен, кто я, но все равно не удержался от восклицания:

– Какое развратное существо.

– Ужасно-ужасно-ужасно, – ответил я, улыбаясь, и даже тогда не почувствовал горечи. Меня как будто освободили на время от ужасного груза.

После я наконец-то понял, почему он так старательно не брал то, что хотел схватить. Купив меня, он бы навсегда превратился в одного из моих извращенцев, и тогда уже ничто не заставило бы меня изменить это мнение о нем. Вместо этого он предпочел дождаться, когда я приду к нему по доброй воле.

Я перебрался в его спальню. Засыпая рядом с Дьобулусом, я ощущал глубокое умиротворение: полный штиль, нет даже ряби на гладкой поверхности моей души. Я не любил Дьобулуса, и его отношение ко мне не было для меня сверхценным. Я знал, что, несмотря на всю его доброту ко мне, он был и остается порочным, зловещим человеком, а значит, он не лучше меня и я не могу его испачкать. Он был достаточно опытен и циничен, чтобы факты моего прошлого и грубость моего поведения не могли отвратить его, и я не ощущал каждый свой шаг как возможный роковой. Более того, он не требовал от меня ничего сверх того месяца, что он заставил меня провести с ним. Идеальные отношения для меня.

И все же по натуре я был бродягой. Красивый дом превратится в клетку, если я позволю себе остаться в нем; и я ушел. Дьобулус сказал напоследок:

– Ты можешь вернуться, когда захочешь, – и добавил: – Постарайся не очень сумасбродничать.

Я кивнул – подтверждая, что понял первое, но не обещая второе.

Мои прежние приятели встретили меня с изумлением. Один признался мне прямо:

– Хей, Принцесса, а мы уж думали, тебя кто-то прикончил, – он оглядел меня с ног до головы. – Хорошо выглядишь. Посвежел, щеки наел. Где пропадал?

Я рассказал ему, где и с кем, и он так побелел, что даже под слоем пудры было заметно.

– На твоем месте я бы забеспокоился о себе. Человек он не очень хороший.

– Почему?

– А ты не знаешь? Неужели не слышал?

– Как я услышу, прелесть моя, если я все время с плеером, включенным на полную громкость?

Он перечислил все ему известные сведения о Дьобулусе. Я был впечатлен.

– Но у них нет доказательств. Его уже лет пятнадцать мечтают посадить, но каким-то образом он всегда выходит сухим из воды.

– Да ладно, я уверен, из этого половина неправда.

– И половины этого достаточно, чтобы испугаться.

Однако я был в некотором роде польщен. На черном фоне преступлений Дьобулуса его симпатия ко мне казалась особенно сверкающей. Я решил, что еще повидаюсь с ним.

Пару месяцев я жил вполне весело и даже без особых съездов по фазе, но потом меня снова начало заедать уныние. Вместо того чтобы отуплять себя до состояния бревна, как раньше, я сбежал на неделю в дом главного преступника страны. Моя комната выглядела так, будто только и ждала меня, Дьобулус изголодался по мне, и лишь одно разочаровало – Лисица уехала в Ровенну, в университет. Я чувствовал, что вернулся домой. Дьобулус предложил устроить меня на учебу, но я отказался наотрез. В голове были одни фейерверки.

Теперь, когда у меня было место, где я мог восстановиться, жизнь как будто бы наладилась. Иногда я ощущал себя таким же несчастным, как прежде, но теперь хотя бы знал, что с этим делать. Наркотики, сигареты, алкоголь, случайные и неслучайные связи не исчезли из моей жизни. Но их стало меньше. Я начал лучше выглядеть, сменил клиентов на «друзей» и, можно сказать, возвысился. «Друзья» были побогаче и поприятнее, и мне больше не приходилось компенсировать недостаток выручки количеством. С кем-то я жил, но всегда недолго. Дьобулус периодически пытался наставить меня на путь истинный, намекая, что пора бы мне найти себе развлечения и занятия получше, но я сразу превращался в глухого.

Все же у него были поводы беспокоиться за меня. Хотя я стал проводить меньше времени, терзая себя, агрессивность, направленная наружу, никуда не делась, регулярно ввергая меня в приключения. Периодически мне что-нибудь ломали, но я давно обзавелся приятным свойством – не думать об этом, о том, ни о чем вообще. Когда Дьобулус предложил немного усовершенствовать мое хлипкое тело, пока его не доломали окончательно, я бездумно брякнул:

– Можно.

Это было плохое решение. Очень, очень плохое решение.

Дьобулус показал себя неумолимым тираном. Когда я видел его непроницаемую физиономию, мне не составляло труда связать его с подрывом зданий и с чем угодно. Этот человек был безжалостен.

– Бежишь еще три круга, или я спускаю собак, и ты бежишь до тех пор, пока они не устанут, – говорил он, и, на почве сомнений в том, что он шутит, у меня открывалось десятое дыхание.

Я дотянул до девятнадцати лет – то есть не состарился в ожидании нового альбома Ирис. Он назывался «Волна», и Ирис действительно гнала на нем просто нереально. Песни на альбоме были динамичные и феерически тупые. Берущей за душу искренности, отличающей предыдущие записи, заметно поубавилось. Возникало ощущение, что во время работы в студии сознание Ирис витало где-то очень далеко. Зато альбом прекрасно тонизировал, и я включал его во время тренировок. Под веселые песенки я задыхался, падал и поднимался, тянул связки, щелкал суставами и напрягал изнывающие мышцы. Привык ужасно, и до сих пор от песен с этого альбома начинаю рефлекторно потеть.

Критикам альбом понравился. Брак Ирис с продюсером все еще держался.

Я вернулся к тусовкам и полетам – не самый худший способ потратить жизнь, и даже уже почти поверил, что смогу существовать без сдвигов.

А потом появился Стефанек.

4. Стефанек

I'm a whole lot of trouble, baby.

Christina Aguilera, “I Got Trouble”

Я всегда считал, что мое знакомство и связь с Эллеке были чем-то неизбежным и неотвратимым. Сама судьба свела нас вместе. Ну а встреча со Стефанеком была чистой случайностью. Даже и не помню, как именно и где мы впервые увидели друг друга, что сказали, и как в итоге оказались в одной постели. Просто однажды я проснулся, и он лежал рядом со мной. Я попытался восстановить в памяти предыдущие события, но в голове была только мокрая вата. Я с ним трахнулся? Понятия не имею. «Брошу пить, обязательно», – пообещал я себе, но, конечно, бросать не собирался. Где-то в квартире кто-то громко храпел, и каждый раскат отзывался в моей голове пульсирующей болью. За окном темнело. Или рассветало. Одно из двух. Я встал и, матерясь шепотом, долго разыскивал свою одежду, попутно пытаясь сообразить, где же устроился храпящий ублюдок. Обнаружить его так и не удалось – жизнь полна загадок. В какой-то момент храпун затих сам. Может быть, умер во сне.

Квартирка была тесная, хаотичная, продуваемая сквозняками, особенно неприятными в промозглом феврале. Стены выкрашены осыпающейся синей краской, как в подъезде. Хотя везде валялись разные вещи (в основном, книги, очень много книг), атмосфера была какая-то нежилая. И только витающий в холодном воздухе запах перегара не давал забыть о присутствии людей. Я порылся в навесном шкафчике, нашел в пустой сахарнице пожелтевшую таблетку и разгрыз ее, надеясь, что это обезболивающее. Стефанек тоже проснулся и, не утрудившись одеться, притащился на кухню. Его черные, с синими прядями, волосы торчали дыбом.

– Доброе утро, – сказал он очень вежливо, что как-то не вязалось с его диким помятым видом.

– Доброе? Утро? – ехидно осведомился я в ответ.

Стефанек потянулся к банке с остатками растворимого кофе, и я заметил татуировку у него на запястье, прикрытую плетеными браслетами синего, черного и красного цветов. Утопленные в кожу буквы складывались в имя, мужское. Татуировку пересекали несколько длинных шрамов. Меня раздражали парни со шрамами на запястьях. Раз начал, так доведи дело до конца, не ходи с отметинами «я трусливое ссыкло». Если к тому же они писали стихи и мнили себя творческими личностями, мое желание нанести им увечья превышало их собственное.

Стефанек наполнил чашку водой из-под крана, всыпал в нее кофейный порошок и размешал пальцем. Выражение лица у него было зачарованное, почти торжественное, точно он выполнял священнодействие. «Везет мне на чокнутых», – подумал я.

Пока Стефанек блаженствовал над кофе с тонким ароматом хлорированной водопроводной воды, я нашел дверь и ушел без единого слова. Я мог быть каким угодно доступным и развязным до, но после моего расположения не хватало и на одно «пока».

Незначительный эпизод, типичный.

Однако через пару недель случай снова столкнул меня со Стефанеком. Я мыл руки возле зеркала, и тут он влетел с радостным:

– Тебя-то я и искал!

– Занятный я чувак, если меня ищут по сортирам, – фыркнул я, развернувшись.

Стефанек ослепительно улыбнулся. Он был одет в атласную переливающуюся синюю рубашку, узкие черные брюки и черные мощные ботинки, словно созданные специально для того, чтобы крушить чьи-то ребра. Его взъерошенные волосы блестели, а глаза были большими, сверкающими и ярко-синими, я даже позавидовал их цвету. Удивительно, насколько лучше выглядит человек по сравнению с ним же, но в бодуне. В руках Стефанек держал бутылку с голубой жидкостью, определенно токсичной и возможно взрывоопасной, и я не удержался от предположения, не подобрано ли это пойло в тон общей цветовой гамме.

Стефанек рассматривал меня внимательно и задумчиво.

– Вот только высоковат.

– Высоковат для чего?

Добиться от него ответа было сложно. Он упал с луны и, видимо, продолжал лететь.

– Будешь сниматься у меня, – наконец пояснил он и вручил мне бутылку. – Подержи это. Я вернусь, жди.

Я слегка обалдел от такой наглости.

– Можно хотя бы подождать тебя за пределами толчка?

Он великодушно махнул рукой («можно») и умчался, оставив меня с голубой отравой. Я вышел в коридор. Из зала до меня доносилась музыка. Девочка пела, что не хочет терять контроль, но на самом деле все-таки хочет. «Я – проблема, уж поверь мне». Не слишком отягощенная интеллектом песня. Я зевнул и подумал, что ко мне вся эта ерунда тоже относится. Было бы честным вытатуировать слово «проблема» у меня на лбу, чтобы даже самые тупые и наивные сразу понимали, с кем имеют дело. Подергиваясь в такт музыке, я отпивал из бутылки. На вкус напиток оказался еще подозрительнее, чем на вид. Я вываливал язык от отвращения, но продолжал. Стефанек вернулся полчаса спустя.

– Как хорошо, что ты допил эту дрянь, – обрадовался он. – У меня вредная привычка – каким бы гадким ни оказалось бухло, я не остановлюсь, пока не прикончу его.

У меня была та же вредная привычка.

– Уйдем отсюда, здесь слишком шумно, – попросил Стефанек.

Не уточняя, что он имеет в виду, я согласился.

В маленьком полутемном подвальном баре, куда он привел меня, мы разговаривали долго-долго, сидя за угловым столиком, скрытом от глаз остальных посетителей свисающими с потолка гирляндами искусственных растений. Стефанек собирался снять фильм. Название он выбирал между «Церемонией», «Смертельным поцелуем» и «Трансмиссией». Такой разброс указывал, что он пока весьма смутно представляет, что намерен делать.

– Понимаешь, сценарий – это не роман, – объяснял он. – Герой книги ограничен лишь возможностями фантазии автора; сценарий же завязан на исполнителе главной роли. Я примерно знаю, что хочу рассказать, но мои планы обретут четкость лишь тогда, когда я взгляну в глаза моего актера.

И Стефанек хотел, чтобы его актером стал я. Только я. Я спросил, с чего такая замороченность на мне. Он перегнулся через столик и потянулся ко мне, словно для поцелуя. Я бы не возражал. Мне нравились его глаза и прическа.

– Я искал воплощенное противоречие, кого-то, кто вызывал бы амбивалентные чувства, одновременно раздражая и внушая симпатию. Ты развязный, но в тебе присутствует странная неуверенность. Все перепробовал, но в твоем взгляде сквозит такая невинность, что в это плохо верится. Ты агрессивен, но так ты прячешь свою беззащитность. Ты то кажешься старше своего возраста, то в тебе проступает подросток. Ты не можешь стать кем-то другим, выпрыгнуть из своей шкуры, как бы она ни жала, и в то же время ты – совершенно не ты.

– И все это уместилось в моих глазах? – уточнил я.

Он улыбнулся:

– Мелким шрифтом.

– Если на основе этого ты снимешь фильм, я не представляю того, кто будет способен досмотреть эту муть до конца.

Он пожал плечами, бесцельно размазывая ложкой мороженое по краю креманки.

– Так ты согласен?

– Если ты дашь мне сигарету.

– Я дам две.

– А согласие на что подразумевает вторая?

Его сигареты напоминали конфеты по вкусу, оставляли на губах сладость и даже пахли соответствующе. Я решил, что он странный тип. Непосредственный, наивный, как ребенок, он был склонен к излишней жестикуляции и говорил очень эмоционально – я еще не решил, нравится ли мне это. Он был так оживлен, что не приходилось сомневаться – вот-вот перегорит. Ему было восемнадцать, и он был ниже меня на голову, что позволяло мне во всех смыслах смотреть на него свысока. Мы продолжали болтать, заглатывая разноцветные коктейльчики, и я втайне удивлялся, как много эта дерганая синеглазая малявка знает. Все обо всем. И хотя моя любознательность обычно не поднималась выше нуля, каким-то образом ему удалось меня заинтересовать.

Мы докурили его сигареты, и даже мои сигареты, и купили сигарет еще, и на улице начало светать, и я впервые заметил усталость.

– Ну что? – спросил он. – Все в силе? Начинаем работу?

Я посмотрел на его взъерошенные волосы, в его большие глаза и мысленно сказал себе: «Если ты сбежишь сейчас, ты больше никогда его не увидишь, так что соглашайся». Мне следовало бы обеспокоиться. Не должны, не должны возникать такие мысли. Но я совсем размяк от коктейлей, сигарет, тепла в баре и обволакивающего мягкого взгляда Стефанека.

– Давай рискнем.

Он обрадовался простодушно и искренне, но у меня на душе заскребли кошки.

– Ты помнишь, где я живу?

– Нет.

Стефанек вытащил из кармана блокнот и карандаш и накарябал адрес. Оторвав, сунул листок мне в карман.

– Приходи завтра в восемь утра.

– Завтра – которое завтра?

– А, – на секунду подвис Стефанек. – Ведь уже завтра. Тогда сегодня, в четыре.

Я кивнул и, комкая в кармане блокнотный лист, побрел прочь. Стефанек окликнул меня:

– Покажи язык.

Я предположил, что расслышал не так, но все равно обернулся и высунул язык.

– Зеленый, – рассмеялся Стефанек.

Его был желтым. Красители из коктейлей. Вот как воспринимать этого придурочного паренька всерьез? Моя тревога улеглась.

В первый весенний день (мало отличающийся от последнего зимнего) мы приступили к съемкам фильма – как с обрыва прыгнули. По выражению Стефанека, это были полтора месяца чистого безумия. Имеющихся у него денег хватило бы на роскошную трехдневную вечеринку с вызванным излишествами летальным исходом некоторых участников, однако для съемок фильма этого количества было явно недостаточно, так что приходилось экономить на всем. Актерам плата не полагалась вовсе. Да и какие они были актеры – Стефанек просто набрал первокурсников из театрального, согласных работать на энтузиазме и паре-другой таблеток. Реквизит мы собрали по знакомым. Но вот аренда оборудования и наем профессиональной съемочной группы съели практически весь бюджет. Когда я спросил Стефанека, откуда у него средства, он ответил, что шантаж и угрозы способны превратить любых родителей в любящих и щедрых. Если, конечно, они не сочтут, что проще один раз прикончить отпрыска, чем сто раз раскошелиться.

Я так и не прочел сценарий полностью – Стефанек отказался мне его предоставить, заявив, что моя дезориентированность прекрасно соответствует эмоциональному состоянию персонажа. Вероятно, таким замысловатым образом он пытался утаить тот факт, что готовый сценарий отсутствует вовсе. Вечером, по завершению съемок, он вручал мне пестрящие опечатками страницы со сценами, которые нам предстояло делать на следующий день. Эпизоды снимались не по порядку, и постепенно я оставил попытки уловить в сюжете хоть какой-то смысл, сосредоточившись на своих задачах.

Внезапно, играть мне понравилось. Несмотря на заявление Стефанека, что мне не выскочить из собственной шкуры, фиглярство перед камерой оказалось пусть кратковременным, но вполне себе действенным способом. Каждый день я отдыхал от себя, перевоплощаясь в другого человека. Мой персонаж был беспутный страдалец, плывущий в потоке – как сгусток мокроты, которую кто-то выхаркал в весенний ручей. Но он подкупал меня своей откровенностью. Я продолжал бы тупо лыбиться, устремившись пустым взглядом в пространство, он же рыдал в голос. Я бы молчал, поместив слова в клетку, ну а он выворачивал душу наизнанку перед любым, кто не успел вовремя скрыться. Даже зажимаемый со всех сторон, он был свободнее меня.

Стефанек высоко оценивал мою работу и после особенно удачных дублей на радостях бросался меня обнимать, что почему-то смущало, но я старался не обращать внимания.

Хотя актерский эскапизм доставил мне удовольствие, все остальное понравилось мне куда меньше, начиная с арендованной студии, где мы отсняли большинство сцен – там стоял такой холод, что мне приходилось постоянно подкрашивать губы, пряча синеву. С холодом я постепенно свыкся, а вот ранние подъемы оставались тяжелым испытанием вплоть до самого завершения съемок. Я смотрел на съемочную группу и поражался, как все эти люди заставляют себя подыматься в гнусную рань, изо дня в день, из месяца в месяц. Стоит ли жизнь таких мучений? Я был в коматозе первые две недели, но и позже ощущал себя странно, шагая по рассветной улице в сторону станции. Ночная птица, на свету я был подслеповат и растерян. В вагоне электрички (пятнадцать остановок, сорок три минуты в пути) я прислонялся к вертикальному поручню и закрывал глаза – и чтобы подремать, и чтобы спрятаться от окружающей толпы. Среди людей, привычно едущих на работу, я ощущал себя странным и неуместным.

В какой-то день мы выехали на натуру, и там Стефанеку взбрело в голову, что сцена непременно должна быть отснята при заходящем солнце. Поскольку кроме этой единственной сцены от нас на месте больше ничего не требовалось, нам пришлось четыре часа в бездействии дожидаться гребаного заката. Все куда-то разбрелись, Стефанек засел в киношном фургоне, а я остался слоняться один. Бездействие, сонливость, одиночество, трезвость – невыносимое для меня сочетание, и через полтора часа я стер зубы от раздражения. Выбравшийся на свет Стефанек вручил мне книжку. Детскую. Я повертел книжку в руках, раздумывая, не запустить ли ею Стефанеку в голову.

– Она интересная, – уверил меня Стефанек и вернулся в фургон.

От нечего делать я просмотрел картинки. Они показались мне довольно любопытными. Пристроившись на переднем сиденье фургона, я начал читать. Некоторое время я слышал доносящийся из салона треск печатной машинки Стефанека – не иначе как выстукивает сценарий на завтра. Затем звуки отдалились, и время побежало незаметно.

– Чего-то закат сегодня паршивый, – известил Стефанек, выдергивая меня в реальный мир. – Приедем завтра.

Проглотив последние страницы, я вернул ему книгу. Со времен справочника «Венерические заболевания» это была первая, прочитанная от корки до корки.

Стефанек поражал меня. Вкалывая над фильмом по шестнадцать часов в день и дорабатывая по ночам сценарий, он как-то умудрялся оставаться веселым и бодрым. Я ошибся, решив, что он быстро перегорит. Глядя на него – агрессивно приодетого ребенка, – было сложно поверить, что он способен организовать такой сложный процесс, как съемки какого-никакого фильма, однако он справлялся на удивление неплохо. Методы работы у него были странноватые и не всегда последовательные, но в целом он знал, что делает. К тому же он неплохо разбирался во всех этих киношных хитростях и тонкостях. Где только набрался? Когда я сказал, что не понимаю и половины его разговоров со съемочной группой, а пленка для меня вся одинаковая, он рассмеялся.

– Ты невежественен.

Да, я таким и был, что меня мало колыхало. Но на фоне Стефанека это стало каким-то чересчур явным… Его интеллектуальное превосходство возвращало мне то неприятное ощущение собственной ущербности, что терзало меня рядом с Эллеке. А, может, оно всегда оставалось со мной, ожидая повода проявить себя.

В титрах Стефанек обозначил себя только по имени, отказавшись от фамилии. Он заявил, что ничего не хочет от папочки. Кроме денег, конечно. Отец Стефанека занимался политикой, и намерение сына снять фильм привело его в ужас, как, впрочем, и все остальное, что делал Стефанек. В итоге финансирование было выдано на условии, что в фильме хотя бы не будет обнаженки и явных непристойностей, однако Стефанек, пару раз обойдя меня кругом, счел, что без демонстрации моей задницы идею фильма не удастся донести до зрителя достаточно ясно.

– Нагота – это хорошо. Она создает впечатление уязвимости.

– Холодно, – возразил я.

Стефанек пожал плечами и на следующий день притащил на площадку обогреватель и грелку. Больше я с ним не спорил. В общем-то, мне было все равно, одетый я или голый. Когда часто раздеваешься в присутствии разных людей, перестаешь обращать внимание. Позже, просмотрев готовый фильм, я обнаружил, что создаю ощущение уязвимости на протяжении сорока минут экранного времени – думаю, сказалась любовь Стефанека к мальчикам, а не его режиссерское видение.

В последний день я чувствовал одновременно усталость, радость от того, что все заканчивается, и сожаление по той же причине. Стефанек устроил для съемочной группы небольшую вечеринку, а с нее мы вдвоем, слегка путаясь в ногах, потащились в тот бар, где когда-то впервые обсуждали фильм. Стефанек пребывал в эйфории. Его глаза неоново сияли. Алкогольное опьянение придало нашему разговору невесомую легкость.

– С момента, как я впервые увидел тебя, ты застрял у меня в голове, – сказал Стефанек, стряхивая пепел мимо пепельницы. – После того, как ты сбежал от меня в то февральское утро, я начал искать тебя. Нашел в девятом по счету клубе.

Это признание мне не понравилось, но я внушил себе, что Стефанека просто заносит по пьяни (сколько раз меня самого так заносило). Тревожные звонки продолжали звучать, но где-то далеко и приглушенно. Я подумал – а что, если это ложное срабатывание и реальной опасности нет вовсе. Стефанек наклонился к столу, коснулся поверхности кончиком носа. Его макушка выглядела беззащитно, и я потянулся погладить его волосы. Стефанек недавно покрасил их. Пропитанные краской, они были жесткие и колкие.

– Ты так и не понял, о чем мой фильм? Я думаю, никто не поймет. Вернее, я боюсь, что никто не поймет.

Но, мне казалось, я начинал понимать.

– Это как Виэли. Мой герой ищет ее, а потом узнает, что она убита, уже давно, – предположил я.

Стефанек посмотрел на меня своими совиными глазищами. Он был так мил, что мне захотелось его поцеловать.

– Кто такая Виэли? Я ее знаю?

– Конечно. Ты, я, нам подобные.

Еще секунду в его взгляде сохранялось выражение непонимания, потом растаяло. Он улыбнулся. Меня несло. Я почти уже решился на поцелуй, но что-то непонятное, уж точно не опасение шокировать посетителей бара, удерживало меня.

В тот вечер я узнал, что Стефанек колется. Он не рассказал мне, я сам догадался по какой-то фразе. Хотя он не горел желанием обсуждать эту тему, но, стоило мне начать задавать прямые вопросы, отпираться не стал.

– Где-то год. Время от времени… в умеренном количестве. Когда в моей жизни присутствует что-то по-настоящему увлекательное, я останавливаюсь или хотя бы свожу дозу к минимуму. Не сказать, что напрягает. Но дорого.

Я был удивлен, причем с оттенком неприязни. Колоться – это намного хуже, чем нюхать порошок или глотать колеса, намного. Стефанек не производил впечатления наркомана. Зависимость дисгармонировала с его целеустремленностью и увлеченностью делом. Затем во мне проснулось любопытство. Я сказал, что хочу попробовать. Лицо Стефанека выразило нерешительность.

– Действительно? Зачем?

– Просто так. Из интереса. Нужны какие-то серьезные причины?

Он пробормотал что-то невнятное и уставился в стол.

– Поедем к тебе? – предложил я. Я знал, что он согласится – его тянуло ко мне, он хотел оказаться со мной наедине. Немного поколеблется, помучается угрызениями совести и уступит соблазну – мы все уступаем.

И мы отправились к нему. Было странно снова очутиться в его квартире, в этих синих облупленных стенах. Как один из тех снов: ты проснулся, оделся, ушел по делам, даже прожил сколько-то дней, а на самом деле прошло не более часа, и все это время ты дрыхнешь, носа не высунув из-под одеяла. В такси Стефанек был очень тихим, а теперь, когда мы прибыли на место грядущего преступления, высказал сомнения вслух:

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Но ты же висишь целый год, и с тобой не произошло ничего ужасного.

– Пока что. Знаешь ли, я не очень уверен в себе.

– Тогда я уйду.

Я заметил его досаду. Но через собственное противодействие он выдавил:

– Иди.

Я отворил дверь – не торопясь, предоставляя Стефанеку время передумать. Он молча смотрел мне в спину, и в его горле, под его языком извивались жалящие противоречия. Я вышел в коридор.

– Бывай.

– Бывай, – откликнулся он унылым эхом.

Я резко развернулся и осветил его широкой улыбкой.

– Молодец! Проверку прошел.

– Значит, ты не собирался пробовать?

– Не собирался, – ответил я, но был почти уверен, что вру.

Я вернулся в квартиру, обнял Стефанека, погладил его по спине, почувствовал его хрупкость – и это ощущение было сладким-сладким, и холодным, и немного болезненным.

Утром я никуда не ушел. Я заглушил свои сирены, как потушил тлеющую сигарету.

Вплоть до середины мая наш фильм находился на стадии монтажа. Я недоумевал, почему это тянется так долго. Выбирая между «Субкультурой» и «Церемонией», Стефанек назвал фильм «Заблудившийся». Так и сказал: «Выбирая между…» Он не понял, что меня рассмешило.

Стефанек был чудовищно занят и порой не объявлялся с утра до ночи. Оставшись в одиночестве в его квартире, я вел себя на удивление прилично. Даже не обязательно уматывал куда-нибудь. Даже пытался читать его книги. В Стефанеке было много детскости, так что неудивительно, что ему нравились приключенческие романы для школьников. Но не только они. Он читал запойно и с невероятной скоростью. Иногда, просыпаясь, я обнаруживал книжку, которую Стефанек оставил для меня на соседней подушке или на груде моей брошенной на кресло одежды. Я не благодарил его за попытки поднять мой образовательный уровень, но книги брал. Нам действительно хорошо жилось вместе. Мне нравилось разговаривать со Стефанеком, смотреть на него. Он был забавным. Мне нравилось, что он хрупкий и невысокий, это ему шло. Разрываясь между фильмом и мной, он, похоже, весь месяц не спал, но был доволен, счастлив. Его глаза сияли. Зависимость не давала о себе знать. Никакой ажитированности, шприцев в мусорном ведре, ничего.

Тогда же я с удивлением узнал, что он учится на режиссерском. Университет он радовал своим присутствием нечасто, но если уж объявлялся, то в приличном виде. Он уходил на учебу в утреннее время, когда я еще спал, но однажды, возвращаясь откуда-то, я столкнулся с ним на лестнице. Обычно Стефанек предпочитал рубашки кислотных цветов, узкие черные джинсы, атлас и шелк, садомазохистские прикиды из черной кожи, а волосы укладывал гелем, чтобы они торчали. Но не в то утро. Я не сразу узнал его и успел подняться на несколько ступенек выше, прежде чем до меня дошло.

– Если вытащить пирсинг из губы и брови, то тебя можно будет принять за нормального, – отметил я, ошалело рассматривая его бежевые брюки и светло-зеленый свитер. Даже волосы Стефанека без вызывающей укладки выглядели обыденно, несмотря на окрашенные в ярко-синий цвет пряди.

– Я и был нормальным аж до заикания, лет до четырнадцати.

– А потом?

– Потом начал грызть решетку. Прогрыз и убежал. Нет клетки – нет нормальности.

Стефанек действительно был когда-то (и еще чуть-чуть оставался) хорошим мальчиком. Я чуть не прослезился, увидев его детское фото. Светленькое застенчивое существо с большими испуганными глазами. Но потом по какой-то причине Стефанек начал изображать из себя плохого (если существовала книга «Как перестать быть хорошим и начать жить», то он ее читал; если не существовала, он мог бы ее написать). Временами это получалось у него так убедительно, что он уже сам верил – он такой и есть. Взять хотя бы его разговоры с родителями…

Он не виделся с ними два года, хотя до них было не больше получаса езды на такси. Иногда ему звонила мать, чаще звонил он сам – потому что деньги обладают обыкновением заканчиваться. Я еще никогда не видел, чтобы кто-то ненавидел кого-то столь открыто и страстно, как Стефанек своих предков. Это чувство так давно росло в нем, что он свыкся с ним и, возможно, убедил себя, что все дети так или иначе ненавидят родителей и это в некотором роде норма. Возможно, где-то и существовали любящие семьи, но не в сознание Стефанека. Я его не осуждал – вот уж точно не мне это делать. Затяжные телефонные скандалы стали для меня чем-то вроде сказки на ночь. Я брал коктейльчик, устраивался поудобнее и слушал, как Стефанек пытается сорвать первый приз в соревновании по пинкам. Нечестно – двое против одного, но он обычно выигрывал: доводил мать до рыданий, а отца до бешенства. Когда он проигрывал (то есть больше не мог скрывать свою уязвленность), он бросал трубку и выкладывал зевающему мне все, что о них думает.

Только после его смерти я проанализировал, зачем Стефанеку были нужны эти ссоры: он заставлял свою мать плакать потому, что только ее слезы позволяли ему почувствовать, что он все еще значит для нее что-то; он выслушивал проклятия отца, чтобы в очередной раз убедиться – эта леденящая нелюбовь больше не способна его ранить. Их отношения с отцом были кошмарны. Периодически выплескивать друг на друга злобу стало делом жизненной необходимости, иначе они оба умерли бы от интоксикации.

– Маленькая неблагодарная сволочь! Я требую от тебя уважения! Ты живешь за мой счет, ничтожество, и если я прекращу содержать тебя, оплачивать твои бредовые затеи, наркотики, шмотки, ты просто сдохнешь. Ты не в состоянии сделать ничего для себя, ничего вообще!

Ох. Когда я видел этого типа по телевизору, он использовал совсем другие выражения.

– Я сдохну, папуля, уж будь уверен, вот только прежде изведу тебя. Да я скорее стану сосать у дальнобойщиков, чем ты получишь хоть каплю моего уважения. Давай же, закрой мой счет, и я устрою тебе такие конфетти, что ты задергаешься, как под током. Я себя не пожалею, лишь бы опозорить тебя. Всем расскажу, какое ты циничное двуличное чудовище.

– Вперед, разгроми мою карьеру, доведи до разорения, чтобы тебе стало нечего брать.

– Выбирая между собственным благополучием и твоим неблагополучием, второе для меня предпочтительнее.

Наоравшись, Стефанек прятал зубы, сворачивался мягким довольным клубочком. Сбежав из дома в четырнадцать лет, первое время он жил по друзьям – в то время они у него еще были, это позже он все чаще предпочитал проводить вечера с иглой, книгой и парой пластинок. Периодически его насильно возвращали в лоно любящей семьи, и тогда он устраивал показательные суициды, изуродовав шрамами запястья. И таки добился своего – родители оставили его в покое.

К середине мая фильм был завершен и направлен на комиссию по присуждению возрастного рейтинга, где его моментально признали недопустимым к прокату из-за «провокационности и аморальности содержания». Стефанека это мало огорчило – у нас в любом случае не было шанса вывести «Заблудившегося» на большие экраны. Однако он был решительно настроен отстоять право выпустить фильм на видеокассетах, пусть с максимальной возрастной маркировкой.

Таскание по инстанциям в защиту любимого детища оставило Стефанека веселым и раздраженным.

– Заставили писать объяснительную, как в школе. Накатал им пятнадцать страниц чистого глумления – «Мой фильм вовсе не о том, что в нем показано». А они не въехали в сарказм и все утвердили, представляешь? У них охренительные представления о запретности. В час дня демонстрировать по телеку тело убитой маленькой девочки не запрещается, но стоит добавить в фильм пару накрашенных мужчин – и он сразу попадает в опалу как опасный для психики и угнетающий эстетические чувства.

Итак, в начале июня фильм все-таки поступил в продажу, и… и, собственно, на этом все. К середине месяца Стефанек сдал экзамены – успешно, воцарилась невероятная жара – невыносимо, а «Заблудившийся» продался в количестве семи экземпляров – абсолютно безнадежно. Кассеты пылились на складе, Стефанеку приходилось оплачивать хранение. Он никак это не комментировал и поступил так, как поступал всегда, когда неуютный и враждебный окружающий мир становился еще более неуютным и враждебным – погрузился в свои фантазии.

Голову Стефанека переполняли образы, персонажи, постепенно обрастающие плотью, и обрывки воображаемых диалогов. Когда он начинал говорить об этом, его было сложно остановить – думаю, это основная причина, почему у него не было близких друзей.

Как-то один парень перебил его:

– Думаешь, твои истории и картинки имеют значение, влияют на что-то? С тем же успехом ты мог бы ковыряться в зубах.

Стефанек ощетинился в один миг.

– А ты влияешь на что-то? Так нужен ли ты вообще? – он выплевывал слова словно пули. Когда его мир обесценивали, он терял контроль над собой.

Уже тогда реакция Стефанека показалась мне настораживающей.

Я все-таки укололся, но не со Стефанеком. Неумело, с третьей попытки воткнув иглу в тоненькую, почти невидимую вену, я все же ощутил легкое беспокойство. «Верный способ пустить жизнь под откос», – предупреждал меня Дьобулус. Не знаю, зачем я это сделал. Из какого-то непонятного протеста. Я уже был плохим мальчиком. Мне хотелось стать еще хуже. Почти три месяца я отлично жил со Стефанеком. Мне не хватало хаоса.

Какого-то острого кайфа я не почувствовал. Определенно не то, за что стоит умереть. Моя нервная система привычно впитала что дали. А я, слегка разочарованный, поехал домой.

Когда Стефанек узнал о моем поступке, он расстроился. Я пообещал ему, что больше не буду это делать. Но второй раз понравился мне больше, а третий пошел вообще отлично. Финал был предсказуем – я быстро подсел, и впоследствии Стефанек смирился, как смирился с тем, что завяз сам. Возня с фильмом окончательно сошла на нет, и жизнь уже не требовала от Стефанека включенности. Старый друг позвал его нежно, и он вернулся к нему. Все возвращалось на круги своя.

Как и я, Стефанек тяготел к беспорядочному образу жизни. Нам не пришлось подстраиваться друг под друга – мы смыкались идеально, как парные кулоны в форме половинок сердца. Я регулярно был в неадеквате, но Стефанека это не смущало, потому что он сам находился там же. В отличие от Эллеке, который всегда пытался нормализовать мое поведение, Стефанек предоставил мне полную свободу: я мог говорить что угодно, делать что вздумается, уйти, если мне хотелось уйти, а мог остаться и не обращать на него внимания. В таком случае он не капал мне на мозги, как многие до него, а просто находил себе занятие. Я не задумывался о том, что происходит между нами, и тревожные звонки не звучали, хорошо. Мы не были друзьями и не называли себя любовниками, мы всего-то жили вместе. Никаких обязательств – сегодня я здесь, завтра где-то еще, это почти что ничего. Впрочем, есть вероятность, что так оценивал ситуацию один я; значит, Стефанек был достаточно хитер, чтобы создать для меня удобную видимость.

В начале августа, когда сердечная рана Стефанека, оставленная провалом «Заблудившегося», наконец-то затянулась тонкой корочкой, фильм внезапно взлетел…

Специфическая популярность «Заблудившегося» началась с выхода статьи, уведомляющей общественность, что режиссер сего шедевра – никто иной, как сын популярного политика, известного своими жесткими заявлениями на тему морали и нравственности… Подозреваю, увидев статью, отец Стефанека горько пожалел, что в свое время не позволил сыну истечь кровью в ванной. Сыновий суицид – так себе событие для политической репутации, но своими дальнейшими действиями Стефанек нанес карьере отца еще больший ущерб.

Пыльные кассеты с фильмом были извлечены со склада, протерты тряпочкой и просмотрены. Лучшие фрагменты, прикрытые интригующими квадратиками цензуры, прокрутили в нескольких вечерних ток-шоу, демонстрируя зрителям, что яблочко не только далеко упало от яблони, но и, не сбавляя темпа, катится дальше – причем по кривой дорожке. Моя беззастенчивая нагота, изъязвленные бранной речью диалоги, вызывающая гомосексуальная эстетика фильма – все это неприятно поразило общественность. «Фу», – сказала общественность и засела смотреть фильм тайком.

Стефанека приглашали в несколько программ, но он отказался – не знаю, в какую сумму это обошлось его отцу. Вероятно, значительную, потому что звонки родителям надолго прекратились. Однако в интервью печатной прессе Стефанек был менее осторожен, щедро расточая намеки на реальное положение дел в его семье. Я было заподозрил, что Стефанек сам организовал утечку информации – чтобы привлечь к себе внимание, но в итоге решил, что вряд ли: его ненависть к отцу намного превышала его честолюбие.

Киношная пресса поспешила за желтой, и появились первые рецензии. Они были исключительно негативными. Критики рвали фильм в клочья, как собака любимые хозяйские тапочки. «История без начала и без конца; трата времени без смысла»; «Тягомотное, бестолковое повествование, сконцентрированное на маргиналах и ориентированное на такого же низкокачественного зрителя»; «Основные характеристики фильма – невнятный и раздражающий. Если автор пытался пробудить сочувствие к подобным людям, то ему удалось прямо противоположное». Их ядовитый зуб был постоянно задействован. Не ругали только меня, отметив, что для человека, чей актерский опыт исчерпывается порнороликами (если можно назвать этот опыт «актерским»), я играю ничего себе. Даже, можно сказать, хорошо. Впрочем, оценивай они меня так или эдак, мне было плевать.

Прочтя рецензии, Стефанек только присвистнул:

– Ты снимался в порно? Круто.

У него были своеобразные представления о крутости. Для него это означало перепробовать как можно больше взрослых приключений, даже если и нажить при этом проблемы на свою задницу – в прямом и переносном смысле.

Я надеялся, что после первого десятка рецензий все и заглохнет, но колесо только начинало раскручиваться. День за днем язвительные замечания прессы, словно градины, колотили Стефанека по макушке. Уверен, он не пропускал ни единой статьи – как пешеход, завороженно наблюдающий несущийся на него автобус.

Человек с сохранной эмоциональной сферой счел бы эти выпады пусть жесткой, но все-таки всего лишь критикой. Стефанек же воспринял это как уничтожение. Я не догадывался об этом: он притворился алмазом, блестящим и твердым, и сумел ввести в заблуждение даже меня. Он швырял себя из одной вечеринки в другую, из огней в огни, был слегка пьян и лихорадочно, неестественно весел. Он отвлекался от проблем детским способом – пожирая конфеты. Но его конфеты были более чем взрослыми: алкоголь, наркотики и скандалы. Меня это мало тревожило – я же сам был не лучше. Я не замечал, что он разбивается. Он еще не устраивал тех бурных истерик, которых было много после, но в нем уже появились первые трещинки.

С ним я проник в недоступный мне ранее слой общества – населенный людьми творческими. Кажется, Стефанек знал всех моделей, актеров, художников, режиссеров и шизиков этого города. Они были в различной степени талантливы и неискренне дружелюбны, и я постоянно путал их по именам и роду деятельности. Что впечатлило меня больше всего, Стефанек приятельствовал с половиной моих любимых звездных девочек. Сам Стефанек не придавал этому большого значения – попсовые мотивчики его не привлекали. Я же в присутствии див истекал слюной и прилежно источал максимум своего склизкого очарования, что доводило Стефанека до скрежета зубовного. В качестве благодарности я приучил Стефанека к своему переполненному безумием, сотрясаемому кислотной музыкой подвальному мирку.

В какой-то период наша жизнь походила на сплошную вечеринку, несмотря на то что пресса продолжала усиленно громить «Заблудившегося». Пусть по большей части химическая, но все же эйфория, эйфория, эйфория.

Иногда нас вышвыривало с небес на землю, и тогда мы вели длинные грустные разговоры на балконе, медленно вдыхая и выдыхая сигаретный дым. Стефанек включал музыку в комнате, и она просачивалась к нам на балкон. Он всегда слушал какую-то заунывную мудотень, как будто специально предназначенную для сведения с ума тех немногих, кто еще не сошел самостоятельно. Ему нравился печальный, протяжный женский вокал, распространяющийся холодящими волнами и как будто бы стелящийся на дрожащем воздухе. Впрочем, такое звуковое сопровождение вполне соответствовало тематике наших разговоров, оставляющих у меня смешанные чувства. Рассуждения Стефанека казались мне откровенно бредовыми, мудрыми, наивными, банальными, поразительными – и всё это одновременно. Он задавал странные вопросы:

– Ты никогда не думал, где у нас душа?

– Я думаю, что у меня ее нет, и на этом мои мысли о ней заканчиваются.

– Я считаю, она перемещается в наших телах с током крови. Можно прикоснуться равнодушно, удерживая свою душу глубоко под кожей, ощутив лишь отклик тактильных рецепторов, – он дотронулся до моей щеки. – А можно так, что прочувствуешь это прикосновение всей душой, всем сердцем. Чувствуешь? Моя душа в кончиках моих пальцев.

Лицо Стефанека было близко к моему. Его глаза в этом свете казались темно-фиолетовыми, взгляд открытый и нежный. И мои тревожные звонки взорвались криком. Никто не воспринимал нашу связь всерьез. Просто два тусовщика, которые вместе до тех пор, пока им весело. Никто не думал, что… а между тем он уже успел прорасти в меня.

Через два дня я впервые ему изменил. По-быстрому, с незнакомым мне парнем. Доброжелатели известили об этом Стефанека, но он ничего мне не сказал. Одной фразой он мог выставить меня вон или заставить просить прощения. Его молчание оставило во мне чувство разочарования и подвигло на новые подвиги в синем свете.

К началу осени я окончательно уверился, что Стефанек совершил ошибку, явив «Заблудившегося» публике – он был психологически не готов к любому из возможных последствий. Этот фильм стал для общественности иглой, укол от которой постоянно чешется. И пока раздражение не шло на убыль.

Нас многое роднило со Стефанеком, в том числе и привычка компенсировать внутреннюю неуверенность невероятной наглостью. Как и я, он был демонстративен и обидчив. Все это и прежде доставляло проблемы, но вот теперь он начал по-настоящему съезжать. Кричи, хами, раскрашивай лицо, как последняя сучка, сжигай свой мозг на костерке из дряни, дерись с любым, кто посмотрел на тебя криво или не посмотрел вообще – и кто бы подумал, что для тебя это лишь способ успокоить нервишки, ха-ха.

Я и Стефанек резонировали друг с другом – уникальная черта наших отношений. Чувство, возникшее у одного, в усиленном виде подхватывалось другим. И поодиночке не пай-мальчики, вдвоем мы были не в два, но в десять раз хуже. Мы приобрели дурную славу – и на этот раз фильм был ни при чем.

В первых числах сентября я решил нанести визит Дьобулусу – так сказать, проведать старика. Больше из чувства долга, чем потому, что скучал по нему – Стефанек компенсировал его полностью и сверх.

Дьобулус встретил меня холодно, пытался не обнаруживать свое недовольство, но оно сочилось из каждой его поры. Я спросил его, видел ли он фильм. Он ответил, что пока не нашел на это время. Я довольно-таки грубо осведомился, чем же он был так занят. Мы никогда не обсуждали его деятельность, но я был наслышан. Он сказал:

– Ты колешься. Это глупо.

– Ну что ты, я слишком умен, чтобы быть глупым, – хмыкнул я и показал ему мои чистые вены.

Дьобулус заявил, что ему не обязательно раздевать меня и искать следы уколов на моем теле, для него и так очевидно: я сижу на игле. Затем он спросил, живу ли я с кем-то. Я отмахнулся: с тем – другим, там – здесь. Как обычно. В ответ он заметил, что четыре полных месяца – фантастическое постоянство для меня.

– Я знаю обо всем, что происходит с тобой. Я знаю каждый твой шаг, – добавил он с раздражающим высокомерием.

– Зачем же расспрашивать о том, что тебе известно?

– Чтобы услышать, как ты соврешь мне.

Я впервые ощутил осуждение со стороны Дьобулуса и, разумеется, окрысился. Он для меня – никто, какое право он имеет мне указывать? Стефанек тоже был никем, но он отмалчивался.

– Я лучше пойду, – буркнул я.

Дьобулус пожал плечами.

– Пожалуйста, как тебе угодно.

Но было уже поздно – он показал мне свою уязвимую точку. В тот день я ей не воспользовался, но на будущее запомнил ее местоположение. Я был не тем человеком, который сможет отказаться от возможности нанести удар побольнее, врагу или другу, все равно.

Дьобулус все же задержал меня.

– Ты смог ввязаться, сможешь ли вырваться? Ты дважды поступил безответственно. Двойная подлость – по отношению к себе, по отношению к нему.

Я прикрыл дверь осторожно, как будто мне не хотелось ему врезать. Если за время нашей краткой и неприятной беседы у меня и мелькнула мысль обсудить с Дьобулусом происходящее, она была немедленно отброшена. Я не был готов фонтанировать откровенностью. Даже самому себе я не спешил признаться, что у меня зависимость, у Стефанека зависимость, что наша жизнь искусственна и надуманна, как будто съемки «Заблудившегося» продолжаются, уже без режиссера, и главную роль мы поделили на двоих, двигаясь к полному исчезновению. Мы со Стефанеком определенно не пошли друг другу на пользу. Признание бы логичным образом повлекло за собой необходимость завязать и с первой, и со второй моей зависимостью, а мне не хватало сил, достоинства и ума. Все же слова Дьобулуса засели в моей голове, вонзились в мой мягкий беззащитный мозг, как иглы. Я уходил, унося их в себе.

Вернувшись к Стефанеку, я обнаружил, что в его квартире все вверх дном. Сам Стефанек, обдолбанно-тормознутый, сидел на полу, окруженный обрывками раскрашенной бумаги, и плакал. На секунду я открыл глаза на все это, но увиденное мне так не понравилось, что я снова ослеп. Начинать разговор было тягостно. Я предпочел бы просто слинять и вернуться, когда дела изменятся к лучшему, но уже сомневался, что какие-то улучшения вообще будут. Поэтому обреченно вздохнул и спросил:

– Что случилось?

– Ты уехал, и все стало плохо-плохо, совсем невыносимо.

– Я отсутствовал не больше шести часов. Ты мог бы заняться делом, Стефанек. В учебники бы заглянул, что ли.

Стефанек умел рыдать. Его слезы были крупные, как горошины. К тому же он проливал их слишком часто, что раздражало. В то же время… все его чувства были открыты, даже те, которые он хотел бы утаить. Если ему было весело, он не мог не смеяться, а если было грустно, он не мог не плакать. Его кретинская искренность не в первый раз заставила меня смягчиться.

– Зачем ты порвал свои рисунки?

– Они убогие, никчемные. Я смотрю на них и все их ненавижу, – он мог рассуждать в таком духе по полтора часа. Он был абсолютно одержим идеей собственной неполноценности.

Вполуха слушая его нытье, я осматривал комнату. Ни один предмет не остался на своем месте. У Стефанека была привычка хватать и швырять все что под руку попадется, когда распсихуется. Он только при мне перебил тонну посуды. Однажды мне это надоело, и я пообещал ему, что в следующий раз куплю сразу два новых набора тарелок, чтобы один из них разбить о его голову. Не то чтобы посуда была так уж нужна – ели мы все реже, но когда в ней все-таки возникала потребность, я находил одни осколки.

– Они втаптывают мой фильм в дерьмо, и я думаю – а вдруг они правы? Вдруг папочка прав, и я всего лишь ничтожество, возомнившее о себе невесть что?

Мне никого не было жалко, плевал я на всех. Но когда Стефанек выглядел таким зареванным и растерянным, мне становилось не по себе. А потом становилось не по себе уже из-за того, что стало не по себе.

Я тоскливо оглянулся на входную дверь, еще раз подавил импульс сбежать, и сел на пол рядом со Стефанеком.

– Не все плохо, что они ругают, Стеф. Они мудаки. И твой папаша тоже.

– И все же я бездарь. Наверное. Даже думать страшно. Я боюсь этого больше всего.

– Ты талантливый. Твой фильм… он… – у меня язык не поворачивался сказать «хороший». – В нем что-то есть. Мне нравится, как ты пишешь. Ты отлично рисуешь, просто здорово.

Он зажмурился.

– Этого недостаточно.

У меня не было слов, чтобы продолжать убеждать его, потому что в действительности я редко думал на эту тему – есть у него талант или нет, меня это интересовало меньше прогноза погоды. Но почему-то я чувствовал сожаление.

Стефанек поднялся и ушел в ванную. Я проводил его взглядом. Маленький, в дырявом свитере на три размера больше, он выглядел каким-то совсем несуразным. Я успел соскучиться по нему, и от этого мне становилось страшно. В поле зрения попал низенький столик, на нем использованный шприц. В этой квартире жили наркоманы, которые уже перестали стесняться. Я отвернулся и уперся взглядом в рисунок Стефанека, разорванный на восемь частей, разбросанных по полу.

Я опустился коленями на ковер и собрал рисунок. Схематично нарисованный человечек, падающий сквозь темное пушистое пространство. Стефанеку нравилось рисовать таких, он называл их «жвачными человечками». Они были желтыми или розовыми. Иногда Стефанек рисовал целые истории про них, начинающиеся бодро, но завершающиеся неизменно жутко. Я считал жвачных человечков вершиной его художественных навыков, пока однажды Стефанек не нарисовал меня. Портрет был выполнен в поразительно достоверной реалистичной манере, и я смотрел с него таким взглядом, будто хотел воспламенить весь мир.

Распахнутый рот жвачного человечка, его раскинутые пухлые беспалые ручки и ножки выражали беспомощность, и мне захотелось снова разделить рисунок на части. Мне впервые пришло в голову, что Стефанек глубоко несчастен, всегда был, и ситуация с фильмом только усугубила его состояние. Как будто в нем что-то сломалось – давно, может быть, еще в детстве, и с тех пор болит, не заживая. Я начал собирать с пола его искалеченные, надорванные рисунки, не понимая, отчего вдруг они начали терзать мои чувства. Как будто прежде я только смотрел на них, не вдумываясь, а увидел по-настоящему лишь после того, как Стефанек их растерзал. Мне было жалко их. Нет, даже не жалость… какое-то горькое сожаление… они заслуживали существования, но они были уничтожены.

Его фильм тоже заслуживал существования. И сам Стефанек.

– Почему ты не влюбился в него? – спросил Стефанек, выйдя из ванной. Он выглядел лучше, но все еще шмыгал носом. – Он заботится о тебе.

– Ты о Дьобулусе, что ли? Он слишком искушен для меня.

– Тебе не нравится искушенность?

– Не во всех.

– Если бы кто-то заботился обо мне, я бы влюбился. Неизбежно. Благодарность – очень сильное чувство, – задумчиво произнес Стефанек.

– Он намного старше меня.

– И что?

– Он попадает под мое правило: не доверяй никому старше тридцати.

– А когда тебе исполнится тридцать, ты сам попадешь под собственное правило?

– Да, и перестану доверять себе окончательно, – ухмыльнулся я. – Я начну презирать себя. Я прикажу себе убираться.

– Для меня тридцать кажутся недостижимыми, – сказал Стефанек. – Не верю, что я доживу до такого возраста. Мой отец все время повторяет: «Чтоб ты пропал, чтоб ты провалился». Думаю, любой, кому тысячу раз скажут «исчезни», обречен на гибель. Я верю в магию слов. А ты?

– А я – нет, – только и буркнул я, хотя меня так и тянуло добавить, что я не настолько дегенерат, чтобы верить в магию чего бы то ни было.

– Даже если и так, – Стефанек прижал ладонь к груди, слева, будто проверяя, бьется ли еще его сердце. – На самом деле люди очень уязвимы. Даже случайно брошенная фраза может причинить нам вред. Не важно, верим мы в это или нет, все равно, – он прислонился к дверному косяку. Мне хотелось обнять его даже несмотря на то, что он порол чушь. – Во что ты веришь вообще?

– В розовые майки, коктейльчики, леденцы, глупые песенки, огни, асфальт и мусорные баки, сигареты и розыгрыши призов на крышках от бутылок. Я верю, что на припудренных губах помада держится дольше. Что Ирис создала мир, и теперь мы все обречены на гибель, если продажи ее пластинок упадут. Вот так. Чего еще можно ожидать от человека с сиреневыми волосами и пирсингом в пупке?

Мы пошли в клуб и там ужасно удолбились. Кто-то что-то сказал нам о фильме, и Стефанек вот только дерьмом не кидался – припадки оскорбленного гения уже вошли у него в привычку. Наверное, это должно было меня тревожить, но мне было нереально, и душно, и тесно, и я стягивал одежду с себя, потом с кого-то еще. Кроме коктейльчиков было чем закинуться, и потом я зачем-то визжал, и с меня падали (или мне так казалось) золотые звезды и капли пота. Музыка меня так и дергала, я не мог остановиться, мог вздохнуть только в потоке, если успевал ухватить воздуха.

Иногда сквозь вихрь розовых блесток я видел Стефанека, визжащего уже на всех без разбору за то, что вообразил их смертельными врагами. Конечно-конечно, они же повторяют: «Сдохни, Стеф, сдохни» – и когда жрут, и когда срут, и когда спят, им же просто нечего больше делать, ха-ха! (о-о-о, унесите мое тело и выбросьте его где-нибудь, бляяяяядь). Передо мной извивался ярко-красный знак вопроса: как Стефанек, милый, наивный, мечтательный и, в общем-то, совершенно беззащитный, способен превращаться иногда в такую истерящую сучку с манией величия, противную даже мне, хотя я сам-то сучка, и похуже Стефанека.

В финале чудной ночки Стефанек вдохновенно блевал в клубном толчке, стоя на четвереньках возле вонючего унитаза, а я прыгал перед зеркалом под музыку, доносящуюся из зала, и меня прямо крыло от того, какой я охуительный. Обретя способность к речи, Стефанек клялся, что больше никогда не будет пить, что все силы обратит на развитие своего таланта, что будет тянуть себя вперед, вверх и по диагонали горизонтально вбок – ну то есть нес бред, и я издевательски ржал над каждой его фразой.

Мы добрались до дома, едва уговорив таксиста везти нас, и, не протрезвев, Стефанек сел писать новый сценарий века. Все было бы хорошо, если бы он не прочитал, что написал. И снова вопли, что он бездарь, и что он скоро умрет, и уже за одно это все должны считать его гениальным. И слезы фонтаном. Я наблюдал за ним в полнейшем отупении и монотонно повторял: «Блядь, блядь, блядь» – наверное, самый уместный комментарий к происходящему. Стефанек бросился рвать свои заметки и рисунки, спасая которые, я машинально ему двинул, после чего он начал рыдать, что я втайне мечтаю убить его.

– И вообще, – заявил он, – ты меня не любишь.

– Разумеется, НЕТ! – проорал я в ответ, и Стефанек был так шокирован моей откровенностью, что сразу успокоился, и мы засобирались на очередную рвотную вечеринку.

Так было всю неделю. Мы как раз довели себя до грани жизни и смерти, когда явился приятель Стефанека, побил его по щекам и объявил, что наметилась работенка для художественно одаренных.

– Правда? – Стефанек открыл один синий глаз и прямо на наших глазах превратился из уебища обратно в человека – вот это фокус, покруче кролика из трусов.

В течение семи последующих недель мы практически не общались – он занимался оформительской работой, превращая заурядную гостиницу в будущий отель «Хамелеон». У нового владельца заведения возникла безумная идея создать место, где каждый сможет найти комнату под настроение. Комнаты назывались снежно-белая, пепельно-серая, пурпурная, изумрудно-зеленая, бирюзовая и так далее. Вскоре Стефанеку предоставили полную свободу – он был странным художником, но такой и требовался.

Стефанек едва не писался от восторга.

– Мне дали бетонные коробки и позволили каждую превратить в отдельный мирок. Здорово, да?

Каким-то образом ему удалось предварительно переломаться насухую и на время работы вообще со всем завязать – хотя я мог бы поклясться, что он на такое не способен.

Стефанек был занят с утра до ночи. Возвращаясь усталым и довольным, он молча плелся в душ, после чего падал на кровать и мгновенно засыпал, все еще источая запах краски. И я не мог понять, почему я часами лежал рядом с ним с открытыми глазами и ужасающе злился. Спустя неделю Стефанек заявил, что ежевечерне проделывать такой путь – лишь пустая морока, проще оставаться на ночевку в отеле, и я тоже перестал приходить в его опустевшую квартиру. Не уверен, что он узнал об этом. Но от мысли, что он мог-таки однажды заглянуть домой и обнаружить мое отсутствие, я испытывал слабое удовлетворение – разве его поведение не демонстрировало, что ему может быть хорошо и без меня?

Я разбрызгивал обиду, как кипящую смолу. У меня были постоянные проблемы с деньгами – едва разжившись какой-то суммой, я сразу спускал ее по вене. Пришлось вернуться на привычную дорожку. Кроме того, я изменял Стефанеку с таким усердием, что уже сам себе казался унитазом: весь день сплошные письки, хуи и жопы. У меня появилось новое хобби: стоило мне познакомиться с парочкой, я пытался ее разбить – с азартом и невероятным, настойчивым упорством. Обычно мне удавалось. Отношения между людьми – тоньше нити, загнивающей с первого дня. Один щелчок – и она разрывается. Убеждаясь в этом снова и снова, я испытывал чувство глубокого облегчения.

В один вечер (мы со Стефанеком не виделись уже недели три) я битый час клеился к какой-то девице, попутно успев поднабраться. В итоге я ни хрена не добился и с досады начал хамить ей, улыбаясь милейшей улыбкой. Тогда ее парень оттащил меня к выходу и там пару раз от души врезал. Я умел в таких ситуациях делать свое тело совершенно бесчувственным и только покачивался под ударами, не пытаясь ответить или увернуться. Когда он прервался, я прислонился к стене и с широкой ухмылкой посмотрел на него, словно отделенного от меня стеной тумана.

– Да что я связываюсь с психом, – смущенно пробормотал он и вернулся в клуб.

Я постоял там, где он оставил меня, стремительно трезвея и даже не пытаясь понять, почему мне так паршиво. Меня скрючивало от одной мысли снова увидеть этих двоих, и я побрел на другую вечеринку, где в основном собрались всякие твари от искусства, чтобы обсуждать искусство от тварей. Там было много приятелей Стефанека, и я пожалел, что притащился, но тут толпа разошлась, и я увидел Ирис. Тоненькая, как тростинка, она выглядела надменной и бесконечно отчужденной, была запакована в блестящий розовый шелк, как в броню. Ее волосы были темно-каштанового цвета.

Недавно состоялась конференция с журналистами по поводу нового фильма, в котором Ирис сыграла главную роль. Как раз до этого она покрасила волосы, и журналисты заметили на ее руках потеки от краски, о чем потом каждый из них не забыл упомянуть в своей статейке. Когда позже Ирис спросили, как она восприняла то, что ее конфуз растрепали на всю страну, она безразлично брякнула: «Краска на руках. Пиздец какая достойная обсуждения новость» – и, естественно, настроила против себя всех, кого еще можно было на что-то настроить. Пресса зашипела: хамло-хамло-хамло и круглая дура: двух слов связать не может. Что-то творилось с Ирис, но что-то творилось и со мной, и мне было не до того, чтобы думать о ней. С появлением Стефанека она отошла на второй план…

Все же, размышлял я, следует ли мне подойти? Но ее неестественно прямая осанка выдавала напряжение и стремление оказаться в одиночестве, вдали от обжигающе-любопытных взглядов. Она улыбалась собеседнику, но смотрела сквозь него, хотя бы своей душе позволяя унестись далеко. Мне не хотелось быть одним из своры досаждающих. Мне достаточно было чувствовать свою связь с ней. Невидящий взгляд Ирис скользнул по моему лицу, затем все-таки вернулся, задержался на моих глазах. Я улыбнулся ей – чуть заметно, уголком губ – и поднял бокал в молчаливом приветствии. «Мы лучшие друзья, даже если ты пока не знаешь об этом». Она продолжала серьезно, мрачно смотреть на меня. И я оставил ее в покое.

Не помню, куда я шел, куда пришел, но в итоге я очухался в полицейском участке, где мне любезно объяснили, что я разбил бутылку и воткнул «розочку» кому-то в бок. Я возразил, что не помню такого.

– Хотя, конечно, вполне на это способен, – добавил я в остром приступе честности.

Мне сказали, что жертва узнала меня в лицо. Я ответил, что канешшшна, меня вообще почти все в этом городе узнают в лицо. Полицейский почему-то очень разозлился и начал орать на меня, что я, мол, блядь накрашенная. Я соглашался, смеялся и глумился над ним. Потом мне резко все надоело, я заявил, что мне плевать, что я и кого, и вообще я хочу спать. С минимумом деликатности меня швырнули в камеру, и в неспокойной разношерстной компании других задержанных я свернулся клубком и заснул.

Спозаранку меня вытолкали из участка пинками. Пострадавший, наутро страдающий от тяжелейшего похмелья, запутался окончательно, и уже даже был не уверен, что его вообще ткнули, хотя ему и наложили двадцать швов.

Не проспавшийся и перегарный, я побрел к отелю, и от меня встречные шарахались. Ничего, мне не привыкать.

В отеле пахло краской и цементной пылью. Ни единого человека не попалось мне навстречу, и коридоры были тихие-тихие. Я распахнул первую попавшуюся дверь – и вот он, Стефанек. Он оглянулся, посмотрел на меня и даже не удивился моему неожиданному появлению.

– Ну и видок у тебя.

– У тебя тоже.

Надо же, какие розовые щечки могут быть у человека, который бросил привычку регулярно доводить себя до нуля. Синие глаза ясные, как небо после дождя. На нем были футболка не по размеру и широченные штанищи – все заляпано краской. Волосы, чтобы не мешались, он скрепил несколькими резинками – спереди и на затылке, открыв заметно отросшие светлые корни. Многие удавились бы за волосы такого цвета и оттенка, а он их красил с тринадцати лет. В общем-то, выглядел Стефанек нелепо. Но я никогда не видел никого красивее, и во мне все содрогалось.

– Соскучился?

– Нет, конечно, – но сам вот только хвостиком не вилял, потому что хвостика не было.

– Показать тебе, что я сделал?

– Покажи.

Он провел меня по комнатам, и, хотя меня очень впечатлили его достижения, мои мысли занимало другое, и я никак не отзывался об увиденном. Он действительно попытался создать ощущение отдельного, очень специфичного пространства в каждой комнате. В алой почти всю стену занимало сердце, изображенное анатомически точно, что смотрелось жутковато. В черной комнате, куда уже завезли мебель, все было пушистым и мягким, оконное стекло замазано черной краской, так что стояла тьма кромешная.

– Ощущаешь себя как в коконе. Очень успокаивает, не правда ли?

На стенах огненно-оранжевой Стефанек нарисовал обнаженных женщин, чьи тела провокационно извивались, переплетаясь друг с другом среди языков пламени.

– Моя любимая, – известил он, отворяя дверь следующей комнаты.

Эта называлась небесно-голубой. И небо там действительно было. Я сел на кровать, притворяющуюся плотом.

– Это все, конечно, интересно. Но кому захочется останавливаться в таком странном месте?

Стефанек пожал плечами.

– Реальность серая и раздражающая. Люди порой нуждаются в некоторой иррациональности, нелогичности, может быть, причудливости. И они придут сюда, когда им потребуется побег из обыденности.

– Кстати о побеге. Ты решил совсем не появляться дома?

Стефанек, не глядя на меня, поскреб ногтем стену.

– Я решил, тебе лучше посидеть одному, подумать.

– И дня не стану сидеть один.

– И об этом тоже подумать, – он не договаривал, не осмеливался высказать, что угнетает его.

– Что за ерунда, Стефанек? У нас все было в порядке, пока ты не начал чудить.

Он взглянул на меня с недоумением.

– Видимо, ни о чем ты не подумал. Ладно.

Он увел меня в розово-сиреневую, на тот момент еще не розовую и не сиреневую, а просто темно-серую – цвета нанесенной на стены грунтовки. Тупо всматриваясь в гладкую стену, я гадал, чего Стефанек от меня хочет, но расспрашивать не спешил.

– Не хочешь попробовать? – прервал игру в молчанку Стефанек.

– Попробовать – что?

– Нарисовать что-нибудь. У тебя все есть для этого: кисти, краски – причем в пределах твоей любимой цветовой гаммы.

– Да какой из меня художник?

– Ты рисуешь настоящие маленькие шедевры у себя на лице.

– Это другое.

– На лице даже сложнее, чем на плоской поверхности, – возразил Стефанек и протянул мне уголек, который использовал для набросков. – Вперед. Если у тебя не получится, я загрунтую и нарисую поверх что-то свое.

Он давил на меня, заставлял меня. Когда Стефанек приобрел власть надо мной? Непонятно. Я не мог и слова выдавить и начал рисовать лишь для того, чтобы выместить раздражение. Резкими штрихами обозначил холмистую землю. Набросал дерево. Резкие росчерки вместо ударов. Руки слегка дрожали после бурной ночи, и это здорово мешало. Я старательно обрисовал полукружие луны на горизонте, чувствуя, как Стефанек буравит взглядом мой затылок. И тогда я огородился стеклянным куполом. Доносящие с улицы звуки пропали, будто я оглох. Я открыл банку с темно-розовой краской и заставил себя забыть обо всем. Впервые за долгое время я действительно был один. С самим собой.

Я рисовал долго, отвлекшись лишь на то, чтобы стрельнуть у Стефанека (беззвучного и уже почти невидимого) сигарету. Сигарет у него не было. Завязал со всем разом, какая отвага, ну надо же. Мое дерево было сиреневым, земля – фиолетовой. И бледно-розовое небо. Неестественно и вызывающе – очень в моем духе. Я был нетороплив и дотошен. Пока я рисовал, ко мне возвращались воспоминания – о том, каким я был когда-то, когда дни виделись мне яркими и прекрасными, так что мне не хотелось ждать ночи… когда мне не приходилось искать, как бы развлечься, чтобы не сдохнуть с тоски, – меня занимало столько вопросов, хотелось столько всего узнать. В школе, в самый первый день, нам подарили карандаши. Дома у меня не было ни карандашей, ни красок, ничего. Те карандаши показались мне совершенно удивительными – их цвета, форма, гладкость покрывающего их лака (у каждого карандаша слегка различающаяся; синие и черные были чуть шероховатые на ощупь), сладковатость их грифелей, их запах. Все ощущения были такие сильные, позже я даже под кислотой не ощущал подобного. Почему же я так изменился? Произошедшее было просто неприятным физиологическим процессом. Телесным. Разве мог он затронуть мою душу, мой разум? Я убеждал себя, что нет, но не мог ответить себе, почему после того случая мне словно мешок на голову надели – я перестал видеть, слышать, обонять. Все исчезло для меня.

И ком в горле, и глаза жжет. И даже сил нет на то, чтобы связать свою слабость с последствиями перепоя. Я раскрасил луну светло-розовым, обозначил пятна на ней бледно-вишневым. Провел от нее волнистую дорожку, превратив землю в море. Не хватало чего-то, и я пририсовал поверх готовой картины бабочек, темно-розовых – мой любимый цвет, мой любимый тон. Бабочки сидели на голых ветках дерева, притворяясь листьями. Некоторые падали в воду. Когда я завершил, я чувствовал себя опустошенным, вымотанным. День клонился к вечеру.

Я отошел от стены и оглянулся на Стефанека. Он улыбался во все зубы.

– Я же говорил – ты умеешь рисовать. Ну, что сам скажешь?

Слишком пафосный момент, я должен был его испортить. Поэтому сказал:

– Ссать ужасно хочется.

Вскоре я ушел из отеля. Моя картина была не сказать что образец совершенства, но Стефанек оставил ее без изменений. Она и сейчас в отеле. Я не чувствую в этой комнате Стефанека, только себя. Поэтому никогда не хожу туда.

В начале ноября Стефанек возвратился домой, я, соответственно, тоже. Что-то изменилось в моем отношении к Стефанеку, и это было скорее плохо, чем хорошо. Он заставил меня тосковать, и я понял, что привязан к нему. Но любая привязанность порождала во мне ненависть и желание вырваться. Я уже не мог касаться его равнодушно, как раньше, когда он еще был для меня «очередным» и «одним из». Время от времени я пропадал, но быстро возвращался и испытывал беспокойство, не находя Стефанека в квартире. Тоска по нему разрасталась, как колючее растение, а я хорошо знал, какой удушающей она может быть.

Мы гуляли вместе – по ночам, потому что теперь нас частенько узнавали на улицах, и обычно это были ненавистники, а не фанаты. На брань можно не обращать внимания, но все же удобнее без нее. Изредка днем (день – самое чудовищное время суток…) я позволял Стефанеку таскать меня по музеям, выставкам и даже – мрак – библиотекам. Обсуждая с ним увиденное, я испытывал нечто подозрительно похожее на зависть. Мне хотелось бы быть таким же любознательным и знать столько всего, как он, но я даже школу не закончил и провел последующие годы, интересуясь лишь тем, какой клуб круче, кто кого поимел, да кто поет эту песенку. Порой мне хотелось увидеть что-либо его глазами. Например, эти старые картины в галерее. Он рассматривал их по сотому разу, но каждый раз как в первый. Для меня это были просто картинки. Много голых теток. Я видел голых теток с фигурами получше, причем настоящих, а не нарисованных, и удивлялся, что же так привлекает Стефанека, которому до женского тела было как до луны.

– Картинки? Тетки? – поражался Стефанек. Он указывал мне на нюансы, которые мог заметить только художник – прозрачность, тон, фактура, какая-то особенная замысловатость линий. – Знаешь, как сложно было добиться такого эффекта?

Но я пребывал в счастливом неведении. Иногда Стефанек был в наряде пай-мальчика, и меня просто штырило от этого (хотелось трахнуть его прямо там, и пусть тетки – на картинах и просто тетки – пялятся, мне плевать), чаще – соблюдал свой привычный стиль: кожа, цепочки, заклепки, ботинки на здоровенных платформах. На фоне прохладных строгих залов он смотрелся чуждым элементом, хотя ощущал себя как дома. Возле одной картины он всегда плакал. На ней было утро, голубовато-зеленое и кристально-чистое. С неба лились солнечные лучи. Приятная картина, но я не замечал в ней чего-то особенного, а Стефанек никогда не объяснял мне, что его так трогает. Только однажды заметил, глядя на нее:

– У художников прошлого была мудрость, потому что у них был покой, и они могли остановиться и подумать. А мы постоянно бежим куда-то или убегаем от кого-то, чего-то. Так торопимся к собственной смерти, что на жизнь не остается времени. Мы такие глупые, потерянное поколение; нам все запрещают, но в какой-то момент мы обнаруживаем, что все можно, и окончательно сходим с ума. Расшатанность психики художника лишает линии плавности. Любая современная картина словно стекляшкой на стене выцарапанная.

Мы обсуждали множество вещей в тот период, хотя мне часто не хватало слов и интеллекта, чтобы уверенно поддерживать разговор. Угнетаемый своими пробелами, я начал много читать, выбирая книги из множества, скопившихся в квартире Стефанека.

– Иногда чувство так сложно, что я не могу его выразить, и оно перегорает внутри, тратит свою энергию ни на что, так и не поднявшись на поверхность. Алекситимия какая-то, – сказал однажды Стефанек, и я полез в словарь.

Как раз в то время Стефанек написал рассказ «Любовник», на который его подтолкнуло замечание одного журналюги, заценившего «огненную» комнату в «Хамелеоне»: «Что бы Стефанек ни пытался создать, у него все равно получается порнография». Стефанек задался вопросом: что у него получится, если он сразу нацелится на порнографию?

Впоследствии копии этой писанины разошлись по рукам. Когда наивные люди, пытавшиеся отыскать в моей душонке еще не загнившие ростки стыдливости, спросили, как я отношусь к популярности шестидесятистраничного рассказа о сексе со мной, я ответил, что совершенно похренистически, особенно если учесть, что двух третей из этих извращений между нами никогда не происходило. Я не удержался от замечания, что Стефанек чаще пишет о сексе, чем занимается им. Он был самым асексуальным парнем, которого я знал. Старый добрый перепих затерялся в длинном списке его интересов и предпочтений – где-то среди тысяч любимых книжек, сотен обожаемых пластинок и фильмов, несчетного количества картин. И хотя его поведение после ухода из родительского дома было отнюдь не безупречным, на самом деле любой возне он предпочитал лежание в обнимку и заумные беседы. Где-то в глубине души он еще оставался хорошим мальчиком, бегущим от оргий, и его прошлые сексуальные эскапады были не более чем вынужденной необходимостью для вживания в роль плохого. Как и наркотики.

Наверное, преодолевать запрет было восхитительно до дрожи в позвоночнике, но в результате Стефанек привязал себя к смертельному яду. Не уверен, понимал ли он сам, какой опасности подвергает себя. Хотя он не признавался мне в этом, но, подозреваю, надеялся бросить. Однако, когда работа в отеле закончилась, волна отвлекающей увлеченности схлынула, и к нему вернулась непреодолимая тяга. Через неделю он сдался и снова начал шыряться – и теперь это было хуже, чем раньше. Намного хуже. Я не позволял иллюзиям обсыпать мне мозги сладкой пудрой. Да, Стефанек временами действительно такой умный, что даже я начинаю воспринимать его всерьез, да, иногда он прилично одевается и едет в университет, как примерный студентик, да, у него много идей. Но это было как последнее летнее тепло перед неизбежной осенью. В нашем случае, так сразу зимой.

Он увеличивал дозы. Он мешал одно с другим и добивался взрывов в собственной голове, порой вырубающих его полностью, и тогда я сидел рядом с ним, боясь отойти, и дрожал от страха, что он не вернется. Если, конечно, не отключался сам. Теперь Стефанек был достаточно опытен с веществами, чтобы изменять свое состояние как ему вздумается: взбодрить себя так, чтобы двое суток бродить без сна, или, дополнительно наглотавшись белых таблеток, сделать себя расслабленным, безразличным, тормознутым, как черепаха. Он смешивал в себе такое количество химических веществ, что с его несчастным телом, кажется, могло произойти что угодно в любой момент. Он сильно похудел, хотя и я тоже. Мы таяли, постепенно, день за днем.

У Стефанека была идея открыть выставку его картин, подогретая растущей популярностью «Хамелеона», но прошел месяц и более после завершения работ над отелем, а все что он сделал – отобрал несколько самых интересных работ из старых. Ни одной новой. Он заставлял себя думать над этим, но мыслей не было. Он как будто бы утратил весь свой талант к рисованию, и каждая проведенная линия становилась очередным доказательством его беспомощности. Кроме картин, у него было большое количество фоторабот, но в основном он снимал меня и расценивал эти фото как личный архив. После его смерти снимки широко разошлись и стали невероятно популярными. Возможно, ему следовало начать с них.

Каждый последующий день все дальше отодвигал Стефанека от его намерений и планов. Он старался держаться в пределах. Но когда он срывался – все чаще, – я переставал узнавать его. Он превращался в маленького, взъерошенного, визгливого, сумрачного человечка, которого раздражало все: холодающая зима, своя бездарность и бездарность всех остальных, те статьи, которые писали про него, и те, которые не писали.

К середине декабря интерес к «Заблудившемуся» наконец-то остыл, и рецензенты переключились на других жертв. В изданиях на тему культуры и искусства или того, что причислялось к оным, Стефанека больше не упоминали – если только небрежно и мимоходом. И он исходил на вопли, блуждая из угла в угол нашей неуютной квартиры, уже больше похожей на притон: его не оценили, он никогда не получает должного, он как проклят, он может быть гением, но его не видят в упор, он словно бьется головой о пуленепробиваемое стекло. Бум-бум, все в крови, ни единой трещины.

Зато светская хроника мурыжила его безустанно – разумеется, в компании со мной. Вы просто отрываетесь, не особо следите за словами, распыляете на всех свою злость, беспокойство, утомленность собственным кретинизмом, и вот вы уже главные скандалисты, вас все знают, и почти все ненавидят.

– Почему они отзываются обо мне с такой злобой? Кто дал им право говорить обо мне в таких выражениях? Меня всегда осуждают, всегда, так какой смысл стараться держаться в рамках?

В одной желтой газетенке не забыли упомянуть, что, хотя Стефанек рисовал голых женщин, в жизни он не то чтобы наблюдал их часто. Позже на какой-то вечеринке Стефанек брякнул, что не так уж и редко, учитывая количество блядей, окружающих его папочку. Естественно, фраза разошлась, и отношения Стефанека с отцом накалились до предела. Телефонные разговоры возобновились, теперь окончательно сведясь к потокам брани с обеих сторон. Стефанека не беспокоила эта ситуация. В его венах плавали длинные химические формулы, и он расшифровывал в них, кто он сегодня. Наши отношения были ошибкой с самого начала… мы никогда не влияли друг на друга хорошо. Один сходит с ума – второй следует за ним. Мы не могли помочь друг другу выбраться из нашей ямы, мы только падали вниз, сцепившись в объятиях.

Когда Стефанек избил журналиста за то, что тот в своей статье называл Стефанека не только по имени, но и по фамилии, до меня окончательно дошло, что человек, с которым я живу сейчас, уже совсем не тот, рядом с которым я проснулся в одно промозглое февральское утро. Маленький Стефанек не тянул на крутого бойца, но ярость и алкоголь превращали его в нечто дикое. Он набросился, как бешеная собачонка, награждая растерянную жертву ударами и пинками до тех пор, пока его не оттащили. Я наблюдал происходящее оцепенело, безучастно и бездумно. После Стефанек был весь в своей и чужой крови, глаза лихорадочно блестят, влажные от пота волосы, пережженные многочисленными окрашиваниями, топорщатся иглами.

– Я отказался от фамилии и никому не позволю снова наклеить на меня этот ярлык. Это его фамилия. Меня с ним ничего не связывает, я больше ему не сын. Он желает мне только смерти! – выкрикнул Стефанек, шатко балансируя на гребне паранойи.

Я промолчал и молчал всю дорогу до дома. А там сказал:

– Ты должен остановиться.

Даже не сняв засыпанную снегом уличную куртку, Стефанек уже пропихивал брусочки льда в узкое горлышко бутылки с ядовито-зеленым коктейлем – я перенял у него эту привычку пить из горла, запихивая лед прямо в бутылку. На мои слова он только вздернул бровь.

– В смысле – остановиться?

– Ты колешь себе слишком много дряни. Ты нюхаешь слишком много дряни. Все остальное время ты закидываешься таблетками или пьешь. Я забыл, как ты выглядишь, когда трезв.

– Хм. То есть я зависимый, ты это хочешь сказать?

– Да.

Стефанек наигранно изобразил удивление, что меня покоробило. Такая буффонада в моем стиле, не в его.

– А ты, само собой, нет?

Мне хотелось ответить, что нет, но это было такое очевидное и наглое вранье, что даже для меня слишком.

– Не в такой степени, как ты.

Стефанек рассмеялся. В затрясшейся в его руке бутылке звякнул лед.

– И ты ведешь себя хорошо, не то что я. Ты скандалишь, хамишь, дерешься, переебался со всеми, не жалея сил и здоровья, но ты, разумеется, ведешь себя хорошо. Плохой у нас один я.

– Я не это хотел сказать.

– Мне плевать, что ты хотел сказать! – взвизгнул Стефанек, швырнув бутылку через всю комнату.

Она разлетелась о стену в десяти сантиметрах от оконного стекла. Стефанек тяжело задышал, пытаясь преодолеть истерику, и закатил глаза так, что остались видны одни белки. Меня передернуло.

– Послушай, – сказал он, внезапно успокоившись, – ты говоришь мне завязать, перетерпеть, переломаться, даже зная, что прежним мне уже не стать. Не существует бывших наркоманов, Эль. Бывают те, которые удерживаются на краю, не позволяя себе рухнуть. Изо дня в день. И ради чего это изматывающее сражение? – Стефанек прошел через комнату и начал аккуратно собирать осколки разбитой бутылки. – До меня наконец-то начинает доходить, что я вовсе не так гениален, как мне представлялось. Кое-какой талант у меня есть, но вполне заурядный. Как у сотни тысяч людей. Мне этого мало. И у меня нет никого, кто нуждался бы в моем выживании. Так ради чего пыжиться?

Я смотрел на него и не мог поверить, что Стефанек, эмоциональный до слез, до истерики, так бесстрастно рассуждает об этом. Как будто уже все решил.

– Стефанек, тебе девятнадцать лет… и ты себя убиваешь…

– А ты на восемь месяцев старше. Это все меняет, канешшна.

– Хватит, – попросил я.

– Мы оба себя убиваем, – пробормотал Стефанек, равнодушно рассматривая поблескивающие на его ладони осколки. – Это не имеет значения.

– Стефанек, если ты не завяжешь… то потом… мне будет очень грустно без тебя, – даже эти простые слова я выдавил из горла с болью.

Он все понял. Посмотрел на меня очень серьезно своими синими глазами. Большеглазый и лохматый, он походил на какого-то зверька.

– А кто сказал, что это я умру первым?

– Стефанек, пожалуйста… – простонал я.

Он отвернулся.

– Мне тоже было бы очень грустно без тебя. Ну так остановись. Покажи мне пример. Я сам не в состоянии.

Этой фразой он разбил все последующие мои.

Стефанек выбросил осколки в мусорное ведро, оделся и ушел. Вернулся через два часа. Я притворился, что сплю. Он лежал рядом, и после прогулки на морозе от него исходил холод.

В конце декабря я отправился к Дьобулусу и с порога заявил ему:

– Ты должен помочь одному моему приятелю.

Он выставил ладонь перед собой.

– Начнем с того, что я не видел тебя три месяца и двадцать пять дней. Как насчет «Здравствуй, Дьобулус?»

Он выглядел аккуратненько, гладенько. Преобразился в приличного господина, как он умел. Мне было настолько не до него в последние месяцы, что он начал стираться из памяти, и я словно видел его впервые. Он чувствовал мое безразличие и раздражался. У него было право на обиду, ведь после всего, что он сделал для меня, я так легко, без угрызений совести и каких-либо затруднений вообще, бросил его. Но я не задумывался об этом.

– К твоему наряду не хватает хлыста.

Я был одет в подражание Стефанеку: черная плотно обтягивающая кожа, тяжелые ботинки с металлическими деталями. У меня были темные, почти черные волосы, макияж в черно-белых тонах, придававший мне агрессивный и провокационный вид. Я перенял симпатию Стефанека к проколам, украсив серебряными колечками нижнюю губу.

– Точняк, – согласился я лениво. – А еще не хватает кляпа – для тебя. Чтобы ты наконец заткнулся и выслушал.

Я хамил человеку, в общем-то, ужасающему, не грузясь мыслями о последствиях. Или как раз потому, что был уверен в отсутствии последствий. Он скучал по мне; сейчас он проглотит все. У меня была власть над ним. Я держал его за сердце.

Дьобулус нахмурился.

– Ты за этого парня просить пришел? С чего бы я должен заботиться о твоем любовнике?

– А разве это не в твоем духе – проявить заботу к симпатичному мальчику?

– До сих пор угораздило проявить только к одному.

Я задумался, не пожалел ли он о своем решении взять меня, но не стал спрашивать. Дьобулус сел за стол – огородился от меня. Рассматривал меня мрачно, и мне становилось не по себе, когда я представлял, что он видит.

– Ты нашел себе соответствующую компанию. Я наслышан о ваших подвигах: скандалы, драки, припадки. Впечатлен.

Что мне было сказать на это? И я просто ухмыльнулся и рухнул в кресло. Иногда нахальство меня не спасало.

– Это то, что тебе нужно, Науэль? – продолжил Дьобулус мягче. – Жить в непрекращающейся истерике?

– Видимо, дааааа, – протянул я и посмотрел на него так, будто он был недочеловек, ничто. Очередной мой бывший ебарь. Четыре десятка, в отцы мне годится.

– Ты очень плохо выглядишь. Ты вообще ешь что-нибудь? Или тебе хватает огоньков?

– Ну, ты же знаешь, здоровый образ жизни никогда не был моим приоритетом.

И так слово за слово. Внутри все дрожало, но я лыбился так, что челюсть сводило. Впервые я видел Дьобулуса выведенным из душевного равновесия.

– Перестань жевать, когда со мной разговариваешь, – рявкнул он раздраженно, и я аккуратненько выплюнул мою розовую жвачку на ковер.

Дьобулус поморщился. Он огласил весь длинный список моих грехов – без злобы, но с огорчением, точно разговаривал с неразумным ребенком. Папочка. Я с озлоблением напомнил себе, что он никто для меня, но в глубине души что-то беспокойно зашуршало, протестуя.

– Если ты действительно хочешь помочь ему, зачем тебе я? – устало осведомился Дьобулус.

– Потому что если кто и сможет помочь, так только ты. Ты умеешь влиять на людей. У меня никогда не получится.

– Судя по твоему состоянию на данный момент, мои способности в данной области сильно преувеличены. А ты просто пытаешься скинуть ответственность.

– При чем тут ответственность?

Дьобулус поджал губы. Некоторые его гримасы больше подошли бы чинной старой деве.

– Не пора ли взять себя в руки, Науэль? Выбраться из потока на берег? Как только ты сам нащупаешь землю, ты сможешь вытащить другого. Тебе не приходило в голову, что вся эта ситуация возникла в твоей жизни не без причины? Что это намек для тебя: измени свое поведение? Это ты спишь с тем глупеньким мальчиком, не я, и он – твоя проблема, не моя. Не меня с ним уносит одна река.

– То есть ты отказываешься помочь?

– Отказываюсь. Не смотри на меня злобно и не пытайся выставить меня бессердечным ублюдком. Лучше спроси себя: если ты не готов напрячься, чтобы улучшить ситуацию, так ли ты беспокоишься о нем на самом деле?

Я был ослеплен бешенством, но не настолько, чтобы не видеть его правоту, и это только бесило меня больше. Мы застыли в напряжении, вонзившись друг в друга взглядами. Радужки Дьобулуса стали цвета расплавленного золота.

– Я посмотрел фильм, – добавил Дьобулус после минуты отравляющего молчания. – И он мне не понравился. Этот мальчик мало того, что написал плохой сценарий, но – что самое скверное – начал жить по нему. Он все для себя решил.

Дьобулус мог говорить что угодно про меня, но ничего – про Стефанека. Тем более правду. Кроме того, он назвал фильм плохим, недооценив, что «Заблудившийся» значит для меня. Наше совместное со Стефанеком творение. Только я знал, чего Стефанеку стоил этот фильм. И вот результат – метания Стефанека, его время, кровь, пот и слезы оценили словечком «плохо». С этой секунды Дьобулус предстал передо мной исключительно в красном свете – враг, враг, и рвать его на части, как всех врагов. Я проорал ему мои давние опасения и то, до чего додумался непосредственно в тот момент:

– Это не мне плевать на Стефанека, это тебе плевать на меня! Ты хочешь, чтобы он умер, потому что с ним я забыл про тебя! Ты просто очередной извращенец, готовый изувечить меня, лишь бы захапать!

Дьобулус выслушал меня молча, как выслушивают обвинения в зале суда – оправдания неуместны. После пяти минут воплей, когда я, наконец, заткнулся и жадно задышал, он закрыл глаза кончиками пальцев. Затем убрал руки от лица и встал. Его лицо слегка побледнело, но в целом он выдержал потрясение стойко.

– Мои чувства к тебе – это мое личное дело, и я не намерен обсуждать их с тобой. Одно скажу: если я чего-то от тебя добиваюсь, то лишь потому, что это необходимо и полезно для тебя.

Меня как в холодную воду окунули, но я пытался не показать свою намокшую шкурку и спросил с вызовом:

– А чего ты добиваешься от меня?

– Адекватности. Нормального состояния – эмоционального, психического, физического.

Моя отрепетированная усмешка всегда была со мной.

– Зачем?

– Потому что если ты утопишь себя в грязной канаве, что ты упорно пытаешься сделать, этим ты причинишь мне боль. Я люблю тебя. Я хочу для тебя счастья. Но счастье – это не то, что можно просто дать, вручить на красивой тарелке, предварительно разрезав на мелкие кусочки для легкого проглатывания. Я мог бы извлечь всю боль из твоего сердца, очистить твою память от дурных воспоминаний, запретить скверным мыслям возникать в твоем мозгу. Но так я только превратил бы тебя в вечно довольного, постоянно улыбающегося идиота с отсутствующей личностью. Вот поэтому, Науэль, я не ограничиваю твою свободу, не вмешиваюсь, хотя ты продолжаешь совершать ошибки. Человек должен сам отыскать верный путь. Как минимум иметь возможность попытаться.

Слова Дьобулуса отскакивали, натыкаясь на невидимую преграду. Так же, как мои слова, когда я пытался вразумить Стефанека.

– Не хочу ничего искать. Канава так канава.

Дьобулус устало пожал плечами.

– Я дал себе срок. И он еще не истек. Возможно, мне удастся уговорить тебя изменить твое мнение.

Я был в отчаянье. Мою последнюю надежду разбили вдребезги, и мне хотелось мести. Вгрызаясь в Дьобулуса, я ранил самого себя, но боль только усиливала мою ярость.

– Ты уже проиграл, Дьобулус. Ты обломался. Я убью себя. Обещаю – я себя прикончу, и иди ты со всеми своими надеждами!

– Нет, ты не убьешь себя, – зашипел Дьобулус, в секунду достигая настоящего бешенства. Его глаза, казалось, стали втрое больше. Мой позвоночник заледенел. – Я потрачу все свои силы на тебя, я сам сдохну, но ты будешь жить, изживешь всю эту мерзость, которую взрастил в себе. И не надейся найти себе убедительное оправдание, его не существует. Ты можешь винить людей, сломавших тебя, но это их грехи. За собственные ты один в ответе.

Из меня ушли последние чувства, мысли, осторожность.

– Не слишком ли много пафоса, Дьобулус? Тебе напомнить, какой ты? Не очень-то безгрешен. Я скандалю, а ты отдаешь приказы. Я шлюха, но о твоих оргиях легенды ходят. Я порчу людям нервы, а ты убиваешь людей. И если я наркоман, то ты – мой поставщик!

– Не пытайся разъярить мою совесть, как я разъярил твою. Я давно все объяснил ей. К тому же, – Дьобулус не был бы Дьобулусом, если бы не рассмеялся в такой момент, – тот факт, что ты все еще жив после того количества радости, что ты пропустил через свой организм, доказывает, что мой товар хороший. Запомни, Науэль – оргии, наркотики и войны могут быть развлечением, но только для тех, кому хватает самоконтроля, чувства юмора и черствости, чтобы защитить себя от последующих терзаний. Здраво оцени свои силы, иначе погибнешь.

– Мне всего хватает.

– У тебя полное отсутствие самоконтроля, туго с юмором, и черствости, несмотря на все твои усилия, тоже недостаточно, – отрезал Дьобулус. Он зажал эмоции в кулак, успокаивался. Его глаза остыли, вернули прежний цвет. Опустившись в кресло, Дьобулус откинулся к спинке и сцепил пальцы на коленях. – Никогда больше не пытайся мой манипулировать. Я не позволяю никому, и тебе тоже не позволю.

Я сказал:

– Пока еще у меня не получается тобой манипулировать. Но я уже научился относиться к тебе потребительски.

– Новый способ терзать себя, – сухо бросил Дьобулус.

Крыть мне было нечем.

Я ушел из его дома с горячей головой и холодным сердцем. Мы оба показали себя с худшей стороны. Я подозревал, что сказанное мною навсегда обрубило мой путь в этот дом, но не позволял себе сожалеть о чем-либо.

Я вернулся к Стефанеку, и мы продолжили наше агонизирующее существование. Но с некоторыми изменениями – болезнь перешла на новую стадию. После ссоры с Дьобулусом каждый день приносил мне еще немного одиночества. Мы со Стефанеком так долго пребывали в постоянном падении, что движение вниз уже начало ощущаться как неподвижность. То ли с тоски, то ли со скуки, возродился мой интерес к Ирис.

Она собиралась сняться в биографическом фильме про актрису, популярную лет тридцать назад. Эдакая драматичная история – дамочка взлетела к небесам, но обнаружила, что звезды больно жгутся, и в итоге закончила жизнь в психушке с бутылочным стеклом в горле. Ирис, похоже, очень увлеклась ролью. Она даже выкрасила волосы в ярко-желтый цвет для большего соответствия оригиналу, но в итоге почему-то отказалась от участия. Когда журналисты притомились искать причину ее ветрености, Ирис кинула им новую тему для пересудов, появившись в мужском журнале – не отягощенная лишней одеждой. Фотографии мне не понравились. Общаясь со Стефанеком, я научился отличать хорошие снимки от плохих. Лицо и тело Ирис заретушировали до такой степени, что кожа стала походить на пластик, а плотный слой макияжа не позволял рассмотреть ее лицо. И только по глазам я узнавал ее – она смотрела так отчаянно, как будто ее насиловали, что было абсолютно неуместно в имеющемся контексте.

Апофеозом ее странностей стал забег от журналистов. Она посетила магазин одежды, и, видимо, кто-то из сотрудников ее заложил, потому что на выходе ее уже дожидалась небольшая толпа щетинистых распространителей инфекции, требующих от нее всего лишь ответов на любые вопросы, непрерывной полуторачасовой улыбки и сотни-другой-третьей фотографий. Она молча сняла свои туфли на высоких каблуках и убежала в одних чулках, оставив туфли крысам в качестве трофея.

В каком она была состоянии? Чувствовала ли она себя несчастной или же опустошенной и бесчувственной? Конечно, меня не радовало, что и у нее тяжелый период, но возникала какая-то теплота внутри, как будто в окружающем мраке она шагала со мной рядом.

Хотя я пытался организовать освещение. Дьобулус основательно врезал мне по башке, но сотрясение пошло моим мозгам на пользу. Оцепенелые мысли неохотно зашевелились. Сколько недель, месяцев я живу в хронически одурманенном состоянии? Неужто я действительно считаю, что, доконав себя, не добью этим Стефанека? Если я утону, он камнем упадет на дно вслед за мной.

И я решил завязать. Я поговорил на эту тему со Стефанеком. Я был страшно убедителен, сам бы себе поверил. Мне было неинтересно мое будущее, для себя я уже не ждал ничего хорошего. Пустоту в моих обоснованиях («почему мы должны прекратить гробить себя») я заполнял радужным враньем. Я повторял: «Мы, мы, мы». Как будто я и Стефанек были чем-то неделимым и вечным, словно я никогда не говорил ему: «Это не продлится долго», этой фразой всегда повергая его в уныние и иногда доводя до слез. За годы мое привычное «не оставайся» въелось в меня до костей. Фактически, я обманул Стефанека, обещая себя в качестве компенсации за мучительное протрезвление. И в его затуманенных равнодушных глазах вспыхнули тусклые искорки.

– Мы попробуем, – сказал он неуверенно.

Все было бы отлично, но выяснилось, что зависимость не пропадет сама по себе лишь оттого, что мы решили с ней покончить. А я только тогда и понял, что такое зависимость. Это когда тебе нет покоя ни на минуту, ни на секунду. Когда все твои интересы, мысли, чувства растворяются в одной потребности. Я всегда был склонен ко лжи, причем себе самому врал еще чаще, чем другим. Я говорил себе: «Это был последний раз». И потом: «Или предпоследний». И вскоре: «Или пред-пред-пред-предпоследний». Мои срывы провоцировали срывы Стефанека. Очередная доза давала мне чувство освобождения от нестерпимого голода, от этой безжалостной необходимости – нужно здесь и сейчас, ломающей мою волю с такой легкостью, как я сломал бы спичку. А затем чувство вины размазывало меня одним движением, как таракана. Я смотрел на Стефанека, замечал его деградацию и презирал себя так, как никого и никогда в моей жизни. Я клялся себе, что мы выдержим, но, видимо, мы начали трепыхаться слишком поздно, когда завязли уже по самые уши. Был ли вообще у нас шанс?

Мы карабкались вверх и снова падали на самое дно. И так продолжалось неделю за неделей, вот и февраль подступил. Стефанек, конечно, забросил идею с выставкой. Он был просто не в силах. Мы испытывали постоянную нужду в деньгах. Стефанек скандалил с папашей, я бегал по папикам, хотя давно потерял товарный вид. Я ужасно отощал, впрочем, это мне как раз-таки нравилось. Просыпаясь, я смотрел на себя в зеркало в ванной и видел полутруп. Я припудривал вечно воспаленные веки, закрашивал синеву под глазами и покраснения на коже, придавал цвет белым губам, маскировал впалости на щеках, припудривал угловатые скулы – каждый раз мне требовался все больший слой косметики и все больше времени, чтобы привести лицо в порядок. В какой-то день в приступе придурковатого веселья я решил поглумиться над своим состоянием и вместо того, чтобы попытаться утаить его, выбелил щеки, нарисовал фиолетовые кровоподтеки и черные слезы под густо обведенными глазами – я стал похож на сильно неудачливого героя фильма ужасов. В дальнейшем я отточил этот замогильный стиль до совершенства. Черный юмор более чем уместен в данной ситуации, не так ли? Я не мог относиться к происходящему со мной без сарказма.

Стефанек стал еще меньше и еще взъерошеннее. В светской хронике радостно отмечали, что наша гадкая парочка переживает не лучшие времена. Волосы Стефанек красил уже в сплошной синий. Он снял клип для приятельницы, с которой когда-то учился в одной школе. Съемки продлились три дня, и по окончанию он заявил, что совершенно вымотан. Я предпочел не вспоминать, каким энергичным он был в период работы над «Заблудившимся». Клип получился мрачным, параноидальным и бессмысленным. Демонстрация разверстых ран с вываливающимися из них червяками была уже лишней, на мой взгляд. Впрочем, подружка одобрила. Стефанек предрекал, что она станет звездой, но несколько дней спустя она погибла, утонув в бассейне во время вечеринки. Ее криков никто не слышал, потому что ее последний альбом был включен на максимальную громкость. Ну не забавно ли? Тело обнаружили только на следующий день, в полдень, когда проспались. Узнав об этом, Стефанек развел руками.

– Ну, такого я не мог предсказать.

Хотя в действительности мог бы. Наши приятели были склонны к нелепым смертям – они как будто соревновались, кто устранится самым тупым способом. Кто-то исчезал, а кто-то появлялся, пустующих мест не было, нет, всегда толпа. Однако стоило мне задуматься, сколькие отступили в тень, как мне казалось, что меня окружает смерть. И я сам брел к забвению, был уже ближе к мертвым, чем к живым. Когда я сказал об этом Стефанеку, он флегматично заметил:

– Все не перемрем. Ты заметил, что в этой стране психи никогда не кончаются?

Потом он вдруг ударился в пространные рассуждения, что правительство хочет нас всех изничтожить и от телевизора исходят убивающие волны, провоцирующие мысли о самоубийстве. Он вспомнил чью-то теорию, «очень похожую на правду», что дети вызывают у родителей черную зависть – ведь они полны сил и у них все впереди, – и поэтому родители заинтересованы в том, чтобы превратить своих отпрысков в издерганных несчастных неудачников, сохранив таким образом собственное ощущение превосходства. В последние недели Стефанек витал в облаках. Даже когда он был почти чист, его сознание не прояснялось. В таком состоянии он с легкостью принимал на веру любую ерунду.

Мне быстро надоело выслушивать его бред про убивающие волны и прочее (он мог продолжать часами), и я перебил его:

– У меня своя теория, еще более похожая на правду. Мы умираем, потому что ширяемся, трахаемся с кем попало, лезем куда не надо, ищем приключения на свои жопы и затеваем драки без правил с использованием подручных средств. И нам не нужна помощь правительства. Мы сами сдохнем.

Стефанек тупо посмотрел на меня, пожал плечами и удалился в кухню. Казалось, его оставили все чувства, кроме одного – ненависти к родителям.

Их война развивалась под бдительным взглядом газетчиков. У папаши Стефанека основательно сдали нервы, а Стефанек и раньше не стеснялся в выражениях. Они добрались до грязного белья и закидывали друг друга дерьмом в многочисленных интервью. Как заявил Стефанек, «настало время откровений».

– Когда проявились его наклонности, я пытался образумить его, но он только огрызался. Это ужасно: смотреть на своего ребенка с полным пониманием, что он абсолютно безнадежен.

– Что я могу сказать о папочке? Он настоящий мудак. Потрясающее высокомерие. Он всегда прав. Мы насекомые под его ногами. Его право решать, кого раздавить, кого помиловать. Просто нелепо. Неужели кто-то голосует за него? Не советую. Он может принять решение не в вашу пользу.

Во время их телефонных разговоров провода плавились от курсирующей по ним вперед-назад обжигающей злобы. Даже я уже не находил это забавным и сматывался прогуляться, возвращаясь лишь тогда, когда квартира переставала сотрясаться от криков.

– Ты не понимаешь? Я не печатный станок, я не могу снабжать тебя купюрами по первому твоему запросу, – настаивал папаша Стефанека.

– Твои проблемы. Найдешь, – ухмылялся Стефанек.

И тот находил. Здесь явно был шантаж. Мне все чаще приходила в голову мысль, что я почти ничего не знаю о человеке, с которым живу. Чем он так запугал своих родителей? Чье имя вытатуировано у него на запястье? Но и я не был откровенен со Стефанеком. Все нам известное о прошлом друг друга уместилось бы на половинке блокнотного листа.

Однажды к Стефанеку приехала мать, и этот случай доконал меня. Он не открыл ей дверь. Шлялся по квартире, визжал, что убьет себя не в среду, так в четверг (на случай, если за двенадцать часов, прошедших с последнего телефонного разговора, она забыла, что он собирается сделать с собой). Потом он просто начал выкрикивать случайные слова в ответ на ее реплики. Это казалось ему очень забавным, но он выглядел безумным, и мне стало жутко до тошноты. Он довел свою мать до истерики. Его отношение к ней и раньше казалось мне несправедливым, и я сказал:

– Это обязательно – так издеваться над ней?

– А ты на ее стороне? – взвизгнул он. – Если так, ты против меня. Она хочет моей смерти. Ты тоже?

Я возразил, но как-то неуверенно. Я совсем запутался в его отношениях с семьей, в моих отношениях с ним. Скорбно сморщенное лицо Стефанека разгладилось.

– Кто ты такой, чтобы указывать мне? Ну же, назови себя.

Я спросил тихо:

– Стефанек, ты с ума сошел?

Он смотрел на меня без проблеска разума, пусто, как будто бы витал где-то далеко, оставив только свою оболочку. Меня бросило в холод.

– Похоже, что да, – выговорил я с трудом. Развернулся, отпер дверь и вышел из квартиры.

В меня сразу уставились заплаканные глаза его матери, и я успел заметить быстро растворившуюся в них надежду.

– Уходите, – посоветовал я и сбежал по лестнице. Мне вслед понеслось его отчаянное:

– Скажи, кто ты мне?

Сердце билось оглушительно громко.

Неделю я прожил в покое и роскоши. Я плавал в крытом бассейне с подогревом, читал глупые журналы, слушал музыку, энергичную до тошноты, а мой трехсотый извращенец – вполне милый, впрочем, – сокрушался надо мной. Я так истощал, я стал такой нервный, я даже подурнел, бедняжка. Своей заботливостью он напоминал мне Дьобулуса, что действовало на меня успокаивающе (хотя Дьобулус совершенно определенно не стал бы доплачивать моему поставщику за доставку наркоты прямо на дом). В конце концов, всегда можно закрыть глаза и представить кого угодно. А я обязательно закрывал глаза.

Я сократил свою обычную дозу, в связи с чем меня немного потряхивало, но это не особо мешало. Я ожил, стал способен рассуждать здраво. Зачем я остаюсь в помоечной квартирке с человеком, который влияет на меня самым пагубным образом? Мне по-настоящему плохо от всего этого. Меня как будто избили ногами, у меня все болит. Не могу так больше. И Стефанеку со мной не становится лучше. Даже если без меня он загнется окончательно, это не моя проблема. Где мой эгоизм? Все знают, что Науэль Вилеко – редкостная мразь, не заботящаяся ни о ком, кроме себя, драгоценного. Если Стефанек не нужен мне – а он мне не нужен, – что мешает мне просто его выбросить? Я даже не могу вспомнить, когда мы трахались в последний раз, ему же все обезразличило, да и мне тоже. Я не предупредил Стефанека, что ухожу от него насовсем, но именно так я собирался поступить. К чему объяснения, если у меня нет на них смелости?

И, рассуждая таким образом, я вдруг осознал, что уже не смотрю на сверкающую воду в бассейне, а отпираю дверь квартиры Стефанека своим ключом. Внутри было тихо и как-то пустынно, и я замер, прислушиваясь, принюхиваясь, кожей ощущая опасность. Я прошел в комнату. Никого. На секунду меня захлестнуло отчаянье, мутное, холодное, горькое, как морская волна. Я обошел диван в центре комнаты и увидел на нем Стефанека. Он лежал с закрытыми глазами, щеки белые, как бумага. Я отчетливо услышал плач внутри меня. Я наклонился к нему, прикоснулся. Он не реагировал. Я приложил к его шее дрожащие пальцы, почувствовал слабый пульс. Похлопал Стефанека по щекам. От шлепков его кожа слегка порозовела, но Стефанек не скоро открыл глаза. Он посмотрел на меня с выражением постепенного узнавания.

– Очухался, мальчик, ну и испугал же ты меня, – я едва не ревел в голос. – Ты что, колес наглотался?

– Устал. Ждать тебя, – выдавил Стефанек. – Где ты был?

Что я мог на это ответить?

– Гулял.

– Неделю?

– Это была долгая прогулка. И, как оказалось, совершенно бессмысленная. Но я вернулся. Все, теперь я здесь, – я погладил его по волосам.

– Нет, – возразил Стефанек и прижался щекой к моей ладони. Его тяжелые веки опустились. Я редко испытывал жалость к кому-либо, но его мне было жаль до боли в груди.

– Не засыпай снова. Ты же знаешь, что под таблетками нельзя. Помнишь того парня с белой челкой? Он заснул и во сне впал в кому.

Но Стефанек уносился прочь от меня. Я взял его за плечи, тряхнул. Он мутно посмотрел на меня сквозь узкие щелочки век.

– Говори что-нибудь. И ты не заснешь, не умрешь.

Он заулыбался. Пугающая, вымученная улыбка.

– Почему ты улыбаешься?

– Просто так. Мне вдруг стало хорошо, даже при том, что мне сейчас очень плохо. О чем я должен говорить?

Он молчал минут пять, и я даже испугался, что он снова вырубился, но он произнес:

– Я люблю синий цвет. Темно-синий. Как тень на снегу ночью, – его слова тянулись вязкими липкими нитями. Вероятно, его мысли были не намного шустрее. – Мы проходили семантику цвета в университете. «Синий – это цветовое выражение потребности, – объяснила преподша. – Физической – в покое, психологической – в удовлетворении». Эта фраза зацепила меня. Я повторял ее мысленно, наслаждаясь ее ритмом, пока не заучил наизусть. Она многое прояснила. Синий вызывает ощущение прохлады, поэтому в комнате с синими стенами кажется, что температура воздуха на несколько градусов ниже фактической. Темно-синему цвету соответствует погружение на глубину, движение внутрь. Этот цвет выбирают люди, испытывающие тревогу и беспокойство, телесное или душевное утомление, – Стефанек говорил бесстрастно, как будто и сам начитывал лекцию. – В детстве мне нравилось рисовать картины с помощью одной лишь синей краски, варьируя ее тон. Я люблю смотреть на небо. В этой бездне синего цвета есть то, чего у меня никогда не было, – безмятежность. Знаешь, какой цвет называют своим любимым большинство людей? Синий, – он сообщил мне это со странной, почти торжественной интонацией. – Скольким из них не хватает умиротворения? Беспокойство – болезнь нашего века. Мы все бьемся в безмолвной истерике. Что с нами случилось? Из нас как будто сердца вырвали, и мы только пугаемся, чувствуя пустоты в себе, но не способны определить, что именно пропало. Мы можем окружить себя синим, который заставит нас успокоиться, но наша сводящая с ума ущербность никуда не денется. Я могу покрасить волосы в синий, но от этого мой взбесившийся мозг не перестанет пожирать себя. Он просто продолжит делать это незаметно, после того как синий ввергнет меня в фальшивое состояние покоя.

Стефанек и раньше был склонен к долгим, малопонятным монологам на абстрактные темы. Но прежде они не звучали столь пугающе. Сам его мрачный, вялый голос действовал на меня завораживающе. Было бы удобно все свалить на воздействие таблеток, но, когда я заглядывал в неподвижные темные глаза Стефанека, в которых месяц назад поселилось новое выражение и не желало уходить, я понимал, что таблетками, ампулами, порошком и прочим я не могу объяснить все, что с ним происходит.

– Когда ты ушел, я был даже рад. Иногда смотрю на тебя и думаю: глаза бы мои тебя не видели. Хотя я и про себя так думаю, стоит мне заглянуть в зеркало. Неважно. Я бродил из угла в угол, говорил себе, что со мной все нормально, но на самом деле мне не было. Я ненавижу оставаться один. Я включаю музыку, но даже сквозь нее слышу, как оно бродит вокруг меня. У него, наверное, три сотни ног, потому что оно так топает, что пол сотрясается.

– Стефанек, кто топает?

– Мое вечное беспокойство. Я наглотался таблеток, пытаясь прогнать его, но только стал обездвиженным и беззащитным. Оно постоянно со мной. Мне следовало бы снять фильм с таким названием. Рассказал бы все о себе, но мне и рассказать-то нечего. Только спросить – почему я не могу утихомириться? Почему я всегда как за секунду до крушения? Я не могу есть, сидеть, читать, досмотреть фильм до конца. Я больше ничего не пишу, потому что мне не удается сосредоточиться. Иногда я чувствую себя ужасающе несчастным и напоминаю себе, что у меня нет на это права, потому что я слишком плохой. Меня всегда осуждали, и я научился у них осуждать себя сам, и теперь мне стыдно даже за факт моего существования. Я ни на что не годен и чувствую себя последним кретином, если хотя бы пытаюсь что-то начать. Лучшее, что я могу сделать, – это исчезнуть.

Я сказал:

– Хватит, мне невыносимо тебя слушать.

Стефанек закрыл глаза, прячась от моего отчаянья.

– Может быть, поэтому ты мне понравился. Я сразу почувствовал, что ты разбитый, сумасшедший, как я. Они этого не замечают, конечно, нет. Ты играешь плохого мальчика, и они не задумываются, кто ты на самом деле. Лучший способ спрятать себя ото всех – превратиться в кого-то другого. Такой бдительный зверь. И я начал с тобой осторожно, как будто бы просто так, как будто бы я до того понарошку, что меня вообще нет. Но мне стоило учесть, что каждый сходит с ума по-своему. Мое безумие меня убивает. Твое – не позволяет тебе быть со мной. Даже если ты хочешь. Вот так.

Его слова угнетали меня. Поэтому я изобразил улыбку.

– Я не знаю, чего ты наглотался, Стефанек, но больше никогда это не принимай.

У меня не получилось отвлечь его внимание от себя, отвести его испытующий взгляд.

– Скажи мне. Ты любишь меня, хотя бы немного?

– Стефанек, ничто так не раздражает меня, как заедающие пластинки и допросы на тему «любишь или нет».

Его взгляд прожигал насквозь, но голос звучал беспомощно и жалобно:

– Пожалуйста, ответь мне. Это очень важный вопрос. Любишь ли ты меня?

(«Скажи, что любишь меня! Скажи, что останешься со мной!» – вскрики матери отталкиваются от холодных стен. Я хочу забыть об этом и о том, как меня самого спрашивали: «Любишь?» Что бы вы сделали со мной, если бы я ответил «да»?)

Стефанек приподнялся на диване и сел. Я встал, отошел от него. Убрал в карманы дрожащие руки. Его голос стал ломким, острым, оставлял на мне длинные порезы.

– Это вопрос жизни и смерти!

– Еще никто не умирал от чьей-то неразговорчивости.

Стефанек был все еще очень слаб, однако я не пожалел бы его, если бы он продолжил. Но он сдался. Хотя я смог перевести дух, лучше мне не стало.

– Ты не ответишь, конечно. И я продолжу терзаться догадками. Снова февраль, Науэль, а мы все еще здесь, вдвоем, в моей квартире, – долгий срок по твоим меркам. Но я не понимаю тебя еще больше, чем вначале. Я думаю – если тебе плевать на меня, то зачем ты со мной? Но тогда, если тебе не плевать на меня, к чему это показное равнодушие?

Этот разговор уже вызывал у меня зубную боль.

– Я не понимаю, к чему эти претензии.

– Правда? Ты пропадаешь где-то. Не замечаешь меня целыми днями. Не рассказываешь ничего о себе.

– Ты тоже.

– Потому что стоило мне попытаться, и ты отшвыривал меня своим: «Считаешь, мне это интересно?»

– Стефанек, мне не нравится тема нашего разговора.

– И мне. Но я все-таки скажу: мне надоело, что ты называешь «приятелем» меня, в то время как называешь приятелей друзьями. Мне надоели твои невидящие взгляды сквозь и твое холодное молчание. Мне надоели твои исчезновения на часы, ночь, сутки. Мне надоели твои планы великого побега. Думаешь, я не догадываюсь о них? Да я слышу, как мысленно ты спрашиваешь себя: «Если я отойду на шаг, два, три, я смогу сбежать совсем?» Полагаешь, я не замечаю, как ты озираешься, когда мы идем вместе? Думаешь, я не догадываюсь, взглянув на твое виноватое лицо, что ты изменил мне в третий раз на неделе? – Стефанек шелестяще рассмеялся. Он весь стал какой-то острый, точно покрылся вдруг ледяными иглами. – Поразительное упорство. Может, тебе и самому противно то, что ты делаешь, но для тебя так важно держать меня одним из многих, что ты и сам себя изнасилуешь. И какая тебе разница, что ты выставил меня идиотом и это еще меньшая из моих причин для огорчений, ведь, выплескивая свое блядство на публику, ты сберегаешь капельку своего псевдо-спокойствия. А я ни разу тебе не изменял! – воскликнул он с такой горечью, что мой сарказм словно парализовало – я не изверг ни одной глумливой шуточки в тему.

Я не мог опровергнуть его слова, потому что они были правдой. У меня не было сил оправдываться, и я молчал, хотя должен был сказать ему многое. Так уже было однажды, и вот теперь снова. И слова, на этот раз относящиеся к другому человеку, были привычно заперты во мне: «Я привязан к тебе больше, чем могу себе позволить. Я хотел бы измениться, но иногда у меня в голове такой бардак, что все теряет смысл. Когда я с тобой, меня раздирают тревога, симпатия, стыд и вина, что совершенно невыносимо, и поэтому я стремлюсь отдалиться. Я так долго пытался разорвать нашу связь, что совсем обессилел и едва не рехнулся от злости. У меня странная память, не позволяющая мне забыть о том, о чем я предпочел бы не помнить, и странные чувства, выжигающие следы. Я устал от себя и надоел себе».

Но при попытке заговорить мои челюсти непроизвольно сжимались, запирая слова в клетку зубов. Неужели это так сложно? Просто взять и рассказать эту глупую историю, что у меня был мальчик в школе, от которого я сбежал, но в действительности до сих пор к нему прикован, и тоска по нему отравляет мою жизнь. Он предмет моей главной зависимости. И мне не нужен еще один.

Стефанеку надоело ждать, когда я обрету дар речи.

– Я столько раз думал о том, чтобы бросить тебя. Но в тебе есть что-то… в выражении глаз… что заставляет забыть о твоих дурных словах и поступках. Ты называешь людей кретинами за то, что они тянутся к тебе, а потом хнычут и упрекают тебя, как будто не были осведомлены, чего от тебя ждать. Ну, значит, я тоже кретин, потому что все время тебя оправдываю и не могу остановиться. Ты словно заколдован – делаешь гадости против своей воли. Иногда ты даже кажешься мне наивным, знаешь ли, – Стефанек улыбнулся, признавая нелепость своих слов. Он отходил, возвращался к более-менее нормальному состоянию. Я бы тоже улыбнулся, но губы были точно замороженные.

– А мне кажется, я никогда не был наивным. Я всегда был не выспавшимся, захватанным, ужасным. Наверное, первое, что я понял о мире – какая это все дрянь.

Стефанек рассмеялся, как будто в моих словах было что-то смешное. Думаю, он просто радовался, что мы снова разговариваем, почти не злясь друг на друга. Мы уж слишком разбрелись в последнее время. Я сел на диван рядом с ним.

– Тебе уже лучше?

– Намного.

– Хорошо, – я дотронулся до его щеки – какая холодная кожа, и Стефанек блаженно закрыл глаза.

Я погладил его лицо, волосы. Он выглядел таким маленьким и беззащитным. Вот уж не думал, что найдется человек, который еще слабее меня. Вернулись подзабытые ощущения: тепло, разливающееся в груди, и какая-то душераздирающая нежность, которую я не испытывал даже к Эллеке – тот же был сильным, отважным, правильным.

– Послушай, – сказал я тихо, – мы должны снова попытаться. Если в этот раз не получится, то, наверное, никогда не получится. Пожалуйста. Я не хочу оставлять тебя, но я не могу продолжать с тобой то, что происходит сейчас. Вечеринки, истерики, склоки, отключки и полоскания в желтой прессе это охренительно весело, но на мне уже живого места нет. Давай оставим все это. И наших приятелей заодно. Возможно, они милые, забавные и так смешно дохнут, но нам лучше держаться от них подальше. А то мы все как крабы в корзине – ни один не выберется, потому что остальные вцепляются в него и тянут вниз. Побудем вдвоем. Поговорим, посмотрим какие-нибудь фильмы, протащимся по твоим любимым музеям, наведем, наконец, порядок в этой квартире. Может быть, уедем куда-нибудь. Понимаешь, мне так ужасающе все надоело, я просто задыхаюсь. Никогда не думал, что решусь высказать это – я хочу нормальной жизни. Понимаешь меня?

Он смотрел мне прямо в глаза, с воодушевлением, как мне показалось, несколько искусственным. Но я гнал от себя это подозрение.

– Да, – сказал Стефанек. – Я тоже хочу жить нормально. Если мы очень постараемся, у нас получится, да?

Я подтвердил, что да, хотя не был в этом хоть сколько-то уверен. То есть в тот момент я мог быть уверен в чем угодно, но кто знает, останусь ли я при своем мнении, когда мне начнет выкручивать кости.

Тем не менее мы настроились быть такими хорошими, какими не способны быть в принципе. В течение недели нас здорово переломало, хотя и не совсем насухую, потому что мы все-таки закидывались таблетками опиоидного анальгетика, раздобытыми где-то Стефанеком. Тем не менее ломку мы как-то пережили и даже умудрились избавиться от оставшихся таблеток, преодолев соблазн закинуться ими напоследок.

Стоило нам перестать истекать потом, дрожать, биться в судорогах, блевать и стонать от боли, как мы кое-как собрали наши силенки и убрались в квартире (рассовали мусор по углам), сами не веря, что нашли мужество на такой поступок. Выбрасывая в мусоропровод пакет с собранными по всем углам шприцами, я вроде как гордился собой. Можно даже сказать, я почти себя не ненавидел.

Мы обрезали телефонный провод (на случай, если предки Стефанека возжелают высказать ему свою любовь) и действительно отгородились от всех наших приятелей. Пару раз нас приходили проведать. Мы сидели на полу в прихожей и молчали, слушая учащенное биение собственных сердец, до тех пор, пока стук в дверь не прекращался. Уехать Стефанек отказался, потому что ему требовалось ходить в университет. Меня эта отмазка не впечатлила, так как он неделями забивал на занятия. Однако спорить я не стал, побоявшись разрушить наше хрупкое единение.

Один раз мы дотащились до музея, посмотреть на любимые картины Стефанека, но я заметил, что они уже не впечатляют его так, как прежде. Стоя перед своим любимым пейзажем, он, наверное, размышлял, что по старой традиции должен выдавить из себя хотя бы слезинку, но не был на это способен, и в моей голове стучала тревожная мысль: «Он уже не тот, кем был». Я пытался не слушать ее, как старательно не видел многое: застывающий взгляд Стефанека, фальшь в его улыбке, его безразличие ко всему. Как он читает книжку, не переворачивая страницу по полчаса. Постепенно он растворялся в мыслях, о которых мне не рассказывал. Строил какие-то непонятные планы, и меня пугал сам факт того, что он их строит. Иногда вдруг бросался объяснять что-то, настолько абсурдное и бессмысленное, что я обрывал его, не выдерживая, чувствуя дрожь в руках.

Мы протянули полторы недели, и, конечно же, все это должно было плохо кончиться. Но не настолько же…

Последний день февраля… утром Стефанек ушел-таки в университет, а я валялся до полудня в постели. В окно смотрел серый день. Я поднялся, умылся, оделся, сбежал с нашего шестого этажа и вышел на улицу, где пробродил часа три. Меня переполняли обрывки каких-то невнятных надежд, но иногда среди них возникали мысли четкие и страшные. У нас ничего не получится; я уйду, как только почувствую себя достаточно сильным; что тогда будет с ним, со мной? Я зашел в магазин, купил продукты и с бумажным пакетом в руках вернулся домой, поднявшись на лифте. Стефанек пришел раньше меня и оставил дверь незапертой. Из комнаты в коридор тянулся удушливый горький дым. Не разувшись, я вбежал в комнату и уронил пакет, потрясенный тем, что увидел. Стефанек сидел на полу возле ярко полыхающего костерчика из его рисунков, тетрадок и учебников (на самом верху я увидел сценарий «Заблудившегося») и подбрасывал в него спички.

– Стефанек, ты окончательно двинулся? – спросил я и убежал за водой в кухню, не дожидаясь его ответа и выгорания здания до основания.

Пока я тушил огонь, я заметил, что Стефанек обдолбанный.

– Что случилось? – устало спросил я.

Стефанек ударился в сильно затянутый рассказ, суть которого была в том, что за тест ему влепили двояк, хотя его ответы были правильными – а все из-за того, что у него синие волосы.

– Я всегда не нравился этой суке. Ей плевать, что я собой представляю. Ее бесит мой цвет волос, и за одно это она готова выбросить меня из университета, – он чуть ли не плевался огненной слюной.

В общем, он сгреб бумажки со стола преподши, швырнул их ей в лицо и оставил аудиторию, громко поклявшись никогда не возвращаться в университет. Я предположил, что, если Стефанек явился на занятия уже будучи под чем-то, то его ответы могли быть не такими правильными, как ему показалось, так что для двойки, возможно, был повод весомее цвета волос. Стефанек уверил меня, что пришел чистым как стекло. И я спросил:

– А ты вообще был в университете сегодня? – когда-то меня удивляла способность Эллеке ловить меня на вранье, словно надпись «лжец» загоралась у меня на лбу. Но когда Стефанек соврал мне, я отчетливо услышал фальшь в его интонациях, хотя и не сразу понял, в чем дело. Никогда прежде он мне не лгал.

Стефанек закрыл лицо руками и пробормотал:

– Я встретил одного человека.

Я понятия не имел, кого такого он мог встретить, и пробормотал:

– Понятно, – меня как будто стукнули доской по затылку, из глаз посыпались искры, и я совсем ослеп от их яркости. Ну и хорошо. Мне было противно видеть его.

– А где был ты? – раздраженно осведомился Стефанек. – Ты знал, что я должен вернуться позже. Так где ты был?

– Гулял.

Стефанек саркастично скривил губы.

– Как обычно, как обычно.

– Я просто гулял. И…

– Конечно-конечно, – перебил Стефанек.

– Подожди, ты меня обвиняешь?

Мои оранжевые вспышки сменились темнотой. И мы со Стефанеком начали кричать друг на друга. Полетели обвинения: это был ебаный кошмар, я затрахался притворяться, что мне норм и я могу это выдержать, одновременно пытаясь не сдохнуть, но вот мне действительно стало лучше, и ему стало, и что же, он сразу спустил все наши достижения в унитаз, гребаный нарик; как же ему надоели мои шляния, в состоянии ли я выйти из дома и не трахнуть кого-нибудь, чего бы мне не катиться окончательно, если так неймется; я устал от его бредней, истерик и бесхребетности; он устал от того же и плюс мое неуемное блядство. Как он мог забить на все, сдаться, ничтожество! Мне всегда было плевать, чего он хочет, я все решал за него. А чего ты хочешь – сдохнуть, сдохнуть? Наверное. А ты? Разве не того же – чтобы я сдох? Избавиться от меня. Ты сошел с ума… Его глаза были как безмятежные синие озера: сошел.

Это было все – финал, занавес, крах. Я выбежал так, будто на мне горела одежда, сбежал по лестнице, прочь от его дома. Под моей кожей копошились тысячи насекомых, прогрызая ходы вглубь. Боль и нестерпимый зуд.

Естественно, вечером я вшибся. И снова были фейерверки в голове, и клуб, и музыка заставляла дрожать каждую косточку в моем теле, и пахло разгоряченными телами и чем-то приторно сладким – наверное, это были духи девушки, которая была со мной. Она назвала свое имя, и я сказал:

– Ага. Но я все равно буду звать тебя Лапочка.

Я встретил своих приятелей. Они сделали вид, что рады встрече, и признались, что были убеждены: я доконал себя окончательно. Я уверил их, что, как соберусь помирать, прихвачу с собой столько народа, что об этом будут трубить из каждого ящика – они обязательно услышат. Потом мы болтали с Лапочкой. Так забавно разговаривать в клубах – тесно прижавшись, вопить друг другу в уши в попытке переорать грохочущую музыку, что удается не всегда. Мать Лапочки сказала ей: «Доча, я родила тебя для того, чтобы ты прожгла свою жизнь». Лапочка совершенно охренела – она не ожидала такого понимания со стороны собственной матери.

– А моя мать, – в свою очередь рассказал я, – была такая дура, что ей не хватило мозгов сделать аборт.

Потом мы танцевали, и это было так эротично, и чудесно, и фантастично – просто раскачиваться в толпе, слипаясь влажными от пота телами, и никаких сомнений, терзаний, никакого Стефанека, которого я ненавидел так, что мой рот наполнялся горечью, которую я тщетно пытался смыть зеленым коктейлем. И я думал – может быть, я для того и создан, чтобы вульгарно извиваться под музыку? Прожечь свою жизнь. Все вокруг было точно осыпано блестками, и глаза Лапочки сверкали, как два бриллианта. Кровь бежала по сосудам все быстрее, и когда она закипела, обжигая меня изнутри, я выскочил на улицу и побежал вокруг здания, в подвале которого располагался клуб.

Я бегал кругами и постепенно остывал. Только начав замерзать, я вспомнил, что я голый по пояс, потому что ранее пафосным жестом стянул с себя футболку и бросил в толпу. Я устал, замедлился, остановился отдышаться. Поднял голову и увидел на небе звезды – редкое зрелище для Льеда. Они были желтые, огромные и яркие, как прожекторы в огромном черном небе. И мне стало очень страшно на секунду, точно я предстал пред обвиняющим взглядом чьих-то огромных глаз. Я действительно сжигал себя заживо. Но огня я как раз и не чувствовал, только холод. Я вернулся в клуб, дрожа с головы до ног. Лапочка обиделась на меня за то, что я без объяснений исчез на полчаса, и больше не хотела со мной разговаривать, что меня не колыхало нисколько, поскольку в этом клубе с избытком хватало таких же лапочек, которые согласны со мной разговаривать, танцевать, и потом еще отсосут мне в туалете.

Ночь, которую провел Стефанек, походила на мою. В общем, мы оба развязались, ринулись в лавину ядовитых развлечений и бесновались как в старые недобрые времена, только он в своей компании, а я в своей. Но наши компании соприкасались часто, и мы со Стефанеком столкнулись через неделю – странно, что этого не случилось раньше. Он был с новым цветом волос, разодет вопиюще шикарно и с каким-то парнем в обнимку. Когда я увидел его, по моим слегка затянувшимся ранам точно наждаком прошлись. Я был с девушкой, и, когда музыка стихла, услышал, как Стефанек громко говорит кому-то:

– Я всегда подозревал, что бисексуальность – следствие неспособности остановиться на ком-то одном. В его случае эта неспособность очевидна.

Когда он все-таки подошел ко мне, я заставил себя ухмыльнуться:

– Мог бы найти себе парня получше.

Стефанек окинул меня взглядом надменным и язвительным.

– Что имеет значение перед вечностью?

Мне было жаль его волосы – невозможно перекраситься из темно-синего в ярко-красный и не сжечь их при этом полностью. Все же выглядел он довольно хорошо. Самоуверенный, агрессивный. Вот только это был не он. Из глаз прежнего Стефанека не смотрела эта засасывающая пустота. Он сказал тоном, не допускающим возражений:

– Вы все хотите моей смерти.

Я не возразил, вообще ничего не ответил, и Стефанек ушел, с ощутимым трудом переставляя тяжелые ботинки. Я точно превратился в ледяной столб, наблюдая, как он отдаляется от меня. Внутри было так больно, точно меня выпотрошили и нафаршировали солью.

Стефанек ушел с вечеринки, и я тоже. Я шлялся по пустынным улицам и думал: «Ну и убирайся прочь. Делай что угодно, где угодно, с кем угодно, только оставь меня в покое, Стефанек». Я остановился возле витрины, посмотрел на свое отражение. На мое лицо падали розовый, голубой, зеленый отсветы неона. Мне захотелось остаться в этой секунде навсегда, застыть, красивый и безжизненный, как модели на фотографиях, не помня вчерашнего дня и не беспокоясь о следующем. Или рассеяться, как дым моей сигареты – бесследно и безболезненно. «Если бы у меня был свой путь… если бы у меня был свой путь…» Выключите эту проклятую песню, гремящую у меня в голове.

Не помню, куда я направился дальше, что говорил, что делал и с кем. А потом телефонный звонок пилил и пилил мою голову. Я разлепил одно веко. Ненавистный белый свет, от которого так больно. Я нашарил телефон на полу, прижал трубку к уху, запоздало вспоминая, что я не в квартире Стефанека и не должен отвечать на звонки здесь. Но из трубки послышалось:

– Эль?

Общий приятель, мой и Стефанека. Его голос звучал как-то странно.

– Такая херня случилась…

– Какая? – я едва шевелил сухим языком.

– Стефанек умер, этой ночью.

Я попытался осмыслить эту фразу, но она, хотя и короткая, почему-то не умещалась у меня в голове.

– Оно к тому шло, – назидательно выдал я в итоге.

– На выездном шоссе. Он сиганул с обочины.

– Понятно, – выдавил я и замолчал.

Он тоже молчал и прерывисто дышал в трубку, будто вот-вот заплачет, но я не понимал, почему.

– Тебе все равно?

– Мне?

– Да.

– Не знаю.

– Какой же ты стал сволочью, – вдруг зашипел он. – Настоящая тварь. Это даже для тебя слишком, Принцесса Ледышка. Ты вообще чувствуешь хоть что-нибудь? – он уже кричал, ввергая мою бедную голову в агонию.

И я тоже завопил в ответ:

– У меня бодун, как ты смеешь визжать на меня, кретин, не пойти ли тебе вообще, отъебись, отъебись, отъебись!

Прибежал тот парень, в чьей постели я лежал, но у меня не было настроения для объяснений. Я швырнул трубку на пол, оделся, все еще слыша доносящиеся из нее хриплые крики, и сбежал – да, как всегда.

Если не обращать внимания на ту мелочь, что он умер, можно сказать, что в то утро Стефанек проснулся по-настоящему знаменитым. Во всех газетах написали о его гибели или самоубийстве – еще не было известно в точности, но они, конечно, предпочли бы, чтобы это было самоубийством. Я понимал, что впал в паранойю, но даже на улице мне слышалось, как все говорят только о нем. Первое время мною владело одно чувство: удивление. Потому что бредни Стефанека, приравнивавшего свою смерть к национальному празднику, вдруг перестали казаться бреднями. Мир встретил его гибель с непонятным воодушевлением, и отношение к Стефанеку в один миг поменялось на прямо противоположное, как будто теперь, мертвый, он наконец-то всех устраивал.

Стефанека хоронили на третий день. Я не ходил на похороны (похороны Стефанека, какой абсурд; ему девятнадцать лет), зато папочка не упустил возможность постирать репутацию: «Он был моим сыном, и он был не прав. Но как отец я прощаю его».

Я читал интервью с ним, и меня тошнило. Я возненавидел этого человека. Но вырвало меня только после восторженной статьи о Стефанеке, напечатанной ниже. Он был почти гений, вы понимаете? Они отрыли где-то «Заблудившегося» – пронзительный фильм о скитаниях живой души в мертвом мире человеческого равнодушия, фильм о тоске и пустоте повседневности. Да Стефанек, оказывается, обвинитель и жертва нашего времени. И его талант так многогранен, о-ха-ха (фотография розового дерева с бабочками из отеля «Хамелеон»; я не буду упоминать, что моя мазня ну никак не походила на выверенную стилистику Стефанека). Моя фотография тоже там была – из тех, где я почти раздет, блядовит, хладнокровен и гладок, как ящерица. Не я ли стал причиной того, что наша юная, чистая, хотя и в хламину заблудшая душа съехала из жизни, не оставив даже полос торможения? Чего спрашивать, ответ очевиден! Запомните, дети: гомосексуализм –это плохо. Он убивает талантливых художников. Впрочем, он же их и порождает…

Я мог бы подумать, что все плохо, но на самом деле все было зашибительно, а плохо стало только после того, как они отрыли в ящике стола Стефанека «Убийцу». Это был набранный на пишущей машинке тридцатистраничный рассказ, не только корявый стилистически, но еще и изрешеченный тысячью орфографических ошибок и опечаток. Рассказ был с очевидным садомазохистским уклоном и повествовал об отношениях Актинии и Орхидеи. Актиния изощренно изводил чувствительного, изнеженного Орхидею, и в итоге тот убивал себя. Рассказ незатейливый и неприятный, но полный намеков на истину. Бедная Орхидея действительно погибла, пусть и выбрав менее драматичный способ самоубийства, чем сигануть с моста на арендованной машине, а омерзительно нахальная Актиния продолжала шляться, да еще и выкрасила волосы в омерзительный фиолетовый цвет.

Все набросились на меня. Я должен был ощутить ностальгию – я снова враг всех и вся. Это правда, что я раздавил три сотни хрупких сердец своими вульгарными ботинками из кроваво-красной кожи? Ну что вы, я просто трахался. И у меня много ботинок. Я дрался, оскорблял людей, распускал грязные сплетни и раздевался на публике. Реально, какой я ужасно ПЛОХОЙ на фоне вас, таких белых и невинных. Если я найду футболку с надписью «АБСОЛЮТНОЕ ЗЛО», я обязан купить ее и носить, не снимая, пока та не истлеет и не отвалится сама. Они даже пытались взять у меня интервью! Их «что вы можете рассказать об этом?» звучало как «ну, крашеная сучка, как станешь оправдываться?» Я поднял руки:

– Я враг номер один. Я все грехи человечества, впихнутые в одно тощее тело! А вам после выхода фильма только и было что сказать: все так невнятно, режиссер – пидор. Хотя кто из вас вообще удосужился посмотреть фильм? Идите нахуй!

Я швырнул свою сигарету кому-то в лицо и ушел, сбив стоящего на пути. И мне было насрать, что они напишут обо мне после этого.

Я снова был один, как много лет назад. Мои приятели не отказались от меня открыто и редко грубили, но они отдалились от меня. Они же общались со Стефанеком, который был милейшим парнем до того, как начал свихаться, и все знали, что у нас неладно, что я изменяю ему, что ему плохо от этого. Так может, в газетах впервые говорили правду? Моя физиономия мелькала на страницах так часто, что мне пришлось перекраситься в невыразительный темно-русый и ходить по улице в темных очках, что было достаточно нелепым в расходящейся мутной весне.

Итак, с каждым днем я становился все отвратительнее, а мертвый Стефанек – с каждым часом все гениальнее. Должно быть, им понадобился новый идол, тема для обсуждения, встряска, доказательство, что их разум открыт необычному, странному, отличающемуся от них. Слишком долго ничего не происходило, они так скучали. Даже Ирис куда-то пропала после фоток с двумя вишнями, зажатыми между ярко-красными губами. И тут дождались – Стефанек умер!

Надоело думать об этом.

И я не думал. Я бросил себя в большую яму. Каждый день у меня была восхитительная вечеринка для меня одного, где я нажирался один за всех. Где я жил вообще? Наверное, в моей собственной голове. Где я находил деньги? Понятия не имею. Может быть, я рисовал их – вычурно, в манере Стефанека, и украшал переплетающимися голыми женщинами. Видимо, как-то все-таки находил, оттягивая момент ясности. Но однажды он наступил – в самый черный час перед рассветом. Меня потряхивало, и я был отупевший от какой-то штуки, но я впихнул свое ватное тело в такси (таксист потребовал плату вперед; ах, неужели мой вид внушает вам недоверие?!) и отыскал нужный адрес в своих затопленных кровью мозгах. В лифте я прижимался спиной и затылком к стене и спрашивал себя: «Зачем?» Ответ оказался прост до безобразия: «Я соскучился».

Дверь квартиры Стефанека заклеили крест-накрест желтой лентой. Подцепляя ленту ключом, я начал срывать ее, и тут соседняя дверь приоткрылась, и показалась половина серого сморщенного лица.

– Помер твой дружок? – вопросила старуха торжествующе. – Того и заслуживает. Будете знать, как музыку по ночам включать, наркоманы, шпана.

Я поднес кончик острого ключа к ее глазу.

– Еще комментарии будут?

Она отшатнулась в вязкий сумрак своей квартиры, захлопнула дверь и закричала мне сквозь нее:

– Убирайся, сволочь! Я полицию вызову!

– Вызови-вызови, – громко огрызнулся я. – После увидишь свои уши в стоке унитаза.

Она затихла. Я отпер дверь ключом, который утащил по привычке и после не решился вернуть, и вошел. В квартире был спертый воздух и стерильный, угнетающий порядок. Только темное выжженное пятно на полу, с которого сняли испорченный ковер, напоминало о хаосе, который творился здесь несколькими неделями ранее. Я обошел квартиру, осмотрел все, проигнорировав постель – больше воспоминаний, чем я могу выдержать. В шкафу не хватало стеклянной дверцы. Исчезла керамическая пепельница и еще несколько бьющихся предметов. Я дошел до кухни – чашки и тарелки на месте. В груди было холодно. Я скрестил руки. Ждал ли он моего возвращения? Если да, то в какой день он решил больше не ждать? После встречи со мной? Почему я не окликнул его?

Почему?

Я же никогда не хотел его смерти. Ведь так? Так? Я прислушивался, надеясь различить хоть какой-то звук, но квартира была тихой, как склеп. Неудачное сравнение… Я мелко дрожал в ознобе, но лишь потому, что нуждался в очередной дозе. Зачем я приехал? Я хотел ощутить его, вспомнить о нем, дотронуться до вещей, принадлежавших ему. Но его здесь не было, и все его вещи стали ничьими. Не было… В мое бесчувственное тело вонзили иглу, такую длинную, что она достигла сердца – и это оказалось неожиданно болезненным. Как я умудрился почти неделю прожить в счастливом неосознании? Я не должен был приходить сюда. На мои плечи точно опустилось невидимое чудовище, оставшееся после Стефанека и беззвучно парящее под потолком в ожидании меня.

Я прошел к выходу и все-таки оглянулся напоследок. На нижней полке журнального столика лежала пластинка в ярко-красном конверте. Я вернулся посмотреть ее и глазам своим не поверил. Где Стефанек смог ее раздобыть? На пластинке была одна единственная песня Ирис. Эта песня не вошла ни в один альбом по причине излишней необычности и прошлой осенью была выпущена отдельно тиражом в сто экземпляров. Я измучился искать ее.

Осторожно, осторожно я вынул пластинку из конверта, положил ее в проигрыватель, опустил иглу, и музыка полилась в комнату, постепенно наполняя ее. Грустные трепещущие звуки, причиняющие удовольствие на грани боли или же боль на грани удовольствия. Голос Ирис был таким нежным, что мне захотелось плакать.

Мне не хватало воздуха, и, прибавив громкость, я вышел на балкон, навис над перилами, глубоко вдыхая. Я замечал прежде, что если смотреть с балкона вниз, то видишь длинную яму, стенки которой – стены соседних домов? Не помню. Окна зажигались и гасли, перемигивались друг с другом – кто-то уходил на работу, кто-то только проснулся. Ирис сравнивала себя с дрейфующим островом, не ведающим, куда океан его принесет. И я наконец-то понял в последние секунды песни, окончательно и неумолимо: Стефанека нет. Не осталось его ни в этой квартире, ни где-либо еще. Его тело под землей, но это лишь гниющая органика – его души, его личности больше не существует. Балконные разговоры закончены. Я потерял его и никогда не верну. Никогда… Какое страшное слово… Если я захочу погладить его по волосам, потрогать его теплую кожу, я никогда не смогу это сделать. Никогда… Никогда… Я пропитывался тоской по нему. Теперь у меня был не только Эллеке. Вернее, не был.

По асфальту внизу скользнула машина, черная, гладкая и длинная, похожая на гигантскую уховертку. Свет ее фар звал меня: следуй за нами, лети на огни, как всегда. И я подумал: а может, так и сделать? Все равно лучше мне не станет… Даже стоя неподвижно, я приближался к будущему, обжигающему, как кислота. Если бы у меня была смелость… но никогда не было.

Песня кончилась, и я ушел, оставив пластинку в проигрывателе. Это был прощальный подарок Стефанека, но я его не заслуживал.

Прозрачная тварь не отстала от меня, я чувствовал ее тяжесть на своем плече, шагая по светлеющей улице. Я ненавидел дневной свет. В нем становилось очевидным и ясным то, чего замечать не хотелось: я тоже желал смерти Стефанека. Как и все. Мой бедный съезжающий Стефанек был прав. Разве я не почувствовал приближение фатального расставания, позволяя ему уйти? Я был уверен. Но я позволил. Я действительно рассчитывал, что так я смогу избавиться от него? Но тяга не исчезла, потерян объект притяжения, и, таким образом, потребность уже не может быть удовлетворена.

5. Октавиус

I guess

That this is where we've come to.

Fort Minor, “Believe Me”

Я надеялся, что, когда отчаянье придет ко мне, оно меня не застанет. Я старался «не быть» изо всех сил. Я не помнил себя, и мне было неизвестно, что со мной. Я сменил свою кровь на вещество повеселее. Мое сознание походило на пучок света от раскачивающейся лампы – оно высвечивало разные предметы, но лишь на мгновенье, так что я не успевал сообразить, что вижу. Люди без имен и вещи без названий, еда без вкуса и мир без цвета. Иногда я обнаруживал себя где-то и, слыша торопливые шаги моего ужаса, стремительно исчезал.

Пару раз я неожиданно вспомнил о Дьобулусе. Он был как цветной призрак на блеклом-сером фоне. Я был уверен, что он знает о происходящем со мной. Иногда я почти ощущал его присутствие. Он был одним из самых могущественных людей в Роане… разбивал своих врагов в пыль… проворачивал такие огромные дела, что они у меня в голове не умещались… Если бы он захотел, меня нашли бы в ту же секунду и швырнули к его ногам. И если до сих пор не швырнули, значит, он не хотел. Я больше не был ему нужен? Воспоминания о нем царапали меня, как колючая проволока – не слишком глубоко, но царапинки воспалялись и отказывались заживать. Если бы я мог стереть свою память, я был бы счастлив, насколько это для меня возможно.

В какой-то мрачный вечер я решился. Я купил пистолет у одного своего приятеля, которого никогда не интересовало прошлое и будущее оружия, которое он продавал. Несмотря на мое состояние, я отметил, что это довольно забавно – пока пресса жужжит о вреде порнографии, даже такая сверхподозрительная личность, как я, может без проблем купить ствол и распорядиться им как вздумается. Не пора ли им сосредоточиться на реальных проблемах? Впрочем, такие газеты будут плохо продаваться.

Вернувшись на чердак, где я тогда жил, я сел на деревянный ящик, который был мне и стул, и стол, и просто тупо ящик. Сонные промерзшие голуби скребли когтями по крыше. Я словно находился в другом измерении. Сознание внезапно прояснилось. Проведя месяц в отключке, сегодня я включился, но лишь для того, чтобы вырубить себя окончательно. Я извлек пистолет из кармана и, морщась от тусклого света, проникающего сквозь узкие грязноватые оконца, нащупал неподатливый рычажок предохранителя.

У меня был знакомый, который намеревался убить себя…

Я зарядил пистолет. Одна пуля. Больше мне и не понадобится, да ведь?

Итак, тот приятель прочел несколько статеек о различных способах самоубийства. Он был зануден во всем и к этому вопросу тоже подошел серьезно. Два варианта показались ему подходящими – спрыгнуть с большой высоты или застрелиться. Насчет первого у него оставались сомнения: он панически боялся высоты, так решится ли он шагнуть с крыши? Насчет второго он говорил, что самое главное – точность. Пистолет должен быть направлен под углом, чтобы пуля нанесла мозгу максимальные повреждения. Хотя все равно остается вероятность, что не умрешь, а просто превратишься в идиота. Он даже слышал, что были случаи, когда пуля прошла навылет без серьезных последствий. Если не считать последствиями ранение и невыносимую боль, которую он не хотел даже представлять. Эти факты его несколько грузили, и он подбадривал себя: «Я буду стараться, я все сделаю правильно». Он запланировал самоубийство на четверг, отыскав пробел в своем расписании. В среду его сбила машина с группкой малолетних долбоебов внутри. Он неделю промучился в реанимации, прежде чем испустил дух.

Смешно. Я даже рассмеялся. Что ж, я тоже буду стараться и сумею обойтись одной. А стать большим идиотом, чем я сейчас, невозможно в принципе.

Я предоставил себе минуту на последние мысли. Не было мыслей. Я вставил дуло пистолета в рот, глухо стукнув его твердой поверхностью о зубы, запрокинул голову и нажал на спусковой крючок.

Щелчок…

…и ничего не произошло. Я не мог поверить, что это случилось со мной. Развернув оружие к себе, я заглянул в черное отверстие, из которого, казалось, истекал холод, и понял, что во второй раз пистолет выстрелит. Но сердитое шипение Дьобулуса уже прозвучало возле моего уха, так отчетливо, точно он действительно находился рядом со мной. Вздрогнув, я положил пистолет на пол, заставил себя разжать дрожащие пальцы, отпуская холодный металл. Рот наполнился солью и горечью. Я накрыл голову руками и заскулил.

Его имя возникло белыми поблескивающими буковками среди черноты моего отчаянья и затем ярко вспыхнуло, прогоняя мрак прочь. Я ощутил, как прозрачное чудовище слетает с моей спины. Как мои спазмически сжатые сосуды расширяются, позволяя кровотоку восстановиться. Как теплеют пальцы. В отличие от Стефанека, он не исчез навсегда, и кто сказал, что у меня нет шанса все исправить. Только я сам себе так говорил. Но я – дурак. Я был кругом не прав, возможно, и в этот раз я ошибался. Шум в ушах затихал. Я встал.

Пистолет лежал на полу. Он походил на странное маленькое животное, затаившееся, но готовое вцепиться в ногу. Мне было противно смотреть на него. Нас как будто связал невидимый путь невыпущенной пули, и теперь пистолет не отпускал меня, пока я не возьму его с собой. Мой позвоночник похолодел от параноидального страха. Но пистолет я поднял. Он показался мне втрое тяжелее прежнего.

Машину я, скорее всего, угнал. Не могу вспомнить, где взял ее, только помню, что она была оранжевая, как временная разметка, которую наносят рабочие во время дорожных работ. В зеркале над ветровым стеклом я увидел верхнюю половину своего лица: красные, полные беспокойства глаза, прилипшие ко лбу пряди грязных волос мышиного цвета. Ужасно. Несколько часов спустя я заехал на автостоянку и принял душ, расплатившись последней купюрой. В кармане осталась лишь мелочь. Любой полицейский мог остановить машину для проверки документов (которых я и в руках не держал) и тем самым спасти меня от того, что я сделал позже, но в тот день меня берегла злая удача.

Я достиг родного городишки незадолго до рассвета. Прекрасно, меньше шансов быть узнанным. Я ехал по улицам медленно, как сквозь воду, а сердце стучало так сильно, словно норовило выпрыгнуть из груди и, пробив стекло, вывалиться на капот. Удивительно, до чего меня пугало это место, все еще, и я косился на бардачок, даже сквозь закрывающую его створку видя лежащий в нем пистолет. Вот и дом Эллеке – темный силуэт в конце улицы на фоне синего, с розовыми прожилками, неба. Из моих глаз выступили слезы. Предчувствие освобождения… страх… тоска, давно достигшая предела…

Я пытался разлюбить Эллеке четыре года. У меня ни хрена не получилось. Почему я не понимал раньше, что не следует бороться с любовью к нему, когда силы так неравны? Если есть в этом мире человек, ради которого я переберу себя по кирпичику, как бы больно мне ни было, вытряхну всю свою гадливость, совершу невозможное, то кто это, кроме Эллеке?

Но по мере приближения к дому тревога стремительно разрасталась во мне, оплетала меня, как лиана. Что, если Эллеке не захочет меня видеть? Такого не может быть… Эллеке никогда не отворачивался от меня. Он даст мне хотя бы минуту, поговорит со мной, и мне станет лучше – достаточно для того, чтобы я смог подумать, как мне быть дальше, даже если и без него. Он точно согласится на минуту. Если я не забыл и не разлюбил его, значит ли это – что и он тоже? Я не знаю…

Я остановил машину и выбежал из нее. Обежал дом и замер, пригвожденный к земле. Рассвет позолотил почерневшую от огня стену. Приоткрытая дверь, приглашающая в полумрак. Разбитые окна. В этом доме давно никто не жил.

И я стал как надувная игрушка, из которой выпустили воздух. Колени ослабли, голова слишком отяжелела, чтобы держать ее. Ни слезинки, ни кровинки, а они должны были течь потоками.

Я доковылял до машины, сел. С трудом надавил на газ. Эллеке пропал, а для меня все равно что умер.

Где-то в глубине души я не оставлял надежды, что однажды все изменится, преобразится чудесным образом. То есть я преображусь. Я стану хорошим, добрым, сильным, вежливым, благородным и неизвестно каким еще. Тараканы и многоножки перестанут барахтаться под моей кожей. И когда я стану достойным Эллеке, я позволю себе вернуться к нему. Утопичная идея, но она позволяла мне хоть как-то существовать. Опустошенный огнем, покинутый дом показал мне ее абсурдность. Ни на секунду мысль о возможной гибели Эллеке в пожаре не возникла у меня в голове. О, Эллеке был слишком крут, чтобы с ним случилась такая ерунда. Он представлялся мне неуязвимым. Где он теперь? Сто тысяч раз он говорил мне, что не задержится в нашем паскудном городишке. А я считал, он так и будет топтаться на одном месте, дожидаясь меня? Я кретин. Я открыл бардачок и достал пистолет, положил его себе на колени. Что меня заставило это сделать? Попытка избавиться от острого чувства беззащитности?

Я выехал на шоссе и за поворотом увидел неподвижную машину с распахнутыми дверями, мужчину и девушку, которую, как мне поначалу померещилось, он обнимает, крепко прижимая к себе. Приближаясь, я увидел, что он стискивает ее, словно пытаясь придушить. У девушки были светлые волосы, на ней был белый свитер с полосатыми рукавами. По сравнению с ее маленькой фигуркой, одетый в толстую куртку мужчина казался огромным, как медведь. Он немного отстранился, взял девушку за плечи и с силой тряхнул. Ее голова мотнулась так безвольно, будто в девушке не оставалось и капли сопротивления. Ее беспомощность была как длинный гвоздь, который вогнали мне в лоб одним ударом. Глаза залило красным, и я нажал на тормоза. Если бы пистолет требовалось сначала достать из бардачка… если бы у меня были эти дополнительные секунды… Но все случилось слишком быстро, и я не успел опомниться, как вышел из машины и выстрелил.

Секунда темноты, и затем я увидел мужчину, лежащего на боку. Его голова оплывала красным. Взгляд больших светлых глаз девушки был устремлен на меня.

– Извините. Простите. Это недоразумение, – пробормотал я, отступил к машине, сел и уехал. Вот теперь действительно было ВСЕ.

«Феерично, Науэль, – сказал я себе. – ФЕЕРИЧНО».

Я двигался по инерции. Заставлял машину сворачивать куда-то, зачем-то. Я совершенно ослаб, мне едва хватало сил поворачивать руль. В пейзаже проступали знакомые черты. Затем я увидел высокую ограду из красного кирпича, окружающую дом Дьобулуса. Был уже полдень, холодное солнце висело высоко.

Я встал у ворот и привалился головой к стальным цветам на воротах. Прошло минут десять, может быть, и я услышал суховатый голос Дьобулуса:

– Нечего здесь торчать, когда никто не запрещает тебе пройти в дом.

Я не удивился его внезапному появлению. Идя за ним сквозь полуголый весенний парк, я заметил, что волосы Дьобулуса стали длиннее, хотя и растеряли яркость, а сам он – тоньше.

В доме мы прошли в его кабинет. Знакомый уют этого места дал мне поддержку, но лишь на секунду. Дьобулус развернулся ко мне, и я увидел, что его глаза искрятся от гнева – ну вперед, признавайся.

– Я убил человека.

– Кто он?

– Я его не знаю.

– Почему?

«Я просто не вынес ее беспомощности…»

– Я не знаю. Так получилось.

Взгляд Дьобулуса стал отстраненным.

– Сядь, Науэль, – приказал он. Я вспомнил, как когда-то теплел его голос, когда он произносил мое имя…

Я упал в кресло. Дьобулус сел за стол и устало потер виски кончиками пальцев.

– Не могу поверить, что ты это сделал, – произнес он тихо.

– Я тоже.

– Даже я не позволяю себе стрелять людей без веских причин.

– Я знаю.

– Это предел, Науэль. Ты не мог пасть ниже. Ты сам понимаешь?

– Понимаю.

– На что ты рассчитываешь – ты будешь палить в кого тебе взглючит, а я буду прикрывать тебя?

– Нет! – возразил я и заплакал. Мне было неприятно осознавать, какое жалкое зрелище я представляю собой: истощенный, скверно одетый, неспособный скрыть свою надломленность и сдержать слезы. У меня начиналась ломка, все тело болело, и я дрожал. – Я не собирался просить тебя о помощи. Я не собирался входить в твой дом. Если бы ты не позвал меня, я бы постоял и ушел. И если мне придется идти в тюрьму, я пойду. Поверь мне.

– Я верю, – голос Дьобулуса смягчился. – Это и моя ошибка тоже. Второй раз я недооцениваю, на что ты способен в отчаянье.

Беззвучно, как кот, он приблизился ко мне и погладил мои волосы.

– Подумай хорошо, Науэль, – сказал он почти ласково. – Чего ты хочешь?

Его нежность действовала на меня растравляюще. Было сложно сосредоточиться, подумать. Сама вероятность того, что мне может чего-то хотеться, выглядела сомнительной. Кажется, уже ничего, кроме…

– Я хочу покоя.

– Что ты готов сделать ради него?

– Что угодно. Даже умереть.

– А если не умирать?

Слезы прожигали на моих щеках дорожки. Я не был уверен до конца, но повторил:

– Что угодно.

Дьобулус отошел и с минуту смотрел на меня, размышляя. Его пальцы барабанили по краю стола. Под его испытующим, проникающим внутрь взглядом я сгорбился, съежился. Хорошо, что я хотя бы вымыл голову… Боль была как приливная волна: наступала, отступала, но все равно постепенно приближалась.

Что-то решив, Дьобулус снял трубку и набрал номер. Ему ответили почти сразу.

– Привет. Когда ты будешь в клинике? Отлично. Ну что, возьмешь моего зверика? Да, последствия дурного воспитания предыдущих хозяев. Да, никаких манер, никакой организованности, ест всякую дрянь, – я услышал, как на том конце провода рассмеялись. – Я привезу его сегодня, – сказал Дьобулус. – Спасибо. Увидимся.

Он перевел взгляд на меня. Я судорожно вздрагивал.

Через час я был в вертолете. Скрючившись на установленных в ряд сиденьях в задней части салона, я кутался в большое одеяло в тщетной попытке согреться. Рот был полон слюны, каждая пора сочилась холодным потом. Я отлично знал, что меня ждет, и предпочел бы сейчас оказаться в каком-нибудь другом теле.

– Выпей это, – спокойно приказал Дьобулус.

Я отпил что-то горьковато-сладкое из стакана и запил водой из другого. Горячая ладонь Дьобулуса легла на мою липкую от пота и слез щеку.

– Спи.

Я почувствовал, как выкручивающая боль ослабевает… Стало темно…

Я проснулся в большой комнате с белыми стенами. Слева от меня были еще две кровати с лежащими на них людьми, справа окно, мокрое снаружи от сползающих по нему капель то ли дождя, то ли тающего снега. Я был совершенно обессилен, даже голову тяжело повернуть. От запястья к капельнице тянулась трубка. Где я? Свет дневной лампы был неярким, но и от него глаза слезились.

Вошла медсестра. Согрев стетоскоп в руке, она послушала мое сердце, затем проверила давление.

– Как вы себя чувствуете?

Я разлепил губы, оторвал приставший к нёбу язык.

– Паршиво.

Она кивнула – ответ правильный или вроде того.

– Сколько я спал?

– Трое суток. Это входит в ваш курс лечения. Протяните левую руку, пожалуйста.

Выискав пригодное место, медсестра сделала мне укол в вену, предупредила, что ко мне еще подойдет доктор, и вышла. Доктор разбудил меня, снова уснувшего, известил, что я прошел детоксикацию и мое убитое состояние – ее последствие. Но это лучше ломки, вы не считаете? Он рассказал мне про то, что я и так чувствовал, поспрашивал кое о чем, делая отметки в карточке с моим именем, и ушел.

Это была наркологическая клиника «Сосновый лес», где мне предстояло провести два месяца. Я не мог не отметить ироничность этого названия, в том смысле, что здесь было предостаточно людей, уподобившихся деревьям. Мне приходилось часами лежать под капельницей, и от безделья я изгалялся со словами, тем более что был такой заторможенный, что на одну длинную мысль успешно убивал целых полчаса. Почему бы не «Бревна»? Почему бы не «Сосновые иглы»? Теперь у вас только сосновые иглы! Ха-ха. Я валяюсь от смеха. Хотя я и так валяюсь… Ладно, не смешно.

Пару раз я с сожалением вспоминал о своей неудачной попытке самоубийства. Надо было быть упорнее, деточка моя, упорнее. Я пытался взбодрить себя. Лежа в наркологической клинике, узнаешь много интересного. Вот, например, плазмаферез. Это когда они берут твою кровь, отфильтровывают все то дерьмо, что в ней плавает, а потом вливают ее в тебя обратно. Серьезно. Ох, надо признаться себе: это не так уж интересно. Мне тоскливо до жути.

Я пытался читать, но мне не удавалось поддерживать концентрацию внимания, и буквы скатывались со страниц, превращаясь в груду бесполезных знаков. На беседы с собратьями по отсутствующему разуму не было ни сил, ни желания. Иногда я гулял по коридору, разминая затекшее тело, но быстро уставал. Зато прогулка отвлекала от вечно ноющих ног – я как будто кирпичи таскал на щиколотках. Мышцы и суставы до сих пор ломило, однако без медицинского вмешательства я бы сейчас вопил, катаясь по полу, и выблевывал бы желчь каждые пятнадцать минут. Последствия наркотической зависимости это вам не клубника с бокальчиком белого. Сквозь окно в конце коридора я видел высокие сосны. Темно-зеленый цвет их колючей шкуры радовал зрение после белых стен клиники, но лесная прогулка пока оставалась для меня не более реальной, чем лунная. В пустую голову лезли будоражащие мысли, но я гнал их далеко.

Мне делали множество уколов, и задница уже была вся синяя от них, но боль в заднице была мне не в новинку. Меня заставляли взвешиваться дважды в неделю и, что очень печально, есть. Начали с питательных смесей и супов, но даже мельчайшие куски пищи застревали у меня в горле, и мне было противно проталкивать их дальше. Я мог час просидеть с набитыми щеками, не решаясь ни проглотить, ни выплюнуть. Затем я возвращал почти полную тарелку, и мне молча протягивали ее обратно. Нет, я, конечно, понимал, что я и так всегда был худым, а когда наркота съела меня, стал безобразно тощим (194 сантиметра роста, 54 килограмма веса), но время ли думать о красоте? Однажды я взбунтовался.

– Я не хочу есть, и не буду есть.

– Не хотите – не ешьте, – пожала плечами медсестра. – Зонд к вашим услугам.

Обращенный на меня взгляд выражал вежливое безразличие. Ей было около пятидесяти, и, наверное, она проработала в клинике значительную часть этих лет. Видела сотни глупых мальчиков и девочек, и, даже самые юные и симпатичные, они уже не вызывали у нее эмоций.

– Зонд вставляется в нос, – добавила она.

Я забрал свою тарелку и доел все, что в ней оставалось. Что моя хрупкая воля по сравнению с грубой безжалостной силой?

Боли, слабость, необходимость питаться и набирать вес были не главными трагедиями моей жизни в тот период. Мои глаза были хронически на мокром месте: то и дело, без всяких на то причин, я начинал истекать слезами. Несмотря на постоянное ощущение предельной вымотанности, ночью я не мог уснуть долее, чем на пару часов. Когда я пожаловался доктору, он развел руками:

– Последствия.

Я тридцать раз слышал это слово, и мне захотелось ударить врача по башке. Он выдал мне какие-то таблетки, которые должны были улучшить мой сон и укрепить нервы, но, судя по всему, мои окончательно загубленные нервы было уже невозможно укрепить, так же как и улучшить сон, который отсутствовал.

И ночные пытки продолжались. Безостановочный кошмар наяву. Я вспоминал человека на дороге, которого я убил. Я не был милашкой (какое неожиданное признание), но никогда прежде, даже чувствуя угрозу жизни, я не убивал и не пытался кого-либо убить. А теперь и этот последний моральный запрет преодолен, причем помимо моей воли: меня заставили, но мне и вину переложить не на кого, потому что я заставил себя сам. Самое скверное, что я не знал, что происходило между теми двумя в действительности…

Несколько месяцев назад, в тот странный период, когда Стефанек был жив и нам с ним было относительно весело, ко мне подкатила на одной тусовке дамочка, страшно обиженная мной, природой, жизнью и интеллектом.

– Ты не мужчина! – взвизгнула она и отвесила мне такую оплеуху, что я ходил с отпечатком ладони еще полчаса и с царапиной от кольца еще неделю.

Я немедленно вернул ей пощечину. Она схватилась за щеку.

– Как ты мог меня ударить?

Я ответил:

– Учитывая, что ты сказала, я ударил тебя как женщина женщину.

Совесть меня не мучила, потому что я знал – она та еще сучка, и если я и заслужил удара по физиономии, она заслуживала не меньше. Но относительно того незнакомца я никак не мог быть уверен, что был справедлив, выпустив в него пулю… Да, он вел себя агрессивно и нападал на девушку, но… Когда Эллеке приложил меня о стену, он не переставал любить меня и желать мне добра. Когда я орал на Стефанека во всю глотку, точно он резал меня без ножа, это не означало, что я его ненавижу. Мне вспоминались широко раскрытые, полные ужаса и непонимания глаза девушки, брызги крови на ее лице, и ненависть к себе обрушивалась на меня, размазывала ровным слоем. У меня не было способа освободиться…

Ветер раскачивал сосны за окном, на потолке шевелились синие тени, а я вспоминал о Стефанеке. Как бы он ни вел себя в последние месяцы его жизни, я не мог перестать оправдывать его. Я пытался убедить себя, что не причастен к его гибели, но тогда почему я чувствовал себя виноватым? Я извивался под одеялом, переворачивался с боку на бок, но мысли продолжали терзать меня до самого утра.

Несмотря на то количество еды, которое мне приходилось поглощать, впрок она мне особо не шла, и вес я набирал медленно. Тем не менее две недели сочли достаточным сроком для реанимации моего тела, и меня перевели в другой корпус, где пройти курс восстановления предстояло уже моей душе. Души у меня по-прежнему не было, зато появилась отдельная палата. И теперь мне было позволено (и я был в состоянии, что гораздо важнее) выйти прогуляться среди сосен.

Каждое утро, в десять часов, меня и обитателей остальных клеток – весь зверинец – сгоняли в большой зал, где мы с дегенеративным видом рассаживались в кружок на стульчиках и начинался идиотизм под название «психотерапевтическая работа». Я мог тонуть в слезах и соплях ночь напролет, но перед сессией не забывал напялить на физиономию каменное выражение. Я не понимал, зачем нужна эта херня. Меня не ломает, значит все – меня вылечили. Так можно мне уйти? От местной компании я не мог услышать ничего нового, и их рассказы только убеждали меня в очередной раз, что глупость наша – неиссякаема. Для чего вообще эти публичные вываливания внутренностей? Просто чтобы показать, как ты гниешь изнутри?

Вся моя сессионная деятельность сводилась к демонстрации непробиваемого безразличия. Я не собираюсь брать кого-то за руку, потому что мне противно прикасаться к кому бы то ни было. Я не хочу поддерживать ваши глупые разговоры и играть в ваши тупые игры, совершая нелепые телодвижения; при чем тут это вообще? Я как раздавленный червяк, и от всего этого мне точно не станет веселее. Отвяжитесь. Я бы просто сбежал в свою палату, но знал, что на выходе из комнаты меня ожидают два любезных медбрата, которые мигом вернут меня обратно. Хотя бы повезло, что никто из группы меня не узнал. Полагаю, этим людям в последние месяцы было не до чтения газет.

Нашего психотерапевта звали Октавиус. Он весь был какой-то блеклый: бледное лицо, неяркие, песочного оттенка, волосы, тускло-серые глаза; одевался в серое, светло-коричневое или коричнево-зеленое. Невысокого роста, хрупкий, он всегда закатывал рукава своих свитеров, открывая руки – неожиданно сильные, будто в компенсацию общей субтильности. Как и большинство остальных сотрудников клиники, он говорил с ровеннским акцентом – отчетливым, но не звучащим искусственно, в отличие от утрированного акцента Дьобулуса.

Четыре дня Октавиус игнорировал мою упрямую отстраненность, затем начал цеплять меня с неожиданной агрессивностью. Ему было необходимо мое мнение по любому вопросу, мой комментарий к любому бреду, который изрекали эти бедные сумасшедшие. Конечно, не требовалось много усилий, чтобы заставить меня злиться и огрызаться, но я все же отметил у него наличие особого дара доставать меня. Я был в абсолютном бешенстве. Чего он хотел от меня? Спонтанности и искренности? У меня никогда не было ни того, ни другого. Но он не оставлял меня в покое, сверлил меня взглядом, как будто пытался понять, что такое особенное я в себе прячу и о чем решил никому не рассказывать. Но и мой взгляд преследовал его неотрывно, как прикованный.

Очень скоро ему удалось достать меня. Видимо, это национальная ровеннская черта – прятать умысел за неосведомленным выражением лица. Он все подмечал, он накручивал меня весь день, он знал, что я на пределе. Меня пичкали рвотой уже не один час, и он спросил:

– Что ты думаешь об остальных участниках группы?

И я высказал, на одном дыхании, едва не скрежеща зубами от злости:

– Они внушают мне отвращение. Я сам внушаю себе отвращение. Мы хуже, чем отбросы, потому что не ограничиваемся тем, чтобы просто валяться на земле и вонять. Мы сами втащили себя в этот бред, в котором живем. Если мы попали сюда, мы этого заслуживаем, вам так не кажется, неудачники?

Повисла зловещая тишина. Я выплюнул свой яд, но он успел обжечь мне рот.

Октавиус улыбался.

– Конечно. Сомневаюсь, что сказанное вами касается всех, но люди обычно судят по себе, так что к вам, Науэль, это относится почти наверняка. Вы – заслуживаете.

Я ушам своим не поверил. Он не мог это произнести. Даже если я действовал ему на нервы, он должен был помнить, что он на рабочем месте. Он же нас лечит или типа того. Я уставился на Октавиуса, но его интересовали все лица, кроме моего.

– Обсудим Науэля, – предложил он. – Пусть его слова могли кому-то не понравиться, однако сегодня он впервые был с нами откровенен, и мы должны быть благодарны ему за это. Разумеется, у нас тоже есть право быть откровенными. Я надеюсь, у вас найдется, что сказать. Говорите же. Вы? Не хотите? Тогда вы.

Под жаром его воли они плавились, принимали нужную ему форму. Тем более что я сам только что разозлил их, смешав с дерьмом. Все же поначалу я различал в их голосах неуверенность, как будто, осуждая меня, они сомневались, что поступают правильно. Тем не менее ручеек претензий расширялся, превращаясь в реку.

– Это слишком сложно для него – просто поздороваться в ответ?

– Он относится ко всем с презрением…

– В столовой он занимает один целый стол, не разрешая никому садиться рядом.

– Надоели его язвительные замечания!

– Он холодный и раздражающий.

– Вынужден подтвердить, что многие ваши претензии оправданы, – кивнул Октавиус. Голос осторожный, вкрадчивый, и в то же время намекающий, что даже если меня начнут раздирать на кусочки, с его стороны возражений не последует.

Теперь это была уже не река, а лавина. С чего я возомнил, что я лучше других? Только с того, что у меня маленькая задница и большие глаза? Я веду себя как гребаная кинозвезда, морщу нос, смотрю на всех, как на насекомых.

Не представляю, как я умудрился достать всех до такой степени в такой недолгий срок, я же едва их замечал. Я с удивлением обнаружил, что по моим щекам стекают слезы, обильные и совершенно неконтролируемые. Я давно стал профессионалом в деле выслушивания о себе гадостей, и, конечно, эти высказывания в адрес моей драгоценной персоны не могли расстроить меня. Но все вместе… их ругань… бессонные ночи… таблетки и уколы… усталость, боль и неумолимое чувство наркотического голода, засевшее в моем мозге, наполняющее все мое тело… все это накатило на меня разом, и я был раздавлен.

– Достаточно на сегодня, – прекратил избиение Октавиус.

Действительно, достаточно. Он вышел первым. Я слышал, как задвигались стулья, но не поднял голову. Шаги. Кто-то грубо задел мое плечо, затем чья-то рука легко опустилась на мои волосы.

– Не обижайся. Они не такие уж и злые на самом деле, – женский голос, прокурено-сиплый.

Она ушла и оставила меня наедине с моим унижением. Я понял, что высокомерие больше не сможет служить мне защитой. Во всяком случае, здесь.

Утром следующего дня я поднялся на второй этаж, где располагались кабинеты врачей, нашел дверь с именем Октавиуса и без стука распахнул ее.

– Здравствуйте, Науэль, – поприветствовал Октавиус, не отрывая взгляда от бумаг.

Я не снизошел до ответа, рассматривая его кабинет. На редкость безликое помещение, повторяющее нейтральность его хозяина. Светло-бежевые стены. Два кресла и стол между ними, серый металлический шкаф с папками, часы на стене – вот и все. Никаких мелочей, никаких вещей, не относящихся к делу. Никаких подсохших цветов в горшках. Даже и чашки остывающего чая. Как будто кабинет никем не использовался и долгое время простоял запертым, а этот человек просто заскочил сюда на минуту. В честь неожиданного майского похолодания на Октавиусе был свитер потолще, однотонный, болотно-зеленый. Я уронил себя в кресло, не спрашивая разрешения сесть.

– Интересные у вас психотерапевтические методы.

Он выдвинул ящик стола, аккуратно сложил свои записи в папку, закрыл ящик и сообщил:

– Я многое слышал о вас от Дьобулуса, Науэль.

– Уверен, только хорошее.

– Разное. Вы сегодня в очках.

– Да. Надо изучить врага в лицо. И мне надоело бродить в тумане. Из-за ваших лекарств я не могу использовать контактные линзы. Глаза слезятся.

Я не стал упоминать, что в период хронического недосыпа надевать контактные линзы на красные, воспаленные глаза – что кирпичи в них запихивать. По моему изнуренному виду было легко догадаться, что ночь – не лучшее время суток для меня, а после и день идет не лучше.

– Ясно. А что касается моих методов… я придерживаюсь мнения, что лучше дать человеку по носу, если это отвлечет его от отрывания собственной головы.

– Я всей шкурой прочувствовал их агрессию, которую вы выплеснули на меня. Теперь вся группа меня ненавидит. Вы так пытаетесь мне помочь?

– В действительности я дал вам шанс улучшить ваши отношения с группой. У них была целая ночь подумать о сказанном. Возможно, они решили, что где-то были неправы, и теперь их мучит чувство вины. К тому же ваши слезы убедили их, что вы куда менее неприступны, чем кажетесь. Иногда полезно дать окружающим увидеть, что ты просто человек. Иногда полезно самому вспомнить, что ты просто человек.

– Вы их спровоцировали. Как вам это удалось?

– Профессиональный опыт, – он как будто бы улыбнулся. На секунду, слегка.

Странно, но я воспринимал наш разговор как нечто невесомое – так легко и просто было говорить с ним, как до сих пор только с извращенцами и прочими людьми, которых я не считал за людей. Словно бы тот конфликт стал контактом между нами. Темой для первой беседы. И все же я продолжал злиться.

– Вы могли бы наладить мои отношения с группой более гуманным способом, но вместо этого предпочли повеселиться, наблюдая, как от меня летят клочья. Сейчас до меня достаточно дотронуться, чтобы я зарыдал. Я не контролирую свое эмоциональное состояние. Не знаю, что влияет на меня таким образом – лекарства или обстановка. Атаковать меня в данном состоянии – все равно что пнуть больную собаку.

– О-о, – протянул он. – Веселье здесь не главное. Признайтесь, Науэль. Что вы чувствовали вчера, когда все обсуждали вас?

– Ничего.

– А на самом деле?

– Несправедливость.

– Отчего же, по вашему мнению, у вас возникло это чувство?

Я рассматривал его, сквозь очки наконец-то видя отчетливо. Он оказался старше, чем я предполагал, но мне не удавалось определить его возраст. Ему могло быть сорок, а могло и пятьдесят. Кожа довольно-таки гладкая, но невозмутимость характера – лучшее средство от мимических морщин. Взгляд – спокойный, уверенный и ужасающе проницательный – выдавал его зрелость. Чем-то Октавиус неуловимо напоминал мне Дьобулуса. Я расслабил сжатые в кулаки пальцы.

– Они не знают меня. Не имеют представления, что я думаю и что чувствую. Если я не хочу, чтобы во время завтрака кто-то сидел рядом со мной, это не обязательно означает, что я всех презираю. Просто сейчас мне сложно переносить чье-либо общество.

– Разумеется, вы не заслужили эту вспышку раздражения в полном объеме. Но если бы вы не заслуживали ее совсем, я бы не позволил ей быть. Вы оскорбляете окружающих не только отказываясь сидеть с ними за завтраком. Вспомните, что вы сказали. Вы знали этих людей в достаточной степени, чтобы заявить, что они получают по заслугам?

– Нет, – я положил ногу на ногу и скрестил руки на груди.

– Ваша ненависть распространялась не только на них, но и на себя самого.

– Уж себя-то я точно знаю достаточно хорошо, чтобы ненавидеть.

– Вы уверены?

– Ну конечно. Как все себя. Кого мы можем знать лучше того, кто надоедает нам целыми днями и от кого мы не можем избавиться?

Мои аргументы звучали неубедительно. И я замолчал.

– Вам следует подумать над вашим отношением к людям – так ли уж оно справедливо и правильно. Ко всем людям. К себе в том числе, – Октавиус задумчиво вращал в пальцах ручку. – Ты должен принять решение, – продолжил он, почему-то вдруг переходя на «ты». – Либо ты продолжаешь посещать терапевтическую группу и работаешь, либо не посещаешь и не мешаешь работать остальным. Так что? Ты придешь завтра?

– Не знаю.

– Что ж. В этой клинике никого не держат против воли. Сутки пребывания здесь стоят столько, что этой суммы хватило бы на вечеринку с принятием тех самых веществ, от зависимости к которым мы лечим. Выбирай, что тебе нужно. Не то, чего тебе хочется, а что тебе нужно. И если ты остаешься в клинике, то лечись. А не устраивай вечеринки.

– Хорошо, – выдавил я. – Я буду завтра. И постараюсь не просидеть все время молча, с отвращением разглядывая присутствующих, как делаю обычно.

– Замечательно. Кроме того, я считаю, тебе необходимы индивидуальные консультации.

Сама мысль об индивидуальных консультациях вызывала у меня еще большее желание удариться в паническое бегство, чем необходимость приходить на групповые сессии. Но я согласился и ушел, ощущая себя перееханным в трех местах.

На следующий день я познакомился с Розой, когда она бесцеремонно плюхнулась мне на колени. Девицы, позволяющие себе подобную фамильярность, меня всегда раздражали (если тебя ноги не держат, сядь на пол, идиотка), и я стряхнул ее, как кошку, без всякого намека на почтение. Поскольку с Розой не церемонился никто и никогда, ее это нисколько не обескуражило, и она сияла широченной улыбкой, усугубленной размазанной по зубам ярко-красной помадой.

– Ты красивенький, – сообщила она мне как что-то новое, и я узнал этот хриплый прокуренный голос.

– Я в курсе.

– Меня зовут Роза.

– И что? – буркнул я. Я терпеть не мог это старомодное имя. И в моем сердце умещалась только одна цветочная девушка – Ирис. Я посмотрел на часы: десять часов ровно.

Октавиус вошел в комнату и поздоровался с нами. Ему ответил нестройный гул голосов. Украдкой рассматривая людей, вчера отхлеставших меня словами, я не узнавал ни одного из них. Я всегда считал, что у меня плохая память на лица, но в тот день осознал, что я просто смотрю на людей и не вижу их в упор. И дело не в том, что раньше я приходил на сессии без очков. Скорее уж это мои обычные ментальные игры. Детский трюк: накрываюсь с головой воображаемым одеялом и убеждаю себя – если мне вас не видно, то и вам меня. Почему же я счел участников группы отвратными, если даже не удосужился сначала рассмотреть их хорошенько?

Мне пришлось сжать чью-то холодную, слегка влажную руку – только на секунду обязательного ритуала приветствия, от которого я раньше отбрыкивался, пряча ладони в карманах. Рука была застенчивая и неуверенная. Я твердо вознамерился сегодня вести себя хорошо, даже если мне придется выдергивать из себя слова с усилием и болью, как застрявшие в горле рыбьи кости.

Я заставил себя слушать, не изгаляясь над каждым словом. Их истории уже не казались столь отчаянно тупыми. Но очень похожими. Я тоже рассказал «свою», придумывая на ходу. Я жил в приюте и никто меня не любил, бедного мальчика. Октавиус ухмыльнулся мне, но я притворился, что не заметил, и продолжил рассказывать. Жестокость взрослых ужасна, ее воздействие на детский разум трагично и необратимо. Лишь погрузившись в наркотическое забытье, мне удавалось отвлечься от кошмарных воспоминаний трудного детства. Вот такая вот ботва. Умолкнув, я заметил, что некоторые смотрят на меня виновато, видимо, вспоминая, как напустились вчера. Октавиус не стал высказываться, только подтянул повыше рукава свитера. Я послал ему мысленное «я не могу, не могу», что подозрительно походило на извинение.

Позже, когда я гулял под соснами по сырым тропинкам, меня настигла Роза, которая, похоже, уверовала, что способна превратить меня в ее друга навек. Естественно, она сразу заявила, что наткнулась на меня совершенно случайно, и я скривил лицо, но все-таки решил потерпеть ее присутствие и даже замедлил шаг, чтобы она за мной успевала. А может, я просто надеялся, что, гуляя со мной, она поскользнется и рухнет в грязь.

Пяти минут, проведенных с Розой, было достаточно, чтобы выделить ее главные черты: она была глупая и сумасшедшая. Для того, чтобы убедиться в первом, было достаточно послушать, что она несет. Для того, чтобы узнать второе – взглянуть, как она одета.

– Я, конечно, могу понять любовь к шпилькам, но в весеннем лесу они кажутся несколько неуместными.

Она сверкнула зубами.

– Я пытаюсь выглядеть как можно лучше в любой ситуации и любой обстановке.

– Трудно выглядеть хорошо, когда изо всех сил пытаешься не навернуться.

– А разве у меня не получается? – она расставила руки для равновесия.

Я оставил вопрос без ответа, только взгрустнул, что за судьба у меня – везде находить себе приятеля. Я определенно притягиваю сумасшедших.

Она умудрилась опередить меня на пару шагов. Ее голые икры были молочно-белыми, как снег, еще остающийся кое-где среди плотно растущих деревьев. Подол короткого красного платья иногда совсем скрывался под длинным мужским свитером.

– Чей свитер? Бывшего любовника?

Она надула губы.

– Бывшего. Вот именно. Это я его бросила, – уточнила она на случай, если у меня вдруг возникнут унизительные предположения.

Но я все равно подумал: ой вряд ли, а вот ее саму выбрасывали сотню раз. Она была потасканной и вульгарной. С тем же успехом она могла бы ходить с плакатом: «У меня нет самоуважения». Стану ли я лет через пятнадцать похожим на нее? Не знаю. Надеюсь, что нет.

Я медленно следовал за ней, рассматривая ее пережженные перекисью лохматые желтые волосы. Непонятно, чем я заслужил такое счастье, но сердитые, перекрикивающие друг друга мысли вдруг умолкли, беспокойство разжало свои зубы. Как приятно пахло здесь, в лесу… У меня слегка кружилась голова. Теплый день поздней весны, светлое небо, деревья и их мокрая кора… эта грязь, похожая на тающий шоколад… снег, превращающийся в воду… Я слишком долго жил среди огней и успел забыть, что подобные вещи способны доставлять удовольствие. Если мне это нравится, почему я отказывался от этого? С моих губ сорвался легкий вздох.

Роза обернулась, опасно балансируя на вдавливающихся в землю каблуках, и с кокетливостью в голосе спросила:

– Как ты думаешь, сколько мне лет?

– Тридцать пять, – предположил я.

Ее нижняя губа оттопырилась, как у ребенка. Кто-нибудь, скажите ей, что в ее исполнении это выглядит на редкость безобразно.

– Вообще-то мне двадцать девять.

«Тридцать шесть», – перевел я и рассмеялся – тихо и сипло, но это было уже что-то. Роза смертельно обиделась и замолчала на целых пять минут, но я и не рвался к беседе. Конечно, она не выдержала. В ее вздохе собралось все уныние этого мира. Пять минут раздумий не прошли бесследно, и она предложила, высматривая дерево посимпатичнее:

– Трахнемся?

Мысленно я увидел Розу с откляченным задом, затем представил, как при толчках вжимаю ее в мокрый древесный ствол, и с несвойственной мне честностью признался:

– Блевать хочется от одной мысли.

Роза изготовилась к смертельной обиде номер два и захлопала глазами.

– Я страшная?

«Когда кривишь губы – очень».

– Нет. Просто я предпочитаю парней.

– Ну конечно! – воскликнула она, моментально успокаиваясь. – Я должна была сразу догадаться.

– Что, прямо-таки сразу? – осведомился я с интересом.

– Слишком красивый, – вздохнула Роза. – И у тебя уши проколоты.

– А, уши… ну да, это верный признак. Железный.

– Так хочется курить, что готова повеситься с тоски, – призналась она минуту спустя. – Почему они запретили нам даже сигареты?

– Потому что, как мне объяснили, зависимости лечатся комплексно. В клинике считают, что важно не только помочь человеку преодолеть наркотическую зависимость, но и избавиться от зависимого поведения в целом. Если ты личность, склонная к зависимостям, ты всю жизнь вешаешь на себя всякую дрянь – не одно, так другое. Если бы не было сигарет, наркотиков, алкоголя и секса, мы бы, наверное, коллекционировали какие-нибудь календарики до помрачения рассудка или клеили бы модельки самолетиков, пока не упадем замертво от изнеможения. Я вот собираю розовые кеды. У меня их пятьдесят пар.

Нелепо продолжать отрицать факты. «Я приехала в тот город, чтобы купить себе дом, а люди подумали, что я принимаю наркотики». Я не маленькая сияющая звездочка, чтобы заявлять о себе подобное на этапе, когда о твоих грехах уже известно все.

Роза надула губы:

– Все равно. Это же не сигаретная клиника. И не алкогольная. Это наркологическая. Ну так я больше не нюхаю. Так что за проблема с сигаретами?

Она ничего не поняла из моей тирады. Я закатил глаза. Синее небо искрилось сквозь ветки.

Первую индивидуальную консультацию с Октавиусом было нельзя назвать удачной. Он был напорист и жесток, видимо, решив сразу дать мне понять, что меня ожидает. Он сказал, что я возвожу защитную стену вокруг себя. Я зажал уши и буркнул, что не хочу его слышать. Он вышел из-за стола и заявил, что я боюсь людей. Я огрызнулся, что еще шаг – и я встану и врежу ему. Он фыркнул, что само собой, нападение – лучшая защита. Я спросил:

– Да ты знаешь, сколько народу меня ненавидит? Я был в газетах, везде. А ты кто такой, докторишка?

Он сказал, что когда мою стену разбивают, без нее я чувствую себя уязвимым и беспомощным и ударяюсь в бегство. Я встал и вышел из кабинета. Когда позже я вспоминал наш диалог, мне стало смешно. Смешно, но совсем не весело. Я смеялся, а из глаз текли слезы.

Постепенно все наладилось, и консультации начали проходить менее драматично. На одной из них я признался:

– Всю мою жизнь я от чего-то зависим. Помимо стандартного набора… иногда, слушая плеер, я понимаю, что не в силах его выключить. Даже если мир вокруг меня будет пылать, я продолжу слушать свою гребаную музыку. Мне нужно ощущать, как она проходит сквозь меня, как ток. Я впадаю в настоящий ужас, когда в плеере заканчивается батарейка. Ненавижу тишину. Мне плохо от нее. Каждую ночь я задумываюсь о том, что лучше выброситься из окна, чем лежать в этом беззвучии, как в ледяной грязной воде.

Октавиус улыбнулся мне. Мне было неясно, как каких-то две недели назад я мог считать его безликим. Хотя… две недели… а словно целая жизнь прошла.

– Вот поэтому у нас на окнах решетки.

– Еще я помешан на одежде – непреодолимая страсть к приобретению барахла. Иногда я таскаю в магазинах всякие мелочи, даже если у меня есть деньги. Это так приятно; это как подарок, я не могу отказаться. Я постоянно вру. Не знаю, зачем. Просто так. Я мою руки по двадцать раз в день… впрочем, оказавшись там, где очень грязно, я забиваю и успокаиваюсь. Временами у меня обостряется фобия заразиться чем-то венерическим, хотя я знаю по опыту – все лечится. И мой нос… ненавижу его… я постоянно тру горбинку на нем, как будто от этого она исчезнет… не успокоюсь, пока не спилю ее… либо она, либо я. И… это сейчас мне ни до чего. Но обычно я начинаю нервничать, если кто-то видит меня без макияжа. Когда я издергаюсь вконец, я готов покрыть свои ресницы таким слоем туши, что глаза не открываются.

Лицо Октавиуса не выразило ни презрения, ни даже удивления. Он продолжал смотреть на меня все с той же внимательной сосредоточенностью. Я осмелел.

– И еще… мне кажется, моя привязанность к Эллеке ненормальна после стольких лет, прошедших с нашего расставания. То есть она действительно изводит меня. Не проходит и дня, чтобы я не тосковал по нему.

– Он был твоим другом?

– Моим одноклассником. Я… я с ним встречался, – руки предательски дрожали. Я зажал пальцы между коленями. – Потом еще был Стефанек. Я не хотел с ним начинать, потому что подозревал, что опять может получиться что-то подобное, а я уже невероятно устал скучать. Но в итоге я все-таки завяз в нем.

Я замолчал и напрягся, привычно ожидая, когда доброжелательность Октавиуса сменится презрением. Или он предложит вылечить меня от моих извращенных наклонностей. Тогда я просто начну вопить на него. Я перестал скрывать свою ориентацию, как только уехал из родного города. С тех пор я признавался в ней много раз – грубо, прямо и откровенно провокационно, зная, что после этого со мной начнут разговаривать как с мусором, и морально к этому готовый (это с чужими; своим не требовалось ничего объяснять). Октавиус был не своим, не чужим, а – первый такой в моей жизни – нейтральным. И все же я не мог исключить возможность того, что его отношение ко мне переменится к худшему.

– Это мое дело, с кем я трахаюсь, – злобно огрызнулся я, не выдержав паузы. – И не надо указывать мне, что правильно, а что нет.

– Я не думаю, что у тебя есть причины сердиться на меня, Науэль, – возразил Октавиус, и я вдруг припомнил, что он приятель Дьобулуса или типа того. Это уже предполагало некоторую степень терпимости к девиантам. – Расскажи мне про Эллеке и Стефанека, пожалуйста.

– Если смогу…

Я опустил свои колючки, но заговорил только потому, что молчать было еще труднее. Воспоминания раздирали меня на части. Я никогда прежде не рассказывал о себе – так подробно и не меняя события до неузнаваемости. Конечно, Дьобулус знал обо мне больше, чем узнал бы Октавиус, даже если бы я не затыкался неделю. Но у Дьобулуса были свои источники информации и, кроме того, невероятная способность догадываться обо всем невысказанном и недосказанном. Октавиус задал мне один осторожный вопрос о родителях, который я отшвырнул с такой категоричностью, что больше он не пытался. Мы сосредоточились на Эллеке и Стефанеке и проговорили где-то полтора часа. Стоило мне на секунду замолкнуть, и я слышал пульсацию крови в ушах. Если бы Октавиус захотел трахнуть меня, с этим у меня не было бы проблем, тем более что с каждым днем он казался мне все привлекательнее. Однако это вербальное обнажение было слишком интимным процессом, чтобы я мог сохранять спокойствие.

Октавиус обратил мое внимание на то, что воспоминания об Эллеке не причиняли мне дискомфорт в тот недолгий период, когда у меня со Стефанеком было все хорошо (не могу поверить, что когда-то было). Может ли быть так, что призрак Эллеке, преследующий меня, был следствием моей неспособности терпеть одиночество? Мне требовалось хотя бы мысленно держать кого-то рядом с собой, ощущать связь с кем-то. Испытывать привязанность к кому-то, кто был безопаснее людей реальных и близких.

Я возразил, что не чувствовал одиночества. Скорее наоборот – все задрали. Мне не нужно никого любить, мне достаточно моего самообожания. Я самолюбивая скотина, все подтвердят. Он спросил: а что я чувствовал? Ничего. Его любимый вопрос: а что на самом деле? Я не знал, что ответить. Мой самоанализ редко продвигался дальше фразы «чёт мне хреново». Октавиус явно вознамерился разбить мои ледяные доспехи, напружинился, как тигр перед прыжком. С перепугу мне даже показалось, что его глаза загорелись зеленым светом.

Я ушел (позорно сбежал) от него, пребывая в полнейшем смятении.

Вскоре приехала Лисица. Она ворвалась в мою палату как шаровая молния.

– Паршивенько выглядишь, братец. Круги под глазами – часть твоего нового стиля?

– Уже давно.

– Ты похож на енота. Только тощий, страшный и без хвоста.

– Огромное тебе спасибо за искренность.

– Громадное тебе пожалуйста. Обращайся.

– Здорово, когда есть человек, способный спустить твою зарвавшуюся самооценку с небес на землю.

– Твоя самооценка уже давно прорыла себе нору к центру земли, так что в подобных услугах не нуждается, – Лисица стянула свой легкий светло-зеленый плащ и бросила его на мою кровать. Под плащом на ней были черный жакет и юбка-карандаш, в которых ее длинное тело казалось еще стройнее. Я залюбовался.

– Как тебе удалось вырваться ко мне?

– Ровенна под боком. Два часа на машине до границы. Знаешь?

– Понятия не имел.

– Кроме того, я убила своего начальника.

– Правда?

– Ну, не совсем. У него еще есть шанс выкарабкаться. А вот ты, чудовище… – она пристально посмотрела мне в глаза. – Ты едва не уморил моего отца. Тебе хотя бы стыдно? – ее голос звучал строго, но во взгляде сквозило сочувствие.

– Мне легче перечислить, за что мне не стыдно…

– За футболку «Это понедельник. Гребите на работу, неудачники»?

– За нее тоже стыдно.

Лисица вдруг сделала то, к чему обычно была не склонна – обняла меня. Так крепко, что у меня кости хрустнули. Эта девушка была сильнее меня даже в мои лучшие дни.

– Какой же ты стал хрупкий… Нам придется держать тебя обернутым бархатом.

– С учетом моих психологических особенностей – мокрым бархатом.

– Что ты. Обертыванием в мокрые простыни уже давно не лечат. Электрошок – вот верное средство.

Я вздохнул:

– Они издеваются надо мной по-другому. Они заставляют меня есть.

– Кто-то должен был заставить, – она присела на мою кровать. – Жесткая. Как тебе вообще здесь живется?

– Блуждаю среди длинных диалогов. На самом деле намного лучше, чем в предшествующий месяц.

– Мне очень жаль, что твой друг умер.

Я сглотнул ком.

– Мне тоже.

Я сел с ней рядом, и мы поговорили про одно, другое. Вряд ли ей было так уж радостно видеть меня, учитывая мое состояние (хорошо, что она не приехала неделей-двумя раньше), но она не позволяла себе топить меня в жалости, напротив, старалась подбодрить. Да и не в манере Лисицы раскисать.

Я смотрел на Лисицу и видел копию Дьобулуса – только в женском теле и на полголовы выше. Те же огненные волосы и искрящаяся улыбка, те же уверенность и стремительность, бесстрашие и настойчивость, сокрушающие любые невзгоды и преграды. После пациентов клиники, похожих на бледные тени, Лисица казалась яркой, как солнце. Я не мог представить себе ситуацию достаточно разрушительную, чтобы Лисица оказалась на моем месте. Интересно, попади я в руки Дьобулуса с самого начала, обладал бы я тем же огромным запасом прочности?

Дьобулус воспитывал ее с полутора лет. Уже повзрослев и переехав в Ровенну, Лисица начала общаться с матерью, но даже мне было очевидно, что их отношения поверхностны. Лисица была полностью папиной дочкой. Все же я по-прежнему сомневался, что она биологическая дочь Дьобулуса. Особенно после того, как он назвал мать Лисицы «носительницей беспредельного нахальства либо же беспросветной глупости». Наверное, все-таки второго, но она сумела обеспечить себе безбедное существование до конца дней своих – лучшее, что могло произойти с неудавшейся моделькой. Отцовская любовь Дьобулуса к Лисице не доказывала их родства. Ему просто хотелось быть родителем, опекать кого-то – странное желание для человека его рода деятельности. В маленькой Лисице, которую я видел на фотографиях, не проступало ни единой черты Дьобулуса. Четыре года назад, когда я только познакомился с ней, она была не слишком на него похожа. Но с каждым годом она впитывала Дьобулуса в себя, совершая превращение. Мне хотелось повторить ее трюк.

– Я видела голую женщину в коридоре, – припомнила Лисица.

– Это Роза, эксбиционистка гребаная. Опять за ней не уследили. Я предлагал пришить к ней одежду, чтобы она не могла ее снять, но меня не послушали.

– Так я и знала, что твоя приятельница.

– Она не моя приятельница. Я не могу всех убогих собирать себе в приятели.

– Ладно, я чувствую, что Медведь вышел из комы. Мне пора возвращаться. Но я обещаю выцарапать минимум две недели отпуска, когда ты вернешься домой.

– Лисица… я не знаю, смогу ли я вернуться. Я не уверен, что Дьобулус простит меня. Я вел себя как урод.

– Разумеется, он простит тебя. Он тебя любит.

– За что, непонятно.

Лисица ухмыльнулась.

– Настоящая любовь бескорыстна и великодушна.

Думаю, она пыталась сохранить эти мысли при себе или хотя бы высказать их в другое время, но у самой двери выпалила:

– Я могла бы засадить его надолго.

– Кого «его»? – осведомился я елейным голоском, хотя внутри в одну секунду расползся холод.

– Ты понимаешь. Я кое-что узнала.

– Круто, – небрежно произнес я, чувствуя, как краснеют щеки.

Дьобулус рассказал ей? Или она сама докопалась до правды? Каким образом? Сейчас это не имело значения.

Лисица обнажила свой гнев, вся пылала.

– Этот человек гуляет на свободе, в то время как ты заперт в четырех стенах!

– Слушай, я заперт здесь потому, что я наркоман. И мое несчастное детство здесь ни при чем.

– Плачевное состояние твоей психики здесь тоже ни при чем? – взвизгнула Лисица. Похоже, события моей жизни расстраивали ее намного больше, чем она показывала. – Этот человек омерзителен. Как он мог так поступить с ребенком? Если бы я была твоей матерью, я бы мозги ему вышибла! Да даже если бы не была твоей матерью!

– Лисица, двенадцать лет прошло…

– Ему и через сотню лет не будет прощения! И я буду рада до смерти, если упеку его за решетку – за то, что он сделал, за то, чего он не сделал, за все! Поверь мне, я на это способна!

– Не сомневаюсь.

Я вернулся к состоянию хаоса, в котором пребывал после смерти Стефанека.

– Только скажи «да», – прошептала Лисица, положив ладони мне на плечи. – Скажи «да».

Ее взгляд был таким ласковым…

Я почти забыл этого человека, но ненавидел его все так же. Он был мое чудовище в шкафу, спрут под кроватью. Я все время боялся случайно столкнуться с ним, а когда это случалось, я сбегал, не сказав ни слова. В желтых газетах он мог прочесть о моей жизни, и пусть большая часть этих россказней не соответствовала действительности, осведомленность папаши, пусть даже мнимая, пугала меня. Журналисты не интересовались моим происхождением, как будто уверились, что такой, как я, не мог быть рожден в семье, а не иначе как возник из липкой массы, покрывающей пол в туалете при клубе для гомосексуалистов. Но одна мысль, что в любой момент отец может рассекретить меня, была способна довести меня до истерики. Почему я не стеснялся быть грязной шлюхой, но умирал от страха, что кто-то узнает, что я грязная шлюха во втором поколении? Странно. Впрочем, мой отец был заинтересован держать язык за зубами, учитывая, что в той давней истории он выступил как сутенер.

– Я не хочу ворошить эту дрянь. Мне противно вспоминать.

– Вот из-за таких молчунов и молчуний сексуальные преступления и остаются безнаказанными, – напомнила Лисица.

– Ну и что? Если они узнают… мои знакомые… журналисты… Я просто убью себя. Даже не пытайся, Лисица.

– Я припаяю ему что-нибудь другое. Наша задача: чтобы он сел. Пожалуйста, согласись, Науэль.

– Это противозаконно.

– Закон и справедливость – разные вещи.

– Как ты можешь говорить так, ты же адвокат!

– Я говорю так именно потому, что я адвокат. Я знаю систему, милый.

Это было соблазнительно просто – ответить «да» и позволить ей сделать всю грязную работу. Стало бы мне легче, если бы я избавился от него? Наверное. Наверняка. Но согласие застревало у меня в горле. Лисица все поняла.

– Ладно, – сказала она. – Ясно.

– Если он умрет, я буду способен только на злорадство. Если он провалится в большую яму, я пройду мимо и даже никому не расскажу, что он в затруднительной ситуации и нуждается в помощи. Но я не стану причинять ему вред, потому что… ну, короче, потому.

– Почему?

– Потому что он мой отец, – безнадежно признался я, поражаясь сам себе. – И ты не вешай грех на себя. Тяжело будет таскать, поверь мне.

Минуту мы молча смотрели друг на друга. Лисица была на высоких каблуках, и наши глаза оказались как раз вровень.

– Наверное, ты прав, – задумчиво протянула она. – Эта мразь не заслуживает, чтобы мы пачкали о нее руки. И все же… если бы не то зло, которое он причинил тебе, ты был бы совсем другим. Я уверена, ты бы не совершил и десятой части своих проступков.

Я улыбнулся не без горечи.

– Я такой, какой есть, и сделал, что сделал. Это реальность, это факт.

– Я говорила с папой о тебе… Я готова была поехать и вытащить тебя за шиворот из того болота, в которое ты загнал себя в своем паническом бегстве. Но он запретил мне, – губы Лисицы скривились. – Сказал, что тебе нужен урок, пусть и суровый. Что ты должен научиться ценить людей, которые тебя любят, а не принимать их как должное. Я не знаю… но, наверное, он знает лучше? Я не могла не подчиниться.

– Он всегда все знает лучше. Его нужно слушаться, я это усвоил.

– Он взбесится, если узнает, что я предложила засадить твоего папашу.

– Я не расскажу.

– Ох, он все равно узнает. Опять начнется лекция: мои дети не должны лезть в криминал, мои дети не должны нарушать закон. Бу-бу-бу. Жди его. Он тебя скоро навестит.

Она ушла и оставила комнату пронизанной электрическими разрядами. Даже если в ходе нашего разговора я принял правильное решение, это не принесло мне удовлетворения.

Не успел я распрощаться с Лисицей, как ко мне ввалилась Роза. Я был так напряжен в звенящем одиночестве, что почти обрадовался ей. Она была совершенно голая, и я уныло отметил, что разврат везде меня настигнет. Ее тело выглядело посвежее, чем ее лицо, кожа которого была изнурена косметикой и даже под слоем пудры напоминала смятую салфетку. Я флегматично отметил, что грудь у нее слегка обвисшая и с просвечивающими сосудами, но в целом ничего.

– Ты же говорил, что тебе не нравятся женщины, – обиженно протянула Роза.

– Я говорил, что предпочитаю мужчин, – возразил я. – И это была моя сестра, – назвать Лисицу «сестрой» было очень приятно.

– А у меня есть дочь, – сообщила Роза, хотя ее никто не спрашивал. – Ей восемь.

– А моей сестре двадцать три, – ответил я, копируя интонацию Розы.

Роза привалилась к стене. Ее соски вздернулись.

– Только я ее никогда не видела. Так и сказала акушерке: «Уберите его или ее, и чтобы я никогда это не видела». Но потом ее забрали мои родители, – она нахмурилась. Мрачное выражение даже придало ее лицу некоторую осмысленность, но обрамление из завитых ярко-желтых волос все портило.

Справившись с воспоминаниями о беспутном прошлом, Роза обратилась к не менее беспутному настоящему и сказала:

– Разденься.

– Я думаю, можно обойтись и без этого.

– Ну, разденься же, – закапризничала она.

Как же меня бесили ее кривляния с попытками изобразить из себя маленькую девочку.

– Роза, я всю жизнь проходил с голой жопой. На этот раз я хочу сохранить трусы на себе – хотя бы ради разнообразия. И вообще у меня перерыв, у меня отпуск.

– Ты не хочешь раздеться для меня, потому что я недостаточно красива?

– Да будь ты хоть в десять раз…

– Ты хочешь сказать, что даже если я стану в десять раз красивее, чем сейчас, я все равно не буду достаточной красивой?

Ее голубые глаза заволокло слезами. Она скорбно скрестила руки на груди.

– Если я тебе не нравлюсь, хотя бы попытайся быть со мной вежливым.

Вот так всегда… извращает каждую фразу… И бесполезно ей объяснять, что я изо всех сил стараюсь быть таким вежливым, милым и деликатным, каким только возможно с потаскушкой среднего возраста.

Клок темных волос на ее лобке выглядел довольно-таки жалко, и я с тоской отвел взгляд. Стефанек был прав – нагота создает впечатление уязвимости. Особенно когда оголяется женщина, которая крайне уязвима в принципе.

– Роза, тебе разве не сказали одеться?

– Меня заставили, но я снова разделась.

– Будешь бродить голой, добредешь до психушки.

– А сейчас мы где? – саркастично осведомилась Роза.

Я поджал губы.

– В наркологической клинике.

– Октавиус – психиатр.

– Он психотерапевт.

– И психиатр.

– И психотерапевт, – возразил я. – Роза, прелесть… – я положил ладони ей на плечи, и, мгновенно возбудившись, она уставилась на меня кошачьим взглядом. Я отдернул руки. – Милая, дорогая, пожалуйста, иди и надень на себя что-нибудь.

– Слушай, а твои родители не возражают, что ты предпочитаешь парней?

– Мои родители тоже предпочитают парней.

– Как тогда твой отец начал встречаться с твоей матерью?

– В то время, когда они начали встречаться, моя мать была парнем.

Мне нравилось выражение лица, которое она делала, услышав какую-нибудь чушь – недоумевающее, изумленное, как будто она действительно принимала все за чистую монету.

– Одеться, Роза, одеться, – я вытолкал ее за дверь, стараясь прикасаться к ней лишь самыми кончиками пальцев.

Едва я выставил ее вон, как голова Розы просунулась обратно.

– А у вас в семье все такие красивые?

– Все, не считая матери, которая раньше была парнем.

Я закрыл дверь, но та немедленно распахнулась снова.

– Какие же вы все идиоты! – проорала Роза. – Всегда одно и то же: «Это моя сестра!» Все мужики из многодетных семей, но ни одного брата, мать вашу! Да вы с ней даже не похожи!

– Без комментариев, – прошипел я, захлопывая дверь.

Роза наконец-то свалила, а я задумался, почему недостатки, которые я прощаю мужчинам, начинают угнетать и злить меня в женщинах. Я так часто думаю о том, что Роза – дура, но при этом год прожил со Стефанеком, который иногда вел себя как потомственный идиот.

Впрочем, Роза была для меня самой подходящей компанией в тот период. Она не привлекала меня физически, не затрагивала никаких болячек в моей душе и не была настолько интересной личностью, чтобы мои мысли возвращались к ней часто. Если забыть о ее навязчивости, то она вообще золото.

Я боялся наступления дня встречи с Дьобулусом, и время не было моим утешителем. После того, как Лисица сообщила мне о его скором приезде, дни, ранее мучительно пережидаемые, начали сменять друг друга со стремительностью картинок в калейдоскопе.

Время мчалось, а Октавиус по-прежнему растягивал слова. Вращал ручку в пальцах. Красно-синюю – эти цвета напоминали мне о Стефанеке. Впрочем, я и не забывал о нем. Продолжал спорить с собой ночами – обвинял себя, оправдывал себя и все равно себя презирал.

– Иногда я ничего не чувствую, – объяснял я Октавиусу. – В ситуациях, когда другой вопил бы от страха или боли, я бесчувственен, как доска. А иногда вдруг взрываюсь и не понимаю, почему – ведь я был так непрошибаемо спокоен, холоден, как металл.

Октавиус погрузился в свои мысли. Мне нравилось смотреть на него. Невыразительные черты его лица заставляли вглядываться снова и снова, пытаясь отыскать то, что Октавиус прячет за своей нарочитой непримечательностью. Сколько ему лет? Нравятся ему мужчины или женщины? Есть ли у него семья? Он интересовал и притягивал меня, но не позволял узнать его лучше и тем более дотронуться до него. Он держал дистанцию. Он понимал: желание получить его испытываю я и все остальные, и мы разорвем его в клочья, пытаясь поделить меж собой, если только он позволит нам приблизиться.

Я выжимал перед ним капли своего яда, я давился словами и даже пару раз плакал. Если ты откровенен с кем-то, ты влюбляешься в него. Это неизбежно. Если ты хороший психотерапевт, то каждый твой пациент принадлежит тебе, жаждет твоего одобрения, пытается стать для тебя особенным. В группе все поглядывают друг на друга: «Почему он получил твое внимание? Оно должно быть моим». И именно это желание – чтобы ты, ты один, заметил его, – заставляет каждого вытряхнуть душу наружу, даже в присутствии смущающих свидетелей. Не важно, кто они, – мужчины или женщины, гомо или гетеро. Все они хотят забрать тебя домой, где ты будешь целыми ночами вытаскивать гвозди из их истекающих кровью сердец и измученных мозгов. То, что они испытывают к тебе, даже больше, чем любовь. Или, может быть, нечто совсем другое.

И я сидел перед ним, изнемогающий от своей влюбленности, задыхающийся от искренности, давно вышедшей из-под контроля.

– Ты говоришь, что ничего не чувствуешь, но в действительности люди всегда что-то чувствуют. Твое так называемое бесчувствие лишь означает, что большую часть времени ты либо не осознаешь свои эмоциональные реакции, либо же не можешь определить, что именно ощущаешь, – он вертел красно-синюю ручку, отвлекая от себя, контролируя мой взгляд. – Ты способен «опознать» свои чувства только когда они достигают предела, становятся максимально болезненными, – он коснулся меня взглядом – легко, почти неощутимо. – Вот как сейчас. Когда-то ты потерял связь с собственным сердцем. Возможно, что-то ранило тебя слишком сильно. Эмоциональное оцепенение – это защитная реакция. Лучше выключиться, чем перегореть. Подумай над этим, попытайся вспомнить, когда контакт был потерян впервые.

Я еще не был готов говорить об этом и только сгорбился в кресле. Большое и уютное, оно создавало ощущение безопасности, которое не соответствовало происходящему в этом кабинете. Никакой безопасности. Тебя разденут до костей – волнующе и больно. Бежевые стены… металлический шкаф с папками… все стало знакомым до такой степени, что, казалось, и через десять лет я смогу припомнить эту комнату в мельчащих деталях.

– Чувства, которые мы не осознаем, начинают управлять нами. Бесполезно загонять свои страхи вглубь, где их не достанет ни память, ни разум. Ты только проигрываешь, отказываясь изучать своих монстров, пусть смотреть на них и не очень приятно. Непонятное пугает, и необъясненное чувство опасности сильнее в тысячу раз. Ты ударяешься в панику – дерешься или бежишь, и твой разум замирает, отдает власть инстинктам выживания. Все, что ты говоришь или что делаешь, – это уже не ты. Например, твое агрессивное поведение. Ты проявляешь враждебность в группе, и сам едва ли это замечаешь.

– Иногда я с полной осмысленностью веду себя злобно. Часто.

– Ты хотя бы догадываешься, с какой ненавистью к людям ты живешь?

Я снял очки и потер переносицу.

– Начинаю понимать.

– Ты не можешь расслабиться, все время ожидаешь удара и стремишься наброситься первым, чтобы они знали: ты сильный, на тебя опасно нападать. Капля осуждения, или тебе показалось, что осуждения, – и ты обнажаешь клыки. Наблюдая за тобой, можно изучить весь спектр защитных реакций. Не одна, так другая, без пауз, точно ты боишься остаться без своей брони пусть даже на секунду.

Я пожал плечами, подавляя желание спорить. Этим я лишь докажу его правоту. После секундного сомнения я спросил:

– После того, что я рассказал вам… вы осуждаете меня?

Он пристально посмотрел мне в глаза. В моем виске забилась жилка.

– Я вижу, ты уже ответил за меня, но твой ответ неправильный. Мой истинный ответ – нет, не осуждаю. Осуждение еще никого не спасало. Напротив, оно может стать причиной дальнейшего разрушения. В значительной степени мы такие, какими нас видят окружающие. Считай человека плохим – и со временем он станет, хотя бы по отношению лично к тебе.

Я опустил взгляд.

– Вам известно обо мне не все.

Я застрелил незнакомца на шоссе. Я качнул головой, отгоняя видение крови, растекающейся по асфальту.

– Понятно, – осторожно сказал Октавиус.

Я подумал: как я буду выживать без него, когда придет время оставить клинику? Не представляю, как помешать себе скатиться обратно. Мне по-настоящему жаль тех, кого никто не встретит на выходе из этих контролирующих стен.

Мысли о свободе тревожили меня. Должно быть, и остальных тоже. Периодически кто-нибудь впадал в истерику. Почему-то считается, что после того как физическая зависимость побеждена, жизнь должна предстать тебе радужной. Ага, конечно. Быть наркоманом даже удобнее – можно сколько угодно строить утопичные планы касательно чудесного будущего, ждущего тебя после завязки. В действительности же, прекратив ширяться, ты обнаруживаешь, что ничего не изменилось. Мир по-прежнему неуютный, хочется забиться под половицу и впасть в оцепенение. Ежедневные проблемы требуют решения. Все это невыносимо. И ты начинаешь сначала.

Когда в истерику ударилась Роза, это почему-то вызвало у меня крайне гнетущее чувство. До этого мы два дня не общались, потому что она вдруг перестала меня преследовать, и я уже подумывал обратиться к ней первым. В тот день она выглядела плаксивой и задумчивой и все время молчала, что делало ее самой на себя не похожей. Октавиус пытался разговорить ее. Он обращался к ней иначе, теплее, чем к остальным, словно разговаривал с ребенком, что мне нравилось. Роза же не виновата, что она такая бестолочь, правда? Когда она широко раскрывала глаза, глядя на Октавиуса снизу вверх, обожающе и восхищенно, в ней действительно проступало что-то детское – и на этот раз не наигранное.

Но в то утро она не реагировала на Октавиуса. Сидела, съежившись, и смотрела в одну точку. А в какой-то момент начала рыдать. Это было внезапно и стихийно. Казалось, ее слезы не остановятся уже никогда. Она превратилась в агонизирующее, не способное понять человеческую речь существо, и мне стало плохо от того, что я присутствую здесь и вынужден это наблюдать. Как же мне надоело… легче откусить себе палец, чем в очередной раз увидеть, как кто-то плачет. Октавиус взял ее за руку и вывел из комнаты. Она вцепилась в него, как утопающая.

Пока мы ждали возвращения Октавиуса, у меня в голове крутилась песня «Убить огни». К тому времени я уже многое знал о Розе. Ее лечение оплачивала мать, наивно полагая, что Розу удастся вылечить и вернуть к ребенку и нормальной жизни. Я очень сомневался в перспективности этой затеи. Роза уже давно не заботилась о себе, но ее терзали угрызения совести из-за дочери, от которой она полностью отстранилась, передав на воспитание своей респектабельной матери, потому что «кого такая, как я, может вырастить» (у меня язык чесался указать на то, что мать Розы воспитала ее саму). Хотя Роза рассыпалась в заверениях, что мечтает вылечиться, что она не только постарела, но и поумнела, и даже надыбала где-то силу воли, я не верил ни одному ее слову. Я видел темный орел вокруг ее головы, слышал, как к ней крадется несчастье, и прежде эти признаки меня не обманывали. Столько людей из моего окружения сменились пустотой, что я привык, и даже из вежливости не мог испытывать жалость, но и не стал настолько циничен, чтобы пичкать ее пустыми надеждами.

Прошло полчаса. Октавиус не объявился. В любом случае мне было уже не до групповой терапии. Я встал и ушел.

В моей палате я увидел Дьобулуса. На нем было пальто из тонкой алой шерсти – цвет раздражения и тепла. Он изучал вид за окном и обернулся, когда я вошел. Мы застыли, рассматривая друг друга. Я – с настороженным выражением. Он – с совершенно непроницаемым. Ни тени того утомленного щуплого человечка, каким он предстал передо мной в нашу предыдущую встречу. Дьобулус набрал вес и вернулся к прежнему виду и способности даже при его невысоком росте производить впечатление недостижимого величия. Морщины на лбу и возле рта разгладились.

«Когда наши отношения ухудшились?» – задумался я. Кажется, я забыл о Дьобулусе уже во время съемок в «Заблудившемся». И он разгадал причину нашего разлада задолго до того, как она стала известна мне: я влюбился в Стефанека. Сотня интрижек, которые были до Стефанека (и во время него), не считались. Только в тот раз я задел Дьобулуса по-настоящему. Он не показывал этого, но я знал. Наверное, я никогда не заблуждался насчет его отношения ко мне, но я не предполагал, что его одержимость мною продлится так долго, лишь усиливаясь со временем. Теперь я не мог смотреть ему в глаза, понимая, что он попал в длинный список обиженных мною любовников. Глупо злиться на человека за то, что я не способен дать ему то, чего он хочет от меня… но вполне в моем духе.

– Привет, – сказал он. – Выглядишь гораздо лучше.

– Привет. Ты тоже.

Я приблизился к нему осторожно, все еще не понимая, кто он мне теперь. Согласен ли он принять меня, после тех мерзостей, что я ему наговорил, и тех гадостей, что сделал? Позволит ли он мне вернуться домой? Для всех, кто получал меня, я становился любимой игрушкой. Они надоедали мне намного раньше. Я множество раз бросал, но никогда не оказывался брошенным. Я привык быть Бриллиантовым Мальчиком – я холодный, сверкающий, как ни старайся, ты не оставишь на мне ни царапины. Но теперь, испытывая страх отвержения, непривычный и мучительный, я крошился в пыль, лишенную всякого блеска.

– Неужели я стал таким ужасным, что даже ты начал бояться меня? – насмешливо осведомился Дьобулус.

Он обнял меня, позволил мне прижаться к нему, и, ощутив его тело – подзабытое, но знакомое мне как собственное, вдохнув свежий запах его волос, я почувствовал, как лопается образовавшийся за время разлуки сгусток тоски, заполняя болью всю мою грудную клетку.

– Я привез тебе несколько альбомов. Все новые.

– Спасибо.

У меня был плеер и пара кассет, но я обнаружил, что не могу слушать песни, связывающие меня с прошлым, волокущие длинные хвосты воспоминаний. Дьобулус, который догадывался и о таких мелочах… который не требовал от меня правды и не верил моей лжи… который почти ничего от меня не требовал, кроме самого необходимого, и если он хотел от меня секса, то разве я могу утверждать, что отдавался не по собственному желанию и воле? Однако все эти годы я был слишком высокомерен, чтобы ценить его. Втайне гордясь тем, что он выбрал меня, восхищаясь его могуществом, я презирал его самого, потому что, как бы он ни вознесся, с каким бы достоинством ни держал себя, он оставался подрывателем, торговцем наркотиками и хладнокровным убийцей. Нас разделяли безликие призраки его жертв, до которых мне не было дела, но которых я не мог ему простить, вероятно, лишь потому, что сотни тысяч, миллионы людей сочли бы действия Дьобулуса непростительными. Я не был среди этой толпы, но она была больше меня и властвовала над моим мышлением. Клеймила Дьобулуса. Клеймила меня.

Горло сжимали спазмы… один за другим, почти без интервала, так что мне едва удавалось дышать. Дьобулус снял пальто и из красного стал непроницаемо-черным. Мы молча легли на мою узкую кровать, и он обвил меня руками. Даже сквозь два слоя одежды – моей и его, жар его тела доходил до меня, прогоняя мой вечный холод. Дьобулус был огнем, а я льдом, и странно, что мы оказались долговременным союзом. Очевидно, часы индивидуальных консультаций не прошли для меня бесплодно, потому что я смог сказать:

– Прости меня.

– Науэль, я все прощаю либо в течение трех дней, либо никогда. Тебе повезло.

Он запустил пальцы в мои волосы. Вот и все. Он простил меня. Как будто я не вел себя как скотина. Но мои тиски только сжало сильнее.

– Я много размышлял обо всем, что случилось… Оказывается, у меня есть стыд и совесть, и теперь они отрывают мне голову. Я до конца жизни буду себя ненавидеть.

– Тебе только двадцать лет, Науэль. Рано говорить про всю жизнь.

– Вот именно, – усмехнулся я. – Мне всего двадцать, а я уже успел столько наворошить…

Дьобулус перевернул меня на спину, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Не твоя вина, что ты рано начал, – он задумчиво подпер голову ладонью.

– Но моя, что продолжил. И мне страшно, до чего я дошел в итоге. Как бы я хотел… отменить все. Вернуться в прошлое, исправить его, – я смотрел на Дьобулуса так жалобно, как будто умолял построить для меня машину времени. Аж самому тошно от своей вечной беспомощности. – Не стрелять в человека на шоссе. Не обижать Стефанека. Не бросать Эллеке. Не взрывать того дебила в школе… хотя нет, тот кусок говна заслужил.

Дьобулус снял с меня очки, потер мою переносицу, разглаживая вмятину от дужки, погладил мои нос, губы. Прикосновения, лишенные всякого эротизма, выражающие лишь чистую нежность; концентрат без примесей.

– Открою тебе страшную тайну, Науэль, то, что позволяет мне не сойти с ума: несмываемых грехов не существует. «Непрощаемость» греха придумали люди, и у них были свои причины для этого. Совершённое убийство не оставляет на твоих костях отметок, не окрашивает твою душу в черный цвет. Даже самый скверный поступок не сделает тебя навсегда плохим. Все компенсируется подобным. Пристрели человечка – это минус, заслони от пули другого – это плюс, и, как ни цинично это звучит, в итоге ты выйдешь в ноль – перед провидением. Возможно, и перед собой, если ты сможешь принять этот принцип. Пока ты жив, у тебя есть возможность исправиться. А если люди продолжат осуждать тебя… что ж, порой они осуждают и без весомой причины.

Каждое его слово снимало один кирпич с той груды, что я сложил на себе за долгие ночи самообвинений. И все же…

– Но ведь даже если удастся очиститься… ты все еще будешь помнить, что сделал. Сожаления останутся, – я улыбнулся, но губы предательски скривились.

Дьобулус дернул плечом.

– У всех остаются, – его оранжево-карие глаза словно затянуло дымом. – Я дважды терял близких людей. Мне и первого раза хватило, чтобы понять, что мне это не нравится, но когда это случилось снова, это было как выстрел возле самого уха. Бум! – и внешние звуки перестают существовать, остается лишь звон в твоей собственной голове. Мне хотелось притвориться, что это мерзкий сон и однажды я смогу разбудить себя, но это была реальность, в которой мне предстояло существовать. Однако же я пережил те потери, и понимание, что я такое, и свои скверные поступки, которых не пережили многие другие, и свою тревогу, и обиды, и даже сожаление. Невзгоды – это не попытки уничтожить нас. Это испытания, уроки. Ты должен быть благодарен за то, что тебе их предоставили. Когда-то я был молод и не понимал этого. Я проклинал судьбу и думал: «За что мне это? За что? За что?» Но однажды я проснулся и осознал, что все изменилось. После всего, через что мне пришлось пройти, я стал всемогущим, непобедимым. Не осталось ничего, способного расстроить меня больше, чем я уже когда-то был расстроен. Я никогда не буду более жалким, глупым, растерянным и слабым, чем я уже когда-то был. «Чтобы найти одно, достаточно обнаружить его противоположность» – идея, на которой держатся все религиозные воззрения в Роване. И я нашел то, чего никогда не будет у рафинированных мальчиков и девочек, которые просто не получили возможности проявить слабость или силу. Изживи все тревоги – и тебе останется только спокойствие. Прочувствуй страдание, чтобы ощутить счастье. Ненавидь, пока тебя твоей яростью не вытошнит, и в тебе останется только любовь. Ты поймешь однажды… и станешь другим. Лучше, чем сейчас.

– Поэтому ты позволил мне съезжать дальше?

Дьобулус улыбнулся.

– Бесполезно взывать к разуму, пока безумие еще кипит в крови. Я просто ждал, присматривал за тобой, почти не вмешиваясь.

– Дьобулус…

Не догадка, а твердая уверенность: я жив только потому, что он не позволил мне умереть. На мгновение я увидел себя мертвым, разлагающимся, пропитанным насквозь влагой, что просачивается ко мне сквозь слой земли. Дьобулус провел по моему лицу ладонью, и кошмарный образ померк, пропал.

Благодарность была как теплый прилив. Иногда я едва выдерживал жизнь, но, приблизившись к смерти практически в упор, я понял, что это определенно не то, о чем стоит мечтать. Губы пересохли… Ну, скажи же то, что решил, что должен сказать. Я думал об этом каждую ночь, проведенную на этой кровати…

– Все эти годы я очень тосковал по Эллеке. Я соскучился по Стефанеку. Я скучал по тебе, – мне не удавалось начать сразу.

– Глупый, – пробормотал Дьобулус, поглаживая мои волосы. – По мне незачем тосковать. Ты можешь позвать меня – и я буду рядом, всегда, когда тебе это нужно.

От этих слов мне стало приятно и больно, как будто я ждал их всю жизнь и, наконец, дождался. Я ощутил себя маленьким, как ребенок, и таким же беззащитным, еще не нарастившим броню, которая позже придала мне уродливые формы. Хотя я и ненавидел себя, но любовь к нему чувствовал даже в кончиках пальцев… И я не должен был позволять себе сомнения.

– Если ты хочешь… – я перевел дух. Почему мне так сложно это произнести? – Если ты хочешь, я буду с тобой. В смысле только с тобой.

Сказал. И холод вдоль позвоночника, и пот на ладонях. Впервые в жизни я давал обещание, осознавая, что мне придется его исполнить, и я не имею права забрать его обратно. И мысли заметались, даже не успевая прозвучать до конца: «я же был счастлив с ним, и буду снова», «наверное, если постараюсь», «справедливая плата», «я не могу бежать дальше», «и если мне станет невыносимо, то…» То – что? Что еще я могу подарить ему, кроме себя? Но разве не такого подарка он хотел?

Пальцы Дьобулуса скользнули по моим щекам, и я замер на верхней точке, едва удерживая равновесие, боясь упасть.

– Я рад это услышать от тебя. Но я отказываюсь от твоего предложения.

– Отказываешься? – повторил я тупо. – Почему? Я люблю тебя, – я даже не обратил внимания, что произнес эти слова впервые.

– Любишь. Я не сомневался в этом ни на секунду, даже когда ты пропадал где-то далеко. Но это другая любовь.

– Что значит – другая?

– Решай сам.

– Ты не хочешь меня?

– Хочу. Но то, что ты предлагаешь, неправильно. Ты будешь несчастлив со мной. Постепенно ты начнешь меня ненавидеть.

Я сел на кровати. В голове стучало: «Это несправедливо, несправедливо».

– Если бы я был привязан к тебе так, как нужно… как к Эллеке или Стефанеку… как чудесно было бы быть с тобой. Ты помог бы мне привести мозги в порядок, не сомневаюсь. Все было бы так просто…

– Ты дал мне другую роль.

– Почему? – мое сожаление было по-настоящему ядовитым, обжигающим все внутри.

– Вероятно потому, что никто не справится с ней лучше меня, – улыбнулся Дьобулус. – Это нормально. Часть твоих потребностей способен удовлетворить только я, и никто кроме меня. Остальное ты можешь получить от кого-то другого, – он погладил мою шею, так ласково, что я закрыл глаза, пытаясь вобрать ощущение полностью. – Тебе может казаться, что то тоскливое состояние, в котором ты пребываешь сейчас, вечно, и от твоих усилий нет пользы. Но, продолжая стараться, ты приближаешь тот день, когда обнаружишь, что терзания в прошлом.

И я впервые, после всех этих жалких попыток, когда из глаз текла только вода, тогда как соль оставалась внутри, расплакался по-настоящему. Я начал неуверенно и осторожно, но шлюзы раскрылись, и я потерял над собой контроль. Я всегда был нахальным, вульгарным, подонистым и совершенно отвратительным, недочеловек, дешевка, пустышка. У меня не было права ощущать себя плохо, потому что я сам плохой, но Дьобулус дал мне разрешение на боль, и она выплеснулась, вся и за все. За то, что я такой никчемный и в моей душе переломаны все кости. За то, что я не могу быть уверен, что болезненные идеи Стефанека возникли бы и без меня. За то, что мое тело раздирают зависимости. За то, что я потерял Эллеке, окончательно, бесповоротно, и за то, что я сам же стремился к этому. Получил, что хотел, и едва не убил себя.

Ночью я спал как убитый. Это разговор навсегда изменил мое отношение к Дьобулусу. Ледяная стена, которую я всегда сохранял между нами, растаяла. Он оставался преступником, но меня это больше не беспокоило. Если он разобрался со своей совестью, то и я не буду его упрекать. Да, он причиняет вред другим людям, зато он добр ко мне – в мире, который был ко мне очень жесток.

На следующий день, прогуливаясь среди сосен в ожидании очередной мозговышибательной индивидуальной консультации, я думал о свободе. Я находился в клинике уже полтора месяца. Мне следовало бы радоваться, что скоро я получу такие шикарные привилегии, как не есть, когда не хочется, идти куда вздумается и жить не по расписанию. Однако я посматривал в синее небо тоскливо, как больная собака. Здесь никого не колыхало, что днем я предпочитаю спать, а ночью играть, и что просыпаться ровно в восемь и ложиться ровно в одиннадцать мне влом. Я мог умолять, терять последнюю гордость, выпрашивая хотя бы сигарету, но пергаментные лица медсестер, их холодные глаза выражали только: «Мне-похрену-даже-если-ты-говоришь-что-готов-покончить-с-собой». Это было мучительно, и унизительно, и – вот прикол – оставляло чувство безмятежности. Меня взяли и впихнули в порядок, не слушая моих ругани и рыданий. Если ты слишком велик, тебе все равно придется как-то втиснуться. Если слишком мал, а ну-ка раздуйся. И после всех этих мучений ты ощутишь удовлетворение от того, что наконец-то обрел правильную форму.

Надо все же избежать позора и не позволить себе вцепиться в батарею, когда меня будут выпроваживать из палаты. Вы такие чудесные. Пусть вы отняли у меня право самому определять свои действия, но обломали и все возможности совершить ошибку. Втыкайте в меня иглы, кормите овсяной кашей, смотрите сквозь меня и пичкайте психотерапией – что угодно, ведь я такой примерный мальчик под вашим руководством. Только, пожалуйста, не отдавайте меня под мою ответственность, ведь я же пропаду, пропаду совсем. Вы представить не можете, куда этот тип заведет меня. И все ваши старания пойдут прахом.

Я мог придуриваться сколько угодно, но необходимость возвращения в реальность пугала меня. Я получу назад свои шмотки, и свою краску для ресниц, и Льед со всеми его злачными местами, и своих старых приятелей: «Ну, чувак, мы думали, что уж в этот-то раз ты точно все». Я буду как голодный в кондитерской – принюхиваться, присматриваться. Вот только под кремом не обязательно вкусное, даже если оно вызывает зависимость. Так нельзя. Я должен расслабиться. Я должен сказать себе: «У меня есть сила воли. У меня есть сила воли». У меня есть сила воли, трусы, разрисованные сердечками, квинтэссенция чистого разума и розовая лошадь, взирающая на меня с преданностью и состраданием каждый раз, когда я открываю дверцы шкафчика в ванной.

У меня нет силы воли.

Пожалуйста, оставьте меня здесь, бродить по хрустким прошлогодним иглам и свежей новенькой траве; бледного, с бесцветными глазами, с тускло-серыми волосами – каким меня и задумала природа.

Уже незадолго до выхода я рассказал Октавиусу о том незначительном маленьком эпизоде в моем детстве, который слегка подзадолбал меня в дальнейшем. Я сидел нога на ногу и постукивал пальцами по колену. Все это такая ерунда в сущности, да? Просто скажите мне, что это не имеет значения, чтобы я мог успокоиться. С кем не бывает. Возможно, не с каждым это бывает в восемь лет, но тем не менее. Мне даже смешно, что я все еще помню об этом. Ведь позабылись же картинки на вкладышах из жвачек, которые я покупал. Не надо мне сочувствовать, не нужно принимать жалостливый вид… Я снял очки и показал, каким холодным может быть мой взгляд. Теперь я видел Октавиуса размытым. Какое облегчение – не различать выражение его лица.

– Успокойся, – сказал Октавиус неожиданно насмешливо. – И дыши.

Я выдохнул. И даже желание поглумиться на эту тему пропало. Я снова водрузил очки на нос.

– Послушайте, я не хочу это обсуждать. Я рассказал вам, потому что вы говорили, что для меня же лучше быть искренним и открытым. Я рассказал, но я не думаю, что случившееся повлияло на меня столь значительно, чтобы заслуживать обсуждения.

Мои слезы закончились. Ура. Я обрел нормальный сон. Я набрал вес. Лекарственное воздействие на меня свели к минимуму. Я мог бы уже начать носить контактные линзы, но у меня не было возможности приобрести новую пару. По утрам я слушал музыку, лежа в кровати. «От разбитого сердца к ненависти…» Я был по-настоящему горд за тот покой, который я чувствую.

Октавиус присел на край стола и подтянул повыше рукава рубашки. Мне нравилось, каким он стал со мной – мягче, свободнее. Иногда мне казалось, что я одним шагом могу преодолеть нашу дистанцию. За окном позади него покачивались под ветром колючие зеленые кроны. Мерные движения влево-вправо, влево-вправо.

– Хорошо. Если сейчас ты не готов, обсудим этот эпизод позже.

Мою казнь перенесли на следующий день. Ура? Вряд ли я буду скучать по этим тягостным беседам, но я буду скучать по Октавиусу. Он очень странный; как будто бы всегда находился здесь и никогда не переместится отсюда. Я так и не нашел факта, достаточно шокирующего, чтобы его поразить – и это с моей-то биографией. Он слышал более чем достаточно неприглядных историй. Сколько несчастных признаний он вытерпел? Сколько слез видел? Пропуская чужую боль сквозь себя, он превращал ее в безмятежность. Делал чужие ошибки частью своего опыта.

Октавиус посмотрел мне прямо в глаза. Каждый раз, когда наши взгляды встречались, я ощущал отклик где-то в животе.

– Все же я скажу тебе, чтобы ты знал: никогда не отрицай значимость своего прошлого. Прошлое и настоящее, а, следовательно, и будущее – они всегда связаны, как причина и следствие. Что-то в человеческом поведении может казаться парадоксальным, что-то – хаотичным, но лишь до тех пор, пока не изучены предшествующие обстоятельства.

– Ну, если следовать этой логике, то люди получаются слишком уж предсказуемыми. А мы же знаем из жизненных наблюдений, что это не так.

– Во-первых, не так-то просто собрать всю необходимую информацию. Во-вторых, человеческие личности напоминают кривые зеркала, причем каждое искривлено по-своему, что необходимо учитывать, анализируя отражения. Но некоторые предметы узнаются без труда, даже увиденные в кривом зеркале, не так ли?

– Мне гораздо удобнее забыть о том инциденте. Не думать о причинах, следствиях и прочей ерунде. Разве это не способ освободиться?

– Нет. Это отрицание.

– Пусть так.

– Я уже говорил тебе о бесполезности этой стратегии. Ты запираешь часть души, выбрасываешь ключ и отныне не имеешь понятия, что творится на том маленьком заброшенном участке. Ты ничего не контролируешь. Из мусорных семян произрастают сорняки, а не розы. Так с чего тебе ждать преображения к лучшему?

– Сорняки в моем разуме, – я послал ему короткую усмешку. – Это уж слишком.

– Насилие, особенно в раннем возрасте, не проходит бесследно. В то время тебе было легче отреагировать на произошедшее бесчувствием, защищая себя от негативных эмоций, с которыми ты был не способен справиться. Но напряжение, страх и обида никуда не делись, остались невысказанными и нерастраченными. Ты по-прежнему отодвигаешь их подальше, как делал в детстве, ты по-прежнему слишком испуган, чтобы позволить себе переживать. Тебе может не нравиться моя метафора с сорняками, но то, что было посеяно в твоем разуме в ту ночь, все еще в твоей голове, все еще определяет твое поведение. Ты швыряешь свое несчастное тело из одной случайной связи в другую, чтобы доказать себе, что твои первые ужас и отвращение были несущественны, а после обрушиваешь на партнеров свой детский гнев. Возносишь себя высоко, чтобы никто не догадался, что на самом деле тебя как в грязь окунули.

Мне захотелось воткнуть в уши наушники и включить плеер. Но, к сожалению, на индивидуальные консультации я его не брал.

– Хватит, – перебил я. – Мне все ясно. Кристально. Кристальнейше.

Октавиус рассмеялся.

– Тебе ясно, да. Поэтому у тебя такие стеклянные глаза. Блестящие и пустые. Скоро твой курс заканчивается. Твои психологические травмы толкают тебя к поступкам, которые приносят тебе все больший вред. Однажды ты уже загнал себя до полусмерти и оказался здесь. Однако я хотел бы больше никогда не увидеть тебя в этих стенах – и вовсе не потому, что тебе удастся себя угробить. Я всего лишь психотерапевт, а не волшебник. На мгновенные результаты рассчитывать не приходится. Я не могу сделать за тебя то, что должен сделать ты сам. Но, надеюсь, я пробудил в тебе желание начать работу над собой.

Да, и просто желание. Стоило мне моргнуть, как жуткие образы будущего заполонили мою голову… Мне предстояло долгое барахтанье в трясине.

– Что мне делать? – спросил я с плохо скрываемым ужасом.

Октавиус пожал плечами:

– Жить.

На выходе из его кабинета меня ждала Роза. Розе тоже предстоял «выпускной», причем в один день со мной, но она не грузилась по этому поводу так, как я. Впрочем, у нее всегда были только два доступных варианта: либо она не грузилась совсем, либо она грузилась по любому поводу. После той истерики она на неделю пропала из моего поля зрения, но вернулась сияющей, как прежде.

Мы вышли прогуляться по лесным дорожкам.

– Ты когда-нибудь участвовал в групповухе? – спросила она.

Прекрасный вопрос, учитывая тему последней консультации.

– Пару раз.

– Тебе понравилось?

– Возникали мысли, что я бы с большим удовольствием послушал какую-нибудь хорошую музыку, – из бессмысленного желания разрушения я отломал с дерева сухую веточку. – В следующий раз возьму плеер с собой.

– Вот, мне тоже не понравилось – челюсть устает, ноги затекают. Для кого вообще их устраивают?

Роза это Роза. Я тяжело вздохнул. Вздыхать в ее присутствии уже вошло у меня в привычку.

– Не то чтобы мне действительно хотелось рассуждать на эту тему. А ты напоминаешь мне кошку.

– Что, я такая же изящная? – взбодрилась Роза.

– Нет, кошку, которая часто падала, прогуливаясь по перилам балкона. И после всех этих полетов у нее совершенно безумный вид, как будто она уже не уверена, где она и кто она вообще.

Роза надула глянцево-розовые губы.

– Если бы ты не был таким милашкой, я бы на тебя обиделась.

– Чего на дурачков обижаться, – миролюбиво согласился я.

И все-таки в последний день напряга не избежала даже Роза. Стоя на подъезде к клинике и ожидая такси, которое довезет ее до станции, она выглядела такой растерянной и подавленной, что даже в моем черством сердце нашлось для нее сочувствие. Судя по всему, на Розе была та одежда, в которой она прибыла в клинику двумя месяцами ранее: неуместные в теплый июньский день ярко-розовые сапожки, салатового оттенка плащ и красная шляпа – сочетание очень в ее духе, но, чего уж там, и в моем. Перламутровые тени скидывали ей пару лет, а испуганное выражение глаз так даже еще лет пять. Да, сегодня Роза выигрывала сражение со временем.

– Как ты думаешь, она будет рада меня видеть?

Она имела в виду дочь.

– Возможно, – соврал я.

Роза тихонько выдохнула.

– Я так надеюсь, что на этот раз со мной все будет хорошо… я буду вести себя хорошо. Никаких черных дней, никаких таблеток. Я хочу верить, что смогу сохранить свою жизнь хотя бы ради дочери.

Это был явный перегиб. Даже если Роза действительно, как она рассказывала, трижды пыталась отравиться снотворным, на деле она была до сих пор жива и даже более чем. Сложно не отметить, что в качестве способа самоубийства она избрала тот, который не испортит ее тела, не оставит даже отметины на коже. И все же не самое подходящее время, чтобы высказать эти мысли, хотя прежний я все равно непременно бы высказал. Как по мне, так ей стоило больше остерегаться своих гедонистических влечений, нежели суицидальных. Не успеет моргнуть, как опять начнет занюхивать порошок прямо с пола, подставляя кому-то задницу.

– О чем ты задумался? – Роза схватила меня за рукав.

«Оцениваю твои шансы на спасение, детка».

– Ни о чем. Просто создаю видимость задумчивости. Мне это свойственно. В смысле, создавать видимость.

Роза потянулась ко мне носом, и я уже досадливо подумал, что опять она пристает с поцелуями, но она прошептала мне на ухо:

– Ты хороший парень, только вот ломаешься – страшное дело. Оставь свои привычки. Тебе нужна женщина. Я серьезно. Я соображаю кое-что, даже если кроме этого вообще ничего не соображаю. Женщины добрее мужчин и чувствуют тоньше. Женщина сможет понять тебя, будет с тобой мягкой, и тебе захочется ее защищать, опекать. Не ухмыляйся. Я уверена, забота о ком-то способна изменить тебя к лучшему.

– Роза, милая, я не нуждаюсь ни в женщине, ни в мужчине, ни даже в гермафродите с цветком в заднице.

– Глупый, – она отстранилась, но ее ладонь по-прежнему лежала у меня на плече. – И все равно мне жаль расставаться с тобой. Может, оставишь мне адрес?

– Сегодня здесь, завтра там, где угодно послезавтра. «Туда, где ему быть впизидит» это не адрес, Роза.

– Тогда я оставлю тебе свой. То есть моей матери.

– Не стоит. Никогда не писал писем, и начинать не хочу.

Она сникла, и я ощутил укол сожаления.

– Тогда хотя бы поцелуй меня на прощание.

Я вспомнил совет Октавиуса, что следует быть добрее к людям, и коснулся ее губ губами. Совсем слегка, и мне взгрустнулось отчего-то.

Глядя, как Роза удаляется шаткой походкой, я провел по губам, стирая ее помаду. Будет лучше, если она уйдет как уйдет – и я никогда не узнаю о ее поражении, и мне не придется ей врать, скрывая собственный проигрыш. Хватит боли. Достаточно призраков у меня в голове.

– Будешь стоять тут вечно? – послышался голос Дьобулуса.

Я обернулся.

– Хотелось бы.

– Никто не собирается устраивать тебе испытание на прочность прямо сегодня. Даже не на этой неделе, – успокоил меня Дьобулус. – Пошли. Вертолет ожидает нас на прогалине.

Прежде, чем забраться в салон, я в последний раз взглянул на сосновые ветки с просачивающимся меж них солнечным светом.

– Знаешь, Дьобулус, у меня даже возникали мысли, что я мог бы быть вполне счастлив в таком местечке, как это, – сказал я, улыбаясь от нелепости собственного заявления. – Земля, лес, небо и спокойствие. Я бы, конечно, постоянно ныл, что тут нет магазинов, клубов и всего прочего, но…

– Ничто не мешает тебе поселиться там, где захочешь.

– Нет уж. На самом деле я недолго выдержу в окружении природы. Помру со скуки. Я отдал свое сердце асфальту большого города, – произнес я пафосно.

– Ты размазал свое сердце по асфальту большого города, – возразил Дьобулус.

Лопасти вертолета начали раскручиваться.

– Ну или так, – рассмеялся я. – Какие у тебя отношения с Октавиусом?

– Он мой лучший друг.

– Он же, вероятно, и единственный.

– Верно.

– Где вы познакомились?

– Он был моим куратором в «Серебряной Лисице». Точнее, он должен был пронаблюдать за мной и уведомить начальство сразу, как во мне проявятся признаки хладнокровного психопата.

– Полагаю, ты был в бешенстве.

– Разумеется. Я ворвался в его кабинет, готовый обрушиться с язвительными нападками, и Октавиус немедленно предложил пропустить по стаканчику. Мы пошли к нему и напились вдрызг.

– Какие же выводы он о тебе сделал?

– Что я хладнокровный психопат. Но к тому времени мы подружились. Так что эта информация не дошла до руководства.

– Он и сейчас сотрудничает с «Серебряной Лисицей»? – я все еще отказывался верить всем россказням Дьобулуса об этой организации. Хотя бы потому, что это означало признать существование немыслимо чего.

Дьобулус помедлил, прежде чем ответить, и я засмотрелся на его красивый четкий профиль.

– Периодически, хотя на данный момент он находится в длительном неоплачиваемом отпуске. У него возникли разногласия с начальством… по финансовым вопросам… рабочим вопросам… и по поводу меня. Почему ты расспрашиваешь о нем? Влюбился?

Вертолет взлетел, и я машинально ухватился за край сиденья.

– Он занятный человек. Сложно не влюбиться, – я наблюдал в окно, как мы поднимаемся все выше и выше, пока не взмыли над верхушками сосен. – Он так помогает людям… как можно не уважать его за это.

Дьобулус фыркнул.

– Почему-то все люди, связанные с тобой, становятся на тебя похожими… – пробормотал я.

Он улыбнулся, и я заметил, что он вставил бриллиант в левый клык.

– Я сильная личность. Если не уничтожаю, то делаю подобным себе.

Дом Дьобулуса – и мой дом – стал моим новым укрытием. За шесть недель я ни разу не выбрался за пределы парка. Внешний мир ожидал принять меня в свои колючие объятья, и я пытался не тревожиться об этом, но каждую ночь мне снились огни. Я просыпался, чувствовал, как Дьобулус успокаивающе гладит меня, и снова засыпал.

– Займи себя, – посоветовал Дьобулус. – Просто подбери дело для каждой секунды твоего времени. Тогда тебе будет не до глупых мыслей и дурных предчувствий.

Я последовал его рекомендации. Книги, фильмы, музыка и долгие разговоры с Дьобулусом поначалу помогали, а потом к первым трем я начал терять интерес. Дьобулус выбрал самое подходящее время, чтобы прочитать мне очередную лекцию о моем невежестве. Поскольку с пятого по девятый классы я был слишком отвлечен на еблю, а в десятом и вовсе сбежал и забил на школу окончательно, я избежал загромождения мозга знаниями, и меня все еще можно было удивить сообщением, что все предметы состоят из молекул.

– Иногда ты просто поражаешь меня. Как ляпнешь что-нибудь, глаза на лоб лезут, – посетовал Дьобулус. – Как насчет того, чтобы освоить хотя бы школьную программу?

– Зато мир для меня полон тайн, – неуклюже отмазался я.

– В некоторых областях тайн для тебя не осталось, – Дьобулус сжал губы.

Я начал с учебника по ботанике. Ладно, в ботанике я еще разбирался средне паршиво. Учебник по физике потряс мою и без того расшатанную нервную систему, но все-таки она выстояла. Химия взорвала мой мозг и вселила ужас в сердце. Несмотря на шок и трепет, я, прикинувшись хорошим мальчиком, продолжил штудировать учебники, отвлекая себя от прошлых грехов, которые день ото дня становились все притягательнее.

Лисица сдержала слово и приехала. Каждое утро она врывалась в отцовскую спальню, где уже не было Дьобулуса, поднимающегося раньше, а был только я, голый, спящий и беззащитный, и стаскивала меня с кровати на пробежку. Как в лучшие времена.

– Где ты там плетешься? – сердито вопила она, не снижая темпа. – Что, твоих жалких силенок уже не хватает и на то, чтобы тащить собственную жопу?

Но не полтора же часа бегом! Когда я наконец-то догонял Лисицу, у меня язык свешивался до колен, а глаза вываливались из орбит. Нездоровый образ жизни подкосил меня, да и позже, в клинике, у меня почти не было физической нагрузки. Но для Лисицы слабость никогда не была оправданием. Каждый вечер ей названивал ее парень, и если она снисходила до того, чтобы подойти к телефону, то ее нежелание относиться снисходительно к чьей-либо мягкотелости становилось совершенно очевидным. И очень слышным. Как и полагается огненной девушке, Лисица умела обжечь так, что мало не покажется. Бедный парень. Мне было жалко его, хотя я сам, бывало, обращался с мальчиками еще хуже.

– Я уже слышал тысячу словечек, которыми ты осыпаешь его, вбивая в пыль. Ты когда-нибудь обращаешься к нему поласковее?

– Да.

– И как ты его называешь?

– Восемнадцатый, – невозмутимо ответила Лисица.

Бедняга. Он был обречен уступить номеру девятнадцать.

– Ничтожество, – резюмировала Лисица, обращаясь больше к себе самой, чем ко мне. – На что он может рассчитывать? Не терплю слизняков.

– Я вполне себе слизняк.

– Тот еще. Но ты мой брат, так что все равно. А не будь ты моим братом, уж извини, я бы на тебя даже не посмотрела.

– Я подозреваю, что именно по этой причине я и люблю тебя.

Будучи убежденной папиной дочкой, Лисица не могла быть довольна, пока не отыщет кого-то, кто сможет хоть в чем-то сравниться с ее отцом. Дьобулус был металлом под мягкой горячей кожей, и я подозревал, что искать ей придется долго. Уважая в мужчинах силу, она нарочно провоцировала своих приятелей, пытаясь найти того, кто сможет дать ей достойный отпор. Но она недооценивала собственную способность подавлять. Она была как тайфун. Кто смог бы противостоять ей?

После пробежки я дополнительно нагружал себя в спортзале, пытаясь нарастить утраченную мышечную ткань. Боль в мышцах приносила чувство удовлетворения, подтверждала, что я не потратил день впустую. Я восстанавливаюсь, я привожу себя в порядок. К тому же мне было приятно думать, что с каждой каплей пота мое тело покидает частичка яда, который я все еще чувствовал в себе. Я нашел тот альбом Ирис, под который Дьобулус когда-то гонял меня кругами. Оказывается, и о таких вещах можно вспоминать с ностальгией…

Формально находясь в отпуске, на деле Лисица часами висела на телефоне, рылась в кодексах и составляла отчеты. Со своим секретарем она разговаривала как рабовладелец с провинившимся рабом. Дьобулус упорно именовал секретаря ее «будущим мужем», доводя Лисицу до белого каления (она часто и бурно обижалась, но бесследно забывала обиду уже минуты через три). Дьобулус не прекращал подкалывания до тех пор, пока Лисица не пригрозила уволить секретаря:

– Тебе будет стыдно, папа, если человек потеряет работу по твоей вине.

Дьобулус усомнился, что Лисица способна на такую подлость по отношению к «любимому мужчине», но на всякий случай все-таки перестал.

К вечеру, когда мы сползались к ужину, у каждого из нас были свои причины быть утомленными и довольными собой и друг другом. Мы переговаривались, перешучивались, дружески перебранивались, и постепенно я осознавал то, что в силу повышенной тугодумности не дошло до меня раньше: у меня есть семья.

– Я абсолютно счастлив, – сказал Дьобулус за одним из ужинов. – Абсолютно, – и обвел нас сияющим взглядом.

Я с удивлением подумал, что я, в общем-то, тоже.

Мне надоело ужасаться, глядя на себя в зеркало. Настала пора привести волосы в порядок. Они отросли ниже плеч за те месяцы, когда мне было наплевать на свой внешний вид, да и в клинике мне почему-то не предоставили личного парикмахера. Я решил не остригать их, выкрасить в золотистый цвет и сделать химическую завивку, чтобы они стали слегка волнистыми. Оценив результат, Лисица заявила, что у нее веки слипаются, когда она смотрит на меня, такой я приторный. Я возразил, что я прелесть и что любая не поленится разлепить веки и взглянуть еще раз. Лисица хмыкнула. У нее самой были длинные волосы, которые она собирала в хвост. Раз в три месяца ей подстригали кончики ровно на один сантиметр и не больше, если хотели сохранить себе жизнь. Дьобулус, делая серьезное лицо, утверждал, что сила Лисицы в хвосте, и если его отрезать, она растеряет все свое могущество. Судя по реакции Лисицы, это могло быть правдой.

Мне было весело, да. До тех пор, пока Дьобулус не отправлялся в очередную из своих регулярных поездок в Ровенну… По ночам я лежал в его кровати один, и на меня наваливалась тоска, душила и давила, пыталась выгрызть сердце. Мое счастье гасло, и, как осенние деревья теряют листву, существование утрачивало всякий смысл. Если ты наркоман, ты им остаешься. «Завязать» значит всего лишь «терпеть». И слова Стефанека становились моими словами: это все стоит того, чтобы бороться изо дня в день?

(У меня нет Стефанека… Эллеке где-то далеко, и я не стану искать его. Если у меня есть хоть чуть-чуть благородства, хотя бы немного благодарности к нему, я оставлю его в покое. Я уже причинил ему достаточно зла.)

Моим призом за победу над зависимостью была моя жизнь, хотя в какие-то минуты она становилась столь очевидно не нужна мне, что я не мог не думать: гораздо, гораздо проще сдаться. Как ты проведешь эти часы? Как вытерпишь эти мысли? Я вставал посреди ночи и искал сигареты, хотя заранее знал, что ничего не найду. В этом доме не было сигарет. Не было даже гребаного пива в холодильнике. Ну просто филиал наркологической клиники, а не дом наркоторговца. Дьобулус тааааак парадоксален… Мне хотелось исчезнуть. Я презирал себя. Если бы я мог вернуть все назад – мои шприцы и Стефанека, то, даже зная, как мы в итоге закончим, я бы вернул.

Порой вместо блеска игл меня преследовали яркие блики на поверхности кровавой лужи. Та девушка могла запомнить мое лицо или даже узнать меня. А если не узнала? Что она сказала полиции? Возможно, меня уже разыскивают. Еще более вероятно, что даже не пытаются – бессмысленное убийство на пустом шоссе, обдолбанный тип, угнанная машина. Очевидный висяк. Стоило ли мне самому пойти и сдаться?

Наступало утро, Лисица врывалась в комнату, разгоняя тени, и я был готов благодарить всех ровеннских богов Дьобулуса по очереди.

Как выяснилось, еще в июне вышла новая пластинка Ирис. Я узнал о ней только месяц спустя, когда Дьобулус, которого подобная музыка совершенно не интересовала, купил ее для меня. Обложка мне сразу не понравилась. По-рыбьи приоткрыв рот, Ирис смотрела в камеру пустыми глазами, безразлично изображая эротичность. Мне почему-то вспомнилось, как она убегала, предательски оставив туфли журналистам. Я послушал пластинку целиком, неподвижно лежа на кровати в моей комнате, и затем еще раз – чтобы убедиться, что все на самом деле так плохо. Это была не Ирис. Лисица, отпуск которой уже длился дольше обещанного (что, естественно, меня только радовало), собиралась в Льед, пройтись по магазинам, и я дал ей длинный список журналов, которые нужно купить для меня.

– Ты решил покончить с деятельностью мозга? – спросила она, проглядев список.

Я очень надеялся, что пересуды насчет Стефанека утихли. Не знаю, что почувствовал бы, увидев его имя.

Вернувшись вечером, Лисица брезгливо передала мне стопку. Про Стефанека ничего не было, мне повезло. Про Ирис упоминали часто, но исключительно в связи с тем, что ее местонахождение по-прежнему неизвестно. После вечеринки по поводу презентации нового альбома она села в свою машину и уехала. Машину нашли на следующий день, припаркованную на узкой бедной улочке. Ирис растворилась в большом городе, как капля воды в океане.

У меня был один ответ на все беды, и я подошел к Дьобулусу и попросил его:

– Найди ее.

– А, твою воображаемую подружку…

– Она не воображаемая. Она настоящая, и она пропала.

– Вот как. И у тебя, разумеется, есть предположение, что с ней стряслось?

– Я уверен, ее все достали, и она сбежала от них. Вот, послушай.

Я запустил пластинку на проигрывателе. Ирис запела про очередную настоящую любовь, в который раз первую и последнюю. Из вежливости Дьобулус послушал немного. Вежливости хватило на полторы минуты, после чего он спросил:

– И?

– Это ужасно.

– Это попса.

– Это по-настоящему ужасно.

– Это по-настоящему попса.

– Это стрихнин в сахарной пудре. Я думаю, ей было очень плохо, когда она записывала эту песню и все остальные. И она была рассержена.

– Все, что я слышу – заурядная песня ни о чем. Твои опасения насчет ее эмоционального состояния кажутся мне надуманными.

Я покачал головой. Я знал голос Ирис лучше собственного, изучил все его нюансы, и отчетливо улавливал в нем новые, тревожащие интонации. Различал нотки гнева, разочарования, злости. Она пропитала сарказмом банальные сладкие строчки, придуманные за нее. Превратила песенки о любви в издевку. Неужели никто, кроме меня, этого не замечает? Она переживала что-то очень серьезное, если позволила своему раздражению испортить альбом окончательно.

Если бы Дьобулус не был Дьобулусом, он бы сказал мне: «Ты всего лишь фанат, вообразивший невесть что. С чего ты решил, что хорошо ее знаешь? Или ты считаешь, что ей нужна компания наркомана и скандалиста, где бы она ни была?» Но он только усмехнулся:

– Ладно. Тебе ее добыть живой или мертвой?

Я был уверен, что ему доводилось задавать подобный вопрос на полном серьезе, поэтому ответил:

– Не смешно.

6. Ирис

You're the kind of person

That I've always wanted to be with.

New Order, “Run Wild”

Через три дня я получил информацию о местонахождении Ирис – маленькая страна, приморский городок. В тот же день я собрался и вылетел к ней. Свою оценку моего поведения Дьобулус оставил при себе. Но хотя бы я решился выйти за пределы дома, преодолев свою агорафобию, уже неплохо. Для меня, во всяком случае.

В самолете я слушал альбом Ирис, самый первый, удивляясь, как по-детски звучал когда-то ее голос. Год назад я не смог бы усидеть на месте, взволнованный предстоящей встречей, но с тех пор во мне многое изменилось, и на пути к Ирис я был ближе к безмятежности, чем когда-либо. От аэропорта я добирался поездом, потом пересел на автобус. Солнце светило ярко, песни Ирис звучали без остановки, и я сам себе казался персонажем из ее клипа.

Я прибыл в полдень следующего дня. Город был совсем маленький – тихие, узкие улочки, неторопливо бредущие прохожие, от жары сонные и равнодушные ко всему. Солоноватый привкус моря в воздухе. Понятно, чем городок привлек Ирис – вряд ли здесь было много ее поклонников.

Я знал, в какой гостинице она остановилась. Не самое роскошное место, но зато ни о чем не спрашивают. В регистрационной книге она указала ненастоящее имя. Я тоже.

На весь первый этаж приходилось всего две душевых. Вода в душе подозрительно походила на морскую. Умывшись, я прогулялся до второго этажа. Номер Ирис был заперт. «Я найду тебя, – подумал я со странным азартом. – От меня тебе нигде не скрыться». Видимо, все эти годы во мне таки прятался сталкер, которого я не высвобождал до тех пор, пока не решил, что мое вмешательство может оказаться жизненно необходимым.

Я посидел в своей комнате, дочитывая книжку, но зеленые ветки царапали стекло, звали меня на улицу. Я закрыл глаза очками и вышел. Даже сквозь темные стекла яркий свет заставлял меня щуриться. Вдоль по улице росли высокие кипарисы – если это действительно были кипарисы. «Как в другом мире», – подумал я. Здесь мне было нечего опасаться. Мое тело было утомленным жарой и влажным от пота, но душа парила в невесомости, поднявшись над зноем. Как далеко ты забрался, вредный мальчик. Или девочка, если тебе так проще. Самое время отвлечься от всего.

Я спустился к морю и некоторое время смотрел на волны. Снова поднялся прогуляться по аллее. Под ноги то и дело попадались гладкие коричневые камушки. Я наклонился поднять один с растрескавшегося асфальта и, выпрямившись, увидел Ирис – она свернула с пересекающей аллею улицы и теперь неторопливо отдалялась от меня.

Я был готов к встрече с ней, но не ожидал, что это случится так внезапно. Ее волосы были рыжевато-русыми, свисали хвостиком из-под широкой соломенной шляпы. Розовое платье – не того изумительного, насыщенного цвета, который я обожал, а тускло, грязно-розовое. Сандалии на ремешках, с плоской подошвой. Привыкшая к каблукам, Ирис немного загребала ногами, что придавало ей неуклюжий вид. Она как будто бы объявляла – своей одеждой, своими опущенными плечами, тем, как она прижимала к себе большую сумку с аляпистым желтым цветком на ней: «Я обычная, заурядная, я такая, как все». Хорошая маскировка, но я узнал ее без труда: очертания ее талии и бедер, тонкие щиколотки и удлиненные икры – все так знакомо, рассмотрено на сотнях фотографий.

Она быстро оглянулась – мелькнуло знакомое лицо, наполовину скрытое под огромными непроницаемо-черными очками. Плотно сжатые губы. Она зашагала чуть быстрее. И я тоже. Она снова ускорилась. И я тоже.

– Ирис, – позвал я.

И она вдруг рванула, как спринтер. «Вот она, погоня за мечтой, – ухмыльнулся я, бросаясь следом. – Причем в буквальном смысле». Благодаря стараниям моей сестры я укрепил ноги, а платье Ирис совсем не годилось для забегов. Сдавайся, деточка. Или раздевайся.

Запыхавшись, она остановилась так резко, что я едва не налетел на нее сзади. Ирис резко развернулась, сняла очки, и из ее глаз на меня обрушилось пламя.

– Ублюдок! – закричала она. – Почему ты меня преследуешь?

Она распылялась еще долго, потакая истерзанным нервам. Пот тек с нее градом, очки, которые она снова нацепила, подпрыгивали на переносице. Я спокойно пережидал. Мне столько раз приходилось выслушивать женские вопли, что у меня выработался иммунитет. Иногда я поднимал руку и делал вид, что смотрю на часы, хотя часов в жизни не носил.

– Ты меня понял? – спросила Ирис. Она снова сняла очки, вытирая мокрый лоб, и я заметил, что ее глаза полны слез.

– Понял, – ответил я мягко. – Но то, что ты сказала, ко мне не относится. И я не собирался сердить или пугать тебя.

– Меня не напугаешь, – возразила Ирис, дрожащими руками водружая очки на место. – Вот что… – она начала рыться в своей большой сумке. Нашла блокнот с мультяшной принцессой на обложке. – Где же ручка, где же ручка… – она вздохнула, расписалась в блокноте губной помадой и, вырвав листок, протянула его мне. – Возьми автограф и, пожалуйста, не приставай ко мне больше. И никому не говори, что видел меня.

Я взял листок.

– Спасибо.

Ирис пошла по улице. Я последовал за ней – след в след.

– Я же просила, не приставай ко мне! – резко развернулась Ирис.

– Я и не пристаю. Я просто иду.

Нервно прижимая к себе сумку, Ирис оглядела улицу. Никого, все попрятались от обжигающего солнца. Я почти слышал, как она говорит себе мысленно: «Успокойся, малышка, успокойся. Что-нибудь придумаешь, всегда придумывала».

– Ирис, я не опасен.

Даже сквозь непрозрачные стекла я ощутил недоверчивое высокомерие ее взгляда. Конечно-конечно-конечно.

– Как тебя зовут? – начала она вкрадчиво.

Узнаем врага. «Кто ты такой, мать твою? Какого хрена ты ко мне привязался? Чего тебе надо от меня, ты, урод?».

– Науэль.

– Ты мой фанат? Или ненавистник? – запоздало решила уточнить она, и я не удержался от сарказма:

– Я спаситель всей твоей жизни.

Ирис усмехнулась.

– Подобные фразы побуждают меня наброситься на тебя с кулаками и спасти свою жизнь самостоятельно.

– О, я не сомневался, что ты поймешь меня правильно. Судя по твоему последнему альбому, толк в пародиях ты знаешь.

Ирис наморщила нос, усыпанный веснушками, обычно скрытыми под плотным слоем тонального крема.

– Мой последний альбом…

– Дерьмо.

Ирис пожала плечами.

– Пусть так. Мне плевать.

Она окончательно замкнулась, повесила на себя замок. Мы шли в молчании, и я не знал, как ослабить ее напряжение. Или выжидал, может быть.

– Так и будешь тащиться за мной? – злобно осведомилась Ирис.

– Так и буду.

– Ладно.

Мы сошли по лестнице к морю. Промаршировав мимо раскаленных лавочек, Ирис выбрала тенистое место под зелеными ветками и села прямо на песок. Я, конечно, устроился рядом. Ирис поставила сумку, раскрыла ее и начала последовательно извлекать из нее разные штуки для устрашения: шокер, перцовый баллончик, складной нож.

– Что скажешь на это?

– Ты смешная. А жизнь кажется небезопасной в наше время – ведь все так вооружились на случай нападения, не знаешь, чего от них ожидать.

С триумфальным «у-у-у!» она выудила ручку – металлическую, серебристо посверкивающую.

– Острая, – предупредила Ирис, хитро прищуривая глаза. Я не мог определить, шутит она или все еще пытается меня запугать. Скорее всего, и то и другое одновременно.

– Отличный арсенал. Ручка особенно впечатляет. Но у тебя не будет повода обратить против меня свое страшное оружие.

– Ты, значит, не маньяк?

– Нет.

– Исчезающий вид. Вот уж не думала, что мне доведется увидеть где-либо, кроме как на картинках.

– Зато у меня множество других недостатков.

– Я надеялась, никто не найдет меня, – сказала Ирис неожиданно плаксиво, и я подумал: «Бедная, что же с тобой случилось?» Мне захотелось сдернуть ее дурацкую шляпу и погладить Ирис по волосам.

– У меня есть знакомый, который нашел бы даже блоху на львином брюхе. Признаю, звучит пугающе… Но ему ты не нужна, а я никому не расскажу о тебе, правда. В некотором роде я сам прячусь.

Ирис убрала очки в сумку. Ее лицо было красноватым от солнца, а вокруг глаз белели круги незагорелой кожи.

– Покажи лицо, – потребовала она.

Я снял очки и предоставил ей мою физиономию. Обхватив мои щеки ладонями, Ирис заглянула в мои глаза так решительно, будто собиралась душу из меня вытянуть для удобства изучения. Даже без макияжа, блестящее и липкое от пота, ее лицо было красивым. Совершенно очарованный, я смотрел на нее доверчиво, как щенок.

– Я тебя видела, – сказал Ирис, отпуская меня. – Где-то. Когда-то. Не могу вспомнить.

– Дважды. Мельком.

– У меня хорошая память на лица… Да, теперь я вспомнила. Ты тусовщик?

Я уже и не знал, что ответить.

– Наверное. Ты… слышала обо мне что-нибудь?

– Если ты имеешь в виду сплетни, то я пропускаю их мимо ушей, – Ирис скривила рот. Она складывала орудия массового уничтожения в сумку. – Сам расскажи о себе.

– Так себе будет история, – предупредил я.

– Ну и что, – дернула плечом Ирис. Лямка платья сползла с начинающегося лупиться плеча. Под ней кожа была такая же белая, как моя. – В любом случае получше тех, что они придумывают, – проследив мой взгляд, Ирис поправила лямку.

– Недавно я прошел курс лечения от наркотической зависимости – а попутно и от всех остальных. Полтора месяца на свободе, а я все еще нервничаю, ожидая от себя сюрпризов. В прошлом меня неоднократно арестовывали за непристойное поведение в общественных местах, оскорбления, оскорбления действием (оскорбление действием у меня отлично получается) и хулиганство. В целом могу охарактеризовать себя как праздного типа без определенного рода деятельности. Бисексуал, склонный к случайным связям.

– Образование?

– Девять классов и кусочек десятого. Бросил.

– Увлечения?

– Музыка. Громкая – чтоб и мне приятно, и соседям противно. Иногда делаю вид, что умею читать. Рисую всякую ерунду и сразу раздираю лист на кусочки, потому что стыдно кому-то показывать.

– Встречаешься с кем-нибудь?

– Год прожил с одним парнем. А потом он покончил с собой, – я вытянул уголок рта в подобии усмешки. – И почему-то мне пока не удалось убедить себя, что я совсем-совсем ни при чем. Чего бы еще рассказать о себе такого же хорошего? Ах да. Я занимался проституцией и снимался в порно. Мне нравится женская одежда. Я умею ходить на каблуках. Я люблю краситься. Я такая лапочка. Рассказываю, и сам в себя влюбляюсь.

– Зато это похоже на правду, – хмыкнула Ирис. – Уж лучше, чем ты бы заявил, что любишь меня с тринадцати лет и сберег свою девственность чтобы преподнести ее мне в дар.

– Девственность не сберег, прости – деньги были очень нужны. Но я действительно люблю тебя с тринадцати лет.

– Ох, – вздохнула Ирис, – сколько таких признаний в любви я слышала. Но как в первый, мне хочется завопить: «Что ты вообразил обо мне? Что я гребаная идеальность? Что я всегда пахну как клубника со сливками? А что, если на самом деле я звезданувшаяся сучка? Так какого хрена ты бросаешься такими тяжелыми фразами, когда ты даже не знаешь меня?»

– Сомневаюсь, что у меня получилось бы кого-то идеализировать, даже возникни у меня такое желание, – я же циничен, как привокзальная шлюха. И все-таки я уверен, что действительно хорошо тебя знаю. Поэтому я здесь.

– Наглость поразительная.

– Изматывающие тренировки не прошли впустую, – пояснил я кротко.

Ирис расхохоталась. Было немного неожиданно услышать этот громкий, искренний смех от женщины, на лице которой только что было такое мрачное, недоверчивое выражение.

– Ты все-таки маньяк. Но выглядишь получше других. И забавный. Ладно, я разрешаю тебе побыть со мной сегодня. Но на постель не рассчитывай. Держи в узде свою разросшуюся за годы безответной любви страсть. Мне, видишь ли, недавно свезло додуматься, что случайные сексуальные связи вредны для меня – ведь после мне так омерзительно грустно, – она поднялась. – Это будет бессердечным и аморальным, учитывая твой недавний выход из лечебницы, если я скажу, что хочу выпить?

– Будет. Но тебе я готов простить что угодно.

– Ого. Вот теперь я почти верю, что ты меня любишь.

Мы бродили по улицам, пока не набрели на ветхую полутемную закусочную, где сели за угловой столик. Местного языка мы не знали, а официант не знал роанского. Десять минут я развлекался, наблюдая, как Ирис делает (пытается сделать) заказ. На нее распространялось главное заблуждение туристов: тебя как-нибудь да поймут, главное – говорить громче.

– Интересно, что он нам принесет, – обеспокоенно пробормотала она, когда официант отошел.

– Ну, если в соответствии с твоими жестами, то осьминога, разделочную доску и корзину для бумаг.

– Я певица, я и не обязана быть сильна в пантомиме, – отмахнулась Ирис. – А здесь симпатично, правда? Напоминает мне о юности.

Ирис восхитили обшарпанные стены и дешевая клетчатая клеенка с неровно обрезанным краем, покрывающая стол. В ее нищем провинциальном городишке одна такая кафешка была на весь город.

– Мы жили в доме под снос, в квартирке на верхнем этаже. Крыша протекала, отчего у нас на потолке появлялись здоровенные пятна. Если побелить потолок заново, вся красота до первого дождя. Но денег на починку крыши не было. Во время ливней приходилось подставлять тазы. Еще у нас не было горячей воды и часто отключали электричество. Зато я возвращалась домой и чувствовала: это мой дом, каким бы он ни был. А потом, когда все началось – здесь… там… нигде. Полгода – и ему хочется смены обстановки. Что за мания покупать дома? Я не успевала привыкнуть. Иногда думала: «Да где я живу вообще?» – Ирис почувствовала, что сказала что-то слишком откровенное и заметно смутилась. Но мне не хотелось, чтобы она останавливалась.

К нашему удивлению, официант принес салат и пиво для Ирис, апельсиновый сок для меня. Ирис сразу запихнула в рот большой лист.

– Ты уверен, что ничего не хочешь? Ну хотя бы осьминога? Или разделочную доску? Мне всегда неловко, когда я ем, а кто-то сидит рядом голодный, – она с наслаждением запила салат пивом.

– Я не голоден.

– Ты не стесняйся, если что.

Я отпивал апельсиновый сок, стараясь не смотреть на пиво. Ирис так и не вспомнила о вилке и набивала щеки овощами, как хомячок. Зрелище, по непонятным причинам, завораживающее.

– Противно смотрюсь?

– Совсем нет. Забавно, трогательно. Мило. Ты всегда ешь салат руками?

– Если он без соуса. И если обстановка позволяет. На официальных мероприятиях мне приходится смириться со столовыми приборами. Только я все никак не могу запомнить, что для чего, и поэтому обычно вообще ничего не ем. Ну да, я деревенщина, была ею и останусь, – Ирис даже не потрудилась изобразить сожаление по этому поводу. – Ты точно ничего не хочешь?

– Точно-точно.

Ирис подозвала официанта и ткнула пальцем в первый попавшийся пункт меню.

– Надеюсь, мне повезет. В прошлый раз, когда я так сделала, мне принесли ведерко горчицы, – ее передернуло. – У меня аллергия на горчицу.

– У меня тоже.

Мы обменялись сочувственными взглядами.

– Тебе, наверное, кажется, что я слишком много ем, – сказала Ирис, пытаясь подобрать такую интонацию, чтобы я не заметил, что она оправдывается. – Но я ужасно оголодала. Долгое время не могла проглотить ни кусочка. Это мое триумфальное возвращение к еде.

– Ешь сколько хочешь. Это нормально.

– В детстве я была пухленькой. Когда мы встретились, на мне еще оставался подростковый жирок. «Толстых звезд не бывает», – сказал он. Вероятно, небо их не выдерживает. Так что я начала худеть, и худела, худела, и опять худела, и мне жутко надоело. Не мое намеренье – сделаться тощей, как бродячая собака, но он указывал: «Теперь ты выглядишь гораздо лучше. А можешь еще лучше». Я была готова сделать что угодно, лишь бы меня похвалили. И даже когда у меня начались обмороки и проблемы с желудком, он не хотел заткнуться: «Очень, очень хорошо. Отлично. Но еще чуть-чуть».

– Он – муж?

– Да, – Ирис с раздражением разломила кусок хлеба. – Зачем я говорю с тобой об этом?

– Наверное, просто хочется.

– Наверное.

Принесли ее заказ.

– Выглядит неплохо, – она так и набросилась.

– Ты сбежала от него?

– От него, от всего.

– И что ты намерена делать?

Ирис пожала плечами.

– Что угодно, кроме возвращения. Он сожрет меня, а его адвокаты догрызут мои косточки. Денег мне хватит еще месяца на полтора… Надо было сразу обналичить все, но я побоялась ехать с такой суммой. А теперь он заблокировал мою карточку. Опять я недооценила его сволочизм. А потом… вот потом и придумаю, что буду делать. Сменю имя на «Уродливый Колючий Сорняк», – Ирис ухмыльнулась. – Устроюсь на работу.

– Это слишком грустно.

– Вот уж что, а работа меня не пугает. Почему-то считается, что если ты звезда, то и ложку вымыть не способна. Этакая ленивая томная дуреха. Попробовали бы вы попрыгать два часа на концерте и еще петь при этом, а до этого встать в четыре утра, провести семь часов в автобусе, дважды прогнать полный концерт на репетиции, ответить на сотню тупых вопросов и написать свое имя три тысячи раз, источая лучезарные улыбки. Да я пахала как лошадь! Я справлюсь.

– Не будет твоих новых песен…

– Да кому нужны мои песни, – с горечью возразила Ирис. – Особенно если учесть, во что они в итоге превратились.

– Они перестали быть твоими.

Она печально кивнула.

– А от твоих даже раны заживали.

– Спасибо.

– Я серьезно, – я дотронулся до ее руки, расслабленно лежащей возле хлебницы. Пальцы Ирис были прохладными, кожа нежной, и на секунду меня охватило чувство искрящегося счастья.

– Прости, что я так безобразно наорала на тебя. Если честно, я ужасно испугалась, – наши глаза встретились. Эта Ирис была гораздо старше той, которую я увидел когда-то на журнальной обложке. Она превратилась в язвительную, разочарованную, немного уставшую от всего женщину. Но ее взгляд остался прежним: наивным, нежным, заинтересованным. Чистый взгляд большого ребенка.

– Я понимаю. Все в порядке.

– Что-то я совсем с тобой заболталась… – ее глаза раскрылись шире. – Непонятно, – прошептала она. – Необъяснимое чувство. Как будто мы знакомы очень давно. Словно ты мой лучший друг или вроде того. Знаешь все обо мне.

– Я действительно твой лучший друг.

Ирис мотнула головой. Времена изменились. Она была уже не столь легковерна.

– Ну и мысли. Похоже, я перегрелась.

Когда мы вышли на улицу, солнце уже убавило яркость, готовясь к закату. Какой бы путь мы ни избрали, мы все равно пришли бы к морю, которое притягивало нас, как магнит. Мы бродили по влажным камням, ощущая на ступнях брызги волн, и, освободив болтунов в себе, уже не могли заточить их обратно. Наговорили слов на целый океан. Мы вспоминали все ее лучшие песни, простые и невинные, вроде «Осень, прощай», «Море» и «Удача».

– Тексты моих песен часто критиковали за излишнюю простоту. Я с этим не согласна. Что значит, «слишком простые»? О чем, по их мнению, должны быть мои песни? О тригонометрии? Я пою о чувствах. Если они прозрачны и очевидны, почему я должна намеренно усложнять их? «Я люблю тебя» говорят не для того, чтобы казаться умнее. Я не пытаюсь кого-то чему-то научить, я делюсь эмоциями. Если мне весело, я напишу радостную песню, и, возможно, она улучшит чье-то настроение. Если мне грустно, то что ж, люди любят грустить под музыку, и моя песня составит кому-то компанию.

– Я думаю, они боятся.

– Чего?

– Твоей искренности. Я подозреваю, у нас не принято говорить о чувствах. В том числе и в музыке.

– Это ужасно неправильно, то, что сейчас происходит в музыкальном мире, – рассказывала Ирис. – По-настоящему мерзко. Напоминает крысиную грызню из-за куска сыра, и ты в этой заварушке: «Может, я уже спою что-нибудь?» Но тебя никто не слушает. Ты звезда, талант, исключительная персона… все об этом говорят, но на самом деле тобой помыкают как последней горничной. Всем плевать на твое мнение. Если у тебя есть свои взгляды, то тебе придется сражаться не на жизнь, а на смерть, чтобы отстоять их. И я начала проигрывать. Я потратила все силы, кончилась. Мне пора на помойку.

После выпитой в кафе кружки пива Ирис успела закинуться парой коктейлей, и ее слегка пошатывало. Я подставил ей плечо. То, о чем она говорила, было отнюдь не весело, но она оставалась спокойной, перечувствовав и передумав на эту тему уже так много, что никаких эмоций не осталось.

– Я была очень наивной или очень глупой. Я представляла, что заниматься музыкой – это процесс создания. Тебе позволяют считать себя творцом, но лишь поначалу – чтобы удержать, вовлечь тебя. А потом ты обнаруживаешь, что музыка – это бизнес. Всего лишь. И тебе не позволят относиться к ней иначе, потому что люди, вкладывающие в этот бизнес деньги, не дадут тебе свободу и возможность экспериментировать. Им нужна гарантированная коммерческая успешность. А ты исполнитель, подчиненный. Но, в отличие от обычного офисного работника, ты даже не можешь уволиться, потому что в контракте, который ты подписал в твои пятнадцать-шестнадцать лет, не удосужившись прочитать внимательно, тебе грозит за побег чуть ли не повешение. Штрафы съедят все, что ты заработал, и если ты все-таки уйдешь, то с голой задницей. Даже твоя музыка тебе не принадлежит, что оговорено в том же контракте – с использованием максимально сложной юридической терминологии. Они знают, что делают. Да даже если бы ты и не был юным дебилом и вдумчиво оценил предлагаемые условия, разве решился бы ты отказаться? Может быть, это твой единственный шанс. А ты так хочешь петь. Ты хочешь, чтобы тебя услышали.

Ирис споткнулась. Я поймал ее за локоть.

– Ладно, дальше, – пробормотала она. – Ты записываешь первую песню, и даже если тебе слишком часто указывают, что делать, пока это не очень напрягает. Появляются фанаты, и это льстит. Я вам нравлюсь? Я? Как такое может быть? Ты пока не представляешь, что через год-другой начнешь тонуть в этом внимании и не сможешь почесать нос, чтобы тебя не сфоткали и не откомментировали: какая же свинья, чешется на людях. Кроме фанатов появятся еще и ненавистники, которые будут орать про тебя гадости на каждом углу и которых твои охранники будут прогонять с твоих выступлений, разбивая об их головы те самые помидоры, что принесли с целью запустить в тебя, – Ирис невесело улыбнулась. – Это было чересчур. Я не ожидала такого. А может, я просто требую невозможного? Ведь так не бывает, чтобы все-все-все тебя любили. Кому-то ты придешься не по душе.

– Покажи мне того, кто мечтает, чтобы его ненавидели, Ирис.

– Ты прав… Я подбадривала себя, держалась. Ведь кроме плохого, было и хорошее. Концерты, ощущение собственной силы, поток обожания от толпы, который течет сквозь тебя, наполняет каждую твою клетку. Мои глаза никогда не блестят так, как после концерта. Много хорошего… Да даже то, что, хотя я могла позволить себе любую одежду, мне почти не приходилось ее покупать! Любой модельер был рад подарить мне платье из своей новейшей коллекции. Разве в тринадцать лет я могла хотя бы вообразить такое? А теперь все закончилось… и из меня как сердце вырвали. Но мне больно не из-за платьев. И не из-за утраченной любви поклонников.

– Ты про последний альбом?

– Да. Я была обязана его записать. Паршивый контракт. Я совсем рассорилась с прессой. Меня замучились пинать. Музыка-то у меня примитивная, и вообще не пора ли заменить меня кем-то посвежее? Мои боссы насторожились. Подняли уши, как сторожевые псы. Задумались, а не позволяли ли мне слишком много. Давно пора взять меня под строгий контроль. Когда мы занимались предыдущим альбомом, каждая написанная мною песня протаскивалась через целую комиссию, и, бедная, возвращалась ко мне вся в синяках. Мне говорили: «Это слишком прямо. Слишком провокационно. Слишком глупо». Обливаясь слезами, я выдергивала из песни кости и превращала ее во что-то невнятное, способное втиснуться в ту форму, которую они мне предоставили. А на записи последнего альбома я могла бы вообще не присутствовать. Раз к написанию текстов и музыки меня не допустили, так еще и спойте кто-нибудь за меня, так, как вам надо, и возьмите мое имя, которое уже тоже не мое. Но меня приволокли в студию. Я ненавидела их всех и все, что они придумали. Сопли с сахаром. Возможно, раньше я исполняла похожие песни, но тогда я верила в то, что пою, а не думала о том, как продать больше записей и заработать больше денег. Да, я была идиоткой, но я была искренней.

– Главное достоинство твоих песен, – согласился я.

– В общем, я ужасно рассердилась и устроила им балаган. Но никто не заметил! Представляешь? – Ирис рассмеялась. – Они так привыкли прятать злобу за улыбочкой в тридцать два зуба, что не увидели, что не так в этой записи, – она шлепнула себя по губам. – Заткнись-заткнись. Я тебя еще не достала?

– Нет.

– Я слишком долго молчала и теперь не могу остановить себя. Это словно наконец-то напиться после долгой жажды.

– Я сам напросился.

– Точно, – она смотрела на меня очарованно.

Я показал на темную отметину у нее на запястье.

– Ткнула сигаретой?

– Ага. Он сказал мне: «Немедленно затуши сигарету». Больше не буду так делать. Больно.

– «Голая» фотосессия – это выходка из той же серии?

– Да. Он спровоцировал меня заявлением, что я испортила свою репутацию дальше некуда. Я успешно доказала ему, что он был неправ. Ладно, давай поговорим о тебе.

– Что ты хочешь обсудить?

– Как тебя лечили? Почему твой парень покончил с собой? И что было до этого?

Мне было удивительно легко пересказать Ирис раздражающую историю моей жизни. Я так привык разговаривать с ней мысленно, что в этой откровенности не было ничего нового. Я не боялся, что она осудит меня. Ирис была для меня чем-то хорошим по определению, мой источник утешения, тот человек, чей мягкий голос звучал для меня даже в самые черные периоды, когда я был отвратителен всем. Можно ли сказать, что я ее идеализировал, если в реальности она оказалась именно такой, как я представлял?

Потрясенная, Ирис слушала меня в полном молчании, и только на ее лице быстро сменялись эмоции. Я старался не обращать внимания на ее реакцию, сухо, отстраненно перечисляя события.

– Я потрясена, – пробормотала Ирис, когда я закончил, и вытерла ладонями мокрые щеки. – Нет, я в ужасе.

– Просто прими это, как факты, прочитанные в энциклопедии.

– Как ты с этим живешь? – она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– А куда мне деваться-то? – усмехнулся я.

На морской поверхности дрожали розовые полосы. Солнце садилось в море. Как в сказке. Мне все еще было немного странно. Я был привязан к ней долгие годы. Нигде и повсюду, она была рядом, находясь в отдалении. Когда я был усталым, безразличным, опустошенным до самого дна, Ирис превращалась в фотографию на журнальной странице, изображение на конверте пластинки, в песни, написанные человеком, который меня не знает, и которые относятся не ко мне. Но иногда – в моменты, когда я отчаянно нуждался в чьей-то близости – я представлял ее так отчетливо, что казалось, только руку протяни.

Только руку протяни. И одно видение сменялось другим. Образы непостижимого, непозволительного счастья. Большего, чем я заслуживаю или могу выдержать. Я спрятал ладони в задние карманы джинсов и сказал:

– Мой самый любимый цвет – розовый. Как обложка твоей первой пластинки. Когда я слушал ее, все неприятности отступали. Я как будто бы перемещался в пространство, где я свободен от себя, от других, где меня ничто не угнетает. Ты относишься к людям иначе, чем я, ты добрее… И, вслушиваясь в твой голос, иногда мне удавалось представить, как это – быть тобой, без моих заморочек и злости. Это было так приятно. Видимо, у меня установилась ассоциация, и розовый цвет бодрит меня, когда я в унынии, и успокаивает, когда я в тревоге. Это цвет тебя. Звучит глупо, но в розовых футболках я ощущаю себя защищенным, как в бронежилете.

Ирис рассмеялась.

– Ты устанавливаешь прочные связи между вещами, чувствами и явлениями. Я это уже заметила.

– Слишком прочные. Например, моя мать внушала мне отвращение. Я едва мог смотреть в ее сторону. Мне были неприятны даже вещи, к которым она прикасалась. Отторжение на физическом уровне. Когда мне приходилось есть еду, которую она готовила, меня слегка подташнивало. До сих пор домашним блюдам я предпочитаю те, что продаются запечатанными в пластиковые коробочки. Я вырос на шоколадках.

– Однако здорово ты вырос на шоколадках, – улыбнулась Ирис. – Звучит слегка социопатично. Но «отторжение на физическом уровне» – это мне хорошо понятно.

Она вдруг погрустнела.

– Так спокойно здесь. Буферная зона между Льедом и неизвестно чем. Ненавижу Льед. Этот город выжирает людей. В нем так легко сойти с ума… и я тоже сошла.

Я догадывался, что разлад в отношениях с мужем и звукозаписывающей компанией был не основной проблемой Ирис, но не стал ее расспрашивать. Держался с ней осторожно, словно боялся спугнуть. Она была хрупкая, как бабочка, как цветок.

– Забудем обо всем. Ты когда-нибудь плавал в море одетым?

– Нет.

– Самое время попробовать.

Она широко улыбнулась и потянула меня за собой в морскую волну, нырнула отважно, как рыба. И ее искреннее веселье, не погасшее в ней после всех дождей ее жизни, хлынуло от кончиков ее пальцев к моим, в меня. Шляпу Ирис, неосторожно оставленную на берегу, похитила волна, что Ирис ужасно рассмешило. Она совсем разошлась и все порывалась броситься за шляпой вплавь, но я удержал ее.

Мы вернулись в гостиницу далеко за полночь, падая с ног, в мокрой одежде, пахнущие морем. Наши взлохмаченные волосы торчали, как солома. Свет в коридоре не горел, и мы пробирались на ощупь. Ирис жила в последней по коридору комнате, даже в темноте легко найти.

– Погуляем завтра? – спросил я, хотя не сомневался в ответе.

– Конечно, – она зазвенела ключами, отыскивая в темноте замочную скважину. Дверь скрипнула, и после пяти секунд тишины Ирис вдруг прижалась ко мне всем телом. – Как сложно расстаться с тобой, – ее теплые пальцы коснулись моего лица, и я закрыл глаза, раздираемый запретами и страстью. Мелькнула мысль: если она позовет меня к себе, что я буду делать? Я просто не смогу отказаться. Но Ирис только коснулась моих губ своими, совсем легонько, и исчезла, а я остался – потрясенный, в вихре нетерпения, желания, страха, разочарования и радости.

Когда я спускался к себе, у меня ноги заплетались.

Лежа в постели той ночью – не пьяный, не обдолбанный и один – я чувствовал, как счастье плещется во мне, словно волны. Я устал, но ощущал, что во мне много, много силы. Мне не было нужно ничего, потому что на этот раз я был полон. Я радовался перерыву, позволяющему мне окончательно прочувствовать сегодняшний день, и ждал, когда наступит завтра. Я понравился Ирис. И себе тоже. Я был с ней добрым, терпеливым и понимающим. Будь я таким со Стефанеком, хотя бы изредка, был бы у нашей истории лучший финал? Моя злость на него окончательно испарилась. Я вспоминал его… каким он был, когда был настоящим… и по-настоящему хорошим. Он сошел с ума, он заблудился – я готов был оправдывать его до бесконечности.

Многие вещи, прежде непонятные, становились очевидными. Дьобулус решил бы эту загадку за тридцать секунд, но я был слишком глуп, чтобы хотя бы подумать о решении… Стефанеку была нужна любовь. Его усиливающаяся жажда славы и внимания была лишь искаженным выражением этого желания. Он пытался заполнить зияющие пустоты его нелюбимости, но кроме любви, их нельзя было заполнить ничем другим. Он просил ее у меня, но не получил, хотя я не был к нему равнодушным. Я был… жадным. Я никогда не признавался, как отношусь к нему. Отчаявшись получить необходимое, он умер. Если бы я понимал раньше, какая потребность управляла его поведением, смог бы я остановить его саморазрушение? Мне хотелось сказать ему сейчас: «Я люблю тебя. На самом деле. Правда. Просто я идиот».

Утром Ирис уже была у моей двери.

Мы сплелись с ней так прочно, как склеились. Мы не походили на новых друзей, скорее на старых, встретившихся после долгой разлуки. Не могли оторваться друг от друга. Мы слонялись по раскаленным улицам, купались в море, устраивали пикники на песке. Оба чересчур белокожие, мы страшно мучились, получая солнечные ожоги, вместо того чтобы загорать, как нормальные люди. С покрасневшими лицами, худые и высокие, мы выглядели странно похожими. И говорили, не умолкая. У Ирис на все было свое мнение, что меня забавляло. Я рассказал ей об «Убийце», рассказе, зацементировавшем мою плохую репутацию.

– Публика сочла историю о парочке «агрессор – жертва» доказательством, что я издевался над Стефанеком и довел его до самоубийства. Но в действительности Стефанек не писал этот рассказ. Это сделал я, пытаясь выразить, как ощущал себя в тот период. Это я был хищным, как Актиния, и одновременно хрупким, как Орхидея. Я пинал себя, и презирал себя, и говорил себе каждый день: «Неужели ты настолько ничтожен, что не можешь просто прервать свою жизнь? Убери себя, сделай хоть что-нибудь правильно».

– Ты пытался прояснить ситуацию?

– Это бесполезно. Они поняли так, как хотели понять, и уже не заберут свои мнения назад.

Ирис покачала головой.

– Люди любят осуждать. Злость хлынет по любому удобному руслу. Но нужно же попытаться разобраться, даже если это очень сложно. Я предпочитаю думать, что человек не плохой, пока не доказано обратное.

И она действительно пыталась разобраться, осмыслить причины, прежде чем осудить действие. Иногда она рассказывала мне о чем-то – и втайне я поражался ее мягкости. Я ненавидел свою мать за бесхребетность, но Ирис не была слабой, безответной и бездумной. Она просто была доброй, сочувствующей. Все еще безыскусная провинциальная девушка, привыкшая бродить на свободе, она с трудом подчинялась правилам и плохо усваивала общественные стереотипы. Муж приложил значительные усилия, чтобы обтесать ее и приучить производить правильное впечатление – и, думаю, это была одна из причин, почему она была так на него сердита. Она воспринимала необходимость быть неискренней как насилие над своей личностью. В клетке условностей она задыхалась и теряла перья.

Мне припомнилась свалка, которую устроили ее фанаты во время раздачи автографов. Когда ее охранники, в попытке усмирения, начали колошматить фанатов, Ирис бросилась в толпу. Поведение охранников ее по-настоящему взбесило – взрослые люди без зазрения совести мутузят пусть психованных, но все же подростков. Она даже врезала самому ретивому. В итоге каким-то образом ей удалось всех утихомирить, а в желтой прессе написали, что она совершила страшную дурость, ведь ее саму могли порвать на сувениры. Фотографии, на которых хрупкая Ирис терялась в толпе, действительно пугали. Когда я указал ей на неосторожность того поступка, она только сделала смешную рожицу:

– Я всю жизнь сначала делаю, потом думаю.

– Я бы назвал это «спонтанностью».

– Ты прав, – прыснула Ирис. – «Спонтанность» звучит лучше, чем «глупость».

С Ирис я начинал видеть себя ее глазами. Если отбросить все маски, я хорошо понимал, кто я. Дешевка. Я как ненужная безделушка: яркий и красивый, но все, на что я способен – мозолить глаза и собирать пыль. Однако для нее я был кем-то, кто намного сложнее, в ком перемешалось так много всего, и хорошего, и плохого. Кем-то не испорченным по своей сути, но ужасно запутавшимся. Ирис верила, что, даже наделав ошибок, человек способен измениться к лучшему, исправиться. А я верил, что с возрастом люди только становится хуже. Я рассказал ей о своем правиле не доверять мужчинам старше тридцати.

– Что-то в этом есть, хотя я не считаю это правильным. Но у некоторых с возрастом возникает… пресыщенность, – она вспомнила что-то и вздрогнула. – Наверное, пресыщенность – качество, которое я нахожу одним из наиболее отталкивающих.

Я понял, чья пресыщенность имелась в виду. Ее мужу надо было очень постараться, чтобы Ирис начала так к нему относиться. Нет, она не возненавидела его, но полностью отказала ему в своей любви. Постепенно я узнавал подробности их брака, и мне становилось понятным то отвращение, которое сквозило в ее голосе, когда она говорила о супруге.

Она была очень юной, когда они познакомились, он же был воплощенной уверенностью. Ему подчинялись миры, о которых она не могла и мечтать. Он раздул тлеющие огоньки ее надежд в костры и в мерцающем красном свете предстал перед ней чуть ли не полубогом. Ирис не перечисляла свои чувства и иллюзии, но мне было яснее ясного. Банальнейшая история. Тебе четырнадцать лет, мама с папой тебя любят, и ты пока еще живешь в не изгаженном мире. Ты не способна поверить, что кто-то может смотреть тебе в глаза и врать, не краснея (потому что ты сама никогда бы так не сумела). Обожать тебя в эту секунду и забыть в следующую (ты считаешь себя уникальной, но для него такие уникальности уже давно все одинаковые и легкозаменяемые). Выволакивать из твоей головы твои самые интимные мысли и оставаться холодным (ведь то, что шокирует и потрясает тебя, он уже изучил досконально).

В полутемном кафе, под гул работающих вентиляторов, она решилась рассказать мне.

– Он так говорил со мной, так прикасался, что я таяла, как масло в жаркий день. Но даже после того, как мое сопротивление окончательно гасло, что-то нашептывало мне: «Ему все удается безупречно. Идеальное действие, идеальный эффект. Отрепетировано. Проверено на многих». Когда позже я обнаружила, что с самого начала он был нечестен со мной, я возненавидела притворство, вранье. Теперь даже комплименты терпеть не могу, – она рассмеялась. – Не знаю, зачем он на мне женился. Может быть, ему нравился сам факт обладания красивой девушкой, моложе его почти втрое, каждый день становящейся все более известной. Но очень скоро я надоела ему. Не то чтобы он совсем потерял ко мне интерес. Просто объяснил, что я не настолько хороша, чтобы быть единственным объектом его внимания…

Ирис вращала в пальцах ярко-розовую коктейльную соломинку, забытую кем-то на столике. Мой взгляд постоянно соскальзывал к узким ногтям, покрытым облупившимся лаком, и мне было сложно вникать в слова. Или я просто не хотел выслушивать очередную историю о болезненном падении. Потому что это была Ирис. Кто угодно заслуживал разочарования, унижения, горечи, но не она.

– Я не сразу поняла, что он имеет в виду. Я отказывалась понимать и позже, когда наша спальня начала превращаться в нечто среднее между цирком и нудистским пляжем. Я была ужасно растеряна. Что мне делать в этой ситуации, если я не могу контролировать его и не могу разжалобить? Я все еще была влюблена в него и считала, что семья – это не то, что можно разрушить из-за одного «мне не нравится, что…» Я была убеждена, что он разбирается в жизни лучше меня. Так, может, он прав – не стоит придавать сексу избыточное значение? И неужели я действительно рассчитывала, что всю жизнь останусь верной одному человеку, которому на это и сказать нечего, кроме как «зануда»? Более того, он настаивал на обратном. «Учись развлекаться, милая. Это глупо и так по-детски – не брать удовольствие только потому, что ты боишься его взять». Я же считала, что стремительно выросла, как только началась моя «взрослая жизнь».

Не выдержав, я выхватил у Ирис розовую соломинку и бросил ее на пол. Ирис проследила за соломинкой пустым взглядом, продолжая свои признания со все той же отчужденной интонацией:

– Мне просто требовалось… несколько подтверждений. Сексуальное безумие казалось вполне уместным на фоне моих сумасшедших будней: один город, второй и третий за два дня, макияж, яркий, как оперение тропической птицы, множество людей, крики, музыка и танцы до одурения, иссушения, помрачения. Вокруг меня было много огней – софиты, фотовспышки, сверкающие драгоценные камни. Я не могла ни на секунду замереть в потоке – я была обязана успевать за ним. Я должна была быть смелой, раскрепощенной, может даже провокационной, и это был отличный способ стать менее застенчивой.

Ее монолог прервал подошедший официант. Он поставил бокал светло-голубого коктейля передо мной, стакан апельсинового сока перед Ирис. Я наклонился к коктейлю и понюхал: резкий запах алкоголя. Мы поменялись напитками. Прежде чем снова заговорить, Ирис выждала минуту, чтобы официант удалился за пределы слышимости, хотя едва ли он мог понимать роанский.

– Поначалу мне было весело. Я еще не совсем привыкла к сигаретам, алкоголю и прочим вещам, что позволяют преобразить мироощущение до неузнаваемости. Не знаю, куда делись мои мозги, но, пытаясь заглянуть в собственный разум, я обнаруживала лишь обжигающе яркий свет. Я ощущала себя такой опытной, по-настоящему бесстрашной. Море по колено. Мне нравилось чувство свободы, возникшее, когда моя последняя робость ушла. Казалось, теперь-то я догнала его, мы на равных – оба взрослые. А на самом деле взрослела я медленно и, видимо, к двадцати годам дотянула до переходного возраста со всеми последствиями: склонность к хулиганству, безответственность, полная неспособность понять, что «весело» и «хорошо» вещи не только разные, но иногда прямо противоположные.

Наши взгляды столкнулись. В зрачках Ирис плескалась ирония. Если это позволит тебе пережить воспоминания без душевной травмы, то обесценивай свои чувства, милая, обесценивай.

– После наступления темноты мне хотелось, чтобы ночь длилась вечно, полная веселья и мерцающих огней. Но все чаще огни угасали преждевременно, прекращали слепить меня, и с наступлением рассвета все представало отчетливым, серым и неожиданно безобразным. Как лицо девушки, золотившееся в вечернем освещении, но утром, едва прикрытое полустертым слоем косметики, оказавшееся помятым и невыразительным. Я лежала рядом и размышляла без каких-либо эмоций: «Зачем она здесь? Зачем я?» Без понятия. Ненавидела эти пробуждения… Затем все разбредались в разные стороны, как будто стремились поскорее забыть все случившееся. Но мне и моему мужу приходилось хуже всех, потому что мы оставались вдвоем. Без сил и желания прожить очередной день. Все казалось отвратительным. Это было странное чувство.

О да, я знал это чувство. Как будто ты проглотил конфету с начинкой из битого стекла. Удерживая себя от комментариев, я отпил из бокала Ирис и поставил его обратно.

– Мое отторжение росло, – продолжала Ирис. – Он сам подтолкнул меня к понимаю, что он такое. Он следил за каждым моим шагом, вслушивался в каждое мое слово – кроме тех, что обращались к нему. Он поощрял сексуальность, но в пределах разрешенного: будь привлекательной, но так, чтобы не раздражать целомудренную общественность. Я же норовила что-нибудь ляпнуть в интервью, за что он ужасающе, до белого каления, сердился на меня. И я не могла не подумать: «Ты утверждаешь, что все это правильно. Что только трусливые кретины отказываются от удовольствий. Но тогда почему ты хранишь свои развлечения в тайне? Чего ты боишься? Мнения трусливых кретинов? Или тебе просто стыдно, потому что ты знаешь: то, что ты делаешь – плохо?» Мои глаза начинали видеть, и я замечала: его нетерпимость к чужим ошибкам, жесткость, чопорность. Он был само приличие – когда дело касалось других. Ты говоришь, что гомосексуалисты заслуживают тюремного заключения за извращение законов природы, но сам щупал подозрительного много парней, дорогой. И если бы только щупал. Она бесит тебя, потому что разведена трижды, но и тебя нелегко выдерживать, милый, и, кроме того, ты стал порицать ее лишь после того, как она отказалась продолжить вечеринку в твоей спальне. И почему ты говоришь, что одна таблетка еще никому не повредила, если я видела ту модельку, которая тебя ими снабжает, и ей едва хватает сил таскать собственные кости? Ты полагаешь, она начала сразу с горсти? Он сказал: «Что это? Язвительность тебе не идет». Я ответила, что язвительна не для красоты, а потому, что меня переполняет горечь. Он сказал, я стала унылой. Я ответила, что просто я перепробовала все, и теперь мне слишком весело.

Ирис подцепила свой бокал и разом опустошила его наполовину. Я погладил кончики пальцев ее руки, лежащей на столе, но Ирис была так напряжена, что не почувствовала мое прикосновение.

– Почему раскаянье приходит так поздно? Однажды я вдруг перегорела, как лампочка. Мой терпение кончилось, и я задалась вопросом, зачем делаю то, что заставляет меня себя ненавидеть. Все еще пытаюсь спасти наш брак? Но мы давно добрались до края, собственно, уже падаем. Кто-то по-любому сломает себе шею, скорее всего – я. Моя влюбленность умирала медленно, в процессе заполнив всю меня черным пеплом. Мне было противно вспоминать, что когда-то я любила его. И еще противнее думать, что я соглашалась на все ради любви, которой с его стороны никогда не было. Эй, после моих признаний я еще не стала тебе омерзительна?

Ирис посмотрела на меня так жалобно, что мое даже посыпанное блестками сердце заныло.

– Нет. Я люблю тебя.

Она потянулась через стол и поцеловала меня, а потом уронила лицо на ладони и заплакала. Я рассеянно мешал трубочкой свой осточертевший апельсиновый сок и ждал. К счастью, это не заняло много времени. Слезы Ирис походили на летний дождь. Она мгновенно поднялась к самому пику и быстро успокоилась, только еще некоторое время дрожала, пока болевые импульсы не угасли. Мы были вместе неделю и два дня, и она целовала меня все чаще, что не входило в мои планы. Если бы я ехал сюда с намерением трахнуть Ирис, то меня следовало бы сжечь заживо, чтобы избавить мир от такой мерзости. Я понимал, что лишь мои усилия держаться на расстоянии удерживают нас от постели. Временами это казалось неизбежным, как зима, так же, как и ее чувства ко мне. Она слишком открылась, и ситуация напоминала ту, что возникла у меня с Октавиусом во время психотерапевтических сессий. Я не предполагал такого. Это я ее хотел; мне не приходило в голову, что она может захотеть меня.

После поцелуя на губах осталась горьковатая сладость ее коктейля. Послевкусие как после поцелуя со Стефанеком.

– Думаю, хватит тебе пить. Как говорил мой психотерапевт: новая проблема не избавляет от старой.

Послушно кивнув, Ирис отодвинула бокал с остатками голубой жидкости. Я равнодушно скользнул по нему взглядом – никаких спазмов в горле, никакого голода или жажды. Сложно определить это чувство, застрявшее в моей голове, не в теле.

– Все, я совсем успокоилась. Честно, – аккуратно стерев слезы с нижних век, Ирис посмотрела на кончики пальцев – жест человека, привычного к макияжу (свойственный и мне). Однако сейчас, как и в предыдущие дни, она была не накрашена, позволяя коже свободно дышать. Мы разве что сменили невзрачный «маскировочный» цвет ее волос на медово-золотистый – точно такой же оттенок был у нее в клипе «Если ты ищешь Виэли».

Подозвав официанта, с которым я уже наловчился кое-как изъясняться, я заказал новый напиток для Ирис – клубничный сок, лимонад, киви. Никакого алкоголя. Затем прикоснулся к белой полоске на ее пальце – вчера Ирис сняла обручальное кольцо и выбросила его в море.

– Забавно, – пробормотал я. – Ты можешь рассказать мне тысячу грязных историй о себе, с отягчающими подробностями, и, даже изрядно заскучав, я не начну относиться к тебе хуже.

Наверное, Ирис что-то уловила в моей интонации, потому что спросила:

– А как ты относишься к себе?

– Не знаю, – я потянулся к стакану с апельсиновым соком.

– Это не ответ. Давай честно – как ты относишься к себе?

Я втянул в себя воздух и на секунду прикрыл глаза. «Это Ирис, – мысленно напомнил я. – Это Ирис».

– В том, что случилось со мной в детстве, не было моей вины – изначально, во всяком случае. Но в результате я оказался навсегда опорочен. Со мной стало можно все, ведь я все равно испорчен. Обычно я делаю вид, что мне плевать. Но в какие-то моменты… ощущение собственной мерзостности становится совершенно невыносимым.

– «Опорочен», «испорчен»… о чем ты вообще? – Ирис ухватила меня за запястье, заставляя опустить стакан с соком, зависший на уровне моего лица. – О сексе? – поразилась она, заглянув в мои глаза. – Типа, секс грязный? И ты теперь весь в отпечатках пальцев или вроде того?

Я растерянно пожал плечами, уклоняясь от ответа. Подошедший официант поставил перед Ирис бокал и, ощутив разреженную атмосферу, с любопытством покосился сначала на Ирис, затем на меня. Вероятно, в этот момент он жалел, что не знает нашего языка.

– Занимаясь сексом впервые, я была поражена: этот процесс оказался таким чистым, – задумчиво протянула Ирис, в очередной раз дождавшись отбытия официанта. – Кожа… прикосновения… и ты максимально включена в реальность, обнажена и приближена к своей природной сущности. Все так просто; и непонятно, зачем столько запретов, предрассудков, почему люди культивируют в себе этот вечный стыд. Сам по себе секс не способен нас запачкать. Это соприкосновение с некоторыми людьми заставляет нас ощущать себя грязными. То есть… если после секса с кем-то возникают сожаление и отвращение… так ведь они всегда возникают, если впускаешь в свою жизнь или душу недостойного человека. Позволяешь ему пользоваться собой, неважно, каким образом.

– Я не очень понимаю, к чему ты ведешь, Ирис.

– К тому, что ты не хуже других. Твоя идея пожизненной запачканности абсурдна, – Ирис взяла свой бокал и сделала быстрый глоток – ей не нравился вкус алкоголя, поэтому все крепкие напитки она пила залпом. Обнаружив, что этот коктейль – безалкогольный, она начала цедить его мелкими глоточками. – Просто тебе не повезло с людьми.

– Или им не повезло со мной.

Ирис вздохнула и закатила глаза: «Тебя не переубедить».

– Однажды я изменила мужу, – она сняла с края бокала листик мяты и сунула его в рот. – Изменила – это когда без его разрешения. С его позволения я ему раз пятьдесят «изменяла». Я призналась ему, и он сделал вид, что рассердился. А я притворилась, что верю в его обиду. Нелепо. Жалкая попытка. Чего я пыталась добиться? Задеть его? Невозможно. Просто выебала саму себя зазря, – она рассмеялась и закашлялась, захлебнувшись коктейлем. Я похлопал ее по спине. – Так что теперь я слегка побитая жизненным опытом и чудовищно разборчивая. Мы с тобой во многом схожи, да?

– Не уверен насчет разборчивости.

Рассчитавшись, мы ушли на пляж. Предшествующий разговор не поощрял к веселью, но мы почему-то развеселились. Бегали по пустынному берегу, пока Ирис не порезала ногу о ракушку. Я промыл порез минеральной водой из бутылки и заклеил пластырем, который Ирис носила с собой на случай мозолей.

– Спасибо, – поблагодарила она.

В сумерках ее глаза приобрели оттенок синего. Я подумал, что синий цвет глаз всегда будет напоминать мне о поражении и потере.

Мы прилегли рядышком, опираясь на локти. Волны с шумом и плеском наплывали на берег. Мне было, в общем-то, плевать на природные красоты, но лучше уж сосредоточиться на них. Не думать о том, какая Ирис красивая – растрепанная, несовершенная, не отретушированная, близкая. Разговоры помогали отвлечься, но в периоды молчания не замечать происходящее между нами становилось все сложнее. Даже от Ирис, обычно мягкой и расслабленной, исходило напряжение. Я боялся той минуты, когда страсть расхрабрит ее настолько, что она станет равнодушной к последствиям.

Я все пытался придумать, что бы сказать, любую ерунду, лишь бы перенаправить ее мысли в другом направлении. Но в голову приходило только: «Знаешь, каждый раз, как мы порезвимся с тобой в море, мне приходится вспоминать мою мамочку, прежде чем выйти на берег. Обычно ее хватает для того, чтобы в три секунды повисло все, что может и что не может, но с тобой мне требуется все больше времени, чтобы успокоиться. Я даже начинаю жалеть, что моя мамаша не была еще противнее. Не уверен, что ты меня поймешь, но хронический стояк – это очень утомительное явление. Здорово, что я ношу такие узкие джинсы, которые позволяют мне сохранять относительно приличный вид, но из-за них же столько страданий». Впрочем, едва ли, заявив такое, я смогу отвлечь ее от себя.

Я покосился на Ирис – она старательно избегала смотреть в мою сторону. Но спустя минуту вдруг положила ладонь мне на живот.

– Напряженный, – она повернула лицо ко мне. Даже на покрасневших от солнца щеках было заметно, как жар прилил к ее коже. Глаза туманные, точно она пьяна или только что проснулась. – Это я тебя так нервирую? – она провела кончиками пальцев вверх-вниз, от груди и до живота, и я зажмурился, ощущая себя совершенно беззащитным под ее щекочущими прикосновениями.

– «Нервируешь» – не то слово.

Хорошо, что она не стала уточнять, какое слово верное, но ее пальцы легли на мою щеку.

– Ты хороший, хороший, – бормотала она, приближаясь ко мне, пока мы не соприкоснулись носами.

Я попытался возразить, что я плохой, по-настоящему отвратный, но голосовые связки обмякли, и у меня получился только беспомощный выдох. Я посмотрел в ее глаза, на журнальных страницах какого только цвета не бывшие, но на самом деле серебристо-зеленые, и вспомнилось, каким-то образом втиснулось в одну секунду: все эти комнаты, в которых я запирался в одиночестве, и ее голос между мной и холодящей пустотой. Ее фотографии замелькали, сменяя друг друга с шелестящим звуком переворачиваемых журнальных страниц. Она значит для меня так много… и я так хочу прикасаться к ней… так сколько еще я смогу запрещать себе?

Я почувствовал ее волосы под пальцами, обнаружил, что втискиваю ее в песок, целую, обхватив ее затылок ладонями. Она была сама мягкость… гладкие волосы… гладкая кожа… и все слегка присыпано песком. Мне с мучительной силой захотелось забыть обо всем, даже о том, что я такое. Но я помнил.

Я отпустил ее и, пошатываясь, встал на ноги. Лежа на песке, она посмотрела на меня снизу-вверх – непонимающе, почти умоляюще.

– Хватит, Ирис. Впредь нам нельзя позволять подобное, – я протянул ей руку, предлагая подняться.

– Ты говоришь как директор школы для девочек.

– Ни одна школа для девочек не пустит меня на свою территорию.

Ирис погрустнела. Она подняла с песка очки, отряхнула их и надела, пряча глаза за темными стеклами. Я чувствовал себя виноватым, когда мы брели вдоль кромки моря, направляясь к гостинице, хотя был прав, и она это понимала. Она все понимала… Она была особенная. Дьобулус тоже был особенным, но он был темной силой. А Ирис – светлой.

– Мы скоро расстанемся, – напомнил я. – Если мы слишком сблизимся, разлука будет невыносима. Но она в любом случае обязательна, – как только я произнес слово «разлука», я понял, что оно слишком угнетающее. В дальнейшем следует избегать его. Не считать уходящие дни. Просто жить, сосредоточиться на настоящем моменте, как советовал Октавиус.

Ирис сверкнула зубами.

– Вредина. Но, может, все-таки поможешь мне справиться с моими сексуальными комплексами?

– Что-то я не заметил у тебя сексуальных комплексов.

– А они есть! Я четыре месяца не трахалась. Согласись хотя бы из жалости.

Мне не понравилось, что она пытается прикинуться несерьезной. Притворство ей не давалось – это первая причина для моего недовольства; я так и рвался ей подыграть – это вторая. Но она хотя бы не выглядела подавленной надвигающимся будущим, уже хорошо.

– Я не помогаю избавиться от сексуальных комплексов. Я только создаю новые. И ты же знаешь – я не из жалостливых.

– Точно. Абсолютно бесчувственное существо, – фыркнула Ирис. – Когда ты уезжаешь?

– В четверг днем.

– Почему именно в четверг?

– Потому что я приехал в позапрошлый четверг, – я сомневался, что смогу хранить свою правильность дольше двух недель.

– Это послезавтра…

– Да.

– Так скоро, – она вздрогнула. – Мы увидимся в Льеде?

– Сотни раз. – «Надеюсь. Если я буду вести себя правильно». Я схватил камень и бросил его в воду, чтобы посмотреть на взметнувшиеся брызги. – А сколько ты намерена здесь оставаться?

– Не знаю. Пока мне не хочется уезжать. Я привыкла. Даже перестала трястись в опасении, что меня узнают. Даже перестала бояться меню и официантов. Но без тебя это место потеряет свое очарование, – она заморгала, но заставила себя успокоиться. – Я еще не все тебе рассказала.

– Ты хочешь сделать это прямо сейчас?

– Да. Я чувствую решимость. Только можно я сначала куплю себе чего-нибудь выпить?

– Бутылку холодного лимонада.

– Ладно. Тогда я обойдусь, – Ирис села на песок.

Я опустился рядом с ней и вытянул ноги. До ступней долетали брызги воды.

Ирис поправила шляпу – вторую, которая все пыталась повторить трагичную судьбу первой.

– Не то чтобы это такая тайна, тем более что от тебя у меня нет секретов. Просто противно вспоминать… Я уже пропадала, причем по-настоящему. Весной…

Я молча слушал ее и смотрел на волны – как они набегают на берег и снова отступают. И так же мой ужас. Вперед, назад. Можно выслушать все что угодно, пока смотришь на море…

***

У мужа Ирис был большой дом за городом, окруженный лесом. Ирис нравилось бывать там – до тех пор, пока ей не перестало нравиться что-либо вообще. Хотя Ирис не радовала идея провести неделю наедине с опротивевшим ей человеком, но он намеревался оборвать домыслы прессы видимостью семейного примирения, а она отчаянно нуждалась в побеге: запереть себя в тишине, вдали если не ото всех, то от многих.

Вскоре она обнаружила, что муж угнетает ее гораздо больше этих «многих». Как следствие, ей очень полюбились долгие одинокие прогулки в лесу. Весна выдалась теплая, все стремительно таяло, и лишь в глубине леса и в овражках еще лежал снег. Обстановка умиротворяла, вот только Ирис порой казалось, что валежник похрустывает не в такт с ее шагами. Когда она сказала об этом мужу, он отмахнулся от нее: «Не впадай в паранойю, дорогуша». И она подумал: может, это и в самом деле паранойя?

Она бы продолжала так считать, но в одно отчаянно не прекрасное утро ее нос и рот оказались зажаты сладковатой на вкус и запах тряпкой, а потом она обнаружила себя в обшарпанной комнате – связанная и совершенно беспомощная под прицелом желтой улыбки неряшливого типа сомнительной наружности. Ей не пришлось просить его объясниться. Он фонтанировал признаниями. Он обожал Ирис еще со времен «Реки серебра». Целую вечность, семь лет. Он не сомневался, что его возвышенное чувство найдет у нее отклик, требуется лишь проявить немного упорства. И он проявил. Скупал журналы с ней, ходил на ее концерты, посылал ей из толпы улыбки, которые она не замечала. Он вступил во все ее фан-сообщества, чтобы всегда быть в курсе новостей. Он дежурил возле ее дома. Пару раз с ним грубо обошлись охранники, но он не обиделся, ведь если бы Ирис стало известно об этом, она разорвала бы их в клочья, защищая его. Он писал ей письма. Много. Почему она не отвечала на них? Почему? Почему? Он начал кричать.

– Мне приходит огромное количество писем. Я не успеваю читать все, – с трудом выговорила Ирис. Сухой язык был онемелым и бесчувственным, а губы едва двигались. Она попыталась пошевелить заведенными за спину руками. Бесполезно – туго обмотаны липкой лентой. – Ты можешь развязать меня?

Нет, еще рано. Он еще не все ей рассказал.

– Представляешь, я даже знаю, какого цвета халат, который ты надеваешь после душа. Вишневого.

Она понятия не имела, о чьем вишневом халате он говорит, но не стала его разочаровывать. Она почти не слушала его. Ее мысли метались, как мыши. Этому уроду место в дурдоме, но он, похоже, как раз оттуда и сбежал. Насколько серьезную игру он затеял? Это просто смешно, ситуация как в дешевом фильме. А ее еще убеждали, что самое страшное, что с ней может случиться – она сломает ноготь, или спалит волосы при завивке, или, вот кошмар, сломает щиколотку, не удержавшись на высоких каблуках. Она попыталась воззвать к его разуму, но быстро убедилась, что у него нет разума.

– Ты понимаешь, что моя любовь к тебе вряд ли проснется, пока ты держишь меня связанной, как овцу? Может, лучше отменим все это и встретимся как положено? Где-нибудь в кафе. Или в парке. Без липкой ленты.

Видимо, он не нашел достойного объяснения, чем его не устраивает вариант, предложенный Ирис, поэтому начал орать на нее. Почему она ведет себя так, будто совсем не рада? Он так старался ради нее. Он даже снял этот домик. Его даже уволили с работы, потому что он был слишком занят наблюдением за Ирис, но это не беда, ведь она богата, так что нужды в деньгах у них не будет. Время для свиданий прошло. Семь лет – представь себе, семь лет! Им давно пора начать жить счастливой семьей!

«Ах, мы еще и буйные», – тупо думала Ирис, отодвигаясь подальше, чтобы на нее не летела брызжущая от избытка пафоса слюна. Она была спокойна, как постоялец склепа. Ужасно хотелось пить, она все еще чувствовала себя осоловелой. Она закрыла глаза, открыла. Он не пропал. Странно… Не верилось, что это действительно с ней происходит. Не хотелось видеть его, но все же разумнее отслеживать действия врага.

– Дай мне воды, – попросила Ирис.

Он не слушал ее, продолжая разглагольствовать. Уведомил, что предоставит ей время попривыкнуть, прежде чем они перейдут к интимной близости – какой же он добряк. Ирис смотрела на него непонимающими глазами: «Ты серьезно? Ты на самом деле серьезно?» Он назвал свое имя. Она его не запомнила, но сказала, что представляться ему незачем – ведь она сотни раз встречалась с ним в своих чудесных снах. Он просиял, и Ирис поняла, что здорово сглупила. Этот человек не улавливал ее сарказм. Он сумасшедший. Настоящий сумасшедший. У нее в голове не укладывалось. Ее фанаты редко вели себя агрессивно, и она как-то не задумывалась, что среди большого количества людей всегда найдется хотя бы один неадекватный. «Если они мои почитатели, разве станут они причинять мне вред?» – полагала она. Оказывается…

Она попробовала покричать, но его это не обеспокоило.

– Мы далеко. Никто не услышит. Мне нравится твой голос, но как только он мне надоест, я заткну тебе рот.

Ирис уже не сомневалась, что он приведет угрозу в исполнение.

Сквозь прямоугольник грязного стекла над серой занавеской она видела деревья. Сплошные деревья. И темновато, будто уже сумерки. Значит, она в лесу. Чей этот дом? Почему он так отдален от людей? Решетка на окне… Она сглотнула и вспомнила свою старую песню, которую так и не издали, но которую она иногда пела на концертах: «Ты никогда не будешь свободной».

Час проходил за часом, она все так же сидела на пыльном диване, пытаясь шевелить руками, чтобы они не затекли окончательно. Дом не отапливался, и без движения в своей тонкой куртке она промерзла насквозь. Песня крутилась в голове без остановки, снова, снова, снова. «Ты никогда не простишь меня… Ты никогда не будешь свободной…» Гадкая песня. Ирис решила, что больше не будет ее петь, хотя песня ни в чем не провинилась, если только не считать навязчивый мотив за преступление.

– Дай мне воды, – попросила она снова.

Он включил телек, черно-белый. Ирис и в лучшие времена ненавидела телевидение, а сейчас реклама, полная жизнерадостного идиотизма, и вовсе могла довести ее до обморока. Она тоскливо отвернулась к спинке дивана. Застарелое пятно. Что это? Кровь? Он ходил туда-сюда, посматривая на экран. Против воли напряженно вслушиваясь в его шаги, Ирис начала дрожать. Если бы она знала тогда, сколько ей предстоит пробыть в этом пугающем домишке, она бы забилась в истерике.

К тому времени, как он соизволил освободить ее затекшие руки, она так намучилась, что искренне обрадовалась, несмотря на все свое уныние. Ей позволили заглянуть в туалет и ванную. В ванной она наконец-то напилась воды из-под крана и подумала: может, ударить его? Но эта идея не казалась осуществимой. То ли от шока, то ли от той дряни, которой он усыпил ее, она едва на ногах стояла. Руки слушались плохо. Он был выше ее на целую голову и вдвое тяжелее. Она осмотрелась, выискивая что-то, что можно использовать как оружие. Полки пусты. Нет даже куска мыла. Только тюбик зубной пасты – да уж, с ним она будет выглядеть невероятно устрашающей. Взъерошенная старая зубная щетка. Щеткой в глаз? Нет, она еще не дошла до достаточной степени озверения.

Этот урод заглянул в ванную.

– Я забыл купить тебе зубную щетку. Можешь брать мою.

«Нет уж, спасибо. Лучше я вообще не буду чистить зубы, чем чистить их твоей», – заявила она мысленно. Она выдавила шарик пасты на кончик пальца, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса по рту. Из мутного зеркала на нее смотрело бледное лохматое существо с беспокойно мечущимся взглядом.

– Все равно наши бактерии скоро станут общими, – добавил он самодовольно.

Ирис чуть не вытошнило в раковину. Да она скорее выпьет ослиную мочу, чем поцелуется с этой мразью, во всяком случае, по своей воле. Вот сейчас она вполне себе озверела. Ирис потянулась к его зубной щетке, но он схватил ее руку и выволок из ванной. От его прикосновений ее передергивало. Она испугалась – неужели он свяжет ее снова?

Однако в комнате он распахнул дверь, которую ранее Ирис приняла за дверцу стенного шкафа. За дверью оказалось маленькое помещение, похожее на кладовку, где не было ничего, кроме пустого самодельного стеллажа возле стены, расстеленного на полу матраса и свернутого одеяла. Похититель впихнул Ирис в кладовку, пинками вытолкал ее ноги из дверного проема и закрыл дверь. Ирис услышала, как в замке повернулся ключ. Ей стало дико, психотически страшно. Из глаз брызнули слезы. Она готова была зарыдать в голос, но сказала себе:

– Тихо-тихо. Ты что-нибудь придумаешь. Ты не останешься здесь, потому что ты – это ты. Ничто и никто тебя не удержит.

К тому же теперь ее отделяла дверь от этого кретина, пусть и запертая с его стороны. Из-под двери в темноту ползло золотистое сияние – он включил в комнате свет. Ирис ощутила себя зверьком в коробке. Она легла на матрас, накрылась комковатым одеялом и уснула.

Утром он выволок ее в комнату. Добро пожаловать в новую жизнь.

– Думаю, ты достаточно привыкла.

Ей было неприятно разговаривать с этим человекоподобным, но она не смогла промолчать:

– К чему, мать твою? Быть твоим хомячком я никогда не привыкну.

Его явно задела ее грубость. Ирис решила, что нужно это как-нибудь использовать. Он подошел к ней с длинной полоской липкой ленты. Сопротивляясь, она обнаружила, что его недостаток ума компенсируется избытком силы. Было от чего прийти в отчаянье.

Весь день (вторник?) она просидела на диване со своим похитителем, которого она отказывалась называть по имени и обращалась просто «ты».

– Ты понимаешь, что ты сядешь за то, что делаешь со мной?

Он ничего не желал понимать. Ирис гадала, как далеко он увез ее. Сколько часов она была в отрубе? Четыре? Пять? Не узнать. Она была абсолютно потеряна во времени, хотя в доме были часы: они висели на стене под самым потолком и все время показывали половину двенадцатого. Иногда Ирис начинало казаться, что время действительно остановилось. Она потихоньку осматривала дом: комната, кухня, маленький коридор, туалет и ванная. Мебели почти не было. Диван. Телевизор, стоящий прямо на полу. На телевизоре радиоприемник. Тяжелый, с деревянными стенками. Он не давал Ирис покоя. На кухне – она видела, когда ее провожали в ванную – единственная табуретка и стол. Какой-либо посуды она не заметила. Похититель давал ей готовую еду, так и продающуюся на пластиковой тарелке в комплекте с пластиковой вилкой. Очень жаль. Ей бы не помешал хороший острый нож. Хотя все равно руки оставались связаны большую часть времени…

К вечеру ее уже тошнило от телевизора, мозг опух от музыки и разговоров. Измученная Ирис прижималась лицом к спинке дивана и закрывала глаза, тщетно пытаясь укрыться в собственной голове от мучительной действительности. Вдруг щелкнул рычажок выключения, настала благостная тишина. Не успела Ирис вздохнуть с облегчением, как похититель зажал ее в углу дивана. Она осыпала его бранью, била связанными руками. Когда он ее поцеловал, она укусила его за губу. Он отстал.

В среду он не нашел ничего, что интересовало бы его по телевизору, и включил радио. Ирис слушала сладкие песенки и не могла поверить, что совсем недавно исполняла такие же сама. Похоже, она перейдет на что-то потяжелее, когда выберется отсюда. Весь день она была напряжена до звона в нервах, потому что похититель периодически начинал распускать руки. Отбиваясь от него, она думала, что лучше умрет, и потом долго не могла успокоить бешено стучащее сердце. Она ощущала растущее нетерпение безумца, и ей становилось страшно. Когда он заговаривал с ней, она отвечала очень грубо, но ее беспомощная злость скатывалась с него, как вода с промасленной бумаги. Он регулярно принимался трепаться о своей любви к ней, и Ирис задумывалась, за что ей это. Она часто смотрела на часы. Все время полдвенадцатого. Безвременье. Безнадега.

В четверг Ирис проснулась очень рано. Лежа поверх одеяла, она смотрела как светится замочная скважина и мечтала о горячей ванне. Мягкая губка… растворяющиеся шарики с ароматизированным маслом… ощущение комфорта… неужели они существуют на самом деле? Нужно что-то делать, спасаться отсюда. Прежде она не задумывалась, что ум и хитрость – это разные вещи, и даже если человек лишен одного, второго в нем может быть с избытком. Он был очень хитрым. При всем его идиотизме обдурить себя он не давал. Он убрал все вещи, которые она могла использовать против него. Он лишил ее всякой возможности спастись, чего никогда не признал бы вслух. Он говорил: я не могу позволить тебе уйти, потому что позже, осознав, что потеряла, ты станешь очень несчастной. Сиди здесь, пока не осознаешь, как тебе повезло быть со мной. Она говорила, что хочет погулять. Он спрашивал – разве ей плохо в доме? Да, плохо!

– Тебе просто так кажется.

Если в ходе диалога ей таки удавалось загнать его в тупик, он начинал злиться и кричать. Было кристально ясно: даже если этот человек прикончит ее, он сумеет найти себе оправдание. Пожалуй, та часть их отношений, когда он волок ее к хижине, – связанную и бесчувственную, – была лучшей.

Ирис положила руки под голову. Хотя бы руки свободны. Ищи что-то хорошее даже в самой плохой ситуации. Она все еще не слышала ни его шагов, ни храпа. Где он? Не в доме? Она встала и толкнула дверь. Бесполезно. Замурована. Ей хотелось визжать от беспомощности, бездействия, клаустрофобии.

С грохотом распахнулась входная дверь. Ее тюремщик вошел в дом и зазвенел ключами, которые всегда носил в кармане. Ирис напряглась. Он ходил туда-сюда, шуршал пакетами на кухне. Разобравшись с покупками, выпустил Ирис из кладовки. Она уловила исходящий от него слабый запах бензина. Значит, он ездил в магазин на машине. Если бы только…

Он покосился на упаковку липкой ленты.

– Тебя связать? Или будешь вести себя хорошо?

– Я буду. Обещаю.

Раздобрившись, он выдал ей для чтения желтые газетенки, которые притащил с собой. В одну из газет был вложен лист с рекламой, и Ирис припомнился трюк из книжки, которую она читала в детстве. Маловероятно. Все же, уловив момент, она свернула лист и спрятала его в задний карман джинсов.

Он сел, вдавившись в нее, как будто на диване не хватало места, и протянул ей липкое пирожное. На пирожном был ярко-зеленый крем. Сладкий запах крема смешивался с едкой вонью немытого тела безумно влюбленного. Ирис затошнило.

– Я не хочу это есть.

– Тебе не нравится? – возмутился он. – Я не могу оплачивать те деликатесы, к которым ты привыкла.

Он моментально впал в ярость – Ирис уже усвоила, что ему это свойственно. Набросился на нее. Пирожное полетело на пол. Ирис не хватало сил ударить его достаточно сильно, и она кусала его до крови. Ей хотелось вырывать клочья его плоти, заставить его истекать кровью, как резаная свинья. Извернувшись, она вырвалась из его хватки и рухнула с дивана. Не успела она отползти подальше, как он снова протянул к ней ручищи, схватил ее и притянул к себе. Затем развернул и ударил по лицу так, что в глазах потемнело.

После того, как ее закинули обратно в кладовку, Ирис прижалась к стене и беззвучно заплакала. Спустя несколько часов ей захотелось в туалет. Она сидела в своей крошечной коробке, дрожа от холода, терпела и думала, что никогда не испытывала пытки унизительнее. Радио передавало веселые песенки. Так и с ума сойти можно. Когда ее все окончательно достало, она начала стучать в дверь и вопить. Радио заработало громче.

Утром в пятницу, когда тюремщик отпер дверь, Ирис посмотрела на него тяжелым, больным взглядом. Липкая лента закончилась, и ей смотали руки изолентой. Приятно, когда в жизни есть разнообразие…

Ирис не знала, задумала ли она что-то или же просто выдохлась. Она позволила положить себя на диван, раздеть и лапать. Но на все его предложения отвечала монотонно:

– Не хочу.

Ей казалось, она до конца жизни запомнит эти толстые губы, и очень боялась, что так оно и будет. Тем более что высока вероятность, что смерть настанет неожиданно скоро. Иногда она поворачивала голову и смотрела на радио. Прикасаясь к ней, неподвижной, закрывающей глаза, чтобы его не видеть, даже этот дебил начал что-то понимать.

– Но я уже не могу просто отпустить тебя, – сказал он извиняющимся тоном. – Это же преступление.

– Я никому не скажу, – соврала Ирис.

Его взгляд стал ледяным.

– Я тебе не верю. Зачем только я похитил тебя? – заявил он с упреком, точно это она виновата в его отвратительном поступке.

– Действительно, занахрена? – ехидно осведомилась Ирис, но получилось сипло и вымученно.

Вечером она изобразила нечто вроде астматического приступа.

– Будь у тебя астма, я бы знал об этом из газет, – заявил похититель.

Ирис подумала, что правы были те, кто называл ее актерскую игру посредственной, и что газетчики выбалтывают слишком много частной информации. Однако из чистого упорства она продолжила хрипеть и повторять, что ей нужен врач. Отвезти ее к врачу он, конечно, не мог. Похоже, он уже начал задумываться, как бы ему от нее избавиться. Мороз по коже. Ирис был зла, как тигрица, но давила из себя слезы. Ему было неприятно смотреть на нее, и он затолкал ее в кладовку.

«Мне должно повезти. Должно», – думала она, тупо глядя в темноту. Он должен проколоться. Хотя бы однажды. Она не может закончить свою жизнь в этом мерзком доме. Она слишком хороша для такой бездарной гибели. Она перечислила свои достоинства: она сообразительная, красивая. Она хорошо поет. Она старается быть доброй или хотя бы вежливой с людьми, даже с теми, которые ей не нравятся. Она упорна и работоспособна. Она способна отыграть два концерта и после еще пойти на обязательную вечеринку, улыбаться, сиять, хотя не может говорить без хрипа и больше всего мечтает свернуться клубочком в своей кровати. Ей обязательно повезет. Она закрыла глаза. Той ночью ей снились неприятные сны, но просыпаться все равно не хотелось.

Неужели уже утро? Суббота… Она поднялась, села. Вчера он забыл развязать ей руки, и она едва их чувствовала. Темнота и узкая светящаяся полоска под дверью. Чего-то не хватало… И когда Ирис догадалась, чего именно, ее затрясло от возбуждения. Замочная скважина не светилась. Должно быть, он заглядывал в кладовку, когда она спала, и оставил ключ в замке. Ее тюремщик закашлялся. Он в комнате. Но в любом случае… в любом… Сначала нужно освободить руки. К счастью, они не были заведены за спину. Ирис попыталась грызть изоленту, но та была плотная и туго натянутая, ничего не получалось. Она едва не взвыла от досады. В любую минуту он мог войти к ней или просто вытащить ключ из замочной скважины. Она ощупывала полки старого стеллажа кончиками помертвевших пальцев, скорее от отчаянья, чем от чего-либо еще, ведь она знала, что на них ничего нет. Полки были неровные, грубо обструганные. Из одной торчал короткий, но острый кончик гвоздя, и из горла Ирис вырвался придушенный выдох. Она провела руками, царапая изоленту о гвоздь. Доставалось и коже, но ей было плевать. Что угодно. Она и по битому стеклу согласна бежать из этого дома. Только бы похититель не вспомнил о ней в ближайшие полчаса…

Отбросив липкие путы, Ирис некоторое время разминала руки, а затем прислушалась, мешая самой себе громким взволнованным дыханием. Отдаленные шумы. Похоже, он в кухне. Она достала газетный вкладыш из-под матраса, развернула его и протолкнула под дверь. У нее были сломаны почти все ногти, но на мизинце левой руки оставался длинный. Им она аккуратно подтолкнула ключ, и тот с чуть слышным звяканьем упал на газету. Ирис затаила дыхание. Урод кашлянул, но отдаленно. Ирис надеялась, что он серьезно простудился, у него разовьется воспаление легких и он умрет. Она потянула к себе лист газетной бумаги и ключ на нем. Неловко вставила ключ в замочную скважину, повернула – и на цыпочках вышла в комнату. Взяла радиоприемник. Слабые, непослушные руки дрожали, когда она встала возле дверного проема и подняла приемник над собой. Приближающиеся шаги… Ирис очень боялась уронить эту штуковину раньше времени… но уронила как раз вовремя. Он завопил, но Ирис ударила еще раз. Он рухнул.

– Не двигайся, – сказала она, шаря в его карманах. – Если шелохнешься, я убью тебя. Я размозжу твою гребаную голову.

Может быть, она блефовала. Может быть, нет. Она никогда еще не испытывала такой жажды жизни – и такой готовности к убийству, если это будет необходимо для спасения. Ключи. Три ключа. Который из них? Еще царапая ключом замочную скважину, она чувствовала, как восторг согревает ее кровь. Она слышала, как ее враг поднимается, но ключ уже повернулся, и она вырвалась на свободу, припустила по тропинке, разминая мышцы и ускоряясь. Пусть догонит ее теперь! Никогда не соревнуйся в беге со звездными девочками! Их так заботит форма их бедер, что они никогда не пропускают утреннюю пробежку! Если, конечно, не попадаются маньякам, которые запирают их в кладовках…

Ветер свистел в ушах, вся слабость и беспомощность слетели с нее, как шелуха, и она мчалась наугад, давно потеряв след тропинки, полагая, что куда-нибудь да прибежит. Прямиком к дороге, к его машине. Ага, значит, хорошим все-таки везет!

Она завела машину, спокойно, как будто всего-то возвращалась с лесной прогулки, и уехала. По дороге она периодически принималась громко смеяться.

Несколько часов спустя она сидела в полицейском участке и рассказывала о произошедшем, рассматривая глубокие красные царапины на запястьях. Закончив свою историю, она посмотрела в лицо полицейского и с удивлением увидела, что он улыбается.

– Значит, вы та самая Ирис, знаменитость?

– Да.

– А у вас есть документы, подтверждающие это?

– Что я знаменитость?

– Нет, что вас зовут Ирис.

– При чем здесь документы? – рассердилась Ирис. – Я человек, попавший в беду. Без документов вы откажетесь помочь мне?

– Знаменитости всегда ходят с грязными волосами? – полицейский откровенно издевался над ней.

– Я сказала вам: я пять дней провела в заключении у психа!

– Вы считаете, можно вот так запросто прийти в участок и болтать всякий вздор? – огрызнулся полицейский.

– Да вы сто раз видели меня по телевизору…

– Я не смотрю телевизор.

– Знаете что, идите вы в жопу. А я звоню мужу, – она старалась быть вежливой даже с людьми, которые ей неприятны, но все должно быть в разумных пределах.

Муж приехал быстро, и Ирис вдруг обнаружила, что после всех этих передряг почти рада ему. Когда их ненадолго оставили вдвоем, Ирис сбивчиво повторила свой рассказ. Взгляд мужа был сочувствующим, и на сердце у нее потеплело. Но потом он сказал:

– Я понимаю, что ты переживаешь из-за снижения твоей популярности. Но почему ты не посоветовалась со мной, прежде чем такое придумывать? И где ты была на самом деле?

***

Ирис кинула камень в воду. Раздался всплеск, заставивший меня очнуться. На время ее рассказа я выпал из реальности, превратился в призрачного наблюдателя тех мрачных событий. Ирис выглядела бледной. Но улыбалась. Я потянулся к ней, однако передумал и опустил руку. И пожалел, что не разрешил ей выпить.

– Его нашли?

– Да, – Ирис небрежно махнула рукой. – Только он был уже мертв. Повесился. В предсмертной записке пожаловался, что вот я стерва, отвергла его любовь. Я же думаю, он просто испугался последствий. Круто, правда? Мой муж спросил, что я думаю по этому поводу. Я ответила, что надо было все-таки добить его радиоприемником. Мы продали дом… Никогда больше не вернусь в тот лес. Хотя то, что в нем случилось, было еще не самым худшим.

– А что было худшим?

– Вернувшись, я обнаружила, что в моей жизни ничего не изменилось. Я все еще связана и сижу в кладовке, только что путы украшены стразами и кладовка просторна и роскошна. Все эти годы мной манипулировали, ограничивали мою свободу, принимали решения за меня, и делали это так долго, что я перестала замечать, осознав суть происходящего лишь после того, как тот псих продемонстрировал мне ситуацию в гротескном виде. Они даже оправдывали себя теми же словами: «Ты не знаешь, что для тебя лучше, детка. Мы объясним тебе, глупышка». Ты подчиняешься и вроде бы не чувствуешь боли. Только однажды замечаешь, что начинаешь вести себя странно, по причинам, скрытым от тебя самой. Ведь тебе же не грустно, не страшно, ты совсем не растеряна – послушай, все твердят, что ты чувствуешь себя отлично. Когда я разглядела реальное положение дел, весь мой мир рухнул. Как я позволила таким людям управлять мной? Как я могла быть такой овцой, размышляющей об оптимизме, когда с нее состригли уже всю шерсть и решили снять кожу? Даже мои родители сказали, что я не должна бросать мужа. «Твоя подавленность – состояние временное, – сказали они. – Будь мудрой и просто пережди». Я купила им дом, мебель, машины, оплачивала все их расходы… у них не могла не мелькнуть мысль, что, если я испорчу отношения с ним, мы все останемся без денег. Где-то среди многочисленной ерунды, составляющей мою жизнь, я совсем заблудилась. Перестала понимать, что хорошо, а что плохо, отличать собственные мысли от внушенных. Я любила свои песни. Но их обругали и забрали у меня. И теперь превозносят это пластиковое дерьмо, которое меня заставили петь. И я думаю – а может, так действительно лучше? Тогда почему меня тошнит? Какие чувства настоящие? Что правильно?

Я пожал плечами. Кто знает.

Ирис усмехнулась.

– После похищения я не могу заниматься сексом с мужем. Стоит ему до меня дотронуться, и у меня начинаются рвотные спазмы. Достаточно унижать себя. Я больше не лягу с кем-либо в постель, пока не удостоверюсь в его искренней привязанности ко мне. Я поумнела, – она обвила мои пальцы своими. – Но ты меня любишь. И ты хороший. Я не заблуждаюсь в тебе.

– Ирис, я убийца, – напомнил я.

– И? Это не подразумевает, что ты плохой.

– Тогда что подразумевает, что я плохой? Я должен сидеть в тюрьме. А я что делаю? Прогуливаюсь по пляжу в розовых шлепанцах.

– Ты был в невменяемом состоянии… в состоянии аффекта…

– Аффект? Я не виноват, потому что пил и кололся и едва могу вспомнить, как вообще так получилось, что я его убил, – возразил я с дрожащей усмешкой. – Ты же слышишь сама. Это оправдание не выдерживает никакой критики.

– Ты приехал и спас меня, когда я утопала в тоске, и ничего не требуешь взамен. Мне все равно, что другие люди думают о тебе и даже что думаешь ты сам. Теперь я слушаю себя, сама определяю свое мнение. И для меня ты хороший.

Не знаю, как нам удалось расстаться той ночью.

Следующий день мы провели, слоняясь по берегу. Мой отъезд приблизился вплотную, и нам было грустно. Вечером Ирис проскользнула в мою комнату вслед за мной и с упрямым видом уселась на кровать.

– Ты как хочешь, а я сегодня буду спать с тобой.

– Так как я с этим не согласен, мне, видимо, придется погулять где-то, пока ты спишь со мной, – я пытался шутить, но мне было совсем не до шуток.

Обхватив мое бедро, она попыталась притянуть меня поближе, но я словно в пол врос.

– Ирис, меня однажды уже насиловали, и мне это не понравилось. Достаточно, – сказал я очень спокойно.

Она молчала минуты три, подперев голову руками. Потом спросила:

– Почему ты не хочешь быть со мной?

– Потому что я наркоман, и я не уверен, что смогу долго выдерживать мой новый незамутненный образ жизни. Потому что я доказал свою неспособность к отношениям не один и даже не два раза. Потому что я понимаю, что с легкостью смогу бросить тебя, но не смогу забыть. Потому что я понял, что причинять боль человеку, которого любишь, – невыносимо. Потому что я не верю себе и боюсь самого себя. Все время настороженно наблюдаю за собой: ты еще не превратился в лучезарную сволочь? Я пытался исправиться, я действительно хотел, но потом обнаруживал себя еще большим уродом, чем был, и теперь я не знаю, чего от себя ожидать. Иногда я отношусь к себе как к опасному, непредсказуемому существу, способному на любую гадость, даже в отношении себя самого. Это уже на грани раздвоения личности. Хватит. Я все решил для себя: если я не могу дать тебе гарантии, что я буду с тобой хорошим, я не буду с тобой вообще. Аргументации против более чем достаточно, ты не считаешь, Ирис?

Она сгорбилась. Я сел рядом и обнял ее за плечи.

– Я могу стать твоим лучшим другом – с этим я справлюсь, думаю. Но я не буду с тобой встречаться. Это слишком близко. Не знаю, что за отрава переполняет меня, и почему я впадаю в панику, но я либо убегаю, либо начинаю атаковать. Я не хочу изменять тебе, врать тебе, терять контроль над собой, а потом мучиться угрызениями совести. Наверное, это просто трусость. Но пока я буду считать ее благодарностью. Ты всегда была особенным человеком для меня… Если ты разорвешь нашу связь из-за моей жестокости, я этого не вынесу. Если ты будешь терпеть мои гнусности, я тебя возненавижу. Так что оставим все как есть. В состоянии пусть хрупкого, но равновесия.

– Ладно. Мне понятно. И перестань дрожать, – Ирис подняла голову и рассмеялась, хотя в ее глазах блестели слезы.

Меня действительно слегка потряхивало.

– Мы психи, – сказала Ирис, вытирая глаза и улыбаясь. – И наши сумасхождения даже чем-то похожи. Ты прав. Два психа на одну пару – это чересчур.

– Да уж. Мною проверено, – я поправил прядь волос, налипшую на ее щеку.

– Но я все равно никуда не уйду, – она растянулась на кровати.

Я вздохнул.

– Просто полежим рядом, – предложила Ирис. – Должны же мы помучить друг дружку, хотя бы немного. Выключи свет.

Я потушил свет и еще час стоял бы как истукан, но Ирис взяла меня за руку и потянула к себе. Я лег, осторожно прижался к ней и закрыл глаза, заставляя себя расслабиться. Она красивая, но она же не кусается. Лучше бы кусалась… Ее волосы приятно пахли, и я глубоко вдохнул их запах. Я не мог и представить, что когда-то мне достанется такое счастье – лежать рядом с ней.

– Есть идеи, что мне делать со своей жизнью? – спросила Ирис тихо.

– Есть. Твоя история была жуткой и омерзительной. Но кое-что мне в ней понравилось.

– Что именно?

В темноте мы почему-то говорили шепотом.

– Твоя смелость. Не хочешь снова побороться?

Я не мог видеть, но догадывался, что она улыбается. Провел по ее губам – точно. Ирис поцеловала кончики моих пальцев.

– Ради чего? Мне не нужны его деньги.

– Во-первых, это твои деньги – ты десять лет впахивала как лошадь, помнишь? Во-вторых, ты сможешь приобрести свою небольшую студию звукозаписи и записывать в ней песни, которые будут звучать как тебе хочется.

– Я не уверена насчет этого.

– Ирис, сейчас много недовольных, покидающих крупные компании. Музыканты учатся ценить себя и свою свободу и переходят в собственные студии. Порой с большой выгодой для себя.

– Я не знаю.

– Ты действительно считаешь, что альбом, процесс создания которого будешь направлять ты сама, получится хуже их последней поделки с твоим участием?

Она хмыкнула в ответ, и я почувствовал, что семена размышлений посеяны.

– Но у них же все схвачено, – она все еще пыталась спорить. – Все задокументировано. Стоят мои подписи.

– Возможно, есть способ признать контракт незаконным, тем более что он жестко ущемляет твои права. Хотя, конечно, битва предстоит еще та… Но тихо исчезнуть, как ты планируешь, это поражение, причем недостойное. Когда ты сдавалась без борьбы?

– Тогда я защищала себя от смерти, – сказал Ирис задумчиво. – И потому была очень воинственной. А сейчас на мою жизнь никто не посягает.

– Может быть, они посягают на что-то более важное.

Ирис помолчала. Потом сказала:

– Я подумаю.

Ее дыхание было ровное и глубокое, как будто она уже спала. Я поцеловал ее в щеку и подумал – странно, она сама чем-то похожа на музыку, вызывает во мне то же волнение, пробирающее до костей.

С утра, едва глаза разлепив, я позвонил Лисице на рабочий телефон.

– Привет, Лисица-сестрица. Не хочешь поотгрызать головы некоторому количеству злодеев?

– Я всегда голодна, дорогой.

Я обрисовал ей суть дела. На большинство ее вопросов я не мог ответить, но пообещал переадресовать их Ирис. Разговаривая со мной – на роанском, мягко, – Лисица периодически отдавала приказы кому-то – по-ровеннски и с металлической интонацией. Одна ее ипостась так резко контрастировала с другой, что к концу разговора мне начало казаться, что Лисиц две.

– Не моя специализация, – резюмировала она. – Но, думаю, я могу помочь. У меня есть несколько толковых знакомых. Постараюсь привлечь их к делу.

Я поблагодарил ее и повесил трубку. Подумав, снова схватился за телефон и набрал номер Дьобулуса.

– У тебя все хорошо? – спросил он. Похоже, он отвернул от меня свое всевидящее око.

– Замечательно. Лучше и придумать нельзя, – ответил я искренне.

– Скоро будешь дома?

– В пятницу вечером.

– Жду.

– Дьобулус… Я тебя правда очень, очень люблю.

Он рассмеялся.

– Я знаю.

Я вернулся в комнату. Ирис сидела на кровати. Она все еще выглядела немного сонной.

– Не слишком ли это жестоко – втягивать в бойню собственную сестру? – спросила она, когда я рассказал ей свой план.

– Жестоко. Бедная бойня. Моя сестра – это концентрированная возрастающая энергия. Она обожает разборки. Если она не будет себя тратить, она просто взорвется.

– Понятно, – фыркнула Ирис.

У меня были свои причины фыркать.

– Можешь считать себя первой девушкой, с которой я спал. В смысле, именно спал.

– Так бы и запустила в тебя подушкой…

– А что тебе мешает? – осведомился я и задумчиво добавил: – И, знаешь, наверное, еще и последняя… ну если именно спать.

– Действительно, что мешает, – согласилась Ирис, впечатывая подушку мне в лицо.

Через два часа нам предстояло расстаться. Они прошли мучительно, хотя мы шутили и даже смеялись. Почему-то с Ирис мне легко удавалось веселиться и грустить одновременно. Ирис все-таки заплакала.

– Хватит. Ирис, мы же живем в одном городе, – напомнил я.

Я изнывал от тоски уже в автобусе, смаргивая слезы под темными очками. Мне было невыразимо странно, что голос Ирис звучит у меня в ушах, тогда как сама она осталась позади. На вокзале я бродил из угла в угол, уже не пытаясь успокоить себя, но в поезде мне резко стало лучше. Мое настроение взбиралось вверх, постепенно разгоняясь, и опередило меня, оказавшись над облаками прежде, чем меня поднял туда самолет. Меня окружал яркий свет, и я удивлялся, как другие пассажиры его не замечают. Я лыбился шире иллюминатора, и меня действительно не волновало, какое впечатление я произвожу. В битве «Науэль Вилеко против Науэля Вилеко» победил Науэль Вилеко. Тот, который должен был, а не тот, который всегда. Ура! Я не позволил мерзости, что сидела внутри меня, коснуться Ирис, и мое сознание плавилось от счастья. Этот первый успех так окрылил меня, что, наверное, я мог бы лететь впереди самолета.

Еще не остывший от безумного воодушевления, я ворвался в дом Дьобулуса и загрохотал по ступенькам. Дьобулус приближался ко мне, величаво, как и положено маленькому властелину.

– Я больше никогда не буду трахаться и красить волосы! – крикнул я.

Дьобулусу приходилось выслушивать от меня еще и не такое, так что он и бровью не повел. Поправил пояс своего черного атласного халата и зевнул.

– Давай хотя бы покрасим волосы – ведь я так давно тебя не видел.

С его волос – аккуратно причесанных, но мокрых – еще капала вода. Я бросился к нему, как собака, истосковавшаяся по хозяину.

Мы совсем не спали ночью. Под утро, когда нас потянуло на расслабленные разговоры, я ощущал себя немного психоделично и страшно довольным. В его спальне я был еще больше «дома», чем в своей комнате. Я хватал вещи Дьобулуса и самого Дьобулуса с непосредственностью человека, которому давным-давно все можно. Когда я думал об этом на исходе той ночи, растянувшись на гладких простынях, ликование наполняло меня всего целиком. Вот она, моя твердая почва, мое лекарство, залог моего спасения – Дьобулус и его дом. Моя семья, я нашел ее. Вернее, она меня.

Дьобулус прошел через комнату, отпил глоток остывшего кофе из стоящей на столе чашки. Он двигался со спокойной грацией бывалого и умудренного опытом кота, выходившего из всех битв победителем. Приближался рассвет, но луна еще оставалась яркой, и в ее холодящем свете кожа Дьобулуса белела, как снег. Пока я рассматривал его, мне было и очень хорошо, и слегка не по себе. Обычно голые люди производят впечатление беззащитности. Но он не производил. Он был одет в свою сияющую кожу, как в броню. В нем отчетливо проступало что-то демоническое, и на несколько минут я поверил во все его невероятные истории разом.

– Дьобулус, мне придется уехать. Все хорошо, когда я с тобой. Но я должен научиться жить сам по себе.

Он кивнул и кривовато улыбнулся.

– Не могу сказать, что твой отъезд меня радует.

– Я тоже. Но лучше уехать сейчас, пока я на высоте.

– Она оказалась такой, какой ты ее представлял?

– Еще лучше.

– Ты спал с ней?

– Нет.

Дьобулус с тихим стуком поставил чашку на стол.

– Знаешь, мальчик мой, а ты забавный.

Я рассмеялся.

– Да я настоящее чучело.

Он приблизился ко мне, и, сидя на краю кровати, я обнял его за талию, прижался лицом к его животу. Его белая кожа казалась холодной на вид, но на самом деле она всегда была горячей. Я скользнул ладонями по его слегка выступающим ребрам. Ощущения настолько знакомы… Когда я прикасался к Дьобулусу, меня охватывало глубочайшее умиротворение. Я вспомнил, как поругался с ним и считал, что мы вряд ли когда-то помиримся, и на секунду во мне ожил прежний леденящий ужас. Я был слишком глуп, чтобы осознать прочность своей связи с ним. Если я разорву ее, я просто истеку кровью.

Дьобулус погладил мои волосы, спину.

– Звони или приезжай в любой день. И не надо больше никаких глупостей, вроде пули в голову.

Я не рассказывал ему о той давней нелепой попытке самоубийства.

– Признайся, как ты узнал?

Он слегка отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза.

– Если я хочу что-то узнать, я узнаю без всяких «как».

Я кивнул. Он лег и потянул меня к себе, но я остался сидеть.

– Дьобулус, позволь мне спросить тебя… Только не смейся.

– Если что, я буду смеяться очень тихо.

– За что ты любишь меня?

– Какая нелепая постановка вопроса.

– Неважно. Так почему ты любишь меня?

– Я вообще люблю парадоксы. А ты сплошное противоречие. И весь из острых углов. Я по-настоящему торжествую, когда ты смотришь на меня так, как сегодня – преданно, любяще. Не так-то просто было приручить тебя.

Другого я бы утопил в яде за такие слова. Но их произнес Дьобулус, и внутри меня стало теплее. Я вытянулся рядом с ним.

– Кроме того, земля, где скрывается клад, всегда притягательна для искателей приключений, – добавил он, накрывая мою щеку ладонью. – Мне было семнадцать, когда я впервые оказался в Льеде. Мир казался неохватным и полным неведомых опасностей, и в нем я – раздираемый внутренними демонами, пугающий себя еще больше, чем все остальное. Я знаю, как это, когда ты не контролируешь себя, совершаешь поступки, которые отзываются в тебе же самом страшной болью. Вероятно, по этой причине я отношусь к тебе даже мягче, чем должен. Я увидел в тебе себя. Когда я разбирался с собой, мне никто не помогал, и я справился. Но ты гораздо слабее.

Я скорее сравнил бы себя с красивой подарочной коробкой, наполненной тараканами, но мне не хотелось спорить с ним – об этом или о чем-либо вообще. Один вопрос уже прожег дыру в моем языке, а я все не решался его выплюнуть…

– Ну что у тебя еще? – спросил он.

– У тебя достаточно денег, Дьобулус. Ты запугал врагов и добился признания. Почему же ты не уйдешь от своих… роанских дел?

Лицо Дьобулуса едва заметно напряглось.

– Потому что мне нужна кровь. Я не могу объяснить тебе. Это хуже, чем голод. Это не потребность. Это суть моего существования.

Когда-то он рассказал мне, но его история звучала еще менее достоверно, чем заявления, что привидения существуют. Хотя он и это утверждал. Пытаясь поверить ему, я особенно остро ощущал наши национальные различия. Он называл свою страну Миром Духов, а моя была миром денег, тщеславия и суеты… все материальное и ощутимое дальше некуда.

– И когда же ты насытишься кровью?

– Когда захлебнусь собственной, – я вздрогнул, и он придвинулся ближе ко мне. – Иногда я задумывался, не должен ли я уйти, оправдывает ли мое существование жертвы, приносимые ради него. Но будущее тревожит меня. Я не могу позволить событиям развиваться бесконтрольно. Слишком много задач требуют моего решения.

Я испытывал эгоистичное желание, чтобы задач не становилось меньше, как можно дольше удерживая Дьобулуса, но все равно сказал:

– Мое положение двойственно, ты не считаешь? Я едва не убил себя наркотиками, но сплю с человеком, который их распространяет и который же помог мне избавиться от зависимости к его собственному товару.

– Я организовал несколько взрывов, заказанных мне различными террористическими организациями, – тихо сказал Дьобулус. – Взрыв – это момент, в который тебя сметает, как пылинку. Не важно, умный ли ты, богатый, бедный, кто ты вообще. Я не верю в судьбу. Я точно знаю, что она есть. Судьбу сложно изменить, но, поверь мне, взрыв разносит ее к гребаной матери. Ты разлетаешься на куски одновременно с ней вне зависимости, что было тебе предначертано. Такими вещами я больше не занимаюсь. Наркоману я оставляю хотя бы иллюзорную свободу выбора. Если ему хватит сил побороться с зависимостью, если ему предначертан лучший путь – он выживет. Если же ему определена смерть, она будет преследовать его в машинах, ждать на кончиках ножей, в газовых плитах и на скользких лестницах, пока что-то из этого не сработает. Следуя этой логике, я – лишь исполнитель смерти, но не ее инициатор.

– А что там с моей судьбой?

Пальцы Дьобулуса слегка сжали мою шею. Как ошейник.

– Ты мой ребенок. Тебя я защищу. От судьбы, твоей собственной слабости, чего угодно.

Я подумал, что его действиям есть какое-то оправдание. Целая картина не может оказаться настолько же уродливой, как известные мне фрагменты. Я не могу поверить, что он – зло, потому что нечто внутри меня настаивает на противоположном. Люди часто говорят неправду; так что я буду слушать себя.

Я расслабился и ненадолго уснул, чувствуя сквозь сон, как он трогает меня. Это было приятно, создавало ощущение безопасности. Его прикосновения были такими нежными и интимными, что, проснувшись и вспомнив о них, я испытал нечто вроде сожаления, что скоро отдам себя кому-то другому. Ради денег или просто от скуки я кого-нибудь себе найду… Я не способен надолго оставаться один. И мне не позволят.

7. Виэли

You don't like me, I don't like you, it don't matter

Only difference, you still listen, I don't have to

In one ear and out the other, I don't need you

Your words don't stick, I ain't perfect, but you ain't either.

Britney Spears, “Kill the Lights”

Поздним утром я был в Льеде, и в моих наушниках гремела отвязнейшая «Когда я вырасту». Девочки визжали, как кошки, и их голоса сливались в сладостный хаос. Все ощущалось как-то по-другому… может потому, что изменился я сам. Когда я приехал сюда впервые, мне казалось, я способен на все – поставить мир на колени и заставить отсосать. Теперь я знал, что действительно способен на что угодно, и, как оказалось, что-то из этого «всего» сделает тебя больным, что-то сформирует зависимость, многое оставит угрызения совести, и абсолютно за все придется заплатить большую или меньшую цену.

Некоторые прохожие выглядели так, будто только возвращались домой после затянувшейся вечеринки – обычное дело для Льеда. Раннее время или позднее, его улицы никогда не пустовали. По-своему я любил этот город и был рад вернуться в него. Я прожил в Льеде четыре года, но здесь год идет за три, так что, можно считать, дюжину. Нигде еще я не мог взлетать так высоко и падать так низко. Город всколыхнул воспоминания о Стефанеке, и, зажмурившись на секунду, я вслушался в стучащий ритм, отвлекая себя.

«Когда я была ребенком, я хотела внимания…» Это была по-настоящему здоровская песня. Глупая, громыхающая, примитивная, вульгарная, нахальная и совершенно охренительная. Во многих подобных песнях есть такой момент… превращающий ширпотреб в шедевр… надо только его заметить, и тебя словно швыряет с ног на голову. «Когда я вырасту, я хочу быть знаменитостью, хочу быть в кино и журналах, хочу, чтобы у меня были сиськи! Вперед, скажи что хочешь сказать!» Действительно, кто в этом городе осмелится высказать свои желания с такой прямотой, даже если они столь заурядны? Я так и не решился признать, чего не хватало мне в детстве. Мы все вморожены в страх осуждения и поражения, не можем даже шелохнуться.

Ноги, покусанные чужеземными комарами, невыносимо чесались, и моей радужной мечтой было стянуть джинсы, скинуть свои серебристые, украшенные блестящими камушками кроссовки, сесть на бордюр и чесаться, пока мясо с костей не слезет. Однако, несмотря на физические страдания, внешне я являл собой нечто надменно-роскошное с оттенком блядовитости. На мне была ярко-розовая футболка с серебряным принтом, изображающим птиц, а свои длинные светлые волосы я зачесал назад и закрепил маленькими розовыми заколками. Покрасневшую от солнца кожу покрывал плотный слой тонального крема, делающий ее бледной и гладкой, как фарфор. Хотя глаза я прятал за очками, я подвел их черным карандашом и слегка растушевал линии, что придало мне немного утомленный и порочный вид. Я снял пирсинг с губы, решив, что он смотрится лишним, но оставил в брови. Пропустил сквозь проколотую в нескольких местах мочку левого уха тонкую серебряную цепочку так, чтобы петли ее свободно свисали. После смерти Стефанека я почти не заботился о своей внешности, и было приятно снова ощутить себя почти совершенным, надеть мои сверкающие доспехи. Тем более что в любой момент на меня могли напасть. Я надеялся, что они забыли обо мне и теперь травят кого-то другого, но если мне предстояла очередная атака прессы, оправдываться я не собирался. Все верно, будь сладким, малыш. Ни к чему выворачивать перед ними свою горькую начинку. Не позволяй им восторжествовать.

Я достал одну сигарету и выбросил пачку вместе со всеми остальными. На белой улице эту пачку уберут через десять минут. На черной – не уберут никогда. Да здравствует Льед, никогда не опускавшийся до непредвзятости и равноправия! Впрочем, мы все понимаем, что на белых улицах живет тот же сброд, вот только у него больше денег. Терпкий вкус сигареты смешался с приторным вкусом конфеты, еще тающей у меня во рту. Могу я позволить себе маленький праздник? Какое острое удовольствие… оказывается, в период воздержания его можно срубить и от сигарет.

Сегодня я в очередной раз услышу: «Как? Ты все еще не загнулся?» Я снова возвращаюсь из небытия. Нет уж, милые, я всех вас переживу. Я докурил сигарету до половины, отшвырнул ее и сразу пожалел, что не оставил себе всю пачку. Купить еще одну? Нет. Так что, куда пойдем дальше? Хотя неважно. Все равно дня через два я дотащусь до вечеринки с элементами группового секса или до группового секса с элементами вечеринки. Что значит – начинаю сначала? Я всего лишь не могу резко закончить. И потом, если мне кто-то понравится, я могу просто забрать его оттуда.

Первого сентября мне позвонил Дьобулус, поздравляя с дурацким ровеннским Новым годом, который в этот день был так же уместен, как палец в глазу, и я удивился, сколько времени незаметно пролетело, пока я был погружен в разбираловки с самим собой. Я съездил к нему отпраздновать «Новый год», и Дьобулус отметил, что вполне доволен моим состоянием. Мы не обсуждали с ним то, что случилось пару недель назад, когда я не выдержал и притащился в офис отца Стефанека.

– Я лучший друг твоего босса, – помахал я ручкой обалдевшей от моей наглости секретарше.

Несмотря на годы и годы нашей нежной дружбы, отец Стефанека мне не обрадовался.

– О, не надо нервничать, я пришел просто посидеть, поболтать с тобой, выпить пару десятков чашек кофе, повспоминать человека, которого мы любили, – утешил я, зажигая сигарету.

Кажется, ему не понравилось, что я стряхиваю пепел на ковер, потому что он весь дерьмом изошел и уже было собрался перейти к физическому воздействию. Но я спросил:

– Малышка, ты думаешь, мне не хватит сил, чтобы разбить твою гребаную морду?

И он рухнул обратно в кресло. На самом деле я не был уверен в своих силах, но что-то во мне пугало его, и я пользовался этим по полной. Кроме того, я придерживался правила: если сомневаешься, говори увереннее.

– Мы обвиняемся в убийстве. Поскольку нас двое, давай пока я буду судьей. После мы сможем поменяться. Начнем заседание. Как ты, вы, простите, относились к жертве преступления?

Я все же был не настоящим судьей, и именно поэтому он был со мной искренен. Стефанек был ущербным и странным, что стало очевидным уже в первые годы его жизни. Стоило ли тратить усилия, если сразу было понятно, что из сыночка ничего не получится? Вырвавшись из-под отцовского контроля, Стефанек потерял последнее достоинство и закономерно покатился по наклонной.

Слов было много, и они били меня, как камни, доводили до неистовства. Я стряхнул на пол все, что было на столе, вдребезги расколотив фарфоровую чашку. Я закричал:

– ТЫ ущербен, ТЫ странен, ТЫ ничтожен. У ТЕБЯ нет права на существование!

Он смотрел на меня со спокойной злобой, как человек, которого ничто не заставит считать себя виноватым, а я клялся раздавить его, опозорить, унизить.

– Выведи его, – приказал отец Стефанека секретарше, и она застыла в метре от меня, глядя с ужасом и гадая, как ко мне подступиться.

– Запомни, я не позволю тебе жить с этим, – заявил я прежде, чем выйти.

Из дома я позвонил Дьобулусу, которому, видно, на роду было написано вытирать мне сопли. С непроницаемым спокойствием он выслушал мои полные боли вопли и чопорно прокомментировал:

– Плох тот человек, который не нашел любви даже к собственному ребенку. Да падет проклятие на его голову.

Шесть дней спустя отец Стефанека погиб. Обстоятельства унесшей его жизнь автокатастрофы странно напоминали о происшествии со Стефанеком, с одним отличием: летя навстречу смерти, папаша все-таки пытался затормозить. Я не верил в вероятность самоубийства, но даже если я имел какое-то отношение к случившемуся, меня это мало тревожило. Еще один грешок – как очередная рыбка в моем океане, причем мелкая. У меня не было сочувствия к этому человеку. Ох, убийство – это как потеря девственности: после так легко стать неразборчивым. Кроме того, никогда не связывайтесь с истеричными накрашенными девочками и мальчиками, если не знаете, кто им покровительствует. «Закрой свое сердце для врагов, чтобы сохранить его для друзей», – часто повторял Дьобулус. И я закрыл.

Ирис пока еще предпочитала держаться подальше от Льеда, но периодически я ей позванивал, или она мне звонила в крошечную квартирку, которую я снимал. Она посмотрела «Заблудившегося» и сказала, что хотела бы обсудить его со мной. На случай, если она надумает заценить мои успехи в порнографии, я предупредил ее, что обсуждать другие фильмы с моим участием заранее отказываюсь.

В новой манере разговора Ирис ощущалось влияние Лисицы. Стремительность, язвительность, неистовость сквозь тонкий слой льда.

– Мы тут собрались с Лисой и всеми остальными и решили, где будем закапывать этих уродов.

Пару раз я слышал от нее любимую фразу Лисицы: «Если я не верю в закон, то я верю в лопату», и меня это настораживало. Со стороны Лисицы непрофессионально так шутить. Ирис билась за право собственности на свои альбомы, все, кроме последнего, который считала не имеющим к ней отношения. Каждый раз, как мы начинали разговор, она была в разном настроении: то полной надежд, то разъяренной, то расстроенной, то радостной. К финалу она всегда успокаивалась, но меня все равно мучила совесть, что я подвиг Ирис на эту тяжелую и не гарантированно выигрышную битву. Впрочем, на этот раз совесть была ко мне милосердна. Колола меня слегка-слегка. Ирис не будет работать в магазине-почте-банке-борделе-где-нибудь-еще-где-работают-эти-обычные-тетки. Она должна оставаться в музыке. Без музыки она просто истает, потому что музыка – то, что питает ее кровь.

– Я учусь играть на гитаре, – рассказывала Ирис. – Поправилась на два килограмма и наконец-то получила документы на развод. А ты?

– А я, как обычно, ни хрена не делаю, – отвечал я или обреченно признавался: – Пять за утро.

– Бросай курить.

– Я бросаю. Но, словно бумеранг, «курить» возвращается обратно.

– Я написала еще одну песню. Она называется «Красота сквозь разбитое стекло», и она совсем не в моем духе, очень мрачная. Я пока не представляю, что у меня получится, но решено: моя музыка потяжелеет к новому альбому. Не уверена, что тебе понравится. Когда-нибудь, когда подобрею, я вернусь к сладкому, но в данный период битое стекло привлекает меня больше.

– О, битое стекло это в самый раз.

Я только успел покончить с очередной «любовью на неделю» – барабанщиком из группы, название которой менялось каждый день. С ним мы шлялись по дешевым забегаловкам, по заброшенным зданиям, по паркам аттракционов. Ему нравилось кусать мои губы, а мне нравились его укусы. С ним я чувствовал себя школьником. Я бывал на репетициях его группы, оглушительно-громких, после чего несколько часов слышал как сквозь вату. Они играли нечто устрашающее и неловкое, используя в качестве инструментов разные предметы, вроде монет в жестяной банке от кофе или столовых приборов. Я проникся духом анархии и был готов к музыкальным экспериментам Ирис. С барабанщиком и его группой я намеревался потусить чуть дольше, но был вынужден свалить, так как под меня начала подкладываться девушка гитариста, по совместительству вокалистка. Я бы не отказался поублажать гитариста, но его тупая цыпа меня доканывала. Однако я все равно согласился сняться для обложки их первого альбома.

– У меня для тебя предложение, – сообщила Ирис во время очередного звонка.

– Да? – откликнулся я без энтузиазма.

– Я хочу, чтобы ты снялся в моем клипе.

– Это не лучшая идея.

– Тебе стоит подумать о себе. Пора чем-то заняться. И заработать денег на жизнь.

Пока деньгами меня снабжал Дьобулус, пытаясь удержать от возвращения в сомнительную сферу продажной любви. Понимая его терзания, я неохотно, но брал.

– Ирис, тебе мало проблем? Я – это грязь. Ты представить не можешь, как заговорят о тебе, если узнают, что ты связалась со мной.

– Ты не грязь, – обиделась Ирис. – Ты мой друг. Мне плевать, что они скажут. Но выслушай мою идею: я напишу спокойную красивую песню, к которой мы снимем спокойный красивый клип. Никакой вульгарщины, только завораживающие виды природы и твое прекрасное лицо. Сначала подправим твой дерьмовый имидж, а там подумаем, как развивать твою карьеру дальше.

– Ирис…

– Ты согласен, ура, – пропела она и бросила трубку.

Однажды я увидел на улице девушку, которая брела сквозь темноту, но едва ли вообще замечала, какое время суток сейчас. Я последовал за ней, подгоняемый слабым, но устойчивым интересом. За час до этого я сидел на кухне, тер тоненький шрам на бедре и раздумывал, а не выковырять ли ножом имплант. Выделяя вещество, блокирующее опиоидные рецепторы, имплант лишал мое тело возможности испытать от наркотика хоть какое-то удовлетворение. Что, однако, ни в малейшей степени не снижало риск передозировки. Все это расхолаживало. Хотя… если удалить имплантат… выждать несколько дней и попробовать… Но что-то мне подсказывало, что не стоит разочаровывать Дьобулуса в очередной раз – он меня и на том свете разыщет, чтобы как следует отчитать. Я передумал и с тоски позвонил бывшему приятелю. Уже по пути к нему я неожиданно припомнил, что бывшие приятели как раз потому и бывшие, что их видеть не хочется. А теперь мое раздраженное, унылое внимание привлекла эта девушка.

Я обогнал ее, осторожно заглянул ей в лицо. Меня потрясло откровенное, обнаженное горе в ее глазах. Она что, не местная? Я сказал себе: «Забей», но уже заговорил с ней. Мною двигало не сочувствие, а скорее любопытство. Она нарушила главное правило, она знает об этом? Если ей плохо, она должна казаться спокойной. Или мужчиной. Или книжным шкафом. Чем угодно, кроме страдающей женщины.

Она даже не удивилась. На днях я остриг волосы и покрасил их в светло-розовый цвет. Видимо, она каждый день встречала парней с розовыми волосами. Она посмотрела на меня зачарованно, этот знакомый взгляд «делай со мной что хочешь». Но он означал что-то совсем другое, кроме обычного «трахни меня», когда исходил от нее.

Сидя за столиком в кафе и слушая ее, я испытывал облегчение, отмечая, как по минутам тает очередной тягостный вечер. Пережить его, и завтра будет легче. Девушка была недостаточно красивой для меня, и все же что-то притягивало взгляд, наверное, опухшие от слез веки и покрасневшие пазухи носа, которые даже не попытались спасти от безобразия пудрой. Ей пришлось бы очень постараться, чтобы выглядеть хуже. Ее история не показалась мне интересной, но все же один момент меня зацепил: как можно так убиваться по ребенку? Эта девица ненормальная? Если ее искренность была неподдельной, то это даже пугало. Мне хотелось тряхнуть девушку за плечи: «Что ты делаешь? Не будь такой честной! Послушай, мы все немного поигрываем, и когда так делают все, в этом нет ничего плохого. Я такой элегантный сегодня, но я обычная шлюха. Ирис притворялась девушкой из толпы, когда я увидел ее, а Дьобулус был разодет, как шут. Перестань реветь и скажи, что тебе похуй. Здесь так принято».

Сказав ей, что мне надо идти, на самом деле я никуда не собирался. Бродил по улицам без всякого смысла. Она-таки засела во мне, как заноза. Возможно, я поговорю с ней еще раз. Она не звездная девочка, она заурядная женщина. Я же говорил с той, в больнице, Розой, и вспоминаю ее впервые с тех пор.

«Как кстати пришлась эта безумная», – думал я. Как приятно слушать о чужих бедах, когда у самого все болит. Мне надо пересмотреть свое отношение к женщинам. Я люблю звездных девочек, чья музыка искупает их сущность, но остальные для меня что куклы: ничего внутри, кроме пустоты, пищалки да устройства, закрывающего глаза в положении лежа. Едва ли это справедливое отношение. Сколько еще я могу презирать их за то, что среди них затесалась моя мать?

Я зашел в бар, чтобы купить сигарет, и решил, что с завтрашнего дня наконец-то брошу курить окончательно.

– Обычные или с ментолом? – уточнила девушка за барной стойкой.

– Обычные. Или с ментолом.

Девушка сморщила нос. Я пожал плечами.

– Какая разница, чем травить себя?

Она посмотрела на меня иронично, пытаясь не показать, что я ей понравился, и слегка покраснела.

– Вам лучше знать.

Мне? О да.

Я зажег сигарету в баре и вернулся в ночь, полную золотистых кругов фонарного света. Они выглядели мягкими и легкими, походили на шары из золотистого пуха. Недавно я наткнулся на своего барабанщика… Он сказал, что фотография для обложки не пригодилась, потому что гитариста бросила его девушка и группа развалилась. М-да, я почти стопроцентная гарантия неприятностей… Создан для ласки и проклятий, возьмете меня себе? Каждую минуту мне приходит в голову одна плохая идея. За час – шестьдесят. За сутки… у меня так себе с арифметикой, но все равно понятно, что много. Я должен занять себя, не давать себе и секунды, чтобы у меня не было времени на глупости. Читать, тренироваться, возможно, продолжить учебу. Что угодно, только не позволять себе соскальзывать вниз. Но иногда у меня возникало ощущение, что я пытаюсь удержаться на вертикальной стене, вонзая в нее ногти.

О венерических болезнях говорят все чаще. Такое ощущение, что они стали более распространены. Я уже дошел до паранойи из-за постоянного страха заразиться. Презерватив приобрел для меня статус талисмана, и скоро я буду соглашаться целоваться только сквозь него. Ох, сколько же можно быть такой блядью, Принцесса, Эль? Надо успокоиться. Ирис прислала мне свою очень редкую пластинку с единственной песней – «Куда унесет океан». Она хотела сделать мне приятное. Я плакал полтора часа.

Моих друзей становилось все меньше, но новые люди пребывали непрерывно и даже как будто бы в большем количестве. В газетах писали, что клубы превращаются в арены смерти. Наверное. От музыки теперь требовали агрессии, и мелодии, нежные и аккуратные, как полоски крема на торте, теряли популярность. Звездных девочек вытесняли парни, все либо с лохматыми волосами, выкрашенными в разъедающие глаза цвета, либо лысые. Они были натуралами, но к нашим относились терпимо, и пропагандировали легкие наркотики, тогда как сами сидели на тяжелых. Вместо нормальных музыкальных инструментов у них были всякие электронные штуки разной степени громоздкости, с помощью которых они выстраивали лавину звука, сносившую все на своем пути и вымывающую мозги на ура. Я подозревал, что скоро они будут повсюду. Как вы называете этот какофоничный кошмар? «Рёв»? Идите в жопу.

Я приближался к двадцати одному году, но иногда мне казалось, что мне по-прежнему восемь. Или сто двадцать восемь. Что мне с собой делать? Как избавиться от страха одиночества? Даже когда я никого не хочу видеть, мне отчаянно нужно, чтобы кто-то держал меня за руку.

Я забыл, что у меня во рту уже есть сигарета, и впихнул вторую. Однажды я смогу разобраться с собой, своими призраками, своей жизнью, со всем.

Ну или не смогу.

Часть 3: ИНСАЙТ

~ озарение; внезапное понимание сути проблемной ситуации и обнаружение ее решения ~

1. Принцесса и колдун

It takes years to find the nerve

To be apart from what you've done

To find the truth inside yourself

And not depend on anyone.

New Order, “All the Way”

– Подыскивая оправдания, я продолжал встречаться с тобой, но со временем мне стало сложно отрицать, что я привязался к тебе. Мне не хотелось втягивать тебя в обреченные отношения, и я решил бросить тебя.

Перед моими глазами все еще стояла его история: оголенные тела, накрашенные лица, аудиокассеты, шприцы и ночные огни. Как он и планировал, он смог вызвать сочувствие. Но одновременно, сам того не желая, подтвердил мои худшие опасения. Он смотрел на меня, уверенный, что теперь-то меня не потеряет.

– Я пытался быть счастливым. Действительно, пытался. Ты видишь?

Я покачала головой.

– То, что с тобой произошло, ужасно, Науэль. Но позже судьба неоднократно протягивала тебе руку. Она предлагала тебе настоящую любовь, снова и снова – ты хотя бы понимаешь, что далеко не каждый в жизни получает такой дар? Но тебе он доставался легко, и ты не ценил его по-настоящему. Когда-то ты решил, что испорчен и не заслуживаешь ничего хорошего, и с тех пор вел себя соответственно. Со временем черви, взращенные в собственных мозгах, стали тебе дороже кого бы то ни было. В действительности ты не нуждался в другой компании. Ты просто хотел, чтобы кто-то напомнил тебе, какая ты грязь. А потом ты убил человека, и все стало еще хуже. Ты превратился в преступника, избежавшего наказания, но не мук собственной совести. Твои болезненные сверхидеи самоуничижения и самонаказания достигли грандиозных масштабов. Ответь мне на один вопрос: почему ты не сдался, совершив тот выстрел?

– Сначала я попал в клинику. Потом была история с Ирис. Потом я внушал себе, что однажды просто смогу забыть о содеянном. Спустя год я пришел в полицию и все рассказал. Мне сообщили, что дело закрыто. Его списали на банду, орудовавшую в той местности. На ее счету было такое количество грабежей и убийств, что одна лишняя мокруха не меняла погоды. Улик против меня не было, орудие преступления отсутствовало. Свидетельница к ним не обращалась. И меня просто отправили прочь. Не знаю, мог ли я сделать что-то в той ситуации. Мое малодушие помешало мне предпринять еще одну попытку. Мне осталось только жить с этим. Или умереть.

– И ты выбрал второе. Кроме того случая на чердаке, были другие?

– Я хотел повеситься. Мне снова не повезло – сестра выбрала очень неудачный момент для визита и успела вынуть меня из петли. В тот день я впервые увидел, как она плачет. Я умолял ее не говорить Дьобулусу, но понимал, что он узнает в любом случае, и меня терзал стыд. Я не мог попытаться еще раз, зная, какую боль это причинит моей семье, но жизнь была для меня невыносима.

– Поэтому ты предпочел свалить все на обстоятельства. Межнациональный заговор самое то. Так старался выжить в этом замесе, но не получилось – ох, какая жалость.

– Я начал понимать, что действительно ищу в этой ситуации выгоду для себя, лишь после того, как услышал это от тебя и осознал, что перестал обдумывать планы на будущее, – Науэль накрыл лоб ладонями, как будто у него болела голова. – Смерть действительно казалась лучшим решением. Не думаю, что что-либо еще может мне помочь. Любовь… Любовь превращает одного в раба, а в другом пробуждает низменные страсти. Всегда кто-то будет истязать, а кто-то терпеть истязания. Наблюдая отношения родителей, я понимал, что это чувство грязнее ненависти.

– Для тебя очень удобно видеть его именно таким. Ведь тогда у тебя всегда будет повод убежать – вместо того, чтобы остаться и позволить себе быть счастливым. Только не это, нет-нет-нет, для этого я слишком плох, – я саркастично фыркнула. – Но твоя мать не любила твоего отца. Она была женщиной с серьезными психологическими проблемами и склонностью к зависимым отношениям – вот что притянуло ее к нему. Я не хочу повторять истрепанные банальности, но… я действительно верю, что любовь делает людей лучше. Она не связана с деградацией. Или унижением. Твои родители паразитировали друг на друге. Для твоего отца сошла бы любая, что позволит бить себя ногами. Для твоей матери сошел бы любой, чьи ботинки будут достаточно тяжелыми. В этом твоя проблема. Ты не сделал правильных выводов – ни наблюдая за собственной семьей, ни после всей той истории с извращенцами. Они были плохие люди, и их порочность не имела отношения к тебе или тем, кого ты встретил впоследствии. Ты же начал смотреть на себя и окружающих сквозь грязную линзу. Ты ожесточился, наделал ошибок, отравил свою жизнь сожалением и еще больше себя возненавидел. Но сожаление бессмысленно, если ты не меняешь свое поведение. Страдание не является искуплением греха само по себе. Никому нет дела, если ты каешься и втыкаешь в себя ножи, сидя в своей тесной грязной кухне. Тебе не нравится, каким человеком ты был? Изменись. Ты обижал людей, которые тебе дороги? Так впредь будь с ними добрее. Тебе стыдно за свое преступление? Никогда не повторяй подобного. Сделай что-то хорошее. Приложи максимум сил, душевных и физических, компенсируя зло, и никогда не возвращайся к нему. Это и есть настоящее искупление. А после этого – просто прости себя.

Он не хотел понимать меня, прятал от меня взгляд. Мои слова витали возле его ушных раковин, но он не позволял им проникнуть внутрь. Я ждала его реплики долго.

– Не бросай меня, – с трудом выговорил Науэль.

– Я должна порвать с тобой сейчас, не дожидаясь, когда ты решишься сделать это сам. Я хочу заставить тебя прочувствовать потерю, задуматься, что для тебя важнее – я или твои неврозы, идти со мной или слоняться в одиночестве по твоему кругу самообвинений. Это будет мой урок тебе.

Точно озлобленная уличная собака, он оскалил зубы:

– Как легко ты избавляешься от меня. Так был ли я вообще тебе нужен? Ты польстилась на мою внешность и отбросила меня прочь, когда обнаружила, что я не столь прекрасен, как моя фотография.

– Я люблю тебя. Ты понимаешь, что говоришь неправду.

Он зажмурился, но между сморщенных век медленно протиснулись слезы.

– Не бросай меня. Пожалуйста.

Я закрыла глаза. Было так легко сдаться, повернуть назад… сделать вид, что не замечаешь, что поступаешь неправильно. Наверное, я никогда не смогу забыть это потерянное, жалобное выражение, увиденное на его лице. Как будто я бросаю ребенка.

– Нет, Науэль. Если хочешь, я полечу в Ровенну, буду с тобой до завершения разбирательств, но наши отношения окончены.

Он покачал головой.

– Нет. Это слишком опасно. Мне в любом случае пришлось бы оставить тебя здесь.

Будильник наполнил тишину звоном, ранящим наши истерзанные нервы.

– Пора собираться в аэропорт, – сказала я, и Науэль встал, раскачиваясь на своих длинных ногах, как больной или пьяный.

Я не могла выдержать это зрелище, поэтому легла на кровать и с головой накрылась одеялом. Он перемещался по комнате почти беззвучно, и шорох складываемой одежды был громче его шагов. Прежде чем уйти, он пропустил руку под одеяло и, обнажив мою ногу, поцеловал меня в ступню с невероятной нежностью. По моему телу резко, как электрический разряд, прошла судорога, и я сжалась в дрожащий от боли клубок. Мой мозг был милосерден ко мне – он просто отключился.

Когда я очнулась от своего сна или обморока, Науэля уже не было. Он оставил на прикроватном столике деньги, в которых я не нуждалась, потому что лежащая рядом записка извещала, что люди Дьобулуса прибудут за мной в течение часа. «Не беспокойся о будущем», – написал Науэль. Но меня беспокоил исключительно он сам.

Накинув свое красное, много со мной пережившее пальто поверх желтого платья, натянув перчатки и уже собираясь уходить, я заметила у двери оброненные Науэлем карты. Когда Науэля ранили, и он рухнул на бетонный пол, карты посыпались из его кармана – как будто на прощание Науэль хотел оставить миру побольше оскорблений. Сейчас от всей колоды остались всего две. «Это даже не фокус, – припомнилось мне. – Это просто способ оскорбить кого-то». Что-то было с этими картами…

Я подняла карты, покрутила в руках, внимательно рассматривая. Подошла к окну и просмотрела их на свет.

– Для Науэля, – прошептала я, выбрав одну. И лизнула ее.

Когда верхний матовый слой стал прозрачным от влаги, изнутри проступила надпись: «ЛЖЕЦ».

Я усмехнулась и продолжила:

– Для меня.

Прежде, чем я взглянула на карту, я догадалась, какое заключение увижу: «ДУРАК». Дура. Каким-то образом они всегда угадывали.

Моя мать дала мне имя, которое больше подошло бы героине волшебной истории. Всю жизнь я верила в сказки. Считала, что настоящая любовь сможет расколдовать принца, освободить его из той ледяной глыбы, в которой он замурован. Я не понимала того, как все устроено в мире: если принц хочет быть спасенным, он поможет себе сам, однако если он доволен своим заклятием, принцессы бесполезны. Ты можешь годами взбираться на Гору Страданий, обутая в железные сапоги, питаясь только снежинками и градинами, но все, что ты получишь в итоге, – это высотную болезнь, гангрену и простуду. В случае с Науэлем мое дурацкое геройство продлилось больше шести лет.

Когда охранник попытался остановить меня, я только вскинула брови:

– Я здесь гость, а не пленница.

И он отступил.

Мороз на улице защипал нос и колени. Я поступила рискованно, в одиночестве покинув безопасное место, но возвращаться в дом Дьобулуса мне не хотелось. Я пережила тот возраст, когда искала опеки. Втягивая в себя холодный воздух и выдыхая облачка пара, быстро шагая по улице, прекрасной и призрачной, как сон, я чувствовала, как во мне образуется скелет. Как из чего-то желейного и растекающегося я превращаюсь в нечто твердое, способное опереться само на себя. Растущие кости разрывали плоть, но это была приятная боль. А затем я вдруг стала легкой-легкой, как шарик, наполненный гелием. Мои ступни оторвались от земли – я готова была взлететь. Достаточно немного постараться. Я улыбнулась, чувствуя весну сквозь зиму.

А потом почувствовала холод оружия сквозь пальто. Меня резко дернули, возвращая на землю.

– Без фокусов. Иди в машину.

Роанцы. Передразнивая их оружие, я направила на них указательный палец:

– Это вы идете со мной.

Один из них, обыскивая, ощупал мои бока.

– Держи свои ручки подальше от меня, – посоветовала я. – Я как-нибудь обойдусь без твоих поглаживаний.

Улица была безлюдна, да я бы и не стала звать на помощь, подставляя случайных свидетелей под удар. Под конвоем я спокойно прошла к машине и села. Внутри было темно и просторно, шикарно пахло дорогим одеколоном и кожей. Те двое уселись с двух сторон от меня. Водитель в мою сторону даже не глянул.

– Это так очаровательно – загребать жар чужими руками, – сказала я. – Уверена, несчастным необразованным кшаанцам вы просто запудрили мозги, используя их ненависть к Ровенне в своих интересах. Хотя кому я это говорю – вы такие же исполнители. Разменные монетки.

– Почему ты без приятеля? – раздраженно перебил меня тот, что сидел справа.

Мой взгляд скользнул по его лицу, не различая черты.

– Мы расстались. Но вы не беспокойтесь за нас. Теперь действительно все будет если и не хорошо, то не так отвратительно.

– Куда он отправился?

– Полагаю, рвать вашим задницы. Слышите вопли?

– Придержи свой язык! Что за шкодливая тварь! – взорвался человек за рулем.

– Шкодливая тварь? – удивилась я. – Это не про меня. Я замечательна, великолепна и охренительна во всех отношениях. Не понимаю, почему я была так несправедлива к себе все эти годы. Я симпатичная, у меня хорошая фигура и красивые волосы. У меня нет серьезных личностных изъянов, и я старалась не причинять людям зла – по крайней мере, большую часть времени. Я отношусь к миру с состраданием. Порой моя эмоциональность зашкаливает, но, я считаю, это скорее личностная черта, чем недостаток. У меня есть сила воли… как выяснилось. Конечно, я совершала ошибки, но мы все порой лажаем. А уж на вашем фоне я вообще само совершенство, – я посмотрела в зеркало над ветровым стеклом. – Сейчас я понимаю, что стала именно таким человеком, каким мечтала стать. И у меня большие глаза, не правда ли?

– Она совсем рехнулась, – решил тот, что слева. – Проверь под ней сиденье, не обоссалась ли со страху.

Но я не чувствовала страха. После того, как я бросила Науэля, несколько беспринципных уродов были все равно что дырки на колготках – подумаешь, какое дело.

– У меня великий день, его ничто не испортит. Да и что вы можете со мной сделать? Ну помучаете, ну убьете. Даже если моя жизнь оборвется сегодня, она была прожита не зря. А что вы можете сказать о своей?

– Заткни пасть! – прошипел тот, что слева. – Или я разобью тебе физиономию!

– Вот у вас определенно есть причины нервничать. Вы считаете, что мы связались не с теми людьми. Но это вы связались не с теми людьми, – я улыбнулась совершенно по-дьобуловски. – Мы с Науэлем оказались в этой истории только потому, что кое-кто решил дать нам возможность проявить себя. Вы можете избавиться от нас, но это вас не спасет. Останется тот, кто наблюдает за вами давно, кто для вас недоступен. Если у нас не получится свернуть вашу деятельность, он это сделает. А потом вы начнете умирать. Один за другим. Едва ли это будет выглядеть как явное уничтожение, скорее как лавина несчастных случаев. Скользкая дорога. Загоревшееся от сигареты одеяло. А ближе к весне сосулька, упавшая на голову. Не подумайте, что я злорадствую. Я просто констатирую факт.

Я почувствовала напряжение, сковавшее нас в единую массу, и поняла, что они догадывались об этом. Чувствовали на себе пристальный, насмешливый взгляд.

– Сколько вам заплатили? Это стоит того, чтобы умереть?

– Заткните ее, – приказал тот, что за рулем.

Последовал короткий быстрый удар. Я даже не почувствовала боли, только в глазах вдруг потемнело. Сознание сжалось в крошечную точку и погасло, словно изображение на экране телевизора.

***

Едва мои глаза привыкли к темноте и начали различать очертания предметов, как стало стремительно светлеть. Ряды парт; черная меловая доска; стены, выкрашенные в холодный грязно-голубой цвет. «Ну почему бы и нет», – подумала я. За большими окнами простиралось небо, иссиня-белое, как обезжиренное молоко. Деревьев и зданий не было видно, как будто комната висела среди пустоты. Я прошла вдоль парт и села за учительский стол. И вдруг увидела отца Науэля. Он просто в один момент возник из пустоты, неловко втиснутый за ближайшую парту.

С тех пор, как я видела его, он как будто постарел еще лет на пять. Крашеные желтые волосы свисали на лицо слипшимися прядями, на подбородке топорщилась щетина. Тушь на ресницах висела комками, подводка размазалась по векам. Грязный шелковый халат, оттопыриваясь на груди, открывал складки кожи и седеющие волосы. Меня передернуло. Растерянно озираясь, отец Науэля вздрогнул, заметив меня. Он улыбнулся, по привычке стараясь казаться очаровательным:

– Привет. Где мы?

– Очевидно, в школьном классе.

– Нет, где мы?

Я пожала плечами.

– Не все ли вам равно?

– Я хотел бы вернуться туда, где был, – он снова начал озираться. – Я вышел в кухню… налил стакан воды, чтобы запить снотворное… а потом… как вообще я оказался здесь?

– Это тоже не имеет значения, – холодно ответила я, откидываясь на спинку стула.

– Кто ты вообще такая? – сорвался отец Науэля.

– А вы меня не помните?

– Нет.

– Мы встречались в баре. Вы рассказывали мне о Науэле.

– Что я мог о нем рассказать? Он плохой сын, это все.

– Ну хотя бы то, что у него по-настоящему скверный отец.

Отец Науэля выпрямился на неудобном для него низеньком детском стульчике.

– Это он рассказал тебе?

– Да. Ему понадобилось шесть лет, чтобы решиться на такую откровенность.

– Подозреваю, в его пересказе события предстают мрачноватыми. Он выставляет меня монстром, но поверь мне, деточка, это не так. Какой родитель желает зла своему ребенку? – отец Науэля улыбнулся с мягким сожалением папочки, чье непокорное чадо опять натворило что-то не то.

– Но желает ли он добра, вот в чем вопрос, – я немного поменяла положение.

Отец Науэля улыбнулся, и еще, и еще, и еще, демонстрируя темные прокуренные зубы, и я подумала, что Науэль не прав, утверждая, что все не такое, каким кажется. Рано или поздно внутренняя суть все же отражается на облике.

– Я никогда не намеревался причинить ему вред. Я хотел бы объясниться, но он не позволяет к себе приблизиться. Я считаю, он придает слишком много значения тому давнему инциденту.

– Действительно. Вы же на себя не в обиде.

– Не ерничай, – он инфантильно надул губы, на что я отреагировала острой неприязнью. – Не пытайся втирать мне всю эту ерунду, что ты вычитала в дешевых книжонках по психологии. Психологические травмы и прочее.

– Вы не понимаете, что вы сделали? Вы действительно не понимаете, что вы сделали?

– Это был всего лишь секс. Я не обматывал его колючей проволокой и не держал в собачьей будке.

– Ему было всего восемь лет!

– И что? Я в свое время был ненамного старше. Немного физического дискомфорта и только-то. Вполне можно перетерпеть, не ломая трагедию.

– Да, было бы странно полагать, что с вами все в порядке…

– Со мной и есть все в порядке, – он высокомерно посмотрел на меня. – Что дает тебе основание думать иначе? Болтовня Науэля? Он считает меня бесчувственным, мне известно. Но это он всегда был излишне чувствительным. Каждое прикосновение оставляло на нем вмятину, а человек должен быть как камень: сколько не пинай – выдержит. Я едва его выносил, когда он был ребенком. Он плакал почти постоянно, хотелось держаться от него подальше.

– Если вы замечали, насколько он раним, зачем вы это сделали?

Отец Науэля сложил руки клинышком и зажал их между коленями. Странная обстановка, в которую мы попали, пугала его, но я не замечала, чтобы его угнетал наш разговор. Слова возникали на кончике его языка, слетали с губ и пропадали, в то время как его мозг пребывал в неосведомленном спокойствии. Мне кажется, этим пустым взглядом отец Науэля мог бы смотреть на что угодно, пока это не затрагивает его самого. Мой гнев поднялся из груди к горлу, и я знала, что скоро я начну им давиться.

– Ответьте мне.

Он отвел взгляд.

– Я хочу уйти. Не знаю, как тебе это удается, но перестань удерживать меня.

– Валяйте, – глумливо разрешила я и обвела комнату рукой – дверей здесь не было. – Итак, я все еще жду ответа.

Он обозленно нахмурился.

– Я решил спустить его на землю. Ему требовалось потрясение, чтобы стать сильным. Его нужно было растормошить.

– Вы псих, – презрительно бросила я. – Лучше бы вас самого растормошил тепловоз.

Отец Науэля оскалился на меня, комкая свой халат.

– Да, тот вечер был для него шоком. Но однажды он все равно был бы травмирован – так устроена жизнь. И чем раньше бы это произошло, чем меньше бы он помнил об этом, тем легче было бы ему потом. Что бы он про меня ни думал, я могу понять его, да могу. Мои родители бросили меня, и я воспитывался в приюте, директор которого имел меня каждый день. Поначалу я белел от ужаса, когда он вызывал меня в свой кабинет. Но время шло, и я успокоился. Я увидел, какую выгоду приносит мне мое положение. У меня появились деньги на шоколадки, сигареты, на все. Став любимчиком этого человека, я получил шанс устроиться в жизни получше.

– Вы устроились, о да. В чем вы пытаетесь меня убедить? Вы сами пережили в детстве насилие, испытали боль и стыд, а затем загнали свои переживания вглубь, притворились, что все хорошо, и подвергли тому же собственного сына. Даже если вы вбили себе в голову, что это для его пользы, вы искалечили ему жизнь!

– Скорее я пытался, но не смог вправить ему мозги. Все же он далеко пошел: фотографии в журналах, съемки в кино, появления на телевидении. Он стал знаменитостью. А ведь если бы не я, он со своей робостью так и просидел бы в глуши. В девятнадцать лет трахнул бы первую девчонку, в двадцать женился, обзавелся бы двумя сопливыми малявками к двадцати пяти, и вздыхала бы по нему только его соседка.

– Обзавестись семьей и жить спокойно не значит провалить свою жизнь. Сейчас что у него есть, кроме дурной славы? Шрамы от уколов?

– Его проблемы – обычные спутники популярности, которые следует принимать как данность.

– Нет, это последствия того, что вы сделали.

– Я никогда не чувствовал себя виноватым, и не буду чувствовать.

– Не уверена насчет «никогда», но что свои чувства вы топите, как щенят, я уже поняла.

Он улыбнулся мне надменно-растерзанной улыбкой. Его лицо было похоже на разбитое зеркало.

– Ты ничего не знаешь о наших отношениях.

– Кроме того, что вы поиздевались над ним и бросили и он никогда не простит вас.

– Он говорил, что ненавидит меня?

– Он много раз кричал об этом мысленно.

Впервые в бледно-голубых глазах, полускрытых морщинистыми веками, мелькнуло что-то, похожее на сожаление. «Какой же он старый, – подумала я, – прямо древний».

– Скажи мне, что это несправедливо. Все, что у него есть, – мое. Мое лицо, мое тело. Его красота – это моя красота. Он – это я.

– Он – это он. И он действительно красив. А вы обрюзгший, опустившийся старик. Вы уродливы, – мне было приятно уколоть его и заметить, как он дернулся.

– Он похож на меня.

Я покачала головой.

– Нет. Он совсем другой, и теперь я понимаю, каких усилий ему стоило отделиться от вас и стать тем, кто он есть, ведь он получил свои первые жизненные уроки от вас и вам подобных. У него есть совесть. Сейчас я думаю, что он просто изначально был более живой, чем вы. Его обостренная чувствительность не позволила ему забыть о том, что после того, что вы называли хорошим, ему становилось плохо. Причинять зло, не позволяя себе усомниться. Теперь вы понимаете? Вас обоих окружает темнота. Но если в случае Науэля это действительно темнота, то вы… вы просто слепец.

Отец Науэля закрыл лицо руками – но это было не проявление стыда, а лишь выражение желания отгородиться от меня.

Снимая напряжение в теле, я вытянула ноги, и что-то звякнуло, отлетев от моей туфли. Заглянув под стол, я обнаружила склянку, среди наших передряг давно потерявшуюся, и, придавив подошвой, выкатила ее из-под стола. За прошедшее время слёз в склянке заметно прибавилось – восковой человечек погрузился почти по самую макушку. Я вспомнила, как мы с Дьобулусом сидели, окруженные свечами, и почему-то мне стало смешно.

– Похоже, вы часто доставляете людям неприятности. Один человек сказал мне, что иногда нужно сжечь старую траву, чтобы новая смогла расти свободно. Тогда это показалось мне крайне циничным. Сейчас я понимаю, что порой кто-то должен умереть, чтобы кто-то жил. Науэль связан с вами. Я не могу объяснить, каким образом вы все еще влияете на него, но я знаю, что вы – его темнота. Я хочу освободить его от вас. Снять ваше заклятие.

Его черные зрачки посмотрели на меня сквозь раздвинутые пальцы:

– Что ты имеешь в виду?

– Вам пора уйти.

– Что ты имеешь в виду, глупая сучка?

– Конечно, вы не нанесли мне прямого вреда, поскольку фактически я страдаю из-за Науэля. Но это вы ответственны за его личностные дефекты, поэтому, я думаю, оно засчитается. У меня была тяжелая ночь, так что я вам сочувствую: сейчас я способна нареветь целый водопад, – я поставила склянку на стол перед собой и заплакала громадными слезами. Каждая была величиной с ладонь. Они падали на стол, издавая плюхающий звук, и от них отлетали брызги.

Отец Науэля продолжал наблюдать за мной, не понимая происходящего. Закрывающая лицо рука бессильно упала, больше не пряча широко раскрытые глаза и рот.

– Как это ощущалось, когда гнев людей, которых вы обидели, начал вас ранить? Здоровье пошатнулось? То одно, то другое вдруг начинало болеть вообще без причины? – я посмотрела на склянку. Хотя она по-прежнему была закрыта пробкой, количество жидкости в ней увеличилось. – Вы начали принимать снотворное, потому что иначе не могли уснуть? Вы почувствовали хоть что-то, наконец-то? Хотя бы нависшее над вами проклятье?

– Это сон, – прошептал он. – Мне достаточно просто проснуться.

– Это не сон. Сейчас вы разгневали меня, и я успокоюсь не раньше, чем вы умрете. Вы должны быть мне благодарны: я позволяю вам оставаться здесь, пока где-то ваше тело кричит от боли.

– Пожалуйста…

Наши взгляды встретились, и в этот момент я вцепилась в него. Я была холодна, как огонь, он горяч, как лед – слова глупой песенки вдруг действительно приобрели смысл. Затем его глаза остекленели, взгляд расфокусировался – отец Науэля спрятался в привычное отрицание.

Я посмотрела на склянку как раз в тот момент, когда вода внутри нее достигла пробки снизу. В этот момент что-то упало и отскочило от стола. Это была круглая белая таблетка. Вслед за ней прозрачные капли забили по гладкой поверхности столешницы, мгновенно намочили наши волосы и одежду.

– Откуда они падают? – спросил отец Науэля, задирая голову.

Но в потолке не было ничего необычного. Таблетки и капли воды просто материализовывались из воздуха, обрушиваясь на нас. Лицо отца Науэля начало сморщиваться. Оно как будто сползало к носу, искажаясь, и он закричал:

– Но я много раз пытался попросить у него прощения!

– Да, конечно, – я смочила палец в лужице воды. – Однако муки совести здесь ни при чем. Вы просто состарились и обнаружили, что больше нет никого, кто согласен подобрать вас, и значит, вы все равно что мусор на обочине. И тогда сын, который столько лет был вам не нужен, вдруг приобрел значимость.

– Откуда ты знаешь?! Ты не можешь забраться в мою голову!

– Я сейчас в твоей голове.

Таблетка упала прямо на его раскрытые ладони, и он с отвращением отбросил ее, после сжав руки в кулаки. Голова его затряслась, и он заплакал. Он смотрел на меня, вымаливая прощение, а потом его взгляд переместился выше. Я обернулась. За мной стоял Науэль. На нем были темно-синие джинсы, в которых он ушел, и старая серая футболка с надписью «ЛЮБИ МЕНЬШЕ». Он был призрачным, почти прозрачным. Я могла бы пройти сквозь него.

– На самом деле я не думаю, что он вас ненавидит. Его привязанности отличаются устойчивостью, и когда-то он очень любил вас, если не сказать был влюблен. Именно поэтому ваши действия ранили его так сильно. Навсегда запомнив ту боль, когда вы разбили ему сердце, он начал бояться вас.

– Останови ее! – закричал отец Науэля. – Спаси меня!

Науэль был здесь, но все равно что не был. Я едва ощущала его присутствие.

– Не старайтесь, бесполезно. Однажды вы выстроили стену между ним и собой, чтобы не слышать его криков. Вы забыли, что в этом случае он не услышит и ваших.

Таблетки все падали. Их хватило бы на десять человек, и я поразилась его запасам. Отец Науэля рассыпался на глазах. Фактически, от такой дозы лекарств он был уже мертв.

– Если это подбодрит вас, для остального мира ваша смерть будет выглядеть как самоубийство. Может быть, кто-то даже решит, что вы раскаялись.

Науэль дотронулся до моего плеча – точно подул кто-то. Мне не хотелось, чтобы он наблюдал все это, и, встав возле него, я окружила его руками, заглушила последние вздохи отца Науэля своими мыслями: «Как синие цветы. Он поступил так же – засадил землю цветами, чтобы их холодные лепестки скрыли лежащие на ней кости. Я всегда буду чувствовать то, что чувствую, думать, что думаю, отличать реальное от мнимого и истинное от ложного. Если только я смогу выбраться из этого кошмара, я буду».

Науэль становился все меньше и меньше. Сначала он стал одного роста со мной, а потом ниже меня, и я встала на колени, чтобы обнять его, когда он превратился в ребенка. Глупенький Науэль, я никогда не любила тебя за то, как ты выглядишь или кем кажешься. Только за то, какой ты есть.

***

– Открой глаза, пожалуйста!

Истеричные нотки в его голосе заставили меня отреагировать, и, с трудом разлепив веки, я пробормотала:

– Науэль? Ты вернулся или это сон?

– Живая, – он едва не зарыдал, приподнимая меня и стискивая так, что я жалобно запищала.

– Прости. Сволочи… уроды…. ненавижу… У тебя что-нибудь болит?

– Нос. Но не сильно, – я была все еще в помутнении после удара, к тому же мне не верилось, что Науэль рядом со мной, – после того, как я распрощалась с ним навсегда. Однако навсегда продлилось весьма недолго…

– Нос цел. Будут синяки под глазами, но это ерунда. Тебя не тошнит? Голова не кружится? Сможешь идти?

– Нет. Нет. Да. Только помоги мне.

Тут я заметила, что он сам в крови, и настала моя очередь волноваться. Науэль приподнял край пальто, демонстрируя мне сочащуюся кровью ссадину на внутренней стороне бедра.

– Почти попали в цель, – пожаловался он. – Еще бы чуть выше, и… Не бойся, рана не опасна. Во всяком случае, она беспокоит меня меньше, чем испорченные джинсы.

Опираясь друг на друга, мы потащились прочь. В следующем зале, среди проржавевших штуковин непонятного назначения, лежали мертвые люди. Я старалась не смотреть на них и не обращать внимания, что от Науэля сильно пахнет порохом. Только спросила:

– Как ты справился с ними со всеми?

– Мои фокусы, – уклончиво ответил Науэль.

– Ты в любой ситуации можешь что-нибудь придумать?

– Надеюсь, что да. Это бы обеспечило наше выживание. Поторопимся, здесь небезопасно.

– Как ты узнал, что я попалась?

– Я не поехал в аэропорт. Хотел сначала убедиться, что за тобой приехали и ты в порядке. Так что я видел, как тебя схватили, но вмешаться не успел. Однако мне удалось за ними проследить. Мне было так страшно, – помедлив, добавил он. – Не знаю, что бы я делал, если…

В машине Науэль барабанил пальцами по рулю, иногда морщился от боли и все время смотрел в зеркало заднего вида. Так же, как и он, я физически чувствовала, что вокруг нас стягивается петля. Мы должны успеть на самолет… Самолет!

– Сколько сейчас времени?! – подскочила я.

Науэль посмотрел на запястье.

– Вечер. Смеркается.

– Я столько провалялась в отключке? Мы опоздали на самолет!

– Нет. Его отправление задержалось. Кто-то позвонил и сообщил, что в самолет заложена бомба.

От облегчения я громко выдохнула.

– Кто же это был?

– А есть несколько предположений? Так, нам лучше поспешить. Что-то жопу припекает, дурной знак.

Задницу жгло не зря, мы успели в последний момент – в лучших традициях шаблонных фильмов. Обшарпанное здание аэропорта показалось мне порталом в другой мир. В общем-то, так оно и было. Мы привлекли к себе ненужное внимание нашим потрепанным видом и отсутствием багажа. Да к тому же, когда сотрудник аэропорта открыл поддельный паспорт, полученный от Дьобулуса, и переспросил мою фамилию, я не смогла ответить и сослалась на то, что немного не в себе после того, как стукнулась носом о косяк. Служащий посмотрел на Науэля с осуждением, почему-то решив, что за косяки в наших отношениях отвечает именно он.

Когда мы заняли места в самолете, нас словно окружила глухая тишина, хотя люди вокруг суетились, отыскивая свои места, снимая верхнюю одежду и устраиваясь. Я никогда не летала на самолете и ожидала, что вид из окна будет интересным. Что тем не менее не помешало мне положить голову на плечо Науэля и заснуть мертвецким сном.

Науэль разбудил меня, когда самолет уже шел на посадку.

– Ну ты и дрыхнуть.

– Где мы?

– В Торикине. Это столица Ровенны.

По телескопическому трапу мы сразу вышли в здание аэропорта, которое меня просто поразило. Освещенное приглушенным зеленоватым светом, оно выглядело древним и пугающе обширным. Больше походило на храм. По широким каменным колоннам вились минималистичные узоры. Под сводчатым потолком я смутно различила изображения каких-то существ, черты которых терялись в полумраке.

– Кто это?

– Божки. В этой стране их тысячи. В каждой деревне есть свой, местный. Ровеннцы действительно во все это верят.

– Эти существа не очень-то похожи на людей.

– Как правило, они объединяют черты людей и животных. Пойдем, покажу кое-что…

Науэль потащил меня к колоннам, и там, в арке, я увидела статую, изображающую странное человекоподобное существо, за спиной которого распростерлись большие кожистые, как у летучей мыши, крылья. Оно выглядело совсем живым, как будто присело отдохнуть на минуту, прежде чем продолжить полет.

– Крылатый Урлак собственной персоной. Главная местная звезда. Покровитель страны. Считается, что если ты рожден здесь или был принят страной, то он покровительствует и тебе тоже.

– А страна может не принять тебя?

– Есть легенда, что Ровенна не терпит чужаков и изгоняет их прочь. Даже некоторые из наших подхватили эту байку, рассказывая, что во время пребывания здесь не могли найти себе места от беспокойства. Сложно сказать, испытываю ли я в Ровенне приступы необоснованной тревоги, потому что я везде их испытываю, но что приезжих тут мало, это факт. Впрочем, скорее всего дело в том, что легче взорвать ровеннское посольство, чем получить в нем визу. Так вот, если ты хочешь остаться, надо сначала совершить акт преданности, подвиг, доказать Ровенне, что душой ты ее дитя, к какой бы национальности не относилось твое тело. Глупости все, – Науэль дернул плечом и перевел взгляд на статую. – Самый настоящий идол. Считается, что Урлак приносит в душу мир. Поэтому иногда его называют Богом Умиротворения.

Я посмотрела в глаза Урлака. Они выражали доброту и согревающее сострадание. Он действительно действовал на меня умиротворяюще.

– Мне интересно все это, насчет богов. Ровеннцы молятся им? Есть обряды, храмы?

– Они просто живут среди них. Они совершенно чокнутые.

– А мне кажется, это мило, – мне пришло в голову, что, учитывая услышанное от Волка, божественные существа могут быть вполне реальны. Хотя бы потому, что в них верят.

Из здания аэропорта мы вышли в безмятежную ночь – ни одной ветки не шелохнется. Снаружи аэропорт еще более напоминал храм, чем изнутри, и у меня возникло желание прогуляться вдоль него, изучая величественное сооружение. Разумеется, я не могла себе этого позволить… Может быть, однажды я вернусь сюда? Просто как нормальный, обычный, никем не преследуемый человек? Было бы здорово…

Мы миновали несколько спящих такси, закутанных в снег.

– Нам недалеко, – объяснил Науэль. – Дойдем пешком.

Когда огни аэропорта остались позади, я схватила Науэля за руку.

– Смотри, какие звезды!

Большие и яркие, они висели так низко, что, кажется, только руку протяни и схватишь. Я вообще давно не видела звезд. В Роане уличное освещение светило всю ночь напролет, мешая что-либо рассмотреть. Здесь же его считали излишней роскошью, и не будь звезд, мы оказались бы в слепой темноте. Дома вдоль аллеи были невысокие, раскрашены в мягкие цвета. Деревья спали, раскинув опушенные сверкающим снегом ветки. Мне вдруг стало хорошо-хорошо.

– Как будто я когда-то уже была здесь. Или видела этот город во сне.

– Странно, но я тоже сегодня рад Торикину больше обычного.

– Науэль…

– Да?

– Что заставило тебя зайти так далеко?

– О чем ты?

– Ты всегда позиционировал себя как эгоиста. Почему сейчас ты заинтересован в том, чтобы разрушить их планы, хотя мог бы потратить свои усилия на то, чтобы сбежать ото всех и устроиться с комфортом?

– Наверное, это мое понятие о справедливости. Или моя мстительность. Зло должно гореть. Даже если мне наплевать на тех, кому оно причиняет вред, меня тошнит от мысли, что оно ликует и убеждено в своей неприкосновенности. Я просто не способен уйти молча.

Теперь мы шагали вдоль высокой, сложенной из каменных блоков стены, пытаясь отыскать вход в парк. Над стеной нависали заснеженные кроны громадных деревьев. Ощущение сказочной ирреальности происходящего усилилось. Пройдя в полукруглую арку, мы побрели по тонкой расчищенной тропинке, петлявшей среди деревьев. Стволы некоторых деревьев были такие толстые, что мы с Науэлем вдвоем не смогли бы их обхватить.

Будка телефонного автомата торчала прямо из сугроба. По колено проваливаясь в снег, Науэль пробрался к ней и, бросив монетку, снял трубку.

– Куда ты намерен звонить?

– В правительство, – удерживая трубку ухом, Науэль достал свою записную книжку и раскрыл ее. – Номер мне сообщил Дьобулус. Кто будет нам полезнее? Эфил или Деметриус?

– Эфил кажется адекватнее.

– С другой стороны, Дьобулус говорил, что в экстремальных ситуациях Деметриус действует решительнее, тогда как Эфил склонен медлить.

– Собрать бы их в одно нечто среднее, был бы нормальный человек… Ты уверен, что тебе ответят посреди ночи?

– Кто-то же должен там дежурить.

Науэль набрал номер и заговорил по-ровеннски.

– Пока они не знают, где Деметриус, но как только разыщут его, он свяжется со мной. Если не найдут, передадут мое сообщение Эфилу, – объяснил он мне по завершении звонка.

– Ты уверен, что они отреагируют?

– Я же назвал свое имя. Мы знакомы.

Деметриус перезвонил меньше, чем через пять минут. Подстраиваясь к манере разговора правителя, Науэль и сам заговорил еще быстрее, и слова летали, как пули.

– Ну что? – нетерпеливо спросила я, стоило Науэлю опустить трубку.

– За нами приедут в течение получаса максимум. Лучше уйти вглубь и затаиться.

– Почему этот парк называется Парком Исчезающих Теней? Странное название. И настораживающее, немножко.

– Если верить очередной легенде, то это особенное место, и может так случиться, что, гуляя по здешним дорожкам, ты вдруг заметишь, что твоя тень начала укорачиваться. Как только тень исчезнет совсем, твоя душа обновится, и ты станешь кем-то совсем другим. Дьобулус рассказывал, что в парке часто пропадают люди, хотя правительство этого не афиширует. Также он верит, что здесь обитают призраки, нападающие на людей с нечистой совестью.

– Да? Что-то мне совсем не страшно. Видимо, это означает, что моя совесть чиста, – фыркнула я.

Мы стряхнули снег с одной из лавочек и сели. Отсюда мы бы расслышали скрип снега на аллее, но темнота не позволяла нас увидеть. Мороз начинал пробирать, и я прижалась к Науэлю. Он обнял меня. Сейчас это показалось таким естественным, как будто так было всегда.

– Ты согласишься взять меня обратно? – спросил Науэль.

– Зависит от того, что ты мне скажешь.

– Ты была права. То, что ты сказала обо мне – правда.

– Хорошее начало. Продолжай.

Я увидела, как в темноте сверкнули его зубы, но когда он заговорил, его голос звучал серьезно:

– Я был так несчастен все время… так безнадежен, как будто меня заперли в гроб и бросили на дно моря. Потом началась вся эта беготня, и мне стало легче. Я объяснял это скорым финалом. Но стоило тебе вышвырнуть меня вон, как я понял, что дело было в твоей близости. Потом тебя похитили… я отправился за тобой… и чувствовал такой ледяной ужас. Он был сильнее, чем любое чувство в прошлом. И все мои причины вдруг стали не крепче размокшего картона. Я как будто вышел из собственного тела, взглянул на себя со стороны: глупого, жалкого, бултыхающегося в своих страданиях, как абортированный уродец в формальдегиде, всю мою жизнь. Зачем я все усложнял? Зачем держался от тебя подальше, если хотел быть с тобой? Зачем я постоянно врал себе? У меня как будто открылись глаза. Это… это даже нельзя объяснить! Это было… озарение.

Я смотрела на него до тех пор, пока не почувствовала, что мой взгляд стал слишком уж пристальным. Иногда дураки совершают невозможное. Потому что слишком глупы, чтобы остановиться, и продолжают пробовать. Потом я вспомнила о его отце. Я не сомневалась, что последствия этого видения реальны, но не чувствовала тяжести после своего поступка. Как будто я просто сорвала со стены грязный плакат. Не знаю, как однажды расскажу об этом Науэлю.

– У тебя есть сигареты? – спросила я.

Науэль достал пачку.

– Две, – он улыбнулся. – Пусть они будут последними – при любом исходе. Давно пора бросить.

– Тогда надо получить от них максимум удовольствия.

Мы сделали по одной затяжке и поцеловались. Губы Науэля были горько-сладкими на вкус. Я заметила, что уже могу различить черты его лица – светало.

– Если мы останемся в живых, чего бы ты хотел?

– Просто быть с тобой.

– Не думай, что я окончательно с тобой помирилась. Тебе еще придется за мной побегать, – я стряхнула с сигареты пепел.

– Видимо, – кивнул Науэль.

– А чего еще ты бы хотел?

– Понятия не имею. Чтобы меня оставили в покое. Не бегали за мной с камерами, не печатали мою рожу в газетах. Впрочем, так оно и получится, поскольку нам придется спрятаться под чужими именами.

– Еще?

– Ну, – он замялся, – некоторые из моих психиатров советовали мне, в психотерапевтических целях, изложить худшие события моего прошлого в текстовом виде. Я несколько раз начинал, но бросал. Но, хотя я пока не готов говорить о себе, мне хотелось бы написать историю о ком-то, с кем случалось нечто подобное. Может быть, тогда я освобожусь окончательно. К тому же я люблю поганить бумагу. Даже черканул пару-другую журнальных статеек.

– А я хочу дом. Настоящий уютный дом. Красивую спальню. Много-много книг. И комнатных растений.

Науэль фыркнул.

– И уютную кухню с оранжевой посудой.

– Почему с оранжевой?

– Не знаю. Но для меня это важно, – я чувствовала холод в позвоночнике. Опасность приближалась. Науэль улыбался, но и в его взгляде я замечала растущую настороженность, замечала, как напряженно он прислушивается. – И – обязательно – сад. Я бы посадила в нем розы… Еще я бы хотела получить образование. В детстве я мечтала стать учительницей начальных классов. Сегодня я чувствую, что эта мечта не умерла. И… я хочу детей.

К чести Науэля, его рука, сжимающая мою, даже не дрогнула.

– Мы подумаем об этом. Только позже, – он перешел на шепот. – У тебя тоже это ощущение? К нам идут. Или за нами.

– Да, – я бросила окурок, и он полетел в снег, сверкнув, как догорающая комета.

– Я надеюсь, все будет хорошо, – прошептал Науэль.

– Я тоже надеюсь.

– Я люблю тебя.

– Я тебя тоже.

– Это все того стоило.

– Конечно.

Наш шепот становился все тише, и затем мы умолкли совсем, расслышав чье-то приближение. Науэль достал стеклянный стержень и положил его на ладонь. Он посмотрел мне в глаза, и его мысли потекли прямо в мою голову: «Если это враг, мы не собираемся сдаться. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно».

Я поверила ему. Мы просто не могли умереть сейчас, в такое прекрасное раннее утро, когда по снегу скользят первые утренние лучи, а звезды тают в светлеющем небе. Науэль поцеловал меня, и на несколько секунд мы забыли обо всех тревогах. А затем, сжимая пальцы друг друга, стали ждать, гадая, кто найдет нас первым.

Эпилог

В 8.45 утра в Парке Исчезающих Теней прогремел взрыв. Он был такой сильный, что росшие вокруг столетние деревья взрывной волной вырвало с корнем. Части тел собирали по всему парку, в итоге набрав на девять человек. Однако останки были так обуглены, что не поддавались идентификации.

Спустя три дня правитель Деметриус, его главный советник и представители правящей верхушки Роаны встретились за закрытыми дверями. Результатом этой беседы стало заявление о новом курсе отношений между двумя странами – в направлении максимального сотрудничества. Содержание беседы осталось неизвестным.

Спустя месяц синие таблетки, вдруг резко исчезнувшие из продажи, появились вновь. Интерес к ним мгновенно пропал, как только выяснилось, что они являются подделкой и никакого эффекта, кроме рвоты и сильнейшей головной боли, не оказывают.

Спустя три месяца Дьобулус, обвиняемый в шпионаже, был оправдан по причине отсутствия прямых улик и неявки ключевых свидетелей. На суде Дьобулус шлепал себя по груди увешанными перстнями пальцами и пламенно клялся, что после стольких лет проживания в этой стране предан ей до последней капли крови. Покидая зал под руку с дочерью, защищавшей его на процессе наряду с целой группой других адвокатов, Дьобулус сиял, как новая серебряная монета. Его волосы были ярко-красными, кожа гладкой, словно масло, а зубы сверкали, как жемчуга. Лисица же выглядела самоуверенной и бесстрашной – казалось, брось ее в костер, огонь опалит одежду, но не посмеет укусить ее белую кожу.

Дьобулуса ждали великие дела. Все сложилось наилучшим образом. Он видел пронзающие пространство нити и знал, какую из них нужно потянуть, а какую перерезать, чтобы будущее свернуло туда, где он хотел его видеть. Он предвкушал заголовки газет, кричащие о саботаже, потому что как еще можно объяснить глупые поступки роанских промышленников, что вели производство к краху. Ключевые люди лежали у него в кармане, дрожа от страха, что он бросит их под ноги правительству. Дьобулус понимал, что такие сложные вещи, как национальная экономика, хрупки. Достаточно выкрутить пару правильных винтиков, и машина задребезжит, а потом и встанет. Тут-то ее и обгонят. Хотя война не состоялась, в действительности для этой страны она была проиграна.

У его демона были свои причины для ликования: скоро он получит засады и погони, хруст костей и брызги крови. Целое поле людей для скашивания – кшаанской мафии достанется, как и многим нечистым на руку роанцам. Ублажая демона, Дьобулус был готов заняться некоторыми, самыми отборными экземплярами, самолично.

В течение пары последующих месяцев против Дьобулуса предприняли восемь покушений. Все они не увенчались успехом. В тот же период Ровенна опубликовала результаты расследования по делу массовых убийств в ангаре № 331. Вывод был однозначный: «Красная Земля» возродилась и продолжила традицию человеческих жертвоприношений. Три страны следили за охотой на организаторов, их поимкой и последующей казнью. Вскоре ровеннское правительство отменило практикующиеся в Кшаане коллективные наказания и продлило срок школьного обучения с семи до десяти лет, с возможностью получения специального образования в случае прохождения конкурсного отбора.

Спустя полгода после взрыва в парке Улей выпустил последнюю статью. Она называлась «Оголен как никогда», распростерлась на несколько газетных разворотов, включала в себя множество фактов из жизни Науэля и, что самое интересное, десятки имен. Автор утверждал, что статья была написана на основе давнего интервью, которое Науэль впоследствии запретил раскрывать общественности. В ней упоминались отец, клиенты, держатели притонов, наркоторговцы, особо отличившиеся полицейские. Некоторые из этих людей были большими шишками, чьи имена на слуху. Страна была шокирована грязными тайнами маленького города и изнанкой большого. Абзац, повествующий об убийстве на пустынной дороге, каким-то образом проскочил незамеченным, но общественность рьяно обсуждала мужчин, любящих нежных цыплят.

Редактору газеты угрожали, требуя отозвать весь тираж, но статью было уже не остановить – ее перепечатывали другие издания, и с каждой обложки красовалась физиономия Науэля, цвет волос и степень одетости которого постоянно варьировались, но глаза везде смотрели со все той же насмешкой. Несмотря на шокирующие сведения о травматичном детстве Науэля, отношение общества к его персоне не смягчилось (возможно, этому помешал ядовитый стиль Улья). Однако продажи кассет с его фильмами, в том числе весьма сомнительного содержания, взлетели до небес. В адрес автора статьи тоже поступали угрозы, которые продемонстрировали свою полную несостоятельность, как только выяснилось, что никакого адреса у него нет, да и сам Улей все равно что призрак – был и сгинул, не оставив следа.

Перечисленные в статье отрицали все обвинения, но чем больше они отрицали, тем меньше им верили. Кто-то был скомпрометирован и вынужден удалиться от дел. Кто-то нашел спасение в петле. А потом начались уголовные процессы. Улей молчал, но появлялись мальчики (обычно одного с Науэлем возраста или младше), что провели долгое время в оцепенении и вдруг очнулись. Статья словно пробила стену молчания вокруг них, и теперь они заговорили все разом. Иногда, кроме воспоминаний, у них были фотографии и записи на видеокассетах. Все подобные дела пресса объединила под названием «Дело Науэля», хотя сам Науэль в них уже никак не участвовал.

Дитреку досталось повторно. Фанатки Науэля, из самых юных, отмороженных и настырных, не поленились приехать из Льеда, чтобы выбить все окна в его доме. Это было только начало их проделок, и, доведенный до отчаянья, Дитрек подал на них в суд, обвиняя в клевете, угрозах, вторжении в частную собственность и нанесении материального и психологического ущерба. Вскоре всплыли некоторые сведения, и тогда на самого Дитрека завели уголовное дело. За три недели в камере предварительного заключения жена Дитрека так и не сжалилась навестить его. Впрочем, она уже давно предпочитала держаться от мужа подальше. Будучи умным человеком, Дитрек прикинул, что грозит ему лет двадцать, и ударился в бега сразу, как его адвокату удалось выбить освобождение под залог. Однако вскоре беглец был найден – мертвым, с куском кафельной плитки в искромсанном животе. Перед смертью он долго бежал, преследуемый золотящим темноту светом фар, и его ноги стерлись до мяса.

«Учитывая истекшее время, Науэля Вилеко уже можно считать мертвым – будь он жив, он бы показал себя, – писал Улей в своей финальной статье. – Для данного персонажа смерть можно рассматривать как наилучший финал. Он никогда не умел делать правильные выводы».

Информация о дальнейших релизах

Content

Литтмегалина
Синие цветы II: Науэль

Часть 2: АЛЕКСИТИМИЯ

1. Отец

2. Эллеке

3. Дьобулус

4. Стефанек

5. Октавиус

6. Ирис

7. Виэли

Часть 3: ИНСАЙТ

1. Принцесса и колдун

Эпилог