Литтмегалина

Синие цветы I: Анна

Полине-Мэрисан, которая так и не смогла снять заклятие.

Часть 1. Фрустрация

~ негативное психическое состояние, вызванное противоречием между желанием и невозможностью его удовлетворения. Сопровождается такими переживаниями, как тревога, раздражение, разочарование и отчаянье ~

1. Удовольствие и опасность

Do you believe I can make you feel better?

Madonna, “Get Together”

Даже если бы он приковал меня к батарее, я отгрызла бы себе ногу, как лисица, и сбежала. Тем более меня не могла остановить запертая дверь – я просто спрыгнула с подоконника. Замерла на секунду, обожженная осенним холодом. Пятница двигалась к полуночи, и все мои чувства сжались в маленький пульсирующий комок.

Ночь была очень тихая. «Как будто все звуки выморозило», – подумала я и представила россыпь обратившихся в льдинки звуков, сверкающих на растрескавшемся асфальте. В науэлевской манере сунув руки в карманы, я пошла по темной улице, сначала тихо, словно опасаясь, что меня еще могут услышать в покинутом мною доме, потом быстрее, и мои каблуки застучали громко и радостно.

Иногда, обычно во вторник или среду, я готова была кричать от нетерпения: «Когда же, наконец, я увижу его!» А сейчас, когда истекали последние минуты ожидания, мне хотелось бежать со всех ног, приближаясь к счастью, или идти как возможно медленнее, оттягивая момент возможного разочарования. Мой восторг был сладким, как вишневый сироп, но страх – острым, как красный перец, и, смешиваясь, они образовывали странный вкус. Что, если я не увижу Науэля на нашем привычном месте в кругу тусклого света? Ведь так случалось прежде, много раз. Чувствует ли он хотя бы призрак той боли, что раздирает меня, когда я не нахожу его? Вряд ли. Ведь он как кубик льда – блестящий и холодный.

«Он должен появиться, – подбодрила я себя, помедлив возле двухэтажного облупленного дома. – Он же приходит почти каждую пятницу с тех пор, как начал жить с тем парнем, психиатром». Решившись, я стремительно свернула за угол и увидела Науэля, залитого серебристо-белым светом. Руки в карманах, спина сгорблена, голова опущена. Узнав мои шаги, он выпрямился и улыбнулся мне – одними губами, не открывая зубов. Но все же это была улыбка, и внутри меня растеклось горячее тепло.

Я остановилась на невидимой границе в двух шагах от Науэля – расстояние, ощущающееся ужасающе огромным. Он мог бы преодолеть его, просто протянув мне руку, но он этого, конечно, не сделал. Только констатировал удовлетворенно:

– Пятница, – и рассматривал меня с тем непроницаемо-вежливым выражением, которое я никогда не понимала.

Он выглядел особенно стройным и элегантным в своем темном пальто. Его светлая кожа и волосы, теперь меловой белизны, сияли, и я привычно поразилась, как удалось природе создать кого-то, столь близкого к внешнему совершенству. Впрочем, стоит учесть и работу пластических хирургов… При таком освещении мне было сложно рассмотреть, какого цвета его глаза сегодня. Темные, с оттенком синевы. Присутствие косметики на лице было почти незаметно, что мне понравилось. Никаких накладных ресниц, блесток и цветных пятен на веках, придающих ему неестественный, причудливый вид.

– Пойдем, – позвал он, разворачиваясь.

– Куда мы?

– В отель.

Хотя я промолчала, Науэль уточнил, не глядя на меня:

– А у тебя есть другое предложение?

– Нет, – я покачала головой. – Нет.

«Мой наркотик, – подумала я зачарованно. – Мой наркотик…» Даже то, что он зависим от настоящего наркотика, в эту секунду меня почти не беспокоило. Сровнявшись с ним, посматривая на его белеющий в темноте профиль, я задумалась, что сказать. Так много фраз теснилось на языке… «Я словно провела эти дни под толщей темной, темной воды, а ты поднял меня к поверхности, и, как воздух, я вдохнула тебя; ты нужен мне, как воздух». Ни одной, которую я решилась бы высказать. Только призналась:

– Я соскучилась.

Он неопределенно хмыкнул в ответ. Я заметила, что сегодня из четырех сережек в его ухе были только две – маленькие гвоздики с прозрачными камушками.

Мы вышли из такси на пару кварталов раньше, чтобы прогуляться. Накрапывал дождь, и его капли вспыхивали на волосах Науэля крошечными искорками. Ощущение ирреальности, до того сжатое в маленький плотный шарик, высвободилось, раскрылось, окутало меня, как тонкая шелковая ткань – и мне не были нужны стимуляторы, ничего, кроме этого человека, чтобы почувствовать себя запредельно.

Фонари, выстроившиеся шеренгой вдоль подъездной дорожки к отелю «Хамелеон», излучали разноцветные ореолы света. Все как обычно, видено много раз, но эта привычность не радовала и даже угнетала.

Во взгляде флегматичного портье лениво шевельнулся все тот же осторожный интерес. Должно быть, портье любопытствовал, какие отношения связывают такую невзрачную женщину, как я, и роскошного холеного красавца (может быть, он даже узнал Науэля). Мы приходим ночью, уходим с рассветом, выглядя расслабленными и немного усталыми, но мы не похожи на любовников. Не касаемся друг друга. Держим дистанцию. Не обмениваемся лукавыми взглядами. Понял бы портье эту странную дружбу, попытайся я объяснить? Мы встретились с ним глазами (его темные, как и весь он был темным – одежда, черные, с ярким блеском, волосы, смуглая золотисто-коричневая кожа), и что-то заставило его улыбнуться мне – с сочувствием. Затем он придвинул к нам регистрационную книгу. Мы написали наши имена. То есть я написала свое, а Науэль, как всегда, глупое имечко персонажа из мультфильма – что портье замечал, но никак не комментировал.

– Какой номер предпочитаете? – вопрос пустая формальность, так как в ответе – всегда одинаковом – портье нуждался не больше, чем мы в его дальнейшей инструкции: – Поднимайтесь на второй этаж.

Получив ключи, мы направились к лестнице. Портье наверняка проводил нас взглядом.

Каждый номер в «Хамелеоне» отличался стилем обстановки и цветовым оформлением. Некоторые комнаты, насколько я могла судить по иллюстрациям в каталоге, были очень уютны, другие созданы с расчетом на любителей странностей и извращений. Если номер 25 («Небесно-голубой») был занят, мы просто уходили. Не знаю, чем эта комната так привлекала Науэля. Может быть, ему нравилось окружать себя мертвенно холодным цветом. Или же его притягивала странность обстановки, словно привидевшейся во сне. Одна стена была полностью зеркальной, что создавало иллюзию простора. Темно-синий ковер на полу, разрисованный под поверхность моря. Мебели мало: пара кресел, невысокий столик между ними – всё того же ледяного оттенка голубого, что и стены. И широкая кровать в центре комнаты, единственное отступление от общей цветовой гаммы. Из темного дуба, без спинки, застеленная коричневым постельным бельем, что придавало ей сходство с плотом.

Я сняла пальто и бросила его на кресло, нервничая, как новичок. Науэль аккуратно повесил свои вещи на вешалку в углу. Дрожь в пальцах мешала мне, когда я расшнуровывала ботинки. Оставшись в колготках и черном шерстяном платье, я почему-то почувствовала себя раздетой догола, при том, что раздевать меня дальше в принципе никто не собирался. Неуместные интимность и взволнованность – в довесок к легко объяснимой тревоге.

(потому что Науэль забывает меру)

Я подошла к постели, легла на спину (затылок погрузился в подушку), слегка согнула ноги в коленях – неуверенная, напряженная, точно на кушетке врача в ожидании неприятной процедуры. Науэль опустился рядом беззвучно, как нечто невесомое. «Какая нелепость», – мелькнуло у меня в голове. Я, женщина, которая шесть лет не трахалась, и он, самый доступный мужчина в этом городе, лежим поверх одеяла в номере отеля. И будем так лежать до рассвета. Даже не притронувшись друг к другу.

(Нет, не просто нелепо; противоестественно, неправильно)

Мне всегда становилось стыдно от подобных мыслей… у меня краснели щеки, и я начинала бояться, что Науэль, заметив, догадается обо всем (о чем «обо всем»? только о моей похоти, да, только). Я моргнула, успокаивая себя, останавливая слезы, которым не терпелось пролиться. Сегодня я слишком чувствительна, в этом все дело.

Я повернулась на бок и посмотрела на Науэля. Его профиль выглядел слегка размытым в приглушенном синеватом свете настенных ламп. На лоб спадала прядь волос, вытравленных до безупречной белизны.

– Тебе идет этот оттенок.

– Ага. Я наконец-то нашел свой.

– Смотрится просто изумительно.

Я продолжала пожирать его глазами. Излишняя красота, ранящая, пробуждающая жадность. В ней было что-то, что я могла обозначить только как «душераздирающее». Теоретически, я могла бы устать от этого подавляющего внешнего совершенства. Но наши встречи с Науэлем случались в лучшем случае раз в неделю – более чем достаточно времени, чтобы затосковать по возможности его разглядывать. Мне пришло в голову, что только видеть Науэля чаще мне хватило бы для счастья. А может, я грустила бы больше. Сладкая и болезненная зависимость…

Если бы…

Науэль приподнялся, извлекая из узкого кармана маленький аптекарский пузырек.

– Тебе не обязательно, – сказал он.

– Я хочу, – возразила я, но мы оба понимали, что я лгу. Я их не хочу. Я их ненавижу.

Его взгляд выразил сомнение. Я упрямо протянула ладонь.

– Дай.

Он кивнул, и мне показалось, что я заметила мелькнувшее в его глазах виноватое выражение. Не знаю, зачем я повторяю это неприятное и опасное переживание снова и снова. Чтобы оставаться рядом с Науэлем, куда бы его ни уносило? Или я надеюсь, что Науэль, пусть не ради себя, но ради меня, сможет остановиться? Хотя у меня не было уверенности, что я для него ценнее маленьких гладких синих таблеток, которые он высыпал на ладонь.

– Две, – попросила я.

– Одну, – он был категоричен. Протянул мне таблетку на ладони.

Я взяла таблетку, пару секунд рассматривала ее, держа перед глазами, и хмурилась. Синий кружочек в моих пальцах, над ним – небо, клубы облаков, нарисованные на потолке масляной краской. Дурацкая комната… хотя… проблема не в ней. Проблема в том, что с нами в ней происходит.

– Сколько ты возьмешь?

– Их было пять. Одну отдал тебе. Осталось четыре.

Я тяжело вздохнула, пытаясь не замечать холод страха в кончиках моих пальцев.

– От них умирают, Науэль.

– Я еще и не такое выдерживал, – беспечно отозвался он.

Мне хотелось спорить с ним до крика, слез, хрипоты. Но я только стиснула зубы. Я всегда чувствовала, что мне позволено с Науэлем, а что – нет. Я поместила таблетку в рот, попыталась растворить ее в слюне, но во рту было сухо. С ним ничего не случится, он же так самоуверен, слишком самоуверен для этого. Таблетка все же медленно растворялась, растекалась сладостью с примесью кислятины, к которым тревога добавила горький вкус. Я смотрела на Науэля, пристально, долго, не уверенная, что найду его, когда все закончится.

В звенящей тишине это началось, и, вопреки моей воле, отвращение отступило уже после первой волны. Неестественное спокойствие, разливающееся озерцом внутри… Щекочущее тепло скользнуло по коже, как будто меня погладили чьи-то широкие ладони… Я прикрыла глаза на секунду… и затем увидела синий цветок, прогибаясь дугой, нависший надо мной, касающийся моей переносицы. Он был хрупким и пугающе реальным. Я потянулась к нему носом, пытаясь уловить его аромат, хотя знала, что у него нет запаха. Как настоящий… но не настоящий… не существующий вовсе… Мне стало не по себе. Я просто не могла поверить, что… Самое странное переживание в моей жизни. Синие бутоны поднимались из моего тела, тела Науэля. В глазах начинало темнеть. Прежде чем лицо Науэля скрылось во тьме, я успела заметить его улыбку…

Темнота сгустилась до непроницаемо черной. Меня точно замуровали в маленькой комнате, нет выхода, нет воздуха, и на меня накатила клаустрофобия. Кровь побежала быстрее… и еще быстрее… и бешено… По телу прошла первая судорога, затем вторая, и мое сердце выплюнуло кровь, содрогнувшись от боли. Науэль тихо застонал, на секунду всколыхнув мою тревогу за него, но мысли уже пропадали, вскоре исчезло даже его имя. Перед глазами бежали картинки – грязные улицы, задумчивые люди… все больше задумчивых людей… собака, глодающая кость. Она подняла голову, и я увидела, что вся ее морда в крови. Я дернулась, и еще раз, и еще. Сердце стучало: «бум, бум, БУМ, БУМ-БУМ-БУМ, БУУУУМ!» И я бежала изо всех сил, будто меня преследовало нечто невообразимо ужасное, самое худшее, что только может быть. Длинные круглые коридоры сосудов, развилки, повороты. Красные вибрирующие стены....

Когда я вернулась, имя Науэля зажглось в моей голове мигающей лампочкой. Он успокаивался. Его дыхание выравнивалось, тело расслабилось, вздрагивая все реже, но я все еще чувствовала липкий ужас, не могла отделаться от мысли, что, если он не убил себя сегодня, он добьется этого в следующий раз. Его лицо выглядело умиротворенным… И с острой, как в первый раз, неприязнью, я поразилась, что произошедшее ему понравилось. Крайняя степень мазохизма.

Цветы на покрывале увядали и гасли. Теперь они не казались мне красивыми, вызывали утомление, тревогу, раздражение. Мне хотелось, чтобы действие таблеток поскорее прекратилось. Бессмысленно принимать их в попытке стать ближе к Науэлю. Сейчас он далек так, что некуда дальше. Смотрит в себя, зажмурившись.

Я ждала. Тело тяжелое, ленивое. Возникло ощущение, что матрас глубоко продавливается под весом моих ладоней. Что гонит Науэля к границе жизни и смерти? Мне не понять. Я подозревала, что его влекут именно эти смутные, жуткие последние моменты, когда тебя точно окунают в кипящую ненависть. Этот побочный эффект, от которого едва не взрывается твое бедное тело. Я спрашивала Науэля об этом, но он ответил, что не видит никаких жутких картинок, только темноту и вспышки, хотя это и сопровождается неким невнятным физическим дискомфортом. Все же для него приятные ощущения перевешивали. Я же после череды отвратительных видений не могла вспомнить ничего хорошего, и потом, когда все заканчивалось, меня неизменно обволакивала мокрая простыня уныния.

Я повернулась на бок, потрогала Науэля за плечо. Синие цветы, распустившиеся в его мозге, еще оставались в силе, и Науэль был лишен осязания, зрения и слуха. Он не ощущал моих пальцев, и оттого я сама не воспринимала это прикосновение как настоящее. Оно не приносило мне радости, не умаляло мой голод. Гладкая поверхность шелковой бледно-серой рубашки Науэля оставалась прохладной, сквозь ткань не проходило слабое тепло его тела.

Долгое время я отказывалась признавать правду, не замечала, если он опять приходил «странным», не задумывалась о его случайно оброненных фразах. Но два года назад, когда он явился передо мной после полуторамесячного отсутствия, не способный даже замолчать свои полеты – кожа да кости, ввалившиеся щеки, синева под мутными глазами, – мне пришлось сказать себе, а потом ему: «Ты наркоман». Он посмотрел на меня с широкой улыбкой: «Ну что ты, я просто любопытен. Пробую одно, другое, пока не переберу их все». Я была почти уверена, что он шел по второму или третьему кругу, давно пропустив сквозь свой организм всё что можно и нельзя. В тот период он зависал на чем-то очень тяжелом. Он не утратил свою обычную надменность, но я впервые смогла заметить его внутренний надлом, живущее в нем ощущение тщетности его самого и его существования. Расставаясь с ним, я как будто отрывала себя от него. Мне казалось, я кровоточу. Я боялась, что следующей встречи не будет. Он доведет себя. Но он приходил, и я прыгала вокруг него радостная, как щенок. Такая же преданная и безмозглая…

Впрочем, то была крайняя, острая ситуация. Сейчас Науэль предпочитал убивать себя медленно, сохраняя внешнее благополучие. Подавив желание прижаться к нему всем телом, я отстранилась и свернулась клубочком. Закрыла глаза, пытаясь спрятаться от неуютной действительности, но под сомкнутыми веками метались серые тени. Тревога и раздражение спутались в нечто совсем мерзопакостное. Тогда, в попытке отвлечься, я впилась взглядом в лицо Науэля, его обожаемое лицо, в котором порой ему было все ненавистно.

– Ни к чему пялиться так пристально, – прошептал Науэль неотчетливо, медленно, как он всегда разговаривал после этой дряни.

Он открыл глаза, но сомневаюсь, что мог видеть меня сквозь еще не угасшие видения. Все-таки мог, потому что сказал:

– Ты грустная, – не спросил, почему, и не посочувствовал, только констатировал факт.

– Ты пришел ко мне, но мы потратили столько времени на эту чушь, – я моргнула, чтобы не заплакать. – И так три последних месяца. Как будто мы и вовсе не виделись.

– Он всегда догадывается, всегда. Однажды я передознулся при нем, и он пообещал, что, если это повторится, он меня выставит. Но мне хочется подзадержаться. У него отличная библиотека, – Науэль говорил про своего любовника, психиатра. – Так что на его территории не повыпадаешь. У него слишком много требований. Зачем я вообще его терплю? Странно, – он изобразил свою кривую ухмылочку.

У меня выступили слезы.

– Плакать совсем не обязательно, – бесстрастно произнес Науэль.

– Я беспокоюсь о тебе. Ты забрасываешь себя этими мерзкими таблетками.

– От них не возникает физической зависимости.

– Какая разница, когда ты просто повернут на них. Они уже убили многих.

– «Многих» – это сильное преувеличение. Если только тех, кто и так соскальзывал в могилу. Твоя тревога за меня безосновательна. Я живучий, как сорняк. Проверено.

Одновременно с последним словом я всхлипнула.

– Я боюсь, что ты не сможешь их бросить.

– Я могу завязать в любой день.

– Ты всегда так говоришь. Но продолжаешь травиться. И не только таблетками. Неужели даже страх смерти не может остановить тебя? – горько осведомилась я.

– Страх смерти, – Науэль растянул эти слова, точно пробуя на вкус. – Что это? Я никогда его не чувствовал. Моя жизнь как перышко. Почти невесома. Даже слабый порыв ветра способен унести ее. Одна синяя таблетка весит больше. Страх смерти – это просто боязнь боли. Но меня и боль не слишком пугает.

– Удивительное безразличие. Неужели тебя действительно не волнует, что все может оборваться в любой день?

– Может, так было бы даже лучше.

– Почему – лучше?

Он не ответил.

– Почему – лучше? – настойчиво повторила я.

– Ну, может, бабочке проще мгновенно сгореть на лампадном огне, чем медленно увядать с наступлением осени.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

Он вздохнул, как будто объяснял что-то элементарное ребенку-тугодуму.

– Мне двадцать шесть. Не так плохо, но молодость иссякает. Через десять лет мне стукнет тридцать шесть. Не знаю, как буду ощущать себя, наблюдая свое старение. Еще через десять мне будет сорок шесть… и для меня это уже даже не финал. Это жизнь после смерти. Призрачное существование среди людей, для которых ты прозрачен и незаметен.

– Сорок шесть – далекий от старости возраст.

– В сорок шесть я буду никому не нужным, точно древний старик. Видишь ли, специфика моей деятельности предполагает, что я симпатичен и относительно молод.

– Мне будешь…

Он посмотрел на меня, слегка повернув голову – взгляд немного печальный, но больше насмешливый.

– Полагаю, я генетически не запрограммирован для столь длительных отношений. Так что к тому времени, как мне исполнится сорок шесть, ты будешь где-то очень далеко от меня, припоминая наши встречи разве что с чувством легкой гадливости. Как и все остальные, кого угораздило со мной связаться.

Эта фраза задела меня, но я не подала вида.

– Тебе только двадцать шесть. Еще не поздно все изменить. Ты умный. Справишься, если захочешь. Вместо того, чтобы спускать деньги на шмотье, ты мог бы откладывать их на черный день… или купить квартиру… заняться учебой… получить стабильную профессию… найти хорошую работу.

– В смысле нормальную работу, где не придется предоставлять в пользование свою задницу и прочие части тела?

– Да, – твердо подтвердила я, хотя грубость его слов меня покоробила.

– Ну что ты, – произнес он с той похабной интонацией, которую я всегда ненавидела. – Это же придется действительно работать, а не просто ебаться.

Между нами повисла напряженная пауза. Науэль каждой порой источал недовольство. Я уже пожалела, что решилась-таки поднять эту тему. Сейчас я словно шла по битому стеклу.

– Ты говоришь, я могу изменить свою жизнь, а думаешь – «должен», – начал Науэль, и я заранее напряглась, предугадывая его следующие слова. – Но то же относится к тебе. Моя жизнь помойка, признаю. Но твоя не лучше. Ты живешь со свиночеловеком, которого ненавидишь, в доме, где тебе все омерзительно. Заставляешь себя искать работу и увольняешься почти сразу, как находишь.

– Я же рассказывала: гребаный начальник прикапывался ко мне.

– И на предыдущей работе. И в той кафешке. Да везде. Твоя типичная история. Либо все начальники сволочи, либо с тобой самой что-то не так.

– Я…

– Скоро ты вернешься домой, запрешься в ванной, и он будет орать на тебя сквозь дверь. Считаешь, это нормальное существование?

Я нахмурилась.

– Не знаю.

Науэль поднял руки, сцепил пальцы в замок и потянулся.

– О, ты прекрасно все знаешь. Я ничего не делаю, чтобы изменить свою жизнь и измениться самому. Ты ничего не делаешь. Видимо, нас все устраивает. Такой вывод напрашивается, разве нет?

– Да, это выглядит именно так. Но мы не…

– Мы живем как нас научили жить. Твой отец орал на твою мать, твой муж орет на тебя. Это нормально, это так, как было всегда. Ты знаешь, что тебе делать. Я знаю, что мне делать. Но как только наше привычное безобразие прекратится, мы окажемся в окружении неведомого. Ничто не пугает человека больше неизвестности. В незнакомом лесу любой предпочтет идти по тропинке.

– Мне неприятны твои рассуждения, хотя я признаю, что в них есть доля правды, – выговорила я сквозь собственное сопротивление. – Но если так считать, то мы просто напуганные идиоты.

– А разве нет? – фыркнул Науэль. – Чтобы измениться к лучшему, ну или сдохнуть окончательно, нам нужен большой взрыв. Протоптанные до нас дорожки будут уничтожены, и нам придется прокладывать собственные. Впрочем, скорее всего, мы просто изо всех сил будем пытаться восстановить то, что было.

Меня затопила усталость. Может, действительно, мы не способны ничего изменить, потому что даже настоящего желания попытаться – и того у нас нет? Наверное.

– Он не сердится, когда ты возвращаешься под утро? – спросила я.

– Нет. Он знает про тебя.

– Знает? – удивилась я. Его предшественникам Науэль про меня не рассказывал. – И как он к этому относится?

– Как и ко всему остальному – адекватно.

– Ты уже почти два года с ним, – «…и шесть лет со мной», – добавила я мысленно. – Рекорд. У него так много книг, или ты так медленно читаешь?

Науэль приподнял брови. При мне он ни с кем другим не протянул дольше месяца. Видимо, тот психиатр действительно хорошо ориентировался в темных закоулках человеческих душ, если смог сладить с неуживчивым Науэлем. Их отношения были особенными, они пошли Науэлю на пользу, что поначалу меня радовало, а потом начало вызывать гложущее беспокойство. Как будто мое пребывание в жизни Науэля теперь под вопросом.

– Который час? – я приподнялась, как всегда «после цветов» ощущая себя совершенно разбитой.

– Почти пять, – Науэль не носил часов, но внутреннее чувство времени его редко подводило.

До смерти хотелось курить. Я села на кровати и застегнула на груди платье, которое, должно быть, расстегнула сама в агонии прорастающих цветочков. Наверное, оголись я полностью, Науэль и тогда не обратил бы внимания. Когда я наклонилась обуться, в голове качнулась боль. Я ощущала себя помятой, как лист бумаги, брошенный в мусорку.

Свет в вестибюле был приглушен. Портье отсутствовал, и Науэль оставил ключ на стойке. Я посмотрела на настенные часы. Без десяти пять.

– Как тебе это удается? Ты же почти всю ночь провалялся среди синих видений.

– Жизнь уныла. С тоски отсчитываю минуты.

Его шутка мне не понравилась. Любой момент этой ночи был лучше пустых дней, ей предшествующих, но это не отменяло мое разочарование. Науэль говорил, что я отношусь к тем немногим людям, в компании которых ему удается ослабить свою бдительность и опьянеть. Наверное, поэтому при мне он норовил закинуться синими таблетками – они торкали его по полной. Пока он сидел в зрительном зале, наслаждаясь галлюциногенным спектаклем, я за сценой вдыхала столетнюю пыль и глупо моргала от обиды.

Мы вышли на улицу, и я съежилась от промозглого холода. Науэль спрятал руки в карманы. Он выглядел сонным, двигался и говорил медленно, но в целом казался вполне довольным жизнью. Досада, поселившаяся в моей душе несколько месяцев назад, пробудилась и царапнула меня изнутри.

– Ты как будто нарочно, – произнесла я с раздражением, сорвавшись на противоестественную для меня наглость. – Придумал, как занять себя, лишь бы не обращать на меня внимания.

«Я надоела тебе?» – хотелось мне продолжить, но я закусила губу. Что я буду делать, если получу утвердительный ответ? Мне достаточно только представить себе это, чтобы впасть в панику.

Науэль как будто не слышал. Мимо проехало пустое такси, но он и его не заметил, поглощенный своими размышлениями. Он думал не обо мне.

– Его жена все-таки редкостная тварь. Порой подозреваю, что еще большая, чем я. Недавно свезло встретиться. В магазине одежды, ага. Моем любимом. Надо же, у нее имеется подобие вкуса. Она начала вопить на меня. Мне это быстро надоело, и я сказал: «Отвали, сука». Она в ответ назвала меня блядью. Точнее, раскрашенной блядищей, – голос Науэля тек медленно, расслабленно, в нем искорками поблескивала ирония.

Я представила себе эту сцену – скандал среди шмоток, которые стоят столько, что я не могу себе позволить даже видеть их во сне. Эта тетка кричит на Науэля… все на них смотрят… Уверена, он наслаждался каждым моментом. Она напала не на того.

– И я сказал ей: если она сука, а я блядь, какие у нас могут быть друг к другу претензии? Или это внутривидовая конкуренция?

Я отстала от него, чтобы прикурить. Светало… Пятница ушла, и началась суббота, пустая и белая, как поляна, засыпанная снегом. Я не любила субботы. Вот бы в неделе остались одни только пятницы…

Науэль оглянулся и наморщил нос.

– Это выглядит так, будто не ты куришь сигарету, а она тебя. Держит до упора, пока не обожжет тебе губы.

Я затянулась с болезненным удовольствием.

– Молчал бы.

– Я брошу свое маленькое развлечение. Как только ты бросишь свое.

– Ты никогда не завяжешь, – возразила я с унылой обреченностью.

– А ты всегда будешь пахнуть как пепельница, – копируя мой замогильный тон, заявил Науэль.

Мне не хотелось разговаривать. Я переживала завершение встречи, оставившей неутоленную тоску, и горло спазматически сжималось. Наверное, мне было бы лучше, будь я уверена, что увижу Науэля снова.

– Она приезжает к нему и скандалит. Они уже два года в разводе, а она до сих пор убеждена, что имеет право решать, что ему делать со своей жизнью. Он, видите ли, позорит ее своим поведением, – Науэль усмехнулся. – Тупая, ожиревшая стерва. Да она одним своим видом позорит себя больше, чем он ее, даже если б попытался отсосать свой собственный член посреди белой улицы. Когда он, несмотря на все ее вопли, перестал впускать ее в дом, она начала приводить с собой дочек. Их-то он не станет держать у закрытой двери. Девочки прелесть. Все в мамулю. Уже – вот такие жопы, – Науэль закатил глаза. – Все это лишний раз доказывает: лишние связи – лишние проблемы.

Я не была готова в тысячный раз выслушивать рассуждения Науэля на тему «семья как абсолютное зло». Слезы подступили совсем близко. Как бы не разрыдаться перед ним – прямо здесь, прямо сейчас.

– Давай по домам, – вдруг выпалила я. Стоило этим словам сорваться с моих губ, как я сразу пожелала взять их обратно, но Науэль уже кивнул:

– Хорошо.

Один за другим гасли фонари. Их бледно-розовые плафоны своей формой напоминали бутоны. Свет скользил по гипсовым завитушкам, украшающим гладко оштукатуренные белоснежные стены домов. Это был респектабельный район, квартиры в нем стоили бесконечно дорого. Когда я оказалась здесь впервые, меня поразил контраст этих элегантности и чистоты с серой неряшливостью закоулков, привычных мне. Я всегда жила в бедности; выросла в разваливающемся домишке, таком тесном, что в нем мы ощущали себя как в обувной коробке, и таком ветхом, что странно, как крыша не обрушилась нам на головы. Дом Янвеке, хотя и двухэтажный, был далек от роскоши. Как всегда на белых улицах, я ощутила себя неуместной и никчемной, и была рада спрятаться в такси, которое подозвал Науэль.

Мы ехали тихо, без тряски, словно парили над ровным асфальтом. Сидя на заднем сиденье, я смотрела в окно, отвернувшись от пушистого затылка Науэля, сидящего впереди. К белизне неба добавился розовый – тусклый грязноватый оттенок. Я не понимала, почему у меня глаза на мокром месте. Когда-то встречи с Науэлем делали меня счастливой… почему теперь нет? Произошедшее сегодня я не могла ни разжевать, ни проглотить. Оно жестким комом застряло в моем горле. Белые изящные дома сменились серыми коробками без изысков. Дорога сузилась, показались облупленные заборы. Какое преображение. Я невесело усмехнулась.

– Остановите здесь, – обратилась я к таксисту.

Выбравшись из машины, я оглянулась на Науэля с отчаянной надеждой, что он попытается уговорить меня остаться. Но он только флегматично посмотрел на меня, опустив стекло. Мы как будто бы уже расстались, и здесь присутствовал не он, а лишь воспоминание о нем.

– Мне нужно пройтись, – объяснила я и нервно скрестила руки на груди.

– Понятно, – взгляд Науэля проваливался сквозь меня. – Пока.

– Пока, – ответила я, чувствуя, как в груди раскрывается рана, но такси уже отъехало.

Я постояла немного. Мысли уносились прочь от меня, оставляя голову совершенно пустой. Было влажно и холодно. Дрожа, я медленно побрела к дому. Несмотря на раннее время, уже просыпались люди, хлопали двери, доносились обрывки фраз. Я никого не видела – все закрыла бело-серая пелена.

Дверь оказалась распахнутой настежь. Обычно к моему прихожу Янвеке уже уходил на работу, и я избегала угнетающей встречи с ним. Мне стоило подумать об этом. Я вошла крадучись, словно пробираясь в чужой дом (хотя он чужой и есть). Свет в прихожей не горел. Я не стала включать его. Не потому, что боялась привлечь к себе внимание, нет. Просто хотела отсрочить этот момент хотя бы еще на секунду. Ругнулась, шумно споткнувшись обо что-то. Все, поймана. Растворилась дверь ванной, и Янвеке высунул в коридор большую безобразную голову. Недавно его неудачно подстригли, и седеющие волосы топорщились, жесткие, как проволока. Окинув меня тяжелым, пустым взглядом, Янвеке втянул голову обратно.

Я прошла в кухню, налила себе стакан воды, выпила его мелкими глотками. Главное, успокоиться. Не позволять ему тратить мои нервы.

Янвеке забрел как будто бы случайно, остановился, застегивая оранжево-коричневую рубашку. Оранжевый… его любимый цвет, к которому Науэль относился с презрением, заявляя, что оранжевая одежда уместна только для дорожных рабочих. В утреннем свете Янвеке выглядел еще отвратнее, чем обычно. В юности у него было много прыщей и привычка ковырять их, что оставило шрамы. Пузо тяжело нависало на ремень. До меня доходил кисло-горький, сигаретный запах Янвеке, вызывающий рвотные позывы, и я осознала, что мое отвращение нарастает с годами.

– Что-то ты рано сегодня, – притворно равнодушно протянул Янвеке, явно удивленный моим появлением.

– У меня разболелась голова, – блекло отозвалась я и, заметив, как стискиваю стакан, поставила его на стол. Со дна поднимались красные буквы: «С», «К»… СКАНДАЛ. Мне хотелось убежать, запереться в ванной и там дождаться, когда Янвеке уберется к себе на работу, но я понимала, что в любом случае не смогу прятаться долго, и его гнев, усиленный ожиданием, настигнет меня уже сегодня вечером. Так пусть лучше сейчас. Вскрыть этот нарыв и расслабиться.

Янвеке молчал, обдумывая, как бы приложить меня получше. Мне казалось, я действительно слышу звон моих нервов. Когда он наконец сорвался, я встретила его атаку почти с облегчением.

– Пизду не порвала всю ночь трахаться? – спросил Янвеке с надрывно-истерическими интонациями, которые делали его похожим на огромную страшную бабу. Просто удивительно, как высоко мог порой звучать его глухой, хриплый голос.

– Я с ним не трахаюсь, – возразила я, демонстрируя полное самообладание. – И ты это знаешь.

– Да, конечно, – выдавил Янвеке. – Ведь он же пидор. На что он способен.

– Да, конечно, на что, – ухмыльнулась я. – Если только посмотреть на тебя так, что ты чуть не обделался.

Не надо было. Плеснула масло в огонь. Янвеке был на границе припадка, а теперь перемахнул ее в один миг. Пока он предавался праведному гневу, я вспоминала тот эпизод и старалась удержаться от ухмылки.

Мы с Науэлем были знакомы примерно полтора месяца, когда на очередную нашу встречу я пришла с пожелтевшим, припудренным, но все еще заметным синяком. Науэль ничего не сказал по этому поводу, но утром проводил меня до самого дома. Мы стояли и разговаривали, когда Янвеке рванул было к нам, как злая собака, но вдруг остановился так резко, что даже качнулся вперед, пораженный видом Науэля. Подозреваю, Янвеке даже не сразу понял, что перед ним такое. Волосы Науэля все еще были розовыми, но уже самого безумного, обжигающего глаза оттенка. На висках пряди стягивали маленькие золотистые заколки в виде бабочек. Одет он был во что-то ярко-зеленое и маловразумительное. Науэль словно не замечал Янвеке, но, невозмутимо попрощавшись со мной, обратил на него нахальный взгляд – искоса, не удосуживаясь даже развернуться. Холодный взгляд, спокойный, немигающий, в котором Янвеке увидел что-то, только ему предназначенное, что-то, что заставило его развернуться и уйти в дом и даже дверь за собой прикрыть без стука. Видимо, Науэль обладал очень мощным даром внушения, потому что новоприобретенная привычка Янвеке размахивать кулаками бесследно испарилась. Не сомневаюсь, иногда ему очень хотелось мне врезать, сбить с ног и еще наподдать, но он ограничивался воплями.

Янвеке все еще вопил. Я закатила глаза к потолку.

– Знаешь, что, – перебила я его, – мне кажется, ты становишься толще и толще с каждым днем.

На секунду он застыл с открытым ртом.

– По сравнению с ним, – неумолимо продолжала я, – ты напоминаешь разбухшую бородавчатую жабу.

Янвеке обозвал меня шлюхой и пообещал, что однажды вышвырнет из этого дома, после чего мне придется жить на помойке вместе с бродячими кошками. На это я немедленно ответила, что вместо того, чтобы идти на помойку, я предпочту найти мужика посимпатичнее – что не проблема, так как любой симпатичнее Янвеке. Янвеке так и перекосило. Он кинул мне в лицо мокрое кухонное полотенце и ушел, почти убежал, из дома. Дверь захлопнулась с силой, заставившей все ветхое строение содрогнуться, а штукатурку – посыпаться с потолка. «Ну ладно», – подумала я, поднимая с пола полотенце. Не сказать, что хорошо, но бывало и хуже.

Я ушла в комнату, которую Янвеке называл «гостиной», а я, с тех пор как перебралась туда жить, «своей», быстро выкурила две сигареты, сбросила платье и легла на диван, укутавшись в колючее одеяло. Как будто я всегда спала здесь, никогда с ним на втором этаже. Раньше Янвеке иногда заявлялся среди ночи и пытался оттащить меня в спальню, но я просыпалась, царапалась, кричала, высвобождалась и возвращалась на свое место. Года три назад до него все-таки дошло, что все бесполезно.

Меня знобило, что я могла в равной степени счесть последствием и таблеток, и скандала. Голова была тяжелой. Я позволила себе упасть в сон, заточивший меня в очередной кошмар.

И картинки сменяли друг друга. Мелькание образов, столь быстрое, что я не успевала что-либо рассмотреть. Красный свет был таким ярким, что от него становилось больно глазам. И в голове стучало, повторяясь, одно слово: «Опасность, опасность, опасность».

***

– …опасность или удовольствие? Мы вернемся к вам после рекламы.

Лыбящуюся морду ведущего сменяет пестрая заставка. Сидя в кухне и тупо пялясь в телек, я поглощаю сгущенное молоко. Недавно, после очередного злобного замечания Янвеке, я с удивлением обнаружила, какая толстая у меня стала задница, и, погрустив немного, сделала парадоксальный вывод: раз я уже разжирела, значит, можно жевать все что ни попадя. Вкус приторно-сладкий, приятный до омерзения. Я вспоминаю дни, когда меня тошнило с утра до вечера, и радуюсь, что токсикоз перестал меня мучить. Хотя в целом настроение все равно преотвратное.

(На экране маленькая девочка с дебильно жизнерадостной улыбкой обнимает большой резиновый апельсин.)

Янвеке изводит меня регулярно и самозабвенно, с упорством, достойным лучшего применения. Я устала от его комментариев – что я похожа на стельную корову, что в то время, как мой живот растет, мой мозг уменьшается (надо попросить его объяснить это с точки зрения физиологии), что мои выпадающие волосы заполонили весь дом, и ему надоело находить их в своей еде. Так готовь себе сам, урод. Я отвратительно себя чувствую, и я не виновата, что они не держатся на моей голове. Мне просто не хватает каких-то витаминов. Или минералов. В общем, чего-то в моей жизни катастрофически мало.

(По телеку показывают Семью. Они чистят зубы вот этой пастой, в которую чего-то такого добавили, так что теперь у них идеальные зубы, и идеальные десны, и живут они в идеальном мире, и вообще у них все зашибись.)

Каждый раз, как он смотрит на меня, я замечаю в его взгляде брезгливость. Он был предупрежден. Что же, он надеялся, беременность никак не отразится на моем внешнем виде? Даже Янвеке не может быть таким кретином. Следовательно, его действия – немыслимая подлость.

(Дельфин выпрыгивает из воды, рекламируя, почему-то, бритвы; ужас какой-то, я ничего не понимаю в телевидении и, кроме того, считаю, что дельфин в этой роли неубедителен настолько, что даже сам на себя не похож.)

На мое черное, в коричневый цветочек, платье, падает белая вязкая капля сгущенного молока. Я стираю ее пальцем. Облизываю палец и рассматриваю свое пузо. Что я рожу, если мои нервы постоянно в таком взвинченном состоянии, что я в любой момент могу закричать или заплакать? Клубочек нервов?

Реклама закончилась, и возникает узкое бледное лицо ведущего на сине-фиолетовом фоне студии.

– Итак, сегодня мы обсуждаем «синие семена» – так что же это, безобидное развлечение или игра со смертью?

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз была счастлива. Все моменты счастья, которые удается припомнить, оказываются связаны с тем-о-ком-противно-думать, и внутри расползается холодок. Впрочем, «моменты счастья» – это как-то слишком, скорее уж «мгновенья глупой радости». Я отбрасываю их, но теперь получается, что в последний раз я была счастлива никогда.

Пока я путаюсь в своих неприятных мыслях, участники телешоу возобновили спор. Среди них два врача: один одет в джинсы и синий свитер, второй – в белый хирургический халат, очевидно потому, что он больше врач, чем первый. У него пухлые щеки, круглые очёчки, сквозь стекла которых поблескивают его узенькие веселые глазки, он постоянно улыбается – и выбешивает меня так, что хочется немедленно сожрать что-нибудь еще. Шоколадку, хочу шоколадку. Все счастье мира в шоколаде, а все остальное – того же цвета, но дерьмо. Но шоколада нет. Есть только еще одна банка сгущенного молока.

– Причастность синих таблеток к увеличению количества смертей от сердечных приступов еще никем не доказана, – говорит врач, который больше врач, и широко улыбается. – Мы не можем опираться на домыслы.

– Точно, – раздается высокий, нежный женский голос, и камеру переводят на светловолосую девушку. Она крашеная, и по отросшим корням можно узнать настоящую масть – брюнетка. Золотисто-медовый цвет волос не сочетается со смуглостью ее лица. Ее нижние веки покрыты розовыми тенями, а верхние – зелеными. Она то ли актриса, то ли певица, то ли просто чья-то любовница, и сидит тут для красоты, в спор совершенно не врубаясь, едва ли вообще соображая, кто с кем спорит, хаотично поддакивая всем без разбору.

– А кто занимался сбором этих доказательств? – с раздражением осведомляется врач, который вроде как менее врач, и скрещивает руки и ноги. Он совсем юный, похож на вчерашнего студента. Пытается подобрать умные слова, пытается выглядеть внушительно, но у него ничего не получается, и, видимо, сам это понимая, он нервничает все больше. – Да никто. После приема этих таблеток происходит резкий выброс адреналина, вследствие чего частота сердечных сокращений резко возрастает. Регулярный прием – регулярные сердечные перегрузки. Мне нужно объяснять, чем это чревато? Или вы в курсе? – его тон уже откровенно груб, но здесь так принято, это же телевидение.

– Да, нам известно! – взвизгивает вдруг блондинка, и угрюмый журналист, затянутый в черную одежду, с начала программы не произнесший ни слова, смотрит на нее с презрительным недоумением.

– Мало ли что повышает частоту сердечных сокращений, – широко улыбается врач, одетый как настоящий. – Даже короткая утренняя пробежка. Но это же не значит, что пробежки должны быть запрещены?

– К чему эти нелепые сравнения? – хмурится недоврач. – Я не понимаю. Вы всерьез? Какая пробежка вызывает такой дикий выброс адреналина? Если только бег от стаи бешеных собак.

Настоящий врач сияет, как луна над помойкой. Я соскребаю со стенок банки подсохшее сгущенное молоко. Притворяюсь, что мне интересна эта передача, что я в принципе еще способна испытывать интерес. Но чувствую только голод. Внутри пустота, и мне не удается ее заполнить.

– Мы живем в предельно угнетающем мире, – разливается настоящий врач. – Тратим дни на постылую работу. После нее плетемся домой, включаем телевизор, и все, что мы слышим и видим – новые и новые преступления, катастрофы, несчастья. Людям необходима отдушина. Простой способ расслабиться.

– Этот способ может оказаться фатальным, – возражает недоврач. – На данный момент закрепилось убеждение, что синие таблетки не наносят ощутимого ущерба здоровому человеку. Что весьма опрометчиво, учитывая, что речь идет о химическом соединении с неизвестным составом. По сути, это кот в мешке. Почему до сих пор не проведен химический анализ? В любом случае в «семенах» содержится вещество, изменяющее психическое состояние человека, галлюциногенное вещество. Разве одного этого недостаточно, чтобы признать их наркотиком? В какой цивилизованной стране наркотики разрешены к свободному распространению?

Настоящий врач издает скептическое хмыканье.

– Вы радикальны, мой дорогой друг. Разрешены? Это слишком сильно сказано. Если «семена» не находятся под запретом, это еще не значит, что они разрешены. Да и покажите мне страну, в которой запрещена продажа сигарет, хотя вред курения давным-давно доказан. Здесь, в Роане, курят девяносто процентов взрослого населения. Вы курите? Уверен, что да.

Я вспоминаю дурацкую привычку Янвеке курить в кухне. Дым расходится по всему дому. Я сто раз просила выходить на улицу или хотя бы раскрывать окно во время курения, но он игнорирует мои просьбы. Подозреваю, он делает это нарочно, чтобы позлить меня. Он же знает, что это вредно для моего ребенка и что я ненавижу сигаретный дым, улавливая его запах даже в малейшей концентрации. Он издевается надо мной, и это доставляет ему удовольствие. Моя сдержанная неприязнь преображается в ненависть.

Теперь говорит женщина в зеленом. Она выглядит усталой и рано постаревшей. Кожа на веках и вокруг глаз похожа на бумагу, которую сначала смяли, а потом разгладили, оставив следы сгибов. На ней темно-зеленый костюм, на вид неудобный и жесткий. Мне приходит в голову, что кроме недоврача и, может быть, журналиста, участники дискуссии и на людей-то не очень похожи.

– В последнее время ко мне как к психотерапевту все чаще обращаются люди с депрессивными расстройствами. Людям действительно нужна разрядка, разгрузка. Мы живем в непрерывном стрессе. Многие вынуждены принимать антидепрессанты. В конечном итоге мы просто стоим перед выбором – не одни таблетки, так другие.

Журналист точно очухивается от зимней спячки и заговаривает неожиданно бодро и громко:

– Слова настоящего профессионала, – его губы расползаются в ухмылке. – Вы не в состоянии улучшить психическое состояние ваших пациентов. Зато, закидав их таблетками, можете без особых усилий со своей стороны ввести их в блаженное состояние «мне все по…»

Окончание последнего слова запикивают – цензура. Ведущий, сидевший до того нога на ногу, заметно оживляется. Я чувствую волну тошноты и прекращаю есть.

– Тоже мне, нашли суррогат счастья, – угрюмо продолжает журналист. – Дурман не решает проблемы. «Разрядка, отдушина». Вы вообще слышали, что вам говорили? – журналист подбородком указывает на недоврача. – Что бы там ни было в этих таблетках, оно не успокаивает, даже если и создает иллюзию умиротворения. Напротив, вызывает состояние, сходное с паникой.

Недоврач заметно рад поддержке.

– Этот наркотик изнашивает наш организм, – кивает он. – Одна таблетка не способна довести до летального исхода, верно. Но кто останавливается на одной?

Угрюмый журналист трет шершавый подбородок.

– У меня возникают серьезные опасения, что здравый смысл давно мертв в этой стране, – вздыхает он. – Видимо, его сбила одна из тех машин, что вечно прутся на красный свет. Вы не понимаете? Пока обсуждается всякая ерунда и химический анализ откладывается под предлогом отсутствия нужного оборудования, по стране беспрепятственно распространяется опасный наркотик, и чем чаще я слышу о его мнимой безвредности, тем чаще я задумываюсь…

– Его опасность значительно преувеличена, – встревает настоящий врач.

– Да заткнитесь вы уже, – перебивает его тот, который менее настоящий. – Разливаетесь соловьем. Вам как будто платят за ваши старания.

– Точно, как будто платят, – повторяет брюнетистая блондинка. Она напрягается, совершая мощное мыслительное усилие. – Откуда они вообще взялись, эти дурацкие таблетки?

Все устремляют на нее потрясенные взгляды. Даже сонный ведущий. В глазах угрюмого журналиста я вижу изумление и вопрос: «Она обрела разум?»

Мне не понятен их внезапный интерес, и я не пытаюсь объяснить его себе. Меня отчаянно мутит.

– Очень хороший вопрос, – хвалит блондинку журналист и снова трет пальцами колючий подбородок. Удивленная похвалой блондинка раскрывает глаза шире, ее темные радужные оболочки искрятся довольством. Она бросает на журналиста изучающий взгляд, вероятно в этот момент впервые замечая, что он мужчина хоть куда, несмотря на его утомительную мрачность и опухшее лицо, выдающее, что касательно алкоголя журналист не так категоричен, как в случае с «синими семенами». – Действительно, откуда? – продолжает журналист. – Кто их разработал? С какой целью? Конечно, деньги – это всегда одна из причин. Но стоимость синих таблеток слишком низка, чтобы считать финансовый интерес основным.

– Не впадайте в паранойю, – ехидно советует настоящий врач. Он улыбается, но его глазки злобно поблескивают, что смотрится странно на добреньком круглом лице.

– А вы не ставьте мне диагнозы. Для этого у нас есть психотерапевт. Хотя диагнозам конкретно вот этой я не очень доверяю.

Слово за слово, они переходят от спора к склоке. Журналист объединяется с ненастоящим врачом, и вместе они набрасываются на настоящего врача. Ведущий пытается сохранять нейтралитет, но по некоторым его репликам становится ясно, что настоящий врач не так одинок на поле битвы, как может показаться. Блондинка не может определиться, с кем она, и, решив изобразить из себя объективность, перебирает все известные ей факты о «синих семенах», умнея прямо на глазах, что приводит журналиста в восторг, а остальных – в растерянность и ужас. Зеленая психотерапевтичка сидит напряженная, с выпрямленной спиной, точно палку проглотила. Ее рот сжат в ниточку. Поразительно, до чего же уродливые женщины существуют в этом мире.

Я уже не слушаю их. Утаскиваю свое безобразное тело в туалет, опускаюсь на пол возле унитаза. В перерывах между приступами рвоты я ставлю локти на сиденье унитаза, подпираю подбородок ладонями и думаю о жизни, которая, как я уже определилась, дерьмо. Когда блевать становится нечем, я перемещаюсь в крошечную ванную и пытаюсь привести себя в порядок. Ноги слабые, колени дрожат. Живот кажется невыносимой ношей, и капли пота, теперь холодного, ползут по спине и бедрам. Я промываю рот, чищу зубы. Ополаскиваю лицо холодной водой и смотрю на свое отражение в зеркале, окрашенном по краям ржавчиной. Глаза красные, как у белой крысы. Такое измученное лицо, точно я не беременна, а смертельно больна. Янвеке прав, я действительно отвратна.

И я слоняюсь, слоняюсь, слоняюсь по дому, из одной тесной комнаты в другую. Стены сдвигаются, обступая меня. Тесно, будто я в узком колодце, и я едва не визжу, поддаваясь глупейшей панике. Я не понимаю, что со мной. Крыша чуть-чуть поехала или вроде того. Токсикоз, видимо, никуда не делся, просто теперь он атакует мозг. Против моей воли возникают мысли об том-кого-невыносимо-вспоминать и сопутствующая им тоска.

Нет, я не скучаю по нему – для этого даже я недостаточно дура. У меня не было и не могло быть с ним ничего, кроме того, что происходило на горизонтальной плоскости. Яснее ясного, с какой целью он пудрил мне мозги, но зачем я сама занималась самообманом? Вот только… Я все понимаю, все поняла. Но по-прежнему, как в тот день, и даже, кажется, больше, меня заедает мысль, что меня выбросили на помойку как ненужную куклу.

И спустя четыре месяца воспоминание остается отчетливым, во всех деталях и оттенках: он спокойно посмотрел мне прямо в глаза (за окном необычайно яркий день, но в квартире включены все лампы, и его зрачки совсем узкие от света) и сказал: «Это твои проблемы. Ты мне надоела». Потом он взял меня за руку – с издевательской нежностью, вывел на лестничную клетку и захлопнул дверь. Я постояла несколько минут, совершенно потрясенная, повторяя: «Ты мне надоела, ты мне надоела», а потом спускалась на лифте и плакала, и думала, что тратить электричество днем – это гнусное расточительство, за которое я никогда не смогу простить его. Придя домой, я три часа пила чай с печеньем, пытаясь заполнить пропасть, разверстую внутри. Мать посмотрела на меня недовольно и буркнула: «Ты бы жрала поменьше. Вон, уже брюхо торчит». Когда месяц спустя меня и оттуда выставили, это не стало для меня неожиданностью: мои родители не жгли электричество при дневном свете, но в душе они были точно такие же. И я точно так же им надоела.

Я грузно падаю на диван. Беспокойство гонит меня прочь, но у меня нет сил таскать себя. Меня все еще тошнит. На коричневом ковре зеленые цветочки. Видеть их совершенно невыносимо. Я вдруг громко, истерически всхлипываю и три минуты неистово реву, пока одиночество срывает мясо с моих костей, а затем успокаиваюсь так же резко, как начала. Вытираю слезы, пытаюсь рассмотреть сквозь туман стрелки часов. Почти девять. Скоро Янвеке вернется с работы… Когда я была на шестом месяце, он приходил домой в семь, когда была на седьмом – в восемь. Сейчас ему еще противнее видеть меня, и раньше девяти он не появляется. Я думаю: «Если я смогу продержаться еще месяцев десять, может, он вообще перестанет приходить?» Ради такого я согласна очень постараться и не рожать.

Я сижу и всем телом жду его возвращения. Хотела бы перестать – но не могу. Напряженно прислушиваюсь. Часы тикают – тик-так, тик-так, удары маленьких молоточков по оголенным нервам. Не набросится же он на меня, избивая ногами – так почему я жду его с таким ужасом? Стены подступают ближе. Я задыхаюсь. Лицо краснеет, по лбу стекают холодные капли, и левый глаз щиплет от попавшего в него пота. Отвожу взгляд от зеленых цветочков. И из последних сил все-таки ударяюсь в бегство. Я чувствую себя кроликом, или лисенком, или куропаткой. Даже если Янвеке молчит, на самом деле он беззвучно лает.

Ухожу из дома быстро, опасаясь столкнуться с ним. Почему он так пугает меня? Все еще жарко, но ветрено; ощущается вечер. Мне становится лучше. Платье уже не липнет к ногам, пот испаряется с открытых поверхностей кожи, но мой бандаж для беременных сделан из плохо впитывающей синтетической ткани (он был самый дешевый), и влажная кожа под ним зудит, покрывшись мелкой красной сыпью.

Я иду по тротуару, в одышке жадно хватая ртом воздух. Шарахаюсь от людей, опускаю лицо, точно я страшное чудовище и боюсь заметить омерзение и ужас в глазах встречных прохожих. Да уж, Янвеке умеет привить комплексы, даже при том, что у него самого их сотни.

Возле почтового киоска что-то цепляет меня, заставляет остановиться. Сквозь грязноватую витрину я всматриваюсь в обложки, пытаясь понять, что именно уловил мой мокрый взгляд, и вскоре снова упираюсь в ту фотографию. Она украшает дешевый журнальчик, небольшая, скверного качества, но я рассматриваю ее долго, отмечая все подробности. Лицо (точнее, я вижу только левую половину лица, потому что правую он закрывает рукой) залито синим светом, юное, почти мальчишеское, но столь откровенно порочное, что не возникают сомнения – этот парень перепробовал многое. С таким лучше не встречаться на темной улице. Сквозь пальцы топорщится длинная, слипшаяся то ли от грязи, то ли от геля, челка; между указательным и средним зажата тлеющая сигарета. Уголок его рта приподнят, но густо обведенный глаз под четкой тонкой бровью смотрит без улыбки, с наплевательским, беззастенчивым, непробиваемым цинизмом: что было – то было, что будет – то будет, плевать. Я думаю, что нужен особый талант или же нечто по-настоящему ужасное, чтобы достичь такой степени эмоционального омертвения, и скорее ему не повезло со вторым, чем посчастливилось с первым. Я думаю, что, наверное, я тоже когда-нибудь смогу. Если очень постараюсь. Ведь он же как-то справился.

Я не знаю, продолжают ли его губы улыбку на правой, скрытой стороне лица, более того, не удивлюсь, если его правый глаз выражает совсем не то, что левый, но чувствую к этому незнакомому потасканному мальчику благодарность с легкой примесью страсти, объясняемой избытком гормонов и интоксикацией мозга. Успокоенная, я бреду по улице дальше и утешаю себя тем, что неважно, как Янвеке относится ко мне и как смотрит на меня. Он может быть каким угодно нехорошим, лишь бы не прикасался ко мне никогда больше.

2. Свет и темнота

Things get rearranged.

Anastacia, “Seasons Change”

Просыпаться не хотелось, и я куталась в складки колючего одеяла, но мой мозг уже подчинился безжалостному пробуждению. Вспомнились ссора с Янвеке – с привычным холодным раздражением, встреча с Науэлем – с тоскливой болью. Само его имя вызывало обжигающие всполохи в груди. Суббота… ненавистный день. Как грустно, и как долго еще ждать… Есть от чего прийти в ужас. Я же живу от пятницы до пятницы.

Я сбросила одеяло, спустила ноги на холодный пол и сгорбилась. В окно глядело серое, словно грязью замазанное, осеннее небо. Сколько сейчас времени? По субботам у Янвеке сокращенный рабочий день. А завтра у него выходной… Хуже субботы только воскресенье… Веки жгло, и я вспомнила, что забыла смыть макияж.

«Что самое плохое, – хмуро думала я, стоя под обжигающе горячим душем, – при всей моей одержимости Науэлем у меня нет никакой гарантии, что он и дальше будет со мной. Я бы даже сказала… меня не оставляет ощущение, что он намерен…»

Бросить меня.

Среди клубов горячего пара я вздрогнула, будто от холода. Что я буду делать, оставшись одна? Наверное, просто погибну. Я не скажу ему об этом, разумеется, нет. «Не могу жить без тебя» – звучит как шантаж, не так ли? Мне захотелось вернуться на диван и накрыться с головой одеялом, как если бы я не просыпалась вовсе. Я выключила воду и шагнула на растрескавшийся плиточный пол. Протерев ладонью затуманенное зеркало над раковиной, посмотрела на себя: округлое лицо, мокрые спутанные волосы, пухлые губы и большие, растерянные глаза. Сиськи у меня тоже большие, на мой взгляд, так даже чрезмерно – сложно воспринимать всерьез дамочку с такими буферами. Науэль говорит, я похожа на мультяшку. Опять Науэль. «Забудь его, – приказала я себе, проглатывая тоску, как горькую таблетку. – Он сейчас и не вспоминает о тебе. Забудь».

Был день как день; кто бы представил, что все так повернется. Я покурила, отмыла пол в кухне, снова покурила, разобрала забитый пыльным хламом шкаф в комнате Янвеке, посмотрела какую-то глупую передачку по телевизору («Десятка самых горячих знаменитостей!»; странно, но Науэля среди них не было). Забросила белье в стиральную машину (пожалуйста, не сломайся в этот раз, моя дорогая, не оставляй меня с его носками), затем начала готовить ужин, избавляя себя от необходимости заниматься этим позже, под аккомпанемент уничтожительных комментариев Янвеке. Телевизор оставался включенным, чтобы разгонять суицидальную тишину в доме, но я его не смотрела. Когда я все-таки обращала внимание на экран, там всегда шла реклама. Есть ли на нашем телевидении что-либо помимо знаменитостей и рекламы? Нет, это невыносимо. Я выключила телевизор и включила радио – я боюсь тишины, что есть, то есть.

Мне все еще было сложно отлепить мысли от Науэля, как всегда в день, последующий за нашей встречей, но в мои чувства вклинивалось беспокойство, связанное с Янвеке. В каком настроении он вернется? Я всегда нервничала перед воскресеньем. Одолевала невнятная тоска – вот бы выйти и брести куда глаза глядят. Возможно, я так и сделаю, как только он придет с работы. Я бросила взгляд на часы. Еще два с половиной часа… так мало времени для пустого, тягостного, но все-таки одиночества, прежде чем Янвеке появится и провоняет весь дом своим недовольством. Все еще злой после утренней перебранки, он будет нарезать круги вокруг меня, словно выбирая для удара место поуязвимее, цепляться к каждому моему слову или же к моему молчанию, раскритикует ужин и затребует приготовить бутерброды, чтобы после отчитать меня и за них. Все известно, все давно пройдено. Янвеке не тот человек, от которого можно ожидать сюрпризов.

Примерно раз в месяц чаша моего терпения переполнялась, и было достаточно одной капли его злости, чтобы моя ярость выплеснулась через край. Тогда я задавалась вопросом: почему, после всего, что я вытерпела от него, я остаюсь с ним? Хотя ответ прост. Обычная, зауряднейшая пассивность, свойственная, по утверждению Науэля, большинству женщин. Он всегда рассуждает об этом с презрением. И как я могла ему объяснить, до чего это непреодолимо: словно лежишь под толщей воды и льда, и надо бы подняться к поверхности, вздохнуть, но сил нет даже и на то, чтобы мечтать о глотке воздуха.

Я заурядна, да. Примитивна и заурядна. Не это ли причина того, что Науэлю и в голову не придет поцеловать меня, хотя он раздает свои подслащенные клубничной жвачкой поцелуи направо и налево?

Я раздраженно бросила полотенце, и оно вспыхнуло, попав точнехонько на включенную конфорку. По кухне мгновенно распространился запах паленого. Плеснув на полотенце стакан воды, я тяжело задышала, как будто пробежала стометровку с препятствиями. Продолжай мыть посуду, дорогая, продолжай. Хотя бы это у тебя сносно получается. Чтобы проветрить кухню, я открыла окно, и желто-коричневый осенний лист скользнул на подоконник. Я небрежно смяла его и выбросила, и мне вдруг стало не по себе, как будто я поступила непозволительно грубо.

В раздавшемся звуке я не сразу признала скрип входной двери. Янвеке возвратился пораньше? Но он всегда гремел ключами и как старый курильщик надрывно кашлял – его появление было сложно не заметить. А эти двое (я расслышала, как они приглушенно обменялись парой фраз) ступали осторожно, как охотящиеся животные. Я похолодела в накатившей на меня волне ужаса. Уже особо не таясь, вторгшиеся в дом незнакомцы захлопали комнатными дверьми. «Они ищут меня», – догадалась я и впала в оцепенение.

– Добрый день, дамочка, – небрежно заявил первый вошедший в кухню.

Он не походил на роанца – слишком смуглая кожа, слишком темные волосы, глаза такие черные, что не различить зрачки. В его речи слышался шипящий акцент.

– Как вы вошли? – произнесла я высоким то ли от удивления, то ли от испуга, голосом.

Никто не удосужился мне ответить. Второй невозмутимо прошел мимо меня (такой же темный; от него исходила холодящая угроза, и я отшатнулась) и встал напротив окна. Идиотка, осознала я, просто идиотка. Нельзя было так замирать, как кролик в траве. Теперь все пути бегства оказались отрезаны. Первый аккуратно прикрыл дверь кухни. Он посмотрел на меня и скривил рот.

– Где он?

– Кто? – уточнила я почти беззвучно.

Незнакомец поймал мой взгляд. Меня пугали его глаза-дыры, черные и пустые, как у человека, способно сделать с тобой что угодно, как ты ни умоляй, потому что слова касаются его ушей, но не проникают в его сердце.

– Не прикидывайся, что не понимаешь, сучка, – огрызнулся он с внезапной яростью. – Эта мразь, Вилеко.

То, как он коверкал слова, шепелявя, в другой ситуации могло бы показаться забавным, но сейчас только пугало меня еще больше.

– Науэль? – зачем-то уточнила я, и мое сердце застучало так громко, что, наверное, даже они услышали.

– Да! – рявкнули мне в ответ.

– Я… я не знаю, – пробормотала я, впервые радуясь, что мне действительно неизвестно, где и как Науэль проводит свое время. То, что тебе неведомо, невозможно выпытать у тебя никакими средствами, верно? Хотя само слово «выпытать» звучит несколько тревожно… – Что-то случилось?

Стоящий у двери с шумом выдохнул, и я непроизвольно сделала шаг назад.

– Отвечай, где он, идиотка.

– Уже ответила: не знаю. Неужто не понятно?

Он шагнул ближе ко мне, и мышцы моего живота напряглись, точно я приготовилась к удару. Откуда вообще эта парочка? Сбежали из лаборатории, где клонируют подонков?

– Кто вы? – спросила я глухо, и не надеясь на ответ.

– Отвечай! – вдруг закричал первый, и все его лицо перекосилось.

Я снова попятилась и уперлась спиной в твердую грудь второго, стоящего позади. Прежде, чем я успела отскочить, он обхватил меня одной рукой, а другой прижал к моему горлу нож.

– Она скажет, – пообещал он невозмутимо. – Или сдохнет.

В его речи акцент проступал гораздо заметнее. Чувствуя стальной холод и жжение на коже, я заплакала.

– Я ничего не могу вам сказать. Я действительно не знаю, где он может быть.

– Как же его главная подружка не в курсе, где он отсиживается? – на нож надавили сильнее, высвобождая теплую влагу.

Сердце стучало быстрее и быстрее, и уши наполнились рокотом, будто с горы покатились жестяные бочки. Я скосила глаза в сторону плиты и прохрипела:

– А у меня скоро молоко для картофельного пюре убежит.

– Тупая роанская баба! – завопил первый, вскидывая руки, и я подумала: «Ах ты истерящая истеричная истеричка». Я была уже в полнейшей панике. Мысли проносились в моем вопящем мозге как маленькие кометы, оставляя быстро гаснущие золотые полосы. Что мне делать, что мне делать, что мне делать? Как поступил бы Науэль в такой ситуации?

– Не ори, – неожиданно выдала я неврастенику. – Я тут рядом стою, – и закрыла глаза, готовясь к смерти, неизбежно последующей за моей наглостью. По радио тихо звучала надрывная песня о любви. Зачем такому маленькому мальчику петь такие взрослые песни? Какая жалость, что следующей пятницы не будет… В подобные моменты полагается считать, что хуже быть не может, но тут внизу хлопнула дверь, и Янвеке зашелся в надрывном кашле.

Один из мальчиков-сюрпризов потянулся зажать мне рот, но я уже провопила:

– Беги!

Получилось пронзительно, как в лучших ужастиках.

Шаги Янвеке затихли, он замер; я тоже замерла, зажатая меж телами двух мужчин, и только судорожно пыталась вдохнуть, не получая воздуха из-за стискивающих мое лицо пальцев. «Время делать покупки!» – жизнерадостно известило радио. «Реально, самое время», – только и успела согласиться я, как дверь распахнулась, и Янвеке влетел со стремительностью и свирепостью дикого кабана…

На дне шкафа он хранил ружье, прикрытое старым одеялом. При мне он никогда не доставал его, но сейчас решил, что, наконец, пора. Он не стал стрелять, вероятно, опасаясь попасть в меня, но ударил ближайшего к нему незнакомца прикладом по голове. Тот покачнулся, отпустил меня, а после второго удара рухнул на пол, и я уставилась на Янвеке совершенно дикими глазами. Его лицо было как каменное – даже цвета соответствующего, серого. У меня было несколько секунд, чтобы посмотреть на это нелюбимое лицо в последний раз, пока Янвеке разжимал сомкнутые на мне руки второго незнакомца. Уже освобожденная, я продолжила стоять столбом, наблюдая, как двое сцепились в полном агрессии объятии.

– Беги! – заорал Янвеке и, собрав все свои силы, все-таки cумел отшвырнуть незнакомца.

И во мне точно высвободилась пружина. Все рассуждения и сомнения потонули в белом ужасе, инстинкт приказал неумолимо: «Будь что будет. Спасай себя», и я сама не поняла, как оказалась на подоконнике. Раздался громкий хлопок, и кто-то вскрикнул от боли. «Выстрел? Это что, был выстрел?» – подумала я тупо и оглянулась, стоя напротив прямоугольника окна – отличная мишень.

Первый, растянувшийся на полу, когда Янвеке ударил его, нашарил что-то под курткой и поднял руку. Янвеке, стоящий спиной ко мне, загораживал мне вид, мешая рассмотреть, что в руке, но, предчувствуя второй выстрел, я пронзительно завизжала. Снова грохот, и что-то маленькое, как муха, вонзилось в стену слева от меня, разбрызгав крошки штукатурки, а на предплечье Янвеке, там, где пуля прошла навылет, раскрылся красный бутон. Следующий выстрел заставил голову Янвеке мотнуться под ударом угодившей в нее пули. Янвеке повалился на пол, а я рухнула с подоконника наружу, спиной продавив оконное стекло.

В моих ушах все еще стоял звук бьющегося стекла, когда я бежала по улицам, заныривая в закоулки. Сквозь звон я слышала выстрелы – бух, бух, бух, пока не рухнула обессиленно в узком проеме между домами, где осознала, что в действительности меня никто не преследует. Из горла рвался истерический плач, заглушая который я сунула в рот пальцы, стискивая их зубами и не чувствуя боли. Позже я обнаружила, что искусала себя до крови.

Немного отдышавшись, я поднялась и побежала дальше, пусть ноги уже и заплетались. Слезы туманили зрение, я вытирала их, но сразу выступали новые. Я перешла на шаг и попыталась заставить себя успокоиться. Сердце бултыхалось, как зверек, тонущий в вязкой грязи.

Протерев лицо рукавом в очередной раз, я увидела, что нахожусь на знакомой улице. В этом, собственно, не было ничего удивительного – ноги сами повели меня по привычному маршруту. Прислонившись спиной к столбу, я задрала голову и посмотрела на бездействующий в дневное время фонарь, столько раз освещавший наши встречи с Науэлем. Всхлипнув, сунула руки в карманы моих старых вельветовых брюх, слабо надеясь обнаружить платок. Только мятая бумажная салфетка, впрочем, и она сойдет. Я трубно высморкалась (не время для соблюдения приличий) и снова залилась слезами. Прохожий, бросив на меня нервный взгляд, поспешил прочь. Похоже, я представляла собой жуткое зрелище, но это было последним, что меня беспокоило.

Я попыталась подумать, что мне делать дальше, но в голове творилось нечто невообразимое. Моя жизнь разрушилась в один момент, и сама необходимость куда-то брести по руинам была для меня непосильной, как кирпич для букашки. «Только осознай это, – сказала я себе. – У тебя больше нет мужа, ты не можешь вернуться домой и стоишь у фонарного столба в вельветовых брюках, тонкой футболке и разношенных балетках «для дома», дрожа как волчий хвост. Тебя окружает холодный октябрь и все, что у тебя есть – это пропитанная слезами и соплями салфетка. Осознай это». Не получалось.

Мне вдруг захотелось, чтобы кто-то подошел ко мне, обнял и сказал: «Забудь эту ерунду. Иди со мной. Все будет в порядке», и чтобы я смогла поверить в эту фантастическую доброту и пойти. Такое желание возникало и прежде, но никогда еще не было таким нестерпимо сильным. Мои губы искривились, как у плачущего ребенка. А потом я подумала о Науэле и как будто бы сразу немного согрелась. Я должна найти его. У меня даже есть повод – необходимость предупредить об опасности. На деле же я просто отчаянно в нем нуждалась и, признавшись себе в этом, виновато шмыгнула носом.

Вот только где его искать? Я не знала адреса психиатра, с которым жил Науэль… чего уж там, не знала даже имени. А как насчет любимого клуба Науэля? Но в последнее время Науэль был так занят, что ему стало не до клубов, так что с тем же успехом я могла бы остаться у этого самого фонаря и неделю дожидаться обычной пятничной встречи. Да и не уверена, что помню дорогу до клуба достаточно хорошо. На пути туда мы так долго плутали темными закоулками… меня всегда поражало, как Науэлю удается ориентироваться в скверно освещенных злачных районах.

Я совсем было отчаялась, но тут вспомнила, где еще теоретически может объявиться Науэль. И, что самое главное, я вроде бы знала, как туда добраться. Дождавшись на остановке автобуса, я села на сиденье в заднем ряду, в уголке. Шея зудела. Бездумно почесавшись, я расковыряла порез и пустила свежую кровь. Я переживала, усиленно по причине общей издерганности, что ко мне подойдут с требованием оплатить билет, а у меня ни монетки. Но, видимо, мой вид так устрашал, что меня предпочли не трогать.

Выйдя на нужной остановке, я угрюмо побрела по разбитому тротуару. Меня трясло от холода, и я скрещивала на груди руки в тщетной попытке согреться. Внутри было больно, точно я глотнула уксуса. Что ж, хотя бы пялиться на меня здесь некому – район нежилой, только склады, гаражи, да полуразрушенное индустриальное здание, окруженное высоким бетонным забором. Небо было под стать моему эмоциональному состоянию – серое, почти черное, сыплющее холодным дождем. Под ногами хрустели осколки стекла и шифера. Редкие чахлые кустики, росшие вдоль тротуара, все почернели от пыли. Однако странное место для гардероба.

Нужное мне складское помещение располагалось в длинном одноэтажном здании, которое я отыскала без проблем, но шансы на то, чтобы обнаружить в нем Науэля, были минимальны. К моему удивлению, дверь в одиннадцатый отсек оказалась приоткрытой. Распахнув ее, я окинула взглядом заставленное вешалками квадратное помещение и шагнула вперед.

– Ты, – выдохнул Науэль прямо мне в ухо, вдруг возникая из-за двери.

Я дернулась. Клинок, направленный на мою щеку, опустился.

– Я чуть не завизжала.

– Ужас какой, – ответил Науэль в его обычной недовольной манере и щелкнул ножом, складывая лезвие. – А я чуть тебя не прирезал, всего-то. Что с твоей шеей?

– Ерунда, – я подняла подбородок, позволяя холодным пальцам Науэля ощупать мое горло. Да уж, потребовалось нападение бандитской группы, чтобы заставить Науэля прикоснуться ко мне.

– Действительно, ерунда.

Он отстранился, дав мне возможность рассмотреть его получше. Выглядел он бледнее обычного, а в сочетании с его обесцвеченными волосами и вовсе как мукой обсыпанным. Тушь размазалась по нижним векам. Ярко-голубой цвет его контактных линз еще никогда не смотрелся так искусственно. После затянувшегося секунд на тридцать молчания я уже вполне ожидала, что Науэль прокомментирует, как плохо я одета, но он выдавил:

– По некоторым причинам у меня не возникает желания расспросить, как у тебя прошел день.

– Янвеке убили, – сказала я, и у меня затряслись губы.

Во взгляде Науэля мелькнуло меланхоличное «Ну, и?» Точно так же он бы отреагировал, если бы я ему сообщила, что стиральный порошок подорожал. Я села на пол и еще минут пять самозабвенно порыдала, что Науэль флегматично переждал, беззвучно топая розовым кедом.

– Хоть бы сделал вид, что тебя колышет, – упрекнула я.

– Вот еще, – возмутился Науэль. – И не сиди на ледяном полу.

Я послушно встала на ноги.

– Не могу не отметить… – начал Науэль вкрадчиво.

– Что?

– Отличная у тебя футболка, – он хрюкнул. – Эммерик был бы счастлив получить такую.

Эммерик был науэлев любимый маньяк. Я посмотрела вниз. На футболке была изображена улыбающаяся рожица. Сейчас ее делил надвое длинный потек крови. Меня передернуло. Только Науэль мог счесть такое забавным.

– Возьми, вытри шею, – он протянул мне пропитанную лосьоном салфетку для снятия макияжа. – Ты похожа на жертву вампира.

Пока я приводила себя в весьма относительный порядок, Науэль бродил среди вешалок в поисках того, во что можно меня приодеть. Впервые услышав, что он снимает отдельное помещение для своей одежды, я очень удивилась. В прошлом он нигде и ни с кем не жил дольше месяца, и ему было неудобно перетаскивать гору тряпок с квартиры на квартиру. Вероятно, он также опасался, что его гардероб станет жертвой очередного покинутого и разгневанного любовника. Со временем меня перестало удивлять что-либо, связанное с Науэлем. Я привыкла к самым странным вещам.

– Это? – спросил Науэль, сдергивая что-то с вешалки и протягивая мне.

– Не-е-ет, – возразила я с ужасом. М-да, похоже, с «привыкла к странным вещам» я поторопилась. – Кто в здравом уме это наденет?

– Понятия не имею. Это носил только я, – он вернул вещь на вешалку. – А это что вообще здесь делает? – он покрутил в руках простой черный свитер.

– Дай мне.

Я переоделась, зная, что Науэль даже не смотрит в мою сторону.

– Расскажи подробно, что случилось, – приказал он.

Я рассказала настолько внятно, как только смогла. Науэль задавал уточняющие вопросы, но, отвечая ему, я не могла определить его реакцию – его лицо оставалось непроницаемым, как плотный белый шелк.

– Ты это как-то прокомментируешь? – неуверенно спросила я.

Науэль пожал плечами.

– Мы в жопе.

– А поподробнее?

– Большой, немытой и волосатой.

Я надулась. Науэль продолжил рыться в вещах. Иногда отбирал что-то и вешал на руку, чтобы потом сложить в рюкзак, небрежно брошенный на полу возле вешалок.

– Что ты делаешь? – спросила я, оцепенело наблюдая его действия.

– Собираю вещи, чтобы драпать. А ты здесь планируешь остаться? – он потянул к себе серебряную маечку, и его лицо выразило вселенскую скорбь. – Мои бедные детки, как жалко бросать вас. Но, обещаю, я вернусь за вами при первой же возможности, если только у меня будет хоть какая-то возможность. Я зашел сюда поглядеть на них напоследок, – объяснил он мне.

– Понятно, – протянула я. Глаза все еще жгло. Науэль не мог сбежать, не попрощавшись со своим шмотьем. Расставание со мной, судя по всему, его мало заботило. Я вытерла лицо длинным рукавом и ссутулила плечи. Не так-то просто это осознать.

– Науэль, что произошло? И что происходит? – спросила я устало.

– Ну, как это пытаются выставить – попытка ограбления обернулась убийством. А вот что происходит на самом деле, судить пока не берусь.

– Еще кого-то убили? – спросила я и затряслась как лист.

Науэль скривил губы.

– Я все равно собирался от него уходить.

Злая глупая шутка и надтреснуто звучащий голос яснее ясного дали мне понять, что Науэль потерпел эмоциональное крушение, какое бы леденящее спокойствие он ни являл собой внешне.

– Ты очень расстроился? – вырвалось у меня, и я прикусила язык. Как по-детски прозвучал мой вопрос… если не сказать, по-идиотски.

Науэль окинул меня саркастичным взглядом.

– Нет, – ответил он тоненьким голоском. – Я просто куплю себе нового.

– Время делать покупки, – согласилась я на автомате и зажала себе рот руками.

Науэль проигнорировал мое замечание.

– Как это случилось?

– Наша встреча продлилась меньше обычного. К тому же у меня есть привычка, расставшись с тобой, еще с час слоняться по улицам. Но в это утро я был не в настроении, поэтому сразу отправился в городскую квартиру Эрве. И обнаружил его умирающим в луже собственной кровищи – сомневаюсь, что той крови, что еще оставалась в его жилах, набралось бы хоть на стакан. – Науэль оставался сама бесстрастность, будто и не говорил о человеке, бывшем его спутником в течение двух лет. – Тут в комнату ввалился чернявый тип и совершенно обалдел, увидев меня. Он выстрелил, но промазал. Я кинул в него цветочным горшком и попал. Чувак, походу, редкостный кретин, – Науэль презрительно наморщил нос. – Его приятели поспешили на подмогу. И я убежал. Против нескольких вооруженных людей у меня не было шанса.

– Ты звонил в полицию? – спросила я и вдруг осознала, что у меня после похожей ситуации и мысли такой не возникло.

– Зачем бы мне общаться с этими засранцами? Помочь Эрве у меня шанса уже не было. Но они и сами прознали. Этот выстрел перебаламутил весь дом.

– Если ты просто возьмешь и сбежишь, тебя могут заподозрить в причастности к этому делу, – опасливо предположила я.

Науэль хмыкнул.

– Есть подозрение, что, если я не сбегу, мне грозит нечто похуже.

Я вздохнула.

– Может быть, ты прав. Почему ты сразу не покинул город?

– Постигал разницу между шестнадцатью и двадцатью шестью.

– В смысле?

– В смысле это в шестнадцать лет я мог позволить себе все швырнуть и свалить в закат. А сейчас у меня три контракта. Попробуй слинять, не объяснившись. Даже в случае моей смерти извлекут из могилы и затаскают по судам. И еще этот фильм… Почему все это не стряслось хотя бы на месяц позже? Пропасть во время промо-компании… Я пытался найти Яниса, но не смог. Придется позвонить ему позже. Зато у меня была возможность узнать некоторые любопытные детали. Обожаю наши новостные программы. Все покажут – и заляпанное кровищей место преступления, и сам труп в подробностях. Только сиськи по телеку показывать нельзя. Они детям на психику плохо влияют.

– И что же ты узнал?

– Да так, обнаружил разные настораживающие несостыковки. Ладненько. Тогда я вооружаюсь.

– То есть – вооружаешься?

– Нам лучше уйти отсюда. Этот склад не зарегистрирован на мое имя, и я месяца три здесь не появлялся, но все же я не уверен, что он может считаться безопасным местом. Надень еще это, – Науэль кинул мне свое пальто – из тонкой ткани, серебристо-серое, с перламутровым кантом. – Будет широко в плечах, но в свитере ты замерзнешь, тем более что неизвестно, где мы закончим этот день.

От его слов «неизвестно, где закончим» мне немножечко подурнело. Возможно, в наспех вырытой яме, присыпанные тонким слоем земли.

– Ну-ну, – сказал Науэль, изогнув бровь. – Не впадай в панику. Я тебе сообщу, когда надо будет. Если тебе не нравится пальто, дать тебе что-то другое?

– Оно мне нравится.

– Обувь купим позже. Моя тебе однозначно не подойдет – слишком большой размер. Оцени меня. Я переоделся, чтобы выглядеть менее броско. Теперь я похож на обычного парня?

Науэль натянул на голову капюшон пальто и принял модельную позу.

– Э-э… Только руки в бока вот так упирать не надо.

Науэль опустил руки. От него исходило привычное высокомерие. Размазанная по векам тушь акцентировала внимание на глазах, отчего они казались выразительнее. Прядь собранных в хвост длинных волос выбилась и прилипла к щеке, блестящая и снежно-белая. Да еще эти ярко-розовые кеды… М-да, одежда, даже самая непритязательная, здесь не поможет – натяни на него коробку из-под телевизора, Науэль и то умудрится выглядеть будто только что с подиума.

– Нет, совсем непохож.

– А так? – Науэль скорчил имбецильную физиономию.

– Они не все выглядят как дебилы.

– Но большинство, да?

Я вздохнула.

– Сними серьги.

– А еще они так ходят… как если бы пни умели ходить. У них не ноги. У них корни.

– Хватит, это не смешно. Нет, всё снимай. Всё. И кольца.

Одно кольцо, с синим квадратным камнем, Науэль оставил. Когда я указала на него, в ответ прозвучало одно короткое: «Нет».

– И тушь сотри.

– У меня кончились салфетки для снятия макияжа.

– А. Ну это как раз хорошо – обычные парни не таскают с собой салфетки для снятия макияжа.

– Не похож, так не похож, – Науэль вздохнул с неискренним огорчением. – Лишний раз доказывает, что яркую индивидуальность не скроешь.

– Все же сотри тушь. Она привлекает внимание, – я протянула Науэлю свою скомканную, розовую от крови, салфетку.

Избавляясь от туши, Науэль в последний раз прошелся взглядом по вешалкам.

– Прощай, мое во всех смыслах дорогое барахло. Не забывай меня и пылись меньше.

Подхватив с пола рюкзак, Науэль закрыл глаза непроницаемо-черными очками, его спутниками в любое время года, и мы вышли на улицу, где моросил скучный осенний дождь. Намокнув, светло-серая ткань моего пальто быстро стала темно-серой.

Минут тридцать мы шагали в полном молчании. Лицо Науэля вернулось к нормальному цвету. Мне было неуютно и тревожно, со дна души поднималась, как бы я ни пыталась придавить ее, мутная тоска. Мрачные мысли вламывались в голову с безжалостным нахальством. Янвеке мертв, у меня не было в этом сомнений, но мне еще только предстояло осознать это. Поглядывая на Науэля, я поражалась его хрупкости. Он похудел на шесть килограммов для «подростковых» эпизодов его последнего фильма, а поскольку он и до того был худым, от него остались кожа да кости.

После получаса быстрой ходьбы мы добрались до оживленной улицы. Магазины, прохожие, навязчивая реклама со всех сторон – все привычно опостылевшее. Но на мне одежда Науэля и сам Науэль со мной – а ведь не пятница, – и ощущение обыденности разбито вдребезги. Среди суеты и многолюдья на меня накатил страх. Казалось, любой человек может представлять опасность. Как мне теперь вести себя? Я должна перемещаться только по ночам? Уехать из страны и никогда не возвращаться? Сделать пластическую операцию для изменения внешности? Ох, я ничего не знаю о жизни в бегах.

– Ты же возьмешь меня с собой?

Науэль оглянулся и хмуро взглянул на меня.

– А у меня есть выбор?

Его ответ был ранящим и радующим одновременно. Что бы там ни ждало меня дальше, я буду с ним, ради чего и кораблекрушение моей жизни можно выдержать. Хотя была ли она вообще, эта жизнь?

Науэль издал короткий насмешливый звук.

– Я все сделал для того, чтобы однажды без проблем раствориться в толпе, – он показал мне на транспарант с рекламой минеральной воды, который висел не в сезон – кого интересует минеральная вода осенью? – М-да. Мне легче распродать себя по кусочкам на аукционе, чем превратиться в невидимку.

– Тебя взяли бы дороже целым.

Я уже много раз видела эту рекламную фотографию: запрокинувший голову Науэль демонстрирует свой прекрасный профиль. Сверху на Науэля падают потоки сверкающей воды, стекают по его лицу и голой груди.

– Вода, которую они лили на меня, была ледяная, – припомнил Науэль. – Вряд ли горячая вода на фото выглядит иначе, так что, полагаю, они делали это из чистого садизма.

А я полагала, что большинство из тех, кто видел эту фотографию, задумывались отнюдь не о минеральной воде.

Мы зашли в аптеку. Науэль продиктовал длинный список, закончившийся гематогеном и аскорбинкой (он сказал мне как-то, что может затащить себя в аптеку только обещанием чего-нибудь сладкого или оказывающего наркотический эффект).

– Да, и зубную щетку. Розовую. Анна, тебе какую?

Ответив «красную», я вызвала бурное неодобрение Науэля.

– Ты представляешь, как они будут смотреться вместе? Это хуже бордового и желтого.

Я вздохнула. Мир Науэля был полон стилистических трагедий, вроде зубных щеток несочетающихся цветов.

– Дайте зеленую, – сказал он аптекарше, и она вдруг потянулась к нему носом, как принюхивающаяся кошка.

– Вы, случайно, не Науэль Вилеко?

– Что вы, – Науэль снял очки и пронизывающе, раздевающе посмотрел ей в глаза, растянув губы в ослепительной улыбке. – Ненавижу этого пидораса.

Типично по-науэлевски. Мне оставалось только вздохнуть.

На улице Науэль надорвал пакет с ватными шариками, достал один, смочил его йодом и протянул мне на вытянутой руке, точно боялся, что я могу укусить.

– Продезинфицируй порез.

Мой взгляд почему-то застрял на его мелово-белых пальцах, на которых йод оставил темные пятна.

Из соображений конспирации мы сели в автобус («Сегодня я и так успел намозолить глаза таксистам») и поехали по темнеющим улицам. Я понятия не имела, куда мы направляемся, а Науэль только флегматично заметил, что сто лет не ездил в общественном транспорте и еще двести бы не ездил. Затем он сунул в рот жвачку и закрыл уши наушниками. Когда автобус останавливался, и грохот мотора затихал, я различала рваные ритмы и пронзительно вскрикивающий женский голос, доносящийся из наушников. Тусклый свет, наполняющий салон автобуса, придавал бледной коже Науэля болезненный оттенок. Раньше я не замечала, что у него такие темные круги под глазами. Косметикой замазывал? С него станется. Хотя после бессонной ночи синева под глазами неудивительна.

Изолируясь от мира, Науэль закрыл глаза, и теперь я могла рассматривать его в открытую. Его лицо было бесстрастным, непроницаемым, идеальным, как лицо совершенной статуи. Науэль был способен источать эмоции даже кончиками ресниц, вживаясь в персонажа фотографии или фильма. Или пропуская через себя музыку. Но не когда дело касалось меня. Мне захотелось дотронуться до кончиков его пальцев, погладить пятнышки йода на их кончиках, но я, конечно, не решилась и вдруг почувствовала себя ужасно проголодавшейся и еще более истосковавшейся по сигаретам – поразительно, что я вспомнила о них только сейчас. Сегодняшние потрясения заслонили все, даже мою страсть к курению.

Мы вышли на конечной, и Науэль уверенно, как уличный пес, устремился по темным переулкам.

– Науэль…

– Что?

– Купи мне сигарет.

– Каждые сутки, выкуривая пачку, ты сокращаешь свою жизнь на сто минут.

– И на двадцать четыре часа, – сказала я примирительно. – Сегодня явно не лучший день для прощания с вредными привычками.

– Ладно. В баре. Нам сюда, – Науэль нырнул в узкий грот меж облупленных домов. – Осторожно, шею не сверни.

По узким разбитым ступенькам мы спустились к залитой водой площадке перед дверью и вошли в подвальный бар. Внутри было темно и безлюдно – вероятно, посетители собирались позже. Пахло подкисшим пивом – едва уловимо, но Науэль все равно поморщился. Он подошел к стойке, купил мне сигарет и зажигалку, спросил о чем-то бармена. Тот уставился на него во все глаза, но указал на дверь в служебное помещение. Прежде чем войти, Науэль оглянулся на меня с ничего не выражающим взглядом, точно проверял, на месте ли его хвост. На месте, на месте, всегда за тобой.

– Виг! – окликнул Науэль.

Не заставив себя ждать, из полумрака выступил здоровенный щетинистый мужик и расплылся в зубастой улыбке.

– Вилеко! Тысяча лет! Опа, да ты уже меньше похож на девочку!

– Опа, да ты еще меньше похож на человека, – бросил Науэль, разглядывая подошедшего с откровенной снисходительностью.

– Ты с девкой! – поразился тот.

– Не рекомендую это комментировать, – Науэль поджал губы.

Щетинистый бросил на меня любопытный взгляд (неприятные у него были глаза, темные и суетливые), но Науэля послушался.

– Дай угадаю, зачем пришли.

– Томление сердца замучило, – бесстрастно сообщил Науэль и стянул капюшон, открывая свои белые волосы, стянутые в хвост.

Пользуясь тем, что им не до меня, я расковыряла пачку и вытащила сигарету – не могла больше ждать. Когда дым защекотал горло, я зажмурилась от удовольствия. Выдохнула. Мне казалось, дым, расползаясь, образует мягкий кокон, сквозь который я слышала:

– Небольшой, легкий.

– Дамский вариант?

– О, ну что ты. Пистолет – оружие дальнего боя, нивелирующее разницу в силе. По умолчанию вариант для настоящего мужика. Хрупкие девочки отбиваются коготками.

– Забыл уже, какая ты злючка.

– Всегда рад напомнить.

– А теперь ты вспомни, куда дел мою первую игрушку.

– Подарил младшему братику. Живее к делу.

– Хех, ты серьезно думаешь, я храню всю это дерьмо здесь? Времена поменялись, законы ужесточились. Я не хочу загреметь на двадцать лет.

– Очень ты боишься бумажных законов, – фыркнул Науэль. – Да даже если боишься, сказать тебе заклинание для храбрости?

– Отойдем-ка, кой-чё объясню.

Они скрылись за зеленой дверью в противоположной стене подсобки, оставив меня раскуривать вторую сигарету и размышлять о том, как круто свернула моя жизнь. Науэль хочет приобрести оружие. Что за цирк ждет нас дальше? Меня ничего не беспокоило, пока не догорела сигарета. Я во сне, все не по-настоящему. Реален только дым, повисающий серой дымкой, и пепел, осыпающийся на грязный иллюзорный пол.

Они вернулись минут через пятнадцать. Что-то неуловимо изменилось в Науэле, и я поняла, что теперь оружие у него есть.

Виг не хотел отпускать нас так просто. Я уловила жгучий, почти нездоровый интерес Вига, не позволяющий ему послать Науэля подальше. Напротив, он стремился растянуть эту встречу до предела.

– Слыхал я сегодняшние новости. Много там сказали интересного, в том числе и то, что ты как будто бы проявляешь безучастность к недавним событиям, хотя они непосредственно тебя касаются. Я уж было решил, что ты сгинул от греха подальше, но вот и ты, прелесть, зашел проведать старого друга. А мы как раз тут с парнями обсуждали, может ли такая малышка, как ты, пришить кого-нибудь.

Науэль достал пистолет из кармана.

– Проверим?

На колючей физиономии мелькнул страх.

– Эй ты, в людей не целятся.

– Ну, это в людей, – пожал плечами Науэль, убирая пистолет. – Ты для этого продаешь их – чтобы в людей не целились?

Виг ничего не ответил, только стиснул челюсти. Он был на грани бешенства. Я отступила подальше, не понимая, как Науэлю удается сохранять хладнокровие. Но Виг, отодвинув свою злобу с таким усилием, как если бы это был шкаф, вдруг заговорил с почти умиротворяющей интонацией («хорошая собачка, добрая собачка»):

– Ты видел Кристел?

– Не так давно. Она рассказала, что ты спускал через тридцать секунд, и велела передать – если вдруг меня угораздит в тебя вляпаться, – что она умерла.

– Где ты видел ее? В Льеде?

– Твое ли это дело? – ответил Науэль вопросом на вопрос, отворачиваясь.

– Тот раз был первым и последним. Я не причиню ей вреда.

– «Я не причиню ей вреда», – передразнил Науэль. – Если она и захочет тебя видеть, то не иначе как мертвым.

– Если бы ты не влез, она бы не ушла от меня.

– Если бы я не влез, ты бы уже сидел за убийство. Возрази мне.

– Тебя не учили – не суйся, куда не просят? – настаивал Виг. – Однажды тебя пришибут за это.

– До сих пор не пришибли как раз-таки благодаря этому моему счастливому качеству, вследствие которого мне все либо чем-то обязаны, либо я что-то про них знаю. В твоем случае и то, и то.

Виг проследовал за нами в бар и там с отчетливо проступившей злобой сказал:

– Как же ты теперь без папочки, Эль-девочка? Видать, грядут большие проблемы, если ты засуетился, как крысеныш.

– Грядут. Но это не мои проблемы, – безмятежно отозвался Науэль. Даже если он был уверен в обратном, он определенно не стал бы делиться своими опасениями с Вигом. Вытащив из кармана колоду карт, Науэль раскрыл ее веером, рубашками к себе. – Вытащи любую карту, запомни ее и верни обратно, не показывая мне.

Виг выбрал, подозревая подвох, но подчиняясь любопытству. Науэль привычным движением перетасовал колоду, затем выдернул одну карту.

– Эта?

Кустистые брови Вига поползли вверх, приподнимая морщины на лбу.

– Эта. Как ты…

– Дарю, – холодно произнес Науэль, прижимая карту ко лбу Вига.

На обратной стороне карты теперь было написано розовым маркером: «Мудак».

У меня распахнулся рот от удивления. Рванув меня за собой, Науэль стремительно вышел.

На улице я выхватила у него колоду. На остальных картах надписи отсутствовали.

– Как ты это сделал? – спросила я.

Он не ответил, рассекая темноту, стремительный и мрачный, как оборотень.

– Зачем ты купил пистолет? Ты что, собираешься из него стрелять?

Науэль даже споткнулся.

– Аннаделла, ты меня шокируешь, – признался он. – Что еще, по-твоему, с ним можно делать?

Я сникла и замкнулась, но разбитая телефонная будка напомнила мне о моем намеренье.

– Я все-таки хочу позвонить в полицию.

– Смысл в полиции? Эти дегенераты не способны даже разыскать собственные жопы.

Я жалобно посмотрела на него.

– Даже если выстрелы слышала вся округа, у нас такой район, что не уверена, что кто-то отреагировал. Янвеке… вдруг он до сих пор лежит там, на кухонном полу? Мертвый и беспомощный.

– Он либо мертвый, либо беспомощный, – возразил Науэль, но достал из кармана монетку.

Прижав к уху грязную липкую трубку, я дождалась соединения. Ответила женщина, что меня почему-то обрадовало. Я назвала адрес Янвеке, затем начала рассказывать о произошедшем подробно, припоминая все детали, но вскоре телефон запищал мне в ухо, напоминая, что необходимо бросить следующую монету.

– Монетку, – попросила я Науэля. – Монетку.

Он не отреагировал.

– Ваше имя? – спросила женщина-полицейская на другом конце телефонного провода.

– Анна Маурис, – сказала я и дернула Науэля за рукав, но уже зазвучали короткие гудки. – Почему ты не дал мне монетку?

– Вперед. Пора убираться из города.

– И как мы уедем? На автобусе?

– Отличая идея. Уверен, нас уже ждут на автовокзале, собираясь устроить торжественные проводы. Серьезно, вокзал – это последнее место, куда стоит отправиться. Чтобы засечь беглеца, достаточно встать у кассы и ждать.

– Считаешь, все настолько серьезно?

Мы прошли мимо фонаря, и я успела заметить, как Науэль округлил глаза.

– У нас два трупа. Ты считаешь, все недостаточно серьезно?

Я не знала, что мне вообще думать. Тревога наморозила во мне большой ком льда, ощущающийся в груди холодом и тяжестью. Мне хотелось сесть на асфальт и заплакать, но еще сильнее было нежелание подвергать себя насмешкам со стороны Науэля. Так что я просто пожаловалась:

– Я хочу есть.

У Науэля стало такое выражение лица, как у человека, вспомнившего, что забыл нечто важное.

– Точно. Покормить.

Прозвучало так, как будто он говорил о собаке.

Мы заскочили в магазин, где Науэль покидал в корзину странный набор продуктов. К тому времени, как мы оказались в переулке, где стояла тьма-тьмущая, я валилась с ног. Казалось, сейчас не менее полуночи, хотя на самом деле было едва ли больше девяти вечера.

Науэль отобрал у меня зажигалку, чтобы использовать ее в качестве фонарика.

– Знаешь ли ты, – изрек он, на секунду озаряя мрак, – что более половины машин в Роане красные. Красный… цвет, связанный с жаждой внимания и стремлением выделиться из толпы. Забавно, что, когда каждый стремится выделиться, в конечном итоге все становятся похожими.

Он прогулялся вдоль сгрудившихся в переулке спящих машин, рассматривая их как на выставке. Желтый огонек то вспыхивал, то гас.

– Что ты делаешь? – осторожно поинтересовалась я.

– Думаю, – он зажег зажигалку. Его лицо, высвеченное колеблющимся светом, приобрело жутковатые черты, глаза наполнились лихорадочным блеском.

– Вот эта заурядная малютка не будет привлекать к себе внимания, но, насколько я разбираюсь в машинах, бегает она шустро и работает стабильно. Вполне подходящий вариант.

– Ты собираешься угнать машину? – ужаснулась я.

– Ну можно это и так назвать, – согласился Науэль. Он посветил зажигалкой в лобовое стекло.

– Нам нельзя.

– Почему? – осведомился Науэль с искренним любопытством.

– Это небогатый район. Кто-то копил на нее деньги… может быть, до сих пор выплачивает кредит… Мы не можем просто взять ее и уехать.

– Да, просто взять и уехать не получится. Она на сигнализации.

– Это не смешно, Науэль, – мне было нелегко решиться на спор с ним, но все во мне протестовало против того, что он собирается сделать.

– Какая же ты зануда, – рассмеялся Науэль. – Успокойся, она застрахована.

– Откуда ты знаешь?

Он снова посветил на лобовое стекло.

– Видишь? Наклейка страховой компании. А вот эта, зелененькая, наклейка производителя сигнализации. Большое спасибо тому, кто придумал их наклеивать. Угонщикам, заранее предупрежденным, что их ожидает, стало работать значительно легче. Ох, как же противно бухаться в чистых джинсах на грязный асфальт.

– Я не могу так, – промямлила я.

– Предлагаешь идти пешком? Собственная жизнь для тебя дешевле этой железки?

Мучимая угрызениями совести и ощущая себя соучастницей, я наблюдала за его действиями, и мои щеки наливались жаром. Аккуратно опустившись на колени, Науэль посветил под машину. Его движения были уверенными и спокойными, как у профессионального угонщика.

– Провод питания сигнализации соединяется с генератором, – объяснил он, извлекая из кармана раскладной нож. – И если мы его подрежем… она вырубится. Готово? – он ударил по двери машины кулаком. Сигнализация молчала. – Готово, – подтвердил Науэль и извлек из кармана следующее орудие преступления – блестящее, похожее на отвертку.

– Откуда это у тебя? – уныло осведомилась я.

– Подарок. Есть у меня один приятель… он называет себя «Волшебные пальчики».

– Хорошо, что не «Сахарная попка».

– Такой приятель у меня тоже есть.

– Не сомневаюсь.

Замок щелкнул, и, отперев дверь, Науэль забрался в темное нутро автомобиля, где возился еще минут десять, прежде чем позвать меня. Его голос звучал безмятежно, даже заторможенно. Я была на грани истерики, когда вползла на сиденье. Приборная доска была снята, и на меня таращились оголенные механизмы.

– Это преступление.

– Угу. Так вот, тот приятель, который Волшебные пальчики, рассказал мне историю. Он получил заказ на одну тачку. Говорит, такая была красотка, он едва не зарыдал, когда увидел. Ну, не то чтобы из эстетических чувств, но от жажды обладать, понимаешь? Модель на заказ. Обожаемая и охраняемая. Цвета молодой вишни. С уникальной охранной системой. Когда он впервые услышал вопли ее сигнализации, он понял, что это любовь, потому что она первая, что не сдалась ему сразу, с тех пор как в семь лет он решил подгадить своему папаше, откатив его лапочку на самую злачную окраину. Он наводил справки, всех перебаламутил, но так и не узнал, как ему найти подход к этой красотке. Для него уже стало делом чести увести ее. Как он только не развлекался. Кружил вокруг, как ворон. Полночи кидал в дверцы мячиком, чтобы хозяин издергался и отключил проклятую систему, вопящую каждые двадцать минут. Все соседи орали благим матом. Но хозяин не сдался и в четыре утра увез свою деточку на охраняемую стоянку. Мой приятель был чудовищно зол. Это уже походило на битву за дамочку. Как-то ему свезло столкнуться с ее владельцем в лифте. Тот, конечно, не знал, что перед ним тот тип, что не дает ему жизни уже месяца три, но Пальчики так сверлил глазами, что хозяин что-то заподозрил. Так что они до самого двадцать второго этажа взглядами обещали друг другу страшные пытки. И чем все в итоге закончилось?

Я не высказала предположений, но ожидала смерти одного или обоих действующих лиц. Истории Науэля, начинавшиеся со слов «один мой приятель…» почти всегда заканчивались чьей-то нелепой гибелью.

– Это все происходило три года назад. Шарахнул кризис, и многие накрылись. Может на нервной почве, может, от чего-то другого, но хозяин красотки ушел в отрыв и по пьяни угробил себя вместе с машиной. В газетах были фотки. Все так сожалели об этом случае. Писали, что тачка у него была преотличная.

– Они жалели машину?

– Ну конечно. Не мужика же.

Почему в байках Науэля люди такие неизменно мерзкие и циничные?

– Поехали уже, – взмолилась я.

– Поехали, – он переплел синий и красный провода на приборной панели.

Услышав, как заурчала машина, я отвернулась, настороженно вглядываясь в темноту за окном. Утром кто-то проснется и не найдет свою собственность на месте. Бедняга. Мне очень, очень стыдно, даже если его утрату и покроет страховка. Мы протискивались по узким улочкам, под колесами шуршали мелкие камни. Я закрыла глаза. Нас ждут опасности? Какие? Как далеко нам удастся убежать? И есть ли где-то место, достаточно далекое для того, чтобы нас оставили в покое?

– Ты хотела есть, – напомнил Науэль.

Я достала из пакета пончик и запакованный в пленку стакан уже остывшего кофе. Есть почему-то расхотелось.

– Приготовься к возможным сюрпризам, – предупредил Науэль. Ветка пышного куста проскребла по стеклу, заставив меня дернуться. Редкие фонари висели в темноте, как светлячки-переростки, тяжелые и тусклые. – Но, я думаю, обойдется. Я буду очень внимательным.

– Мне словно снится сон, – пробормотала я. «Надеюсь, он не превратится в кошмар. Хотя… уже, наверное». – Науэль?

– У?

– Ничего.

Мимо нас с ревом пронеслась машина, едва не чиркнув нам по борту. Я снова вздрогнула.

– Расслабься. Нельзя так реагировать. Сразу палить по нам никто не станет. Хотя бы потому, что они не знают, что это мы. Дай мне кусочек шоколада.

Я достала шоколадку из пакета. Распаковала, отломила дольку. Вскоре мы свернули с узкой улочки на шоссе и встроились в ряд машин, довольно шустрый в честь субботнего вечера.

– Люди – это безопасность. Эти будут стараться убрать нас по-тихому. Без свидетелей.

– Кто – эти? – несмотря на попытки Науэля меня успокоить, ко мне все ближе подкрадывалась паранойя.

– Пока не знаю. Но узнаю. И тогда им станет очень, очень плохо, – Науэль производил впечатление самой бесчувственности. Я знала, что чем сильнее он злится, тем невыразительнее становится его голос. Значит, сейчас он в бешенстве.

– Можно я закурю?

Он дернул плечом, что означало его обычное «когда-ты-уже-бросишь». Мне захотелось ответить, что только смерть разлучит меня с моими сигаретами, но в данной ситуации собственная шуточка показалась мне горькой, как хина.

– Я так полагаю, какая-то версия событий у тебя уже есть, – первая же затяжка придала мне достаточно смелости, чтобы продолжить.

– Как минимум я в курсе, что они приходили не за деньгами. Их главной целью был Эрве.

– Но зачем его убивать?

– Я не знаю. Он был тишайшим человеком, очень порядочным. Не представляю, чтобы он враждовал с кем-то или влез в какие-то криминальные дела. Тем не менее за ним начали слежку задолго до ночи убийства, и это факт, – Науэль брезгливо сморщил нос. – Выдыхай свой дым в другую сторону.

– Извини, – я слегка приоткрыла окно и просунула сигарету в узкую щель, стряхивая пепел.

– Они наблюдали за квартирой, знали, когда мы приходим и уходим. Знали, что в ночь с пятницы на субботу я отсутствую, и Эрве остается один. Как бы еще они могли проведать о тебе, кроме как проследив за мной? Я даже твоего полного имени никому не называл. Но иногда я провожал тебя до дома… Я должен был заметить их. Должен… – Науэль потер глаза кончиками пальцев. Я поняла, почему его тушь была вся размазана, когда я нашла Науэля на складе. – Слепой кретин. Витаю в черных тучах целый месяц.

– Каких черных тучах? – спросила я, но он меня как будто не слышал.

– В ночь убийства, незадолго до встречи с тобой, я разговаривал с Эрве по телефону-автомату. В городской квартире Эрве не оказалось, так что я позвонил в загородный дом, где располагается его маленькая частная клиника. Эрве известил меня, что вернется в город поздно. Его голос показался мне взволнованным, но момент и место были не лучшими для расспросов. Вероятно, когда Эрве вошел в городскую квартиру, его уже ждали внутри. Звук выстрела привлек бы внимание соседей, поэтому они ударили Эрве ножом. И тут – раньше, чем ожидалось – возвращаюсь я.

Я открыл дверь своим ключом, а это значит, что на тот момент дверной замок поврежден не был. Не удивительно – у них было более чем достаточно времени в предшествующие недели, чтобы подобрать подходящий ключ. В прихожей было темно, но в комнатах горел свет. Я услышал, как в спальне Эрве хлопнула дверца шкафа. Я направился туда, но по пути остановился у приоткрытой двери кабинета, привлеченный беспорядком внутри. Все записные книжки и бумаги Эрве были извлечены из ящиков и грудой свалены на столе. Раздался слабый стон… Я шагнул в кабинет и увидел Эрве. Он находился между столом и диваном. В последнем усилии Эрве попытался что-то мне объяснить, но хватило его буквально на одну фразу.

– Что он сказал? – во мне тускло, как окурок в ночи, затлела надежда.

– Я не понял. Он был обескровлен. У него путалось сознание. Может, в его словах смысл и вовсе отсутствовал.

– Понятно, – протянула я и подавленно замолчала.

– Застигнутые врасплох, убийцы Эрве начали палить в меня и этим сами установили себе временной лимит – благоразумные соседи едва ли бы сбежались на выстрелы, но полицию вызвали. Оставалось всего несколько минут на то, чтобы наспех инсценировать грабеж и смыться. В новостях, рассказывая о происшествии, продемонстрировали варварски раскуроченную дверную ручку – видимо, ее выбили ударом молотка. И только я знаю, что дверь взломали после того, как убийцы проникли в дом, а не до того. Бумажника или какой-либо наличности в квартире обнаружить не удалось, из чего полиция заключила, что их забрали грабители. В действительности Эрве всегда воспринимал городскую квартиру как перевалочный пункт, красть там было нечего. Он относился к деньгам сдержанно – оплачивал дочерям учебу в хороших университетах, не скупился на медицинское обслуживание, но пустой роскоши и бессмысленных трат не одобрял. Он пользовался банковской картой, крупных сумм наличности с собой не носил. Поэтому забрать его практически пустой кошелек могли с единственной целью – пустить пыль в глаза полиции. Зато не тронули его наручные часы. Они выполнены в минималистичном стиле и выглядят просто, чем Эрве и понравились. Но по факту часы сделаны из платины и стоят бешеных денег. Подарок от благодарного – и весьма богатенького – пациента. Настоящие грабители обычно разбираются в таких вещах.

– Но зачем потребовалась имитация грабежа?

– Как минимум для того, чтобы отвлечь полицию от истинной причины убийства. Рассматривая то видео в новостях, я заметил, что записные книжки Эрве пропали. Но откуда полиции знать, что они вообще были? А так ситуация яснее ясного: домушники заприметили пустующую квартиру, влезли в нее, внезапно вернулся хозяин, вот его и пырнули ножом. Только вот сомневаюсь, что эта версия станет основной. Мое бегство с места преступления не осталось незамеченным. Гораздо проще повесить всех собак на меня.

– Нет, если ты отправишься в полицейский участок и дашь показания.

– Да? Милая, полицейский участок – это не то место, где заканчиваются мои проблемы. Это место, где они начинаются. В лучшем случае там решат, что я все вру, выгораживая себя, и задержат меня по обвинению в убийстве. В худшем – возьмут с меня подписку о невыезде и отправят гулять. Тут-то меня и встретят. Днем я перемещался быстро и соблюдал осторожность. Тогда эти типы решили потрясти тебя. С тобой они даже не пытались быть аккуратными. Кого интересует женщина из бедного квартала, где еще и не такая херня случается?

– Да что им нужно?!

– Я нежелательный свидетель. Кроме того, если Эрве владел некой потенциально опасной для них информацией, они могли предположить, что он поделился ею со мной, следовательно, этой ночью собирались покончить с нами обоими. Что ж, они сильно преувеличили нашу с Эрве близость. Я в тотальном неведении.

– Тем не менее они намерены довести свой план до конца, – резюмировала я. – Добавив в список на отстрел и мое имя – как подружки нежелательного свидетеля.

– Похоже на то, – протянул Науэль.

Мне бы его спокойствие. Я закурила вторую сигарету. Науэль отобрал ее у меня, брезгливо схватив кончиками пальцев, и выкинул в окно, из которого в салон вливался поток холода.

– Дай мне докурить, – сказала я и застучала зубами. – Меньше всего сейчас мне следует опасаться сигарет. Мы как в черном туннеле. Пока что я не вижу выхода.

– Не будь столь пессимистичной. Моя злость и стены пробивает. Мы разберемся в происходящем.

– Что значит «разберемся», Науэль? Ты намерен вступить в разборки с бандитами?

– А ты думаешь, я позволю им безнаказанно вваливаться в мою жизнь и резать моих приятелей? Они проклянут тот день, когда связались со мной.

– Главное для нас – это перебраться в безопасное место, где они не найдут нас.

– Если найдут, это будет их проблема, поверь мне. «Я твой сладкий пирожок. Ну-ка, съешь меня, дружок!» – процитировал Науэль рекламу выпечки.

Я решила не продолжать спор. Даже Науэль не настолько безумен, чтобы в это ввязываться. Сейчас он разозлен, но, остыв, откажется от своих безрассудных намерений. Скудно освещенные окраины за окном… Скоро мы покинем город. Мне представилось тело Янвеке, лежащее на полу в темной кухне, и глаза снова защипало. Нет, его должны были уже забрать оттуда. Впрочем, городской морг едва ли лучшее место. Поворошив воспоминания о начале дня, я попыталась отыскать знаки близящегося бедствия. Ничто не предвещало такого развития событий. Просто резко все ухнуло и покатилось.

Вскоре Науэль свернул с шоссе на дорогу поменьше и попустыннее.

– А у тебя вообще есть права? – запоздало решила утончить я.

– После того, как мы стали свидетелями двух убийств, едва не были убиты сами и, сделав вывод, что от нас так просто не отстанут, угнали машину, отсутствие у меня прав едва ли главная наша проблема. Еще спроси, есть ли у меня разрешение на ношение оружия, – над ветровым стеклом болталась тряпичная игрушка, мягко постукивая в стекло. Науэль сорвал ее и выбросил в окно. – Достала. Мы выезжаем из города. Постарайся расслабиться и получить удовольствие. Только уползли на заднее сиденье. Вероятно, они ищут двоих. Вот пусть двоих и ищут. Если что, плюхайся на дно машины и убедительно изображай, что тебя нет.

Я не знала, как изображать, да еще убедительно, что меня нет, но перебралась на заднее сиденье с максимальной неуклюжестью, которую Науэль, к счастью, не стал комментировать. Колени дрожали. От волнения чувствуя себя совершенно обессиленной, я легла и сжалась в клубочек, ощущая щекой шероховатую обивку сиденья. Темнота салона окружала меня, прохладная и плотная, как грязная вода. Героини романов, попадая в переплет, воодушевлены предстоящими приключениями, а я почему-то только боюсь и хочу курить.

Когда машина преодолела поворот, раздался свисток, пронзительный, как крик птицы, и Науэль надавил на тормоза. Я мгновенно соскользнула с сиденья. Началось? Я зажмурилась. Науэль вышел из машины.

– В чем проблема? – спросил он. Он говорил как-то иначе, но спокойно.

– Обычная проверка. Ваши документы.

Полицейский… Я не знала, радоваться или наоборот.

– Счас, – сказал Науэль, скомкав слово, и полез в салон с несвойственной ему неловкостью. – Где-то, где-то. Что о погодке скажете? Не блеск, да? – он шарил долго, но свет в салоне не включал, чтобы полицейский не увидел развороченную приборную панель. Науэль продолжал говорить все в той же странной манере, делающей его речь неразборчивой – ставил ударение иначе, проглатывал последний слог. В звучании исковерканных слов было что-то знакомое, но мне было так непривычно слышать их в исполнении Науэля, что я не сразу догадалась, где мой слух уже ухватывал подобную речь. После нескольких минут недоумения я узнала искаженный говорок нищих окраин.

Обшаривая поверхности, Науэль говорил с полицейским о том о сём, какой-то простодушной ерунде. Его словно подменили. Полицейский понимал два слова из пяти, отвечал невпопад и, наверное, уже не чаял отвязаться. Наконец Науэль выбрался из машины и протянул полицейскому что-то.

– Динки, – сказал Науэль. – Динки здесь не видали?

– Динки? – совсем замороченно повторил полицейский. – Кто такой «динки»? – и, после короткой паузы, во время которой он взглянул на то, что протянул ему Науэль, недоуменно спросил: – Карта?

– Да, кто такой «динки»? – спросил Науэль уже своим голосом и, резким движением схватив полицейского за шею, приложил его головой о машину. БУ-У-УМ!

Я взвизгнула.

– А кто ты? – прорычал Науэль яростно, но его жертва была безмолвна. – Кто ты?

Приподнявшись, я выглянула в окно. Вздохнув, Науэль схватил за ноги лежащего на асфальте полицейского, подтащил его к обочине и столкнул с насыпи. «Сегодня все неправильно, – подумала я, – ВСЁ». Происходящее действительно напоминало сумбурный, непонятный, пронизанный тревогой кошмар.

Науэль легко впрыгнул в машину, и мы сразу тронулись с места.

– Зачем ты его ударил? – спросила я.

– Это был один из них, – сообщил Науэль таким тоном, как будто уведомлял, что дождь начинается.

– А вдруг он…

– Подохнет? Нет. Самое страшное, что ему грозит, это рвота и постельный режим. Ну и еще простуда, все же не август, чтобы валяться на земле.

– Ты не мог быть уверенным в том, что это один из них, – возразила я. Мой голос звучал плаксиво, что мне самой не понравилось, а Науэля и вовсе могло привести в тихое бешенство. – Не мог, но все равно его ударил…

– Во-первых, с каких это пор здесь дежурит полицейский. Во-вторых, он не показал свое удостоверение, хотя и тискал его в руках, а это непрофессионально и подозрительно. В-третьих, он был смуглым. Видеть полицейских мне доводилось гораздо чаще, чем хотелось бы, и все как один соответствовали национальным стандартам. Это негласное правило, но оно действует. В-четвертых, значок крепится справа, а не слева. В-пятых, у него обувь не по форме. В-шестых… блядь, он даже не знает, кто такой динки. Ну что за идиоты. Будет сложно научиться презирать их больше. Впрочем, оно нам на пользу.

– Что именно?

– Пока что все, к чему приложились шоколадные ручки, выглядит кособоко. Недостаток опыта очевиден. Вероятно, сама ситуация для них так же свежа, как и для нас.

Когда позже мы проехали мимо поста полиции, на нас даже и не посмотрели.

– К слову о водительских правах, – вяло отметил Науэль, скользнув взглядом по ярко освещенной изнутри полицейской машине. – Как и все прочие права, они доступно изложены на банкнотах. И особо подробно – на крупных. По виду нашей кобылки легко догадаться, что крупных купюр у нас нет, а свистеть задешево безмерно утомляет.

Лично я была только рада, что нам дали спокойно проехать.

– Те… которые напали на Эрве… Они тоже были смуглые?

– Один из них. Не то чтобы совсем смуглый. Полукровка. Но все равно кшаанцев наблюдается избыточное количество. Дьобулус будет в восторге.

Я не знала, кто такой Дьобулус и почему он будет в восторге, но не стала спрашивать.

– Они в принципе не редкость. В Роане много иностранцев.

– Не редкость. Но не до такой степени.

Я перебралась на переднее сиденье и стиснула в пальцах пачку с сигаретами. Посмотрела на надменный профиль Науэля, едва различимый в темноте. Как по мне, так Науэль чересчур спокоен для человека, который только что приложил кого-то головой о железку.

– Ты говорил, как шпана.

– Была возможность научиться. Раньше только так и разговаривал.

– Зачем?

– Чтобы все от меня шарахались.

Мне всегда становилось не по себе от таких его высказываний.

– Как ты холоден, – протянула я, машинально выдыхая дым в его сторону. Науэль отмахнулся от него.

– А я должен рыдать?

– Я бы никогда не смогла ударить человека по голове.

– Рад за него, – безразлично отозвался Науэль, поленившись придумать более остроумную реплику. Он сунул в рот жвачку и по салону расползся запах клубники. Науэль не признавал жевательной резинки без сахара. Ему нравились те, которые были максимально приторными на вкус и запах, с наклейкой или вкладышем под оберткой.

– Кто такой динки?

– На полицейском жаргоне бродячий подросток уязвимого вида, – с сухим раздражением объяснил Науэль. – Которого можно забрать в участок и делать с ним что только вздумается. Знаешь ли, далеко не все люди видят проблему в том, чтобы причинять боль другим. Да и кто его хватится.

Я кивнула. Старые фотографии Науэля объясняли понятие «динки» яснее любых слов. Во мне смешивались жалость и осуждение, теперь изрядно разбавленное пониманием, хотя я и не поверила Науэлю полностью. Неужели мир и люди в нем настолько плохи?

– Предлагаю немного срезать, – объявил Науэль и резко свернул влево.

С крутой обочины мы почти скатились в темноту, и я проглотила взвизг, вцепившись в сиденье. Колеса сминали разбухшую от влаги траву.

– Мы застрянем тут намертво, – пессимистично предрекла я.

– Мне не привыкать разрабатывать дорожку там, где никто раньше не ездил, – усмехнулся Науэль.

– Рада, что при всей серьезности ситуации ты еще способен пошло шутить, – съёрничала я.

– Рад, что при всем твоем занудстве ты еще способна уловить пошлый подтекст, – фыркнул Науэль.

За стеклом покачивалась трава. Колеса машины погрузились в воду. Не знаю, как Науэлю вообще удавалось ориентироваться – темнота стояла кромешная. Тем не менее спустя двадцать минут тяжелого движения сквозь мрак и неизвестность мы достигли дороги. По ней мы двигались недолго, а потом свернули, игнорируя оранжевые столбики, извещающие, что проезд запрещен.

– Мост чинится, – сказала я.

– И что с того? – Науэль вышел из машины, убрал загородку, проехал. Снова вышел и аккуратно поставил загородку на место.

У меня не было сил возражать ему, да и вряд ли Науэль намеревался угробить нас обоих. Проблемные участки он объезжал уверенно, и я догадалась, что он бывал здесь ранее.

– Экстремальные гонки, – объяснил он. – Кое-каким моим приятелям было нечем заняться однажды вечером. И мне, так получилось, тоже.

Я только кивнула. Мост дугой вздымался в небо. Машина двигалась аккуратно, неспешно. Я все время выпадала в туманный промежуток между сном и явью, но мое сознание полностью прояснилось сразу, как мы остановились. Науэль открыл дверь, и на меня налетел поток холодного ветра.

– Выйдем на минуту.

Я выбралась в ночь, под ветер до того леденящий, что дух захватило. Науэль подошел к бортику моста.

– Смотри.

Тьма разлилась чернильным океаном, в котором золотистые огоньки города мерцали, как погребенные на дне сокровища. В отдалении проплывали полоски света, прочерченные фарами машин. В темноте кожа и волосы Науэля ярко белели. Странно, но, несмотря на все пережитое за день, от его высокой фигуры исходили сосредоточенность и спокойствие.

– Люблю огни, – сказал Науэль, и я приблизилась к нему на шаг. Ветер так и рвал мои волосы, то отбрасывал их назад, то швырял на лицо. Они били, как проволока, но причиняемый ими дискомфорт помогал сосредоточиться на реальной обстановке, отвлекшись от мрачных картин неопределенного будущего.

Не обращая внимания на холод, мы постояли минут пять, наслаждаясь видом. Мне было сложно угадать чувства Науэля, которые он держал за семью замками, меня же наполняла грусть. Сегодня я пережила шок, но значительнее его было удивление. В некоторые дни унылые отношения с Янвеке казались мне бесконечными, как пожизненное заключение. В другие я утешала себя, представляя, как однажды это закончится. Но то, что финал окажется таким, мне и в голову не могло прийти. Его внезапная самоотверженность потрясла меня. Он умер, спасая меня, ради меня? Я так привыкла считать его своим врагом, что язык не поворачивался дать утвердительный ответ на этот вопрос. Все же я ощущала нечто, похожее на прощение, словно своим поступком Янвеке искупил если не всю свою вину, то хотя бы ее часть. Это чувство было пронзительным и горьким…

– Мог бы мне посочувствовать. Я же стала вдовой сегодня, – упрекнула я Науэля, зажигая сигарету.

– Я искренне тебе сочувствую, ведь возможность потанцевать на его могиле тебе вряд ли представится, – фыркнул Науэль, и я обиделась.

– Это так безобразно цинично, Науэль.

– И? Да даже если бы его размазали от черных улиц до белых, у меня не нашлось бы для него сострадания. Пусть звучит цинично, но это правда. Мне не перед кем выделываться. Тебе, кстати, тоже.

– Он спас меня.

– Он травил тебя годами. Внушал тебе, что ты ничтожество. Пытался запереть в своем доме. Бил. Сейчас он мертв, и все мгновенно прощено. Я знаю, о чем ты думаешь. Что по-своему он продолжал любить тебя. Даже если и так, то что? Любил и любил. Как дождь идет и идет. Как кобыла срёт и срёт. Это светлое чувство мешало ему вести себя по-скотски? Нет. Над привязанностью некоторых людей не стоит задумываться. Можешь порадоваться, что он успел оправдаться в последний момент – меньше ненависти к нему, меньше причин о нем вспоминать. Но искренне по нему печалиться?..

Я не знала, что мне сказать на это. В чем-то Науэль был прав… в то же время, мне хотелось щелкнуть его по носу. Но моя скорбь вдруг растворилась, как мираж в пустыне.

Науэль по привычке дернул себя за мочку уха.

– Как непривычно без серег.

Мы вернулись в машину, кажущуюся душной после свежести ночи. Я снова умирала по сигарете, однако терпела, опасаясь недовольства Науэля. Во мне еще не погасло вызванное его словами раздражение, но, каким бы бесчувственным циником он ни являлся, Науэль был моим настоящим и моим будущим. Все переменилось для нас. А между нами что-нибудь переменится? Сколько раз я мечтала, что наши отношения вырвутся из узких границ ночи с пятницы на субботу, а теперь уже воскресенье близится. Я думала, я буду вне себя от радости, шагнув с Науэлем в другой день, но не была в силу всей сопутствующей ситуации. Сказки о любви заканчивались тем, что герои жили долго и счастливо и умирали в один день. Сегодня перспектива умереть в один день казалась весьма реальной. К сожалению, минуя часть «жили долго и счастливо»…

– Поспи, если сможешь, – посоветовал Науэль, и я закрыла глаза.

Мягкая темнота под веками… По мере того, как я становилась все более сонной, мои страхи успокаивались, ослабевали. Пусть сейчас темно… но ведь когда-то было еще темнее…

***

Месяц прошел, а я все слоняюсь по улицам, не способная занять себя чем-то еще. День или ночь – для меня всегда кромешный мрак. Где угодно, как угодно; дождь, снег или кирпичи будут падать с небес, только не возвращайте меня в этот дом. Я проломлю Янвеке голову и плюну в его растекающиеся мозги – если смогу попасть в это жалкое пятнышко. Мне кажется, я оставляю за собой шлейф уныния. Как его не замечают прохожие? Ночь с пятницы на субботу; время близится к полуночи, если верить тусклым цифрам на грязном табло, висящем над светофором.

Кто-то произносит: «Привет». И затем: «Далеко идешь?» Типичные слова уличного приставалы, но голос лишен игривости, бесцветный. Я бросаю взгляд на говорящего – без всякого интереса, лишь оценивая степень назойливости/нахальности/опасности. И останавливаюсь, не способная отвести взгляд. Он не похож на тех, кто окликал меня прежде. Быть может, он еще хуже, но зато другой. Его волосы светлые с розовым оттенком, глаза слегка подкрашены, губы покрыты бесцветным блеском. Ветер холоден, как смерть, и я знаю, что мои щеки и нос покраснели, но его красивое лицо бело, как лист бумаги.

– Промозгло, – говорит он. – Уйдем куда-нибудь.

Я только спрашиваю:

– Я видела тебя прежде? Ведь видела же?

И мы идем. Я даже не удивляюсь собственной покорности, как будто должна, обязана была его послушаться. Он не пытается прикоснуться и держит дистанцию. Обычные мужчины не упускают возможности схватить хотя бы за руку – для начала. Хотя обычные мужчины и глаза не красят… Торопливо ступая следом, я пытаюсь отгадать, зачем он позвал меня. Даже если он приведет меня в темный подъезд и достанет нож, я лишь с готовностью подставлю ему шею. Убивай меня как тебе нравится. Можешь изнасиловать, если тебе захочется. Хотя очень сомнительно, что захочется. Ты же такой странный, такой красивый. И мне нравится, как аккуратно подкрашены твои глаза.

Мы входим в маленькую кофейню и садимся возле окна. Теплый уют кофейни, освещенной мягким золотистым светом, резко контрастирует с мрачной темнотой снаружи. Здесь симпатично, но как-то все не по-настоящему, словно в кукольном домике. Не привычная к подобным местам, я ощущаю себя неловко.

– Кофе? – спрашивает он, всматриваясь в темноту за стеклом. Сквозь мочку его уха и выше, по краю ушной раковины, продето множество серебристых колечек. «Холодный, отчужденный, закрытый», – думаю я. Непонятный. Он как будто сошел с картины. Или вышел из фильма. Не верится, что такой человек может существовать на самом деле. Потянуться к нему, дотронуться… Но я только втягиваю ноздрями его запах – легкий, едва уловимый, холодящий и чистый… запах цветка.

– Кофе? – повторяет он, вдруг впиваясь в меня глазами, радужная оболочка которых очень светлая, почти белая.

Я вздрагиваю.

– Извините, я задумалась.

Бледно-розовая бровь вопросительно приподнимается. Я вспоминаю про кофе.

– Да, – наконец отвечаю я и ужасно краснею.

Он жестом подзывает официанта. В ожидании кофе мы не произносим ни слова. Приносят кофе, увенчанный тающими сугробами мороженого. Розоволосый снимает светлые, из тонкой замши, перчатки. Его руки так же ухожены, как он весь. Он отпивает из чашки и облизывает губы. Я улавливаю в нем что-то порочное, и это будоражит меня. Молчание ощутимо затянулось, и я судорожно пытаюсь подобрать слова…

– Что угодно, – произносит он, угадав мои мысли. – Не обязательно говорить лишь то, что понравится и будет интересным мне. Я не плачу тебе за это.

Непонятная фраза, чего-то я в ней не улавливаю. Он флегматично помешивает кофе. Ложка звякает, когда он кладет ее на стол. Я вдруг выдаю:

– Все мужчины – мудаки, – и зажмуриваюсь. Не слишком вежливое начало. – Нееет, – стремлюсь я исправить сказанное. – Это не относится к вам, вы… – и замолкаю, запнувшись.

«Это не относится к тебе, потому что ты больше похож на инопланетянина, чем на мужчину».

– Мне так плохо, – признаюсь я, раз уж все равно успела облажаться – деготь дегтем не испортишь. – Я уверяла себя, что однажды мне станет лучше. Но с каждым днем становилось только хуже. Сейчас я уже не верю, что что-то наладится. Если в жизни нет ничего, кроме страдания, зачем вообще она нужна? Вероятно, мне следует просто… уйти.

Он выслушивает меня с вежливым вниманием, не выражая каких-либо эмоций. Я окончательно теряюсь. Что дальше? Мне продолжать? Какой у него холодный взгляд… Я похожа на промокшую собаку – пытаюсь согреться, прижавшись к чьим-то ногам. Мне вдруг становится стыдно за свой неряшливый, невзрачный вид.

– Извините. Все это очень глупо.

– Что – все? – осведомляется он, глотнув кофе.

Я пожимаю плечами и виновато улыбаюсь.

– Да вот… не зная даже вашего имени, рассказываю вам о своих суицидальных планах. Еще и выгляжу при этом ужасно.

«Тебе не стыдно сидеть здесь с такой растрепой, красавчик?»

– Действительно, ужасно, – небрежно соглашается он, будто мы говорим о погоде.

– Извините, – я растекаюсь грязноватой лужицей, словно тающая льдинка.

Он морщит нос.

– Достаточно извинений. Они никому не нужны.

– Ну да. И я тоже.

– Кофе остывает.

– Да, – я отпиваю из чашки и не ощущаю вкуса.

Снова тягостная тишина. Он выглядит непроницаемым, бесчувственным, поглощенным собой. Сидя возле холодной стены, воздвигнутой нашим молчанием, я чувствую, как лед внутри меня начинает медленно, медленно таять. Что-то щекочет мою щеку, я трогаю и удивляюсь – вода? А он смотрит в свой кофе, и его веки перламутрово мерцают. Я думаю: «Это же надо, выкрасить волосы в такой цвет». И вдруг всхлипываю. Прозрачная слезинка растворяется в кофе. «Розовый, – думаю я, – розовый. С ума сойти…»

За первой слезой спешит вторая, а потом сразу десятки других. Конечно, в обычной ситуации я не начала бы. Но этот незнакомец втянул меня в некое ирреальное пространство. Все странно сегодня, и мои привычные ограничения вдруг утратили силу. Я не плакала так долго, что почти забыла, как это делается, и сейчас как будто наблюдаю себя со стороны. Должно быть, уже все в кафе обратили на меня внимание – эти громкие звуки сложно не услышать. А розовый незнакомец присутствует так незначительно, что почти отсутствует, думает, наверное, о краске для волос, счетах, длине ногтей – о том, что не имеет ко мне ни малейшего отношения, пока я реву, подвываю, сбивчиво пересказываю ему мое горе, захлебываюсь слезами, на минуту затихаю и снова начинаю реветь. Мне уже плевать, как это выглядит: я, похожая на бродяжку, или дворняжку, какая разница, и он, сама элегантность, но с примесью педерастичности, и одни его перчатки стоят дороже, чем вся одежда на мне.

Пока я рыдаю, он приканчивает кофе и заказывает еще одну чашку для себя и бокал с чем-то золотисто-алкогольным для меня.

– Пей.

Я выпиваю залпом, захлебываюсь, прокашливаюсь и немного реву еще.

– Десерт? – предлагает он.

– Нет, спасибо. Своей истерикой сыта по горло.

Он дает мне платок – клочок батиста, на который я смотрю с недоумением. В итоге я беру бумажную салфетку и сморкаюсь в нее.

– Все? – сдержанно интересуется он.

– Нет, – возражаю я, все еще вздрагивая. – Мне стоит убить себя в его доме. Пусть ему будет стыдно.

– Лучше бы занялась своими волосами. Они грязные. Более того, они пахнут.

– Мне плевать, как я выгляжу, – возражаю я и, хотя в течение двух месяцев так оно и было, улавливаю в своем голосе неискренность.

– Я могу понять это безразличие к себе после самоубийства, но не до него, – он выглядит абсолютно серьезным.

Я смущенно заправляю за ухо влажную от слез прядь. Этот человек дезадаптирует и волнует меня. Он встряхивает мою душу – да так, что в ней все перемешивается.

– Можно спросить, как вас зовут?

– Не надо «вы». Ни к чему эти условности.

– Хорошо. Как тебя зовут? – мне не по себе от собственной фамильярности.

– Науэль.

Я молчу, и он с легким вздохом спрашивает:

– Тебя?

– Анна.

Он безразлично кивает и смотрит на запястье, хотя часов у него нет.

– Мне пора. Не люблю давать советы, но ты в них явно нуждаешься, – он опускает ладонь на тонкие края хрупкой кофейной чашки. Все это время он избегал прямого взгляда, но сейчас – на секунду – смотрит мне прямо в глаза, и в мое сердце точно вонзаются десятки тонких прозрачных игл. – Купи журнал для женщин. Самый тупой, и чтобы фоток побольше. Какой-нибудь из тех, что пишется эгоистичными сучками для эгоистичных сучек.

– Я совсем не разбираюсь в журналах. Я их не читаю.

– Хм, – он мысленно перебирает ему известные. – Попробуй «Эулали». Самый сучистый журнал. Еще купи масло и пену для ванной. С приятным запахом. Конечно, среди ночи это несколько проблематично, но «Орвик», который в трех автобусных остановках отсюда, работает круглосуточно. Там же приобретешь крем для лица, – он бросает на меня долгий критичный взгляд. – Женщина не должна запускать себя до такой степени. Даже если ее ребенок мертв. Особенно если ее ребенок мертв.

Я слушаю, не обдумывая и не оценивая.

– И не забудь про еду. Что-нибудь очень вкусное. Хоть торт с кремом. Это особенная ночь, можно что угодно, сколько угодно. А вообще злоупотреблять тортами не следует – чревато расползшейся задницей, – он хмурится. – Алкоголя ты уже выпила достаточно, хватит на сегодня. Так, – вспоминает он, – еще кое-что.

Он извлекает из кармана несколько бланков, в которых я узнаю рецепты (с проставленной печатью и подписью врача – едва ли он владеет ими законно), заполняет один и протягивает мне.

– Аптека в том же «Орвике», на третьем этаже. Получишь красные капсулы с порошком внутри. Забрось две в чай для своего муженька, и часов на восемнадцать ты от него избавлена. Заляг в ванну, читай кретинский журнал, ешь приторную гадость и приводи себя в порядок. Твои брови почти срослись на переносице, под глазами круги, лицо серое, а с губ сползают слои сухой кожи. Волосы мы уже обсудили. Потом проглатываешь одну капсулу и ложишься в постель. Прикончишь себя, когда проснешься – если останется такое желание. Упомяну, что капсул в упаковке всего десять, и рассчитывать на них не стоит. Блевать будешь долго и упорно, но избавиться от мучительной жизни с их помощью не удастся. Если уж иначе совсем никак, рекомендую подняться на крышу высокого дома и спрыгнуть. Лучшее самоубийство – быстрое самоубийство. Хотя после прыжка тебе предстоят несколько секунд полета – успеешь предаться сожалениям. Так что я бы на твоем месте все как следует обдумал заранее. Зато будет уже неважно, выщипала ли ты брови – ведь твое лицо, возможно, метра на три разбрызгает, – он кладет на стол купюру, надевает перчатки и поднимается. – Прощай.

– Я…

– Что? – он, уже направляющийся к выходу, замирает.

– У меня нет денег, – признаюсь я придушенным шепотом и краснею.

Он шарит в кармане, возвращается ко мне и протягивает слегка помятые купюры. Я смущаюсь.

– Я не могу…

– Дают – бери, – говорит он назидательно.

Он исчезает, и я даже не успеваю сказать «спасибо». У меня остается чувство замороченности. Кто он такой? Его накрашенное лицо не сочетается с его сдержанностью. Так же как проявленная ко мне доброта не вяжется с внешним безразличием. И откуда это ощущение – как будто я уже видела его раньше?

Видела. Я почти уверена. Шероховатая бумага нагревается под пальцами. Я бросаю робкий взгляд на купюры, и мне кажется, что денег слишком много. Я прячу их в карман и выхожу на улицу, еще надеясь увидеть его. Тщетно. И мой вздох оставляет в холодной темноте белое облачко. Не дожидаясь редкого в такой час автобуса, я пешком добираюсь до «Орвика», огромного, ярко светящегося торгового центра, который всегда пугал меня роскошью, так что я ни разу не решилась в него зайти. Да и зачем? Я вечно без гроша. Несмотря на позднюю ночь внутри достаточно посетителей. В гладком полу отражаются лампы, стеклянные витрины. Почти все магазины открыты. Сначала я поднимаюсь на эскалаторе в аптеку. Усатый аптекарь читает рецепт, смотрит на меня, и в его глазах отражается мысль: «Тебе не помешает».

Потом я брожу по «Орвику». Мне приятно, что вокруг так красиво и непривычно. Впервые у меня есть деньги, которые я могу без угрызений совести потратить на себя. По пути домой меня не оставляет ощущение, что я вижу сон, но представляется сомнительным, что мне таки удалось заснуть.

Янвеке встречает меня криком, после чего сомнений в реальности происходящего не остается. Он пьян и плохо соображает. Смотрит на меня своими глазками, матовыми, точно запыленными. Он омерзителен. Как я могла позволять ему прикасаться к себе? Никогда больше. Я сбегаю в кухню, где растворяю содержимое капсул в стакане воды. Когда Янвеке вваливается в дверной проем, разворачиваюсь и смотрю на него с ложным спокойствием, молча протягивая стакан.

– Зачем это? – спрашивает он, шевеля бровями в своей идиотской манере.

– Промочи горло. Легче будет орать на меня.

Захватив пакет из «Орвика» в ванную, я запираю дверь. Пять минут Янвеке еще бродит по коридору, иногда ударяя в дверь кулаком, затем уходит и больше не возвращается.

У меня возникает чувство освобождения. Ощущение сна возвращается, успокаивает меня, покрывает мою душу мягкой оболочкой. Когда ванна заполняется почти до краев, я погружаюсь в воду. Горячая вода щиплет кожу, напоминая, что после всех перенесенных страданий мое тело все еще со мной, такое же, как было, и ему доступны простые физические радости. Я откусываю пирожное, наконец-то снова ощущая желание есть. А журнал кретинский, действительно. Женщины на фотографиях кажутся пластиковыми, неживыми. Из их широко раскрытых глаз на меня смотрит умиротворяющая пустота… Я устала от чувств, мне хочется отдыха. Я читаю про шмотки, косметику, парней, и на все это мне совершенно наплевать. Я точно растворяюсь в космосе – темнота в темноте. На каждой странице кричат неоновые буквы: «Думай о себе! Живи для себя!» Мне это нравится, потому как для кого еще мне осталось жить? У этих полувоображаемых журнальных женщин нет детей – зато они собирают коллекции обуви. Как замечательно. Несчастный случай с коллекцией обуви не ранит тебя по-настоящему сильно, так что эти сучки по-своему умны. Я не могу слышать про детей. Лучше расскажите, как делать педикюр правильно.

Когда, выйдя из ванной, я подстригаю отросшие, неровно обломанные или обгрызенные ногти, идет уже седьмой час. Светает. Я глотаю капсулу и ложусь под одеяло. Какая-то часть меня продолжает агонизировать, но я не хочу замечать ее. Я притворяюсь, что мне хорошо, и у меня почти получается. Я думаю о нем, еще не успев привыкнуть к его имени (Янвеке бы вырвало от его выхолощенного вида и розовых волос). Совсем не похож на тех мужчин, которых знаю я. Они грубые, шершавые, вонючие, темные. Вызывают чувство страха и не заслуживают доверия. Таков мой отец и все его глупые друзья, Янвеке и его глупые друзья (но скоро у него не останется друзей, если он продолжит быть таким угрюмым, ха-ха). И даже тот (противно вспоминать его имя), хотя казался получше, был по сути таким же. А Науэль… он порождение незнакомого мира, где все прозрачней и тоньше. Увижу ли я его снова? «Конечно, нет, – вспоминаю я. – Завтра я собираюсь умереть». Розовые волосы… накрашенные ресницы… Странный, странный он. От мыслей о нем внутри все сжимается в болезненный узел. Такое острое счастье, что невыносимо терпеть, такая тоска, уже за пределами чувствительности… Я засыпаю, теряю мысли, становлюсь бесчувственной, неподвижной – превращаюсь в большую куклу. У меня ничего не болит. Я полая.

Просыпаюсь вечером. Янвеке еще дрыхнет, свесив руку с кровати. Я бросаю на него единственный короткий взгляд и отворачиваюсь. Съедаю на завтрак – ну или ужин, какая разница – то, что не доела вчера. Пью кофе и дочитываю журнал, который, конечно, для дур, но это как раз хорошо, потому что я та еще дура. Струны моей души, много дней натянутые до предела, едва не рвавшиеся, теперь ослаблено провисли. Вот оно пришло, мое долгожданное спокойствие, мое сладкое отупение, и я боюсь шелохнуться и спугнуть его.

Незадолго до полуночи я одеваюсь и выхожу на улицу, иду к тому месту, где он встретился мне, и жду, не замечая холода, охваченная невероятным упорством – час, потом второй. На меня оглядываются редкие прохожие, но для меня они лишь мутные пятна на фоне освещенной тусклым фонарем ночи. В начале третьего я бреду домой. Мелькнуло воспоминание – как что-то незначительное: я собиралась убить себя. Но я поменяла планы. Раньше мир казался беспросветно черным. Однако теперь я знаю, что где-то в нем для меня существует свет.

В доме на меня набрасывается оклемавшийся Янвеке.

– Где ты была?

– Нигде.

– Отвечай мне!

– Не хочется.

Я прохожу мимо него в ванную. Привожу в порядок брови, соскребаю с пяток огрубевшую кожу, брею ноги. Янвеке стучит в дверь каждые пять минут и спрашивает с нарастающей злобой: «Ты не утонула?», на что я каждый раз отвечаю: «Отойди и сдохни». Он начинает ломиться. Когда я все-таки выхожу, мы долго, тоскливо кричим друг на друга. Он спрашивает: «Откуда это?» – и кидает в меня тюбиком с кремом.

Он мне совсем надоел, поэтому я прикидываюсь присмиревшей и при первом удобном случае снова усыпляю его. Когда вечером Янвеке очухивается и смотрит на меня гноящимися, ничего не понимающими глазами, я шепчу ему: «Ты болен». А затем запихиваю в его сухой рот очередную капсулу. Даже если избыток сна может повредить ему, меня это не заботит. На работу он не явился, и ожидающие его в связи с этим разборки меня тоже не заботят. Остается пять капсул.

Я сплю целыми днями. По вечерам меня будит Янвеке, вернувшийся с работы. Он растерян и зол. Он понимает, что происходит что-то не то, но не понимает, что именно. Я готовлю ужин и усыпляю Янвеке, подсыпая к еде порошок из капсул. Потом иду к фонарю, с которым уже сроднилась, и жду – иногда полтора часа, а иногда три и больше. Возвращаясь, я занимаюсь собой, и это ощутимо идет мне на пользу. Кажется, у меня все стало нормально – это невозможно, но стало. В моем сопротивляющемся сознании иногда возникают мысли о моей потере, и тогда я замираю, ощущая волны тоскливой боли. Но это переживание теперь только физическое. Я пережидаю его, как дождь. Оно мучит меня, как и раньше, но уже не сводит с ума, оставляет место и для чего-то другого.

Обычно я думаю о человеке, обратившем на меня внимание из сострадания или же пустой прихоти. Он заинтересовал меня, как ребенка что-то сложно устроенное и предназначенное неизвестно для чего. Когда-то и Янвеке подошел ко мне, чтобы помочь, но потребовал за это слишком много, а этому непонятному человеку не нужно от меня ничего, совсем ничего. Я это чувствую, и на этот раз я не ошибаюсь. Позже меня удивляет собственная уверенность в том, что если я захочу встретить его, я встречу – в то же время, на том же месте. Как будто мы заключили негласный договор.

Но проходят шесть дней… и заканчивается седьмой… Ночь с пятницы на субботу, почти полночь. Как и тогда… Я жду, и на этот раз дожидаюсь.

– Привет, – говорю я просто, когда он приближается, и в свете фонаря вокруг его глаз сверкают серебристые блестки.

– Привет.

Несколько минут мы стоим молча – я рассматриваю его, он позволяет себя рассматривать. В эти минуты я незамутненно, идеально счастлива. Его волосы теперь пепельные, отдельные пряди с оттенком фиолетового. Это смотрится необычно и красиво и сочетается с лавандовым цветом его глаз.

– Ты изменился. Как ты это сделал со своими глазами?

– Цветные контактные линзы.

– А какой у тебя настоящий цвет?

– Не помню.

Эта ночь холоднее той, и он утеплился – на нем светло-фиолетовое пальто и легкий шарф того же цвета, но на тон темнее. Мне хочется вцепиться в Науэля, убедиться, что он реален, но я не двигаюсь. Я словно связана.

– Я передумала себя убивать, – сообщаю я.

– Я заметил. Не могу сказать, насколько правильно это решение. Ты хочешь есть?

– Нет. А ты хочешь курить?

– Хочу ли я вонючее дыхание и желтые зубы? Конечно.

Он настроен прогуляться, я тоже. Не замечая холода, я иду слева от Науэля, бросая взгляды на его красивый профиль, его длинные ресницы, гладкую щеку, поблескивающие в его ухе серебряные сережки. Мой лучший сон, ставший явью… Я и сама не знала, сколько слов во мне накопилось. Я рассказываю Науэлю о том, что раздирает меня на части, но при этом чувствую только покой. Он впитывает мою горечь, как вата, почти не говорит, только слушает. Как и в прошлый раз, он кажется отстраненным и безразличным, но я ощущаю, как мои слова оседают в нем, остаются. Меня слушают! Впервые в моей жизни…

Он узнает почти все про меня, а я – ничего про него. Оно и к лучшему, я думаю. Мне нечем его удивить. Он же в любой момент сможет отыскать пару строк в своей биографии, которые шокируют меня до глубины души, и пока я не готова это выдержать. Мне хочется взять его за руку, я тянусь к нему – и что-то меня останавливает. Я могу пересказать ему самые неприглядные и болезненные эпизоды моей жизни… но я не могу к нему прикоснуться.

Уже рассвело, когда я возвращаюсь в свою тюрьму. Я вхожу в дом и с порога получаю оплеуху от Янвеке.

– Да пошел ты, – флегматично говорю я, потираю щеку и прохожу мимо, точно он какая-то вещь, старый шкаф, которому давным-давно пора на помойку.

Раньше еще было что-то – остатки благодарности, дохлые ростки фальшивой привязанности, которую я когда-то тщательно взращивала… страх, может быть. И теперь пропало. Он стал для меня никем. Просто однажды я заключила с ним сделку, и он нарушил условия, хотел, чтобы все было так, как ему хочется. Я ничего не должна ему больше. Нет ребенка – нет жены. И внутри только ледяное спокойствие.

3. Реактивы и стимуляторы

And it feels like fireworks or fighter planes

Light up the sky, they're shooting down the stars

And it looks like it's meaningful and it's meaningless

And it's in my head, it's tearing me apart.

Kemopetrol, “Fireworks”

Несмотря на две бессонные ночи, Науэль выглядел поразительно хорошо, и только покрасневшие глаза выдавали его усталость. Я испытывала легкое чувство вины из-за того, что Науэлю пришлось вести машину, пока я дрыхла на заднем сиденье. Впрочем, с тем же успехом я могла не спать вовсе – рот раздирало от зеваний. Уж мой-то внешний вид вполне соответствовал моему самочувствию, и Науэль приказал угрюмо:

– Причешись.

Его волосы, белые, как лежащие на краю моей тарелки кубики рафинада, были приглажены и стянуты в узел – прическа, неизменно придающая ему несколько женственный вид.

– Уберите это, – приказал он официантке, едва коснувшись поставленной перед ним кофейной чашки. – Кофе должен быть горячим. Горячим. Как вам это объяснить?

Мне не нравилось, когда он начинал разговаривать с людьми в такой манере – надменной и саркастичной, но я редко решалась высказаться: «Знаешь, тебя совсем не красит, когда ты…»

– Укажите в градусах, – невозмутимо предложила официантка.

– Восемьдесят пять, – буркнул Науэль.

– По какой шкале? – уточнила официантка подчеркнуто вежливо.

Науэль наконец-то соизволил посмотреть на нее. Это была женщина средних лет, с густо подведенными фиолетовым карандашом глазами.

– Не будем ударяться в маразм, – сказал он уже терпеливее. – Но я плачу. Кофе комнатной температуры – это не кофе. Принесите мне погорячее, и закончим с этим.

– Минуточку, – сказала официантка.

– Ну и сервис здесь, – проворочал Науэль.

Я прыскала от смеха.

– Уже достижение, что в таком захолустном кафе вообще есть официантка. Тем более официантка, способная тебе ответить.

Науэль послал мне уничижительный взгляд. Критики часто отмечали его способность выражать чувства одними глазами, и сейчас раздражение проступало в них предельно отчетливо. Что хуже, в скверном настроении Науэль начинал излучать весьма ощутимые волны негатива, заставляя окружающих испытывать явный дискомфорт. Почему-то на мне его черные чары срабатывали через раз.

Официантка принесла кофе.

– Пожалуйста, – сказала она, сверкнув издевательской улыбкой, и поставила чашку на стол с гротескной почтительностью.

– Спасибо, – прошипел Науэль, и было сложно определить, выраженная им благодарность – это проявление вежливости или же наоборот.

Официантка отошла. К счастью, кроме нас посетителей в зале не было. Хотя Науэль еще не успел засветиться со своим новым цветом волос, я все равно параноидально боялась, что его узнают. Известность человека – что сверкающий шлейф, который ему приходится тянуть за собой. Вот по этому хвосту нас и найдут…

– Знаменитость в бегах, – прошептала я. – Эта роль хоть кому-то удавалась?

– Это проще, чем кажется.

Науэль не отрывал взгляда от журнала, который разложил перед собой, заняв половину маленького столика. Я краем глаза наблюдала за официанткой. Подобрав с пола смятую салфетку и протерев стойку, она скрылась в служебном помещении. Спустя минуту в зале зазвучала песенка, пузырящаяся идиотским весельем. Науэль сморщил нос, недовольный выбором музыки, зато теперь мы могли продолжать разговор, гораздо меньше опасаясь чужих ушей.

– Что, широкополая шляпа, темные очки?

– Ага, и пистолет, отстреливать самых внимательных. А еще все время озираться и говорить: «Это не я». Чушь какая. На маскирующегося человека в первую очередь обратят внимание.

– Тогда что?

Науэль посмотрел мне в глаза.

– Помнишь, как было вчера, с квази-полицейским? Он узнал меня, я заметил по взгляду, но моя речь сбила его с толку, и он впал в растерянность, которой я воспользовался. Он наверняка видел меня по телеку, знал, как я должен говорить, и ожидал другого.

– И?

Науэль уткнулся в журнал.

– У людей в головах схемы, стереотипы. Меняешь один характерный элемент – и их программа распознавания дает сбой. Например, они знают, что я вечно накрашен, как проститутка. Ну и отлично. Если я не накрашен, значит, я – это не я.

Я не была уверена в том, что он прав. Без косметики Науэль действительно выглядел иначе. Но вот сами черты его лица… их едва ли можно было назвать незапоминающимися.

Я залпом допила свой кофе с молоком, и он осел в желудке теплым облаком.

– Только вот кое-что может подпортить мои планы сохранять инкогнито, – нахмурился Науэль. Он протянул мне журнал. – Опубликовали очередную фотосессию. Совсем забыл про нее. Это было месяц назад.

Фотографии были сделаны в парке. Хмурое утро, чью серость едва смягчает поднимающееся солнце. На Науэле темное тонкое пальто, в карманы которого он прячет свои вечно мерзнущие руки. Он выглядит замкнутым, неулыбчивым и продрогшим, глаза смотрят прямо в камеру. И ни грамма косметики. Бледная чистая кожа.

– Это было ужасно, – капризно рассказывал Науэль. – Мне пришлось тащиться туда в гребаную рань. У меня не хватило сил накраситься, и фотограф сказал, что хотел бы оставить меня без маски. Невообразимо. Он уламывал меня полчаса.

– Ты здесь совсем другой.

Науэль притянул журнал к себе, посмотрел на фотографию – по обыкновению осторожно, нерешительно, словно боясь разглядеть в себе какой-то недостаток. На этих фотографиях разглядел.

– Блядь, я здесь выгляжу на все двадцать шесть лет!

– Тебе и есть двадцать шесть лет.

– Это еще не означает, что я должен так выглядеть. Нет уж, пятнадцать – это мой максимум.

В некоторые его шутки я очевидно не врубалась. Я даже не врубалась, шутит ли он.

Науэль пробежался взглядом по столбикам интервью и мрачно резюмировал:

– Из того, что я им говорил, почти ничего не осталось – бранные слова вырезали, – отпихнув журнал, он поднялся. – Пошли отсюда.

– Ты меняешься, – сказала я, пытаясь его утешить. – Взрослеешь. Это нормально. Сколько еще ты сможешь оставаться сияющим пластиковым мальчиком?

Мне была непонятна его досада. Я все же захватила с собой журнал – в том числе и из опасения, что, решив полистать его, персонал кафе осознает, кем был их недавний посетитель. Мы засветились уже в этом кафе, на автозаправке, у журнального киоска, что, наверное, не есть хорошо. Поразительно, но при всей моей взвинченности я еще умудрялась как-то сожалеть о том, что моя коллекция вырезок с фотографиями Науэля осталась за шкафом в доме Янвеке…

– Есть какие-то планы? – спросила я, когда машина плавно тронулась с места.

– Выспаться когда-нибудь.

– Я не об этом.

– Тогда никаких.

– Тебя это не тревожит?

– У нас еще будет возможность познакомиться с нашим врагом поближе, – хмыкнул Науэль. – Чем бы заняться, чтобы убить время?

Собака, бредущая вдоль обочины, проводила нашу машину сердитым лаем.

– Ты так и не рассказал мне, что пытался объяснить тебе Эрве.

– Бессмыслица какая-то: посмотри сквозь себя и сложи две половины полуночи.

– И что это значит? – недоуменно спросила я.

– Если бы я знал, то, конечно, продолжал бы называть это бессмыслицей. Что за глупый вопрос?

– Ну, наверное, он намеревался дать тебе намек.

– Шифровка уместна, если он хотел сообщить мне что-то таким образом, чтобы этого не поняли его убийцы, находящиеся поблизости, – Науэль нахмурился. – Тогда он перестарался с туманом.

– У него было недостаточно времени, чтобы хорошо все продумать.

– Да, это его оправдывает, – Науэль сжал губы.

Повисла долгая пауза. Науэль как будто бы сосредоточился на вождении, но теперь вместо раздражения источал уныние. Ну и попали мы в переделку. Будущее представлялось таким же неуютным, как серая, влажная после ночного дождя дорога, уходящая вдаль. Я решила поразмышлять над фразой, но моя тяжеленная голова, стоило попытаться привлечь ее к делу, оказалась пустой до гулкости. Науэль извлек из кармана склянку, выцепил одну таблетку и проглотил, не запивая. Я ничего не сказала, но мой внимательный взгляд он ощутил.

– Знаю-знаю. Эрве тоже из-за них бесился. Но сейчас мне нужно.

– Нет, – сказал Науэль позже, – так я ничего не добьюсь. Надо развеяться. У меня есть одна идея, если только тебя не пугают сумасшедшие.

– Я видела многих твоих друзей. Ничего, выдержала.

– А. Ну да.

Спустя шесть часов на заднем сиденье громоздились пакеты с эмблемой распространенной продуктовой сети, Науэль проглотил еще одну таблетку, а у меня разболелась голова от чтения в тряске. Журнальные сплетни совсем надоели, и я тоскливо смотрела в окно на дичающие окрестности. Небо заволокло тучами, похожими на размазанные чернильные пятна. Нас давно уже никто не обгонял, встречных машин не попадалось, вдоль дороги колыхалась трава. Вскоре мы проехали мимо пары очаровательных заросших камышом болотцев, вызвавших мое восхищение. Все же приятная смена обстановки после каменно-асфальтного Льеда. Я попыталась заговорить с Науэлем. Некоторое время он выдавливал из себя односложные ответы, потом его вежливость окончательно иссякла, и он включил радио. Даже если бы я не уловила тонкий намек Науэля, я бы все равно заткнулась, ошеломленная потоком дурных песен, хлынувших из динамика.

Пересекая овражек, мы проехали по узкому мостику, сложенному из почерневших от дождей бревен, хрупких и шатких на вид, и я нервно втянула голову в плечи.

– Бояка, – прокомментировал Науэль. – Мы почти доехали. Вон его дом.

Я всмотрелась в гряду лохматых деревьев впереди.

– Где? Я не вижу. Хорошо он спрятался.

– Да не так чтобы очень.

Мы въехали в лес и немного протащились меж деревьев. Науэль загнал машину поглубже в заросли, пряча ее от ненужных глаз, и дальше мы пошли пешком.

– Теперь рассмотрела?

Действительно, среди деревьев я заметила небольшой деревянный домик, похожий на птичье гнездо, из которого прутья торчат во все стороны. Взъерошенный и неуклюжий, прячущийся под низкой крышей, дом в ожидании нашего приближения взирал на нас своими разнокалиберными, не совпадающими по цвету глазами – одно окно занавешено зеленой занавеской, а другое синей.

Науэль подошел к двери, покрытой облупившейся желтой краской, и постучался. Из дома не донеслось ни звука. Науэль выстучал на двери бойкую мелодию. В доме вроде бы скрипнул пол. Науэль повторил то же самое, но громче и настойчивее.

– Кто там? – спросил некто, вдруг обнаружившийся у самой двери. У него был низкий и хриплый, словно простуженный, голос.

– Аналогично сумасшедшие, – ответил Науэль, и вслед за радостным возгласом последовал звук отодвигающегося засова.

Дверь широко распахнулась, и странное существо, скрывающееся за ней, взглянуло на нас изумленными, по-кошачьи зелеными глазами, в первые секунды поразившими меня настолько, что все остальное в человеке полностью ускользнуло от моего внимания – как будто и не было ничего, кроме этих витающих в пространстве сияющих глаз и надтреснутого голоса, исходящего прямо из пустоты.

Глаза обрадовались тому, что увидели, и, учитывая, что смотрели они на Науэля, даже в текущем помятом состоянии являющего собой прекрасное зрелище, в этом не было ничего удивительного.

– Эль, мальчик мой…

Науэля обвили костлявые руки в зеленых рукавах. Науэль встретил объятие без восторга, но с несвойственным ему терпением.

– Фейерверк, это Анна, – переждав выражение привязанности, представил меня Науэль. – Анна, это мой любимый собутыльник, Фейерверк.

– Твоя девушка, – обрадовался Фейерверк, глядя на меня с преувеличенным восхищением, которого я очевидно не заслуживала. – Элла говорила о ней.

– Она не моя девушка, – возразил Науэль, но Фейерверк не слушал его.

– Проходите в дом и дальше, в кухню. Там светло. Не разувайтесь. Так, как я живу, впору снимать обувь, выходя на улицу.

В кромешной тьме Науэль ударился обо что-то лбом и выругался.

– Осторожно, притолока, – деликатно уведомил Фейерверк.

– За такое несвоевременное предупреждение полагается выплата неустойки, – пробурчал Науэль.

В кухне было не светло, но светлее. Сквозь затянутые грязью окна лес казался затопленным туманом. Отступив в угол крошечного, захламленного помещения, я смогла получше рассмотреть нового знакомого. Он был высоким, возможно, не ниже Науэля, но укороченным сутулостью, согнувшей его спину в подобие горба. Не считая его поразительных глаз, которые и сейчас сияли в полумраке, в остальном он был впечатляюще невыразительным – как бы странно ни звучало такое определение. С его редкими седеющими волосами и бледной морщинистой кожей, Фейерверка можно было легко принять за старика, и я не сразу осознала, что он гораздо моложе («Тридцать девять», – уточнил Науэль позже). Мятая, грязноватая одежда висела на тощем теле, как на палке, штаны на коленях оттянулись. Где Науэль мог познакомиться с таким человеком?

– Приятно видеть вас, – приветствовал меня Фейерверк с неожиданной галантностью и мило улыбнулся, демонстрируя некомплект зубов, желтых от сигаретной копоти. – Учитывая пристрастия Эля, мы уже и не надеялись.

– Она мне не девушка, – твердо повторил Науэль, хмурясь. – И мои пристрастия все еще при мне, – его голос смягчился. – Мы привезли тебе еды.

Науэль отошел забрать из машины пакеты, и в течение пяти минут мы с Фейерверком смотрели друг на друга и лыбились – я натянуто и немного испуганно, а он – лучезарно и, похоже, совершенно искренне. Этот человек определенно не выглядел нормальным. Я улавливала исходящий от него запах – горький и как будто жженый. В звенящей тишине мы услышали, как Науэль глухо стукается лбом о притолоку во второй раз и разражается цветистой бранью. Я отвела взгляд, упершись им в стопку немытой посуды.

– Э-э… миленько тут у вас, – сказала я слабым голосом.

По верхней, опасно накренившейся тарелке ползло какое-то насекомое, быстро перебирая лапками, но все время соскальзывая вниз. Наконец оно добралось до разбухшего окурка и героически преодолело его. У меня встрял ком в горле.

Науэль шумно поставил пакеты на пол, не найдя им место на столе, заставленном грязной посудой и консервными банками, переполненными вонючими окурками. Подумав, начал невозмутимо разгребать стол. Кромешный бардак, царящий в доме, его совершенно не смущал. «И это человек, готовый устроить скандал из-за того, что кофе холоднее на два градуса», – подумала я.

– Можно? – неуверенно спросил Фейерверк.

– Конечно.

Фейерверк заглянул в один из пакетов, и у него стало такое лицо, как будто после года блужданий во тьме на него пролились животворящие лучи солнечного света. Мне было почти больно наблюдать жалкую радость этого измученного человека, и я снова направила взгляд к груде грязной посуды. Насекомое скрылось из виду.

– Эль, ты всегда меня спасаешь, – голос Фейерверка подрагивал, стал вдруг тонким-тонким.

– Это всего лишь еда, – буркнул Науэль.

– Я не о еде.

Молчание Науэля выразило его протест яснее любых слов, и Фейерверк предпочел сменить тему:

– Как ты нашел меня?

– Элла слишком много болтает. На твоем месте я бы ее убил, – Науэль говорил очень серьезно, но я все же понадеялась, что он пошутил.

– Но я ее люблю, – не менее серьезно возразил Фейерверк.

– Вот уж не аргумент, – фыркнул Науэль. – Одно утешает – ходи она хоть с транспарантом, наша полиция вряд ли на тебя полезет. А вдруг ты буйный. А вдруг у тебя есть доска с гвоздем. Они так отважны. Им только беспризорников по подвалам пиздить.

Я тяжело вздохнула. Если Науэлю подворачивался повод пройтись насчет правоохранительной системы, он его не упускал. То, что Фейерверка преследует полиция, меня не насторожило. Как-то так получалось, что всех знакомых Науэля преследовала.

Науэль счел, что сказанного мало, и добавил:

– И то при условии, что беспризорники удолбаны в хлам.

Фейерверк выудил из пакета пачку молока, оторвал зубами уголок, несколькими мощными глотками отпил сразу половину содержимого и довольно вздохнул.

– Спасибо тебе. Как же мне осточертели консервы и кофе. Все время консервы и кофе. Я понимаю, что у меня тут неуютно, но все же спрошу: вы намерены подзадержаться?

– На сутки или чуть дольше. Как получится.

Кивнув, Фейерверк улыбнулся, и кожа в уголках его глаз сложилась в морщинки, а сами глаза заискрились. Я засмотрелась на него: он представлял собой такое странное сочетание уродства и красоты, что я терялась дать ему определение. Камень-перевертыш – из гранита в изумруд и обратно.

– У тебя есть вода? – спросил Науэль.

– У меня есть озеро. А в озере есть вода.

– Надеюсь, в чайнике вода кипяченая.

– Кипяченая, – Фейерверк потянулся за чайником. – Нет доверия к природе?

– Никакого. Вот только озерной заразы мне не хватало, – Науэль потер воспаленные веки. – Полей мне на руки. Я должен снять контактные линзы. Как же они мне надоели, весят по килограмму каждая. Поймет лишь тот, кто носил их двое суток, не снимая. Затем нам с Анной надо немного поваляться. Ночка была не из лучших.

– Я покажу, где можно лечь. Только зажгу свечу.

– Анна, иди за ним.

Я последовала за Фейерверком. Тесная комната без окон походила на гроб, в ней было темно хоть глаз выколи. Ложе Фейерверка не выглядело привлекательным, и, когда он оставил меня, унося свечу, я опустилась на одеяло осторожно, опасаясь обнаружить скрывающийся под ним выводок насекомых. Многоножки, бегущие по мне в темноте, бррр. Одеяло, которое, как я ожидала, будет вонять, пахло чуть ли не приятно – ненавязчивый спокойный запах, напомнивший мне об осенних листьях.

В кухне Науэль снял линзы и радостно застонал. Прозвучало эротично. Не решаясь забраться под одеяло, я свернулась клубочком, накрывшись пальто. Беззвучно возникнув в комнате, Науэль прилег рядом (как еще, когда кровать такая узкая). Хотя мы почти прижимались друг к другу, я не чувствовала исходящего от него тепла, не слышала его дыхания, хотя и вслушивалась. Как всегда – чем ближе он находился, тем меньше он существовал. Я закрыла глаза, чувствуя себя невероятно усталой. Зазвучала музыка, тихо-тихо доносясь из наушников – Науэль включил плеер, вероятно, заглушая свои мрачные мысли. В черноте перед моими глазами раскручивалась белая спираль – виток за витком, от центра наружу. Я засыпала.

Когда я проснулась, мне не сразу удалось вспомнить, где я нахожусь. Науэль отсутствовал. Поверх пальто меня накрывало одеяло, и мне удалось как-то согреться, пока я спала, но стоило мне подняться, как меня сразу зазнобило. Я вышла, нащупывая себе путь.

В крошечной соседней комнатке на кресле прикорнул Фейерверк. Ноги вытянуты, голова запрокинута. Острый профиль чернеет на фоне ореола света, дрожащего вокруг сильно оплывшей свечи. Картина жутковатая и призрачная. Словно во сне привиделось.

В кухне я застала Науэля за удивительным занятием – приготовлением ужина (где-то среди кухонного завала ему удалось раскопать маленькую газовую плитку). Тусклая смердящая свеча составляла ему компанию. Груда грязной посуды в раковине заметно уменьшилась. Науэль успел где-то вымыть волосы, и сейчас, мокрые, зачесанные назад, они были послушные и гладкие, как покрытые гелем. Да, он времени зря не терял.

– Я проснулась, – сообщила я, привалившись к косяку двери.

– Я вижу, – ответил Науэль, не глядя в мою сторону, и вылил воду из чайника в большую розовую миску. Намылил губку.

– Какое время сейчас?

Науэль посмотрел на запястье.

– Ночь.

– Где здесь туалет?

– Весь лес в твоем распоряжении.

– Там, кажется, дождь пошел.

– Ему следовало согласовать с тобой свое расписание.

Вернувшись, я сказала:

– Не знала, что ты умеешь готовить.

– Если бы ты только знала, что еще я о себе не рассказываю, – фыркнул Науэль, сбрасывая в высокую сковородку порезанные стручки фасоли. – Не очень-то и умею. Так, делаю вид.

– Вот уж чего не ожидала от тебя…

– Мы иногда готовили, с Эрве, – начал Науэль и сразу замолчал.

Расставленные по кухне свечи источали желтый свет, в котором Науэль выглядел нездорово-бледным, а круги под его глазами стали особенно заметны.

– Ты спал хоть чуть-чуть? – спросила я.

– Немного.

– Как чувствуешь себя?

Взгляд Науэля был полон неоправданной настороженности.

– Мне хорошо.

А по виду не скажешь. Похож на ракового больного.

Сидя на краю жесткого стула, я не сводила глаз с Науэля и уговаривала себя на него не набрасываться. Он был замкнут, собран и спокоен, а мне хотелось разговорить его, заставить выплеснуть те чувства, что сейчас в нем кипели – я была уверена в этом, как и в том, что чем холоднее он снаружи, тем раскаленнее внутри. Так когда же начнет плавиться? Он осознавал смерть своего друга постепенно, с нарастающей остротой, но наружу являл одну злость. Пытался предстать бесчувственным, как кукла, которую изображал на одной из фотосессий, с кожей, загримированной до глянцевого, пластмассового блеска, и распоротой грудью, обнажающей пустоту внутри. Зачем он сдавливал себя так, что едва дышал?

Я понимала, что мое желание эгоистично. Я стремилась убедиться, что Науэль такой, каким я его представляю, способен на глубокую привязанность, и, значит, у меня есть крошечный шанс однажды получить от него хоть чуточку любви. Шанс… до чего же приятное слово, уместное даже в ситуации, где поражение очевидно, но отрицающее неизбежность проигрыша. Достаточно сказать себе: «У меня есть шанс» – и уже можешь немного успокоиться.

Если только Науэль действительно способен чувствовать хоть что-то, к кому-то.

Явился пробудившийся Фейерверк и не узнал собственную кухню.

– Старею, – сухо прокомментировал Науэль. – Беспорядок начал меня раздражать, – он потер веки. Его глаза слезились. – Меня достали эти линзы. Цветные хуже пропускают кислород, и после длительного ношения в глаза как песку насыпали. Придется купить обычные.

– Разве у тебя плохое зрение? – спросила я.

Науэль посмотрел на меня с удивлением.

– Нет, я таскаю эти штуки в глазах просто так.

– Я думала, для красоты. И долго это у тебя?

– С детства. Наследственное. Паршивые отцовские гены. Нет, я не могу это терпеть. Лучше поброжу в тумане, – Науэль извлек линзы, бросил их в стакан с водой и поморгал.

Отец… Было странно осознать, что у Науэля есть родители. Или были. От него исходило такое одиночество, словно он всегда был один, с первых дней жизни. Я проводила Науэля взглядом. Он вышел и пропал, так что еда, которую я разложила по тарелкам, успела остыть. Когда он вернулся, помахивая бутылками вина, до этого прохлаждавшимися в машине, я сразу поняла, что он чем-то закинулся: его до того апатичный, усталый взгляд теперь наполнился блеском. Я заметила в его движениях неуверенность человека, ориентировка которого в пространстве затруднена, но это скорее было вызвано близорукостью.

– Считаю, что нам всем следует немного взболтаться. Фейерверк, ты не исключение.

Вряд ли Фейерверк заметил измененное состояние Науэля, сам балансируя на грани. Из того темного угла, где он сидел, мерцали его поразительные зеленые глаза.

– Штопор есть?

– Чтоб у меня, да не было, – промурлыкал Фейерверк и зарылся в ящиках стола.

Губы Науэля дрогнули.

– Что скажешь? – он посмотрел на меня.

– Это не опасно для нас? Разве мы не должны сохранять бдительность?

– Сомневаюсь, что в данный момент они так уж озабочены поиском нас.

– Откуда такое убеждение?

Науэль усмехнулся уголком рта.

– Меня всегда недооценивали.

Фейерверк отметил, как ловко Науэль вывинтил пробку.

– Годы ежедневных тренировок, – ухмыльнулся Науэль.

– Чего ты наглотался? – продолжила я доставать его. – Ты не можешь предсказать, как это срезонирует с алкоголем.

– Я знаю, как это срезонирует. Наипрекраснейшим образом. Я все проверил опытным путем.

Но мне все равно было страшно за него, когда он сделал глоток из надтреснутой чашки.

– Хватит, – с внезапной злостью отмахнулся Науэль от моего неотступного взгляда. – Дай мне возможность отвлечься.

Он налил мне вина в мутноватый, единственный в этом доме, бокал, плеснул красной жидкости в кружку Фейерверка, и мы расселись вокруг колченогого стола. Глаза Фейерверка излучали теплое неоновое сияние, глаза Науэля окружала мрачная синева. Свет падал так, что их носы как будто удлинились, отбрасывая тени. Я задумалась, выгляжу ли я столь же странно, и попробовала рагу, приготовленное Науэлем. Оно не являло собой кулинарного шедевра, но оказалось довольно вкусным, тем более что я была голодна.

– Пока мы уже не спим и еще не пьяны, минуту поговорим о деле, Фейерверк, – Науэль отхлебнул вино большим глотком, как воду.

– Каком деле? – Фейерверк понюхал вино с очевидным удовольствием.

– Светлячках.

Фейерверк уронил с вилки кусочек картошки. Лицо у него стало длинное-длинное.

– Я больше этим не занимаюсь, Эль. Достаточно с меня.

– Разве? – во взгляде Науэля бестолковое веселье мешалось с цепким вниманием. – Я сомневаюсь, что ты смог отказаться. Бум, пам – как можно жить без этого.

Глаза Фейерверка стали большими и отчаянными, как у дикого кота.

– Я чувствую запах химии, Фейерверк. Устраиваешь вечеринки для себя одного? Лес такой сумрачный. Так и тянет озарить.

– Я должен прекратить, – сказал Фейерверк несчастным голосом. – Но люди, у которых в голове темно, любят яркие огни.

– Да уж, – согласился Науэль и подлил себе вина.

Фейерверк мягко, почти ласкающе коснулся меня взглядом.

– Можешь говорить, ты ее не шокируешь, – разрешил Науэль. Он добавил в вино два кубика сахара и перемешал. – Она прошла мою спецподготовку.

– Моя страсть, – объяснил Фейерверк оправдывающимся тоном и поднял взгляд вверх, как будто обращался к кому-то подвешенному под потолком. – И она меня погубит. Однажды в школе, на лабораторной работе по химии, учитель смешал восстановленное железо, перманганат калия и древесный уголь. Когда смесь взорвалась огненными брызгами, я не мог отвести взгляд.

Науэль усмехнулся и пояснил мне:

– А позже он сам работал учителем химии в школе, откуда был уволен за демонстрацию опасных опытов.

– Да каких опасных…

– Ты упоминал, они сказали «взрывчатые вещества».

– Какие взрывчатые. Просто маленькие фейерверки.

Науэль рассмеялся. Смех не слишком естественный. Проникая в его кровь и смешиваясь с химическими веществами, растворенными в ней ранее, алкоголь оказывал усиленный и измененный эффект. Я рассматривала Науэля с настороженным интересом. Прежде я частенько видела его с бутылкой (собственно, почти всегда), но даже в наши славные попойки прошлых дней мне не доводилось наблюдать его по-настоящему пьяным.

– Смелость его химических изысканий, вкупе с безустанной готовностью просвещать страждущие юные умы, не прекращали радовать школьную администрацию.

– Я пытался переместить мои опыты к себе домой, но жена сильно пугалась, – встрял Фейерверк.

– Его жена никогда не была склонна к бесцельному прожиганию жизни, – объяснил Науэль. – И квартиры.

– Однажды я испортил потолок в моем кабинете – возникли такие пятна, словно когда-то на нем были звезды, которые, перегорев, оставили после себя черные следы. Я не знал, как объяснить это. Я боялся начальства. Они все не любили меня.

– Он, конечно, не догадался купить побелку и валик.

– Так бывает, – Фейерверк покачал головой. – Иногда я не способен додуматься до самых элементарных вещей. И с годами это только усугубляется, – он посмотрел мне прямо в глаза и улыбнулся. – Распадаюсь.

Боковым зрением я заметила, что Науэль нахмурился. Улыбка Фейерверка была согревающей и наивной, но что-то в ней меня ощутимо царапнуло, и я качнулась к нему, упираясь локтями в стол. На щеках разгорался жар. На меня-то алкоголь всегда действовал отлично.

– Все друзья Науэля – странные, – сообщила я Фейерверку на случай, если его вдруг мучили сомнения.

– Он же и сам странный, – сказал Фейерверк.

– Не так уж, – ухмыльнулся Науэль. – Просто я часто нахожусь под воздействием влияющих на психику веществ.

– Элла называет его пятнистым, – продолжил Фейерверк, аккуратно прожевав фасоль и снова упираясь взглядом в потолок. – Местами черный, местами белый.

– Какими же местами? – заинтересовался Науэль. – И откуда это знать Элле?

Я пошевелила под столом ногами и обнаружила, что они изрядно потяжелели.

– Или, может быть, это тоже ожоги, – продолжал Фейерверк задумчиво, не спуская взгляд с потолка. Он слепо нашарил на столе пустой стакан и перевернул его кверху донышком. – Как черные пятна на белой штукатурке.

Науэль наморщил лоб.

– Без дешевых метафор, пожалуйста. И я не согласен на психологический анализ, исходящий от человека, который даже не смог вспомнить свое имя.

– Я не был в этом виноват, – возразил Фейерверк и положил нож на перевернутый стакан. Нож упал, и Фейерверк вздрогнул.

– Это правда? – спросила я.

– О, к сожалению, да, – Фейерверк наконец-то обратил на меня свой пронзительный, перманентно испуганный взгляд и потрогал нож. Ему как будто было нужно постоянно прикасаться к чему-то. Может быть, холодное ощущение металла в кончиках пальцах помогало ему удержаться в реальности, от которой его все время отбрасывало понемножку – словно отливом.

– Я спросил, как его зовут. Он посмотрел на меня с недоумением и произнес: «Фейерверк», – пояснил Науэль. – Ему повезло, что в ту минуту он не думал о чем-то менее благозвучном.

– Иначе как бы ты назвал меня? «Ливень»? «Темнота»? «Гадство»?

– Я достаточно жесток для того, чтобы назвать человека «Гадство».

– Мне нужно покурить, – сказала я и попыталась встать, намереваясь разыскать свою пачку сигарет, но Фейерверк протянул мне потрепанную картонную коробку. Я отбросила крышку – ровные ряды толстых папирос. – Нет, – ужаснулась я. – У меня в кармане пальто есть нормальные сигареты.

– А я возьму одну, – неожиданно сказал Науэль.

Его длинные пальцы, на одном из которых мерцало синее кольцо, аккуратно взяли папиросу, и тогда я тоже взяла одну. Понюхала. Запах необычный. Хотелось спросить у Науэля, не опасно ли это, но я промолчала. На вкус папироса оказалась не менее странной. Дым от нее шел едкий, с зеленым оттенком. Затянувшись в первый раз, я закашлялась.

– Я сам их делаю, – с гордостью сообщил Фейерверк и, заметив выражение моего лица, спешно добавил: – Столько лет их курю, но пока не умер.

– А сошел с ума он раньше, – пояснил Науэль и жадно вдохнул дым. Выдохнул, рассматривая тающие в воздухе витки сосредоточенно прищуренными глазами. Я уже лет пять не видела, чтобы Науэль курил.

– Так ты действительно псих? – выпалила я.

Фейерверк смущенно потупился.

– Да. Это заметно?

– Что-то такое есть, – деликатно ответила я.

– У меня приступами. Последний был два года назад, и я успел восстановиться, насколько возможно. Я называю это «откат».

– И как оно ощущается? Когда сходишь с ума? – поинтересовалась я с пьяной непосредственностью. Я и не заметила, как мы прикончили одну бутылку и уполовинили следующую.

– Неприятно, – Фейерверк поежился. – Как будто наступают сумерки. Как будто я заснул и не могу проснуться, а все вокруг ненастоящее. После мне тяжело припомнить детали. Все очень смутно. Словно происходило с другим человеком.

Науэль схватил свечу и снова вышел, от чего я не была в восторге. Я надеялась, его аптечный резерв скоро опустеет. Но для этого он, к сожалению, должен весь его выжрать.

– И это больно, – Фейерверк погружался в воспоминания, и его лицо заволакивала тень.

– Больно? Где больно? – лучше бы я прекратила донимать его, но не могла заставить себя заткнуться.

– Ну, знаешь, – Фейерверк протянул мне руку, и я положила на нее ладонь. Его пальцы были шероховатыми, твердыми и теплыми. – Если что-то не в порядке с твоим сердцем, рукой, шеей или еще с чем-то, они начинают болеть. Душа точно так же. Ее как будто разрезают на куски. А я очень боюсь…

Он замолчал, и я, притомившись ждать уже через секунду, спросила:

– Чего? Окончательно сойти с ума?

С наших папирос – моей и Фейерверка – одновременно посыпался пепел.

– Да, – выдохнул он. – Развитие моей болезни невозможно остановить, но можно замедлить. Какой бы бедлам ни происходил в моей жизни, я никогда, никогда не забываю принять лекарство.

Я затянулась. От дыма, рассеянного в воздухе, кружилась голова, а после затяжки и вовсе потемнело в глазах. Что Фейерверк добавлял в свои папиросы?

– Я неоднократно проходил лечение. Оно неприятное, но помогает, в какой-то степени. В голове проясняется. Науэль помог с этим. И с лекарствами.

– Я такой блядски хороший, что просто может вырвать! – с нотками истеричной злости выкрикнул Науэль из комнаты, и, хватаясь за стены, я встала и пошла к нему.

Он сидел на краю кровати, низко опустив голову, и я спросила:

– Тебе плохо?

– Анна, просто оставь меня, – ответил он. – Дай мне пять минут.

Рука так и тянулась погладить его по голове, как несчастного ребенка, но колючки Науэля были подняты и остры как никогда, поэтому я не решилась его трогать. Я не понимала, зачем он мучит себя. Почему бы просто не заплакать, как все нормальные люди делают?

– Если будешь и дальше мешать алкоголь и таблетки, тебя и вправду вырвет, – сказала я и вернулась к Фейерверку.

Науэль действительно присоединился к нам через пять минут, что-то пробурчав по поводу нашего действующего на нервы молчания. Его вид становился все более причудливым: волосы растрепаны, на щеках горят красные пятна, в глазах тревожное, суетливое выражение, словно он пытается поймать какую-то мысль, а она раз за разом ускользает от него сквозь череп. Он зажег папиросу и вдохнул глубоко, не боясь закашляться, хотя поделки Фейерверка прямо-таки раздирали легкие. Манера курения Науэля не оставляла сомнений в том, что когда-то он был злостным курильщиком.

– Элла говорит, ты почти пропал. Без Анны и не появляешься нигде. Устал от старых друзей? – спросил Фейерверк.

– Только от тех, которые всегда готовы подумать обо мне лучшее. Я работал.

– Новый фильм?

– Не только. Телевидение, театр. Но в основном фильм, да.

– О чем фильм?

– Ни о чем. О ком. О Бинго.

– Кто такой Бинго?

– Ты действительно дремучий, Фейерверк, – рассмеялся Науэль. – Об этом трубили все газеты. Два года назад.

– Два года назад я был не в том состоянии, чтобы читать газеты, – напомнил Фейерверк. – Да и сейчас не читаю – опасаюсь, что меня от них заново вздрючит.

– Даже Анна знает, кто такой Бинго. Деверек Гароко. Он был конкретно поехавшим – открыл стрельбу в торговом центре. Семь человек уложил, пятнадцать ранил. Шум стоял до небес. Народ обиделся, что вот уже и шмотки не дают покупать спокойно. К тому же Бинго был транссексуалом, – добавил Науэль, и Фейерверк с улыбкой переглянулся со мной: «Вот где собака зарыта». – Убийства, безумие, мини-платья и клёвые красные туфли – все ингредиенты для отличного скандала.

Я взяла четвертую папиросу, отпила из бокала и поперхнулась, обнаружив, что с вина мы перешли на что-то покрепче.

– И все нормальные… – Науэль надавил на это слово, размазал его, как муху, – естественно, сказали, что он стал убийцей, потому что был транссексуалом, а транссексуалы сказали, что он убил, потому что был психопатом.

– А что сказали психопаты? – заинтересовался Фейерверк.

– Я не знаю, что сказали остальные, но лично я говорю, что когда фильм выйдет, это будет бомба! – Науэль вдруг пришел в страшное оживление. Он готов был вскочить и начать размахивать руками. Меня радовало, что он наконец-то сбросил свою эмоциональную заторможенность, пусть и далеко не естественным способом, но настораживало, что близорукий, расфокусированный взгляд Науэля иногда упирался во что-то позади меня. Оборачиваясь, я не находила ничего заслуживающего внимания – только серая дощатая стена. – Какую отборную однополую порнуху мы с Янисом протолкнем на большой экран! – ликовал Науэль.

– Порнуху? Правда? – спросил Фейерверк.

– На самом деле нет, хотя в фильме много эротических сцен той или иной степени отвязности, – признался Науэль. – Янис предлагал эту роль нескольким молодым актерам, но они побоялись загубить себе репутацию. Как хорошо, что на моей репутации клейма ставить негде, а значит, я могу презентовать насилие и секс в каком угодно виде.

– Тебя это радует? Возможность презентовать насилие и секс?

– Еще как. Так и представляю, как наши бедные незамутненные обыватели потянутся в кинотеатры и будут два часа наблюдать то, от чего их воротит.

– Ты уверен, что они потянутся?

– Куда они денутся.

– С чего такая убежденность? – не понимал Фейерверк.

– Потому что мы ярче их. Потому что как бы мы ни были убоги, мы хотя бы живы, в отличие от них. Потому что они смотрят в нас, как в окна, а без нас для них сплошные стены, сложенные из их же собственных условностей, – выпалил Науэль.

Я вдруг прыснула.

– Такая точка зрения кажется мне несколько предвзятой, – дипломатично высказался Фейерверк и, потянувшись за папиросой, сбил мой пустой бокал. – Анна, твой бокал намекает, что его пора наполнить.

– Ну конечно! – пылко подтвердил Науэль Фейерверку. – Я же убежденный гетерофоб!

– Он напился, – резюмировал Фейерверк.

– Он напился, – согласилась я.

– Я напился, – сообщил Науэль. – Я думаю, их нужно согнать в резервации и посмотреть, как при отсутствии иных объектов для ненависти они начнут уничтожать друг друга, – предложил он и рассмеялся.

Я посмотрела на Фейерверка, и он показался мне похожим на сказочное чудовище.

– И мы напились, – заключила я.

Видимо, Фейерверку тоже показалось, что он показался мне похожим на сказочное чудовище, потому что он состроил непонятную гримасу и предложил:

– Выйдем на свежий воздух.

– В холод, мрак и забвение, – продолжил Науэль.

– Забвение у нас будет завтра, – возразил Фейерверк. – Сегодня только холод и мрак.

Я уже схватила пальто.

Спотыкаясь, перебрасываясь глупыми шуточками и сдавленно хихикая, наша маленькая компания выкатилась в темный лес. Если и было холодно, то мы, разгоряченные, этого не ощутили. Темнота стояла кромешная, и Науэль довольно заметил:

– Как в ужастике.

Он любил фильмы ужасов.

– Кого из нас убьют? – спросила я.

– Меня. Но, как вы знаете, в мою смерть верить нельзя.

Он намекал на вышедший года три назад фильм, в котором сыграл одного из группы отправившихся в поход студентов. В начале фильма герой Науэля совращал главную героиню, пятнадцать минут экранного времени смачно трахал ее на лесной поляне, а потом становился первой жертвой. Ближе к финалу он внезапно восставал из мертвых, чтобы преследовать немногих уцелевших, по клочьям теряя на кустах одежду, – безжалостный, сексуальный и щедро заляпанный бутафорской кровью. По непонятным причинам шедевральная лента не была отмечена наградами, но приглашения в не менее достойные фильмы посыпались на Науэля дождем. Сам Науэль обожал эту роль. Мы смотрели фильм трижды. Посмотрели бы еще раз пятьдесят, но у меня начались рвотные позывы и я решительно воспротивилась.

– Темнота, – протянул Фейерверк и поднял нос, как будто нюхал ее. – Когда я был маленький, меня толкнули на детской площадке. При падении я ударился головой и ослеп на несколько недель. Вот это была тотальная тьма. Когда зрение начало возвращаться ко мне, первое, что я увидел – синее пламя на газовой горелке. Когда после затяжного мрака ты видишь свет… он приобретает для тебя сакральное значение…

– Понимаю, – пробормотала я, покосившись в сторону Науэля.

Фейерверк потянул нас куда-то.

– Пойдемте, там есть такая полянка… – и добавил почти без паузы, лишенным всяких эмоций голосом: – Не люблю темноту.

Мы добрели до полянки – я догадалась, что это полянка, по тому, что перестала натыкаться на деревья.

– У кого-нибудь есть зажигалка? – спросил Фейерверк.

– Аннаделла, у тебя есть зажигалка, – напомнил Науэль.

– Да, точно, – мои глаза приноровились, и я смутно различала силуэт Фейерверка. Я протянула ему зажигалку. Фейерверк мягко извлек ее из моих пальцев, чиркнул колесиком и посветил на свое лицо. Мерцающие глаза в глубоких глазницах. Жуть.

– Только без фейерверков, взмывающих в небеса, – предупредил Науэль. – Не время для манифестаций. Фейерверк без фейерверков. Надо же, – рассмеялся он. – Это же как…

Фейерверк зашуршал, отыскивая что-то в карманах. Производимый им шорох почти полностью тонул в шелесте листвы, невидимо покачивающейся в темноте. Я попыталась достать из пачки сигарету, но бестолковые руки меня не слушались. В итоге я уронила две сигареты и сдалась.

– …как снег без блеска, – произнес Науэль задумчиво.

Фейерверк снова чиркнул зажигалкой и что-то бросил на землю. Сначала я увидела маленькую зеленую искорку, которая затем раскрылась, ярко вспыхивая и освещая землю вокруг. Фейерверк бросил еще одну искру, красную, и она заискрилась рядом с зеленой, брызгая раскаленными каплями.

–…как аллергия без весны, – продолжал Науэль, полностью сосредоточенный на своих мыслях.

– Трава не вспыхнет? – почему-то шепотом спросила я.

– Не должна. Разве что ее подпалит немного, – ответил Фейерверк. – То есть я так думаю, что не должна. Она сырая.

Я не стала расспрашивать, как часто его предположения оказывались опровергнутыми. Лес раскачивался вокруг меня – я видела в красно-зеленом свете, как темные стволы тихо кренятся из стороны в сторону. Меня тоже качнуло.

– Как мороженое без сахара, как музыка без ритма, как пустыня без оазиса, – скороговоркой проговорил Науэль. – Как Анна без Деллы, – завершил он и рассмеялся. – Но все видят только Анну. Дураки.

Вокруг нас расцветали разноцветные костерки света, освещали ночь из последних сил, прежде чем неохотно угаснуть, а меж ними, словно крошечные мотыльки, порхали искры. Пятна яркого цвета в черноте. Я таяла на огнях. Ноги утратили твердость, и, боясь упасть, я вцепилась в Науэля, который наконец-то был горячим, своей кожей обжигал мои пальцы. Пальто на Науэле не было. В моей голове было так же темно, как вокруг, и огненные цветы отражались во мраке моего сознания неоновыми призраками.

– Красиво, – пробормотала я и не услышала себя.

– Красиво, – все же отозвался Фейерверк, будто ему хватило и мысли.

Круги света растянулись в полосы, затем вдруг растеклись радужными ручейками, и из моего горла вырвался жалобный всхлип. Прошлые дни – все эти ненавистные субботы, воскресенья, понедельники, вторники, среды и четверги – потянулись перед моими глазами, блеклые, как осеннее небо, одинаковые, как дождевые капли. Мне хотелось бы разорвать воспоминания о них в клочья, словно лист газетной бумаги, сжечь на кострах разноцветного света и распрощаться с ними навсегда… В этот момент я впервые осознала, до какой степени мое прошлое мне ненавистно. Я согласна быть где угодно, готова бежать или ехать, плыть или даже ползти, но больше никогда не быть пригвожденной к покрытому коричневой краской полу дома Янвеке, где мне только и оставалось, что обвиваться вокруг своей булавки. Почему я не уходила от него? Науэль мучает себя, а почему я себя мучила? Не знаю. Так страшно двигаться вперед, наперекор собственным страхам… но у меня есть Науэль. С ним я по-прежнему трусиха, но все равно смелее, чем я есть. Я сжала его предплечье так, что, наверное, оставила синяки. «Оставайся со мной, никогда от меня не уходи».

Я подумала, что я так счастлива с той секунды, когда первая искра упала на землю, и буду, пока последняя не догорит.

А потом я подумала, что меня тошнит. Отпустив Науэля, я ринулась в заросли и, недолго пробежав, увидела что-то под ногами. На земле лежала отрезанная рука. Я отвернулась, и меня вырвало в кусты.

***

Я все еще ничего не знаю о нем. Суммарно мы провели вместе не более десяти часов. Я поглядываю на него украдкой – раз, и еще раз, и снова.

– Я такой интересный? – спрашивает он.

– Очень, – признаюсь я.

«НИКОГДА СВОЛОЧЬ НЕ ВЫГЛЯДЕЛА ЛУЧШЕ».

– Но дело не в этом. А в чем?

Я молчу как убитая и пинаю камушки.

– От смелости еще никто не умирал, – говорит Науэль и добавляет, подумав: – При условии, что она не сочетается с глупостью.

– Мне положили газету в почтовый ящик, – загадочно начинаю я.

– Ух ты, – Науэль подстраивается под мой тон. – Отрефлексируй это.

– Я не выписываю газет. То есть Янвеке не выписывает. Я заглядываю в ящик только чтобы убрать рекламные листовки. И… в этой газете была статья.

– Какая неожиданность.

– И фотографии.

– Подожди, дай отойти от предыдущего потрясения.

– Это была статья о тебе.

– Какой злостный перевод бумаги.

– Там было много плохого про тебя понаписано. Тебя называли скандалистом. И сплетником.

– Мне не нравится слово «сплетник». Предпочитаю именоваться «распространителем порочащей информации».

Я удивленно смотрю на него.

– Ты не отрицаешь?

– Ну что ты. Я слишком горжусь своими недостатками.

– Ты действительно сидел в тюрьме?

Науэль засовывает руки в карманы и надувает пузырь из жвачки.

– Надолго я там никогда не задерживался. У меня есть друзья, которые без меня очень скучают, – слово «друзья» он произносит насмешливо. – Что там еще? Публичный разврат? Хранение наркотиков? Ну было. Хотя не так уж долго они у меня хранились…

С какой небрежностью он бросает слова. Для него все это такая ерунда? Я зажигаю сигарету и прячу за дымом растерянность.

– Все?

– Н-нет. Там написано, что ты причастен к самоубийству одного человека…

Лицо Науэля окаменевает, и глаза, обведенные черной подводкой, раскрываются шире. Чего я хотела? С самого начала было ясно, что такой, как он, не может вести обычную жизнь. Сам его вид подтверждает, что он отказался от самой видимости, что ведет ее.

– А там не написано, что, вероятно, и не одного?

– Чего нет, того нет. Все же… насчет самоубийства… это правда?

– Все что угодно правда в той или иной степени, – Науэль поджимает губы.

Я осознаю, что мы остановились и стоим на пустой улице, рассматривая друг друга испытующе и пристально. Известно, что я хочу насчет него понять. А что он обо мне?

– Теперь поняла, с кем столкнулась? – насмешливо осведомляется Науэль. – Я только с виду сладенький. Такая гадкая конфетка. Ко мне мамочки своих дочек не пускают. И сыночков тоже, – добавляет он и смеется. – Их особенно.

– А мои родители меня выгнали, и им все равно, где я, – сообщаю я.

Мысли вращаются в моей голове быстро-быстро. Как мне относиться к нему? Я должна его осуждать? Вероятно, должна. Любой бы осудил. Всякий. Но здесь же нет любых и всяких. Здесь только я – одинокая, как практически всю мою жизнь. Этот странный человек если и не рядом со мной, то поблизости. Так, может, мне просто закрыть глаза и позволить себе чувствовать что чувствуется? Моральные принципы требуют прекратить это знакомство. Так ли они важны? Ведь они не предлагают мне ничего взамен.

– Серьезно, я опасен, – говорит Науэль. Я замечаю, что он стремится убедить меня. Зачем? – Я неприятная личность. Я шляюсь по стрёмным местам и общаюсь со стрёмными людьми. Тебе это не понравится.

Мне хочется возразить, но он ждет, почти требует, чтобы я согласилась с ним.

– Ну, возможно, – уклончиво отвечаю я.

Мы молчим минут пять. Я не отвожу от него взгляда. Науэль мрачнеет. Я думаю, что даже если он очевидно не хороший, то и однозначно плохим я назвать его не могу. Во всяком случае, пока.

– От меня одни неприятности, – говорит Науэль, и на секунду мне становится жаль его, хотя ничто в его голосе не указывает на жажду сочувствия.

– Я уже могу опровергнуть эту фразу. С тобой мне становится лучше.

– Я не нарочно.

– В любом случае.

– Не жди, что я влюблюсь в тебя и торжественно исправлюсь или вроде того. Мы не в кино и не в любовном романе.

– Не жду, – говорю я, отчетливо слыша собственную фальшь.

– Так ты идешь домой?

– Ни за что. Куда угодно, только не в тот дом и не в ту кухню.

На лице Науэля то ли облегчение, то ли сожаление, то ли и то, и то. «Забери меня, – думаю я. – Ты можешь обещать мне неприятности, но ты меня не обидишь, я знаю». Науэль стягивает на шее шелковый шарф. Шарф кислотно-розовый, в тонкую оранжевую полоску. Каким-то образом Науэлю удается облагородить даже самую безумную одежду и самое нелепое сочетание цветов. Каким бы вычурным он ни был, он все же элегантен.

– Тот, кто это понаписал про меня, называет себя Улей, – поясняет Науэль. – Потому что он полон сердитых ос.

– Разве ты видел статью?

– Я? Нет. Вроде, мельком.

– Все-таки какое странное совпадение – в доставленной по ошибке газете оказалась статья про тебя.

– Чего только не бывает.

Мы идем по улице.

– «Жало» было бы лучше, – говорит Науэль вполголоса. – Но есть такой музыкант, и пусть он никого не жалит, но имечко застолбил за собой.

Он поднимает руку, останавливая такси. Его шарф взмывает, подхваченный ветром.

– Куда угодно, ты сказала? Как хочешь, Аннаделла.

– Откуда ты…

Науэль запрыгивает в такси.

Такси привозит нас на хмурую улицу. Из четырех фонарей горит только один. Своими темными окнами дома смотрят на нас холодно и настороженно. Что здесь?

– Мой мир, – отвечает Науэль с усмешкой. – Ты иногда проговариваешь мысли вслух.

– Вот как. Не замечала. А у тебя такое бывает?

– Нет, нет, – он почему-то смеется. – К счастью, нет.

– Как ты узнал мое полное имя?

– Мне достаточно попросить кое-кого разведать. У тебя необычное имя. Почему ты не представилась полностью? Оно тебе не нравится?

– Нет, я просто считаю, что оно мне не подходит. Слишком… романтичное. Моя мать взяла его из романа, который читала в больнице, ожидая родов.

Факт наличия у меня напыщенного, типичного для женского чтива, имени кажется мне забавным после недавнего замечания Науэля, что мы не в любовном романе. Только я собираюсь сказать об этом, как Науэль бросает:

– Да, оно на самом деле тебе не подходит.

И мне почему-то становится досадно.

Мы обходим дом, идем по разбитому асфальту дорожки, сворачиваем с нее, ныряем в заросли, как в джунгли, и я ощущаю себя немножечко зверем. Я хочу встряски, азарта. Чего-то необычного. Науэль может дать мне это, и поэтому я следую за ним.

Деревянная подвальная дверь разбухла от влаги. Науэль трижды нажимает кнопку звонка, и дверь растворяется, демонстрируя свою обратную, металлическую сторону. Я слышу музыку, вижу поток лилового света, разбавляющего мутную темноту. Затем дверной проем заслоняет массивный силуэт.

Науэль улыбается дурашливо, как персонаж мультфильма (зубы у него ровные и белые, но он еще не обзавелся своей знаменитой идеальной улыбкой, стоившей многих мучений и еще больших денег), и машет рукой.

– О, привет, человек-гора.

– Здорово, Принцесса, – взгляд великана упирается в меня. Хмурое лицо не сулит ничего хорошего.

– Моя подружка, – поясняет Науэль.

– С каких это пор ты гуляешь с подружками?

– С тех пор как неиспользованные друзья закончились.

– Предпочитаешь свежачок?

– Что-нибудь как минимум не липкое, – Науэль проходит внутрь и оборачивается на меня. – Входи, не бойся. Он не такой страшный, как кажется – из тех, кого он покалечил, еще никто не умер.

Я смотрю на охранника с тихим ужасом, и тот закатывается глухим хохотом.

– Он шутит, малышка. Какой там «покалечил». Разве что пара-другая переломов.

Науэль снимает перчатки, шарф, пальто, вешает на вешалку, уже едва не срывающуюся со стены под тяжестью одежды. Для такой погоды он одет очень легко – тонкие черные брюки, серо-голубая рубашка из переливающегося атласа. Рубашка распахнута, и на его гладкой безволосой груди поблескивают прозрачные камни, подвешенные на тонкую, почти незаметную цепочку.

– Разденешься? Внутри как в сауне, предупреждаю, – говорит Науэль. – Так ты идешь? – спрашивает он несколькими секундами позже, и я осознаю, что все еще стою столбом и пялюсь на него.

Охранник касается моей руки.

– Удачи, – говорит он, и я так удивляюсь, что отвечаю не сразу:

– Спасибо.

Мы входим в упругую, пульсирующую волну звука, в яркую разгоряченную толпу, и я чувствую, как мое сознание отделяется от меня, уплывает, как облачко, протискиваясь мимо вздрагивающих тел танцующих. Здесь сразу бросается в глаза одна деталь…

– Это…

– Конечно, – с ноткой самодовольства соглашается Науэль. – А куда, ты думала, я могу привести тебя? На детский утренник?

– Я никогда не была в клубе, – произношу я почти беззвучно. «Тем более таком».

Он читает по губам.

– Не сомневаюсь.

Я начинаю дрожать. Не знаю, от чего – от волнения или же возбуждения. Ладонь одного мальчика скользит по груди другого, опускается к животу, и я смущенно отворачиваюсь. Девушка, стриженная предельно коротко, аж кожа просвечивает, бросает на меня яркий, хищный взгляд. Науэль и какой-то мужчина здороваются и прижимаются друг к другу в кратком объятии, затем соприкасаются губами, разгоняя мои последние ложные догадки о причинах «необычности» Науэля, которыми я пыталась вытеснить очевидную правду. Я закрываю глаза, и в голове стучит незнакомая песня, которую в будущем мне предстоит запомнить до последней ноты. Ее звучание как будто вобрало в себя цвет и силу клубных прожекторов. Меня качает.

– Пойдем-ка сядем, – решает Науэль.

Он отводит меня к маленьким круглым столикам напротив барной стойки. Я опускаюсь на стул, кладу на стол ладони и замечаю, что пальцы дрожат. Встречаюсь глазами с колючим взглядом Науэля, сидящего напротив.

– Здесь что, все… такие? – спрашиваю я шепотом.

– Многие. Большинство. Но есть и просто нестандартные люди.

Я не уточняю, кого он подразумевает под «нестандартными» людьми.

– Не думала, что в Льеде их так много.

– Сотни. Тысячи.

Чувствуя себя предельно не в своей тарелке, я обращаю печальный взгляд на Науэля, и он реагирует с внезапным раздражением.

– Что ты смотришь на меня так, будто все тут готовы сожрать тебя? Просто люди, всего лишь.

– Я и не говорю, что они не люди, – оправдываюсь я, но глаза Науэля сердито блестят.

За десять минут с Науэлем успевает перездороваться, кажется, половина клуба. Я чувствую такое горькое разочарование, что внутри все жжет. Мне хочется спросить: «И давно ты узнал это про себя? Ты не пытался обратиться за помощью? Я слышала, если постараться, это можно вылечить».

Науэль морщит нос.

– Не смеши меня.

– Что?

– Я не хочу лечиться, и мне не нужно лечиться. Я считаю себя нормальным. Ну, хотя бы в этом отношении.

– Я ничего не говорила.

– Твои мысли очевидны для меня.

– Почему? – глупо спрашиваю я.

Науэль сцепляет пальцы.

– Потому что у вас всех они одинаковые. Различия лишь в степени враждебности.

Мне нужно переварить все это.

– Можно я закурю?

Науэль пожимает плечами.

– Хоть десять сразу.

Затягиваясь, я осматриваю зал. Окрашенный свет создает иллюзию, что здание до потолка заполнено розовой водой, и в ней тела покачиваются, трутся друг о друга. По чьей-то оголенной спине сползает капля пота. Спина красивая, сильная, под кожей перекатываются мышцы. Вдыхаю, выдыхаю дым, чувствую легкое щекотание на губах, в горле, в груди, в животе – и слабое, призрачное, но все-таки возбуждение. Девушка целует девушку, касаясь длинных прядей ее каштановых волос. У меня тоже каштановые волосы. Я тоже хочу, чтобы меня целовали. Такое ощущение, что никто и никогда этого не делал.

– Это незаконно – находиться здесь?

– Незаконно. Ну как, уже бежишь к себе в кухню?

Я решительно смотрю ему прямо в глаза.

– Нет, спасибо. Не могу упустить возможность сделать что-то запретное.

– Надо же когда-нибудь и не упустить, – соглашается Науэль. – Выпьешь что-нибудь?

– Что-нибудь… мозговышибательное, – решаюсь я.

– Ого, – протягивает Науэль и уходит к барной стойке. Через минуту возвращается: – Тебе коктейль с апельсином или с лаймом?

– Что такое лайм?

– Похож на лимон, только зеленый.

– Ого, – повторяю я высказывание Науэля.

Он ухмыляется.

Я наблюдаю, как он подходит к барной стойке и по-свойски болтает с барменом, потом заговаривает с облаченным в костюм мужчиной лет сорока–сорока пяти. Этот человек похож на адвоката или юриста. Его ждут большие проблемы, если кто-то узнает, где он проводит ночи. В меняющемся свете рубашка Науэля становится то розовой, то фиолетовой, то синей. Он тянется за стойку и берет лайм. Бармен подает ему бокалы. Это мир Науэля, здесь все знакомо ему до последней мелочи. Я пытаюсь представить, что знакомо и мне.

Науэль ставит бокалы на наш столик. Я беру у него лайм и сжимаю двумя руками. Кожица прохладная, гладкая. Подношу лайм к носу, вдыхаю его запах – горький, свежий, – и мои затуманенные мозги слегка проясняются.

– Эль, ты не видел моего братца? – к нашему столику приближается такая девушка, что у меня отпадает челюсть. Она выше меня на голову, и на ее предплечьях круглятся мускулы, хотя тело очень женственное, едва не разрывает маленькое кожаное платье.

– Привет, Шелби. Видел, как он прошел в туалет.

– Опять плачется. Его придурок скопытился.

– Давно пора. Хотя он быстро найдет себе нового. А ты, я вижу, подросла. Тысяч пятьдесят за каждую?

– Пятьдесят пять.

– Ничего, они быстро окупятся.

Она ослепительно улыбается и приподнимает свои груди, направляя на Науэля воинственно заостренные соски.

– Уже окупились. Ты имей в виду, если что.

– Чем она занимается? – шепчу я Науэлю, когда Шелби отходит. Походка у нее совершенно мужская, хотя юбка едва прикрывает зад.

– Помогает богатеньким избавиться от лишних денег.

– Она…

– Нет, я думаю, она только крутит им яйца.

Вскоре «братец» обнаруживается и садится на свободный стул за нашим столиком. Он одет в сиреневый камзол с пенными кружевами на рукавах, у него пухлые, блестящие от слюны, губы и длинные шелковистые волосы, густая прядь которых полностью закрывает один глаз.

– Ты все еще настроен против объемного зрения, Саммеке, – комментирует Науэль.

Из единственного глаза выкатывается слеза и скользит по крылу носа.

– Это случилось. Я ничего не смог сделать, – говорит Саммеке, и я чувствую дрожь внутри. Я слишком хорошо помню ощущение утраты: режущие края осколков, кровоточащие раны. Мне хочется сказать что-то утешительное, но у меня нет достаточно сильных слов, чтобы помочь.

– А на какой финал ты рассчитывал, встречаясь с наркоманом? – спрашивает Науэль и резко меняет тему: – Слышал, ты завязал с открытками.

– Да, теперь я рисую порнографические комиксы. Котята достали.

– Поверь моему опыту, хуи и письки достанут тебя еще быстрее. Шелби искала тебя, отправляйся.

Спровадив Саммеке, он объясняет:

– Обычная история с ним. Мы называем его Стенающее Несчастье. Он умеет выбирать себе пару. То у него нарк, то террорист, то шизофреник. В свободное и несвободное от любовных страданий время его увольняют, он заболевает или ломает себе что-нибудь. Это больше, чем невезение. Это жизненная концепция. Некоторые люди стремятся к несчастью.

– Он и его сестра совсем непохожи.

– А они и не родные. Просто воспитывались в одном приюте. Думаю, в Шелби живет потребность кого-то оберегать.

Науэль отпивает коктейль и затем стягивает губами кружок лайма с края бокала.

– Этот и подобные клубы попадают под Закон о Нравственности, – объясняет он и вдруг начинает смеяться, да так, что у него слезы из глаз выступают. Он аккуратно, чтобы не размазать макияж, стирает их. – Не знаю, что меня так смешит. Столько раз меня тыкали мордой в этот Закон о Нравственности, и каждый раз я ржу как придурок, даже если меня только что как следует отметелили. Но все-таки. Закон о Нравственности. Блядь, им пора ввести Закон о Защите Девственности или вроде того, – он съедает второй кружок лайма. – Они приравняли наши клубы к борделям. Тут, видите ли, неиссякаемый источник разврата. Почему-то обычные клубы, где некоторые расхаживают чуть ли не с ценниками на груди, вертепами не считаются. Таинственное мышление гетеросексуальных чиновников.

– А сюда могут прийти полицейские и всех нас арестовать? – спрашиваю я. Прохладный лайм нагревается в моих ладонях. Я пробую коктейль – он остро-кислый и содержит щедрую порцию алкоголя.

– Нет. Мы платим им за невнимание. Но раньше случались облавы.

– Ужасно, – я вздрагиваю, всматриваясь в танцующих людей. Их движения развязны, бесконтрольны и утрированно нелепы, как кажется мне в тот момент. Потом я привыкну. От тел исходит энергия, потоками, потоками, достигает меня, и я чувствую, как нагревается моя кровь. Впрочем, это может быть результатом выпитого коктейля.

– Светлое было времечко. Тебя хватают и волокут. Ты стискиваешь зубы, напоминая себе, что защищаться нельзя, а потом выслушиваешь о себе всякое дерьмо, позволяешь себя пинать и опять-таки молчишь. Ведь, хотя в полиции очевидно злоупотребляют своими полномочиями, ты знаешь, что у них есть право сообщить причину задержания твоему начальству и родственникам. Натуральный шантаж. Терпение за молчание. Классическая схема.

Я не знаю, что сказать на это. Подобные проблемы бесконечно далеки от меня. Я не чувствую уверенности, что все так, как он говорит. Но мне в принципе тяжело представить человека, избивающего кого-то, пользуясь его бесправием. Я спрашиваю:

– Почему они так злы на вас?

– Потому что мы презираемы. И беззащитны, как они считали. Они облажались, – Науэль улыбается – широко, издевательски, показывая розовые десны.

– Что случилось?

– Во время очередной облавы полицейским дали отпор – нескольких ранили, одного прикончили.

– Ты при этом присутствовал?

– Он рухнул с перерезанной глоткой прямо мне под ноги.

Я холодею от его слов и еще больше – от небрежности, с которой они были произнесены.

– И что ты сделал?

Науэль взирает на меня с недоумением. Мой вопрос ему непонятен.

– Перешагнул.

Я сама ощущаю, как ужас проявляется на моем лице.

– Какими были… последствия?

– Пожизненное за убийство с особой жестокостью, – Науэль кривит губы. – Чирк ножом. Разве это с особой жестокостью? Двадцать три года было парню…

– Но полицейские же ваших не убивали.

– Но многих покалечили. Я сбился со счету, сколько раз мне приходилось ребра залечивать после их любезных приглашений в участок.

– Тем не менее ты жив.

– Не их заслуга, – отрезает Науэль. – Слушай, это бесполезно, – жестко обрывает он мою попытку продолжить спор. – Я слишком ожесточен. Пусть хоть всех перережут. Меня не заботит судьба этих тварей, так же как их не заботит наша.

– Но…

– Мы их не трогали, – перебивает Науэль. – Это они пытались раздавить нас.

– Все же я не понимаю, как ты можешь столь бесстрастно относиться к убийству, да еще и произошедшему на твоих глазах.

Науэль замкнут и упрям.

– Это война. В любой войне есть жертвы. Лучше я буду беспокоиться о своих, чем тратить сердце на врага.

На наш разговор я реагирую беспокойством и раздражением, но продолжаю расспрашивать:

– И что же было дальше?

– Несколько аналогичных происшествий, но уже без трупов. До них дошло, что у нас сдали нервы и мы готовы на все, защищая себя. Они предпочли не связываться.

– Полицейские испугались? – недоверчиво уточняю я.

– Деточка, – как слабоумной, объясняет мне Науэль, – они на работе. Разбить физиономию накрашенному мальчику, зная, что твой поступок останется безнаказанным, – это очень весело. Но в случае, если возникает опасность получить бутылкой по голове, многие задумаются, покрывает ли их оклад такие риски. Так что они предпочли взять травмы деньгами.

– Теперь, вроде, все хорошо?

– Вроде, – скалится Науэль. – Я бы все-таки предпочел периодически лупить этих тварей бутылками, чем набивать их карманы.

Я не знаю, насколько прав Науэль, и прав ли вообще, но не могу позволить себе выяснять это дальше и молча вгрызаюсь в лайм. Он такой кислый, что я зажмуриваюсь. Сквозь выступившие слезы я смотрю на Науэля, погруженного в хмурые раздумья. Я не согласна с ним, но и не осуждаю его. Я догадываюсь, что он не очень-то счастлив в жизни, а, может, даже несчастен, и тянусь к его руке, лежащей на столе. В этот момент Науэль замечает знакомого и поднимается на ноги. Я наблюдаю за их разговором и отпиваю из бокала. Науэль улыбается собеседнику – тепло, но не весело. Тот проводит по его щеке кончиками пальцев, и Науэль подается ему навстречу, словно кошка, истосковавшаяся по ласке. На секунду он кажется мягким, чувствительным человеком, каким, как я уже знаю, не является. Тем не менее тяжесть в моей груди расходится.

Нужно отвлечься от всего, забыть о прошлом и будущем, как, похоже, они все тут сделали. Они будто в трансе. Странно, но после рассказанного Науэлем местная публика начала казаться более… человечной, что ли. Такие же обычные, уязвимые люди, и у каждого свое несчастье, поджидающее снаружи, как приставучая бродячая собака. Я отодвигаю от себя грусть, предрассудки, сомнения, рассуждения и попытки моральной оценки, и мне становится совсем легко. Цвет воздуха блекло-синий, но скоро меняется. В лилово-розовом я падаю в стол лицом и плачу. Стол пахнет лаймом и сигаретами. Кто-то проводит ладонью по моим волосам – ласково, с сочувствием. Я поднимаю голову, пытаясь понять, кто это сделал, но все поблизости поглощены собой и одновременно растворены в пространстве, отсутствуют на своем месте и присутствуют в любой точке зала. В моих костях пульсирует музыка. И я улыбаюсь.

***

– Все в порядке, – повторил Науэль непривычно ласково. Он стер слезы с моих щек и, запустив пальцы мне под волосы, мягко обхватил мой затылок. Я прижалась лицом к его груди, все еще вздрагивая.

Подошедший Фейерверк легонько похлопал меня по плечу.

– Что случилось?

– Анне что-то почудилось, – объяснил Науэль.

– Бедняжка, – Фейерверк погладил меня по голове. – Ты так кричала, что у нас сердца перевернулись.

– Тебе лучше? – спросил Науэль.

– Да.

– Не тошнит?

– Вроде бы уже нет.

– Пойдем к дому?

– Только не отпускай меня, я упаду.

– Не отпущу.

На поляне угасали последние огоньки. На всякий случай Фейерверк затоптал их. Потрясение должно было меня отрезвить, но вместо этого лишило последних сил. Если бы Науэль оставил меня, я бы просто рухнула под ближайшим деревом.

– Мне стыдно, – сказал Фейерверк, когда, наконец, мы добрались до дома. – Мы не должны были так спаивать бедную девушку.

– Подозреваю, бедная девушка была бы в страшной обиде, реши мы заспиртовать себя без нее, – возразил Науэль. – Анна, как насчет спать?

– Нет! – я рухнула на стул и снизу жалобно посмотрела на Науэля. – Я лучше посижу пока здесь.

– Тебя шатает.

– Пусть шатает дальше.

Он не стал со мной спорить, просто дал мне стакан воды и сел на соседний стул.

– Ты так и не объяснил мне, что заставило вас сорваться с места, – обратился к нему Фейерверк. Я закрыла глаза, но слышала, как звякнуло горлышко бутылки о край кружки Фейерверка. Науэль с плеском бросил в чашку кубики сахара. Эти двое еще как-то умудряются пить…

– Я ввязался в неприятную историю.

– Как всегда, – рассмеялся Фейерверк.

– Как ни странно, в этот раз обошлось без моей инициативы.

– Действительно странно. Как будешь выпутываться?

У меня заложило уши, и разговор слышался как сквозь вату. Я попыталась пристроить тяжелую голову на плече Науэля, но оно было слишком костистое.

– Анна, глупая, – сказал Науэль. – Вспомнишь ли ты завтра хоть что-нибудь? – и притянул меня к себе, позволил положить голову ему на колени. Я раскрыла глаза, увидела над собой подбородок Науэля, дно чашки, которую он держал в руке. Науэль накрыл мое лицо теплой ладонью, и я опустила веки. Он продолжил разговор с Фейерверком: – Пока не знаю, но, думаю, выпутаюсь как-нибудь. Не первый раз в забеге. У меня есть подсказка, однако даже после трех таблеток я в нее не врубаюсь.

– Какая подсказка?

– «Посмотри сквозь себя и сложи две половины полуночи». Туманно.

– А если так и не прояснится?

– Посмотрим. В любом случае я ухожу.

– Почему?

– Мне все надоело. Моя клоунада, вымирающие приятели, все эти разговоры, одни и те же изо дня в день. Бинго был последним глотком местного воздуха, и весьма неплохим, но я отчаливаю с этого берега. Последние нити порваны. Я прибыл в Льед будучи одним из тысяч, а спустя десять лет меня знает каждая собака. Это, конечно, лестно, но со временем остается лишь желание, чтобы сучки оставили меня в покое.

В вопросе Фейерверка отчетливо проступило беспокойство:

– И что ты намерен делать дальше?

– Еще не придумал.

– Тогда это бегство, а не уход.

– Неважно. А у тебя какие планы?

– Элла сказала, что через своих знакомых раздобудет мне документы. Хочу уехать в какой-нибудь маленький городок, поискать там работу. Возможно, в тишине и уединении моя психика позволит мне быть.

– Знаю я, какие ты находишь работы. За монетку на убой. Пожалей себя, Фейерверк, это ни к чему. Почему ты не попробуешь с пиротехникой еще раз? Держи меня в курсе, где ты, и я помогу тебе с деньгами. Просто будь осторожным со своими поделками. Взрывы и огонь, конечно, здорово, и тебе хотелось бы, чтобы они были больше и ярче, но придется чем-то пожертвовать, дабы бедные овцы в очередной раз не подпалили свою шерстку.

– В этом-то всё и дело. Я не вижу разницу между безвредным и опасным. Я вижу только огни. И не овцы пострадали по моей вине, а люди.

– Люди в состоянии прочитать инструкцию, а эти тупые животные – нет, вот с ними и стряслась неприятность. Вся эта история яйца выеденного не стоит. Просто нелепо: выставили тебя чуть ли не террористом, нацеленным на массовое уничтожение. Никто даже не умер.

– Но кто-то получил увечье.

– Ага, а если кто-то навернулся с лестницы в своем подъезде, за его сломанную ногу ответят строители дома. Просто разреши мне похлопотать, чтобы тебя отмазали от их долбаных претензий, и сворачивай свои бега, Фейерверк, у тебя не то здоровье.

– Конечно, я хотел бы вернуться в то время, когда у меня был мой магазинчик и жизнь казалась сверкающей, как бенгальские огни. Но я чувствую вину. И, хотя я и боюсь тюрьмы, прячусь от нее, я не могу позволить себе оставаться безнаказанным. Так что никаких фейерверков для старого Фейерверка. Лучше я буду грузить ящики до самой своей смерти.

– В таком случае ее не придется ждать долго, – уныло заметил Науэль. Его пальцы взволнованно гладили мои волосы.

– Почему ты отрицаешь, что любишь ее, Эль? – спросил Фейерверк. – Ведь это же очевидно.

– Это не так, – оборвал его Науэль, прекращая гладить меня. – Если ты уедешь, Элла поедет с тобой?

– Она сказала, что приедет позже.

– Понятно.

– Она заботится обо мне, правда.

– Я бы ей даже крысу не доверил.

– Она не так плоха.

– Просто непробиваемая дура.

– Не будь так угрюм, Эль. Ты беспокоишься за меня, но я не настолько дезориентирован в жизни и людях, как тебе кажется.

– Это несправедливо, – произнес Науэль глухо. – Несправедливо. Почему свою вину не спешат признать настоящие твари?

– Если я не уверен, что справлюсь с чем-то хорошо, мне лучше и не начинать. Ты же понимаешь меня, Эль.

– Понимаю, – буркнул Науэль. – Но сейчас, несмотря на все твои квази-разумные убеждения, ты должен помочь мне.

– Эль…

– Лес пропах порохом. Ты не спрячешь свои фокусы от меня.

– Как бы я хотел спрятать их от себя так, чтобы не найти никогда, – сказал Фейерверк с горечью. – Я не хочу, чтобы ты с ними связывался.

– Возможно, они спасут меня от большей опасности, чем повредить пальчик или опалить брови. Я объясню тебе, что мне нужно.

– Уверен, что сейчас ты в пригодном состоянии?

– Я всегда в состоянии, пригодном для того, чтобы поразмыслить, как наподдать своим врагам.

– Как знаешь…

– Анна, – голос Науэля зазвучал над самым моим ухом. – Аннаделла!

Наверное, минуты через три я смогла бы разлепить веки и ответить, но Науэль, не дожидаясь реакции, сгреб меня и поднял на руки.

– Возвращаясь к твоей фразе, – протянул Фейерверк, – я тут подумал, с первой ее половиной все ясно.

– У? – спросил Науэль.

– Ну, где ты можешь увидеть себя?

– По ящику, – ответил Науэль, унося меня с кухни.

– Не только! – крикнул вслед Фейерверк.

Науэль опустил меня на кровать, накрыл одеялом. Даже лежа неподвижно, я ощущала, как вокруг вращается комната.

– Я должен уйти, – уведомил Науэль шепотом. – На пару часов, не больше. Я буду недалеко.

Я попыталась рассмотреть его в темноте.

– Мне страшно оставаться одной…

– Тебе ничего не угрожает.

– То, что я видела там, в лесу…

– Анна, тебе просто приглючилось. Кто бы знал, что папиросы Фейерверка так на тебя повлияют. Ты устала и перенервничала…

– Я видела ее очень отчетливо, – перебила я. – Она была смуглой. С татуировкой на пальце. Какие-то знаки… не знаю, что они означают. Ты хорошо посмотрел, ее действительно не было?

– Я хорошо посмотрел. А глюки и бывают отчетливыми. Как удобно, с моей близорукостью – все расплывается, отчетливо лишь то, чего нет вовсе, и легко отличить одно от другого, – Науэль фыркнул. – Подумай сама. Было так темно. Как бы ты смогла разглядеть маленькую татуировку?

– Ты прав, я бы не смогла, – я опустила голову на подушку, успокоившись. – Науэль…

– Что?

– Почему ты помогаешь Фейерверку?

– Он мне нравится.

– Чем нравится?

Науэль вздохнул, убирая с моей щеки прядь волос. Он наклонился ко мне и сказал очень тихо:

– На него обрушилось столько волн, Анна. Его все оставили. Собственная жена приказала ему исчезнуть. У него тысяча причин, чтобы ненавидеть весь мир, но он остается похожим на кроткого ребенка, не ведающего зла. Это его добросердечие… оно меня ужасает, но и восхищает в то же время. Хорошо, что он сумасшедший, – хоть какое-то объяснение. Я ответил на твой вопрос. Спи.

До или после их возвращения я услышала сквозь сон, как Фейерверк расспрашивает про карты, которые Науэль таскал в кармане.

– Слушай, это даже не фокус. Это просто способ оскорблять людей.

– Все равно, мне интересно.

Оба умолкли на пару секунд – должно быть, Фейерверк выбирал себе карту.

– «Клоун», – прочитал он с удовлетворением.

4. Воробьи, золотые рыбки и змеи

You'll be the prince and I'll be the princess,

It's a love story, baby, just say yes.

Taylor Swift, “Love Story”

Я умирала. Я не понимала, где я. Боль и тяжесть заполняли мое тело. Мои глаза были открыты, но ничего не видели – все заслоняла темнота.

– Я ослепла, – сообщила я глухим от ужаса голосом, отлепляя от нёба сухой язык.

– Убери пальто с головы, – посоветовал ехидный голос Науэля.

Я последовала его совету, и мутный свет царапнул по глазам, не больно, но до того неприятно, что слезы выступили. Я лежала на заднем сиденье машины, и мы куда-то ехали – мне ни в жизнь не вспомнить, как я здесь очутилась. Недовольно заворчав, я заползла обратно под пальто Науэля, наброшенное на меня сверху в качестве одеяла.

– Я не выживу.

– Аннаделла, это неприлично.

– Что неприлично?

– Так ужасающе напиваться со столь малого количества.

– Ты должен был меня остановить.

– Мне что-то подсказывало, что лучше позволить тебе продолжать.

После того, как я спала в неудобной позе, упираясь коленями в переднее сиденье, спину и ноги здорово ломило. Я вздохнула:

– Хорошо бы оказаться в нормальной постели…

Я подумала, не перелезть ли мне поближе к Науэлю, но решила оставаться на месте. Меня безбожно мутило. Голова раскалывалась. Чтобы отвлечься от мерзостных ощущений, я посмотрела в окно. Чахлые деревца, разбитый асфальт. Науэль избегал оживленных дорог и широких шоссе, где неизменно дежурили полицейские. Мы оба понимали, что побег с места преступления автоматически превратил Науэля в первого подозреваемого. Я попыталась восстановить в памяти события пьяной ночи. Рука на земле и прикосновения Науэля вспоминались одинаково смутно. Что из этого мне не приснилось?

– Я не попрощалась с Фейерверком.

– Он простит. Ты спала так крепко, что я пожалел будить тебя, но все же решил, что не следует задерживаться в его доме дольше.

– Есть какие-то планы на сегодняшний день? – спросила я, подавляя рвотные позывы.

– Нет. Но Фейерверк подкинул идею насчет нашей загадки. Вернее, половину идеи. «Посмотри сквозь себя» может означать «ищи за зеркалом».

– А что может быть за зеркалом?

– Тайник, сейф. Слово «сложить» указывает на цифры. Но вот что за полночь и как ее складывать?

Меня не особо интересовало все это. Мы сбежали. Чем бы ни была наша разгадка, она осталась в Льеде, который теперь позади, разве нет? Я опустила окно и покурила, хотя меня и трясло при этом от холода.

– Куда мы едем?

– Не знаю. Просто едем, чтобы не стоять на месте. Хотя вскоре нам придется остановиться.

– Почему?

– Деньги заканчиваются, – сообщил Науэль невозмутимо, будто это не являлось серьезной проблемой. – Видишь ли, я хранил свою банковскую карту у Эрве, дабы избавить себя от соблазна… спонтанных трат.

Спонтанные траты? Я заподозрила, что он имел в виду наркотики, но уточнять не стала.

– Следовало обыскать его карманы, пока еще была возможность, – вздохнул Науэль. – К сожалению, вид его агонии помешал мне здраво обдумать мою текущую финансовую ситуацию. А ведь я столько раз выслушивал претензии, что в людях меня интересуют только деньги. Что ж, не впервые отягощенное предрассудками общество приписывает мне несуществующие недостатки.

– Где же мы возьмем денег?

– Где-нибудь. Я что-нибудь придумаю.

Если он не беспокоится, зачем мне беспокоиться, и я погрузилась в свои похмельные страдания и обрывочные сны, от которых час спустя меня отвлек Науэль, распахнувший дверь снаружи.

– Осторожно, горячо, – он протянул мне пластиковый стаканчик с зеленоватого оттенка жидкостью, от которой исходил приятный лимонный запах. – Вообще это средство от простуды. Не знаю, как от простуды, но от бодуна оно избавляет прекрасно.

Я сделала глоток кисло-сладкого, приятного лекарства. Неподалеку от машины виднелись общипанные кусты и далее кирпичное здание почты с синей вывеской. Где мы? Понятия не имею. Прошли сутки, двое? Не могу понять. Но как будто бы не так много времени. Прошлое развеялось, как дым. Даже с похмельем и без денег, я была этому рада.

Стоя возле машины, Науэль пил кофе. Я вышла к нему. Лекарство и свежий воздух заставили мою головную боль поутихнуть. Тошнота тоже ослабла. В дневном свете, без косметики, Науэль выглядел странно бледным, и я все еще не могла к этому привыкнуть. Поблизости не было урны, и, допив, я держала пустой стаканчик в руке.

– Как самочувствие? – осведомился Науэль.

– Менее паршивое.

«Он заботится обо мне», – подумала я. Похмелье создавало ощущение оглушенности, как будто меня обхватила огромная мягкая подушка, поглощающая все звуки – голоса прохожих, рокот проезжающих машин. День выдался ветреный, и я дрожала, продрогнув. Только я достала сигарету, собираясь погреться в сером дыму (удивительно, но это действительно работает), как закрывающая небо туча раскололась. Из трещины хлынул золотистый солнечный свет, и Науэль сощурился, отворачиваясь.

– Раз уж все равно нечего делать, пошли погуляем.

Сизые клочки туч быстро таяли. У Науэля был достаточный повод надеть темные очки. Он натянул на голову капюшон, и, оглядев его, я решила, что узнать его в таком виде едва ли возможно, что меня полностью успокоило.

Я родилась в Льеде и прожила в нем всю жизнь, решившись разве что на путешествие до гладких белых улиц в престижном районе города. Мое местонахождение было определенным и неизменным, как цвет моих глаз, неотъемлемым, как не дающие мне покоя три лишних килограмма. Сейчас же, дезориентированная во времени, осведомленная о своих будущих перемещениях не больше, чем пух одуванчика, я вдруг ощутила радость жизни. Сверкающее, кристально-прозрачное чувство, напомнившее мне о днях двадцатилетней давности, когда я выходила утром во двор, замечая лишь солнце, разомлевшую полосатую кошку в яркой траве, мальчика, с которым мне нравилось играть. В том возрасте я еще не осознала факт, что жизнь досталась мне с трещиной, и разлом будет увеличиваться с каждым днем, пока она не придет в полную негодность – только и останется, что выбросить.

Вот я и выбросила. Я смогу теперь получить новую?

Я заметила выражение недоумения на бледном лице Науэля и осознала, что улыбаюсь во все зубы. Другой бы поинтересовался, что меня так обрадовало, но Науэль был Науэлем – то есть что-то себе понял и промолчал.

Городок, куда нас забросила судьба, был отчетливо провинциален, с обязательными выплескивающимися на тротуар кустами и кривоватыми, нарисованными масляной краской, буквами на витринах магазинов. Земля и асфальт скрывались под плотным слоем буро-желтых листьев, пружинящих под ногами и источающих терпкий запах.

– Хочешь мороженое?

Науэль знал, что с бодуна лучше всего. Правда, мороженое оказалось странноватым, распадающимся на молоко и хрустящие на зубах пластинки льда, но мне и это нравилось – все другое в этот день, даже вкус и консистенция мороженого. «Вот это по-настоящему здорово, – подумала я, – все сгинуло, а Науэль остался». И затем мне стало стыдно за свой эгоизм, ведь в этой мысли начисто отсутствовало сожаление о судьбе бедного Янвеке.

– Провинция, – протянул Науэль, неодобрительно рассматривая мороженое.

Удивительно, сколько презрения в это слово умудряются впихнуть убежденные горожане…

Не знаю, успел ли он уже закинуться парой таблеток, но как будто бы не находился под воздействием. Сегодня он не был расположен к разговорам, но я слишком привыкла к нему, чтобы меня нервировало молчание между нами. Мы плыли по улицам, как две лодки. Я казалась себе невесомой. Листья приятно шуршали под ногами. Один раз меня встревожило удивленное выражение лица встречной женщины, так и вонзившей взгляд в Науэля, но постепенно, капля за каплей, меня наполняло умиротворение. Сквозь лысеющие ветки свет падал бликами. Мое самочувствие улучшалось с каждой минутой. А Науэль был так погружен в себя…

Порой он словно окружал себя толстой скорлупой, сквозь которую ничто не могло пробиться к нему. Я размышляла об этом, когда мы вошли в парк. То есть это было парком когда-то, а сейчас зарастало, дичало, ветшало. Будний день, и здесь было безлюдно. Казалось, уже сотню лет никто не бродил по этим теряющимся среди зарослей дорожкам, но наверняка ближе к вечеру начнут шнырять подростки, странноватые и вечно себе на уме, как уличные псы.

Мы дошли до небольшого фонтана, разрушенного и забитого мусором, где ощущение изолированности было разрушено весело чирикающими воробьями, прыгающими возле оброненного кем-то пакета с остатками чипсов.

– Остановимся ненадолго, – предложил Науэль.

Мы присели на бетонный парапет, спиной к фонтану, чтобы не видеть разбитые бутылки, пластиковые упаковки и сигаретные пачки, наполняющие его.

– Разве они не улетают к осени? – с легким удивлением спросил Науэль, глядя на воробьев.

– Нет. Иногда зимой я их кормлю. И синиц. Зачем мы остановились?

– Мне здесь нравится. Соответствует настроению.

«Интересное же у него настроение», – подумала я, рассматривая одиноко лежащую на земле перчатку с полосатыми пальцами. Кто ее оставил? Для меня парки были местом, где люди, которым повезло в жизни больше, чем мне, гуляют по выходным со своими семьями. Науэль же считал их чем-то вроде рабочих площадок для маньяков и педофилов и потому терпеть не мог. С этим парком его примирили царящие здесь запустение и разруха.

Один из воробьев полностью скрылся в пакете. Мелкие наблюдения нередко провоцировали меня на долгие размышления, и я начала думать: «Какой же он маленький, меньше меня. Столько живых существ на планете, и все разные, ого». Иногда, начав подобным образом, я доходила до рассуждений о классовом неравенстве и общественных предрассудках. Меня вообще многое грузит, так уж я устроена. Вот, например, фонтаны.

– Мне становится грустно, когда я вижу неработающие фонтаны, – сообщила я Науэлю.

– Почему?

– Ну, это как будто… как будто… не знаю. Они такие красивые, когда работают. Вода сверкает. В жаркие дни они радуют множество людей. Но когда что-то, что могло быть красивым, полезным, приносящим удовольствие, так безжизненно и безобразно… это иррационально. Это просто обидно.

Науэль посмотрел на меня искоса.

– Тебя действительно это волнует?

– Да, – твердо ответила я. – А тебя?

– Меня – нет. Я как пылью присыпан.

Его фраза осталась для меня непонятной. Хотя… пожалуй, иногда я и сама чувствовала, что его будто окутывает плотный серый слой, сквозь который мир предстает ему грязным. Почему так? Оглянувшись, я уперлась взглядом в смятый фантик от жевательной резинки. Возникали ассоциации, которые сам Науэль вряд ли захотел бы примерить на себя… фонтан, забитый землей и мусором.

«Но можно же привести его в порядок», – сказала я себе. Этот фонтан уже вряд ли наполнится водой – просто потому, что он никому не нужен. Но Науэль… он склонен к пороку, это мне приходится признавать, потому что это правда. Но кто из его окружения не склонен? Даже Саммеке, с его чистым взглядом и детской наивностью, рисует порнографию с садомазохистским уклоном. Влияние среды невозможно отрицать. Теперь же, когда мы убежали, может быть, навсегда, когда обстоятельства его жизни изменились, может ли измениться и сам Науэль?

«Нам нужен большой взрыв», – он говорил. Разве случившееся не было таким взрывом? Пусть его сопровождал грохот всего лишь выстрелов, но его последствия для наших жизней достойны настоящего взрыва. Или же ждать перемен в Науэле означает переоценивать значимость внешних причин? Безусловно, наше окружение действует на нас, но является ли оно главным фактором, определяющим личностные черты? Я осторожно посмотрела на Науэля. Его профиль был безупречно правилен. На момент начала наших отношений науэлев нос еще пребывал в первозданном виде, и ненависть Науэля к этой части его лица так и осталась для меня непонятной. Кроме пластической хирургии, что сделало Науэля таким, какой он сейчас? Формировались ли черты его характера как реакция на людей и жизненные обстоятельства или же вне зависимости от них, будучи заложенными в нем изначально?

Я не знала. Единственное, в чем я была абсолютно уверена – этот фонтан был бы в лучшем состоянии, располагайся он на территории одного из роскошных, ухоженных парков в районе белых улиц.

– Науэль, как ты думаешь, может ли человек, который когда-то был… не очень хорошим… стать лучше со временем?

Он покачал головой: «Не знаю». Воробей попытался взлететь, удерживая чипс с себя размером, и ему почти удалось. Одно меня радовало – Науэль теперь мой, и не только в ночь с пятницы на субботу. «Мой», конечно, некоторое преувеличение, потому что владеть Науэлем все равно, что быть хозяином старого бродячего кота – то есть ты только считаешь, что владеешь этим вредным существом, у которого свои порядки, и только называешь себя хозяином. Любит ли он меня? За шесть лет наши отношения так и не дошли до той стадии, что дала бы мне право задаваться этим вопросом. Но что-то же он ко мне испытывает? Что? Как можно объяснить человека, который столь очевидно не нуждается в тебе, но настойчиво присутствует в твоей жизни; холодного, но не равнодушного; никогда не обращающегося к тебе с ласковыми словечками, но порой заботящегося о тебе, как о ребенке; скрытного и неразговорчивого, но всегда готового тебя выслушать? Кто он мне?

Науэль протянул мне один наушник и включил плеер. Это была типичная для Науэля образца двадцати шести лет песня – мягкая и шуршащая, как шелк, обволакивающая истерзанные нервы. Его часто называли бесчувственным, он и сам так о себе говорил, но разве может действительно бесчувственный человек любить музыку, поблескивающую всеми гранями чувств? Я потянулась к руке Науэля, обтянутой черной перчаткой, но передумала.

Все же что-то он ко мне испытывает… Мою голову внезапно наполнили образы столь будоражащие, что к щекам прилило тепло. Мы будем вместе целыми днями. Вплотную друг к другу. В конце концов, что я теряю? Если я не буду излишне наглеть, максимум, что мне грозит – Науэль подумает, что я немножечко рехнулась на почве общей сексуальной неудовлетворенности. Но какая все-таки жалость, что в октябре нельзя оправдываться мартом…

Один воробей упруго, как резиновый мячик, подскочил в воздух и улетел, второй последовал за ним. Ненасытный третий продолжал прыгать по соленым крошкам. Во мне пробудилась не только кошачья похоть, но и кошачьи инстинкты, и мои зрачки отслеживали быстрые движения птицы.

– Так бы тебя и схватила, – сказала я задумчиво.

– Что? – Науэль повернулся ко мне. В его неестественно голубых, с покрасневшими веками, глазах я увидела недоумение.

– Так бы тебя и схватила, – повторила я механически, но фраза звучала как-то не так. – Ой… то есть воробья. Так бы его и схватила.

Науэль вынул из уха наушник, забрал у меня второй, аккуратно обмотал плеер проводами и убрал в карман.

– Вернемся в машину.

Я растерянно побрела за ним. Потревоженный воробей суетливо взлетел.

***

Семейный вечер, идиллия. Мы стоим в тесной прихожей, между дверью и лестницей. Я вцепилась в ручку двери так, что меня не оторвать. Я почти в истерике и настроена воинственно.

– Отдай мне ключи.

– Ты никуда не пойдешь, – рычит Янвеке. – Мне надоело все это. У меня есть жена, и она должна быть дома по ночам.

Сегодня ему в очередной раз пришлось задержаться на работе. Трудная неделя, и сейчас его лицо серое и смятое, на подбородке топорщится щетина. Волосы точно пылью присыпаны. Или пеплом. И я неожиданно ухмыляюсь.

– Нет у тебя никакой жены. Отдай мне ключи, Янве. Я же все равно уйду. Ты и этот дом – вы оба мне осточертели. Позволь мне уйти и подышать.

Я действительно всю неделю промучилась от удушья. Вот и сейчас пытаюсь втянуть в себя воздух, но не могу. Его заменила вязкая темная субстанция. Семь дней под слоем воды, льда и грязи… Я хочу на поверхность. Устала от серости и тусклости, хочу чего-нибудь яркого. Янвеке очевидно не подходит под определение «что-то яркое», и я отвожу взгляд с нескрываемым отвращением, которое он мгновенно улавливает (кажется, единственное из моих чувств, которое он распознает быстро и безошибочно).

– Если ты… – он не договаривает, но мне понятна его угроза, и мои щеки горят как от пощечин, когда я смотрю ему прямо в глаза.

Что еще ты можешь сказать, Янвеке? Что сделать? Да ничего. Я улыбаюсь – мечтательно, точно припомнила чудесную сказку. Янвеке до сих пор под гнетом безмолвной угрозы, увиденной во взгляде Науэля. Боится меня и пальцем тронуть. Наверное, в день, когда Науэль бросит меня, Янвеке вобьет меня в пол. Но он уже никогда не сможет вернуть свою власть надо мной. Когда-то я очень его боялась и только немного презирала. А теперь наоборот – мое презрение распростерлось, как море, а страха почти не осталось. Янвеке обесценился, обесцветился и уменьшился для меня. После каждой моей догадки, что происходит в его огромной, тупой башке, после каждой брошенной вскользь ехидной фразы Науэля он еще ничтожнее.

Я считаю минуты. Кажется, громыхают огромные часы: «ТИК-ТААААК!!!» Даже стены содрогаются. Может быть, Науэль подождет меня немного. Может быть, не станет. Или вообще не придет. Что я буду делать в этом случае? Как проживу следующую неделю? Я переступаю с ноги на ногу, как встревоженная собака, затем проскальзываю мимо Янвеке (он отступает с моего пути, довольный тем, что, как он считает, победил), направляюсь к кухне, где достаю из ящика большой нож. Туповат, но сойдет.

Возвращаюсь обратно. Янвеке все еще загораживает своей тушей коридор, но я замахиваюсь на него, и он машинально отступает. Я справлюсь с ним. Он же трус. Он ни на что не годен.

– Ключи! – психопатично выкрикиваю я, и меня начинает трясти.

– Или что ты сделаешь? – настороженно осведомляется Янвеке.

– Увидишь, – я поднимаю руку с ножом.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Какое дерьмо, какое же дерьмище наша замечательная маленькая семья. Науэль прав – брак это просто зло, закрепленное документально. До чего же мы ненавидим друг друга. Никогда не думала, что я способна на такую ярость. А он – я вижу все его мысли, точно картинку на телевизионном экране – готов придушить меня, но страх уголовной ответственности его останавливает. Что печально, меня он не боится совсем, даже с длинным ножом. Я вспоминаю, как он издевался надо мной, пока я была беременной, беззащитной и бесправной, и моя озлобленность достигает новых горизонтов. А за то, что он сделал позже, он действительно заслуживает пары-другой ударов ножом.

Но и я стала черствой. Что он чувствует, сосуществуя с человеком презрительным, отчужденным и холодным? Каждая моя фраза, обращенная к Янвеке, сочится раздражением. Я пыталась не делать обожание, которое я испытываю к Науэлю, одним из орудий в нашей войне, но так получилось само собой. Легкость совращает. Мне достаточно произнести «Науэль», и я закатываю Янвеке в асфальт. Я хорошо изучила Янвеке, но лишь ради того, чтобы выяснить, что ранит его больше. Он тоже знает меня достаточно – как старого врага, и говорит, поразмыслив:

– Ты не сможешь меня ударить.

– А давай проверим, так ли это? – огрызаюсь я.

Тихо, плавно, вдруг отставив свою неуклюжесть, он приближается ко мне, намереваясь отобрать нож. Если Науэль вообще явился сегодня ночью, то уже должен ждать меня на нашем месте.

– Ты не сможешь ранить меня. И никого не сможешь. Это не в твоем характере. Ты не способна даже ответить ударом на удар.

Еще один шаг ко мне.

– Отойди! – взвизгиваю я и бью ножом. Лезвие скользит по коже плоской стороной, не оставляя надреза. Я бью себя снова – по руке ниже локтя, не со стороны вен. На этот раз удается, и из ранки быстро выступает кровь, на которую я смотрю восхищенными глазами, точно на выигрышный лотерейный билет. Янвеке растерянно моргает. – Если я не могу поранить тебя, я порежу себя. Отдай мне ключи!

Спустя десять секунд на моей руке уже три отметины – не глубокие, но крови достаточно много. Вскоре я наберусь достаточно опыта, чтобы написать статью «Режем себя правильно» для журнала «Семейное здоровье». Почему-то я совсем не чувствую боли, и нож теперь входит в кожу легко, как в масло.

На лице Янвеке потрясение.

– Ты до такой степени хочешь уйти?

О нет, я не хочу. Я ЖАЖДУ, и стремление к бегству поглощает меня полностью, меня не хватает даже на удивление – впервые за всю историю наших отношений Янвеке интересуется, чего я хочу. Как будто до него, наконец, дошло, что у меня есть желания. В его глазах непонятная мне тоска. Я помню это выражение еще с тех времен, когда мы были детьми: он приходил с соседнего двора, садился где-нибудь и смотрел на меня – пристально, игнорируя других детей, пока каждый мой нерв не начинал дрожать от напряжения. У его родителей была сомнительная слава самых скандальных людей на нашей улице. Они постоянно орали друг на друга, могли подраться посреди двора. Поначалу мне было жаль Янвеке, и я пыталась быть с ним дружелюбной, какие бы чувства он у меня ни вызывал. Но постепенно у меня появилось слишком много причин для неприязни к нему, чтобы жалость могла сохраниться. Он мог обозвать меня. Или вдруг подойти и ударить. Идиот. Столько лет прошло, а он так и не научился выражать свои симпатии по-другому.

Янвеке сдается и бросает ключ на пол. Подбирая ключ, я замечаю повсюду на полу капли крови. В пределах этого дома даже собственная кровь кажется мне бесцветной. Я выбегаю из дома.

Науэля уже нет на нашем месте, но, пробежав дальше по улице, я нагоняю его. Легкие забросило в горло, я дышу с жутковатыми хрипами, но все равно широко улыбаюсь. Все обретает цвета. Ночь из черной становится синей. Волосы Науэля светлые, как и в прошлый раз. Прокрашены нарочито небрежно, хорошо заметны темные корни. Правое ухо – от мочки и выше – в серебристых колечках. С мочки левого свисает длинная серебристая сережка. Глаза густо обведены, губы высветлены. На нем темно-розовая футболка с большой голубовато-серебристой звездой на груди, темно-синие, предельно обтягивающие джинсы и розовые кеды – это то, что Науэль называет «одеться попроще».

– Как же меня радует твой вульгарный вид! – восклицаю я.

– Как же меня радует твоя нелепая привычка мыслить вслух, – он разглядывает разводы засохшей крови у меня на руке и осведомляется: – Это что?

– Да так… Мой способ морально подавить Янвеке.

– Ты психованная.

Я улыбаюсь.

– Точно.

– Ничего веселого, – охлаждает меня Науэль, и я с недоумением замечаю на его лице выражение неприятного удивления. – Никогда больше так не делай. Если у тебя проблемы с ним, просто проломи ему голову, а не кромсай себя.

– Пустяковые порезы. Они уже даже не кровоточат.

– Все равно. С этого все обычно начинается. А через полгода ты начнешь обклеивать ляжки пластырями, чтобы не пачкать одежду.

– Не преувеличивай. Знаешь, что мне подумалось после всего?

– Ты тестируешь мои экстрасенсорные способности или просто издеваешься?

– Это был риторический вопрос… Янвеке такой потерянный, жалкий. Я уже наловчилась кусать его не слабее, чем он меня. Едва ли с его стороны наши отношения выглядят приятнее, чем с моей.

– Забей. Если он до сих терпит, вместо того чтобы послать тебя далеко и надолго, значит, его все устраивает. Так чего его жалеть? Он вполне благополучен.

– Если я живу с ним и не ухожу, значит, и меня все устраивает, – произношу я с тайной надеждой, что ко мне Науэль проявит сочувствие и возразит.

Но Науэль холоден, как лед.

– Именно.

У него своя теория насчет домашнего насилия и, как ее следствие, ноль сочувствия к жертвам. Мы спорили на эту тему много раз:

– Если сам демонстрируешь уязвимость и готовность получить удар, рано или поздно тебя начнут бить, – заявлял Науэль.

– Некоторых не заботит чья-то реакция, – возражала я. – Они просто бьют. Обычно того, кто слабее. Женщину.

– Если бы очередной несчастной женушке было так плохо, как она говорит, она бы развернулась и ушла.

– А если ей некуда идти?

– Она ушла бы в никуда.

– Да? Ты сам бы решился отправиться спать на лавочке в парке?

– Я так и сделал. Если она остается, значит, она мазохистка, извращенка. Или по еще какой-то причине ощущает себя лучше, находясь в негативной жизненной ситуации. Видишь, человек мучается? Отойди, не мешай, кайф ему не обламывай. Поверь мне, такие вещи, как «быть избитым и униженным утром четверга» страдалец отмечает в своем ежедневнике заранее. Готовится к этому событию. Ждет.

Его высказывания были циничны сверх всякой меры, и, хотя я считала, что в жизни он не такой жесткий, как на словах, мы спорили до хрипоты.

***

Когда я проснулась, машина не двигалась, окруженная тьмой. Приподнявшись, я протянула руку к водительскому сиденью. Никого не было. Бессвязные, панические мысли прошили мой сонный сумеречный мозг, и я вдруг закричала во весь голос:

– Науэль! Науэль!

Передняя дверь распахнулась, и в темноте белесым пятном засияла голова Науэля.

– Чего ты вопишь? – недовольно осведомилась голова.

– Ничего, – быстро ответила я, радуясь, что он не может расслышать частые удары моего сердца. – Ничего. Я просто подумала…

– Что ты подумала? – Науэль уселся на свое место.

– Так, ерунда, – я вымучила неискреннюю улыбку, хотя Науэль даже не смотрел в мою сторону. – Что ты делал?

– Просто бродил поблизости, ноги поразмять. Хорошо, что ты проснулась. Можно включить радио, – он щелкнул по кнопке, и приглушенно зазвучала какая-то нудятина. Науэля наверняка перекосило. – Дерьмо, – прокомментировал он. – Хороших песен на радио меньше, чем серийных убийц на улицах ночного города. Старый я маразматик, забыл главное правило шестнадцатилетних.

– Какое?

– «Прежде, чем угнать машину, проверь наличие в ней магнитолы».

– Почему мы стоим? – с тревогой осведомилась я. – Топливо закончилось?

– Пока нет. Но если не придумаем, где раздобыть денег, то скоро встрянем. Может, ограбить кого-нибудь?

– Не смешно, – сказала я, подумав, что с него станется.

– На самом деле у меня есть идея получше. Видишь свет?

Приглядевшись, я действительно различила вдалеке созвездие маленьких разноцветных огоньков.

– Это фонари на лужайке, – объяснил Науэль. – Если выйти из машины, слышен ритм музыки. У нее вечеринка. Неудачно. Впрочем, все равно.

– У кого – нее? Твоей подруги?

– Ага. Полторы тысячи таких подруг. Какое сегодня число?

– Двадцать седьмое или двадцать восьмое, я думаю.

– Понятно. Не так много осталось.

– Не так много осталось до чего?

Мой вопрос Науэль бессовестно проигнорировал, продолжая перепрыгивать со станции на станцию.

– «Тотальное уничтожение», – вслушавшись в мягкий гитарный проигрыш, удивился он. – Забираю свои слова обратно, не все так плохо с нашим радиоэфиром.

Он запрокинул голову, закрыл глаза, отдавая себя музыке.

– Чего мы ждем? – спросила я, пока он не успел отлететь далеко.

– Когда они напьются и замутнят свои ясные взоры. Мне не то чтобы очень хочется бурных приветствий.

И все. Максимум разъяснений, который он снизошел мне предоставить. Выдох Науэля, прозвучавший как часть музыки, был полон удовлетворения. Я не понимала, зачем ему сомнительные вещества, когда перебор нехитрых аккордов способен поднять его к небесам. Голос вокалиста «Тотального уничтожения» звучал нежно-нежно, будто в противовес агрессивному названию его группы. Я подумала – вот, бывают же чувствительные мужчины, не боящиеся открывать свои чувства. В присутствии источающего ледяной холод Науэля в это едва верилось.

И мы слушали музыку, лениво всматриваясь в мерцающие огоньки. Науэль не произнес ни слова, и, чувствуя его напряжение, я спросила:

– Ты сердишься на меня? Я сделала что-то не так?

Это было жестоко – упрямо молчать, оставляя меня в неведении. Я попыталась бы убедить себя, он всего лишь погружен в музыку, но он даже не сразу заметил, что передача закончилась. Наконец-то он буркнул:

– Идем, – и, прежде чем выйти из машины, сунул в рот две таблетки.

Одолеваемая дурными предчувствиями, я втянула голову в плечи, как испуганная черепаха.

Мы пошли к дому, постоянно спотыкаясь в темноте. По ногам хлестала трава.

– Зачем ты идешь к ней? Она одолжит тебе денег? – поняв, что это очередные вопросы без ответа, я почему-то ощутила себя овцой, ведомой на заклание. – Ну и домина! Она что, богачка?

– Она романистка, – сообщил Науэль уже у самого дома, повысив голос, чтобы я смогла расслышать его сквозь громыхающую музыку. – Вероятно, убеждена, что разбирается в настоящих чувствах. Впрочем, отсутствие излишков интеллекта ей только в плюс. Помогает быть на одной волне с ее невзыскательной публикой. Ее книжонки прекрасно продаются.

Голос Науэля сочился презрением. Впрочем, «романистка» в любом случае звучит лучше, чем «проститутка» или «стриптизерша» – сферы деятельности, обычные для приятельниц Науэля. У чугунных ворот я нерешительно застыла, но Науэль двигался вперед без тени сомнения. Количество машин перед домом впечатляло. Они были расставлены без всякой системы. Одна даже наехала на газон.

– Слуги бы припарковали машины должным образом, но здесь не приём, а просто большая пьянка, и прислугу распустили, избавляясь от лишних ушей, – пояснил Науэль.

Мысль о том, что люди в особняке сейчас все в той или иной степени пьяны, и, следовательно, им не до нас, подействовала на меня успокаивающе. Науэль толкнул дверь, и нас чуть не сбила со ступенек лавина музыкального шума.

Дом, снаружи поражающий своими размерами, внутри оказался беспорядочным и местами вызывающе роскошным. Он находился в состоянии ремонта, и в холле, в центре которого в круглом пруду плескались золотые рыбки, удушливо пахло краской. Заглянув в прудик, я увидела на дне банку из-под газировки.

– Ничего лишнего, – усмехнулся Науэль, разглядывая аляповатые картины на стенах. – Только скромный, располагающий к творчеству, комфорт.

Я была уже достаточно подавлена и спросила:

– Можно я вернусь в машину?

– Нет, – жестко отказал Науэль.

Мой взгляд воткнулся в картину с обнаженной девушкой, лежащей среди сотен персиков. Я печально вздохнула.

Науэль натянул капюшон на голову и вошел в темный зал, сразу втиснувшись во вздрагивающую толпу. Я осталась ждать его в дверном проеме, глядя на беснующихся людей и чувствуя, как тревога раскручивается, будто спираль. Науэль был прав в своем расчете – вряд ли кто-то здесь был в состоянии достаточно вменяемом, чтобы узнать его, тем более в этом тусклом, мигающем красном свете, режущем глаза. Стучащий ритм вызывал желание бежать прочь. Пронзительные женские взвизги били по нервам. Я улавливала запахи пота, духов, алкогольных испарений и чего-то приторно, конфетно-сладкого, от чего меня затошнило. Мне никогда прежде не доводилось бывать в особняках богачей. Сейчас я обнаружила, что, как и в бедных, в богатых домах люди тоже иногда ведут себя как свиньи. Подтверждая мой статус невидимки, меня едва не сбила с ног какая-то женщина, удаляющаяся вихляющей походкой, но больше никто не коснулся меня и взглядом.

Я ждала Науэля пять минут, или двадцать, или даже час, и музыка превратилась для меня в монотонный рев. Но Науэль не возвращался, все еще был где-то там, среди этих жутких, чужих людей, и я поняла, что он меня бросил. Пусть только на время, но не оставил, а именно бросил. Глаза защипало. За что он наказывает меня?

В какой-то момент красный свет сменился на синий, заиграла медленная мелодия, толпа утомленно отхлынула к стенам зала, и я увидела Науэля. Он был уже без пальто, с распущенными волосами, и круглый удивленный глаз, вышитый блестящими нитями на его футболке, ярко сверкал. Науэль потянулся к женщине, целуя ее, и пряди их светлых, одинаково синих в этом освещении, волос смешались. То, как его руки обвивали ее тело, давало понять яснее ясного, что одними поцелуями он сегодня не ограничится.

«Нет, – подумала я отчужденно, – он не останется здесь на всю ночь, он же ненавидит такую музыку». Из обессиленной руки блондинки выскользнул бокал и разлетелся об пол, разбрызгивая золотистые капли. Науэль вздрогнул, отстранился. Отбросив с лица волосы, он посмотрел в мою сторону. Лениво сгреб со стола бокал и направился ко мне. Я ждала его с напряжением, как будто готовилась к удару.

Неохотно вырвавшись из стены звука, он потащил меня, ухватив за предплечье, к лестнице и наверх. Мы поднялись на второй этаж, хотя я предпочла бы покинуть этот дом, и Науэль втолкнул меня в темную комнату.

– Вот, доверяю только тебе, – он сунул мне в руки свой плеер.

– Подожди! – крикнула я его удаляющейся спине. – Ты намерен оставить меня здесь?

– А разве ты не говорила, что мечтаешь о нормальной постели? – спросил он в ответ, останавливаясь на секунду. – Ты ее получила. Располагайся как тебе удобно.

– Науэль…

– Поговорим утром. Или днем. Не знаю, что это будет.

Он ушел, а я осталась как по голове стукнутая. Никогда еще в его голосе и поведении не проступало такое решительное наплевательство на меня. Я нашарила выключатель на стене и, закрыв дверь, прижалась к ней спиной, мрачно рассматривая обстановку. Все в комнате было розовым (холодным бледно-розовым, с примесью бежевого, – любимый цвет Науэля в самом ненавистном ему оттенке). Это была гостевая или что-то вроде. Ни единого тюбика перед зеркалом. Белая (ура!) дверь, наверное, в ванную, и стеллаж с книжками в разноцветных обложках – немного разнообразия в сводящем с ума розовом убожестве. У меня мгновенно возникло подозрение, оправдавшееся, как только я потянула книгу за корешок. С задней обложки на меня смотрело улыбающееся во все зубы лицо женщины со светлыми волосами. Я пробежалась взглядом по остальным книгам. Одно имя повторялось на всех корешках. Ошеломленная, я уронила книжку на пол и отступила от нее на шаг. Когда эта писателка успела? Она штампует по книге в неделю?

Собственное отражение, покачнувшись в зеркале, привлекло мое внимание. Я посмотрела на себя. В серебристо-сером, широкоплечем пальто Науэля я выглядела нелепо. Я сняла его, но лучше не стало. Одежда тут ни при чем. Это я сама источаю неловкость.

Я присела на край покрытой розовым покрывалом кровати, чувствуя себя растерянной и несчастной. За годы знакомства с Науэлем мне не приходило в голову, что он способен отодвинуть меня подальше просто чтобы провести с кем-то ночь. С другой стороны, он нередко пропускал наши встречи. Чем, я считала, он занят? Неотложные дела… Конечно, неотложные. Конечно, дела. У любого случаются неотложные дела в ночь с пятницы на субботу. Я шумно выдохнула и зажмурилась. Чувство обиды было всеобъемлющим и простодушным, прямо как в детстве, когда другие дети забывали о моем существовании. Еще какая-то мысль донимала меня… Я достала плеер, который машинально убрала в карман пальто, вставила в одно ухо наушник и включила. Мое левое ухо слышало песню, нежную, как шерсть котенка. Мое правое ухо слышало грохот и вопли снизу. Мне показалось, моя голова сейчас расколется надвое.

– Ну что я сделала не так?! – вскрикнула я внезапно. Вскочив, я схватила с полки книжку в блестящей целлофанированной обложке и бросила ее на пол.

В эту секунду я была наиболее близка к тому, чтобы расплакаться. Растерянность сменилась злостью и чем-то еще, что я предпочла бы оставить без названия. Мне хотелось побежать вниз, вцепиться в лицо блондинке, строчившей со скоростью сто строк в минуту, завизжать на Науэля, требуя, чтобы он немедленно увез меня из этого дома. Секунду я всерьез обдумывала свое намерение, но в итоге дошла до ощущения полнейшей беспомощности. Это нелепо, глупо и унизительно. И будет так логично с его стороны спросить меня: «Да кто ты мне вообще?»

– Вот именно, кто я, – произнесла я вслух с горькой язвительностью. – Никто.

При падении книжка раскрылась, ее страницы смялись, упершись в пол. Мне стало стыдно. Я нахожусь в чужом доме, без разрешения хозяйки и, скорее всего, без ее ведома. Я даже не уверена, что имела право садиться на эту кровать. Эта книга не моя. И не мне ее портить.

Я подняла книжку и раскрыла ее на первой странице, испытывая давно знакомое приглушенное недовольство. «В день, когда природа создала черты Дамианы, она пребывала в хорошем настроении». Я не знала, как природа, но подозревала, что моя мать была не в лучшем расположении духа, если в попытке отвлечься начала читать нечто вроде этого. Едва ли она наградила меня таким вычурным имечком из романтических соображений. Скорее всего, просто брякнула первое припомнившееся, когда ее спросили, что записать в метрику.

«Ее широко раскрытые глаза, всегда взирающие на мир с детским изумлением, были такого же насыщенно-синего цвета, как море в солнечный день, а губы ярки, как лепестки пионов. Точеный носик дополнял это прекрасное лицо». Да уж, без носика она бы выглядела гораздо хуже. Все же довольно печально, что из традиционного набора романтической красотки мне досталось одно только имя. Хотя… «всегда взирающие на мир с детским изумлением»… она что, идиотка? Она живет в глуши. Что так изумляет ее каждый день? Я рассмеялась притворно весело и закрыла уши наушниками. Я представила, как ладони Науэля скользят по обнаженной спине авторши этого чтива, и поспешила прогнать раздражающее видение. Я должна отвлечься. Пусть даже мне поможет в этом дебилка, застревающая в состоянии абсурдного изумления над каждым забором.

Я прочла виртуозный диалог между героиней и ее наставником. В процессе беседы главная героиня безустанно изрыгала цитаты древних философов. В ненавязчивых комментариях автор обращала наше внимание на уникальный ум героини, что привело меня в озлобление и заставило отправиться на поиски карандаша. Карандаша не было. В бессильной ярости я обыскала всю комнату, даже заглянула под кровать. Наконец в ванной я нашла огрызок голубого карандаша для глаз. Мне хотелось бы развернуться от души, но карандашом для глаз много не напишешь, и я ограничилась тем, что печатными буквами начеркала на полях одно слово: «Попугай». Тупой, повторяющий зазубренные фразы попугай. При чем здесь ум?

Девушка с вялотекущей манерой пения вдруг проснулась и переключилась на исполнение вздрагивающей безумной песенки, и я едва не взвизгнула, приветствуя такую перемену. С появлением главного героя стало заметно веселее. «Самодовольный кретин», – накарябала я. Кассета закончилась, и я перемотала пленку к началу. «Он опустился в кресло, вытянув длинные, стройные, сильные, мускулистые ноги». «Избыток восславляющих прелесть главного героя прилагательных выглядит нелепо», – разошлась я, но карандаш затупился прежде, чем я хотя бы добралась до «героя».

Эти персонажи слишком оторваны от реальности. Их достоинства чрезмерны, а недостатков якобы нет вовсе. Науэль с его красотой хотя бы внешне походил на героя романа. Впрочем, ни в одной книге я не читала про героя, который побывал в постели с представителями обоих полов, причем не всегда выступая в активе.

«Какая тоненькая талия, – подумал герой. – Я мог бы обхватить ее большими и указательными пальцами». М-да. Чтобы обхватить большими и указательными пальцами мою талию, потребуется двое мужчин. Может, у него просто слишком большие руки? Хотя главный герой и подумывал обхватить героиню, та решительно сопротивлялась всем его домогательствам, так как была чиста и непорочна и дожила до восемнадцати, сохранив в неприкосновенности свою талию и прочие части тела. У меня свело челюсти, с такой силой я их стиснула. Я-то была не так невинна. Я бы предпочла, чтобы те двое не ограничились измерением моей талии на пальцах. Или трое. Или четверо. Я совсем озверела. Через двадцать страниц герой уже мечтал о детях, которых родит ему главная героиня (как минимум пять), и я подумала: «Какого хрена! С такими габаритами эта бедная убогая способна разве что выдавить из себя пару ящериц!» Если не переломится надвое уже во время секса…

Я захлопнула книжку, рванула наушники и сгорбилась, запустив пальцы в свои растрепанные волосы. Это все неправда. Придуманные девушки всегда выглядят хорошо, даже затерявшись в раскаленной пустыне, даже погружаясь в трясину, даже с волосами, не мытыми неделю, а мне достаточно не выспаться. Они умудряются срубить оргазм при сексе в любых обстоятельствах и обстановке, несмотря на полное отсутствие предыдущего сексуального опыта, а я едва понимаю значение слова «оргазм» и временами сомневаюсь в самом существовании этого явления. Они так блядски совершенны, их любовь не бывает безответной, и после череды неприятностей с ними неизменно происходит что-то глупое и чудесное. Так, может, в этом все дело? У меня карие глаза и каштановые волосы, я не примечательнее воробья внешне. Я так ужасающе обычна, а с обычными людьми не случается ничего, кроме обычного и будничного. За неприятностями следуют другие неприятности; оставим чудо для принцесс. Единственным чудесным происшествием в моей жизни была встреча с Науэлем. Один шаг из ряда вон. Но если произошло единичное отступление от правил, это же еще не значит, что игра поменялась? Не поменялась. Я вижу это очень отчетливо сейчас, когда Науэль оставил меня, чтобы трахнуть крашеную романистку, живущую в доме с золотыми рыбками. Неудачница. Я застряла в своей постылой безрадостной жизни, как насекомое в цементе. Как я ни дергаюсь, ситуация остается прежней.

В комнату заглянул кто-то, но я не подняла головы. Я еще надеялась на возвращение Науэля полчаса назад, но сейчас уже нет. Было около пяти утра. Музыка внизу стихла в какую-то минуту, а я и не заметила. Я понимала, что не следует обвинять Науэля в своем разочаровании и в том, что он оставил меня на съедение моим дурным мыслям. Но обвиняла. Науэль ушел от меня в красный свет, бросил одну, словно его никогда и не было рядом. Я попыталась объяснить себе, что я была и есть совершенно одинока, это нормально, и никто ничего мне не должен. Я не имею права воспринимать этот поступок Науэля как плевок в лицо. Я сама напридумывала себе невесть что, и только я виновата в своей обиде.

Интересно, а эта осветленная графоманка знает, что такое оргазм?

Не реветь. Ситуация этого явно не заслуживает. И не вслушиваться в тишину, пытаясь услышать то, что меня не обрадует.

Я слонялась по комнате, долго, несколько часов, потом прилегла на кровать и в итоге то ли задремала, то сильно задумалась. Из этого состояния меня вырвали в реальность пронзительные крики.

Накинув пальто, убрав плеер в карман, я вышла из комнаты и пошла на вопли. Гостевые комнаты все или почти все были заняты. Сквозь приоткрытые двери я видела людей, спавших одетыми поверх покрывал, вповалку, храпящих на разные лады. Кажется, скандал потревожил только меня. Коридор повернул. Кричали в самой дальней комнате.

Комната оказалась не заперта, и я вошла. Мое сумеречное состояние сделало меня безразличной к соблюдению правил приличия, да и обстановка в этом доме не способствовала. Эти двое не посмотрели в мою сторону, как будто я была не более чем сквозняком, протиснувшимся под дверью. Кажется, я уже начинала привыкать к тому, что меня здесь не видят в упор.

Полуголый Науэль сидел на кровати. Выражение его лица было не более эмоционально, чем посмертный слепок. Романтичная графоманка стояла напротив зеркала, облаченная в золотисто-бежевую шелковую ночную рубашку с таким глубоким декольте, что я бы не удивилась, заметив в нем лобковые волосы. С растрепанными волосами и расплывшейся от слез косметикой она выглядела не очень хорошо, демонстрируя, что, в отличие от ее героинь, ей сложно оставаться эталоном внешней безупречности, когда ситуация этому не способствует.

– Ты чудовище! – сказала она с придыханием и театрально прижала ладони к груди. – Ты вернулся лишь для того, чтобы освежить мои раны и покинуть меня снова!

Науэль закатил глаза. Выслушивать эти цитаты из любовных романов у него сил не было. Он заглянул под кровать и вытащил свою футболку.

– Не припоминаю, чтобы вчера я обещал остаться, – судя по раздраженно-тоскливой гримасе и механической интонации, он произносил эту фразу отнюдь не впервые за утро, и ему успело надоесть.

– Как ты бесчувственен, – она заморгала, проливая на щеки новые потоки слез.

– Ну да, ну да… – Науэль натянул мятую футболку и зевнул.

Я, человек-невидимка, прислонилась к стене, сосредоточив взгляд на блондинке. Вчера ее модная стрижка и молодящий цвет волос ввели меня в заблуждение, яркое платье и искусственное освещение сбросили ей еще лет десять, но в дневном свете, с расстояния восьми шагов, я заметила, что кожа у нее тусклая, начинающая увядать, а возле уголков рта уже наметились сердитые морщины. По мешкам, набрякшим под глазами романистки, я догадалась, что пьянки для нее обычное развлечение. Ей было около сорока, может быть, сорока пяти, если учесть, какая груда кремов в цветных баночках громоздилась на ее туалетном столике.

Я слушала их диалог, иногда кажущийся монологом, так много фраз летело с ее стороны и так мало лениво цедилось Науэлем – словно для этой женщины ему и слова жалко. Оба смотрелись неприятно, но именно Науэль будил во мне злость, набухающую и тяжелеющую, как наедающийся слизняк. Науэль был сама апатия. Он и не думал оправдываться в ответ на бросаемые в него упреки: за подруг, которых он трахнул; за ночи, которые он обещал провести с романисткой, в итоге потратив на кого-то другого; за бесчисленные неприятные мелочи, обнажающие его к ней равнодушие. Он едва слушал, больше сосредоточенный на попытке пальцами распутать свои волосы. Только посоветовал:

– Не стоит так напрягаться с бодуна.

Мне казалось, я наблюдаю соревнование, в котором бледная зареванная женщина пытается словить приз за лучший укус, а Науэль побеждает, не задумываясь. Они были неравны. Его безразличие раздирало ее до костей. На ее истерики ему было плевать, как и на нее саму в целом.

– Я была пьяна, когда согласилась на постель, – рыдала она.

– Я, к счастью, тоже.

Соприкосновение двух согретых алкоголем тел для Науэля значило не больше, чем соприкосновение с незнакомцами в толпе. Ну потерлись немного, делов-то.

– Ты как кот, – выпалила блондинка со злобой. – Просто как кот, который приходит лишь когда хочет жрать!

Забавно. Меня тоже недавно посещали схожие ассоциации.

Науэль завязал шнурок, дважды. Наклоняясь к кеду, он поморщился от боли. После двух пьяных ночей похмелье все-таки настигло его.

– Если ты меня впускаешь, тебя все устраивает, разве нет? Или ты так ничего и не поняла – ни в прошлый раз, ни в позапрошлый?

Она смотрела на него расширенными, полными ярости и боли глазами. Науэля это не трогало. Его глаза были туманными, как это хмурое утро.

– Я подумала, что за четыре года, прошедшие с нашей последней встречи, ты изменился. Что на этот раз ты искренен.

– Что я могу сказать на это… Нельзя быть такой дурой в твоем возрасте.

– Возраст, – повторила она неестественно спокойным голосом и просунула пальцы под тонкую лямку ночной рубашки. То ли с расстройства, то ли с перепоя, пальцы дрожали. Ее взгляд поднялся к люстре с блестящими хрустальными подвесками и замер. – Нельзя быть таким циничным в твоем возрасте, мой дорогой.

– Я играю со взрослыми. Мне пришлось научиться, – усмехнулся Науэль.

Она прошла мимо него, двигаясь неловко, как робот. Раскрыла свою красную блестящую сумочку, достала кошелек и взглянула на стопочку купюр в нем с таким недоумением, точно не имела понятия, как эти гладкие бумажки здесь оказались.

– Деньги, – произнесла она заторможенно. – Это единственное, что тебя по-настоящему интересует, да?

– Допустим, – безразлично согласился Науэль, надевая пальто.

– Ты вообще способен кого-то любить? Просто так, потому что любишь?

Науэль пожал плечами.

– Наверное. Никогда не проверял, – он застегнул первую пуговицу.

– Возьми, – сказала блондинка кротко и протянула Науэлю банкноты. Я всматривалась в ее глаза – пустые, как стекляшки. Моя спина напряглась.

Науэль сгреб деньги и сунул их в карман.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – осведомилась теперь уже далекая от романтики графоманка, вздрагивая от холода. Ее просвечивающие сквозь тонкую ткань соски стали твердыми, как пули.

Науэль поднялся и потянулся, пронзаемый пристальными взглядами двух женщин.

– Нет.

Я словно перестала узнавать его. Этого длинноволосого высокого парня, лениво рассматривающего свое отражение в зеркале, я видела впервые, хотя это был все тот же Науэль, в свете нового знания о нем преобразившийся в нечто совершенно отвратительное. Конечно, мне все было известно давным-давно, но… оставалось каким-то абстрактным. Слово «проституция» вызывало у меня вполне четкие ассоциации – безнадежность, унижение, стыд, и я не могла соотнести все это с тем, кто безнадежен лишь в своем безграничном высокомерии. Презирающий и тот, кого презирают – это же разные люди, да? Я не могла и представить, что кто-то с такой легкостью совместит в себе обе роли.

В прошлом я неоднократно наблюдала, как Науэль вел себя не очень хорошо, плохо и откровенно паршиво. Но только сегодня я вдруг отчетливо увидела все его изъяны, его самого таким, каким он был: хмурый, сосредоточенный на себе человек, не заботящийся о том, какое впечатление и воздействие его слова и поступки оказывают на людей. Не могу поверить, что когда-то считала его почти совершенным! И я разозлилась на него, впервые в жизни, ужасающе, испепляюще, так что дальше некуда, хотя последнее он сразу опроверг:

– А нет, все же я хочу кое-что сказать… Передай привет мужу.

Блондинка взвизгнула – хрипло, придушенно, и что-то золотистое (расческа, как я потом увидела) врезалось в поверхность зеркала, расплескивая серебряные брызги. Науэль схватился за щеку. Когда он посмотрел на блондинку, его лицо источало злобу, заставившую ее попятиться. Я увидела змей, выползающих из его зрачков, раскрывающих пасти, готовых ужалить, и отступила от стены. «Только попробуй, – подумала я отчужденно, – только попробуй».

Науэль посмотрел на кончики пальцев, пятнышко крови на одном из них. Подняв с пола осколок стекла, заглянул в него, изучая нанесенный ущерб. Ранка на щеке была крошечной, едва заметной, как булавочный укол, но выражение злобы не уходило из глаз Науэля.

– Ты, – выдохнул он сдавленно. – Тебе повезло. Одна царапина, и я бы тебя прикончил. Прямо здесь. Просто вбил бы в этот гребаный ковер.

От него все еще исходила угроза, и я встала перед ним, препятствуя возможному нападению. Он глянул на меня – скользящий не узнающий взгляд, отвернулся, для дезинфекции сбрызнул ранку одеколоном из первого попавшегося флакона и вышел из комнаты.

Блондинка как подкошенная рухнула на кровать. Я оглянулась. Ее волосы разметались по покрывалу, свисая с края кровати.

– Не расстраивайтесь. Пусть уходит, – попыталась я утешить ее. – И вы пишете не такие уж плохие книги. Иногда они даже интересные.

Она не отреагировала.

Выходя из дома, я заглянула в пруд. Одна рыбка плавала кверху брюхом. Главный недостаток золотых рыбок – они легко дохнут. И то же с иллюзиями.

На улице было промозгло и сыро. Тучи опустились низко. Казалось, до неба рукой подать. Науэль ушел далеко, и я побежала, чтобы нагнать его. В руке он сжимал горлышко початой бутылки, к которой иногда прикладывался – где успел прихватить? Подошвы моих ботинок скользили по влажной траве, усыпанной листьями. С раскачиваемых ветром веток летели холодные капли. Какая дикая, навевающая тоску местность. Не считая особняка нашей романистки, ни единого дома вокруг. Только потемневшие облетающие заросли. Я бы с ума сошла жить здесь.

– И как ты себя чувствуешь? – спросила я ледяным тоном и щелкнула зажигалкой, прикуривая.

– Нормально, – отозвался он, не глядя в мою сторону. – Хотя утро для меня не лучшее время суток.

– Вижу, ваша милая беседа не произвела на тебя особого впечатления.

– Нет.

Мы поднялись на взгорок, и я увидела нашу машину – притаилась в зарослях, как зверек. Выглядела несколько затрапезно, но зато стала заметно чище после ночного дождя.

– А на меня произвела.

– Вот как? – формально-вежливым тоном произнес Науэль.

– Это было отвратительно. По-настоящему мерзко.

– Говорят, людям нужны как позитивные, так и негативные переживания, – Науэль перепрыгнул через лужицу дождевой воды и сделал большой глоток из бутылки.

Я не знала, как начать, и вонзилась взглядом в его спину. Мне хотелось отчитать его как испорченного ребенка. Мне хотелось накричать на него как на взрослую, вполне сформировавшуюся скотину. Но я сказала только:

– Я разочаровалась в тебе.

– Это закономерно, – согласился Науэль. Он не шел на конфликт. Он намеревался оставить меня с моим кипящим негодованием, ускользал от меня, как скользкая рыбина.

– То, как ты разговаривал с ней…

– Это то, чего она заслуживает, – неосторожно завершил Науэль, и я наконец-то взорвалась.

– А чего ты заслуживаешь? Сможешь ли ты хамить меньше обычного, даже если очень постараешься? Неужели тебе настолько плевать, что ты задеваешь чьи-то чувства? Это было необходимо – уходить таким образом? И ты действительно избил бы ее из-за ерундового пореза?

Науэль остановился. Наконец сровнявшись с ним, я увидела в его глазах холодную озлобленность.

– Может быть, нет. Может быть, да. Ни одна из этих тварей не смеет портить мне лицо.

Мы дошли до машины, и Науэль прислонился к ее красному боку, не обращая внимания на усеивающие металлическую поверхность дождевые капли. Я обнаружила, что совсем смяла свою сигарету, и выбросила ее.

– Давай закончим с этим побыстрее, – предложил Науэль, прижимая к животу бутылку. Температура как будто бы опустилась на несколько градусов, такой холод от него исходил. – Что тебе нужно прояснить? Нет, я не чувствую себя виноватым. Последнее, что волнует меня в этом мире – это чувства стареющей сучки, к которой ты по наивности своей пожелала проявить сочувствие. Не траться и не смеши меня. Она не нуждается в твоих переживаниях. Она устроилась как нельзя лучше, удалившись от нотаций мужа и забросив подальше детей. У нее все прекрасно в ее обители, где фантазия ее воспаряет к небесам, рождая новые искрящиеся сюжеты, пока она напивается каждый день, собрав в доме сброд со всей Роаны, а ее книги пишет кто-то другой. Иногда ей требуется встряска и немного страданий, и она согласна заплатить вдвое, если вместе с еблей ей предоставят сердечную рану. Сейчас, наистерившись вдоволь, она довольна и счастлива, как насосавшийся вампир, но все равно считает меня мразью, – Науэль отпил вина. – Хотя чего это я. Стоп. Похоже, я оправдываюсь или вроде того, – он рассмеялся. – Вот уж не собираюсь.

– А что ее муж?

– Что ее муж? – повторил Науэль, округляя глаза. – Он предложил ей сделку – любые оргии в обмен на отъезд из Льеда, где она благополучно позорила своими выходками и себя, и его.

– Почему же они не разведутся? – спросила я, шокированная.

– Потому что она же типа пишет романчики, воспевающие любовь и семейные ценности. И хорошо на них зарабатывает, между прочим. За щедрую плату ее муж согласился еще некоторое время потерпеть свой унизительный статус. – Науэль усмехнулся. – Вот так. Ты ничего не понимаешь в этом мире, – он поставил пустую бутылку на землю и открыл дверь машины. Потянулся внутрь. – Иногда слезы – вода. И даже если… О чем она думала вообще? – выпрямившись, он посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом, гладя кончиками пальцев крышечку маленькой склянки с таблетками. – Даже будь ее чувства ко мне реальными, неужели она считает, что моя привязанность ей по карману?

– Какой же ты кретин, – произнесла я почти беззвучно. Науэль снял со склянки крышку. Мое раздражение взметнулось маленьким взрывом, и я со всей силы ударила его по руке. Склянка отлетела в сторону, рассыпая таблетки. – Хватит! – закричала я. – Мне тошно тебя слушать!

Морщась от боли, Науэль потряс рукой.

– И мне противно видеть, как ты глотаешь эту дрянь, – сказала я уже тише.

Оцепенев, Науэль рассматривал меня со столь откровенным удивлением, что в другое время я была бы польщена.

– Чокнутая.

У меня скривились губы. Науэль вырвал из моих холодных пальцев пачку сигарет и зашвырнул ее в кусты.

– В расчете, – сказал он ровно.

Я смотрела на него то ли очень жалобно, то ли очень злобно.

– Думаешь, я полезу за ней в грязь? – истерично спросила я. – Ну уж нет, я не опущусь до этого даже ради сигарет. У меня есть гордость.

– А у меня нет, – пожал плечами Науэль и начал собирать таблетки с раскисшей земли. Похоже, он утратил последнюю брезгливость.

Глядя на его согнутую спину, я обнаружила, что глаза застилают слезы.

– Ты продал себя, как овцу, – бросила я сквозь ком в горле.

Эта фраза прозвучала, и только тогда я осознала, что я сказала. Науэль замер. Посмотрел на меня снизу вверх. Мне стало жутко. Он имел возможность ответить, напомнить мне о самом постыдном моменте моей жизни. А ты отдала себя, как овцу. Обменяла на кров и пищу. Я увидела в его глазах, что он вспомнил об этом, и была почти уверена, что он выскажется. Но он промолчал и сунул в рот таблетку, предварительно вытерев ее о рукав.

– Не надо этого взгляда, как будто я тебя убиваю. Я всего лишь не хочу врезаться во что-нибудь или кувыркнуться с обочины. Без таблеток меня просто вырубит.

– Ты проебал свою возможность выспаться, – сказала я не без злорадства.

– Я проебал ее трое суток назад, – ответил Науэль бесстрастно. – Возвращаясь к твоему вчерашнему вопросу. Нет, люди не меняются к лучшему. Напротив, становятся еще хуже – если что-то начало гнить, оно догниет, уж будь уверена. И все эти надежды, эта самоуверенность, что ты сможешь исправить кого-то… это просто глупость.

С бессильным гневом посмотрев в его глаза, я обнаружила в них сосредоточенное, изучающее выражение. Мне вспомнилось, как он отсматривал запись с репетиции его последнего спектакля: внимательно, молча, кусая костяшки пальцев, отслеживая свои движения в стремлении выявить каждую, пусть мельчайшую, только ему заметную ошибку. Я осудила его и кричала на него – он не сердился и не защищался. Возникло ощущение, что даже если я вцеплюсь ногтями в его драгоценное лицо, он продолжит свое безучастное наблюдение.

– Что это за спектакль? – спросила я. – К чему?

Науэль поднял руки, стягивая свои грязные, спутанные волосы в узел. Я вдруг заметила, что тени под его глазами сгустились до темно-фиолетового цвета. Он как будто бы еще похудел, и кожа на скулах обтянула острые кости.

– Выглядишь отвратительно.

– Спасибо, я стараюсь. Поехали, – он сел в машину.

Я забралась на заднее сиденье – подальше от Науэля. Колючие кусты за окном были остры и угрюмы, как мои мысли. Почему-то представились волосы блондинки, рассыпанные по покрывалу. Тонкие, с серебристым блеском, нити. Я подумала: может ли быть так, что я действительно ничего не понимаю в этом мире? Может ли быть так, что слезы некоторых людей – вода? Мои всегда были горючими. Я не знаю…

– А я же только оговорилась, – устало пробормотала я. – Все дело в воробьях, верно? Та моя фраза… спровоцировала тебя на все это. Ты псих, – сказала я громче.

– Да.

Я расплескала свои едкие чувства. Внутри оставалось только одно, которое я ни за что не решилась бы высказать – жгучее, разъедающее, как кислота. Ревность.

5. Фильмы ужасов и порнография

You've got me wandering why

I like it rough.

Lady Gaga, “I Like It Rough”

Наверное, мы должны были есть соль, но предпочитали пить что-нибудь бодрящее, и вот результат: шесть лет я ходила на цыпочках, боясь вызвать его негодование, а сегодня осудила, накричала, зашвырнула его нежно любимые таблетки в грязь… и что в итоге? Науэль прогнал меня прочь, как я и опасалась? Нет, и как будто бы даже чувствует себя виноватым.

Я молчала и все еще злилась на него, изо всех сил старалась продлить это состояние, но уже чувствовала утомление. Прогоняя тишину, Науэль включил радио, но не слушал его – если бы слушал, давно бы взвыл от того, что там крутили. Болтался в каких-то мыслях. Я отдала бы собственную голову за возможность забраться в ту, что на его плечах. Мне хотелось курить и шоколадку (больше, конечно, курить). Гордость уже не казалась таким уж ценным качеством. Удобнее без нее, разве нет? А дорога тянулась и тянулась – полоска серого асфальта, разделенная надвое белым пунктиром. Сизые зеркальца луж, унылые лесопосадки по обочинам… тоска. Мне все же хотелось бы уже приехать куда-нибудь.

Когда спустя полчаса мы добрались до бензоколонки и вереницы пыльных магазинчиков, я потребовала приказным тоном (для чего мне понадобилась некоторая храбрость):

– Купи мне сигарет.

Не то чтобы я всегда мечтала о власти над ним (хотя…), но мною двигал неудержимый интерес изучить границы моего новоприобретенного могущества. Кивнув, Науэль вышел из машины, и в мою глупую голову немедленно вторглись неуместные мысли, за которые я уже успела получить по носу. Я с досадой прогнала их. Хватит. И все-таки странна эта покорность с его стороны… Для того, чтобы развизжаться, ему обычно хватало и меньшего повода. Я пронаблюдала, как он идет по автозаправке, светловолосый, высокий, хрупкий и длинноногий, и подобрела к нему еще чуть-чуть. На красивых людей сложно сердиться. Это отвратительно и несправедливо, но это правда. Чтобы подогреть свое недовольство, я попыталась вспомнить черные холодные часы, что провела возле столба, дрожа и впустую ожидая Науэля. Но теперь, когда Науэль постоянно был рядом со мной, невзгоды прошлого выцвели и растеряли весь смысл, как листы старой газеты.

Науэль вернулся с облаченным в оранжевый жилет пареньком, пальцем указал ему на нашу машину и снова пропал из виду. Во время заправки невыносимо запахло бензином. Науэль вернулся минут через пятнадцать с двумя пластиковыми стаканчиками кофе и пакетом, подвешенным на запястье. Сигареты он мне купил, но не те.

– Это детский вариант? Я не курю легкие. И ароматизированные.

– Сегодня куришь, – отъезжая от заправки, возразил Науэль твердо, но с примирительной интонацией.

Припарковав машину на обочине, он достал из пакета упаковку пончиков и бутылку квази-йогурта – из тех, что хранятся по три года.

– Это лучшее из того, что там было. На остальное и вовсе страшно смотреть, – он как будто бы снова оправдывался. Значит, чувствовал себя виноватым? Хм…

– Я не буду есть еду, купленную на грязные деньги, – заявила я, и у Науэля глаза полезли на лоб.

– Грязные деньги? Аннаделла, ты пересмотрела сериалов про мафию. Деньги не бывают грязными. Если только в буквальном смысле.

– Ну-ну. У меня другое мнение, – я скрестила руки и враждебно посмотрела на покупки, которые Науэль сложил мне на колени. – Я не буду это есть.

– Твой живот урчит громче мотора.

– Я скорее умру от голода, чем предам свои принципы, – опрометчиво заявила я, и Науэля перекосило.

– Осторожнее с бессмысленным пафосом. От сигарет ты тем не менее отказываться не стала.

– Сигареты ты мне должен. Ты же выбросил мои.

На самом деле просто мое желание курить превосходило голод, и Науэль это прекрасно понимал.

– Если так называемые «грязные» деньги тебя не устраивают, вычтем плату за твой обед из той сотни, что у нас оставалась до посещения моей щедрой подружки.

Мой желудок предательски сжался, вынуждая сдаться. Я надкусила пончик, пытаясь не демонстрировать голодную жадность, и во рту расплылась вишневая сладость. Рассматривая белое тесто с вытекающим красным сиропом, я вспомнила, как однажды в клубе Науэль укусил за губу парня, подошедшего его поцеловать («Маленькое предупреждение, мой сладкий: если у тебя есть ко мне претензии, впредь высказывай их мне в глаза»). Науэль мстителен. Черта характера, способная довести до беды.

Науэль надорвал пакет кукурузных хлопьев. «Как чудесно в его рационе сочетаются таблетки и сладости», – подумала я и, быстро расправившись со вторым пончиком, отодвинула от себя йогурт, решив, что свою сотню уже проела. Было бы эффектнее выкинуть йогурт в окно, но совесть не позволяла мне мусорить, а экономность – выбрасывать годную еду.

– Слушай, бензобак-то мы залили на грязные деньги. Как ты теперь поступишь?

Я сама улавливала всю абсурдность ситуации, но мне нужно было что-то ответить:

– Езжай медленно, а я пойду рядом пешком. Должна же я как-то отстаивать свои убеждения.

– Я не знаю, – Науэль дернул плечом. – Можно отстаивать их менее обременительно. Напиши плакат.

Вот объясните ему, что такое плохо. У меня никогда не получится.

Он жевал все медленнее и вскоре совсем перестал. Я уже чуть было не предположила, что он таки задумался о своем поведении, но он сказал:

– Полночь. Что бы это могло значить? Я сломал себе голову.

Я пожала плечами.

– А ведь я должен знать, – Науэль завел машину.

Пока Науэль скрипел мозгами, я курила одну сигарету за другой, что почему-то доставило мне куда меньше удовольствия, чем ожидалось. Фантазий о Науэле значительно поубавилось, но их места пустовали, и среди гулкой незаполненности все остальное казалось совсем никчемным. Мы так и будем перемещаться из точки в точку, без какого-либо смысла?

– Смысл есть в любом перемещении, – сказал Науэль. – Ты опять разговариваешь сама с собой.

– И что я сказала? – насторожилась я.

– Ничего, кроме того, чему я возразил.

– А, ну да, – протянула я (дура, однажды такое ему выболтаешь, что он сбежит от тебя, сверкая пятками). – Так уж и в любом? Мы сейчас похожи на мух, тупо бьющихся в стекло возле раскрытой форточки.

– Это называется рефлекс двигательной бури.

– Чего? – я щелчком отбросила окурок, целясь в большую лужу на асфальте, но промахнулась.

– Примитивная защитная реакция. Когда насекомое попадает в неопределенную и потенциально угрожающую ситуацию, оно начинает совершать множество хаотичных движений, некоторые из которых могут случайным образом сработать. В стрессовых ситуациях и высокоразвитые существа склонны вести себя сходным образом.

– И что все это означает?

– Что если муха будет долбить в окно достаточно долго, она, скорее всего, в какой-то момент вывалится в открытую форточку.

– То есть главное – просто продолжать что-то делать?

– Ну да. Плюс немного везения.

– Способ не назвать высокоэффективным. И я не верю в удачу. Удача – это точно не про меня.

Науэль пожал плечами («Кто знает») и протянул мне шоколадку.

– Хочешь?

– Нет, – буркнула я, вспомнив, что все еще злюсь на него.

– Я же знаю, ты хочешь, – протянул Науэль сиропным голосом, и я подумала, что людей надо арестовывать за повышенную концентрацию сексуальной притягательности. Они беспокоят общественность.

– Хотела, но теперь не хочу, – я мрачно нахмурилась.

Во взгляде Науэля мелькнуло беспокойство, но затем его внимание переключилось на что-то впереди.

– Эй! – вскрикнула я, от резкого торможения едва не ударяясь лбом о ветровое стекло.

Но Науэль уже выскочил из машины.

– Круто! – крикнул он, показывая на что-то, и рассмеялся.

Я вышла из машины. Слева и справа от дороги высились два рекламных щита. На одном была реклама нового большого продуктового магазина – девушка с пронзительным намекающим взглядом засовывала в рот банан. На втором Науэль продвигал фильм «Бинго» – запрокинув голову, он сжимал губами дуло пистолета. Близость девушки, сосущей банан, усиливала сексуальный подтекст постера к фильму. Неудивительно, что Науэль был в таком восторге – он обожал гротеск. Губы Науэля-Бинго покрывала ярко-красная помада. Размазанная по подбородку, она походила на потеки крови. Меня передернуло.

– Какая жуткая фотография.

– Ага. До того в стиле Стефанека, точно он вернулся с того света.

Кажется, Науэль впервые произнес при мне это имя. Стефанек был режиссером, фотографом и, судя по его работам, дурным на голову. Он погиб совсем молодым, и пресса любила громоздить ответственность за его смерть на Науэля. Порой мне хотелось задать Науэлю несколько вопросов, но с того самого вечера, когда я нашла газету в почтовом ящике, я не решалась заговорить об этом. Сам Науэль тему избегал. Я предполагала, что он просто не желает погружаться в неприятные воспоминания.

Как и вызывающие, откровенно садистские фотографии Стефанека, Бинго приковывал к себе внимание почти насильственным образом. Он подавлял меня и не вызывал симпатии, даже обладая лицом Науэля, или, может быть, как раз по этой причине. Бинго как будто олицетворял собой его худшие черты.

– Хотя сейчас я категорически не нуждаюсь в дополнительном внимании, но все равно с нетерпением жду выхода фильма. Фильма, – повторил Науэль после короткой паузы и замер. Его рот приоткрылся.

Я смотрела на Науэля, ожидая объяснений.

– Вот маньяк, – пробормотал Науэль. – Да у него видеотека на тысячу кассет. Это для него они все особенные, а я как должен упомнить?

– Это ты к чему?

– Это я к полуночи, – Науэль запрыгнул в машину и поторопил меня: – Поехали.

Он тронулся с места так стремительно, что на этот раз меня отбросило уже в противоположную от ветрового стекла сторону.

– Его самый любимый фильм называется «Полночь».

– И ты вспоминаешь об этом только сейчас? Название любимого фильма человека, с которым ты два года прожил.

– Никогда не обращаю внимания на такие вещи. Да и фильмец, на мой взгляд, так себе.

Я промолчала, угрюмо вжимаясь в кресло.

– Хватит уже дуться на меня, – неожиданно потребовал Науэль.

«Ага, задевает!» – возликовала я.

– Я же ничего тебе не говорю.

– Вот именно. Ты холодно молчишь.

Мне хотелось возразить, что холод моего молчания не сравнится с его собственным, но я сдалась и спросила:

– Тебе это мешает?

– Нет.

Я отвернулась, пряча улыбку. Если я могу задеть его, значит ли это, что я значу для него хоть что-то? (Не начинай.) Дорога уносила нас вперед, узкая, но гладкая, как шелковая лента. Мимо и навстречу спешили машины. Никому не было до нас дела. Вот так бы и оставалось. И все-таки, почему Науэлю так далась загадка Эрве? Ну разгадает он ее, и что? Ничего. Его заявление, что он еще разберется с теми, кто все это затеял, нелепо. Один человек против людей с оружием.

Хотя у Науэля тоже есть оружие. Я похолодела.

Науэль включил радио. Снова крутили что-то мерзопакостное. «Выключи, выключи», – мысленно взмолилась я. Моя до того невнятная, приглушенная тревога проявила себя. Удерживая руль одной рукой, Науэль кусал костяшки другой и не выключал.

Город, в который мы прибыли около полудня, для меня так и остался безымянным. Тесные, грязноватые улицы будили мрачные чувства. Я часто слышала, что столичный Льед и остальная Роана – это как будто две разные страны. Теперь я могла оценить различия своими глазами. В Льеде только в самых злачных районах дома выглядели такими обшарпанными.

– А сегодня теплее, чем вчера, да? – уточнил Науэль, который уже исчерпал все темы, пытаясь меня разговорить.

– Вроде, – неохотно ответила я. Злость совсем выветрилась, но в сердце торчала колючка, а боль не делала меня разговорчивее. Упорство Науэля только раздражало. Вчера он оттолкнул меня от себя, сегодня пытается приблизить. Нет уж, хватит меня двигать.

Науэль рассматривал вывески. Заметив видеопрокат, остановил машину.

– Фильм старый. Здесь у нас больше шансов найти его, чем в магазинах.

Конечно-конечно, надо искать этот дурацкий фильм. Трепыхаться зачем-то.

– Я не останусь в машине, – заявила я.

Посмотрим, сколько минут она простоит среди торжествующего социального упадка, прежде чем безнадзорные подростки угонят ее для расслабляющей поездки с летальным исходом.

Науэль взял пакет из-под нашего обеда, вышел из машины и, обернув пакетом руку, открыл капот.

– Что ты делаешь?

– Убираю лишние детали.

– Там есть лишние детали? – удивилась я.

– Да. Много, – завернув извлеченную деталь в пакет, Науэль убрал ее в карман. – Теперь я уверен, что мы найдем эту колымагу там, где оставили. Пошли.

В видеопрокате на нас набросилась музыка, совершая акт насилия с нашими ушами. Подслеповато щурясь, скучающий парень за стойкой смотрел фильм. Музыка ему не мешала. Натужный вокал смешивался с воплями девицы из телевизора. Я глянула на экран – раскрытые глаза и рот, сверкающий нож и брызги крови.

– Никогда не понимала, почему людей привлекает такое, – заявила я Науэлю.

Мы как раз остановились возле стеллажа с фильмами ужасов. Наверняка здесь было несколько с участием Науэля. После того, как люди просекли, что кого играет Науэль – тот и маньяк, ему пришлось сменить амплуа злодея на роль мальчика-который-много-трахается-а-потом-дохнет. «Просто людям приятно видеть меня голым, и еще приятнее наблюдать, как меня убивают», – пояснял Науэль. Я вспомнила эпизод, где герою Науэля отсасывала какая-то девица, и в это время его ударили ножом в спину. Он выплевывал кровь, но в его глазах бесновались искорки удовольствия. Науэлю тоже нравилось умирать.

– Я люблю ужастики. Чего в них плохого?

– Довольно странно наблюдать за смертью других людей ради развлечения, да еще и похрустывая чипсами при этом. Это неправильно и цинично.

– Но смерть же не настоящая, – Науэль взял одну коробку и прочитал описание фильма на обороте. Коробки были пустыми (защита от воров), обляпанными наклейками: оранжевыми с ценой за сутки, трое; белыми с номером кассеты в видеотеке.

– В любом случае смерть – это слишком серьезно, чтобы пялиться на нее, пытаясь подкрасить серый вечер.

– Ты слишком заморачиваешься, Аннаделла.

– И мне не нравятся твои роли, – сказала я после заметной паузы. Мне давно хотелось это высказать, и, раз уж сегодня мы в ссоре, можно рискнуть. – Они всегда связаны с сексом и смертью.

– Да ладно, – он улыбнулся мне в стиле «привет, детка». – Я весь секс и агрессия. Мои роли мне соответствуют.

Я мотнула головой.

– Нет, я хотела сказать, что… Они вызывающие и примитивные. Ты заслуживаешь лучшего. У тебя есть ум, талант. Ты сложнее… – я закусила губу, вот теперь почему-то уверенная, что рассердила его.

Науэль перешел к стеллажу с ретро.

– Мои маньяки весьма хитроумны, ты не согласна? – с холодным спокойствием возразил он.

– Пусть так. Дело не только в этом.

– А в чем еще?

Я храбро выдохнула.

– Я думаю, что сейчас в головах у людей полный разгром. Все так растеряны… запутались, не знают, что хорошо, что плохо. Твои роли и выступления на телевидении усугубляют ситуацию.

– Предлагаешь мне прикинуться девственником и нести целомудрие в массы? Ты слишком серьезна. Вот этот фильм, «Полночь», – он взял нижнюю из стопки коробок и направился к стойке.

– Фамилия, номер бланка, – скрипучим голосом робота потребовал парень за стойкой, не отрывая прищуренного взгляда от экрана телевизора. У него были выпуклые, водянисто-серые глаза, похожие на стеклянные шарики. Угрюмый и неопрятный, одетый в футболку с нарисованным на ней лохматым страшным пауком, он не понравился мне сразу.

– Я не зарегистрирован здесь.

– Ага, – экран его прямо-таки гипнотизировал. – Документы – паспорт или водительское удостоверение.

– Не с собой.

– Тогда гуляй, – на экране кто-то зашелся в крике, почти сразу сменившимся бульканьем. Парень растянул губы в улыбке. Его лицо выразило тихую, безмятежную удовлетворенность. Да, он был мне решительно неприятен.

Науэль молча положил на стойку синюю тысячную купюру.

Парень наконец-то соизволил повернуть в глазницах свои стеклянно-блестящие глаза и наклонился к стойке, близоруко присматриваясь к банкноте. Меж его темными волосами, склеенными гелем в отдельные пряди, некрасиво белела кожа.

– Ты что, подкупить меня хочешь? – выдал он тоном оскорбленного величия.

Науэль вскинул брови.

– Эта задроченная кассета стоит втрое дешевле.

– Эй, парень, ты думаешь, ты меня купишь?

Науэль выставил вперед ладони.

– Тебя мне и бесплатно не надо.

Парень внезапно обиделся. К его сизым, плохо выбритым щекам прилила кровь.

– Пожалуйста, – сказала я быстро, – не будем устраивать бурю в стакане воды. Нам очень нужен этот фильм. Не лучше ли договориться так, чтобы все остались довольны?

Стеклянноглазый с шумом выдохнул воздух, устремил свирепый взгляд на Науэля, приготовился высказаться… и замер в изумлении, зияя распахнутым ртом. На влажном розовом языке блестела серебряная сережка.

– Это ты, – потрясенно протянул он, выйдя из ступора, на что Науэль отреагировал немедленным:

– Нет, – и отступил на шаг.

– Это ТЫ! – взвизгнул парень.

Науэль тревожно огляделся по сторонам. Нам повезло: в зале не было других посетителей.

– Я тебя вижу первый раз в жизни.

– Зато я видел тебя тысячу раз, – возразил парень.

– Ох, иди ты в жопу, – вздохнул Науэль.

– Да, это точно ты, – счастливо рассмеялся парень.

Науэль был неизменно груб со своими фанатами. Однажды я решилась спросить его, как он может так относиться к людям, восхищающимися им, но Науэль только раздраженно сунул руки в карманы и буркнул: «Какое мне дело». Но в данном случае я не испытывала к парню сочувствия. Они друг друга стоили.

– Ладно, – неожиданно сдался Науэль. – Если это я, ты отдашь мне гребаную кассету?

– Ну нет, ты же сразу уйдешь, – в голосе парня почтительность смешивалась с навязчивостью. Я уверена, услышав эту фразу, Науэль подумал о пистолете. – Я слишком долго мечтал о том, чтобы увидеть тебя наяву, поговорить с тобой. Я даже начал раздумывать, как бы мне до тебя добраться.

– Звучит угрожающе, – Науэль закатил глаза, пытаясь придумать что-то достаточно саркастичное, но его отравленный алкоголем и таблетками, нуждающийся в отдыхе мозг не спешил проявить себя.

– Я смотрел все твои фильмы, абсолютно все…

– Я был в них одетым? – вяло осведомился Науэль.

– Частично.

– Значит, не все, – во взгляде Науэля читалась тоска.

– Первый раз я увидел тебя в «Вопле». Меня как будто мордой об стол шибануло, прямо звезды из глаз – вот, таким я хочу быть, и забить на все фуфло!

– Он имеет в виду, что резко пересмотрел свою экзистенцию, – кисло пояснил для меня Науэль. – Твою мать, отдай мне кассету, и я уйду.

Стеклянноглазый так и взвился. Когда он закричал, изо рта полетела слюна, и Науэль демонстративно отступил еще на шаг.

– Ты уже говорил так, в «Выстреле в затылок»: «Отдай мне паршивый бриллиант, и я уйду»!

– Блядь. Не напоминай.

Стеклянноглазый потянулся к нему. Науэль отодвинулся.

– Это правда, что когда вы снимали «Падальщика», вас преследовали неприятности?

– Первое и последнее несчастье, касающееся этого фильма, это сценарий.

Стеклянноглазый тяжело задышал, оттопыривая нижнюю губу, и мне стало не по себе. Его глаза двигались слишком быстро, пальцы обхватили край стойки с такой силой, что костяшки побелели. Проблемы этого парня затрагивали не только его вкусы в кинематографе.

– О-о-о, – выдохнул он. – Это должно было случиться. Я заслужил того, чтобы встретить тебя. Я старался, менялся с каждым днем, становился все больше как ты.

– А то тебе известно, какой я, – буркнул Науэль. Теперь он не спешил уйти. Его взгляд, в котором раньше не читалось ничего, кроме презрения, стал изучающим, настороженным, цепким.

– Я знаю о тебе все! – крикнул парень за стойкой.

– Тогда скажи, какого цвета у меня трусы, – предложил Науэль. – Что означает весь этот бред, «менялся», «как ты»?

– Твое появление – знак судьбы. Я понял все правильно – я не как они, эти… мыши, что забиваются в норы. Я как ты, мы из одного источника.

– Какого такого блядского источника?

Стеклянноглазый опустил веки, оставив узкие щелки.

– Мы люди ночи, как ты нас назвал.

– Чего? – у Науэля глаза полезли на лоб.

– Ты сказал так в «Остывшей крови».

– Тупое мочилово про вампиров… цитировать и цитировать, но не в твоей кретинской пафосной манере… За кого ты меня принимаешь?

Пытаясь приблизиться к Науэлю, парень прижался животом к стойке.

– Ты высказываешь циничные, безобразные вещи. Ты ни к кому не привязываешься и с легкостью выбрасываешь людей из своей жизни. Мне нравятся твои сарказм и мрачность, то, как ты расправляешься с этими жалкими овцами, лишь только они почувствуют себя в безопасности. Ты тот, кто может позволить себе быть свободным, тот, кто вознес себя над ничтожностью и ничтожными. Кто нашел в себе силы, чтобы отвергнуть их условности, и смелость, чтобы раскрыть мрак своего сознания.

– Придурок. Я изображу из себя все что угодно, если мне достаточно заплатят.

– Ты не должен притворяться, – улыбнулся Стеклянноглазый. – Это не просто роли. Я знаю. Но их ты ловко обманул – им и в голову не приходит, что твои монстры, убедительность которых они объясняют талантом, для тебя всего лишь возможность показать свою истинную суть…

– Вот прямо не знаю, после всего, что ты наговорил, считать себя хорошим актером или плохим, – пробормотал Науэль. – Но про тебя мне все ясно. Чувак, у тебя понос вместо мозгов. Что бы я там не ломал из себя на экране, это не имеет отношения к моей реальной личности. Так на кого ты хочешь быть похожим? На позера из ящика?

Стеклянноглазый упрямо мотнул головой, и меж его челюстями мелькнула серебряная сережка.

– Почему ты не раскрываешься мне? Почему не признаешь, что это не игра?

– Что – не игра? То, что я говорю с целью взбесить общественность?

– Нет, я понимаю, что на телевидении ты притворяешься. Телевидение – дерьмо, – скривился Стеклянноглазый. – И понимаю, что в фильмах ты воплощаешь придуманных персонажей. Но… даже если убийство срежиссировано, взгляд убийцы нельзя подделать.

У Науэля наконец-то сдали нервы.

– Да что ты несешь! – взорвался он. – Совсем рехнулся среди своих тупых киношек. Думаешь, я на самом деле ночи напролет гоняюсь с ножом за блондинками?

Стеклянные глаза замерли на лице Науэля. Парень улыбнулся тихой улыбкой заговорщика: «Я все понимаю, мы вынуждены притворяться, но нам – мне и тебе – известна правда».

– Я читал рассказ глупого мальчишки-фотографа о том, как ты заставлял его покончить с собой. Ты говорил ему, что тебе нравится терзать его, что его кровь – как сладкий сок для тебя. Что ты счастлив его мучить.

– Даже если… В своем рассказе он был волен понаписать любые бредни, – возразил Науэль. Опустив голову, он посмотрел на Стеклянноглазого исподлобья – решительно и злобно, как будто наконец признал в нем серьезную угрозу.

– Пошли отсюда, – попросила я, дотрагиваясь до его рукава. – Поищем фильм в другом месте.

– Мы уже его нашли, – произнес Науэль, надавливая на каждое слово.

– Попробуй убедить меня, что это неправда, – Стеклянноглазый улыбался. Я почувствовала, как на моем лице проступает страх. – Скажи, что на самом деле ты никого не убивал, своими руками или косвенно.

Я перевела взгляд на Науэля. Его губы были плотно сжаты. «Ответь ему, – мысленно попросила я. – Не позволь взвалить на тебя этот чудовищный груз». Прошло секунд тридцать, нарушаемых лишь рокотом проезжающих за окном машин, и даже забытый всеми телевизор не издал ни звука. «Почему ты не возразишь?» – удивилась я. Науэль не размыкал губ. Под ногами героя фильма хрустнула веточка. Когда из телевизионного динамика раздался вопль, мы вздрогнули, все трое.

Улыбка Стеклянноглазого ожила, растянулась шире.

– Ты такой, каким предстаешь в своих фильмах. Ничего и изображать не нужно, – он стиснул зубами кончик языка.

И Науэль вдруг успокоился. Волна раздражения, плещущая от него, схлынула.

– Допустим, – ровно произнес он. – Допустим, уже в восемь лет я стал свидетелем гибели человека. Я мог убить своего одноклассника, когда мне было пятнадцать, и, возможно, я это сделал. Я веду двойную жизнь, храню в тайне то, что мне нравится терзать людей. Готов на любую жестокость, лишь бы самому ощутить удовлетворение и безопасность. Конечно, все это только гипотетически. Тебе нравится?

Стеклянные глаза блестели.

– Да! Да, мне это нравится.

– Науэль, уйдем отсюда…

Он продолжал.

– Страшно представить, какие еще персоны, кроме моей, тебя привлекают. Кто-нибудь вроде Тальтекского Пугала?

– Да, и Мельница, и Разделитель тел, и Медсестра-убийца, и Хромой Вилек, и Зеленый человек, и… – он перечислял маньяков, мешая киношных с реальными. – Я завесил постерами всю свою комнату. У меня даже есть пластиковая фигура Хлопуна в натуральную величину, – похвастался он. – Я знаю о них больше, чем когда-либо знали глупые полицейские, которые их преследовали. Привычки, методы. У Эрмиэле-Демона было не сто двадцать пять жертв, а сто двадцать семь, потому что первые два убийства, совершенные им в юности, когда он еще не выработал свой почерк, ошибочно отнесли на счет Господина А… Речная дама не работала ни дня в своей жизни, существуя за счет страховых выплат после смерти близких. А потом, когда у нее кончились родственники…

– Не продолжай, – перебил Науэль. – Мне хватает моих познаний в этой области.

– Эти люди были настоящими. Они отказались быть рабами общественных правил, они подчинили общество себе.

– Угу. И каждую неделю у нас новые герои. Что это, как ни выражение свободы и силы духа – прирезать стареющую домохозяйку на ее собственной кухне или откромсать ручки-ножки от девочки. Борись с обществом, начни с соседей.

– Ты понимаешь меня. Только ты понимаешь меня.

Губы Науэля искривились в язвительной ухмылке, пока он решал, что бы сказать на это. Но внезапно тревога во взгляде сменилась апатией.

– Ты меня поймал, мальчик. Да, я такой, как ты думаешь. Не могу найти для себя развлечения лучше, чем пришить кого-нибудь. Я свободен, как работник скотобойни. Велик, как прыщ на лице человечества. Ощущаю себя охуенно могущественным. Почти таким же могущественным, как Пугало, которого уволили с должности сборщика шариковых ручек, так как ему не хватало мозгов справляться даже с такими обязанностями, или Мельница, с его нервным тиком и геморроидальными кровотечениями. А Зеленому человеку так и не удалось никого трахнуть, даже если объект его страсти был слишком мертв, чтобы сопротивляться. Или как раз-таки поэтому – ведь, как он сказал, они совсем ему не помогали. Вот только ты немного заблуждался, когда строил планы нашего знакомства. Такие, как я, не склонны испытывать дружеских чувств к коллегам. Мы склонны считать их конкурентами, претендующими на нашу славу. А конкурентов…

Рука Науэля плавно скользнула в карман пальто, и, предугадав его следующее движение, Стеклянноглазый вздрогнул всем телом. В следующий момент Науэль рывком притянул его через стойку к себе. Я тихо взвизгнула, и кто-то вторил мне вскриком, почти одновременно со скрипом открываемой двери. Посетительнице хватило секунды, чтобы удовлетворить праздное любопытство, и дверь захлопнулась, провожая ту, которую только что впустила.

– Что скажешь сейчас? – осведомился Науэль со злобным весельем в голосе и повернул нож, как будто намеревался провинтить дырку в щеке Стеклянноглазого. – Я нравлюсь тебе по-прежнему? Или больше?

– Науэль, перестань… отпустил его… – уговаривала я.

– Ни к чему так нервничать, Анна, я всего лишь проверяю преданность моего фаната. Ну так что, мой самовознёсшийся мальчик, ты все еще в восторге от того, что встретил меня?

Стеклянноглазый захрипел, отклоняясь от ножа.

– Я могу убить тебя. Я все еще буду для тебя героем?

– Не надо, – по щеке Стеклянноглазого вдруг скатилась слеза, крупная и мутная, как капли, вылетающие из-под колес машин в дождливый день.

– Да тебя расколоть легко, как гнилой орех. Я достигну величия, прикончив тебя, хотя это все равно, что таракана раздавить? Отвечай. – Науэль тряхнул его. – Да? Да?

– Нет, – захныкал Стеклянноглазый.

– Я тебе нравлюсь сейчас?

– Нет. Нет!

– Науэль, достаточно, – я потянула его за предплечье.

– Это не эпизод из фильма и не фрагмент криминальной статьи из желтой газеты. Фантазии закончились, добро пожаловать в реальность. Зацени прелесть момента. Или ты предпочел бы поменяться со мной местами, чтобы это ты вонзал мне нож в ухо?

– Нет. Я не хочу. Только отпусти меня!

– Урод, – Науэль отпихнул его, и Стеклянноглазый сжался в комок возле стойки. – Иди домой и перечитай свои любимые книжонки. Подозреваю, сегодня ты будешь представлять себя в противоположной роли.

Стеклянноглазый всхлипнул.

– Он плачет, – брезгливо поморщился Науэль. – Дешевка. Быстро тащи кассету!

Стеклянноглазый засуетился, трясущимися руками копаясь в видеотеке.

– Шустрее! – прикрикивал Науэль.

Получив кассету, Науэль сгреб со стойки купюру и направился к выходу.

– Подожди, – робким голосом окликнул его Стеклянноглазый. – Оставь мне автограф, пожалуйста.

– Если только на лбу.

– Хоть так…

С саркастичной усмешкой Науэль взял протянутый ему фломастер. Стеклянноглазый подставил лицо, доверчиво улыбаясь. Когда Науэль вывел у него на лбу: «Кретин», он все еще улыбался.

– Мне любопытно… Ну-ка, выбери одну карту, – Науэль извлек из кармана колоду и раскрыл ее веером. – Теперь верни ее мне, – Науэль перетасовал колоду и вытащил одну карту. – Эта?

Стеклянноглазый удивленно кивнул. Науэль оглянулся на меня, демонстрируя мне обратную сторону карты, на которой розовым фломастером было выведено слово «идиот».

– Угадывают, всегда. Вот где магия. А этого типа с клинической точки зрения они оценили даже суровее меня.

Науэль бросил карту на стойку, и мы вышли на улицу. В машине мне наконец удалось вдохнуть достаточно воздуха.

– Документы, – проворчал Науэль, когда мы свернули с улицы. – Обеги всю страну, всем плевать на документы, но стоит заглянуть в какой-то замшелый видеопрокат – и все, ты без них не человек. Просто нелепо.

– Я сейчас не визжу только потому, что после последних событий начала терять способность поражаться твоему поведению, – сухо известила я.

Науэль забарабанил пальцами по рулю.

– Не вижу в моем поведении ничего такого поразительного. Теперь поняла, почему я готов отбрасывать пинками своих так называемых поклонников? Недоумки. Хотя этот даже для моего фаната уж слишком ушибленный.

– Ваша встреча, причем именно сегодня – поразительная случайность. Должно быть, муха очень упорно бьется в окно. Вот скажи мне теперь, что аморальные фильмы и передачи, вроде тех, в которых ты снимаешься, не влияют на людей, которые их смотрят.

– Не произноси при мне словечко «аморальный» – я сыпью аллергической покрываюсь, – поежился Науэль. – Человек, если он изначально с изъяном, только и ждет повода свихнуться. Не будет одного, он найдет другой. В школе обижают, улицы слишком серые, и так далее. И телевидение здесь ни при чем.

– Ты можешь быть уверен, что это точно так? Что действительно тот, кто должен свихнуться, свихнется в любом случае? Нет. А ты… откровенно подталкиваешь. Кто-то воспринимает всерьез твои глупые шутки на телевидении, веришь? Мало того, ты позиционируешь зло как нечто привлекательное. Можно быть эгоистичным, жестоким, безнравственным, все равно люди будут тебя обожать…

– Так оно и есть. И я лучше всех понимаю, что мои зловредные рассуждения мне прощают только благодаря моему лицу.

– Даже если зло облачить в золото, оно все равно остается злом!

– Я-то как раз это понимаю….

– И ничто его не оправдывает!

Науэль прикрыл правое ухо кончиками пальцев.

– А обещала не кричать…

– Ничего я не обещала, – буркнула я. – И я не твоя фанатка, чтобы слепо верить каждому твоему слову. Все твои роли – череда мерзких и пустых персонажей. Иногда мне кажется, что ты уже не знаешь, что придумать, чтобы придать им еще большее очарование!

– Даже если я кого-то обманываю, порчу, как ты считаешь… Мне нет дела до людей, которых так легко обмануть, достаточно лишь обворожительно улыбнуться. Я их презираю. Гори они заживо, меня не волнует их состояние. Так почему бы мне не сыграть на их низменных, глупых желаниях?

– Ты циничен и безответственен. И вечно говоришь гадости.

– Да! Да! – воскликнул Науэль. – И именно это делает меня популярным! Они хотят меня таким!

Я посмотрела на него с раздражением.

– А стоит ли их внимание того, чтобы превращать себя в такую дрянь?

– О чем ты?

– О чувстве собственного достоинства.

– У меня его нет, – фыркнул Науэль. – Зато я хорошо умею смотреть на всех как на дерьмо.

Шутка не прошла, и Науэль решил сменить тактику.

– Популярность превыше всего, – сказал он мягче. Он улыбался, но глаза смотрели на меня пусто.

– Ответ в стиле типичного участника паскудной передачи для буднего вечера. Хоть бы раз в жизни сказал, что думаешь на самом деле.

– Кто знает, думаю ли я вообще, – отбрыкнулся Науэль.

Наша машина с трудом пробиралась по узким улочкам. Близость и многочисленность прохожих вызывали у меня желание сползти вниз с сиденья и затаиться.

– Тот рассказ, который упоминал парень из видеопроката… в нем написана правда?

– Я не намерен это обсуждать.

– Я хотела бы его прочитать…

– Вперед, если тебе удастся его отыскать, в чем я сильно сомневаюсь.

– Ладно, – я проглотила гнев и отвернулась к окну. – Тогда я тоже не намерена с тобой разговаривать.

– Я имел в виду, я не хочу обсуждать с тобой только рассказ.

– И то, и другое, и третье. Надоело.

– Не злись на меня, – попросил Науэль, и это прозвучало так поразительно искренне, что я едва не сдалась. – Я же не причинил придурку никакого вреда, кроме морального, которого он вполне заслуживал. Его идеи настораживали. Я не придумал лучшего способа отвадить его от них.

Я послала ему короткий сердитый взгляд и снова отвернулась.

Какая-то женщина аккуратно огибала лужу. Науэль не сбавил скорости, проезжая мимо, и окатил ее потоком брызг. Вряд ли умышленно, скорее просто не обратил на нее внимания. Ни на кого не обращал, просто делал что ему вздумается. И уже казалось странным, что однажды он подошел, чтобы помочь мне. Было ли это, цитируя одну песню, «блеском доброты в глазах плохого человека»? Я не была готова так разочароваться в нем.

Но перед глазами мелькали его киношные обличья: белобрысый маньяк; испорченный богатый мальчишка, для которого убийство одногруппника было всего лишь развлечением на один вечер; наркоман, способный на все ради очередной дозы; затем торговец наркотиками; вертлявый парень-проститутка. «Автобиографично», – прокомментировал Науэль последнюю роль. Всех этих персонажей объединяла сосредоточенность на самих себе и тотальное безразличие ко всему и всем.

У Науэля была возможность направить свою карьеру по лучшему пути, ему предлагали хорошие роли. Он отвергал их, предпочитая второсортные фильмы, оставляющие ощущение грязи… соглашался отступить от своего привычного образа лишь в маленьких, почти не привлекающих внимания независимых театральных постановках. Это было одной из связанных с ним загадок: зачем? Даже ненавидимые Науэлем кинокритики задавались этим вопросом: зачем он с таким упорством остается второстепенным злодеем, если достаточно протянуть руку и взять что-то получше? В этом нет никакой логики… Он все еще был популярен, но его карьера шла на спад. Он намертво застрял в им же самим избранных шаблонах. Зрители начали терять к нему интерес.

Мне представился Науэль в антураже очередного скандального ток-шоу. Я попыталась на секунду стереть его имя из памяти, забыть все, что я знаю о нем, взглянуть на этого холеного, порочного человека непредвзято. И он мне не понравился.

– Я не стал бы его резать, даже не поцарапал бы, ты знаешь.

В том-то и дело, что я уже не знала.

***

Воскресенье. Я включаю телевизор, чтобы он составил мне компанию на время приготовления ужина, вижу на экране Науэля и от неожиданности роняю ложку. Пячусь к двери, не отрывая взгляда от экрана, и закрываю дверь – еще не хватало, чтобы Янвеке услышал.

У Науэля светлые, серебристого оттенка, волосы. Пряди, которые обычно свободно свисают вдоль лица, подняты и скреплены на затылке. Его новая прическа напоминает мне о том, сколько времени прошло с тех пор, как я видела его в последний раз. Три месяца. За это время он мог раз пять перекраситься… Мое сердце бьется часто-часто. Я готова заплакать. Или рассмеяться. Мои щеки краснеют. Я дрожу. Чрезмерная реакция, но относительно Науэля мне никогда не удавалось сохранять спокойствие…

Он очень красивый, весь золотисто-серебряный (его одежда, макияж – серебряные блестки на веках, золотые губы). Так и сверкает в мерцающих огнях. Непроницаемое выражение лица, надменная грациозность движений сглаживают вульгарность его облика, и он представляется закрытым, неопределенным, бесполым. Он отпивает из тонкого бокала золотистую жидкость, растягивает накрашенные губы в холодящей улыбке, демонстрируя, как это можно сделать – без единого слова убедить окружающих в том, что ты подонок. На случай если они вдруг забыли. Мне странно видеть Науэля таким – сочащимся высокомерием и хищным. Я вспоминаю его гладкое, спокойное лицо, когда он находился рядом со мной, и ощущение балагана, устраиваемого им на экране, усиливается.

– Нет-нет-нет, – отмахивается Науэль от нацеленного на него объектива. – Прочь. Я не в настроении щебетать с вами.

Кто-то все еще пытается докричаться до него, что Науэль игнорирует. Но репортеры настойчивы. Отступая от них, Науэль прислоняется спиной к стене и с долгим вздохом запрокидывает голову. В этот момент я понимаю, что он пьян или удолбан, – его состояние ничем не проявляет себя внешне, проступив лишь в одном этом движении. Несмотря на излучаемое им сияние самовлюбленной сволочи, все же сейчас, когда он стоит вот так, вжимаясь в стену, в дуге журналистов, в нем проглядывает уязвимость, и на меня накатывает тоска. Что в нем пробуждает мое сочувствие? Хочется впрыгнуть в экран и оказаться рядом, как я бежала к своему ребенку, когда он просыпался ночью и плакал.

Науэль отпихивает от себя микрофон.

– Будешь тыкать в меня этой штукой, обнаружишь ее в своей заднице.

– Всего несколько вопросов, Науэль, мы же так долго тебя не видели.

– Наверное, рыдали ночи навзрыд, – огрызается Науэль.

– Как тебе вечеринка?

Науэль взбалтывает вино.

– Да как-то дерьмово.

– Чего же пришел?

– Осушить ваши слезы.

– Выглядишь лучше, – репортер явно пытается его задобрить.

– Еще бы. Стоило отдохнуть от кровососов, ощутил прилив сил, – Науэль смотрит на кого-то позади объектива и сжимает губы в тонкую линию. – Только не ты, уёбок. Напомни мне, что я обещал с тобой сделать, если ты сунешься ко мне еще раз.

Тот, к кому он обращается, смеется.

– Ты обещал обратить меня.

– А, ну да, я сказал, что сделаю из тебя членососа.

Снова смех.

– Кто, как не ты, Вилеко. У тебя новое начало?

– Сложно начать что-то новое, когда, возвращаясь, обнаруживаешь все тот же пиздец.

– Слышал, ты полежал в наркологической клинике. Что тебя туда привело? Жизнь подкосила?

– Обуяла жажда общения. Где еще я смогу повидать всех друзей сразу, – Науэль улыбается, но его взгляд полон выжидающей, беспокойной злобы. И впервые я вижу тонких змей, выползающих из его зрачков, раскрывающих пасти, готовых ужалить. Злость, готовность на всё, что бы это «всё» ни подразумевало.

– Тебе пошло на пользу, – этот глупый парень снова ржет. Он не видит этого выражения глаз, у него нет инстинкта самосохранения? – Рад за твои вены. А как твое сердце?

– С ним все в порядке, его по-прежнему нет, – Науэль уже даже не улыбается. – Три.

– А, ну конечно. И все же скажи мне, как давнему приятелю – тебе хотя бы чуточку стыдно?

– Два, – произносит Науэль и медленно вращает в руке свой опустошенный бокал, рассматривая его. – Непонятно, зачем задавать такой вопрос человеку, которого столько раз называл бесстыдным, и, я боюсь, мы с тобой не настолько приятели, чтобы я на него ответил. Так что возвращаю: тебе, мой чистый голубь, не стыдно?

Смех.

– Мне?

– Тебе. Вам всем, – Науэль обводит репортеров замораживающим взглядом.

Возникает пауза, которая нарушается голосом все того же настырного репортера:

– Интересный наезд, Вилеко. Это не из-за нас Стефанек укатил на небеса.

– Один и ноль, – произносит Науэль. – Это всё.

– Что всё? Что ты мне сделаешь? – недоумевает репортер.

Разорвав цепочку репортеров, Науэль удаляется. Камеры притягиваются к нему, как гвозди к магниту, снимают, как он аккуратно ставит пустой бокал на стол.

– Что? – повторяет репортер уже с беспокойством и впервые оказывается в поле видимости объективов, когда Науэль хватает его и тянет за собой.

Вероятно, свидетели впали в ступор – никто из них не пытается остановить Науэля, когда, наклонив репортера над столом, он стискивает его затылок длинными пальцами и резко опускает лицом на бокал. Звенит стекло, кто-то взвизгивает. Я закрываю глаза руками.

Сквозь пальцы я вижу успевшее мелькнуть на экране окровавленное, искаженное от боли лицо репортера, осколки на котором серебристо поблескивают в свете ламп, точно странные украшения. Затем его сменяет безоблачная юная мордашка ведущего светских новостей.

– Конечно, никто и не ожидал, что Науэль Вилеко вернется без скандала, но сорок швов… Науэль, ты не считаешь, что это чересчур?! Тем не менее после двухмесячного заключения наш блестящий мальчик вылетел на свободу, и только у нас вы можете увидеть это своими глазами!!!

«СвоИМИ глаЗАМИ!!!» Меня раздражают экзальтированные интонации ведущего, но затем мое внимание переключается на Науэля. Он выходит из серой бетонной коробки здания тюрьмы, проходит в ворота и далее движется по асфальтированной дорожке, где к нему немедленно сбегаются фанаты. Пока что маленькая группка. В последующие годы их станет гораздо больше. Среди фанатов заметны и репортеры – наверное, явились только самые решительные.

В это утро Науэль выглядит строже обычного, и его красота серьезна как никогда. На нем короткий темный плащ (распахнутый и открывающий светло-голубую футболку с нарисованной на ней россыпью неоново-ярких леденцов), темные джинсы и ботинки с высокой шнуровкой. Его волосы теперь темно-каштановые, почти черные, подстрижены так, что на спину они спадают клинышком – уверена, Науэль потратил немало времени и мусса для волос, добиваясь этой небрежной растрепанности прически. От кармана плаща к уху тянется тоненький провод – куда Науэль без плеера, да еще в такой день.

Обеими руками Науэль отодвигает мешающего ему парня с камерой.

– Как провел время, Науэль? – отделяясь от группки фанатов, спрашивает вычурно одетый мальчик лет шестнадцати.

– Тишина и покой. Послушал несколько хороших альбомов, с полтора десятка плохих. Наконец-то нашел время прочитать давно отложенные книги. И я так ожирел – еще десять килограммов, и придется распрощаться с анорексией.

– Не соскучился по сексу?

– Что вы, ведь сама сука правосудия составляла мне компанию, – его походка решительна и излишне упруга – должно быть, в его наушниках звучит песенка из тех, что так и уговаривают потанцевать.

– Науэль, есть заявления? – интересуется невзрачный дяденька из репортеров.

– Ах, это вы, – бросает Науэль, как будто только сейчас их заметил, и затем совершенно по-детски сообщает: – Смотрите, что у меня есть, – он задирает рукав плаща.

Обратившийся к нему репортер слегка теряется.

– Ты сделал татуировку?

– Нет, это переводилка из жвачки. Но она классная, – Науэль опускает рукав и движется дальше, не обращая внимания на град вопросов.

– Поговори с нами, будь хорошим мальчиком, – ворчит один из репортеров. – Или ты теперь нас за людей не считаешь?

Науэль замирает на секунду.

– Это их я за людей не считаю, – он показывает на фанатов. – К вам отношусь еще хуже. Хотя, раз уж вы здесь, кое-что я вам выскажу. И остальным передайте: у меня новое правило – один вопрос о моих любовниках, живых или мертвых, и я прикладываю любопытного башкой о любой предмет, который только сочту достаточно твердым, острым, горячим или грязным для этого.

– Ты угрожаешь?

– Я обещаю. Нет, я клянусь на… – он роется в кармане и достает кассету. – О, точно, на альбоме «Падающих звезд». – Науэль трясет кассетой. – Кстати о «Падающих звездах», – его лицо озаряется широкой улыбкой. – Вы их пока не знаете, это ребята будущего. Дайте им пару месяцев, и они всех порвут.

Он ускоряет шаг, приближаясь к серебристому автомобилю с затемненными стеклами. Репортеры отстают, окончательно осознав, что ловить сегодня нечего – рыбка не в духе, а одна девочка-фанатка припускает бегом так, что разлетаются ее волосы, заплетенные в сотню тонких косичек. Остановившись на пути Науэля, она обхватывает его руками и вскрикивает (голосок дрожит от волнения):

– С возвращением, Эль! Мы любим тебя!

Науэль отцепляет ее от себя.

– Поверь мне, детка, меня до вас перелюбило народу более чем достаточно.

Когда он подходит к машине, стекло со стороны водителя немного опускается, и к нему тянется узкая рука с длинными пальцами. По множеству болтающихся на запястье золотых браслетов я узнаю давнего приятеля Науэля – Эреля. Науэль пожимает протянутую ему руку, и этот дружеский, нежный жест после его глянцевой бесчувственности кажется почти удивительным. Науэль обходит машину и садится на переднее сиденье. Как только за ним захлопывается дверь, машина срывается с места.

Спустя пять дней, в полночь, мы встречаемся.

Еще месяц спустя Науэль разбивает журналисту голову его же собственной камерой, но в тюрьму сесть отказывается, объясняя это тем, что прошедший месяц не принес интересных альбомов, достойных внимательного и длительного прослушивания. И в итоге каким-то образом в тюрьме не оказывается. Я принимаю это как должное – на Науэля как будто бы не распространяются общие правила.

Через два месяца мы идем на концерт «Падающих звезд», разгоревшихся к тому времени впечатляюще ярко. После концерта я изрядно пьяна и ужасающе, отупляюще, невозможно счастлива. Змеи, выползавшие из глаз Науэля, кажутся чем-то иррациональным, бессмысленным, тем, что не затронет меня никак и никогда.

***

Да уж, это был не «Хамелеон». Полумрак и полосатые обои, человек, дохнувший на меня способным воспламениться дыханием, и почему-то рваные газеты на полу. Зато здесь никого не интересовали наши документы, да и мы сами тоже. Вложив стопочку мятых сотен в ладонь взъерошенной блондинки, мы сразу получили ключ. Науэль, после эпизода в видеопрокате ударившийся в легкую паранойю, не стягивал с головы капюшон пальто до тех пор, пока мы не оказались в комнате.

– Ух ты, как здесь ужасно, – весело сказала я, все еще радуясь какому угодно, лишь бы разнообразию.

– Бывает и хуже, – возразил Науэль и, скинув пальто, скрылся в ванной.

В трубах зашумела вода. Ожидая возращения Науэля, я села на край жесткой кровати. На самом деле комната была вполне сносной, если не сравнивать ее с теми лощеными номерами, куда Науэль водил меня обычно. Окна закрывали серые жалюзи, и из-за полумрака у меня возникло ощущение вечера. Ворс ковра кое-где протерся до нитяной основы. Стену напротив украшал выцветший плакат с пышноволосой и пышнотелой девицей, обвиваемой удавом, и я смотрела на нее во все глаза. Представила себе все непотребства, что творились в этой комнате, на этой кровати, и мои губы разошлись в улыбке. Я должна была чувствовать брезгливость, но обшарпанная обстановка отчего-то мне импонировала. Мне нравился даже воздух комнаты: тяжелый, спертый, наполненный сигаретной горечью (уверена, оторвать от этой стены кусочек обоев, он и через неделю будет пахнуть куревом), хотя вскоре, мучимая легким удушьем, я все же открыла форточку.

Из ванной выскочил Науэль с полотенцем, обернутым вокруг бедер, и у меня язык зачесался спросить, с чего он вдруг такой скромный, когда я уже все видела.

Науэль достал из рюкзака бритву.

– Да, – сказал он, встретившись со мной взглядом и проведя ладонью по подбородку. – Охренеть как странно, но щетина у меня все-таки растет, – и шумно захлопнул за собой дверь ванной.

Никогда не угадаешь, что вызовет его раздражение.

По-правде, я не то чтобы действительно видела его голым. Только в кино и на фотографиях, но там он был не совсем голышом, а почти. Ну и издалека, во время очень странного спектакля, в котором актеры были так же не обременены одеждой, как сам спектакль – смыслом. Хотя я была в курсе о существовании большого количества порнографических снимков с Науэлем, я не знала, где их достать. Впрочем, действительно ли я хотела их увидеть?

Под телевизором, на полке с видеомагнитофоном, я заприметила несколько кассет. Я достала их, повертела в руках. Наклейки на них были без пометок.

Науэль вышел из ванной и присел на уголок кровати.

– Почему не написали, что здесь? – спросила я.

От Науэля исходил свежий, холодящий запах крема для бритья, с легкой примесью лимонного аромата шампуня. Он переоделся в чистые светло-голубые джинсы и желтую футболку со словом «СЛАДКИЙ» на груди. Я знала, что с обратной стороны, на спине, на футболке написано «ЯД».

– Догадайся с трех раз, – Науэль протянул длинную руку и нажал на кнопку видеомагнитофона. На панели загорелась зеленая лампочка.

– Это что – порнуха? – удивилась я. – Почему в отелях, куда мы ходили раньше, не было таких кассет?

– Потому что это были отели, а не шарашка возле дороги, куда люди заезжают на поебушки.

– Я никогда не смотрела порнофильмы…

– Твоя культурная осведомленность оставляет желать лучшего, – Науэль достал «Полночь» из коробки.

– Хочу взглянуть, – воспользовавшись промедлением Науэля, я решительно запихнула кассету в видеомагнитофон и включила телевизор. Экран прояснился, но остался серым. – Где изображение?

Удивленный, но пока еще послушный, Науэль повернул круглый переключатель на телевизионной панели, и я увидела сквозь редеющую серую дымку голую женщину и двух мужчин – кассета началась с середины, не предоставив мне времени для моральной подготовки. Мои щеки стремительно покраснели, и в первую секунду я даже пожалела, что вообще все это затеяла. Происходящее было более непристойным, чем я ожидала, но упрямство не позволяло сразу сдаться и выключить.

– Ого, – хохотнула я. – Сразу с двумя. Никогда бы не согласилась на подобное.

Науэль скучающе подпер щеку кулаком.

– Достаточно? Удовлетворила свое любопытство?

– Не совсем, – соврала я. – Там же присутствуют люди, которые снимают?

– Нет, они побросали камеры и разбежались от стыда, – сострил Науэль.

– Как участники вообще решились на такое?

– На что тут решаться?

– Это… неприлично.

– Люди – животные. Все правила приличия с них слетают, ты не поверишь, как легко.

– Ты снимался в таких фильмах… Тебе нравилось?

– Я страдал от избытка свободного времени. Надо же было его на что-то тратить.

– Не ответ. Так тебе нравилось?

– Мои воспоминания о том периоде довольно расплывчаты.

– Ладно, не хочешь отвечать – не надо. Можно я закурю?

Науэль пожал плечами.

– Валяй. Гаже не станет, – он протянул мне пепельницу.

Что не станет гаже? Комната? Я прикурила и прилегла на спину, опираясь на локоть. Положила пепельницу на живот, придала своему лицу непринужденное выражение. Все-таки сигареты – это счастье. Как минимум они избавляют от проблемы «чем занять руки, когда страшно стесняешься». Я вдруг хихикнула.

– Я смотрю порнуху, лежа на кровати рядом с человеком, который когда-то снимался в порнофильмах. Смешно.

– Наверное, – сказал Науэль металлическим голосом.

(Ключевое слово – «лежу», дурачок. Просто тупо лежу, как разбухшее бревно среди ила. Я такая неудачница. Забавно, бесит.)

Стоны, нарушающие тишину между нами, снижению напряженности атмосферы – а она вдруг стала напряженной – не способствовали. Науэль поднялся с дивана. Под моим вопрошающим взглядом он демонстративно отмахнулся от дыма. Но дело было не в дыме.

– А-а-а, – вдруг догадалась я. – Тебе не нравится порно?

– Что в нем, по-твоему, должно приводить меня в восторг? Берущий за душу сюжет? Инновационная операторская работа? Потрясающая актерская игра?

– Ха, – я прищурила глаза. – Твоя репутация человека, испорченного до мозга костей, здорово бы пострадала, узнай кто об этом.

– До восьми лет мне было еще неинтересно, а после уже неинтересно.

– А что случилось в восемь?

– Я считаю, эти фильмы для ленивых. В смысле, если тебе хочется трахаться, иди и сними кого-нибудь, вместо того, чтобы дрочить на телек, как жалкий школьник.

Железная логика.

– Но там же разные извращения… и групповуха…

– Ну, найди себе нескольких и извращайся сколько угодно.

– Вообще-то, многим людям и одного сексуального партнера найти проблематично.

– А что им мешает?

– Нехватка физической привлекательности, хотя бы.

– Я об этом как-то не подумал.

Еще бы. Чего ему париться, с его-то внешностью конфетного мальчика. О том, что далеко не все, даже будучи в высшей степени озабоченными, согласятся тащить в свою постель кого ни попадя, я даже не заикнулась. Это Науэлю будет объяснить еще сложнее. Я выдохнула дым, черный от переполняющего меня сарказма. На экране началась следующая сценка. Раздетую троицу сменила одетая парочка. Стоя в офисе, они вели какой-никакой диалог.

– Ого, тут есть сюжет.

– Смотри внимательно, а то не поймешь фабулу, – ехидно посоветовал Науэль и добавил с искренним чувством: – Как хорошо, что я больше не снимаюсь в этом барахле.

«Ты теперь снимаешься в том барахле».

– Как долго?

– Лет восемь.

– Восемь лет назад тебе было восемнадцать. Когда же ты начал?

– Я был из молодых да ранний.

– Все это не звучит законно…

– Оно и не было.

На женщине ничего не осталось, кроме туфель. Она растянулась на столе, обхватив ногами мужчину. В самом деле, чего бы не потрахаться на рабочем месте? Не работать же. Да и вашим коллегам нужно что-то обсуждать. Мужчина, за исключением причинного места, оставался полностью одетым.

Я вспомнила очень странную черно-белую фотографию, пяти–семилетней давности: Науэль, присевший на подлокотник чьего-то кресла, среди облаченных во фраки мужчин. Напыщенные официанты с неестественно прямыми спинами. Обстановка помпезного приема. И здесь… Приподнятое бедро Науэля не позволяло рассмотреть все, но не было сомнений, что он обнажен полностью. Рука сидящего в кресле мужчины обвивала его талию, собственнически прижималась ладонью к его животу. В одной руке Науэль держал сигарету, в другой – бокал. Призрачная белизна его кожи контрастировала с плотной чернотой фраков, как и его светлые волосы с темными шевелюрами остальных мужчин, как и выразительное выражение его лица с непроницаемыми масками окружающих. Науэль улыбался, густо подведенные глаза смотрят прямо в камеру, выражение их иронично: «Я здесь хозяин, они – мои игрушки. Они не знают об этом только потому, что я ленюсь им объяснить». Этот его взгляд и прожег меня до самой утробы, когда я впервые увидела снимок. Не знаю, была ли фотография постановочной. В любом случае для человека, одетого только в свою надменность, Науэль демонстрировал потрясающую самоуверенность.

Не стоило вспоминать сейчас… когда меня уже начало пробирать от наблюдаемого на экране. Щеки все еще были красными, но уже не от смущения. В моей позе проступила настоящая расслабленность, если не сказать, томление…

Хм. Ну, раз уж все равно начала…

– Как ты потерял девственность?

Науэль вскинул брови.

– А есть много способов?

– Нет, но… – я нахмурилась.

– Может быть, это случилось на улице: я слышал, как что-то упало, но не стал оборачиваться. Или в магазине, когда я вытаскивал из кармана мелочь – возможно, девственность вывалилась на пол вместе с ключами, – изгалялся Науэль.

– Не увиливай, – властно перебила я и ушам своим не поверила. Похоже, ночная встряска в доме романистки подействовала на меня не так, как он ожидал.

Науэль как будто бы растерялся на секунду, но собрался и усмехнулся.

– Я решил, ни к чему терять ее впустую. Поэтому я продал ее, – сцепив пальцы замком, он прижал их к груди. Это заявление могло быть правдивым, я бы не удивилась. А могло и не быть – Науэль был очевидно не настроен на откровенность. Его торчащие локти, которые он направил на меня, выглядели острыми, как стрелы.

– Лучше бы я тоже свою продала. После не чувствовала бы себя такой дурой, – я раздавила столбик пепла о жестяное дно пепельницы. – А ты… ммм… лишал кого-нибудь невинности?

– Аннаделла, мне кажется, ты немножечко рехнулась.

– Просто любопытство.

– Ладно. Однажды, может быть.

– Мальчика или девочку?

– Мальчика.

– О, – я выдохнула дым через ноздри. – Прямо совсем мальчика?

Терпение Науэля закончилось.

– Он был мой ровесник! Да я в жизни своей не связывался ни с кем, младше меня хотя бы на три года!

Мне была непонятна его бурная реакция.

– Да я верю, верю, – я посмотрела на него снизу вверх. Науэль отвернулся.

Накатившее внезапно возбуждение так же стремительно спало. Копошение на экране вдруг показалось суетливым и омерзительным. Эти двое согласны отлизать друг дружке все что угодно, но на взгляд глаза в глаза они не осмелятся. Этой женщине на самом деле нравится, когда ее головой так орудуют? Быть куском мяса для этого мужика, касающегося ее так безразлично, и для других, которые будут смотреть запись позже? И как раздражающе фальшиво звучат ее стоны. Такое ощущение, что, если акт неожиданно прервется, она и не заметит, продолжая издавать эти мерзкие звуки.

Я встала и вернула пепельницу на ее место рядом с телевизором.

– Надоело, можешь выключить.

В ванной комнате я обняла себя руками, ощущая какое-то смутное чувство беззащитности. Ни за что не согласилась бы на такую работу. Впрочем, никто и не предлагает. Мое отражение в зеркале выглядело понурым. Науэль стукнул в дверь.

– Белье.

Я сдвинула щеколду и протянула руку.

– Дать тебе футболку?

– Только без надписей.

Не хочу ходить со словом «леденец» во всю грудь. Достаточного одного сладенького. Заперев дверь, я присела на край ванны, комкая в руках трусики. Науэль купил их в магазине, куда заходил без меня. Темно-голубые, с бантиками. Я была готова зашипеть. За кого он меня держит? За ребенка? Злость оживила угасшее возбуждение, и я беспокойно заерзала. «Иди и сними кого-нибудь», – он сказал. Вот уж действительно.

– Р-р-р-р, – вырвалось у меня рычание. Спокойно, Анна, спокойно.

Не хочу я никуда идти и никого снимать. Хочу его. Откуда взялись такие мысли?

(оттуда, вот прямо оттуда)

Ледяной пол обжигал ступни даже сквозь носки. Я сама понимала, что начала наглеть, с каждым разом все дальше проникая за установленную в наших отношениях границу приемлемого. Впрочем, мою наглость (или смелость?) легко объяснить. Раньше я слишком боялась, что одно мое неверное слово, и Науэль предпочтет найти другое занятие в ночь с пятницы на субботу. Сейчас же я была уверена, что, несмотря на все мои выкрутасы, он меня не оставит, не бросит одну в опасной ситуации.

Дрожа от холода, я начала раздеваться. Предпочла бы раздеться не в одиночестве…

(Нет, ты уймешься, наконец? Что за кошачье бешенство?)

Я замерла. А что, если… да без всяких «если», просто пойти и сказать ему. Потребовать? Анна, у тебя от недотраха крыша едет. Тем более. Он же мой друг, вот пусть и поможет мне с этим справиться. Рр-ррррр. Зато теперь мои желания были достаточно примитивными и грубыми, чтобы меня нельзя было обвинить в идиотской романтичности. В самом деле, почему я не могу получить от него хотя бы секс? Ни на что не претендуя, ни на что не надеясь. Просто акт. Как в порно. Он же с кем только не путался… Так какая ему разница, почему бы не спутаться и со мной? Умыться. Открыть дверь. Выйти и сказать…

(Что сказать, что сказать, что сказать?)

Да как есть, так и скажи. Ну и что, пусть неприлично. Ему же все равно. Все очень просто. И совсем не страшно.

Я глянула на себя в зеркало, и на мое пламя как водой плеснули. Сплошное раздраженное шипение. В режим недовольства собой я умела переключаться мгновенно и надолго. Какие такие глупые планы я строю, когда мои волосы торчат как солома? Когда у меня такое ужасное, усталое лицо? К моему ужасу, я заметила красное воспаленное пятнышко на щеке. Еще прыща не хватало. Мне понравились только глаза. Они горели лихорадочным, бесноватым блеском («у блядей глаза блестят»). Так что ты там планировала сделать, безумная женщина? Уже ничего.

Даже если отвлечься от моих недостатков (легче сказать, чем сделать), остается вопрос, интересует ли его вообще противоположный пол… Такое ощущение, что он голубеет с каждым днем. Не помню, чтобы он встречался с женщиной за последние четыре года… На резких, грубоватых девушек из клуба он не обращал внимания. Впрочем, и сами девушки из клуба больше интересовались друг другом. Он с явной симпатией относился к Шелби, которая, как я поняла со временем, была Науэлем в женском обличье – сексуальная, нахальная, ни с кем себя не связывающая, ни о ком не задумывающаяся всерьез. Когда она исчезла три года назад, мне так никто и не объяснил внятно, что с ней случилось.

Шелби была далеко не единственной чересчур красивой женщиной в его окружении. Науэль часто появлялся в свете в компании стеклянно-хрупких моделей или ярких, похожих на экзотических птиц, певиц, о чем я знала из фотографий в колонках светских новостей. Рядом с ними Науэль выглядел преображенным, источал мягкость, которую в реальности мне наблюдать не доводилось. Вот такие девушки ему нравились – факт, повергающий в уныние. Доходило ли у него с ними до постели? Логично предположить, что да, но однажды Эрель шепнул мне, что кроме безбрежного обожания Науэля между ними ничего нет. Впрочем, Эрель мог так сказать из сострадания к бедной убогой мне. С другой стороны, Эрель, как друг Науэля, должен знать правду… А, ладно. Даже если и так. Я выгляжу не столь шикарно, как они, сложно не заметить.

Я повернула кран. Все, забудь. Пусть мысли заглушит шум воды.

– И что там складывать? – спросила я, выходя из ванной, одетая только в футболку и трусы с бантиками – нет, не в попытке совращения, а из нежелания влезать обратно в пыльные брюки. Мой вид меня мало смущал, учитывая, что у Науэля не было привычки меня разглядывать. Да и по его представлениям о наготе нужно снять с себя кожу, чтобы считаться недостаточно одетой.

– Да вот их, я думаю, – Науэль указал на женщин на экране.

– Как ты их сложишь?

– Не знаю, но других парных предметов в этом фильме я пока не обнаружил.

Я забралась под одеяло к Науэлю и оперлась спиной о подушку. Фильм представлял собой типичную «дорожную историю»: две женщины – молодая и старая – в один прекрасный день решились порвать с убогим прошлым и рванули в путешествие через всю страну.

– Возраст, – сказал Науэль. – Ты рассмотрела дату рождения на ее водительских правах, когда она протянула их полицейскому?

– Мы не знаем, в каком году происходит действие.

– В фильме как недавнее событие упоминается убийство Черера. Это поможет определиться с датой.

– Я даже не знаю, кто это.

– Журналист. Прославился привычкой лезть в чужие дела в стремлении отстоять законность и справедливость, за что его и пристрелили в 61 году. Сейчас его относят к героям, а современники относили к шибздикам, и их мнению я склонен доверять больше.

Меня удивило, что все это известно Науэлю.

– Так… дай-ка посчитаю… – пробормотал Науэль. – Ей двадцать шесть. Проклятое число. Зато легко запомнить. В случае, если возраст второй так и не мелькнет, его легко подобрать. От пятидесяти до шестидесяти лет. Можешь выключить.

– Я хочу досмотреть.

Науэль лег на бок и натянул на голову одеяло. Женщина на экране заплакала, поднимая во мне теплую волну сочувствия. Мне понравились героини этого фильма. Как я сама, они жили в постоянном ожидании дня, когда все изменится или же изменятся они сами. Когда титры поползли по экрану, я посмотрела на притихшего Науэля. Из-под одеяла виднелась только длинная светлая прядь. Меня так и тянуло к ней прикоснуться, но я не стала – хотя что бы он сделал, укусил бы меня? Он спал совершенно беззвучно, как будто даже и не дышал. Я тихонько встала и выключила телевизор. Вернувшись под одеяло, я вытянулась возле Науэля, ощущая исходящее от него слабое тепло, чувствуя болезненный тактильный голод и умиротворяющий покой близости к Науэлю, одновременные «плохо» и «хорошо»… Я задремала…

***

– Я должен уехать, – произнес Науэль тихо, но его слова мгновенно пробудили меня. – Ты остаешься здесь.

– Что? – я смотрела на него снизу вверх сонными глазами, еще не совсем понимая, о чем он и где мы вообще. Науэль сидел на краю кровати, полностью одетый.

– Я не хотел тебя будить, но подумал, что могу напугать тебя, исчезнув без объяснений.

– Куда ты? – я суетливо поднялась.

– В загородный дом Эрве.

– Зачем?

– Испытать наших девушек полуночи.

– Зачем? – растревоженная спросонья, я едва не кричала. – Не все ли тебе равно?

– Я решил разобраться во всем этом. И разберусь.

– Ты действительно ввяжешься в это дело?

– Я уже в него ввязан, если ты не заметила, – Науэль встал. – Я вернусь завтра утром или чуть позже.

– Мы сбежали, вырвались… И ты опять… Не надо ехать туда, – захныкала я, слишком растерянная, чтобы держаться достойно. – Это опасно. Пожалуйста!

– Аннаделла, уговоры бессмысленны, – Науэль направился к двери.

– Не уходи! – крикнула я, скатываясь с кровати и бросаясь в ванную. – Я с тобой!

– Аннаделла…

– Уговоры бессмысленны, – твердо повторила я его же недавнее заявление, хотя пребывала на грани истерики. Мое отражение ответило мне мокрым, испуганным взглядом. – Если придется, я побегу за машиной, как обезумевшая собака.

Науэль протяжно вздохнул.

– У тебя ровно тридцать секунд на сборы. Двадцать девять… двадцать восемь…

Никогда я не одевалась так быстро, но все равно мне пришлось бегом нагонять его на темной, пахнущей сигаретами, лестнице.

– Неужели ты готов рискнуть своей жизнью ради мести? – спросила я свистящим шепотом.

– Я рисковал своей жизнью и по меньшим поводам.

– А моей жизнью ты готов рискнуть?

– Я тебя не звал, но ты решила и устремилась. Так что это ты рискуешь своей жизнью.

– Ну хорошо. Уже два недоумка с начисто отбитым чувством самосохранения.

Науэль раздраженно фыркнул.

В машине мы долго молчали. Науэль выглядел сосредоточенным и бесстрастным, и я знала, что до него не достучишься, когда он в таком настроении. Сама я пребывала в состоянии нервического напряжения, но старалась этого не показать, даже не шевелилась лишний раз, только курила все время.

В магазине «Дом и огород», куда мы заглянули перед тем, как покинули город, произошел эпизод, нелепый в той же степени, что и типичный. Несмотря на вечернее время, у прилавка скопилась небольшая очередь. Перед нами стоял маленький лысенький человек в очках с толстыми стеклами. Когда очередь дошла до него, он извлек из кармана длинный список и начал его зачитывать, делая протяженную паузу после каждого пункта или фразы и затем добавляя: «… пожалуйста».

– И баночку эмали… пожалуйста. Нет, не такой, для покраски деревьев… пожалуйста. С кремовым оттенком… пожалуйста. А скажите, пожалуйста, она не отслаивается? Мой сосед, вы знаете, он строитель, и он говорит, что эмаль этой марки отслаивается. Не могли бы вы дать мне другую… пожалуйста?

Взрыв негодования Науэля был неизбежен.

– Нет, это невыносимо! – воскликнул он, отодвигая коротышку. – Идите вы к гребаной матери! И без всяких «пожалуйста!»

Продиктовав продавщице бандитский набор (липкая лента, кусачки, веревка, фонарик, и к ним почему-то песок, камешки для украшения клумб и пара холщовых мешков), он продолжил свой манифест неадекватности, разорвав липкую ленту и буркнув продавщице:

– Что вы мне подсовываете? Мне этим людей связывать.

У продавщицы стало такое лицо, что я не знала, ругаться мне или смеяться. С одной стороны, вечное хамство Науэля надоело. С другой стороны, впервые меня посетила мысль, что в некоторых ситуациях он начисто лишен понимания, какое впечатление производит на окружающих. Вряд ли он планировал расстраивать, шокировать или насмешить кого-то в магазине.

– С чего вдруг ты вознамерился украшать клумбы? – спросила я в машине.

Науэль проигнорировал мой вопрос. Вскрыв упаковки с камушками и песком, он пересыпал их содержимое в холщовые мешки.

– Жестоко ты с тем типом в магазине, – продолжила я. – Ты порушил его психику.

– Ненавижу избыточную вежливость, – Науэль завязал на каждом мешке по узлу таким образом, что смесь из песка и камней собралась в нижней их части, образуя нечто вроде плотного шара.

– От вежливости с человека не убудет, – машинально заметила я, тревожно наблюдая за его действиями.

Науэль фыркнул. У него определено было другое мнение на этот счет, но, похоже, он сам не знал, какое. Просто нельзя быть вежливым. Он напоминал мне подростка, ужасно обеспокоенного тем, что один неверный поступок, и его назовут хорошим мальчиком. Вот будет позор.

Подцепив мешок за пустой «рукав», Науэль прикинул, удобно ли его держать.

– Что ты делаешь? – не выдержала я.

– Это называется «гасило».

– У тебя же есть пистолет, – напомнила я и сразу пожалела об этом.

– Пистолет пригоден не для любой ситуации. При выстреле в закрытом пространстве он оглушает стрелявшего. К тому же мне не хотелось бы афишировать тот факт, что у нас есть огнестрельное оружие. Потом. Сделаем им сюрприз. Мне нравится мой нож, но с ним одна проблема – либо человек молчит, но ты его убил, либо ты его не убил, но он орет. Гасило штука более надежная: один удар под подбородок или в челюсть сбоку, а еще лучше в основание черепа – и благостная тишина.

– Где ты научился таким штукам?!

– Ох, поверь мне – как угодишь в пиздец, чему угодно научишься, – Науэль сжал губы, демонстрируя нежелание развивать тему.

Позже мы ударились в спор о сложившейся к финалу «Полуночи» паре, с ожесточенностью, вызванной принципиальными разногласиями по множеству других, не подлежащих обсуждению, вопросов.

– Я говорю тебе, он вышвырнет ее на какой-нибудь автостоянке, и на том ее блестящий роман закончится.

– К чему такой пессимизм?

– К чему эта глупая доверчивость?

– Она влюбилась в него.

– Синдром овцы, – буркнул Науэль. По его рассуждениям, усугубляемым шовинизмом, получалось, что под определение «синдром овцы» попадало практически любое чувство, испытываемое женщиной к мужчине.

– Почему ты это так называешь?

– Потому что только женщины и овцы столь бездумно-покорно позволяют вести себя на заклание. По одной и той же причине – «делай со мной что хочешь, только реши все за меня». Овцам все равно, куда идти. Женщинам все равно, с кем – лишь бы к кому-нибудь прибиться.

– Ты так говоришь, как будто кто угодно может позвать, и любая одинокая устремится.

– Не любая, но многие. Основной инстинкт – найти себе мужика и вцепиться в него.

– Ты не путаешь женщин с пиявками?

– Нет, я их сравниваю.

– Я согласна, что некоторые женщины готовы терпеть плохое обращение, лишь бы удержать мужчину, но это нездорово, это зависимость, а ведь есть и любовь. Почему у этих двоих из фильма не может сложиться?

– Потому что он младше ее в два раза и глупее раз в десять. Поначалу ему льстит внимание дамочки из высшего круга, но потом он привыкнет к ней, и ее превосходство начнет его угнетать. Тут-то он и обнаружит, что нет ничего лучше для повышения его самооценки, чем регулярно опускать партнершу. Да и вообще, когда смотришь на голую женщину, ее интеллект и социальное положение далеко не первое, что бросается в глаза. А она старая. И именно потому, что она старая, как бы он себя ни вел, она не прогонит его – с годами у женщин вырабатывается навык терпеть мужские выходки.

– Какой ты пессимистичный.

– Я не верю в отношения людей с большой разницей в возрасте.

– Это предрассудок.

– У меня? – возмутился Науэль. – У меня в принципе нет предрассудков.

– У тебя их десятки, сотни, – рассмеялась я. – А что касается этих двоих… Даже если ничего не получится, они хотя бы попытались. Неужели это так плохо – стараться найти в жизни счастье, стремиться к любви?

– Глупости, – процедил Науэль.

Я отвернулась к темному стеклу. Мы двигались в направлении Льеда. Мышей влечет запах сыра, Науэля – возможность отомстить и разобраться в происходящем. А результат одинаков – ловушка захлопывается, ломая шею.

– Когда мы будем на месте?

– Задолго до рассвета.

Я кивнула, пытаясь не показать, что мне страшно.

– Еще не поздно отказаться, – небрежно напомнил Науэль. – Как насчет симпатичного мотеля? Чай, еда и теплая постель. А потом я заберу тебя.

– Я хочу с тобой, – ровно произнесла я, собрав всю свою твердость.

Науэль посмотрел на меня.

– Какая смелость.

Я неискренне улыбнулась. Что ты. Наоборот, позорная трусость. Науэль презирал «синдром овцы», а я понимала, что заставляет женщин вести себя таким образом. Чувствовал ли Науэль когда-либо это одиночество, в котором плещешься как в океане, не видя берега годами, так что однажды обрадуешься и акуле…

– Он практиковал природную терапию, – тихо объяснял Науэль, и я слушала его молча. За несколько часов езды беспокойство успело проесть меня до костей. – Слабо представляю себе, как блуждания по лесам могут кому-то помочь, но если Эрве утверждал, что помогает, значит, так оно и есть. У него был кабинет в городе, но чаще он работал в своем загородном доме. Выйдем здесь, – Науэль остановил машину. – Говорю один раз, так что слушай внимательно: держишься за моей спиной, двигаешься, только когда я скажу. Твоя задача – не мешаться, с остальными я справлюсь сам. Слушайся меня, и все будет в порядке, – он посмотрел в мои дикие от страха глаза. – Выйди из паники. Нас не ждет армия головорезов. Мы не настолько важные птицы.

Как ни странно, ему удалось меня немного успокоить.

Науэль переложил в свой рюкзак содержимое пакета, полученного от Фейерверка, и выбрался из машины. Натянул на голову капюшон, чтобы не светить волосами.

– Я все еще считаю, что тебе лучше остаться и подождать меня.

– Нет уж, – ожидание в безвестности намного хуже. И вдруг с Науэлем что-то случится?

– Тогда сними пальто, оно сковывает движения. И дай мне зажигалку.

Когда я подала ее, он чиркнул, проверяя пламя.

– Теперь за мной и тихо.

Ночь была морозная, ветреная, в шорохе высохшей листы, казалось, звучал предостерегающий шепот. Тропинка, по которой мы шли, была такая узкая, что иногда путь совсем преграждали разросшиеся кусты. Было так темно, что я скорее ощущала, чем видела Науэля, идущего впереди. Когда он остановился, я едва не налетела на него. Далеко не сразу мне удалось рассмотреть в темноте меж прутьев металлического забора смутные очертания дома. Ни одно окно не горело.

– Как мы проникнем в дом? – спросила я, и Науэль свирепо зашипел:

– Тихо.

Хорошо, что в темноте было не разглядеть, как я покраснела.

– Идем к подвальной двери, – прошептал Науэль, коснувшись губами моего уха – приятное ощущение, отметила я несвоевременно. – Она заперта, но я знаю код замка.

Я кивнула. Науэль пригнулся ниже, к кирпичному основанию забора. Я последовала его примеру, и мы побежали по мокрой траве.

– Здесь, – Науэль остановился у растущего возле забора дерева. – Сможешь забраться?

Я не знала, но сказала, что да. Лазанье по деревьям никогда не казалось мне таким интересным занятием, чтобы я приобрела большой опыт. На самом деле я всегда была неуклюжей. Дело осложнялось тем, что после очередного настырного осеннего дождя кора была мокрой и скользкой, и в темноте я практически не видела, как расположены ветки. Науэль поднялся первым и протянул мне руку. Меня трясло от страха упасть, и, хотя Науэль сохранял тишину, я знала, что мысленно он буркнул что-нибудь вроде: «Не будь овцой». В самом деле. Если уж увязалась, когда никто не звал, то выполняй что требуется. Собрав всю свою смелость (набралось на кофейную чашку), я с нереальной для меня ловкостью вскарабкалась вверх и угнездилась на толстой ветке, протянувшейся над забором. Науэль пропал. Я пыталась рассмотреть его, но не могла.

– Ниже, – сообщил невидимый Науэль.

– Что?

– Ветка, конечно, – вздохнул он. – Встань на нее и двигайся вперед. Потом зацепись за верхнюю ветку, повисни на ней и спрыгни. Не задень забор – сверху острые пики.

Когда мне удалось проделать требуемое и приземлиться в траву не громче брошенной шляпы, я почувствовала себя прямо-таки супер-женщиной.

– Поразительно, как это вы снизошли до нашего уровня, – прошипел язвительный Науэль. – Я разбил тут палатку, чтобы дожидаться тебя с комфортом.

– Хватит уже, – взмолилась я.

– Ладно, пошли.

Проваливаясь в рыхлые клумбы, мы добрались до двери в подвал, и Науэль ввел код. Прежде чем войти, он долго прислушивался к открытому проему и не сразу разрешил мне проследовать за ним внутрь.

– Встань здесь и не мешайся.

Я была только рада, опасаясь споткнуться обо что-нибудь. Ненапрасные опасения – когда Науэль включил фонарик, луч высветил множество вещей: мебель, какие-то свертки, стопки газет.

– Старьевщик, – неодобрительно заметил Науэль в адрес покойного психиатра.

Я присела на край стола, но стол неожиданно накренился, и что-то, лежащее на нем, с громким звяканьем упало на бетонный пол.

– Я тебя придушу, – пообещал Науэль вкрадчиво.

– Извини, – промямлила я.

Подвал был доступен по всему периметру дома. Я слышала, как под ногами Науэля хрустят песчинки (почему-то пол бы усыпан песком). Науэль двигался по просторному помещению, каждые два шага замирая и прислушиваясь к происходящему в доме.

– Их двое, – прошептал он, возвратившись ко мне. – Один в гостиной, другой в спальне. Надеюсь, я не ошибся в количестве.

«А я никого не слышала», – только хотела сказать я, как различила приближающиеся шаги. По причуде акустики они прозвучали так, будто человек расхаживал прямо здесь, и меня прожгло ледяным ужасом, прежде чем я осознала, что это наверху. Один из двоих сказал что-то другому – слышимость была прекрасной, можно различить каждое слово, но какая нам выгода, когда их языка мы не знали. Глухая, отрывистая речь с обилием шипящих. Кшаанский. В пестром многонациональном Льеде я не раз слышала этот язык, но только после недавних событий он начал вызывать у меня трепет.

– Они ждут нас? – спросила я шепотом.

– Нет, они просто любят тусоваться в чужих домах, и непременно с выключенным светом, – Науэль направил фонарик на стену и отыскал металлический ящик на ней. Открыл его – внутри обнаружились провода и переключатели.

– Что ты делаешь?

– Отключаю электричество. Им же все равно свет не нужен, – достав из рюкзака кусачки и приподнявшись на цыпочки, Науэль потянулся к проводу под потолком (полом?). – Телефон им теперь тоже не нужен. Здесь я закончил, а в дом из подвала не пробраться – во всяком случае, тихо. Так что приглашаю тебя прогуляться на свежем воздухе.

– Так как мы попадем в дом? Через окно?

– Даже если бы на окнах не было решеток, а они есть, это было бы слишком рискованно. Сигнализация работает от аккумулятора. Они могли ее не отключать – зачем, ведь они наверняка без помех проникли в дом, воспользовавшись взятыми у Эрве ключами: он всегда носил их с собой, в кармане. А могли и отключить, но я не собираюсь проверять это опытным путем – при срабатывании сигнализации автоматически вызывается полиция, а здесь и без нее чудесно. Хотя совсем не факт, что нам дали бы дожить до полиции. В любом случае звон бьющегося стекла привлечет внимание, и нас радостно встретят два дула.

– Да, плохой вариант, – быстро сказала я. – Тогда что?

– Предлагаю их немножко оглушить. Во всех смыслах этого слова, – Науэль протянул мне один из набитых песком мешков. – Носи с гордостью. Надеюсь, это максимум, что тебе придется делать.

Мы вышли из подвала и, прижимаясь к стене, обогнули дом. У меня дрожали колени, а Науэль крался грациозно и уверенно, как ночное животное. Создавалось впечатление, что изо дня в день он только тем и занимается, что пробирается в дома, где все уже готовы его недружелюбно встретить. В который раз я позавидовала его хладнокровию.

К счастью, перед домом было много еще не успевших облысеть зарослей, за которыми можно спрятаться. Науэль выбрал для меня укрытие понадежнее кустов, утянув за широкую каменную скамью.

– Прижмись к земле и жди здесь.

На этот раз я не возражала.

– Опробуем «Взрывы радости».

Присев за спинкой скамьи, я слышала, как Науэль чиркает зажигалкой, поджигая заготовленные Фейерверком снаряды и разбрасывая их на ведущей к дому дорожке. После ему осталось только отступить в темноту.

Уж не знаю, чем Фейерверк начинял свои хлопушки, но взрывались они с поистине оглушающим звуком. К самому небу взлетели снопы искр, звезды осыпали лужайку и крышу дома. Одна из них упала рядом со мной и сразу угасла. Все осветилось вспышками… да, Науэль умел обставить свое прибытие с помпой. Полагаю, наши враги впали в растерянность, до сих пор неосведомленные о такой услуге, как салют прямо к вашему дому. Науэль ожидал их реакции. Зажимая руками уши, я прижалась к земле, словно пытаясь скрыться в ней, как червяк…

– Анна, – втиснул Науэль мое имя в секунду затишья, вдруг появляясь рядом. – Я в дом.

Поднявшись и вытирая ладони о брюки, я посмотрела на него, освещаемого зелеными и красными вспышками.

– Минус один, – пояснил Науэль, красноречиво качнув песочной гирей, и развернулся, отдаляясь от меня. Любопытство сгубило кошку; к нашему врагу оно было ненамного милосердней.

Опустив голову, Науэль побежал к дому, огибая зону вспышек. Я поспешила за ним, вдруг обнаружив в себе странную легкость. Страх куда-то исчез, осталось одно стремление следовать за Науэлем, быть рядом с ним в случае его неудачи (об опасности для себя самой я забыла начисто, как будто Науэль был единственным, кто мог быть ранен или схвачен).

Приоткрытая дверь даже не скрипнула, когда мы, пригнувшись, пробрались в дом. Внутри была слепая темнота. Какая-то запоздалая вспышка швырнула свет в окно, успокоив нас тем, что врага, насколько мы успели рассмотреть, не было поблизости. Повисла тишина, напряженная и звенящая, как натянутая струна.

Мы замерли, ожидая, когда неприятель проявит себя. Он, вероятно, ждал того же. Это было так мило. Как если бы два почтенных старца столкнулись в дверях:

– Только после вас.

– Нет-нет, пропускаю вас вперед.

Затем нашим настороженным слухом мы уловили тихий-тихий, осторожный щелчок выключателя. Разумеется, ничего не произошло, ведь дом был обесточен, но я уже сомневалась, что темнота однозначно наша помощница. Тот парень нас не видит, но и мы его тоже. Кто первый решится напасть и выдать себя?

Вспыхнул огонек зажигалки – крошечный дрожащий кусочек цвета в черноте. Науэль поджигал что-то, похожее на лохматый клубок ниток. Нити не вспыхнули, но противно зачадили, разливая струйку темного дыма. Запахло горелым. Я зажала нос рукой. Размахнувшись, Науэль зашвырнул клубок далеко в коридор. Зажигалка погасла. Я услышала шорох ткани и затем тихое стеклянное постукивание – натыкаясь друг на друга, стеклянные шарики покатились по полу. Эти шарики лежали в большой прозрачной сфере в магазине «Сад и огород» и так приглянулись Науэлю, что он сгреб целую горсть. «Что за детский трюк?» – подумала я и ощутила, как мои губы расползаются в улыбке. Науэль подтолкнул меня – «спрячься». Я и сама не рвалась получить шальную пулю и, отступив к стене, опустилась на пол.

Тлеющие нити источали неимоверную вонь и множество дыма, стремительно распространяющихся по дому. Кто там говорил, что нет дыма без огня? Бывает, и еще как. Мы услышали шум в глубине дома – наш противник заволновался. Происходящее напомнило мне способ отлова животных, о котором я прочитала в одной книжке. У входа в нору или у корней дерева разводят костер. Чуя дым, животное ударяется в панику, выбегает и попадает в расставленные силки. Сейчас Науэль занимался тем же самым.

Поначалу только щекоча, теперь дым уже царапал горло, и, подтянув ворот свитера, я начала дышать через ткань. Больше всего мне хотелось как следует прокашляться, но я держалась. Мы слышали кашель и шаги – наш враг метался по комнате. Он с шумом открыл окно, но решетка мешала ему покинуть дом. Он не понимал, что происходит. У него сдавали нервы. Затем он снова затих. Но уже как-то иначе.

Мы прождали еще с четверть часа. Я потратила это время, главным образом, на опасения, а не задохнемся ли мы первыми, хотя в щель приоткрытой входной двери поступал свежий воздух. Глаза пощипывало, горло драло уже невыносимо, и я сглатывала горькую слюну. Не кашлять. Я зажмурилась, пережидая спазм. Не кашлять…

Я все-таки закашлялась, но меня заглушил грохот падения (шарики брызнули во все стороны, один стукнул меня по щиколотке). Мгновенно сориентировавшись по звуку, Науэль бросился на врага, обрушив на него весь свой невеликий вес и вцепившись мертвой хваткой. Я засуетилась, отчаянно желая помочь, но не понимая, как могу это сделать.

– Фонарь! – закричал Науэль, и его прервал звук удара.

Мне повезло, и после трех минут метаний фонарик нашелся – попался мне под подошву. К тому времени звуки драки затихли, слышалось лишь чье-то свистящее дыхание, я не могла понять, чье. Включив фонарик трясущимися руками, я повела лучом, пытаясь не строить догадок, что увижу. Луч наткнулся на Науэля, живого и относительно невредимого, и я застонала от облегчения. Взъерошенный, с кровью, стекающей по подбородку, он сидел на поверженном кшаанце, одной рукой прижимая нож к основанию его шеи, а другой вжимая его лицом в пол так, что нос расплющивался.

– Все в порядке? – спросила я.

– Смотря у кого ты спрашиваешь. Дай мне липкую ленту.

Я уже походила на ассистента при операции – подай то, подай это. Подсвечивая Науэлю фонариком, я наблюдала, как он обматывает лентой запястья смуглого черноволосого парня.

– Вставай, – приказал ему Науэль.

Парень не понял, только покашлял и повернул голову, сверкая слезящимися от дыма глазами.

– Вставай! – повторил Науэль и для пущей доходчивости пнул кшаанца в бок розовым кедом.

Кшаанец выгнулся, как гусеница, прежде чем сумел подняться на ноги. Выпрямился. Выражение лица у него было испуганное, нос и губы сильно разбиты. Он оказался совсем молодым, не старше Науэля, и я с удивлением обнаружила, что никакой злости к нему не испытываю. Впрочем, побежденного врага пожалеть легче, чем победившего.

– Отведем его в подвал.

– А второго?

– А второго отнесем. Осторожно, не грохнись. Шарики.

Отыскав оброненный кшаанцем пистолет, Науэль поднял его и направил на кшаанца.

– Вперед и с песней.

Кшаанец ответил ему тоскливым взглядом. В луче фонаря я заметила, что его заведенные за спину руки дрожат.

Запихнув его в подвал и надежно привязав к трубе, мы вышли на лужайку захватить его коллегу, обмотанного липкой лентой как ценная бандероль. Кшаанец пребывал в глубоком обмороке. Наклонившись, Науэль подтянул вверх его веко. Зрачка не было видно.

– Мне пришлось ударить его дважды. Одного раза было мало, два, как выяснилось, много. Вот дерьмо. Ладно, бери его за ноги.

Второй кшаанец был старше и гораздо крупнее первого, и я намучилась, помогая его тащить, но была рада почувствовать себя полезной. Наконец-то. И наконец-то можно вволю покашлять.

Заперев кшаанцев (хитрый замок даже изнутри требовал подтверждения кода), мы постояли снаружи, с наслаждением вдыхая свежий воздух, кажущийся сладким после горького дыма. Небо начинало светлеть.

– Перед рассветом у людей снижается концентрация внимания, – лениво объяснил Науэль. – Они чаще совершают глупые поступки, их легче застать врасплох.

– Все ты рассчитал.

Науэль улыбнулся, не споря.

– Только знаешь что, Аннаделла, бросай курить. Хрипишь как старая собака.

– Брошу. Когда ты бросишь.

Запустив пальцы в рот, Науэль проверил, все ли зубы целы.

Мы вернулись в дом. Науэль предварительно включил электричество, так что выключатели снова работали. Яркому свету радовались глаза. Мое внимание привлекли яркие шарики, рассыпанные по полу, и среди них несколько капель крови. Науэль прошел в коридор, поднял еще чадящий клубок и вышвырнул его на улицу. Раскрыл форточки.

– Фейерверк говорил мне, что запахнет пожаром, но почему он не сказал, что будет вонять так, что сдохнуть можно? Он прав насчет себя – он действительно недооценивает вредоносность собственных поделок, – от розового кеда отпрыгнул стеклянный шарик. Науэль поднял его. – Красивый, – сказал он, посмотрев сине-зеленый шарик на просвет, и убрал его в карман. – Приступаем.

Мы заглянули в несколько комнат, не обнаружили ничего подозрительного и прошли в кухню. Стены кухни были оклеены светло-желтыми обоями с фруктами. Утварь блестела. Порядок, уют и покой. Было странно осознавать, что хозяин этого дома убит.

– Чаю или кофе? – спросил Науэль, включая электрический чайник.

– Как ты можешь пить что-то в этом доме?

– А что не так с домом? – удивился Науэль. – Я здесь жил, – он всыпал в чашку полную ложку горького растворимого кофе и сгреб из вазочки на столе горсть рафинада. – Между прочим, сейчас паршивая рань. Я отнюдь не жаворонок.

Что-то в выражении его лица подсказывало мне, что ему не по себе. И вовсе не из-за тех двоих, которых мы заперли в подвале.

– У тебя кровь на лице. Смой.

Наклонившись над раковиной, Науэль увидел в ней кружку с остатками чая – вероятно, кто-то из вторгшихся в дом решил восстановить баланс жидкости в организме.

– Это моя, – сказал он злобно и бросил кружку об пол, расколотив ее на куски.

Мы осмотрели остальные комнаты и – особенно тщательно – зеркала в них, но не обнаружили ничего необычного.

– А вдруг мы ничего не найдем? – спросила я.

– Что-нибудь, да найдем. Всегда находится.

Спальня Эрве напомнила мне о видеопрокате. Стен не было видно за стеллажами, забитыми видеокассетами. На телевизоре стояло несколько рамок с фотографиями девушек – шатенки и белокурой. На одном снимке девушек обнимал за плечи мужчина лет пятидесяти.

– Это Эрве? – уточнила я.

– Да.

Я снова посмотрела на снимок. Для его возраста Эрве был весьма привлекателен: седые волнистые волосы, светло-голубые глаза и открытая, вызывающая доверие, улыбка.

– Это его дочери?

– Да. Уродины.

– Девушки как девушки.

– Если я говорю, что они уродины, значит, так оно и есть, – отрезал Науэль.

Быстро закончив с левым, жилым крылом дома, в правом нам пришлось задержаться надолго. Там были отдельная кухня и несколько спален для пациентов, кабинет для индивидуальных консультаций, зал для групповой терапии с большим экраном на стене, приемная – настоящая клиника в миниатюре. Впечатление довершали стены, окрашенные зеленой, холодящего оттенка, краской, и покрытый светлым линолеумом пол. Даже запах висел какой-то больничный, не домашний.

– Здесь действительно жили пациенты?

– Только когда нуждались в наблюдении.

– У Эрве было много работы?

– Очень. Он постоянно работал. Разве что оставлял себе пару вечеров в неделю на книги и фильмы.

– Странно, что при такой загруженности он сумел найти время на тебя.

– Вот это как раз не странно.

В приемной Науэль засел за стол и, вытащив из ящиков стопки бумаг, разложил их по поверхности.

– Здесь сидела помощница Эрве. Она приходила трижды в неделю. Занималась финансовыми и организационными вопросами.

Пока Науэль изучал содержимое документов, я присела на низенькую софу. Посмотрела на свои ноги. Как всегда, большие пальцы инфантильно повернуты друг к другу. Я поставила ступни нормально. Пол так и сверкал. Чистота именно что медицинская. Когда мы блуждали по дому, мысли, что же представлял собой человек, еще недавно распоряжавшийся здесь, не давали мне покоя. Я почти ничего не знала об Эрве, кроме того, что он обожал чтение и кинематограф и каким-то образом умудрился заслужить уважение Науэля. Ну и что однажды он так ошибся в женщине, что после его потянуло на мужчин.

– Каким он был?

– Настырным, – ответил Науэль, не глядя на меня.

Я рассмеялась.

– И только-то?

– Это была его основная черта. Когда к Эрве обращались за помощью, он был готов изучить каждую косточку пациента, пока не найдет ту, что распространяет гниение. Если сталкивался с ложью, пытался докопаться до правды. Если не понимал чего-то, не мог успокоиться, пока не разберется. За это он многим нравился. И еще большему количеству людей не нравился.

– Но…

– Но не настолько не нравился, чтобы убить.

Я вздохнула.

– Спроси уж, ладно, – разрешил Науэль.

– Ты любил его?

Науэль округлил глаза в выражении чистого изумления.

– Нет, конечно. Он почти на тридцать лет меня старше.

– Ну и заморочки у тебя насчет возраста – не старше, не младше…

Науэль послал мне колючий взгляд.

– Ты не поверишь, до какой степени у меня заморочки насчет возраста.

– И все же ты жил с ним.

– Должен же я где-то жить, – Науэль перелистнул страницу и сунул в рот кусок сахара. Его губа еще продолжала кровоточить, но Науэля не смущало, что у него во рту сахар перемешивается с кровью.

– Хм, – сказала я.

– Что «хм»? – Науэль рассовал документы по ящикам и встал.

– Мы вон туда еще не заглядывали, – переводя тему, я указала на массивную металлическую дверь, покрытую плотным слоем белой краски.

– Это кабинет Эрве. Без ключа нам туда не попасть. Так что «хм»?

– Да я вот подумала… Ты никогда не жил один… Может, ты просто боишься одиночества?

– Ничего подобного, – резко возразил Науэль.

– Конечно-конечно, – быстро согласилась я.

– Откуда ты вообще взяла это «хм»? – пробормотал Науэль. – Чересчур ехидно для тебя, Аннаделла.

Я подошла к двери, опустила ручку и потянула дверь на себя. Оглянулась на Науэля.

– Открыто.

Он недоуменно поднял брови и извлек из кармана нож – длинный, с перламутровой ручкой (этот нож Науэль всегда, сколько я его знаю, носил с собой). Настороженные, мы шагнули в темную комнату.

Науэль нашарил на стене выключатель и щелкнул по нему. Замерцали, разгораясь, лампы дневного света. В кабинете сочетались строгость и красота. Здесь были черная кожаная мебель, массивный стол из темного дерева, разнообразные шкафы и множество кадок с цветами, слегка увядшими. Кудрявое вьющееся растение чуть ли не полностью закрывало одну стену.

Взгляд Науэля сразу устремился к остекленному шкафу с лекарствами.

– Даже не думай, – резко сказала я.

– Ладно, – пожал плечами Науэль. – Я все равно не знаю, где ключ от него.

Он прошелся по кабинету, отмечая каждую мелочь, каждую вещь, лежащую не на своем месте.

– Покопались основательно, но старались быть аккуратными.

– Что-нибудь пропало?

– Истории болезни, – нахмурился Науэль, указывая на пустующие ячейки картотечного стеллажа. – Зачем им понадобились диагнозы пациентов Эрве?

Он переместился к книжному шкафу, наклонился к нижней полке, заставленной толстыми журналами, и просунул пальцы в чуть заметный зазор между ними.

– Одного номера не хватает. Посмотрим… трехлетней давности, за июль. Странно.

– Может, его и раньше не хватало.

– Нет, журналы стояли плотно.

– А что это за журнал?

– Специализированный. Его выпускает Национальное Психологическое сообщество. Ладно, пока оставим это.

– Сколько книг, – протянула я, осматривая кабинет. – Интересно, Эрве все их прочел?

– Уверен, что да.

– Ты читал какие-нибудь из них?

– Примерно треть.

Я переместилась к модерновому шкафу из стекла и металла. Просторный и на вид очень дорогой, шкаф так и сверкал. На его прозрачных полках красовались пепельница из синего стекла и серьезные, с печатями, бумаги в золотистых рамочках. Я вчиталась в мелкие буквы. Закончил такой-то университет, прошел курс повышения квалификации там-то, был награжден за какие-то достижения в чем-то.

– А уж сколько разных дипломов и сертификатов…

– Это всегда казалось мне странным, – пробормотал Науэль, встав слева от меня. – Эрве никогда не был тщеславным. Зачем ему выставлять все свои регалии в отдельном шкафу? Я понимаю – в приемной, с целью впечатлить пациентов. Но здесь, где никто, кроме него, не мог их видеть… – Науэль близоруко потянулся к шкафу. Его лицо отразилось в зеркальной стенке за полками. – Такой большой шкаф… так мало предметов на полках…

Он обошел шкаф и изучил щель между шкафом и стеной. Она была не шире карандашного грифеля. Тогда Науэль попытался сдвинуть шкаф. Шкаф не поддался, разве что звякнул стеклянными полками. Вероятно, он был привинчен к стене или полу. Раскрыв дверцы шкафа, Науэль извлек из него рамочки и синюю пепельницу и потянул полку на себя. Она легко выдвинулась. Науэль вытащил вторую и провел кончиком пальца по линии стыковки прямоугольников зеркала, которую ранее закрывало примыкающее ребро полки.

– Подай мой нож. Он на столе.

Лезвием Науэль аккуратно поддел зеркало, и его нижняя половина раскрылась как створка. За зеркалом мы увидели вмонтированный в стену сейф. Науэль присмотрелся к замку.

– Здесь нужен четырехзначный код.

– Второй героине «Полуночи» пятьдесят два года. Она называла свой возраст в фильме.

Науэль ввел код: «2652». Я затаила дыхание, и… ничего не произошло. Науэль попробовал «5226». Снова ничего.

– Блядь, – ругнулся он. – Как там было? «Сложи две половины…» Сколько будет двадцать шесть плюс пятьдесят два? – он посмотрел на меня, всерьез ожидая ответа.

– Семьдесят восемь.

– И раздели на два.

– Тридцать девять, – сразу ответила я. Что ж, я рада, что в этой заварушке принесла хоть какую-то пользу, сумев сложить и разделить два двухзначных числа.

«3939», ввел код Науэль. Сейф издал короткий щелчок.

– Как ты догадался получить верный код? – поразилась я.

– Понятия не имею. У меня вся логика в области задницы, – Науэль заглянул в сейф.

– Что там? – нетерпеливо спросила я, заглядывая через его плечо. Сейф был забит разноцветными папками.

– Карты пациентов, – объяснил Науэль. Вытащив одну папку и взглянув на обложку, он тихо выдохнул. – Надо же. Он столько лет не показывался, что я был уверен, он давно мертв.

– Узнал чью-то фамилию?

– Да, это актер. Эрве никогда не обсуждал со мной других пациентов, – поспешно вытащив все папки, Науэль перенес их на стол.

Других пациентов, отметила я.

Я ткнула в наклейку с фамилией на верхней папке.

– Она же модель, да?

– Угу, – подтвердил Науэль, перебирая папки. – Тут сплошь знаменитости и всякие шишки. Актер… бизнесмен… известный биолог… наследница парфюмерной империи… снова актер… этого не знаю… известный журналист… Я слышал, что среди его пациентов есть знаменитости, но не представлял, что в таком количестве.

Это объясняло, почему вместо того, чтобы открыть клинику поближе к центру города, Эрве предпочел использовать собственный загородный дом. Его клиенты высоко ценили уединенность и приватность этого места.

– Но если карты пациентов хранились в картотечном стеллаже, почему эти оказались столь хитроумно запрятаны?

– Тот случай на телевидении, – пробормотал Науэль, погружаясь в записи. – У Эрве началась настоящая паранойя после него. Он часто говорил, что работать с популярными людьми – это огромная ответственность из-за обращенного на них внимания общественности.

– Какой случай?

Науэль взглянул на меня из-под падающих на лицо светлых прядей.

– Вечно ты не в курсе. Три года назад телеведущая Дельфа Лориэле совершила самоубийство в прямом эфире.

– Зачем она это сделала?

– Она заявила, что все хотят увидеть ее казнь, и выстрелила себе в голову. У этого случая была долгая предыстория. Отца у Дельфы не было, мать растила ее одна. Когда Дельфе было двенадцать или около того, мать вышла замуж. Новоиспеченный папаша демонстрировал избыточную любовь к падчерице, особенно наедине. Он внушал Дельфе, что, проговорившись, она разрушит семейное счастье матери. Отчаянное желание Дельфы оставаться хорошей дочкой заставило ее терпеть все происходящее в течение нескольких лет.

– Вот козел.

– Однажды, в приступе черного отчаянья, Дельфа все-таки подала заявление в полицию. Любвеобильный отчим сразу драпанул. Мать набросилась на дочь с упреками. Дельфа забрала заявление, но отношения с матерью было уже не восстановить. Все последующие годы воспоминания о событиях юности терзали Дельфу. Даже став успешной телеведущей, она все еще не могла разобраться с бардаком у себя в голове и навязчивым чувством вины и стыда. И обратилась за профессиональной помощью. Как-то ночью в кабинет ее психотерапевта пробрался наркоман, стремящийся поживиться лекарствами. Наркотиков он не нашел, но наткнулся на записи врача, касающиеся его знаменитой пациентки. Разумеется, вскоре эти сведения всплыли в прессе, и публичного выворачивания ее души наизнанку Дельфа не выдержала.

– Какая ужасная история…

Науэля занимало другое.

– Это был великий момент роанского телевидения… И мне посчастливилось его наблюдать. У меня даже возникло желание проделать самому нечто подобное, но последующие многочисленные подражатели открыли мне глаза на всю убогость попыток скопировать чужой успех, – столкнувшись с моим потрясенным взглядом, Науэль резко сменил тему: – Эрве категорически осуждал психотерапевта, беспечно отнесшегося к хранению конфиденциальной информации. Говорил, что, если бы нечто подобное случилось с его пациенткой, он не знал бы, как это пережить. Предположу, он отстроил сейф вскоре после случая с Дельфой, хотя в этот дом и раньше было сложно пробраться. Слабое место если только подвал, но и там двенадцатизначный код.

– Думаю, Эрве был хорошим человеком, если так беспокоился о своих пациентах.

– Очень, – среди папок обнаружилась тонкая тетрадь в зеленой обложке. Науэль раскрыл ее. – Всё же что-то в этом есть, – продолжил он тихо. – Я имею в виду, взять и выплеснуть свои мозги на глазах тысяч зрителей. Такая буффонада стоит того, чтобы умереть.

– Никакая буффонада не стоит, – категорично возразила я.

– Что это? – Науэль развернул тетрадь ко мне.

Упрощенным, с трудом читаемым почерком там было написано следующее:

Ирраэль

Лателек

Лавель

Столбик фамилий, частично знакомых. Науэль полистал тетрадку – далее фамилии сменились цифрами:

0069

0111

И далее в том же духе.

– Четырехзначные числа – скорее всего, номера карт пациентов, – предположил он. – Тех, что были в том шкафу и теперь пропали. Придется довольствоваться нашими звездами. Давай-ка найдем истории болезни тех, которые упоминаются в тетради. Позже их следует внимательно изучить. Вот эти не трогай. Я их уже просмотрел. Среди них нет имен из списка, – он отложил несколько папок в сторону.

– Думаешь, в тетради что-то важное? – спросила я, принимаясь за работу.

– Если подсказка Эрве привела нас к ней, значит, он хотел, чтобы я ее увидел.

Отобранные папки и тетрадь мы сложили в рюкзак Науэля. На столе осталась заметно уменьшившаяся стопка историй болезни и лежавший здесь прежде блокнот на металлической пружине. Науэль оторвал верхний лист блокнота и посмотрел на просвет.

– Так я и знал, – он удовлетворенно хмыкнул.

– У?

– У него была привычка рисовать во время телефонных разговоров. Он сильно нажимает… нажимал на ручку, а бумага блокнота тонкая и мягкая. Остались вмятины. Посмотри.

Я посмотрела, но смогла различить бесцветные линии лишь когда Науэль включил настольную лампу и показал на просвет.

– На что похоже? – осведомился он.

– Алмаз, рубин… какой-то кристалл. Это обязательно должно что-то значить?

– Может быть. Или же это просто бессмысленный рисунок, продукт скучающих рук. В любом случае запомним – кристалл. Там еще какие-то цифры… 9.22, 20.25. Что это может быть?

– Понятия не имею.

– Вообще похоже на время отправления или прибытия поезда. Это «22» привлекает внимание. Меня всегда забавляла подобная точность в железнодорожных расписаниях, учитывая, что поезда вечно опаздывают.

– Если он собирался куда-то ехать, почему не предупредил тебя? Ты упоминал, что звонил ему незадолго до убийства. И у него был взволнованный голос.

– Возможно, намеревался уведомить меня утром. Теперь уже не узнать. Ладно, попытаемся восстановить последовательность событий. В пятницу Эрве находился здесь, как обычно, работал в клинике. Далее ему кто-то звонит и, предположительно, назначает встречу, на которой должен сообщить или передать что-то настолько важное, что Эрве ради этих сведений согласен мчаться в другой город. Эрве набирает номер справочной и записывает время отправления подходящих ему поездов. Впрочем, «20.25» может быть и временем прибытия на нужную станцию. Затем что-то задерживает Эрве еще на несколько часов – он мог улаживать рабочие вопросы или просто разбирать документы. Поздно вечером он покидает загородный дом и едет в городскую квартиру, где его уже поджидают. Странный звонок и последующее убийство. Совпадение? Ой, вряд ли.

– Но как они могли узнать о звонке?

– Поверь мне, деточка, телефонные звонки прослушиваются на раз-два-три. Для этого доступ к дому совсем необязателен.

– То есть, ты полагаешь, они не хотели, чтобы он попал на ту встречу?

– Да, вот и подсуетились убрать его раньше. Их спешка объясняет неуклюжесть организации убийства.

Мы с Науэлем посмотрели друг на друга.

– Нам нужно найти человека, с которым должен был встретиться Эрве.

– Этим и займемся, – Науэль задумчиво посмотрел на тяжелый черный дисковый телефон. – Узнать хотя бы, из какого города звонили, уже будет зацепка. Можно попробовать по времени прибытия поездов…

– Была бы у нас телефонная квитанция… – задумчиво протянула я.

– Там указывают номера? – оживился Науэль.

– Номера нет, но междугородные соединения отмечают отдельно, с указанием кода города, с которым производилось соединение.

– Но это в случае, если звонил Эрве.

– Нет, входящие междугородные соединения тоже проставляют, так как они являются платными не только для звонящего, но и для абонента.

– Что ж, – Науэль вышел из-за стола. – Иногда даже ты бываешь полезной.

Похвала весьма сомнительная, но я и ей была рада.

– Пошли навестим наших подземных жителей. Мне бы хотелось пролить свет на них – и их делишки. Только вот что… – он сгреб толстую пачку личных дел. – Не хочу оставлять это здесь. Сейфу я не доверяю, хотя бы потому, что еще неделю назад считал, что и сам Эрве никуда не денется.

Когда Науэль включил в подвале свет, тот парень, которого мы выкурили, зажмурился, а затем направил на нас опасливый, угрюмый взгляд. Сидящий на привязи возле кирпичной стены, он не демонстрировал оптимизма и бодрости духа, но был в гораздо лучшем состоянии, чем первый, который все еще валялся кулем. Мне стало жутковато. Вдруг не оклемается? Под моим пристальным взглядом обморочный все-таки зашевелился, что-то забормотав, и у меня отлегло от сердца, хотя после парень снова затих.

Но надежды Науэля на прояснение ситуации не оправдались – единственный пребывающий в сознании кшаанец ни слова не понимал по-роански, на что Науэль отреагировал со злобной досадой. На все вопросы парень только мотал головой или бормотал что-то на своем шипящем и жужжащем языке, которого, в свою очередь, не понимал Науэль.

– Кшаанская свинья, – бросил Науэль, достаточно намучившись. – Если ты притащился в эту страну в поисках лучшей жизни, да еще участвуешь в темных делишках, удосужься научиться говорить по-нашему, – затем, к моему ужасу, он вытащил свой нож и прижал его острие к виску кшаанца. – Это тебя не вдохновит? А то, может, достаточно ткнуть хорошенько, и из тебя польется ручеек связной роанской речи?

Кшаанец, скосив глаза к ножу, забормотал что-то, и на его скуластом, смуглом, крючконосом лице появилось отчаянное выражение.

– И не вращай так глазами, – прошипел Науэль. – А то лишишься их совсем. Блядь, блядь, блядь! – выпалил он. – У меня нет твердой уверенности, что этот гаденыш не притворяется, но мои радары надрываются уже полчаса. Пора сматываться, а то еще прибудет подкрепление шоколадных мальчиков.

– Ну, так уходим, – нервно поторопила я. – Быстрее.

Науэль поднялся, и я уже поверила, что он действительно согласился уйти. Но стоило мне развернуться к двери, как я услышала хриплый, животный вскрик кшаанца, от которого у меня внутри все перевернулось.

– Перестань! – закричала я, бросаясь на Науэля.

На бедре кшаанца растекалось красное пятно. Науэль отпихнул меня небрежно, точно я весила не больше кошки.

– Я еще и не начинал. Хотя им следовало бы заняться, и заодно соню нашего привести в чувство, хотя вряд ли он окажется полезнее. Что ж, если над нами подшутили, подкинув нам мальчиков с проблемами коммуникации, почему бы и нам не покуражиться.

– Если твоя цель покромсать кого-то, не обязательно было проделывать такой долгий путь, – процедила я. – Сошел бы любой.

Науэль хмыкнул, но возражать не стал. С высоты своего роста он посмотрел на кшаанца, извивающегося на полу в тщетной попытке освободить руки, затем наклонился и аккуратно вытер нож о штанину врага.

– Только потому, что она со мной, я уйду. Иначе, пусть бы я весь пол залил вашей кровью, вы у меня роанский бы выучили. Оба. По сверхускоренной программе.

– А что, если он истечет кровью? – спросила я почти беззвучно.

– Анна, да не сходи ты с ума! – закричал Науэль, и я отшатнулась от него.

Вся сжавшись, я наблюдала, как он заставляет себя успокоиться, прячет этого разбрызгивающего ненависть, жуткого человека, который иногда проступал в нем. Не успокоился, но нацепил на себя маску. Достал из кармана колоду карт и раскрыл ее, приблизив к лицу кшаанца.

– Выбери одну.

– Какой в этом смысл? – воспротивилась я. – У него же руки связаны!

Науэль нетерпеливо встряхнул карточным веером и рявкнул:

– Живо!

Кшаанец наконец догадался, чего от него добиваются, и покорно коснулся веера кончиком носа, отмечая одну карту. Науэль перетасовал колоду, безошибочно отыскал карту и прочел надпись на ней:

– «Псих». Что бы это значило?

Швырнув карту на живот дрожащего от боли кшаанца, Науэль резко выпрямился и направился к выходу, не забыв сгрести со стола стопку медицинских записей. Я побежала за ним. Наверное, он все же испытал слабое удовлетворение, когда захлопнул дверь подвала, отрезая пленников от первого утреннего света.

Меня всю трясло. Пробуждающийся день был туманным и призрачным, вызывая ощущение иллюзорности происходящего. Трава побелела от инея, и я шла по ней неуверенно, точно вдруг очнулась и не могу понять, где я и как здесь очутилась. Достав из кармана шарик, Науэль бросил его в окно со всей силой. Брызнули осколки, а затем раздались пронзительные трели сигнализации.

– Работает. Полиция скоро будет. Интересно, как эти двое в подвале смогут объяснить, что они там делают. Роанского же они не знают, – ухмыльнулся Науэль. – Побежали.

В машине я докурила сигарету до половины и только после этого спросила:

– Что за кошачьи игры, Науэль?

– Ох, бедные мышки пострадали ни за что, – Науэль поднял руку и понюхал рукав. – Теперь от меня год будет вонять горелым.

– И все же это было низко. Пырнуть беззащитного человека ножом…

– Я просто хотел проверить, на каком языке он начнет бранить меня, – небрежно объяснил Науэль.

– Он был связан.

– Если бы он не был связан, я не ограничился бы царапиной, я бы бил его в глаза, шею, живот, – голос Науэля звучал ровно. – Твоя забота о наших врагах очень трогательна, но плевал я на твое мнение о том, что я должен делать. Я конвенций с ними не подписывал.

Я оцепенела на секунду. Потом тихо сказала:

– Все это время я пыталась понять, что ты представляешь собой, какие мысли возникают у тебя в голове. Но сегодня мне хочется как можно меньше знать, кто ты.

Науэль поймал мой взгляд. Я бы предпочла змей этому леденящему, неживому бесчувствию.

– Взаимно.

Это было отторжением, но и контактом – врезались друг в друга на долю секунды, чтобы сразу отлететь. Внезапно ощутив холод, я потянулась за своим пальто. Закрыла глаза и вдруг вообразила, что я где-то далеко, за запетой дверью, в доме без мебели и без тревог, где Науэля нет, никогда не было. Только минута – и видение пропало.

– Я ужасно, ужасно, ужасно хочу пончик, – сообщил Науэль с резко изменившейся, по-детски капризной интонацией.

Если он хотел показаться мне еще более противным, ему удалось.

Вскоре он остановил машину возле низенького здания почты. Железные шторы, закрывающие окна, поползли вверх – как раз начинался рабочий день.

– Не знаю, как ты это сделаешь, с твоей тотальной неспособностью ко лжи и притворству, но чтобы через две минуты квитанция была у меня. Они наверняка слышали о его смерти. Если спросят, кто ты, отвечай, что тебя наняла его жена подготовить дом к продаже, – он протянул мне блокнотный листок с телефонным номером Эрве.

Выйдя из машины, я сразу оглянулась и успела заметить, как Науэль проглатывает таблетку. Я постучалась в окно, и Науэль опустил стекло.

– Я все поняла. Дело не в мести. Любые неприятности бы сгодились, лишь бы ты смог погрузиться в них по самые уши, так? Война как самоцель.

Науэль пальцами показал мне шаги. Иди-иди отсюда.

Разговаривая с толстой хамоватой служащей на почте, я улыбалась с выражением безмозглого дружелюбия. Поверь мне, Науэль, ты не единственный, кто умеет строить из себя невесть что. На данном этапе громкий скандал между нами уже казался неизбежным.

Ближе к одиннадцати утра, удостоверившись, что преследователей не наблюдается, мы остановили машину у лесочка и вышли. Науэль облил папки с медицинскими записями бензином из канистры и поджег. Даже взъерошенный, зевающий, бледный, Науэль был до неприличия красив, и я подумала, что все-таки он не так плох. Несмотря на весь цинизм, с которым он преподнес историю Дельфы, он не намеревался позволить чему-то подобному повториться…

Костер выплюнул сноп искр, и, когда они осели, я прочла на обложке одной из папок, уже изъеденной пламенем: «..эль ..леко». Вздрогнув, я бросила взгляд на Науэля. Все то же непроницаемое выражение лица.

«Вот эти не трогай. Я их уже просмотрел».

Я в очередной раз в нем ошиблась. Уничтожение компрометирующих сведений о нем самом заботило его в первую очередь. Наблюдая, как догорает испещренная буквами бумага, я не могла отогнать от себя мысль, что это был последний раз, когда ответы на терзающие меня вопросы были так близко.

6. Пациенты и психотерапия

Let's get unconscious, honey,

Let's get unconscious…

Madonna, “Bedtime Story”

Новое утро, новая машина (светло-синяя, с шумной магнитолой «мечта подростков» – бедные мои уши), на которой мы подъезжаем к новому городу. И все тот же брызжущий раздражением Науэль. Даже музыка, не выключаемая ни на минуту, не могла его задобрить.

– Уникальный экземпляр. Такой должен быть набит опилками и выставлен в музее, чтобы юные последователи восхищались и мечтали занять местечко рядом.

– Он всего лишь добросовестно выполнял свои обязанности. Тебе не нравятся плохие полицейские, тебе не нравятся хорошие полицейские, так какие тебя устраивают?

Науэль трагически закатил глаза.

– Логично предположить, что мне вообще они не нравятся. Видишь ли, даже хороший полицейский – это плохой полицейский.

– Да, для некоторых людей.

– Я как раз из этих «некоторых».

Воспоминания о происшествии, взбесившем Науэля, все еще заставляли меня нервничать. Около часу ночи на пустынной, провинциального вида дороге, по которой Науэль гнал так, словно надеялся поднять машину в воздух, нас остановил неожиданно возникший за поворотом полицейский. Денежный эквивалент прав на этот раз не сработал, прочих документов у нас тем более не было, и настырный, хотя и очень вежливый, пожилой усатый дяденька при исполнении объявил, что намерен задержать нас и препроводить в участок для выяснения наших личностей. «Как будто мы не знаем, кто мы!» – возопил мгновенно разъярившийся Науэль. «Надеюсь, скоро и мы будем это знать», – заявил старичок, на что Науэль ответил потоком отборной брани, запрыгнул в машину и нажал на газ. Наш побег не особенно походил на сцены из фильмов, но все равно я боялась поседеть на нервной почве и пересчитывала законы, которые мы успели нарушить. Методов Науэля я не одобряла, но мой рвущийся из горла протест заглох, стоило мне спросить себя: «А что мы должны были делать?» Я не могла предложить ничего лучше.

Утром Науэль купил тюбики черного и белого лака для ногтей и подкрасил номера, изменив некоторые цифры, хотя и считал это лишней предосторожностью. Я не верила, что такой детский трюк может сработать, и билась в истерике каждый раз как мы проезжали мимо очередного полицейского поста, но, к счастью, там дежурили плохие полицейские, предпочитающие беспокоить машины пошикарнее.

Мы совершили краткую остановку для завтрака, и, увидев Науэля с шоколадкой в одной руке и бутылкой ядовито-зеленого пойла в другой, я пришла в ужас:

– Науэль, десять утра!

– Должен же я что-то есть, – удивился Науэль и посмотрел на меня чистыми, как небеса, глазами.

– Теперь от тебя еще и алкоголем будет пахнуть. Вот остановят нас…

– Учитывая, что мы уже кругом виноваты, я могу быть пьяным вдрызг. Но не буду, – Науэль откупорил бутылку.

Как вообще можно пить такую мерзость? Я от одного только наблюдения, как он это делает, испытала боль в желудке.

На въезде в город нас встретил темно-синий стенд с крупными буквами на нем: «Белый камень. Население – 90 тыс. человек».

– Какое интересное название, – заметила я.

– Здесь в округе много белых скал. Они огибают город дугой, – объяснил Науэль и неодобрительно покосился на мою сигарету. – Пятая за последние полтора часа.

– Перестань. Я вот уже забила комментировать твою неумеренность. Мы друг друга стоим. Ты имеешь в виду те самые белые скалы, которые я видела на открытках?

– Транслируй мне воспоминания об этих открытках в мозг, я проверю. Хотя нет, не надо. Если скалы не отличаются цветом, они вообще ничем не отличаются.

– Они красивые. Мне бы хотелось на них посмотреть.

– Мы сюда не на экскурсию приехали.

– Значит, музеев не будет? – я невозмутимо стряхнула пепел.

Науэль прищурил один глаз.

– У меня слуховые галлюцинации из-за недосыпания, или ты пыталась пошутить?

– Галлюцинации.

– Хорошо. А то я сейчас не готов воспринимать твой так называемый юмор.

– Ты бывал здесь?

– В юности.

– По делам? Или кого-то навещал?

– Аннаделла, – досадливо поморщился Науэль, – каждый раз, когда ты намереваешься что-то у меня выведать, твой подчеркнуто безразличный тон выдает тебя с головой. Никого я не навещал. В то время все мои перемещения объяснялись тем, что в какой-то день я замечал, что меня все достало, и драпал в произвольном направлении.

Я кивнула. С теми обрывочными сведениями, которыми я владела, прежняя жизнь Науэля представлялась хаотичной и неприятной… но и притягательной в то же время.

Науэль потер глаза. Я с тревогой заметила, как по его щеке прокатилась слезинка. Его ресницы постоянно выглядели слипшимися. Глаза Науэля устали, и мне было страшно представить, в каком состоянии его организм в целом.

– Это так обязательно – загонять себя до полусмерти? – спросила я.

– Мы должны найти типа, который звонил Эрве, и, может быть, все прояснится.

– Ага. Отыскать его среди девяноста тысяч человек, всего-то. Считай, мы сидим у него на хвосте.

– По крайней мере мы точно уверены, что Эрве собирался отправиться в этот город. Отмеченное в блокноте время совпало с субботним расписанием поезда, отправляющегося из Льеда в Белый камень. И у нас есть подсказка, которая может помочь нам сориентироваться.

– Линии, продавленные стержнем в бумаге?

– Да, кристалл.

– Это же лучше, чем адрес! – саркастично восхитилась я.

– Не будь такой пессимистичной. Подумай: шансы встретить этого человека у нас примерно равны шансам встретить любого другого незнакомого человека. А встретим ли мы в целом городе незнакомца? Да там же все незнакомцы! – Науэль задрал брови. – Ого, вероятность, что мы наткнемся на него, 100%.

Через минуту зависания я смогла выдавить:

– Ты глотаешь слишком много таблеток. Ты долго вел машину. И ты ужасно мало спишь.

– Да, кажется, это неправильно. Не могу понять, что я упустил.

Кроме этого фокуса усталого мышления, он держался вполне адекватно и даже бодро – но только за счет химии. Мои надежды на истощение его запасов оказались тщетными. Похоже, стимуляторы у Науэля никогда не заканчиваются. Один маленький сверток он с удивлением обнаружил во внутреннем кармане пальто. Как так можно вообще – распихивать по карманам столько дряни, что даже забываешь о ней?!

С крупного оживленного шоссе Науэль предпочел убраться на разбитую двухполосную дорогу и двинуться к центру города кружным, менее популярным маршрутом. С утра Науэль неоднократно высказывался, что теперь наши враги будут к нам внимательнее – ведь мы доказали им свою брутальную неукротимость и изощренный ум с помощью фейерверков, стеклянных шариков и фокусов с картами. Навязчивые мысли о том, в какой форме проявится их «внимательность» вызывали у меня желание вонзить зубы в ногти и грызть пока не доберусь до мяса. Науэль вроде бы стал осторожнее, а вроде бы и нет – стоило одному водиле попытаться перестроиться со встречки на нашу полосу, как Науэль опустил окно и начал орать на него. Молодец, не привлек к себе внимания. Такое ощущение, что одно стремление боролось в нем с прямо противоположным. Хотя для меня уже стало очевидным, что Науэль регулярно нарывается даже в текущей тревожной ситуации, причины его поведения оставались недоступными, как ракушки на дне глубокого грязного озера.

– Выключи музыку, – попросила я. – У меня уже голова от нее раскалывается. Для двадцатишестилетнего мужчины твои вкусы крайне нетипичны.

– Зато у тебя типичная женская неврастения, – грубо ответил Науэль, но магнитолу выключил, и я с удивлением обнаружила, что кроме музыки существуют и другие звуки. Где-то кричали дети. Просигналила машина.

– Зачем мы вообще приехали, – протянула я уныло. – Ничего у нас не получится.

– Получится.

– С чего такая уверенность?

– Я везунчик.

– Разве?

– Да. Дорогу могу переходить с закрытыми глазами. Точно какая-то сила в последний момент отталкивает от меня все, что может причинить мне вред.

– Дуракам везет, – не оригинально съязвила я.

Науэль посмотрел на меня долгим безразличным взглядом.

– Хоть что-то нам с тобой причитается, да? – он потянулся к заднему сиденью, и я судорожно схватилась за руль.

– Следи за движением!

– Я так и не нашел время просмотреть записи Эрве. Как ты думаешь, мне удастся вести машину и читать одновременно?

– Нет!!!

– Ну, нет так нет. Тогда веди ты.

– Науэль!

Свернув в закоулок, мы остановились для краткого отдыха.

– Попытайся немного подремать, – предложила я Науэлю, посматривая на него со страхом и беспокойством. Он спал урывками, по полтора-два часа, и почти ничего не ел с той самой ночи, как все началось. – Тебе это нужно. Прямо сейчас.

– Мне прекрасно, замечательно, – буркнул Науэль, зарываясь в медицинские записи. – А уснуть я все равно не смогу.

Вот что мне с ним делать? Недовольным «хм» выразив свое раздражение, я закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья, старательно отгоняя от себя образ маленького продрогшего полицейского… Меня клонило в сон – в машине полноценно не выспишься, к тому же из-за нарушенного режима «день-ночь» я постоянно чувствовала себя осоловелой. Усатая мордочка полицейского отодвинулась в серое марево, но вместо нее появилось что-то страшное, причиняющее боль, от чего меня спас Науэль, потрепав за плечо.

– Ты стонешь во сне. Что-то приснилось?

Я потерла виски.

– Не знаю. Уже забыла…

За время моего недолгого сна Науэль волшебным образом достиг замечательного (чего уж там – заоблачного) расположения духа. Встретившись со мной взглядом, он одарил меня широчайшей, ослепительной улыбкой, с которой смотрелся бы по-журнальному восхитительно, если бы не его красные воспаленные глаза и растрепанные волосы. Но мне все равно захотелось стукнуть его по башке.

– Понял что-нибудь из этих записей? – спросила я.

– Да.

– Что? – заинтересовалась я.

Не переставая улыбаться, Науэль провел ладонью по стопке бумаг:

– У всех этих людей были серьезные проблемы.

***

Мелкий, но противный и тоскливый дождь сократил количество прохожих, и я была благодарна ему за это, хотя и продрогла. Даже не будь Науэль знаменитостью, его поведение привлекало внимание само по себе. С длинными, развеваемыми ветром светлыми волосами, в распахнутом пальто, он был энергичен более, чем это необходимо, и даже более, чем этого допускают приличия. Ярко-зеленые подошвы его розовых кед так и мелькали. В любую секунду он мог воспарить в небеса – или рухнуть навзничь. Я сердилась, но, понимая причины его состояния, больше тревожилась.

– Мы достаточно прогулялись. Как насчет вернуться в машину?

– Сидя в машине, мы ничего не узнаем, – он говорил громче обычного, потому что в его наушниках играла музыка – что-то примитивное и пульсирующее, с кошачьим женским вокалом. Он сам как-то обмолвился, что, когда он нервничает, его музыкальные вкусы деградируют.

– Много мы узнаем, шатаясь по улицам.

– Информация не придет к нам, пока мы не продемонстрируем, что мы в ней нуждаемся.

– Чего?

– Ну, это как: «хочешь склеить кого-то, сделай блудливый вид».

– Ага, и чтобы показать свою готовность воспринимать информацию, ты взял с собой плеер. Сам себя еще слышишь? Похоже, нет. Ты должен поспать. Сколько человек может прожить без сна?

– Не знаю. Каждый раз, когда я пытался подсчитать, я засыпал, – вскочив на ограждение, Науэль пробежался по узкому металлическому бортику. Я замерла, наблюдая за ним. Хотя мозг Науэля пребывал в состоянии интоксикации, это не отразилось на его движениях – быстрых, ловких шагах след в след. – В любом случае оставшегося у меня времени хватит для хорошей предсмертной вечеринки, – он хихикнул и слегка развел руки для поддержания равновесия. – Предсмертная вечеринка. На слух очень привлекательно.

– Науэль, меня в дрожь бросает, когда ты говоришь о смерти.

Неопределенно пожав плечами, он спрыгнул на асфальт.

– Знай ты, что я думаю о жизни, тебя бы трясло, будто током дернуло. Ох, – он потер спину. – У меня позвоночник раскалывается от сидения за рулем. А уж задница…

– Самое печальное, что это меньшая из твоих проблем.

– Аннаделла, не занудствуй.

– Ты должен перестать принимать стимуляторы и просто поспать.

– Если бы это было так легко. Порой я по двое суток могу ходить, сшибая все углы, прежде чем упаду замертво.

– Бессонница?

– Или вампиризм, может быть.

– Давно у тебя так?

– Многолетняя проблема. Хотя я всегда найду, чем заняться ночью.

– И что ты делаешь обычно?

– Читаю. Или иду куда-нибудь.

Я представила Науэля в постели, в окружении книг, разложенных по одеялу. Этот образ не сочетался с тем, который Науэль являл общественности – он любил подчеркивать свою вопиющую невежественность, хотя и жалил нещадно каждого, кто решится указать на нее.

Науэль пританцовывал на асфальте. До меня доносились отдельные слова песни, звучащей в его наушниках: сердце, любовь, кровь. Обычный набор.

– А чем это может быть вызвано? Ты обращался к врачу?

– Ты о чтении? Умнею, наверное. Вообще, меня тоже беспокоит, надо бы обратиться.

– Не кривляйся. Я по поводу сна.

Науэль подпрыгнул, размахивая руками. Выглядело как движение из танцулек какой-нибудь девчачьей группы. Наверное, оттуда и было позаимствовано.

– Никаких физиологических нарушений не нашли.

– Это что, нервное?

– Как ты думаешь, я смогу перепрыгнуть через эту лужу? – озабоченно спросил Науэль.

– Да, это нервное, – ответила я сама себе.

Науэль разбежался и прыгнул, легко преодолев расстояние метра в три.

– Вот видишь, а ты говорила, что не перепрыгну, – довольно изрек он.

– Ничего я не говорила.

Науэль послал мне хитренький взгляд и задвигался под новую песенку. Я заозиралась.

– Добро пожаловать в клуб «мне стыдно с ним на улице», – поздравил Науэль и предложил: – Пошли поищем где-нибудь автомат с едой. Я покажу тебе, как умею тырить шоколадки. Или, если хочешь, можем просто побегать.

Да, хотелось бежать – прочь от него. Такое желание, несомненно, возникло бы у любого трезвого, пребывающего в сознании, психически здорового человека, находящегося в компании Науэля, развязно танцующего под едва слышную, но все равно повергающую в ужас музыку. Если нас арестуют, это будет далеко не худший исход. Я отвела взгляд, как будто игнорирование проблемы могло избавить меня от нее. Улица самая непримечательная, посмотреть не на что. Все тот же асфальт, и синие урны, и раздавленные сигаретные пачки, и металлический забор, над которым нависают растерявшие почти всю листву ветки – как и в Льеде, как везде. Другие города уже не представляли для меня интереса. Вот если бы из страны выбраться… Я хотела к морю. Чтобы ярко светило солнце. Надоела осень. Да все надоело! Уже несколько часов я пребывала в состоянии неугасающего раздражения, воспринимая наш приезд в этот город как действие заведомо бессмысленное. Вот скажите мне, что мы тут делаем?

– Хуйней страдаем, – произнесла я вслух.

– Познакомься с моей мамой, – подпел Науэль, и я вдруг зарычала:

– Перестань, немедленно прекрати!

– Что? – удивился Науэль.

Подскочив к нему, я сорвала с него наушники и сунула их ему в карман, подавив стремление швырнуть на тротуар и растоптать.

– Нет уж, ты не будешь веселиться, прыгая по дорожке и слушая всякое дерьмо! Если ты притащил меня сюда, то, пожалуйста, вперед, ищи невесть кого невесть где, как намеревался!

Науэль округлил глаза.

– Ну знаешь ли, ты…

Где-то поблизости с грохотом распахнулась дверь, мимо нас прошмыгнул щуплый подросток, и Науэль замолчал. Дверь закрывалась медленно, с противным скрипом, сквозь который доносился шум работающего телевизора. Мы одновременно повернулись на звук. Маленькое кафе, лампочки на вывеске которого светили уже сейчас, разгоняя серость пасмурного дня.

– Слышишь? – Науэль поднял руку. – Это Янис, – и прошмыгнул внутрь.

В кафе почти не было посетителей, но телевизор орал во всю мочь. На экране я увидела Яниса, режиссера «Бинго», известного за свои в различной степени скандальные творения на злободневные темы. Непринужденно расположившись в кожаном кресле, Янис изображал из себя простого парня, превратившегося в культ лишь по причине подаренного судьбой невероятного таланта, а вовсе не потому, что он этого добивался или даже хотел.

– Так ему и не позвонил, – вспомнил Науэль.

«Совсем скоро публике будет представлена ваша новая работа, «Бинго», в которой вы тщательно разбираете историю жизни, преступления и смерти известного массового убийцы, – зазвучал голос невидимого собеседника Яниса. – Ваши работы и прежде отличались спорным содержанием, сейчас же объект вашего внимания – человек, презираемый и ненавидимый едва ли не каждым в нашей стране. Более того, вы заявляете, что намерены показать личность Бинго с другого ракурса и в другом свете. Что это, провокация?»

Янис рассмеялся.

«Не могу сказать, что намеренно бросаю вызов обществу, хотя именно стремление поспорить с той его крикливой, склонной к морализаторству частью стало для меня тем импульсом, что подвигнул начать и завершить этот фильм. Я имею в виду, когда люди ненавидят кого-то так сильно, это вызывает желание рассмотреть их жертву повнимательнее, вы не согласны?»

«Жертву? Вы оговорились или использовали это слово умышленно?»

«О, либо – либо. Конечно, Бинго можно назвать и хищником – с той секунды, как он вошел в здание торгового центра с заряженным ружьем в руках, и до той секунды, как оружие было выбито из его рук. Его поступок известен, как и то, что последовало за ним – Бинго просто разорвали на части, пусть не в физическом, но в эмоциональном смысле. Однако что заставило его совершить столь чудовищный акт? Однажды возникнув в моей голове, этот вопрос больше не отпускал меня. Почему обычный, ранее не проявлявший агрессии парень в какой-то день начинает стрелять в совершенно незнакомых ему людей, едва ли надеясь, что ему удастся уйти от ответственности? Даже бешеная собака не кусает просто так. Причина ее агрессивности – крошечный вирус, что вызвал болезнь. Чем же был болен Бинго, душевно, идейно? Ничто не возникает из пустоты, и чувства не являются исключением из этого правила. Я начал искать точку отсчета его тикающего безумия, узнавая все больше фактов из прошлого Бинго, и в результате взглянул на всю ситуацию другими глазами. Да, публика была бы довольна, если бы в фильме я позиционировал его как чистое зло. Но это был бы подход одновременно примитивный и лживый, и я отказался это делать».

«Тем не менее для воплощения Бинго на экране вы пригласили Науэля Вилеко, известного за склонность к негативной самопрезентации, причем, не приходится сомневаться, полностью соответствующей его натуре».

Янис поднял бровь.

«Вы-то откуда знаете, что представляет собой его натура?»

«Ну… э-э-э… его скандальность широко известна, как и его проблематичность. Само ваше решение задействовать его в столь серьезном, затратном проекте представляется весьма рискованным».

«Да? Я не сужу о людях на основании чьих-то там «представлений». Предпочитаю сделать выводы самостоятельно. О Науэле я подумал еще на уровне сценария. Хотя Науэль и Бинго не похожи внешне, для меня было важно другое, внутреннее сходство: они оба движимы некой деструктивной силой, подталкивающей их к краю; оба стали объектами жгучего интереса общества и были вынуждены противостоять гневу и неприязни масс людей. И в конечном итоге были поняты людьми абсолютно неправильно. Я назначил Науэлю встречу, и он явился минута в минуту, что меня обрадовало, так как в то время я еще немного верил во всю эту ерунду, что о нем говорят. Рассказал ему о фильме, о том, как вижу Бинго, спросил, согласился бы он принять участие. Он посмотрел мне прямо в глаза: «Я даже и мечтать не мог». И так сразу все решилось. Я горжусь тем, что заполучил его в мой фильм. Без него результат был бы и близко не так хорош. Науэль прекрасный актер, очень вдумчивый и смелый. Он без комплексов – не ухмыляйтесь, я в хорошем смысле. Большинство актеров отреклись бы от роли уже к десятой странице сценария – из-за однополых сексуальных сцен, транссексуальности персонажа и так далее. Испугались бы выглядеть униженно, смешно, нелепо. А Науэлю плевать, что о нем подумают. Как он сказал – «если я хочу, я это сделаю». Он самодостаточен».

«Он привычен к осуждению».

«Может быть, и так. В любом случае мне ни с кем не работалось легче. Он с полуслова понимал, что от него требуется, спокойно преодолевал все сложности. Для съемок одной сцены ему пришлось три часа проваляться на бетонному полу, абсолютно голым, залитым водой и бутафорской кровью, и он хоть бы ругнулся по этому поводу. День был ледяной. Мы дрожали только от того, что смотрим на него».

«Однако на текущий момент он подозревается в убийстве и скрывается. И это в разгар рекламной компании фильма».

«Мы не знаем, что в точности стряслось той ночью и какова вина Науэля, если он вообще причастен к смерти Эрве Беккеро. Нам неизвестны причины его исчезновения, и то, что он якобы скрывается от полиции – лишь догадка, ничем не подтвержденная. Мы даже не можем быть уверены, что он вообще еще жив».

«То есть вы верите в его невиновность?»

«Мой опыт общения с Науэлем не позволяет мне легко принять на веру все эти обвинения против него».

«Но для Вилеко это не первая мутная история. Вспомнить хотя бы…»

«На данный момент ситуация неясна – и только, – перебил Янис. – Науэль способен на убийство не более, чем вы или я, любой среднестатистический человек. И это все, что я скажу касательного дела Эрве Беккеро».

«Охарактеризуйте Вилеко».

«Я охарактеризовал».

«Не как актера. Как личность».

«Как личность… – полные губы Яниса растянулись в задумчивой улыбке. – Науэль сложный человек…»

Вдруг заиграла веселая музычка. Она была настолько некстати, что я даже не сразу поняла, что она доносится из телевизора.

«В нем много всего, – продолжал Янис. – Хотя он и выставляет себя этаким тусовщиком, на самом деле он замкнутый, меланхоличного склада. Я был поражен, как много и какие книги он читает, его умению… подмечать скрытую суть вещей, так сказать».

Широкоскулое, серьезное лицо Яниса внезапно исчезло, его голос отступил на второй план, и экран показал мутную, зернистую запись, на которой Науэль, пребывающий в состоянии противоестественного веселья, хохотал так, что слезы текли по щекам. «Соковыжималка, – выпалил он. – СОКОВЫЖИМАЛКА!» И снова зашелся визгливым смехом.

«Науэль склонен к глубокой проработке материала и считает, что достоверность деталей – это ключ к убедительности. Он ответственен, даже педантичен», – лицо Яниса появилось, чтобы снова исчезнуть.

Теперь Науэль пластом лежал на полу, раскинув длинные руки и ноги. «Эль, пойдем, ну дело ли это, заставлять тридцать человек ждать тебя», – уговаривал его не попавший в кадр собеседник. «Не настроен я сегодня на конференции-блядьференции, – отвечал Науэль голосом столь же категоричным, сколь и сонным. – Буду лежать здесь, пока не надоест. Пошли они все в жопу», – и, повернувшись на бок, уютно свернулся клубочком.

– У меня было плохое настроение, – объяснил Науэль, стоящий рядом со мной. – Очень плохое.

«Что касается его знаменитой грубости в общении, мне лично не приходилось с ней сталкиваться, – продолжил Янис. – По-моему, он чаще отпугивает своей ледяной отчужденностью, чем хамством».

После этих слов телевизионщики пустили впечатляющую склейку, демонстрирующую, как именно Науэль отпугивает ледяной отчужденностью, иногда добавляя к ней бокалы, микрофоны и все, что под руку подвернется. Сигнал цензуры пищал не переставая, кадры сменяли друг друга, и в каждом Науэль представал вызывающим, самовлюбленным и отвратительным. Мне в лицо дохнуло жаром, точно я сунула голову в духовку. Схватив Науэля за рукав, я потянула его к выходу, но он не двигался с места и заливался смехом. Посмотрев на меня искрящимися, довольными глазами, он сказал, задыхаясь:

– Янис будет в бешенстве, что его так оформили, но это смешно, я признаю.

Мне было не смешно и как будто бы даже немного страшновато.

– Чего встали? – набросилась на нас подлетевшая официантка. – Здесь вам не кинозал на халяву. Либо делайте заказ, либо уходите.

– Да отъебись ты, – бросил Науэль, даже не посмотрев в ее сторону.

Девушка напружинилась, готовясь к скандалу (она была из простых да закаленных, все, как полагается – осветленные, собранные в короткий хвостик волосы; красная помада; раздолбанные кроссовки, резко дисгармонирующие с бежевой форменной юбчонкой). А потом вдруг прищурила глаза и отступила на шаг, пристально рассматривая Науэля. Я вцепилась в него бульдожьей хваткой и таки выволокла на улицу. Сквозь скрип двери я слышала язвительный женский голос из телевизора: «Милашка, красавчик, этого не отнять. Сколько угодно можно его прощать и оправдывать, пока сама не получишь от него по башке, да так, что…»

– Науэль, – я уперла руки в бока.

Он все еще смеялся.

– Чем ты опять недовольна?

– Без этого «отъебись» никак нельзя было?

– Да эти записи трехсотлетней давности! Я неподсуден в связи с истечением срока давности.

– Я не о том, что услышала по ящику.

– Хм?

– Ты только что послал официантку!

Науэль округлил глаза, едва не касаясь ресницами бровей.

– Там была официантка?

– Какой ужас! – воскликнула я. – Бездумное, доведенное до автоматизма, хамство!

– А что, я должен обращать внимание на каждую официантку? Их сотни тысяч!

– Она была в секунде от того, чтобы вспомнить, где видела эту нахальную морду раньше… Знаешь что, перестань хамить! И тебя точно никто не узнает!

– Правда? – оживился Науэль.

– Не сомневаюсь, – буркнула я.

Официантки не были ему интересны, но когда мимо прошел стройный парень в короткой красной куртке и джинсах, Науэль так и вцепился в него оценивающим взглядом.

– Что? – обернувшись, с раздражением спросил парень.

– Что? – с ухмылкой повторил за ним Науэль.

– Что? – огрызнулся парень, задирая подбородок.

– Не приставай к людям, – прошипела я и нервно улыбнулась парню. – Все в порядке, идите дальше, пожалуйста.

– Клевые джинсики! – крикнул Науэль как будто мне назло.

Парень матернулся и ускорил шаг.

– Клевый зад! – завопил Науэль, еще громче прежнего.

Я зажмурилась.

– Смотри-ка, он побежал, – сказал Науэль. – Какой нервный. Эй, почему снова такое лицо? Слушай, это не дело. То я обращаю на людей недостаточно внимания, то слишком много. Скажи мне точную дозировку.

– Да зачем тебе меня спрашивать! Ты сам знаешь, как сделать всё, чтобы тебя не смогли не заметить! Ведешь себя как чокнутый!

– Это не я чокнутый, – немедленно возразил Науэль. – Это ты психованная, тормознутая, нудящая зануда.

– Что? – оскорбилась я. – Я психованная? Ты бы видел… видел хотя бы свои танцы!

– Я их видел, – спокойно сказал Науэль. – По телеку. Обычно их сопровождает комментарий: «Посмотрите-ка, что наш мальчик опять вытворяет».

Я мучительно застонала.

– Правда, ты слишком цепляешься ко всему, – сказал Науэль. – И перестань озираться.

– Такое ощущение, что уже весь город осведомлен о нашем присутствии. Дело не только в том, что я зануда. Я беспокоюсь о тебе, нас обоих.

– Что тебя реально беспокоит – я выставляю себя дураком, а ты, находясь рядом со мной, сама выглядишь как идиотка, и это наблюдают официантка и какие-то прохожие, чье мнение для тебя, конечно, является решающим.

– Мы в бегах! Мы не должны светиться!

– Ну да, этот мальчик уже зачитывает кшаанцам номер своего счета, чтобы они перевели ему плату за ценные сведения. Шпионов и преследователей вокруг – толпы, – Науэль широко расставил руки.

Как раз в этот момент вокруг не было ни души. Мрачноватая длинная улица. Только ветер гонял с места на место шуршащие конфетные обертки.

– Но нельзя же вести себя так ненормально, – все еще слабо сопротивлялась я.

– Почему нет?

Я не нашлась с ответом. Он всегда легко побеждает меня. Это раздражает. Нет, доводит до бешенства.

– Это мое гребаное право, – произнес Науэль, надавливая на слова.

– Ты слушаешь отвратительную музыку! – закричала я, уже не зная, чем зацепить его.

Науэль выставил вперед ладони, отгораживаясь от меня.

– Давай не будем кричать друг на друга. Сначала я выскажусь, потом ты.

Я обреченно кивнула.

– Предпочитаемая мною музыка может быть сколь угодно бездарной, но это мое право ее слушать. Также как и танцевать на улицах. И приставать к парням. И не быть любезным, если мне не хочется. Не станет неожиданностью, если за мои проделки кто-нибудь даст мне по шее, однако твои нравоучения я выслушивать не обязан, и тем более не обязан тебе подчиняться. У тебя, в свою очередь, есть право жить так, как ты живешь – словно за тобой все время наблюдает огромный осуждающий глаз; постоянно сравнивая себя с шаблоном хорошей девочки, которой и в природе не существует. Твое дело. У тебя, разумеется, есть право иметь мнение обо мне, а у меня есть право плевать на твое мнение, ясно?

– Ясно, – я сжала губы.

Науэль изящным движением заправил прядь волос за ухо.

– Мне тоже в тебе многое не нравится, но я же не указываю на это каждые три минуты, – сказал он почти примирительно. – Просто мы совсем разные. И наше основное различие, Аннаделла: я веду себя так, как я себя веду, как мне хочется, а ты пытаешься угодить какому-то абстрактному сгустку приличий, правил и я не знаю чего еще.

– А ты не ведешь себя как ты. Ты ведешь себя как наркоман, как псих, как испорченный маленький мальчик.

Науэль осклабился.

– Я и то, и другое, и третье.

Я была рассержена, но огонь, разгоревшийся во мне, скорее леденил, чем обжигал.

– Ввязался в скверную историю и вместо того, чтобы драпать, как все нормальные люди в таких случаях делают, глотаешь таблетки горстями и слоняешься по округе, раздуваясь от самомнения и убежденности, что ты сможешь во всем разобраться! А это не вечеринка с загадками, идиот, тебя и грохнуть могут!

– Я не идиот, Анна, – сказал Науэль тихо. – Мне просто все равно, что я получу в итоге – бесплатный коктейль или пулю в лоб. Для меня это всё как раз таки вечеринка, и мне достаточно весело, чтобы немного подзадержаться, но и не настолько, чтобы жалеть, когда настанет время уходить. По правде, главное, что меня напрягает – это твое присутствие. Тебя здесь быть не должно, ты не соответствуешь обстановке, и неудивительно, что ты недовольна. Но эта роль вечно пилящей жены, что ты приняла на себя, вызывает у меня недоумение. Неужели ты забыла о том, что я дал тебе понять с самого начала, и что ты хорошо помнила все эти годы: мы сами по себе. Даже когда мы вместе, ты – сама по себе, я – сам по себе. Просто иногда мы идем рядом.

Он как будто ударил меня прямо в сердце. Я почувствовала боль, но мое лицо ничего не выразило. Я достала сигарету, прикурила. Руки не дрожали. Затянувшись, посмотрела в выдыхаемый дым, как будто в нем мне могло явиться что-то утешительное.

– Ты меня раздражаешь, – сказала я механическим голосом. «Не люблю тебя, не люблю».

– Ты меня тоже, – сообщил Науэль и вдруг лучезарно улыбнулся. – Эмоциональный мусор выброшен. Правда, ощущаешь себя лучше?

Если «ощущать себя лучше» означает быть расстроенной больше, чем обозленной, тогда да.

– Наверное.

– Не надо таких глаз, – мягко попросил Науэль. – Я не хотел обижать тебя. Но нужно было внести ясность.

Я вздохнула, и как будто бы от сердца отлегло немного. Вот такая я – прямо как глупый щенок. Пни меня, потом погладь, я сразу все плохое забуду, дура набитая. Ненавижу себя.

– Ладно. Хорошо. И, на самом деле, я не до такой степени боюсь всего странного и неприемлемого. Я же ходила с тобой в твой клуб.

– О да. Тебе потребовался всего год, чтобы научиться не зажмуриваться, заметив целующихся мужчин. Чего уж вспоминать о том случае, когда ты зашла в туалет и увидела…

– Это был женский туалет! – воскликнула я. – Женский! Он не мог найти другое место, чтобы отсосать у своего дружка?!

Науэль фыркнул.

– Даже если. Все равно ты ужасно скованная и на самое мелкое сумасбродство решишься только в случае, когда больше некуда деваться.

– Неправда, – упрямо возразила я.

– Однажды я поспорил с приятелем, что смогу через соломинку выпить носом банку газировки.

– Какая глупость! – возмутилась я.

– Вот видишь.

– Да зачем это делать?

– Просто так. Потому что это забавно. Пузырьки в газировке прикольно щекотались…

– Да, поступки, лишенные всякого смысла, – это очень забавно. Нет ничего смешнее.

– А что ты делаешь для смеха? Стираешь белье, моешь посуду? Между прочим, я тогда выиграл сотню, ключи от машины и леденец.

– Машину? – поразилась я.

– Нет, ключи от машины – он поставил на спор содержимое своих карманов. Ты же смотришь телевизор? Много осмысленного ты там видишь? Чем одно бесцельное действие хуже другого?

– Хм…

– Ни за что не решишься на сумасбродство, – припечатал меня Науэль.

– Ты не знаешь меня. Я очень… решительная.

– А если поспорить?

– А давай, – я протянула ладонь. – Проигравший выпивает банку газировки, до последней капли.

Науэль с ухмылкой шлепнул кончики моих пальцев.

– Удиви меня.

И я ударилась в галоп. Науэль резво последовал за мной. Мы достигли конца аллеи и свернули на широкую улицу. Услышав наш топот, идущий впереди мужчина обернулся. Я схватила его за рукав. Глядя в настороженные, вопрошающие глаза незнакомца и слегка задыхаясь после бега, я выпалила первое, что пришло мне в голову:

– Мой ребенок очень похож на вас! Скажите, мы раньше не встречались?

Его реакция была неожиданной.

– Опять! – закричал он. – Да сколько вас! – и швырнул свой зонтик на асфальт.

Мы с Науэлем брызнули прочь от него. Науэль смеялся, но перед тем, как обратиться к высокой женщине в темно-зеленом пальто, сделал погребально серьезное лицо:

– Пожалуйста, – попросил он и указал на пустое пространство в стороне от себя. – Пожалуйста, объясните вот этому идиоту, что никто не поверит в его вранье, что он всего лишь галлюцинация! – и, не дожидаясь ответа, побежал дальше.

Женщина направила на меня недоуменный взгляд, но что-то в моем лице заставило ее развернуться и быстро пойти прочь. Только тут я заметила, что улыбаюсь во все зубы.

Науэль ожидал меня с кривоватой ухмылкой на лице, которая только раззадорила меня больше. Спустя минуту я с удивлением обнаружила, что осведомляюсь у «костюмного» дяденьки среднего возраста, не опасается ли он, что в случае падения гигантского метеорита экосистема нашей планеты безвозвратно нарушится и мы все умрем.

– Первое, о чем утром думаю, – ехидно ответил он, а я даже не покраснела.

Тем временем Науэль пристал к тощему долговязому парню, пытаясь убедить его приобрести крем, увеличивающий пенис в десять раз:

– Единственный побочный эффект – во время эрекции вся кровь прильет к члену, и вы умрете.

«Сегодня мы явно несем психологическую угрозу для общества», – подумала я и поинтересовалась у взъерошенной нахмуренной женщины, не хочет ли она подписаться на журнал «Вестник усопших» – только у нас свежие новости о недавно скончавшихся знаменитостях и посмертные спиритические интервью.

– Да хоть бы они все передохли! – в ярости закричала женщина.

Однако ее гнев не достиг меня, как будто меня окружал защитный пузырь. Какая разница, что она подумала обо мне. Мне это даже не интересно. «У меня получилось! – осознала я. – Смогла!»

Мне вдруг стало легко и свободно, словно я сняла с себя тяжелый медвежий костюм. Я услышала, как позади меня Науэль предложил прохожему сыграть в безвыигрышную лотерею. Когда удивленный прохожий спросил, что это за лотерея такая, Науэль философски ответил:

– Жизнь.

– Так мы уже в нее играем, – резонно заметил прохожий, удаляясь.

Я подскочила к симпатичному мужчине лет тридцати.

– Вы можете помочь мне?

– А в чем дело?

Я жалобно скривила губы:

– У меня одна грудь больше другой!

– Это правда? – спросил Науэль, возникая под боком.

– Нет!

– Правильный ответ: «Думай что хочешь», – подсказал Науэль нудным голосом.

От беготни мы приобрели взъерошенный раскрасневшийся вид, который сам по себе производил на людей устрашающее впечатление. Один парень дал деру, когда Науэль официальным тоном объявил ему о необходимости пройти в пункт медицинского осмотра – с целью выявления инопланетян-диверсантов. Глядя, как парень улепетывает, я расхохоталась, и смутно вспомнилось, как в детском саду нам запрещали есть ягоды, росшие на кустах за игровой площадкой, а мы все равно тайком жрали, жрали, жрали. Все проблевались, но никто не умер. Как же это было весело…

Наша игра неожиданно прервалась, когда Науэль предложил суетливой, низенькой старушке вступить в общество садоводов-нелюбителей, высаживающих цветы в цемент. Распрямив спину, старуха посмотрела на него колючими, как канцелярские кнопки, глазами.

– Идите в «кристалл», лечитесь, юноша.

Науэль обалдел. Потом переглянулся со мной.

Старушка отдалялась от нас с нестарческой прытью, но Науэль догнал ее в один прыжок.

– А вы можете сказать, где это?

Она могла сказать много чего еще.

***

– Дуракам действительно везет, – Науэль остановил машину перед светофором.

– Да, это просто чудо, – я посмотрела в окно. – Дай мне тридцатку.

Выскочив к автомату, я вернулась с пакетом сока.

– Газировки в автомате не было. Обойдешься без щекотных пузырьков, – отделив от коробки соломинку, я протянула ее Науэлю.

– Что поделаешь, – вздохнул Науэль, забирая у меня пачку и стремительно отпивая половину.

– Эй, не так! – оскорбилась я. – Мы договаривались сделать это носом!

– Мы договаривались, что проигравший выпьет.

– Носом, я имела в виду.

– Я не слышал, что ты имела в виду. Я слышал то, что ты сказала.

Я вздохнула.

– А вообще тебе понравилось? – спросил Науэль.

– Ну… у них были такие лица… Вообще, да, – созналась я.

Науэль просиял.

– Это же просто шутка, маленькая провокация… Они же не обиделись на нас? – продолжила я, и улыбка Науэля несколько поблекла.

Мы добрались до места назначения. Въезд на ведущую к зданию аллею преграждал шлагбаум.

– Прочитай, что на вывеске, – потребовал близорукий Науэль.

Я присмотрелась к табличке на кирпичном заборе.

– «Клиника ментального здоровья «Равновесие».

– Я должен был догадаться, – Науэль хлопнул себя по лбу. – Эрве говорил как-то, что все его знакомые либо психиатры, либо их пациенты.

– Ты всерьез намерен идти туда? Мы даже не знаем, кого ищем.

– Разберемся на месте, – Науэль вышел из машины. – Мало ли что. Может, Эрве упоминал этого человека, и я смогу вспомнить об этом, услышав знакомое имя.

– Вряд ли, учитывая, что ты даже имена тех, с кем спал, не в состоянии запомнить.

– Просто их было слишком много, – оправдался Науэль.

Прежде чем войти, Науэль осторожно глянул сквозь стеклянную дверь в вестибюль.

– Мне нужно прогуляться по зданию, разведать обстановку. Там тетенька в регистратуре, – Науэль пальцем указал мне на кабинку из стекла и металла в правой части вестибюля, где засела регистраторша. – Иди пока отвлеки ее.

– Я? – ужаснулась я. – Как ее отвлекать?

– Опыт – лучший учитель, – заявил Науэль и, схватив меня за шиворот, вышвырнул в вестибюль.

На деревянных ногах я проковыляла к сидящей за блестящим стеклом женщине, наклонилась к маленькому окошечку и кашлянула для привлечения внимания. Женщина подняла на меня взгляд больших, круглых карих глаз и произнесла с холодноватой учтивостью:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – промямлила я.

Молчание. Кареглазая дожидалась моих дальнейших слов, а я нервно пялилась на нее. Пухлощекая, красивая, моложавая женщина с причудливой ретро-прической из переплетенных кос. Выглядит умной. Это нервирует.

– У меня конференция, – нашлась я.

– Консультация?

– Да, – обрадовалась я. – Точно. Забыла правильное слово.

– На какое время вам назначено?

Я не знала, сколько сейчас времени.

– Прямо на это.

Кареглазая надела очки и притянула к себе пухлый том.

– Фамилия вашего врача? – деловито осведомилась она, и я опять зависла, спешно пытаясь придумать что-нибудь, но в голове крутилось только «Вилеко».

Пауза растянулась подозрительно долго, и тут Науэль, как оказалось, подобравшийся ко мне вдоль металлической нижней части кабинки и пристроившийся у моих ног, ущипнул меня за коленку.

– Ай! – взвизгнула я больше от неожиданности, чем от боли.

– Нет такого врача, – кареглазая даже не моргнула. Видимо, на своей работе она привыкла к тому, что люди бывают разные.

– Забыла его фамилию, – я улыбнулась до боли в челюсти. – У меня бывает. Провалы в памяти, бред, судороги и все такое.

Сволочь Науэль залыбился. Пришлось пнуть его. Кареглазая спокойно заглянула в свой том.

– Тогда назовите вашу фамилию.

– Ма… – нет, лучше не надо. Я улыбнулась так старательно, что уголки рта едва не сошлись на затылке, разделяя мою голову надвое. – Тоже как-то не могу припомнить. Не мой день.

Науэль, с возмущением глядя на меня снизу, беззвучно хлопнул себя ладонью по лбу. «Знаю», – прошевелила я губами и судорожно вздернула голову, заметив, что кареглазая внимательно наблюдает за мной. Я попыталась незаметно заглянуть в ее книгу.

– Я вспомнила фамилию врача. Шореле. Видите, мне уже лучше.

– Мореле, это «м», – не без ехидства поправила кареглазая. – Постойте здесь. Я подойду к доктору и спрошу насчет вас, – она вышла из кабинки и направилась через вестибюль к двери. Науэль прижался к металлической поверхности, уменьшаясь до размеров трехнедельного котенка. А кареглазая сзади, наоборот, явила потрясающие размеры.

– М-дя. Жопа, приделанная к женщине, – заурядное явление, но вот женщина, приделанная к жопе… – высказал свои важные мысли Науэль, едва за кареглазой хлопнула дверь.

– Быстрее, пока мне диагноз не выставили прямо в регистратуре, – прошипела я, и Науэль бросился к двери в противоположной стороне вестибюля.

Кареглазая вернулась минут через десять. Она комфортно разместила обширный зад на стуле и только после этого сообщила мне:

– Доктор Мореле о вас не знает. На это время у него записана другая пациентка.

Мне угрожала очередная длинная пауза, но, к счастью, за стеклянной дверью, из которой только что вышла кареглазая, показался Науэль, делающий призывные пассы руками. Я попыталась не смотреть в его сторону, одновременно отслеживая его движения боковым зрением.

– Вы знаете, я тут сообразила, что мне нужно в другую клинику. Я забыла, то есть перепутала. Я такая ужасная. У меня в голове дыра, – порола я и не могла отделаться от мысли, что теперь меня отсюда точно не выпустят. Назначат принудительное лечение. Ой.

Но кареглазая сказала:

– Хватит издеваться надо мной. Уходите отсюда, – и я вдруг заметила, что ее рука лежит на нижней поверхности стола, где у нее, наверное, была кнопка вызова охраны. Она опасается, что я буйная? Нет-нет, я тихая. Но совершенно помешанная. – Уходите, – отчеканила кареглазая.

Опустив плечи, я побрела к выходу, и тут со стороны Науэля раздался жуткий грохот.

– Дурдом какой-то! – воскликнула кареглазая и бросилась за дверь, а я, соответственно, в противоположную и затем по зеленому коридору к лестнице, где провела пять тревожных минут дожидаясь, пока Науэль пробежит через все здание ко мне.

– Это же надо умудриться – тебя только что намеревались выставить из психушки за ненормальное поведение! – восхитился глумливый Науэль.

– У тебя пирожок! – поразилась я.

– Да, заскочил в кухню, стащил из холодильника. Хочешь откусить? Только осторожно, горячий.

– Ты его еще и подогрел!

– Не хотел терять время впустую, пока два каких-то идиота стояли возле двери и трещали, мешая мне выйти.

– Ну и нервы у тебя.

– Золотые, – обворожительно улыбнулся Науэль. – Они тянутся. Но не рвутся.

– Что это был за шум?

– Пнул ведро с мыльной водой, и оно покатилось по лестнице. Теперь меня настигнет проклятье уборщицы. Ладно, пошли отсюда в место побезопаснее.

Мы поднялись до последнего этажа, к серой металлической двери. На площадке я обратила внимание на табличку, предупреждающую о штрафе за курение в здании клиники. Сумма штрафа была четырехзначной.

– Ничего себе! – то ли от шока, то ли из чувства противоречия, мне люто захотелось закурить.

– Да, сурово. Нам сюда, – Науэль показал на дверь.

Я посмотрела на замок.

– Но тут заперто.

– Опять стереотипы мешают рассмотреть истинную суть вещей, – хмыкнул Науэль. Легко раскрыв, он снял замок. – Не смотри на меня такими глазами. Я не ломаю металл голыми руками. Замок висит только для вида.

За дверью оказалась еще одна лестница, с перекладинами, по которой мы поднялись на крышу, где было просторно, светло и слабо пахло гудроном. До меня, наконец, дошло, почему клинику прозвали «кристалл». Здание было шестиугольной формы.

– Ты нашел того человека?

– Да, конечно, и свесил его с крыши, чтобы он расслабился и стал доверительнее в разговоре.

– Так нашел или нет?

– Вроде бы. Я не уверен. Там был стенд с информацией о врачах. Имена мне ничего не сказали, но некий Готрек Моравалис учился в том же университете, что и Эрве. Да и возраста они примерно одинакового, если судить по фотографии.

– Это вовсе не означает, что он тот, кто нам нужен.

– Не скажи. У многих людей основной круг общения формируется во время учебы, а Эрве был постоянен в связях. Я подходил к кабинету этого Готрека, но там заперто. Ладно. В любом случае мы сможем все разведать позже.

– То есть?

– То есть на ночь мы остаемся здесь.

– Ты с ума сошел?

– Если мы продолжим в рабочее время шляться по зданию, нас быстро выставят. Или у тебя есть идея, как принудить сотрудников клиники к сотрудничеству? Лично мне ничего не приходит в голову, кроме банального насилия. Уверен, под наставленным на них пистолетом нам с радостью согласятся рассказать все, что знают.

– М-м… – пробормотала я, не находясь с ответом.

– Рабочий день заканчивается. Через час, два максимум, все разбредутся, и мы обретем свободу действий. Главное, чтобы нас не засекли и не вышвырнули раньше.

– Ты прав, – неохотно признала я и сунула руку в карман за сигаретной пачкой.

Только я сделала первую затяжку, намереваясь подлечить истерзанные нервы, как меня тряхнуло еще раз: на крышу ввалился какой-то лохматый тип. Вот тебе и безопасное место. Тип был в белом халате и, судя по стремительно потемневшей физиономии, обрадовался нам не больше, чем мы ему.

– Сюда приходить запрещено, – выдавил он, осторожно приближаясь к нам.

– Да, мы все здесь в курсе об этом, – протянул Науэль, отвечая прямым взглядом.

– Ладно, – махнул рукой тип. – Я не вижу вас, вы не видите меня, – и, опровергая свои слова, так и вцепился в меня взглядом. – Куришь? Тогда я тоже закурю.

Три минуты мы с типом истерично дымили, демонстрируя, что никотин – это наше всё. Немного утолив табачный голод, тип заметил как бы вскользь:

– Чего-то вы не в халатах.

– Постирочный день, – объяснил Науэль.

– Само собой, – согласился тип и, особо не стесняясь, достал из кармана фляжку, сделал из нее большой глоток и поморщился. – Это чай, – пояснил он.

– Само собой, – кивнул Науэль.

После «чая» глаза у типа хитренько заблестели.

– Раньше я вас тут не видел.

– Мы новенькие, – вежливо объяснил Науэль.

– Чем занимаетесь?

– Я специалист по неврозам.

– А она?

Науэль ехидно улыбнулся.

– Моя главная пациентка.

С тоски я зажгла вторую сигарету. Тип последовал моему дурному примеру.

– Ну и как, нравится здесь?

– С каждой минутой все больше, – кажется, Науэль был честен.

Мы докурили в полном молчании. Уже развернувшись, тип неожиданно крикнул: «Нет у нас такой должности!», выхватил у меня пачку с сигаретами и рванул к лестнице.

– Это не должность! – крикнул вслед ему Науэль. – Это призвание!

– Сигареты, мои сигареты, – заскулила я. – Он забрал их!

– Ну что ты как четырехлетний ребенок: «А-а-а, у-у-у, он забрал мое курево», – отчитал меня Науэль, и от удивления я сразу затихла.

– Однако любопытные у тебя представления о детях.

– Ой, четырехлетние же еще не разговаривают.

– Они не курят! Ты что, забыл начисто годы, когда сам был ребенком?

Науэль изобразил странный танец с потряхиванием коленями и локтями.

– Что это? – не поняла я.

– Танец радости, по поводу того, что мне удалось стереть детство из памяти.

Я покачала головой.

– Иногда я совсем тебя не понимаю.

– А все потому, что мы употребляем разные вещества.

Кроме неадекватного курильщика нас никто больше не потревожил, и мы прождали до половины девятого – девяти, если верить чувству времени Науэля. Несоответствие наших взглядов на детей вылилось в спор.

– Дети не курят, не пьют и не занимаются сексом, – настаивала я.

– Но я же все это делал, – не соглашался он.

– Тогда у тебя было неправильное детство.

– Но все-таки я был ребенком. Следовательно, дети пьют, курят и занимаются сексом.

Он препирался со мной просто из вредности и в итоге совсем заморочил мне голову.

Когда мы спустились на этаж, в блекло-голубом коридоре стояла полная тишина, если не считать дребезжания моих нервов.

– Вот этот тип, – Науэль показал фотографию на стенде. Круглолицый улыбающийся дяденька. – Его кабинет четырнадцатый. Только надо найти ключи. Дверь массивная, не сломаешь.

– Ключи должны быть в вестибюле. Они висели на дощечке в кабинке регистраторши, я видела.

Но в вестибюле нас ждало разочарование. Узкая, окрашенная под цвет стены, дверь, запертая ранее, теперь была открыта, и из нее тянулся свет. Мы выпали обратно в коридор и присели на пол, прячась за дверью, снизу не прозрачной.

– Охрана! Об этом я как-то не подумал, – пробормотал Науэль. – До сих пор я забирался только в жилые дома.

Я предпочла не выяснять, чего он там забыл, и вместо этого спросила свистящим шепотом:

– Что будем делать?

– Ждать подходящего момента, – Науэль устроился на полу поудобнее.

– Подходящего для чего?

– Чтобы тюк его по голове. И никто не будет нам мешаться.

– Нет! – возмутилась я.

– Не ори, – рассердился Науэль.

– Слушай, я не позволю тебе бить по голове человека, который виновен лишь в том, что стал препятствием для такого аморального типа, как ты. И не только по голове, а в принципе. Даже и не думай.

– Ключи от регистратуры наверняка у него. Если мы их не получим, мы протусуется здесь зря.

– Твои проблемы, – отрезала я, и Науэль издал страдальческий стон.

– Все время нудишь, и нудишь, и нудишь, то в одно ухо, то в другое. Наверное, мне пора уже называть тебя «Моя совесть». Да, ты моя совесть. Нас разлучили при рождении.

– Ты родился раньше меня. Нас не могли разлучить при рождении.

Науэль вздохнул.

– Видишь? Не то чтобы я хотел быть таким бессовестным. Мне просто даже и не предложили! – он посмотрел сквозь стекло двери. – Э-э, так не пойдет. Я не любитель ждать.

– Мы сидим здесь пять минут!

– Считаешь, просиди мы пять часов, мне было бы легче? – Науэль встал. – Идем.

– Что ты будешь делать?

– Еще не знаю, сориентируюсь на месте.

Я печально вздохнула, прячась за спиной Науэля. Даже глядя в его затылок, я догадывалась, какое самоуверенное выражение сейчас у него на физиономии. Или, может, замечала растянувшуюся шире лица нахальную улыбку… Из дверного проема в темный вестибюль выплескивались дергающийся свет и напряженная, позвякивающая музыка – охранник смотрел телевизор. Фильм, должно быть, бил по нервам, потому что когда Науэль кашлянул, привлекая внимание, эффект это произвело мощный. В комнате что-то уронили, или даже охранник упал сам, если судить по грохоту. Затем взъерошенный человечек выпрыгнул из комнаты и истерично-героическим жестом направил на нас пистолет. «Начинается», – уныло подумала я и подняла руки.

Науэль выставил перед собой ладони.

– Все в порядке.

Охранник не опускал пистолет. Он был щуплый, ростом не выше меня, и, наверное, даже с пистолетом ощущал себя уязвимым перед возвышающимся над ним Науэлем. Отступив, охранник осторожно завел руку назад, нажал на выключатель, и вестибюль залил ослепительно яркий свет. Щурясь от света, Науэль улыбнулся широкой, обворожительной улыбкой, в которой искренности не было ни на грош – много лет эта улыбка была его оружием в борьбе с телевизионщиками, журналистами и прочими людьми, задающими не те вопросы не в то время. Она была неотъемлемой, характерной его частью; украшая лицо Науэля, заставляла навсегда запечатлеть его черты в памяти. Улыбаясь вот так, он просто не мог остаться неузнанным.

– Ты?

– Именно.

– Но… как?

До нас донеслась истерически веселая музыка рекламной заставки. Науэль легко скользнул к охраннику и мягким движением опустил его руку, сжимающую пистолет.

– Мне нужно кое-что вам объяснить.

И он объяснил. Его история была феерически бредовой. Он никуда не пропадал. Он готовился к роли в новом фильме. Он играет психиатра, который, проводя большую часть дня в разговорах с психами, постепенно сам впадает в безумие и впоследствии становится бродягой, одержимым идеей мирового заговора – да, фильм обещает быть грандиозным, а роль – сложной.

– Способность к актерской игре основана на прошлом опыте, – уверил Науэль тоном эксперта.

Если тебе нужна грусть, ты не изображаешь ее. Ты вспоминаешь ситуацию, когда тебе действительно было грустно, и переживаешь эти эмоции заново, что и фиксирует бесстрастная камера. Но для убедительного отыгрывания бродячего психиатра прошлого опыта Науэля оказалось недостаточно, так что он оставил дом и начал принимать галлюциногены (здесь мне захотелось вмешаться и заявить, что бродяжничество и наркотики для Науэля ну никак не являются новым опытом). Хотя все это относится ко второй половине фильма. А в первой…

– Вначале я профессионал, выполняющий свою работу. И именно здесь на предварительных репетициях у меня возникли наибольшие сложности. Мне не по себе. Мне все мешает. Я думаю, что стол не мой и что халат недостаточно стильный. Мне говорят: «Науэль, сделай физиономию чуть менее блядской», а я отвечаю, что такой же, но черный смотрелся бы лучше. Я не выгляжу как врач. Мне просто не удается опереться на прошлый опыт.

– Неужели это настолько важно? – робко осведомился охранник.

– А как же, – назидательно ответил Науэль. – Снимать кино – словно строить из карт башню в тысячу этажей. Одно неверное движение, и все может рухнуть.

В общем, он взял девицу из театрального, то есть меня, и, подчиняясь требованиям перфекционизма, превратившего его в кумиры миллионов, пробрался в здание клиники с целью впитать в себя дух лечебного заведения, посидеть на месте психиатра и метафизически пробраться в его шкуру.

Пораженный словом «метафизически», охранник все же бросил на меня сомневающийся взгляд.

– Она из вольных слушателей, – пояснил Науэль. – Уже пять лет, изо дня в день, она прилежно посещает занятия в надежде, что ее примут вместо кого-то отчисленного. Но чуда не происходит, хотя люди вылетают оттуда, как птицы. Начисто лишена таланта. Все это грустно, но зато она была единственной, кто оказался свободным.

Я нахмурилась. Так ли обязательно было придумывать обо мне такую историю?

– Я даже набросал сценку для отработки на сегодняшней репетиции. Конечно, весьма схематично, только обозначил сюжет. Слова диалогов должны зародиться в самом сердце, вырваться из груди с потоком пламени – ну, ты понимаешь. Уверен, получится настоящая психодрама. Врач и пациентка. Это будет историей любви, отягощенной клинически. Он из этических соображений не может позволить себе влечение к ней и не может позволить не влечение, потому что оно прописано в сценарии. Она шизофреничка, и ее чувства обратились в лед, и все, что может растрогать ее, – это звук, с которым раствор выливается из иглы. Завязка обещает безумную страсть.

Науэля несло. Он сам себе верил. Для маленького охранника он был кометой с небес. Реакция восторженная – и легко предсказуемая. Ну что делать охраннику целую ночь в пустом здании? Смотреть телевизор. Его разум был безнадежно заражен. Но остатки добросовестности не желали испаряться в жарких лучах телевизионного фанатизма.

– Все-таки, я должен следить за объектом и так далее…

– О, мой дорогой, в чем здесь проступок? Это просто обмен информацией. Ты узнаешь немного больше про телевидение, где работаю я. Я узнаю немного больше об учреждении, где работаешь ты. Честный обмен.

– Но я не должен позволять посторонним расхаживать по зданию…

– Какой я посторонний! Каждому известно мое лицо!

Незадачливого охранника еще терзали сомнения, но Науэль разогнал их заклинанием:

– Я знаю всех – актеров, телеведущих, моделей. Скажи мне, кто тебя интересует, и я расскажу об этом человеке такие вещи, каких ты никогда не прочитаешь в газете. Самые секретные секреты.

Несмотря на невероятно соблазнительное предложение, охранник все еще колебался. Пытаясь впечатлить его, Науэль начал фонтанировать сведениями, способными озолотить представителя желтой прессы. Меня уже слегка подташнивало слушать их разговор, и я потянула Науэля за рукав, напоминая о нашей цели.

– Чего мы ждем? – спросил он у охранника.

Тот усмехнулся, и в его глазах впервые мелькнула осмысленность.

– Вот чего, – показал он на экран, где как раз начиналась какая-то викторина. – «Колесо удачи».

– Тебе нравится эта передача?

– Они говорят, что отбирают участников по письмам. Я пишу им уже семь месяцев, каждую пятницу, но меня игнорируют.

Науэль посмотрел в телевизор, по экрану которого скакал круглый, гладкий ведущий.

– Я могу устроить.

– Правда? – в приливе надежды охранник мгновенно помолодел.

– Но ты должен понимать… Услуга за услугу.

Охранник понимал. Вскоре ключ от кабинета Готрека скользнул в карман Науэля.

– Какую же страшную ахинею ты нес, – вздохнула я, когда мы поднялись на второй этаж. – Но, должна признать, довольно убедительно.

– Это главное умение для любого, появляющегося по ящику – нести ахинею убедительно. Мы постоянно этим занимаемся. Хотя обычно это не так уж сложно, ведь публика не критична. Люди любят знаменитостей. Даже не кого-то конкретного. Любого из них, – ухмыльнулся Науэль. – Он такой глупый. А все потому, что много смотрит телевизор.

– Учитывая, что ты представляешь собой на экране, удивлена, как он не решил сразу тебя пристрелить. Что еще удивительнее, он, похоже, не очень в курсе касательно ситуации с Эрве, иначе твои бредни про кино не прокатили бы. Хотя вся эта история в любом случае выйдет нам боком. Назавтра о твоем визите будет знать весь город.

– Ты хотела, чтобы я не причинял ему вреда, и я не причинил. Некоторое время он будет молчать из опасения потерять работу. Потом слухи о моем появлении, конечно, поползут, но к тому времени мы будем далеко.

– «Метод вживания», – поддразнила я.

– Да, глупо. Хорошо, что он не спросил, как я готовился к предыдущим ролям.

– Пил кровь литрами. Слушай, Арелия действительно такая стерва и бьет своих домработниц телефонной трубкой по голове?

– Не знаю насчет домработниц, а со мной она была крайне мила. Била только в рамках сексуальных игр и то лишь до первой крови.

Я не сомневалась, что эта информация заслуживает не меньшего скепсиса.

– Ты наврал ему с три короба.

– Не больше типичного газетчика.

Я все еще поражалась умению Науэля выкручиваться из любых ситуаций, пусть даже такими дурацкими методами, когда мы ввалились в нужный нам кабинет, оказавшийся весь бежево-зеленым. Науэль оценил элегантность обстановки, прежде чем бухнуться в кресло владельца и захлопать ящиками его стола.

– Бумажки. Бумажки. Бумажки. Хочешь конфету? Ну и ладно, а я хочу, – он извлек из кармана конфету и, сунув ее в рот, другой рукой раскрыл записную книжку Готрека, потрепанную и исчерканную, лопающуюся от вложенных в нее разноцветных отрывных листочков, календариков и прочей ерунды.

Я устроилась на стуле для пациентов (не слишком удобный) и, чтобы не скучать, взяла журнал, извлеченный Науэлем из ящика.

– Ничего важного, – Науэль небрежно зашвырнул записную книжку обратно в ящик. – Смотри-ка, тестовые картинки. Скажи мне, что ты видишь, и я скажу, что из этого тебе глючится. Что у нас на этой? – он показал карточку. – Гомосексуализм. А на этой? Тоже гомосексуализм. А на следующей? Вы не поверите, но…

– Это же просто маленькая девочка в шляпе, – не выдержала я.

– Именно. Маленькая девочка, которая никогда не родится в мире, где довлеет гомосексуализм.

– В мире не довлеет гомосексуализм!

– А в этом кабинете – довлеет, – Науэль с нахальным видом откинулся на спинку кресла. – И поверь мне, это только начало.

Я поморщилась и наклонилась к журналу.

– Опять этот урод Улей, – я ткнула пальцем в статью. – Его злой язык – скорее порок, чем талант.

– Ну не скажи, – возразил Науэль. – У него много читателей.

– Копаться в нижнем белье, порочить людей – самый легкий способ привлечь к себе внимание.

– Разумеется, легкий, но почему бы им не воспользоваться?

– Какое право он имеет выискивать, выслеживать, а потом трясти на публике всем этим грязным бельем, которое ему удалось собрать? Он просто портит знаменитостям жизнь.

Науэль хмыкнул.

– А я вижу в нем руку справедливости. Эти люди зарыли свое дерьмо в землю и понадеялись, что вонь не поднимется на поверхность. Кто виноват, если их надежды обернулись крахом.

– «До следующей недели, любители гнусных сплетен, и помните – моих злобных ос хватит на всех», – прочитала я фразу, которой Улей заканчивал каждую свою статейку. – Как он крут, вы посмотрите на него. Хотя посмотреть как раз и не получится. Не удивлюсь, если он нагло врет. Потому и не раскрывает свою личность – опасается возмездия.

– Или предпочитает оставаться инкогнито по другой причине. Может быть, он совсем близко от своих ничего не подозревающих жертв. Притворяется олененком, что пришел на водопой, как все. Может быть, они сами выбалтывают ему свои тайны после третьей бутылки. Я уверен, что он не врет.

– Тебя он тоже обрисовал как шлюху и наркомана.

– Каждый ребенок в этой стране знает, что я шлюха и наркоман. Где он солгал?

– Ладно. Но как бы ты себя чувствовал, если бы кто-то добрался до твоих сокровенных тайн, о которых, как ты надеялся, никто никогда не проведает? Перебрал бы липкими лапами все, до последней? – я все-таки пыталась докопаться до сострадания Науэля.

Он усмехнулся и ответил как можно небрежнее:

– Мое привычное существование было бы разрушено, а сам я повергнут в бегство.

– Вот видишь.

– Но я вряд ли бы злился на того, кто раскрыл правду обо мне. Это как когда напяливаешь на себя что-то идиотское, а потом видишь свою фотку в газете, да еще с ехидным комментарием касательно твоего прикида. Конечно, не испытываешь восторга по этому поводу, но все равно видишь, что здорово прокололся в тот вечер. Кто виноват, кроме тебя? Так же и с прошлым – я же все это надевал.

Сказанное Науэлем изменило ход моих мыслей, но не в том направлении, которое его бы устроило. Он просматривал журнал консультаций – методично, внимательно. Действие таблеток ослабело, и с его лица наконец пропало выражение взвинченной дурашливости. Свет настольной лампы сгладил его черты, смягчил вызывающий оттенок его волос. Большая часть кабинета была погружена в сонный полумрак, и неожиданно я ощутила себя уютно. Видимо, я так устала тревожиться, что просто не могла продолжать и успокоилась.

– Знаешь, – начала я, уткнувшись носом в журнал, – порой мне казалось, что ты глубоко несчастен. Сама не знаю, почему. А потом…

– Перестало казаться?

– Позже мои догадки переросли в твердую уверенность.

– Каким образом?

– Однажды в клубе ты подошел к бармену (в тот день работал Рамонек) и попросил коктейль, который берешь обычно. Он сказал, что такого сегодня нет. Ты заказал другой и лайм к нему. Рамонек сказал, что лаймы тоже закончились, и предложил лимон. И тогда ты так ужасно разорался, как будто в этом не доставшемся лайме была вся та толика счастья, что полагалась тебе за день. У тебя даже руки затряслись. Я подумала: ни один человек, у которого все в порядке, не отреагирует подобным образом. Для этого нужно быть на пределе.

– У всех бывает плохое настроение, неудачные дни.

– У тебя каждый второй день «неудачный». Почему-то сейчас, когда мы болтаемся с места на место, ты стал спокойнее, а вообще ты очень раздражительный. Твои шутки… они и саркастичные, и мрачные, а иногда просто замаскированные оскорбления, как будто ты шутишь не для того, чтобы рассмешить, а для того, чтобы злость выплеснуть. Ты постоянно чем-то угнетен.

– Чем же? – Науэль ехидно выгнул бровь, давая мне понять, что я несу ахинею, но послушать меня занятно.

– Я не знаю.

– Это все твои домыслы.

– Скажи мне, что ты счастлив.

– Я счастлив, – произнес Науэль без какого-либо выражения.

– Плохо. Особенно если учесть, что ты актер, – сказала я, и глаза Науэля неожиданно стали холодными и колючими, как льдинки.

– А что вообще такое счастье? Скажи мне. Кто-то заявил, что люди должны быть счастливы, а я не понимаю, зачем это нужно. Я чувствую себя нормально, и этого мне достаточно – полностью, абсолютно.

Он вел себя как упрямый ребенок, отрицающий, что устал и хочет спать, хотя сам клюет носом, и я вдруг улыбнулась.

– Да не можешь ты себя нормально чувствовать. Никто на твоем месте не смог бы. Свою работу ты презираешь, и я опасалась, ты совсем закиснешь, если бы не подвернулся «Бинго», который пришелся тебе по душе. Да, ты подзадержался с Эрве, но и с ним оставался эмоционально отстраненным. А до этого и вовсе прыгал, как кузнечик, перемещаясь из одной постели в другую, уже на следующей неделе не способный вспомнить, с кем ночевал в предыдущую.

– Мне и не нужно вспоминать. Мне это не интересно.

– У тебя нет чувства принадлежности, слоняешься, как бродячий кот. И все время сжимаешь себя – не показывай чувств, не говори то, не упоминай об этом, а вот это вообще не вспоминай. Вроде и есть люди, которые могли бы стать твоими близкими друзьями, например, Эрель и Саммеке, но ты отпихиваешь их от себя.

– Эрель, Саммеке? Вот еще. Стану я дружить с парикмахером и куском розового желе, что неделю дрожит после каждого щелбана.

– Вот видишь. Если человек никого не любит, не находит смысла в работе, не знает теплоты семьи, друзей, дома, разве может он быть счастлив?

Видимо, я попала в какую-то относительно чувствительную точку, потому что Науэль задумался. Потом сказал:

– Похоже, мы перепутали. В кресле врача сижу я, это ты на месте пациента.

– Тогда поменяемся местами, – предложила я.

– И у меня есть семья.

Если бы он вдруг признался, что все это время его съедала тайная страсть ко мне, я изумилась бы не меньше, хотя, конечно, больше бы обрадовалась.

– Я почему-то считала, что ты ненавидишь своего отца.

– Я ненавижу своего отца, – дернул уголком рта Науэль. – Но семья у меня есть.

Я молчала, зная, что расспросы только загонят его глубже в ракушку. В первый момент я испугалась, предположив, что он говорит о жене, но, если учесть его презрение к женщинам, это представлялось маловероятным.

– Мои шуточки действительно наводят на мысль, что у меня что-то не так? – равнодушно осведомился Науэль.

– Ты никогда не упоминал о своей семье… – попыталась я удержать его на нужной мне ниточке разговора.

– А еще что-нибудь во мне кажется странным?

– Ты постоянно переводишь тему, как только разговор касается личных вещей. Игнорируешь даже прямые вопросы. Если у тебя есть семья, почему они не позаботились о тебе, когда ты был подростком и жил на улице?

– Я считаю, люди думают обо мне невесть что лишь потому, что я крашусь, – заявил Науэль, и я едва не заскрежетала зубами.

– Здесь сплошной хлам, – Науэль вернулся к изучению содержимого ящиков. – А вот журнал посещений меня заинтересовал. Судя по нему, наш доктор не появлялся в клинике с той самой несчастной пятницы, предшествующей убийству Эрве. Да и сегодня днем он отсутствовал на рабочем месте. Среди его пятничных пациентов меня особенно заинтриговал вот этот… – Науэль провел кончиком пальца, отыскивая нужную в столбике фамилий. – Флавверус Даллего. Имечко, кстати, ровеннское. Вся эта разборка начинает приобретать волнующий интернациональный колорит. Посмотри на время визита: вторая половина дня. Через два часа должна была состояться следующая консультация, но она вычеркнута с пометкой «отмена». Что заставило его отказаться от встречи?

– Ее мог отменить сам пациент.

– Хм, – нахмурился Науэль, – об этом я как-то не подумал. В любом случае на текущий момент у нас получается вот что: к Готреку, психиатру, приходит на прием некий Флавверус, после чего Готрек отменяет прием и, возможно, уходит с работы. Далее он звонит Эрве, и они договариваются, что Эрве приедет для личной встречи. Кстати, это был первый раз, когда этот Флавверус явился на консультацию – я просмотрел книгу посещений до первой страницы, его имя больше нигде не встречается.

– Даже если так, ничто не мешает ему быть самым обычным пациентом, не имеющим отношения к нашему делу.

– Еще кое-что выделяет его, – Науэль раскрыл другую тетрадь, довольно-таки растрепанную. – Здесь Готрек оставлял заметки о пациентах. Страницы, где могла быть запись, касающаяся Флавверуса, не хватает.

Я заглянула в тетрадь. Текст на левой половине тетради заканчивался точкой. Справа начинались пустые страницы.

– Может, он ничего и не написал о нем.

Науэль мотнул головой.

– Страницы в тетради пронумерованы вручную, но Готрек поленился проставить номер на каждом листе, – он перевернул страницу, показывая мелкое, теряющееся среди букв число в правом нижнем углу: «65», затем перелистнул на страницу вперед. – Семьдесят третья. Нумерация нарушена.

– Мало ли, может ему бумага понадобилась.

Науэль полистал тетрадь и извлек несколько плотно исписанных страниц, не держащихся на скрепке после утраты их вторых половинок.

– Зачем ему вырывать страницы из рабочей тетради и портить ее? – дотошный Науэль вытащил из-под стола корзину для бумаг и заглянул в нее. – Разумеется, пусто. Лично я склоняюсь к мысли, что листы забрали и уничтожили, так как на них была информация, которую кто-то хотел сохранить в секрете. Информация, полученная от этого Флавверуса.

– Что-то я сомневаюсь в ценности историй, рассказанных на приеме у психиатра.

– Ну, если этот Флавверус был настоящим психом, а не сочинял сказочки на ходу, как я делаю, то он заслуживает некоторого доверия, – у Науэля была своя логика.

В отличие от Эрве, его приятель Готрек не заморачивался по вопросам конфиденциальности, и шкаф с записями о пациентах оказался не заперт. Науэль быстро просмотрел его содержимое, но ничего, касающегося Флавверуса, не нашел, на что отреагировал безразлично:

– Я и не надеялся.

Зато на нижней полке обнаружились сваленные в кучу журналы Психологического сообщества, и среди них номер, отсутствующий в кабинете Эрве.

– Чтивом запасся на месяц вперед, вот радость-то, – заметил Науэль и, упав в кресло, упрекнул меня: – Ты могла бы проявлять больший интерес к расследованию.

– Я проявляю. Просто у нас с тобой разные расследования, – объяснила я, посылая ему пристальный взгляд.

– Опять ты об этом, – нахмурился Науэль. – То есть обо мне. Далеко продвинулась к разгадке?

– Не особо. Все хожу вокруг да около и думаю, что же с тобой случилось, если ты так упорно молчишь об этом. Ищу точку отсчета, как сказал Янис.

– В твоих представлениях обо мне я загадочен как никогда в жизни.

– Сам напускаешь тумана. Как насчет отступить от своей анормальной скрытности хотя бы на шаг?

– Крошечный шажочек, вот такой, – Науэль показал большим и указательным пальцами расстояние не шире угольного ушка. – А чего тебе, собственно, надо?

– Ну, для начала, узнать, как давно ты проходишь психиатрическое лечение. Ты был пациентом Эрве – не вздумай отрицать. Вероятно, так вы и познакомились. Не знаю, насколько корректны были ваши отношения с точки зрения врачебной этики.

– Как давно? Шестой год. Успел собрать коллекцию психиатров и к ним с десяток психотерапевтов, если ты улавливаешь разницу. Это не считая тех светил науки, что помогали мне убить время в наркологических клиниках, куда я попадал трижды. В первый раз скорее принудительно, чем добровольно, а дальше из искреннего желания держать себя в пределах дозволенного. Приходил на своих ногах, так сказать.

– Зачем тебе врачи? Из-за бессонницы? Депрессии?

– Да, – Науэль улыбнулся уголком рта. – И не только. Я не рассчитываю, что кто-то из них сможет мне помочь. Я просто развлекаюсь.

– Странное развлечение.

– Наверное. Я нахожу особую прелесть в том, чтобы выглядеть максимально убедительно, при том, что несу страшную чушь.

– Что ты им рассказываешь?

– О, так, разные истории, – Науэль наморщил лоб, затем сморщил все лицо в выражении сильнейшего страдания. – Знаете, – начал он высоким подрагивающим голосом, – каждый раз, когда я приближаюсь к плите, я норовлю включить газ и сунуть голову в духовку, что мешает мне печь печенюшки, а это очень расстраивает. Я произнес фразу «лучше бы я сдох» 18 000 раз, в надежде, что смерть придет и заберет меня, но в том фильме наебали и ничего не произошло, вот только я так привык бубнить одно и то же, что боюсь, это переросло в обсессивное расстройство. Знаете, я рос в многодетной семье, и когда у нас не было еды, пьяная мать заставляла нас съедать сестренку или братика. Голодать нам не пришлось, потому что она рожала по десятку в неделю, как мышь, но с тех пор меня начинает рвать, едва я почую запах мяса, – Науэль остановился, заметив мой ошарашенный вид. – Что такое?

– Ты не ешь мясо, – пролепетала я.

– Что? – удивился Науэль. – Нет. Мои братишки и сестренки не пострадали, хотя бы по той причине, что у меня никогда их не было. Хочешь узнать, почему я не люблю мясо? Следует начать с горчицы, с которой мы пребываем в неприязненных отношениях, как тебе известно. Однажды я купил на улице бутерброд, щедро начиненный этой мерзостью, и тот завтрак мне было суждено запомнить надолго, потому что у меня произошла аллергическая реакция, горло стремительно отекло, и я начал хрипеть, кашлять и задыхаться. Отвратительные ощущения. Я был бы мертв, если бы по чистой случайности мой приступ не случился прямо возле больнички – скорая помощь успела, даже особо не торопясь. А потом у меня был приятель. Настоящий мужик с виду: носил бороду, пил пиво как воду и все время говорил об охоте. Он считал, что нет лучшего ужина, чем бадья рубленого мяса с добавлением тюбика горчицы, и хотя он знал, что случилось со мной, он все равно жрал, жрал, жрал передо мной свою залитую коричневой жижей гадость, и с тех пор я ненавижу бороды, пиво, охоту и мясо!

Мы посмотрели друг на друга. Мои пальцы нервно сжимали сиденье стула, на котором я сидела. Науэль улыбнулся холодной, безмятежной улыбкой, пока ярость в его глазах медленно гасла.

– Вернемся к теме. Ко времени очередной консультации я обычно успеваю забыть, что говорил на предыдущей, и меня благополучно ловят на вранье. Да, я отвратительный пациент, – он снова улыбнулся. – Моя лживость еще не самое скверное. Я также склонен проникаться страстью к объектам моих «исповедей», и с моей прямолинейностью в данном вопросе пару раз ставил себя под угрозу быть привлеченным к суду за сексуальные домогательства. Хотя не все были так строптивы. С одним из моих мозгоправов я периодически трахался, однажды даже в его кабинете, пока за дверью следующий пациент ожидал начала консультации. В итоге о его телесно ориентированных методах работы прознала жена и подала на развод, отсудив у него детей без права посещения и квартиру. Для полноты жизненного краха его уволили из клиники за нарушение этики, а я, обнаружив, что вне своей профессии и кабинета он не кажется мне привлекательным, не то чтобы исчез, но стал совершенно недосягаем, – Науэль скрипуче рассмеялся и замолчал.

– Это все? – спросила я, выждав.

– Нет, как раз самое главное я не упомянул. Несколько лет назад я решил отказаться от психотерапевтической бреши в моем кармане и очень быстро осознал, что не способен это сделать, – Науэль запрокинул голову. По вздрагиванию его шеи было заметно, как жадно он глотает воздух.

– Почему? – спросила я тихо.

– Потому что, как выяснилось, я просто изнемогаю, если нет того, кто говорит мне: «Вы просто жертва, Науэль, невинная жертва обстоятельств. Снимите с себя этот груз, вы не должны нести его». Всякую такую чушь, не являющуюся правдой, купленную за мои собственные деньги, без которой я уже не могу обходиться.

– В чем ты винишь себя?

– А вот это я обсуждать не намерен, – Науэль резко поднялся. – Что за напряженная атмосфера? Воздух хоть ножом режь.

Я смотрела на него серьезными глазами.

– Хватит, – скривил губы Науэль. – Не придавай значения услышанному. Если сейчас ты чувствуешь жалость, вспомни, что моя фантазия проявляет себя не только в присутствии психотерапевтов.

– Ты стал бы лгать мне?

– Конечно. Когда меня заставляют быть искренним, лгать – это все, что мне остается. И ты никогда не сможешь отличить, когда я говорю одно, когда – другое. Может быть, я не люблю мясо, потому что его волокна слишком жесткие, и пеку печенье каждое воскресенье. Кто знает? Идем. Мне хотелось бы разузнать причину отсутствия нашего нового друга Готрека на рабочем месте.

– Можно покопаться в отделе кадров.

– Туда и направимся.

В отделе кадров Науэль сразу стянул печенье из вазочки. Когда я поинтересовалась, не слишком ли нахально он себя ведет, он рассмеялся и махнул рукой:

– Специфический жизненный опыт приучил меня, что иногда лучше расслабиться и попытаться получить удовольствие – во избежание более серьезных травм, де-е-етка.

Фраза прозвучала двусмысленно, а эта «детка» в конце совсем неуместно, поскольку так он обращался к кому угодно, кроме меня.

На столе возле телефона лежал блокнот, развернутый на странице с именем Готрека, его номером телефона и тремя восклицательными знаками – видимо, на работе доктора совсем потеряли.

– Сдается мне, Готрек попал в беду, – пробормотал Науэль. – Зато теперь я абсолютно уверен, что он тот, кто нам нужен.

Выяснив домашний адрес Готрека в том же отделе кадров, мы двинулись к выходу, напоследок заглянув к маленькому охраннику.

– Полюбуйся на него, – сказал Науэль шепотом. – Спит как младенец. Наверное, утром он подумает, что мы ему приснились. Насчет меня он точно так подумает – я слишком прекрасен, чтобы быть частью этой серой реальности.

Пистолет, неосторожно оставленный на столе, так и манил к себе. Науэль взял его, взвесил в руке, направил на стену и выстрелил. Я зажала уши, но вместо грохота раздался лишь слабый щелчок. Из дула пистолета выскочил свернутый в рулон флажок. «ПРИВЕТ!» – увидели мы ярко-зеленую надпись, когда ткань размоталась. Науэль покачал головой.

– Здесь все ненормальные. Что за дурдом!

– Ты действительно организуешь ему участие в «Колесе удачи»? – спросила я позже, уже на пути к квартире Готрека.

– Не-а, – протянул Науэль, сосредоточенно глядя на дорогу перед собой, где редкие машины светили со встречки приглушенными фарами. – Когда в последний раз я видел ведущего этой программы, он кричал, что я сяду за все, что наговорил ему.

Готрек Моравалис жил на втором этаже старой пятиэтажки. Подъезд был типичный – с облупленными стенами, растрескавшейся плиткой и запахом затхлости. Звонок не работал, так что мы постучались. Никто не отозвался. Науэль постучал настойчивее, затем приложил к двери ухо. Меня слегка подташнивало то ли от голода, то ли от беспокойства. На полу почему-то валялись вишневые косточки. «Откуда вишня в октябре?» – подумала я. Мое дурное предчувствие усилилось. Я судорожно сглотнула вдруг ставшую слишком густой слюну и прижала к животу ладони.

– Может быть, он спит? – предположила я с надеждой. – Середина ночи.

– Никого там нет, – заявил Науэль уверенно и достал из кармана ключи.

– Откуда они у тебя?

– Он держал в ящике стола запасные. Видимо, на случай потери.

Когда Науэль отпер дверь, в ноздри нам ударила вонь, такая резкая, что мы зажали носы и рты руками. Отодвинув меня, Науэль шагнул внутрь и быстро щелкнул выключателем. Прошел по коридору, заглядывая в комнаты. Мне хотелось вцепиться в Науэля и потащить его прочь, но у моего желудка были свои планы. Я выскочила обратно в подъезд, сбежала по лестнице, и меня вырвало в мусоропровод.

– Эй, все в порядке, это всего лишь собака, – Науэль посмотрел на меня с лестничной площадки. – Я открыл окна и побрызгал «Морской свежестью». Лучше, чем ничего. Пошли.

В квартире завывал ветер, хлопая дверьми. Дверь в спальню, где покоилось бренное собачье тело, Науэль плотно закрыл.

– Прикончили несколькими ударами. Видимо, собаке не понравились гости. И ведь она была права.

Оглядывая небольшую, ничем не примечательную гостиную, я почувствовала, как на меня наваливается усталость. Хорошо, что мы не обнаружили Готрека рядом с его собакой, но куда же он подевался? Если бы нам удалось поговорить с ним, что-нибудь бы прояснилось, и, может, Науэль бы успокоился. Я была утомлена не столько нашими перемещениями, сколько длительным пребыванием в состоянии неопределенности и тревоги.

– Что ты жуешь? – спросила я Науэля.

– Конфету, – он действительно извлек из кармана конфету в яркой обертке и показал мне. – Хочешь?

Я мотнула головой. Движения Науэля снова стали суетливыми, и я тоскливо подумала, что опять не уследила, и сейчас в его организме расходится новая доза стимуляторов.

– Ну как, замечаешь что-нибудь любопытное?

– Нет.

– А я замечаю, вернее, слышу: гудки, – сказал Науэль и поправил телефонную трубку. – Она лежала криво. Ее не положили. Ее бросили.

Зажимая носы и стараясь не смотреть на разлагающееся собачье тело, мы все же заглянули в спальню, где наше внимание сразу привлекли распахнутый шкаф и одежда, комом сваленная на застеленной кровати – трикотажная футболка, легкие вельветовые брюки.

– Удобная одежда, для дома, – заметил Науэль, снова плотно прикрыв за собой дверь. – Готрек был дома, возможно, читал книгу – она лежит на диване в гостиной, раскрытая. А потом ему кто-то позвонил. В результате этого разговора он быстро переоделся в уличную одежду, уехал и не вернулся, хотя планировал – собачники своих псин не бросают.

– Его могли похитить тогда же, когда убили собаку.

– Нет признаков борьбы, так что не думаю. Они вышли на Готрека, когда засекли его телефонный разговор с Эрве. Едва ли они смогли добраться до Готрека раньше утра субботы. Выходной день, соседи дома, а стены здесь картонные – куда проще выманить жертву под каким-нибудь предлогом в более удобное для захвата место, чем рисковать поднять шум. Так или эдак, итог один – Готрек сгинул. Вероятно, позже они заходили, чтобы проверить квартиру. Собака мешала, вот и прикончили. Подтухла она основательно, но мне сложно судить, сколько времени прошло с ее смерти… Гляну-ка я на даты изготовления продуктов в холодильнике. Он мог исчезнуть после того, как принес в дом какой-нибудь пакет молока, но никак не до.

Науэль прошел мимо меня в кухню, громыхнул тугой дверцей холодильника, и я услышала недовольное:

– Фууу! Эту вонь ни с чем не спутаешь!

Я похолодела, ладони увлажнились от пота.

– Аннаделла! – позвал Науэль. – Анна, – возник он передо мной после того, как я не откликнулась. – С ума не сходи! Это тухлая рыба! Полная миска тухлой рыбы! А сколько там игристого вина и устриц… Гастрономические вкусы холостяков отличаются причудливостью.

Я слабо улыбнулась, пытаясь придать себе непринужденный вид.

– Я дура. Извини. Кажется, я еще не отошла от гибели Янвеке. Если это так неизбежно, что и с Готреком случилось что-то кошмарное, то мне достаточно знать что он пропал, без подробностей.

Смеющийся взгляд Науэля вдруг посерьезнел. Он положил ладони на мои плечи – едва ощутимое, успокаивающее касание.

– Прости меня за то, что оказалась втянута в эту переделку. Но скоро все закончится. Гораздо быстрее, чем ты предполагаешь.

Я не поняла его. Каким образом все закончится?

Науэль отошел завершить осмотр.

– С тобой уже бывало нечто подобное? – спросила я, наблюдая за его методичными, невозмутимыми движениями. – Скрываться от кого-то, жить в опасности.

– У меня много всего бывало, – расплывчато ответил Науэль.

Он прошел в ванную и перевернул корзину для грязного белья. Пошвыряв нижнее белье обратно в корзину, поднял смятые костюмные брюки и проверил карманы. Внутри обнаружились часы без ремешка, которые Науэль положил обратно, и записка, которую он прочитал и убрал в карман своего пальто.

– На это и надеялся. В кабинете Готрека много листочков с напоминаниями сделать то, сделать это. Это говорит о забывчивости. Так, еще кое-что проверим и можем валить.

– Хоть что-нибудь узнал из этих мелочей? – спросила я в машине.

– Мелочи – это то, что сложно переоценить, – загадочно ответил Науэль и пояснять не стал. Запихнув в рот конфету, он потянулся к магнитоле, взрывая тишину музыкой, пробиться сквозь которую хотя бы единым словом стало решительно невозможно.

Хотя у меня на разговоры и сил не было. Привалившись головой к сиденью, я подумала: «Где сейчас Готрек? Или то, что от него осталось?» У меня было мало надежды, что он избежал участи стать очередной жертвой. Мне представилось, как он лежит на холодной земле в какой-нибудь безлюдной местности, окруженный неуютной влажной темнотой, затем вспомнилось его круглое добродушное лицо на фотографии. Из уголка глаза выпала слеза и покатилась по щеке. Сколько еще невинных людей пострадают?

Некоторое время мы кружили по городу, пока нам не посчастливилось найти стенд с картой района. Науэль ткнул пальцем в зеленое пятно на карте.

– Нам сюда. В записке говорилось: «парк «Центральный», воскресенье, 10.00, вход напротив торгового центра». Вон торговый центр, – он указал на подсвеченное здание, виднеющееся даже на расстоянии в несколько километров. – Предполагаю, еще на консультации Готрек договорился встретиться с Флавверусом вне клиники. По каким-то причинам Готрек считал, что на встрече должен присутствовать и Эрве. Сам выбранный день – воскресенье – наводит на эту мысль, ведь Эрве еще предстояло добраться до Белого Камня из Льеда. Опасаясь что-нибудь перепутать, Готрек отметил время и место на бумажке и убрал ее в карман брюк. Но на встречу он, надо думать, прийти не смог.

– Почему ты считаешь, что он собирался встретиться именно с Флавверусом?

– Время встречи записано на желтом отрывном листке. Именно такие я видел в рабочем кабинете Готрека.

– А зачем мы едем на встречу, несостоявшуюся еще на той неделе?

– Не знаю. Надо проверить на всякий случай. Флавверус же должен был прийти. Он мог быть схвачен или же просто прождал зря. Посмотрим.

В парке ветер слабо раскачивал ветки, в которых блестели флажки из разноцветной фольги. Мы не видели людей, но, несмотря на позднюю ночь, они были где-то неподалеку – периодически до нас доносились вопли. «Это подростки, напились и бузят», – успокаивала я себя, но все равно возникало ощущение иррациональной жути. Иногда я почти верю в привидения.

– А я нет, хоть плати мне за это, – фыркнул Науэль.

Опять вслух ляпнула…

– Надеюсь, ты не намерен перерыть весь парк?

– Здесь посмотрю, у ворот, – Науэль достал из кармана фонарик. Посветил. Фантик от мороженого, ярко-зеленая, похожая на кусок пластилина, жвачка, пивная бутылка с желтой этикеткой. Янвеке иногда покупал пиво этой марки.

Я достала сигарету и тяжело, как столетняя старуха, опустилась на ближайшую лавку. Науэль посветил на меня.

– С тобой все в порядке?

– Было, пока ты не влепил поток света мне в глаз.

Науэль сместил луч левее.

– На этой лавке нацарапано больше похабностей, чем можно прочесть в бульварном романе, – Науэль посветил вдоль сиденья. – Обожаю читать подобные надписи – в туалетах, подвалах, лифтах, везде.

– Сомневаюсь, что они вообще заслуживают права быть прочтенными.

– Ну не скажи. «Я – это я, и пошли они все в жопу», – прочитал Науэль, сощуривая глаза и наклоняясь ближе. – Принципиально, да?

– Категорично, я бы сказала.

– У меня был один знакомый, повернутый на национальной почве. В одиночку его хватало только на то, чтобы черкать в лифте надписи, как люто он ненавидит кшаанцев и прочих. Такой же придурок начал ему отвечать, ну, так и познакомились. Вместе они отважились доказать слова делом.

– И?

– Ничего. Одному пять лет, другому семь. За избиение, приведшее к смерти.

– Дебилы оба.

– Ага. Не знаю, как они соображали снимать штаны, прежде чем поссать. Так… – Науэль сел на лавку, рассматривая мелкую надпись, аккуратно выцарапанную на крашеной деревянной поверхности. – Вот это интересно: «И как река впадает в океан, дни утекают в вечность». Слишком красиво для грязной лавки, стоящей в заваленном мусором парке. Похоже на цитату. Надпись свежая – видишь, древесина еще не потемнела. Ниже тем же почерком: «позвони мне». И номер в два ряда. Слишком длинный номер. Или это два номера? Странно.

– Полагаешь, это важно?

– Это непонятно, – Науэль вытащил из рюкзака свой блокнот с прикрепленной к нему розовой ручкой на веревочке и скопировал надпись. – Ладно, двигаем отсюда.

Я была бы рада «двигать отсюда», если бы не засевшее внутри ощущение неудовлетворенности. На изможденного Науэля смотреть страшно, а что в итоге мы узнали? Ничего. Искали один призрак, теперь преследуем другой, еще более расплывчатый, отдаляющийся от нас с каждой секундой. Другой бы сдался, но не Науэль, с его упорством и зашкаливающей самоуверенностью.

И снова мы летели по ночным улицам, и наша машина оставляла шлейф музыкального шума, хотя я и заставила Науэля немного убавить звук. Науэль подпевал. Порхающие, глуповатые слова легкой песенки приобретали странную мрачность в оправе его маловыразительного, холодного голоса.

– Я думаю, мне нужно научиться водить машину. Не то чтобы я мечтала об этом, но тогда мы могли бы вести ее по очереди.

– В этом нет необходимости.

– Почему?

– Потому что уже три часа, как закончился октябрь.

При чем здесь завершение месяца? Ладно, сейчас все равно не до расспросов. Позже заставлю его объясниться. Я отвернулась к окну. На одном участке темнота как будто бы светлела и немного серебрилась.

– Что там?

Продолжая напевать, Науэль развернул машину, направляя ее по узкому ответвлению дороги. Машина прыгнула на кочке, что помогло немного восстановить ясность моего сознания, и дальше задвигалась ровно. Я всматривалась вперед, уже догадавшись, к чему мы приближаемся. Белые скалы походили на сугробы. Или на волны молочно-белого моря, вдруг обращенные в лед.

– Дальше можно забуксовать, так что лучше пешком, – Науэль остановил машину и выключил музыку.

Когда в блаженной тишине мы брели к скалам, ноги проваливались в белую пыль, искрящуюся, как снег. Скалы мерцали, притягивая меня к себе, как большой магнит маленький гвоздик. Мне было сложно поверить в их реальность, особенно этой угрюмой ночью, заступившей на смену долгому дню, не принесшему обнадеживающих событий.

– Науэль…

– Ты же хотела на них посмотреть.

– Спасибо, – сказала я шепотом.

Скалы простирались далеко. Они были либо гладкими и округлыми, либо шероховатыми, с плоскостями и гранями, словно кто-то отсек от них куски гигантским топором. Отражая и усиливая слабый свет тонюсенького месяца, они как будто излучали сияние. Науэль помог мне взобраться на уступ, и мы пошли по узкой тропинке, вползающей вверх. Путь был не всегда прост, однако медленно, но верно мы добрались до вершины. Стоя на серебряной круче, мы посмотрели на далекие огни города, обычно завораживающие Науэля, а сегодня оставляющие его равнодушным, потому что здесь у нас было нечто получше их желтого искусственного света.

– Ты был на этом месте? – спросила я у Науэля.

– Да, с двумя приятелями. Мне было тогда не до восприятия прекрасного, и я провалился в отруб. Очнулся оттого, что мне наступили на пальцы – эти дегенераты успели передраться, да еще и ножичками друг друга потыкали. Все было забрызгано кровищей – и скалы, и я.

– Что потом стало с теми парнями?

– А что с идиотами сделается? Так и не вспомнили, почему поцапались.

– И все равно жуткая история.

– Хотя бы не сказала «отвратительная», – хмыкнул Науэль. – Наверное, со стороны это может казаться жутким. Но мне даже нравятся такие случаи… они бессмысленные, нелепые, какие-то кривые, будто кадры, отснятые упавшей камерой. Помогают взглянуть на вещи иначе. В ту ночь, обнаружив себя залитым теплой кровью, я ощутил себя… как жертва на алтаре. Как будто я вдруг переместился в другое место, другое время, другое тело. Я стал кем-то другим, кому не надо думать о прошлом, потому что оно уже ничего не значит, не надо пережидать настоящее, потому что оно почти закончено, не надо переживать о будущем, потому что оно никогда не наступит. Осталось лишь одно дело, причем несложное – готовиться к смерти, которая будет не большим, чем переживание, неиспытанное ранее. И после – исчезновение.

Мне слегка стиснуло горло.

– Можно я закурю?

– И мне дай одну.

Мы зажгли две звездочки в дополнение к десятку, рассыпанных в небе. Ночь была холодная, и, даже когда мы не выдыхали дым, изо рта вылетали клубы пара.

– А ты хотел бы исчезнуть? – спросила я.

Науэль повертел в пальцах сигарету.

– Не знаю. Ответ «нет», как и ответ «да», кажется не совсем верным. Но сама идея исчезновения не вызывает у меня неодобрения.

– Ты не стал бы скучать по жизни?

Науэль улыбнулся, затягиваясь.

– Как я смогу скучать, если прекращу существовать?

– У каждого в жизни есть что-то хорошее, что жалко оставить.

– А есть плохое, от чего не знаешь куда деться.

– Что, например?

– Воспоминания. Плохие дни. Скука. Люди, которые не стерлись из памяти. Борьба с самопотаканием. Ну, знаешь, иногда так хочется выпить. Выпить хочется, а жить – нет.

Ночь как будто бы потеплела, во всяком случае, холода я уже не чувствовала. Я поменяла положение, облокачиваясь на камень, и коснулась плечом Науэля. Он не отодвинулся.

– Знаешь, мы уже очень давно не разговаривали так откровенно, как сейчас.

– Да, – он улыбнулся мягкой интровертированной улыбкой, обращенной к самому себе.

– Сколько дней мы уже блуждаем? Я потерялась во времени.

– Шесть.

– Всего лишь.

– Я же сказал тебе, что скоро все закончится. Это тебя не успокоило?

– Нет. Сама по себе эта переделка не завершится, как дурной сон. Тогда что ты имел в виду? Что я сяду в сторонку, а ты пойдешь дальше один? – я бросила окурок в темноту. Неприятно мусорить здесь, но что мне с ним делать, положить в карман?

– Аннаделла, ты по натуре своей не боец, не шпион и не взломщик. С тех пор, как все началось, ты теряешь по килограмму в день, но в своей растерянности даже этого не замечаешь.

– Сейчас я замечаю, что лицо у меня становится ужасно расстроенное, когда ты так говоришь.

– Для тебя самой будет лучше отойти в сторону.

– Нет, Науэль, ты не понимаешь, что лучше для меня.

Науэль отшвырнул окурок.

– Тогда объясни мне.

– Хотя я выгляжу растерзанной и чувствую себя соответственно, мне вовсе не так плохо, как можно подумать. Да, мы в смертельной опасности, да, мне хочется забетонировать свою задницу, чтобы она не так страдала от многочасового сидения в машине, да, я устала, да, я нервничаю, да, меня даже не обрадовала новость, что я похудела! Но, Науэль, каким бы ни был сегодняшний день… я ни за что не соглашусь променять его на день из моего прошлого, когда в доме Янвеке я слонялась из угла в угол, не зная, куда себя деть! – последняя фраза вырвалась криком, и я убавила громкость. – Мне было весело, когда мы морочили головы людям на улице, и я все-таки немного горжусь тем, что справилась с задачей отвлечь регистраторшу в клинике. А в прошлом… когда бы я ни заглянула в себя, я видела только серую муть, медленно поднимающуюся до горла, пока однажды не выплеснется истерикой. Вот когда мне было по-настоящему плохо, но я до такой степени привыкла к своей никчемной жизни, что уже не могла представить себе другой.

– Но в лучшем ли состоянии ты сейчас?

– Прошлое… еще со мной. Чтобы увидеть истинную суть событий, надо посмотреть на них издалека. Субботнее происшествие заставило меня бежать, отдаляясь на то самое расстояние. За эти шесть дней я передумала больше, чем за последние шесть лет! Я посмотрела на тело Янвеке, на себя прежнюю, что осталась в кухне, как деревянная скульптура. Шесть лет я прожила с Янвеке, но только после его смерти способна называть его мужем. Шесть лет я считала его убийцей своего ребенка, ненавидела его, готова была сжить его со свету. Да, мне сложно ударить кого-то, но злые слова не режут кожу, и потому я не воспринимала их как насилие. Мне хотелось бы сохранить оправдание, что он заслужил всего мною сказанного, но теперь я не могу быть уверена. Я привыкла считать его чистым злом, лишенным и крупинки хорошего, но его попытка защитить меня опровергла мои взгляды. Мои нагромождения вокруг него начали рушиться, ведь если одно суждение о нем оказалось ложным, почему не могут и остальные? Точно пелена спала с моих глаз. Я увидела все эти вопросы. Почему я никогда не сомневалась в его вине? Что, если это действительно был несчастный случай? И если он невольный детоубийца, лучший ли человек я сама, которая сделала то же самое умышленно? Зачем я терпела невыносимое существование в его доме, тогда как единственным верным решением было уйти и попытаться выстроить жизнь заново? Почему не замечала, что в войне с ним сама становлюсь отвратительной?

– Аннаделла, прежде чем ты окончательно утонешь в самообвинениях, напомню, что даже с юридической точки зрения тебя нельзя назвать детоубийцей.

Я попыталась зажечь вторую сигарету, но у меня тряслись руки. Науэль отобрал ее у меня, заодно умыкнув зажигалку. Прикурив, вернул сигарету мне.

– Я сделала аборт. Я убила ребенка.

– Да, ребенка, который на той стадии развития был похож и на рыбешку, и на щенка, и на не знаю что еще, – равнодушно отозвался Науэль. – Не пытайся убедить меня, что аборт – это преступление. Из моих знакомых две трети выросли на улице, и я знаю, что у каждого из них случались дни, когда они мечтали не родиться вовсе.

– Я совершила ужасный поступок.

– Иногда жизнь не предлагает хороших решений. Все, что ты можешь сделать – выбрать лучшее из худшего. Аннаделла, не прячь глаза и посмотри на меня, – обхватив мои скулы длинными пальцами, Науэль развернул мое лицо к себе. У меня внутри все стянуло в дрожащий узел, и я осталась бесчувственной к его прикосновению. – Я уже говорил тебе однажды и повторю сейчас. Ты ненавидела отца этого ребенка, не хотела его самого и сомневалась, что сможешь его полюбить. Отказавшись от него, ты определенно стала несчастнее, но вряд ли хуже.

– Может быть, я бы успокоилась, почувствовала инстинкт, смогла бы привязаться к нему со временем, – прошептала я.

– Может. А может, и нет. Сомневаюсь, что ты выгнала бы его на улицу или продала мяснику, но то, что ты его не любишь, он бы почувствовал. Вспомни себя в тот период, в каком ты была состоянии, и ответь мне на вопрос: в то время ты могла быть уверена, что, если этот ребенок родится, ты сможешь относиться к нему правильно? – Науэль спокойно, внимательно смотрел мне в глаза.

Я опустила взгляд.

– Нет.

– Вот видишь, – Науэль отпустил меня, и я почувствовала себя странно обессиленной, как будто взбежала по высокому холму. – В законный срок прервать беременность, когда чувствуешь, что не в силах ее продолжать – это не преступление. Преступление – это явить в наш злобный мир живое чувствующее существо, которому мало корки хлеба и коробки из-под телевизора, чтобы ощущать себя нормально. Тем более если после этого родители обнаруживают, что чадо совершенно ни к чему в их прекрасно организованном кошмаре, и выбрасывают его, как клочок туалетной бумаги, или же закатывают пинками под стол, чтобы не путался под ногами.

– Это так, но… в собственных глазах… я остаюсь преступницей, – я потерла глаза, лоб, забывая о сигарете в моих пальцах. – Помнишь, ты говорил о женщинах, которых бьют? Я нашла причину своего долготерпения, поняла, на что я потратила эти годы. Я наказывала его, оставаясь с ним. Я наказывала себя, оставаясь с ним. Шесть лет достаточно для искупления?

– Более чем, – буркнул Науэль. – Теперь ты простишь себя?

– Теперь, скажем так, я оставлю себя в покое.

Науэль грустно хмыкнул.

– Хоть что-то.

Улыбнувшись, я стерла слезинки из уголков глаз.

– Спасибо, что выслушал.

– Кто-то должен был.

– Знаешь, несмотря на весь твой внешний цинизм, ты всегда был добр ко мне, когда я нуждалась в этом, – Науэль попытался остановить меня очередной мрачной шуточкой, но я прервала его: – Ты лучше, чем думаешь о себе. Я подозреваю, даже лучше, чем я о тебе думаю.

Науэль пожал плечами, как будто говоря: «С женщинами и психами спорить бесполезно».

– Я скажу тебе кое-что… у меня же есть право иметь мнение о тебе, а ты, если что, плюй. После того, как я поняла происходившее со мной, и ты стал мне немного понятнее.

Науэль выгнул бровь. Белизна камней позади него все еще контрастировала с чернотой ночи, но рассвет уже приближался для того, чтобы смягчить границы.

– Я считаю, что ты сердишься на себя за что-то, совершенное давно в прошлом. Ко мне ты снисходителен, а вот к себе – нет. Поэтому ты изолируешь себя, глотаешь таблетки в неограниченных количествах, позволяешь себе ввязываться в опасные переделки. Каждое твое несчастье для тебя лишь заслуженная кара.

– Это опять твои домыслы, Аннаделла. Может быть, я порчу себе жизнь намеренно, а может быть, я просто слишком ленив для того, чтобы выбраться из дерьма. Может быть, я слишком безалаберный, чтобы осознать, что могу быть застрелен за свою настырность, а может, только этого и жду. Вероятен любой вариант. И не смотри на меня так печально. Каждый сходит с ума по-своему. Это его право, помнишь?

И все равно у меня глаза были на мокром месте.

– Можно я тебя обниму? – попросила я.

– Я током не бьюсь.

– Это ты так считаешь.

Я пропустила руки под расстегнутое пальто Науэля, почувствовала тепло его кожи сквозь тонкий свитер, своей щекой – гладкую прядь его волос. Только одна дозволенная мне секунда. А затем я отпустила его.

– И зря ты сказала, что у меня нет друзей. Даже без учета Парикмахера и Розового Желе, кое о ком ты точно должна была знать, – Науэль отобрал у меня третью сигарету, которую я как раз достала из пачки, и выбросил.

Я знала, что я ему друг. Но я знала и то, что этого мне недостаточно.

***

Среди шикарно одетых мужчин и женщин, ужинающих здесь, я как уголек среди алмазов, но в укрытой от глаз посторонних нише, наедине с Науэлем, чувствую себя уютно.

– Когда начнутся съемки?

– Через две недели.

– Здорово.

– Ничего здоровского. Кино и вся эта шелуха вокруг него напоминают мне покрытые золотистой краской пластмассовые колечки для маленьких девочек – издалека блестит, вблизи дешевка. Обычный съемочный день проходит так: ты встаешь в пять утра, едешь четыре часа на натуру, и от недосыпания и тряски тебя начинает тошнить. Потом ты стоишь на холоде и втягиваешь сопли, повторяя зазубренный текст и понимая, что это будет не фильм века.

– А как же творчество?

– Кинопроизводство это бизнес. Большинство фильмов к творчеству не имеют никакого отношения. Стоящих актеров единицы. Остальных возносит на пьедестал невежество толпы и ее потребность кому-то поклоняться. Выбери уже что-нибудь, – торопит он и придвигает ко мне меню.

Листая страницы, я думаю совсем не о еде и украдкой поглядываю на Науэля. С прошлой встречи его волосы стали короче и темнее. Сегодня они уложены так, чтобы волной спадать на лоб. Глаза обведены синей подводкой. На щеках слой тонального крема толщиной в миллиметр, отчего Науэль выглядит так, будто прошел тщательную ретушь – ни пятнышка, ни прыщика, идеальный пластик. Недавно Науэль подарил мне перчатки. Приняв его подарок, я еще долго ощущала, как бешено бьется мое сердце, хотя едва ли сам Науэль придал этому жесту большое значение. Ему просто надоело любоваться на мои красные обветренные руки.

– Какое-то время мы не увидимся, – объясняет Науэль.

Мое сердце сжимается, но я улыбаюсь как ни в чем не бывало и решаюсь сказать:

– Две недели назад я познакомилась с парнем. На работе, – я работаю в книжном магазине, но не уверена, что продержусь там долго. – Он искал справочник по пресноводным рыбам.

Выражение лица Науэля так же непроницаемо, как его тональный крем. Я опускаю взгляд и смотрю на его ногти: довольно-таки длинные, блестящие, покрыты перламутровым лаком.

– Он зоолог, ему двадцать четыре года, у него русые волосы и он очень милый, – звучит неубедительно, будто я рекламирую товар, в качестве которого сомневаюсь.

– А что ты будешь делать со своим мужем? – Науэль медленно отпивает вино.

– Не задумывалась об этом. Пока все не настолько серьезно. А там посмотрим. Завтра… Янвеке едет в командировку. На пять дней.

В моей голове я слышу собственный голос, вопрошающий: «Ты не сердишься? Не сердишься?» Затем замечаю встречный вопрос в его (сегодня) карих, с золотистыми крапинками, глазах: «А должен?» И почему-то начинаю злиться сама.

Мы идем в ночной кинотеатр и смотрим, как на экране горстка идиотов шарахается в потемках, предлагая разделиться каждый раз, как поблизости мелькает маньяк.

– Вот видишь, – взрывается Науэль. – Кино – это мусор. Стоять у кассы в магазине и то работка поинтеллектуальнее.

Назавтра я встречаюсь с милым зоологом возле здания городской администрации. Я улыбаюсь, но чувствую, что искренности в моей улыбке как соли на кончике ножа – чуть-чуть. Он просит меня рассказать о себе, я прошу его сказать что-нибудь смешное, и в итоге мы оба молчим. Конечно, я могла бы поделиться информацией, что замужем и намерена наставить мужу рога, но почему-то воздерживаюсь, ограничиваясь комментированием обстановки:

– О, солнышко выглянуло. О, кошка побежала.

Он отвечает:

– Смотри, какие дома понастроили. Месяц назад ничего не было.

Иногда мы целуемся, и я пытаюсь убедить себя, что должна воспринимать поцелуи с большим воодушевлением. Хотя бы по причине их катастрофической нехватки в моей жизни.

Потом мы идем в парк. Очереди на аттракционы, тающее мороженое на асфальте, бередящие мои старые раны мамаши с колясками – Науэль никогда не привел бы меня сюда. Желтая (и волосы, и платье) блондинка трясет коляску с вопящим младенцем. На лице у нее отчетливое: «Мне всё обрыдло». Зоолог сообщает, что в последнее время ему частенько приходит мысль обзавестись семьей – с таким видом, будто это охренеть какая уникальная идея.

– Пора, пора.

– Пора? Это у тебя расписание, или мама торопит?

Он вытаращивает на меня глаза. Я улыбаюсь.

– Шутка.

Щеки уже болят улыбаться.

Он замечает парочку щуплых мальчиков-подростков, держащихся за руки, и язвительно комментирует:

– Они не понимают, как это смотрится? Подозрительно. Неприлично.

Мне хочется развернуться и уйти, но я проглатываю гнев и просто молча рассматриваю его. На свету волосы зоолога кажутся светлее, в них проступают золотые нити. У него симпатичное лицо, добродушное. Голосу свойственна теплая интонация, которая у Науэля отсутствует напрочь. Я спрашиваю себя: чем он плох? Разве я не мечтала о ком-то подобном? Просто обычный парень. Нормальный. Не считающий, что на нем обязательно должно быть надето что-нибудь ярко-розовое. Не прокалывающий уши в двадцати местах. Не изводящий по три карандаша для глаз за неделю. Не пританцовывающий под песенку с бодрящим названием «Оголись!» В газетах не найдешь фотографий, на которых он совершенно убит и заляпан помадой, и он не снимается в порно, хотя, наверное, смотрит. В какой момент я разуверилась, что соответствия социальным нормам достаточно?

Ближе к вечеру мы перемещаемся к нему домой.

– Как тебе здесь?

– Мило, – отвечаю я и сержусь на себя. Опять это словечко. «Мило» – это никак.

Зоолог готовит ужин, и у него это получается так ловко, что мне наконец удается немного расслабиться. Он расстался со своей девушкой полтора года назад, было время научиться вести хозяйство. Конечно, он иногда скучает по ней, но прошлого не вернуть. Конечно, он не считает, что их разрыв полностью ее вина, но с тех пор он проанализировал свои ошибки. Конечно, они остались друзьями, ведь он такой славный парень. Вот только я все еще не понимаю, почему мне так сложно поддерживать с ним разговор, тогда как с Науэлем я болтлива, как сорока – вываливаю ему все жалкие новости и все пустые события, накопившиеся за неделю. Какой свитер я купила, какая гадкая у нас управляющая, а вот вчера я пекла черничный пирог, но он получился синим и пресным. Науэль может даже зевнуть, но меня это не смущает и не мешает мне продолжать.

Мы переходим в гостиную, смотрим фильм, сидя на диване. Потом зоолог сдвигает шторы, приглушает свет в комнате и, вернувшись на диван, притягивает меня к себе. Я пытаюсь сосредоточиться на ощущениях, но мешает звук телевизора, на экране которого происходит что-то бессвязное. Зоолог целует меня. Я закрываю глаза и вижу фотографии Науэля, тянущиеся разноцветной конвейерной лентой. Зоолог стаскивает с меня свитер. Мое тело бледное и прохладное и выглядит так, будто возбуждение не загоралось в нем не только сегодня, но вообще никогда в жизни.

На самом деле я думаю о Науэле. Увижу ли я его на следующей неделе? Останутся ли наши отношения прежними? Почему меня так волнует, что подумал Науэль о зоологе, если совершенно не волнует, что подумал бы зоолог о Науэле?

Тем временем зоолог, успевший уложить меня на спину, протискивает ладони мне под лопатки, пытаясь расстегнуть лифчик. Первая попытка. Неудачно. Я вспоминаю фразу Науэля: «Мужчины делятся на две категории – те, которые не умеют расстегивать лифчики, и те, которые периодически их носят». Наверное, справься он с первой попытки, я бы даже насторожилась. Зоолог дергает застежку снова, и я начинаю беспокоиться, что он ее сломает. Тут я должна приподняться, завести руки за спину и освободить свои сиськи самостоятельно («Оголись!»), но вместо этого я приподнимаюсь чтобы освободить себя от зоолога. На его лице возникает выражение неприятного удивления.

– Ты чего?

– Я передумала. Извини, у нас ничего не получится.

Я поднимаю с пола свитер и натягиваю его на себя, вместе с одеждой обретая уверенность. Несмотря на сомнительность момента, мое настроение взлетает в небеса. Зоолог растерянно наблюдает за мной.

– Но почему?

– Ты слишком нормален для меня.

Я сбегаю по лестнице, и мое тело пружинистое, совсем легкое. Должно быть, я сейчас не тяжелее белки. На улице ярко горят фонари; для меня не надежда, но просто свет. Раздирает смех, в котором непонятно чего больше – истерики или радости, и когда он все-таки высвобождается приступом безудержного хохота, прохожие оборачиваются, недовольные тем, что я нарушаю их душевное равновесие. А в моей душе нет равновесия. Нет даже уверенности, что оно когда-то было.

Я врываюсь в дом, слыша, как надрывается телефон – Янвеке проверяет мое наличие/отсутствие. Я разговариваю с ним грубо и весело – тридцать секунд, после чего бросаю трубку.

В пятницу я прибегаю к месту встречи с опозданием в двадцать минут – разгоряченная спешкой и баталией, которую мне пришлось выдержать, чтобы отстоять свою свободу. Как ни странно, Науэль все еще ждет меня.

На улице холодно и слякотно, хочется скорее спрятаться под крышей, и мы снимаем комнату в отеле. Мы накрываемся одеялом и до утра смотрим мультики, меняя кассету за кассетой. Науэль принес большой пакет орехово-фруктовой смеси, и мы хрустим цукатами, сушеными бананами и орехами в сахаре. Какой мультик ни включи, Науэль его уже сто раз видел.

– Сейчас зайцу опять впиздят. Как в каждой серии, а их сто шестьдесят две. Вот это я понимаю, трагический персонаж.

Из-под одеяла торчат его длинные ноги. Носки голубые, с утятами, я уже высказалась на их счет, но Науэль не обратил внимания. В его нелепых носках, джинсах и полосатом свитере он напоминает школьника-переростка. Он не стал укладывать волосы, а просто собрал их в хвост. Если порок и оставляет на людях уродливый отпечаток, к Науэлю он был милосерден. Или же просто пожалел портить такое лицо.

– Тигр, заяц, черепаха – все в одном лесу и примерно одного размера, – комментирует Науэль.

Я фыркаю, растекаясь под одеялом, как воск. Науэль не расспрашивает, что там у меня с зоологом, и я благодарна ему за это, даже если он просто забыл. Он выглядел мрачным вначале, но постепенно развеселился. Он даже смеется над мультиком. Его смех тихий и осторожный – как у человека, который смеется крайне редко. Он никогда не скажет: «Я так рад, что тебя встретил». Или: «Ты мне так близка». Но между нами протягиваются прозрачные нити, скрепляя нас друг с другом. Я думаю: зачем мне секс с кем-то другим, если просто находиться рядом с Науэлем для меня гораздо приятнее?

– Науэль, ты веришь в любовь?

– Нет. Но знаю, что объективно она существует.

Заяц на экране корчит жалобную рожицу. Я задумываюсь о том, что любовь – это нечто стихийное, разрушающее твои предрассудки и не учитывающее твои пожелания. («Помидоры собирать самая пора! – произносит дурашливый голос. – Они уже зеленые!») Порой так захлестнет, что только и остается – барахтаться на поверхности изо всех сил, лишь бы не провалиться в темные глубины. Можно подумать, что я прочла слишком много сентиментальных романов… но я действительно так считаю.

***

В машине я пролистала журнал Психологического сообщества и нашла в нем короткую заметку авторства Эрве. Он задавался вопросом, каким же образом синие таблетки воздействуют на мозг, если в результате совершенно разные люди видят одни и те же цветы. Опрос выявил совпадения даже в таких мелочах, как оттенок листьев и наличие жилок на лепестках. Это было действительно странно и даже жутковато, но помочь нам не могло.

Науэль был не в восторге от того, что пришлось ехать днем, но не хотел терять время, дожидаясь ночи. Его как будто постоянно подгоняло что-то, тревога просачивалась сквозь его кожу, заражая и меня, и к полудню я была на грани истерики. Я даже не решалась спросить, куда мы едем. Говорят, животные способны чувствовать опасность. Мы были усталыми, голодными, заплутавшими, как уличные псы. И да, мы чувствовали опасность, догадывались, что отведенные нам часы истекают. Мы перестали разговаривать, просто слушали музыку (а куда мне деться от нее) до самой темноты, как будто верили, что стена звука способна оградить нас от неприятностей, спрятать от глаз тех, кто нас искал. К вечеру пошел сильный дождь, сократил видимость до двух шагов, покрыл дорогу липкой грязью, и напряжение Науэля вроде бы спало.

Он выбегал из машины до магазинчика и за минуту успел промокнуть до нитки, зато вернулся звякая коктейльными бутылками. Выпив, мы внезапно повеселели. Мы ржали как бараны. Нас смешило все. Меня уже не беспокоило, сколько таблеток принял Науэль, и что он ведет машину, распивая алкогольные напитки. На этот вечер я убедила себя, что он будет жить вечно. Я бы сама не отказалась от парочки пилюль. Мы изображали зверюшек из различных мультиков, и Науэль гордился тем, как хорошо это у него получается. Мы вспомнили все самые глупые фильмы, какие нам только доводилось смотреть, и обсмеяли музыку, которую слушал Науэль.

– Дело не в том, что эти песни глупые! – перекрикивал магнитолу Науэль. – Просто не все достаточно умны для того, чтобы найти в них смысл.

– Да, вот уж задачка – отыскать смысл там, где его нет в помине. Возьмем любую фразу, хотя бы ту, что повторяется сейчас: «Я горячая, как лед; холодная, как огонь». Что за бессмыслица вообще?

– Фраза становится ясной, если вспомнить физиологию. Чрезмерно высокая или низкая температуры вызывают одинаковое ощущение – боль. То есть, когда ощущения слишком сильные, человек теряет способность распознавать их. Эта песня о том, как находишься на пределе и уже не знаешь, что чувствуешь.

– Это как раз то, что со мной происходит, – рассмеялась я. – Я не знаю, что я чувствую, но мне хочется визжать. Только я не уверена, что песня действительно об этом. Теперь я понимаю, почему ты любишь такую музыку. Твои интерпретации гораздо интереснее их убогих текстов.

Науэль потянулся к магнитоле, чтобы поменять кассету (не имею понятия, откуда он взял их; кажется, пара-другая кассет у него всегда были с собой, куда бы он ни направлялся). Плотный, состоящий из ледяных синтетических звуков, вступительный проигрыш привнес прохладу в наше тесное, продымленное моими сигаретами, согретое нашим дыханием пространство. Музыка казалась отчужденной и абстрактной, но зазвучавший затем переливчатый, высокий женский голос источал болезненную эмоциональность, и они смешались, как коктейль, уравняли друг друга. Науэль довольно мурлыкнул.

– Прекрасная песня. Я ощущаю ее запах, цвет, вкус. Под такую и умереть приятно.

Одновременно с его последним словом что-то произошло, я даже не поняла, что именно: сзади стукнуло, звякнуло, затем стекло перед нами треснуло изнутри, покрывшись тонкими, похожими на паутину линиями, расходящимися от отверстия в центре.

– Что… – не успела договорить я, как Науэль с силой надавил мне на голову, пригибая к сиденью.

– Но не прямо же сейчас! – воскликнул он капризным тоном девицы, обнаружившей, что цвет доставленной ей помады не совпадает с оттенком в каталоге.

Я едва разобрала его слова. Вся кровь вдруг прилила к ушам, так что я услышала глухое «пум-пум-пум», а голова стала тяжелой и горячей.

– Науэль, – пискнула я, но ему было не до меня. Он вращал руль так, что машина лишь чудом удерживалась на дорожном полотне, не слетая в канаву вдоль обочины. Снова звон; на меня полетело стекло, волосы взвились в ворвавшемся в салон порыве ветра, и я сползла вниз, с ужасом осознавая, что затылок Науэля отчетливо белеет над сиденьем – беззащитный и заметный.

– Спокойно, – произнес Науэль ровно. – Нам продержаться десять минут, и только.

Продержаться до чего? Машина перемещалась рывками – влево, вправо. Меня основательно приложило головой о дверь, но это была не то чтобы приоритетная проблема сейчас. Кажется, продолжали стрелять, – сложно понять из-за музыки, которая теперь звучала так громко, что причиняла боль ушам. Я потянулась к магнитоле – безотчетное, механическое движение, которое я осознала только после того, как Науэль хлопнул меня по руке – с силой, больно. Я уставилась на него круглыми недоумевающими глазами. Почему-то факт того, что он меня ударил, поразил меня до глубины души, так, что на минуту затмил все прочие переживания.

Наша машина вылетела за поворот, едва не задевая левым боком встречную. Я взвизгнула, ослепленная светом фар.

– Твою мать, ляг ты на пол! – проорал Науэль.

Но когда я не могла наблюдать ничего из происходящего, мне становилось еще страшнее, поэтому я смотрела в окно, сидя на полу и вцепившись в приборную панель судорожно стиснутыми пальцами. Вспышками света мелькали несущиеся на нас фонари, а потом мы точно в грот въехали, кромешная тьма – Науэль выключил фары, и при отсутствии зрительного восприятия меня полностью захватила музыка. Плоть музыки, состоящая из мелодии и голоса певицы, как растворилась, остался только вздрагивающий скелет ритма. В паузе между предыдущей и следующей песней я отчетливо услышала звук выстрела – неожиданно тихий, больше похожий на свист. Стекло не взорвалось, не посыпалось на капот. Я возликовала, что они промазали, а потом до меня дошло, что их больше интересуют наши колеса, чем стекла, поэтому Науэль так и петляет. Перспектива быть схваченной этими людьми пугала меня больше, чем вероятность быть ими убитой, и я ужасно занервничала, но пещерная темнота обещала нам спасение – Науэль ускользал от преследователей. Если, конечно, мы не вылетим с обочины…

Снизу вверх я посмотрела на Науэля. В единственном слабом свете огоньков от магнитолы мне сначала почудилось, что он плачет – глаза блестят, рот приоткрыт. А потом я поняла, что он смеется. Он сошел с ума? Кому в такой ситуации может быть весело? Боковым зрением я различила мерцание впереди и вскоре смогла рассмотреть: дорогу преграждали освещенные серебристым светом металлические ворота, от которых в стороны расходилась высокая каменная стена. Науэль мчался прямо на ворота с непосредственностью человека, уверенного, что и так задержался в этом мире дольше, чем хотелось.

Музыка исчезла, хотя на самом деле это я оглохла, и в беззвучной темноте я наблюдала, как мы приближаемся к тонне стали, которой чьи-то настойчивые руки придали форму переплетающихся цветов и веток. Однако, даже приобретя изысканный вид, плотная жесткая масса не потеряла свою неумолимость. Науэль не снижал скорость. Мне хотелось посмотреть, по-прежнему ли ему весело, но я глаз не могла отвести, завороженная собственной гибелью. Расстояние сокращалось… столкновения было уже не миновать… В последний момент я зажмурила глаза, замечая сквозь ресницы, как посеребренная светом сталь подалась и отодвинулась назад…

Мы вылетели на ярко освещенную аллею. Музыка вернулась, навязчивая и радостная, загрохотала в ушах. Хотя наша машина двигалась очень быстро, я успела заметить одетых в черное людей, высыпавших на дорогу. Загремели выстрелы, частые, как дробь дождя по жестяной крыше, шумные, легко различимые даже сквозь музыку… Я ощутила металл в своем теле, но это было не больше, чем секундной игрой испуганного воображения. Выстрелы не задевали нас. Приподнявшись и, холодея от страха, заглянув за сиденье, я увидела грозди золотых брызг позади нашей машины и тупо подумала: «Опять фейерверки». Потом до меня дошло: стреляют по нашим преследователям. Что происходит?

Добивая тормоза, Науэль резко остановил машину и выпрыгнул из нее с легкостью резинового мячика. Раздался его бешеный крик:

– Вы трупы! ТРУПЫ! – и смех.

Я попыталась открыть дверь со своей стороны, но пальцы меня не слушались. Тогда я неуклюже проползла вдоль сиденья Науэля и выпала на асфальт.

Снаружи было много людей, которые не суетились, но быстро перемещались туда-сюда. Науэль смотрел в ту сторону, откуда мы прибыли. Из его глаз выплескивалось яростное веселье. Я оглянулась: серая машина, вся изрешеченная пулями. Человек в черном пальто выволок водителя, уложил его на дороге. Меня передернуло. Я снова перевела взгляд на Науэля. Вряд ли он чувствовал отвращение, сожаление или грусть. Радость победителя затмевала для него все – он загнал этих людей в ловушку, и теперь они мертвы, неудачники. Я не знала, что сказать и что думать. Боковым зрением я видела толстые стволы деревьев – будто в лесу. И просто спросила:

– Куда мы приехали?

– Домой.

К Науэлю подошел бородатый человек, хлопнул его по плечу.

– Эль, ты не мог обставить свое появление менее помпезно? Рискованно так врываться, ведь мог закончить, как эти, – бородатый показал на изуродованную машину. – Мы догадались, что это ты, лишь по соплям карамельным, которые кроме тебя никто слушать не станет.

– Я не сомневался, что вы меня узнаете, – рассмеялся Науэль. – Людей с недостатком сообразительности здесь не держат.

– Во что опять ввязался? Вот талант попадать в истории.

– Позже, Никалауш. Дьобулус вернулся?

– Час назад.

– Если кто-то остался в живых, прибереги его для меня! – крикнул Науэль, уже отдаляясь.

Бородатый устремил на меня вопрошающий взгляд, но сейчас я при всем своем желании не смогла бы объяснить, кто я. Я бросилась за Науэлем по аллее, без малейшего шанса нагнать его. Словно и не было этих долгих дней, когда он истощал свои последние ресурсы; он мчался словно ребенок или зверенок, не сдерживая себя, просто следуя порыву, перепрыгивая лужи или же, вскидывая брызги, пробегая прямо по ним.

В конце аллеи, отделившись от громадины дома, человек в коричневом костюме направился ему навстречу. Совсем запыхавшись, я перешла на шаг. Фонари светили так ярко, будто звезды опустились к земле, озаряли аллею, выжигая серебряную дорожку среди бархатной темноты парка, больше похожего на лес. Науэль подошел к человеку и тот обнял его, позволяя Науэлю прильнуть всем телом. Человек посмотрел в мою сторону, как будто выжидая, когда я подойду ближе, а потом впился в губы Науэля. Волосы незнакомца были ярко-красными.

В меня точно вонзили длинный шип, и с каждой секундой этого затяжного поцелуя он продвигался глубже. Конечно, порой мне по десятку раз за вечер доводилось наблюдать, как разные люди засовывают языки в рот Науэлю, но ни один из тех поцелуев не был таким самоуверенным, собственническим и привычным. И ни один из них Науэль не встречал так покорно и нетерпеливо. Я замедлила шаг.

– Ты вынул пирсинг из языка, – заметил человек, наконец-то отстранившись от Науэля, и спустя секунду, что-то сообразив, со вздохом добавил: – Жаль.

– Я так скучал, Дьобулус, – простонал Науэль и сгорбился, опуская голову на плечо красноволосого. Тот пропустил унизанные перстнями пальцы сквозь серебристые пряди волос Науэля, крепче прижимая его к себе. Над плечом Науэля он сверлил меня взглядом, и я поняла, что все прежние препятствия исполнению моей мечты о Науэле были ерундой, вот оно – главное и непреодолимое. Эти глаза, слегка раскосые, золотистые, умные и хитрые, как у лисы, излучали неприязнь и испепеляющее презрение, предлагали мне исчезнуть совсем. Вдруг споткнувшись о собственную ногу, я едва не упала.

Незнакомец отвел взгляд.

– Только не засыпай, повиснув на мне, что за привычка. Доберись до кровати, – мягко сказал он Науэлю и, поддерживая, повел его к дому.

Я смотрела им вслед, не решаясь тронуться с места. Фонари за моей спиной гасли один за другим.

7. Крысы и тигры

I am the son and heir

Of a shyness that is criminally vulgar.

The Smiths, “How Soon Is Now?”

Вид за моим окном загораживали узловатые, густо переплетенные ветви, и каждое утро у меня возникало ощущение, что я проснулась в башне посреди дремучего леса. Хоть что-то роднило меня со сказочными принцессами, пусть и с самыми несчастными из них – меня заточили и забыли. Я пыталась утешить себя долгим лежанием в горячей ванне, но не помогло, только кожа сморщилась. Я протоптала тропинки в ворсе ковра, блуждая из угла в угол, но нигде не находила себе места. В комнате лежало несколько книг, и я была бы рада отвлечься на них, но их наполняли лишь кругленькие, ничего для меня не значащие буковки чужого языка. Науэля я видела лишь единожды, вскоре после приезда: он принес мне ужин и стопку его одежды, чтобы я могла хоть во что-то переодеться, однако на вопросы отвечать отказался и поспешил удалиться.

Завершилась ночь, еще одна, а Науэль не соизволил вспомнить обо мне, и я не могла отделаться от мысли, что его отобрали у меня, стоило ему переступить порог этого дома. К вечеру второго дня в одиночном заключении я не то чтобы осмелела, но отчаялась настолько, что решилась выглянуть в коридор. Роскошно мрачные, темно-зеленые с золотом обои вызвали у меня сильное желание юркнуть обратно в свою комнату и съежиться под одеялом, но я заставила себя успокоиться и потопала по коридору мимо множества дверей. За одной из них я увидела громадный зал с выложенным разноцветными мраморными плитами полом. Неужели весь дом принадлежит одному человеку? Утлый домишко Янвеке уместился бы в одном этом зале. Науэль действительно живет здесь? Еще горечи к моей обиде. Когда от тебя скрыли дом размером с пшеничное поле, уже не получится сказать, что от тебя утаили совсем немногое.

Навстречу мне, беззвучно касаясь ступнями мягкого ковра, шел мальчик. Мальчик как мальчик, лет тринадцати, самого обычного вида. Не знаю, чем встреча с ним так поразила меня. А кого я ожидала увидеть здесь? Огнедышащее чудовище? Ребенок явно не счел меня достойным внимания объектом, но мой просящий взгляд все-таки заставил его остановиться и, сунув руки в карманы, посмотреть на меня. Взор холодный, лишенный любопытства и серьезный не по возрасту.

– Привет, – нерешительно сказала я, сомневаясь, что получу понятный мне ответ, однако мальчик ответил на чистом роанском:

– Привет.

У него были длинные, прямые темные волосы, заправленные за уши, и темные, почти черные, глаза. Он походил на кшаанца, но его кожа была менее смуглой. Полукровка?

Я молчала, и мальчик приподнял густые брови: это все?

– Ты не видел Науэля? – спросила я.

– Дальше по коридору. Как спустишься в холл, иди в глубь левого крыла. Найдешь моего брата там.

– Спасибо, – «брата», отметила я механически, но мальчик уже удалился.

Я пошла быстрым шагом, стремясь поскорее добраться до цели. Дважды навстречу мне попались девушки из прислуги (горничные, с ума сойти, горничные), одетые в кремовые блузки с белыми передниками и черные, расширяющиеся книзу юбки. У обеих были длинные волосы, заплетенные в косы. При виде меня девушки приветственно склонили головы. С одной из них я попыталась заговорить, но она не знала моего языка. Еще я видела кота, рыжего, здоровенного и надменного, как лев. Если бы и он замяукал не по-нашему, я бы не удивилась.

Через холл я прокатилась стремительно, как резиновый шарик, втягивая голову в плечи и представляя мрачных мужчин в темных костюмах («вы задержаны, сейчас вы будете подвергнуты пыткам и умрете»). Распахнув прозрачные двойные двери в конце коридора, я выскочила в прохладу и розоватый закатный свет – потолок здесь оказался стеклянным, и я смогла бы увидеть облака, если бы они были сегодня. Почти все пространство обширного зала занимал бассейн с голубой до невероятия водой, и в нем я наконец-то нашла Науэля, степенно рассекающего от бортика к бортику в чем мать родила. Негромко звучала знакомая спокойная песня. Пока Науэль игнорировал меня, перемещаясь туда-сюда энергичными рывками, я пялилась на его белоснежную задницу и размышляла, какие отношения связывают его с Ирис, в чей прозрачный голос я сейчас вслушиваюсь. Науэль снялся в десятке ее клипов, и ходили слухи, что некогда у них был роман, но Науэль на вопросы, касающиеся Ирис, не отвечал, а сама Ирис не давала интервью принципиально.

Когда пялиться надоело, я позвала Науэля, что не вызвало никакой реакции.

– Ты испарился без единого слова, – все равно начала я. – Весьма жестоко, знаешь ли. Я все ждала, когда ты вспомнишь обо мне, а потом поняла, что к тому времени превращусь в скелет.

Проплывая мимо, Науэль недовольно посмотрел на меня. Он был без контактных линз, добавляющих его глазам яркости, и взгляд не оказал должного впечатления.

– Даже если тебе вдруг оказалось решительно не до меня, достаточно было уведомить меня об этом, чтобы я не терзалась разными мыслями, например, что этот рыжий убил тебя и съел.

На развороте Науэль перевернулся в воде, оттолкнувшись ногами от бортика, как это делают профессиональные пловцы, и небрежно бросил:

– Он предпочитает есть меня живьем.

Однозначно не тот ответ, который я хотела бы услышать. Проглотив унылый вздох, я продолжила:

– Дни были так невыносимы, что я едва не сошла с ума. В одной из этих иностранных книг были жуткие картинки. Сплошные привидения.

Резко остановившись, Науэль выбрался на бортик бассейна, предоставляя мне возможность убедиться, насколько он был искренен, когда утверждал, что не терпит волосню нигде, кроме головы. Вежливость не позволяла мне любоваться в открытую, но и от того, что я успела заметить, дух захватывало.

– Из всех голых мужчин, которых я видела, ты самый красивый. И вообще самый красивый.

– Многих ты видела, – буркнул Науэль.

– С тобой мне не состязаться, – несмотря на нелюбезность Науэля, я все равно радовалась ему, как брошенная на обледенелой зимней улице собачка вдруг возвратившемуся хозяину.

Не вытираясь, Науэль натянул на себя джинсы, футболку и поверх нее красно-синюю рубашку с короткими рукавами. Усевшись на шезлонг, он уставился на меня сердитыми глазами.

– Если человек двое суток сидит там, где его оставили, не способный ни развлечь себя, ни решиться выйти, это его проблемы.

– Наверное, – согласилась я, хотя это не в Науэля некий Дьобулус вонзал взгляды, разящие, как кинжалы. – Ты что, выщипал брови?

– Да. Люблю, когда у меня их две.

Науэль поправил штанину, скрывая щиколотку с синей татуировкой в виде металлического браслета с тянущимися от него звеньями цепи. Я считала эту татуировку отвратительной. Раньше у Науэля было несколько тату, и он их свел, а самую дрянную почему-то оставил. Должно быть, ему нравилось представлять ядро, волочащееся за ним, как за каторжником.

– Ты отоспался, я вижу.

– На год вперед, – он действительно посвежел, синева под глазами рассосалась. До меня вдруг дошло, что впервые за долгое время он абсолютно трез.

– А как те, что нас преследовали?

– Мертвы, – бросил Науэль равнодушно.

– И… и что теперь будет?

– Ничего.

Я подвисла от этого ответа, хотя нет ничего удивительного, если тому, кто может позволить себе такой дом, разрешено и пристрелить кого-нибудь.

– Почему их убили?

– Им стоило знать, на чьей территории они стреляют. Здесь для таких уже все приготовлено.

– Да кто вообще этот Дьобулус?! Он иностранец?

– Да, он ровеннец.

– Чем он занимается?

– Спроси у него, – посоветовал Науэль на полном серьезе и, как будто бы немного стесняясь, надел очки – тонкие, в платиновой оправе.

Я впервые видела Науэля в очках и, разглядывая его, решила, что они ему идут, отвлекая от колючего взгляда и тем самым смягчая его лицо. Предложению расспросить Дьобулуса я не вняла – нет, спасибо, лучше я укушу себя за задницу, чем заговорю с этим жутким типом.

– Когда мы уедем из этого дома?

– Не знаю, – Науэль выжал волосы. – Через день, неделю, две.

Я столь откровенно пала духом, что даже нечуткий Науэль это заметил.

– Тебе что-то не нравится?

Что ты. Убийственное гостеприимство.

– Такое ощущение, что мне здесь не рады.

Науэль пожал плечами, словно говоря: «Вот уж проблема».

В моем животе протяжно заурчало, и, раз уж он не счел нужным промолчать, я тоже не стала сдерживаться:

– Еще немного, и я даже тебя начну воспринимать как потенциальный обед. Серьезно, я сейчас упаду в голодный обморок. У меня было несколько овсяных печений в кармане, но это все. И сигареты кончились…

– Завтрак в десять, обед в два, ужин в семь – как раз скоро. Столовая на первом этаже.

– Я не знала об этом.

Науэль покосился на меня.

– Ты уже отругал меня, – заранее перебила я. – Достаточно.

– Ладно. Я тебя провожу. Идем.

– А ты снабдишь меня сигаретами?

– Я буду чувствовать себя как твой дилер.

– Твои проблемы. Я страдаю. Ты понимаешь?

Науэль тяжело вздохнул, направляясь к выходу, и я поняла, что таки его продавила.

– Мальчик, которого я видела в коридоре, почему-то назвал тебя братом, – сказала я, семеня за ним.

– Вероятно, это потому, что он и есть мой брат.

– Чего? – я растерянно рассмеялась, но Науэль и не думал шутить. – Да вы совсем не похожи! Или вы братья только наполовину? У вас одна мать?

Науэль посмотрел на меня с презрением.

– Мать Микеля мертва. Мне с моей повезло меньше.

Я оторопела на секунду.

– А кто его отец? Если это дом Дьобулуса… Дьобулус, верно?

– Можно так сказать.

– Тогда… – я почувствовала, что у меня округляются глаза. В тысячный раз неприятно вспомнилось, как длинный розовый язык Дьобулуса проскользнул в рот Науэля. – Если Микель тебе брат… кем тебе приходится Дьобулус?

– Дьобулус это Дьобулус, Дьобулусом он мне и приходится, – заявил Науэль таким тоном, как будто это все объясняло, и на том наш разговор прервался – мы как раз дошли до столовой, где я онемела от потрясения.

Столовая было ничего себе, всего-то с треть стадиона размером. Кажется, я начинала привыкать к превышающим мечты габаритам этого дома. Меж неплотно сдвинутых алых занавесей виднелись лохматые сосны. Приглушенный свет был мягким и теплым, создавал ощущение уюта, и мне бы даже понравилось здесь, если бы не красноволосый хозяин дома, восседающий во главе стола с видом самопровозглашенного божка.

Сегодня Дьобулус был одет в белоснежную рубашку и жилет цвета топленого молока и выглядел одновременно старомодно, элегантно и расслабленно. Он улыбнулся Науэлю до приторности ласково, а на меня посмотрел с неприятным удивлением, пошевелив губами в беззвучном: «Ах, снова эта». Ну да, конечно – единожды представ его взгляду, после мне следовало сгинуть в темном углу, как мышь. Впрочем, я не сомневалась: на столь легкое избавление от меня он не рассчитывал и все это время помнил обо мне очень хорошо, даже лучше, чем нужно. Строгим голосом приказав себе сохранять спокойствие (или хотя бы его видимость), я вежливо поздоровалась и села на выдвинутый Науэлем стул.

Науэль обогнул стол, усаживаясь далеко от меня, и, в ожидании, когда подадут ужин, я спрятала под стол дрожащие руки. «Убийца», – мелькнуло у меня в голове. Этот человек или хотя бы работающие на него люди. Дьобулус беспричинно разразился широкой улыбкой, и я заметила бриллиант, вмонтированный в его левый клык, что произвело на меня отталкивающее впечатление. «Он что, мафиози? А я сижу с ним за одним столом, – подумала я и вдруг испугалась, опаленная опасением, что Дьобулус догадывается о моих мыслях. В ту же секунду я отчетливо услышала его смешок и ощутила, как он прожигает мою щеку взглядом своих рыжих, с бесноватыми огоньками, глаз. Мои ступни зачесались, намекая, что самое время драпать. Заставив себя повернуть голову к Дьобулусу, я обнаружила, что на самом деле он не смотрит в мою сторону. Показалось…

Науэль протянул руку, и Дьобулус опустил на нее свою. Когда их пальцы сплелись, по моему позвоночнику пробежал разряд – будь я кошкой, вся шерсть встала бы дыбом. Микель брат Науэля, Дьобулус – отец Микеля, а для Науэля Дьобулус… любовник и… просто Дьобулус? Очень интересные семейные отношения.

Я вздрогнула, когда передо мной поставили тарелку. Стоило выпустить Дьобулуса из поля зрения, как снова возникло ощущение, что он сжигает меня взглядом, но я сделала вид, что мне все равно. Девушки, прислуживающие за столом, двигались бесшумно и плавно, как будто под этими длинными юбками у них были не ноги, а что-то другое. Я бы никогда не смогла привыкнуть к прислуге в доме. Хотя чего я, какая мне прислуга? Если подумать, я просто нищая. Все, что у меня есть – это одежда на мне. Да и та принадлежит Науэлю.

Подошедший Микель напугал меня сидящей у него на плече крысой и так же, как Науэль, занял место рядом с Дьобулусом, бесстрастно извинившись за опоздание. Непроницаемая невозмутимость этого мальчика не производила впечатление нормальной или обычной. Как и Дьобулус, Микель не мог похвастаться высоким ростом и был той неопределенной комплекции, что в будущем с равным успехом могла обернуться мускулистостью или полнотой, в отличие от изящного Дьобулуса и откровенно истощенного Науэля. Я уловила ускользающее, не объяснимое словами сходство этой троицы, единение между ними, заставившее меня назвать их семьей, но по-прежнему не различала признаков родства.

Дьобулус с видимым удовольствием звякнул ножом о тарелку и неожиданно заговорил со мной, довольно-таки ехидным тоном. В его речи сильно проступал ровеннский акцент, который я не заметила раньше.

– Чтобы избавить тебя от незапланированных мною терзаний, объясняю, что биологически ни один из них не является мне родней. Как же получилось, что мы собрались вместе? Науэля я когда-то подобрал на улице – словно бродячего котенка.

Я покосилась на Науэля. Он скучающе ковырялся в тарелке, как будто не его только что сравнили с бездомным котенком.

– Что же касается Микеля, – продолжал Дьобулус, – то его я взял к себе после того, как убил его родителей.

Я окаменела. Микель скормил крысе кусочек из своей тарелки. Сказанное Дьобулусом не поразило его и не задело.

– Впрочем, все это неважно. Кровь – это, в сущности, плазма, красные кровяные клетки, белые кровяные клетки. Я не стану отрицать ее ритуальную ценность, но в отношениях она мало что определяет, – завершил Дьобулус и приступил к еде.

Я все еще не могла выйти из ступора.

– Я не голоден, – капризно протянул Науэль, и Дьобулус что-то сказал ему по-ровеннски. – Я вовсе не падаю в обмороки, – возразил Науэль. – Тот раз был единственным!

Я попробовала кусочек. Блюдо было непривычным, но приятным на вкус. Дьобулус продолжал увещевать Науэля.

– Ну и что, у меня всегда анемия. Она мне никак не мешает. Это моя анемия и я ее люблю. Как-то же я дожил до своих лет. И без тебя бы дожил, – неуверенно возразил Науэль следующей реплике Дьобулуса.

Когда Дьобулус обращался к Науэлю, его тихий, прохладный, как металл, голос оборачивался бархатом. Прислушиваясь к их лишь наполовину понятному мне разговору, я забывала есть. То, как Дьобулус встретил меня, походило на поведение ревнивого ребенка, но сейчас он больше напоминал заботливого отца, переживающего из-за неверных гастрономических пристрастий своего неразумного сыночка, не видящего смысла в поглощении чего-либо, что не обладает наркотическим эффектом или приторно-сладким вкусом. Науэль отбрыкивался, но вяло. То, что говорил ему Дьобулус, вряд ли было так уж интересно, но я, дорожа каждой песчинкой информации о Науэле, умирала от досады, что не знаю по-ровеннски ни слова.

Затем Дьобулус заговорил с Микелем (тот отвечал ему на том же языке, но немного неуклюже и иногда с заметными паузами между словами) и словно бы забыл о моем существовании. Однако когда девушки принесли десерт, он произнес, глядя мимо меня и растягивая слова в омерзительной напыщенной манере:

– Я всегда нанимаю прислугу на родине. Рованские женщины полны грации и достоинства. В местных женщинах этого нет. У них вечно суетливо-настороженный взгляд, словно они что-то украли и боятся, что поймают. Эль, ты умудрился найти одну приличную, хотя я не понимаю, как тебе удалось. Она актриса, кажется?

– Певица, – Науэль всыпал в кофе столько сахара, что темная жидкость через край хлынула на блюдце.

– Точно, – Дьобулус отпил из своей чашки крошечный глоточек.

Я послала Науэлю хмурый взгляд – вот видишь, этот гад меня терроризирует! Науэль меня проигнорировал, но по тому, как он приподнял брови, я поняла, что выпад Дьобулуса не остался им незамеченным. Я все еще надеялась на его поддержку, но он только молча отломил ложкой кусочек шоколадного кекса. Под очередным взглядом Дьобулуса я ощутила жжение на щеке, будто в меня вцепилось агрессивное насекомое. Стоило мне уставиться в ответ, Дьобулус отвел свои злые глаза. Да, в состязании по мотанию нервов мне было сложно с ним тягаться, особенно на его территории.

– Науэль, – позвала я, покидая столовую, но возле Науэля мгновенно возник Дьобулус и что-то сказал ему, сверкая бриллиантовым зубом. Науэль рассмеялся.

Я позвала снова, уже шепотом, не дождалась ответа и бежала – с опущенной головой и ощущением предательства.

Остаток дня, изнемогая от одиночества в своей комнате, я забрасывала себя вопросами без ответов. Почему Науэль не защитил меня? Он всегда вступался, даже если кто-то просто разговаривал со мной пренебрежительно. За что Дьобулус на меня взъелся? Это же нелепо – какую опасность я представляю для их отношений, если Науэль едва смотрит в мою сторону? И, гори все синим пламенем, что за певица? Ирис? Не выключая свет, я забралась под одеяло. Дом, Дьобулус, брат, ровеннский язык, который для Науэля, похоже, уже как родной – ни о чем из этого списка Науэль не упоминал и словом. Хотя что вообще рассказывал мне о себе человек, который знает обо мне все? Мы не заключали договор о взаимной откровенности, но я почему-то почувствовала себя обманутой, как будто в то время, когда я была ему другом, он мне не был.

Ладно. Он хотя бы принес мне сигареты.

Весь следующий день я провела размокая в ванной, вновь испытывая муки голода и с глупым упорством ожидая, когда же Науэль придет ко мне и объявит, что пора нам валить из этого злого дома. Мы же ведем расследование, и при чем тут Дьобулус, с которым мы только теряем время, когда должны искать парня, обрекающего на гибель всех психиатров в радиусе пяти тысяч километров!

Науэль не пришел. Ночью мне приснился сон, о котором я смогла вспомнить только то, что он был дрянной, и меня в нем, кажется, резали. Я решила не придавать значения тому обстоятельству, что дурные сны, полные злоключений, снились мне уже третью ночь подряд.

Утром следующего дня, когда я выползла к завтраку, Науэль едва кивнул мне, Микель поздоровался отчужденно-вежливо, а Дьобулус проигнорировал. Я была расплющена и не издала даже писка. Я ни в чем не нуждалась, просто чувствовала себя несчастной, пока они обсуждали планы на предстоящий день, ни один из которых, разумеется, не включал меня.

В тот же день мое душевное равновесие окончательно расшатала одна из крыс Микеля, неожиданно выбежав из-под кресла, на котором я сидела. Я взвизгнула. Проходивший мимо Науэль заглянул в комнату, увидел причину моего испуга, издал протяжный стон и удалился. Рассерженная на него, я минут десять просидела, не решаясь спустить ноги и наблюдая, как крыса лапками трет себе щеки. Пока я изнемогала от страха, гадкое животное едва ли замечало мое существование. Потом пришел Микель и нежно (кто бы знал, что он так умеет) проворковал:

– Нашлась, красотка.

Склонившись над крысой, он протянул ей руку, чтобы она по рукаву забралась ему на плечо. «Держал бы хомячков», – подумала я. С шастающими по дому хомячками я еще смогла бы сохранить рассудок, но крысы… сотня проклятых крыс!

Еще через день, слоняясь по дому в смутной надежде на чье-нибудь милосердие, совершенно одуревшая от тоски и тотального безделья, я нашла журнал на роанском языке, показавшийся мне родным до слез. Я украла журнал и прочла его восемь раз. Из журнала я узнала, что: дождь либо будет, либо нет, и так же с похолоданием; обувь с длинными носами в этом сезоне категорически не актуальна; известная актриса назвала имя отца своего внебрачного ребенка – им оказался известный актер. И самое главное: дело Эрве не продвинулось ни на миллиметр, а Науэль числится пропавшим без вести.

Часы продолжали утекать в пустоту, слагаясь в сутки. Курение утоляло мою жажду никотина, но и только. Днем меня мучил Дьобулус, ночью терзали кошмары, и таким образом я лишилась покоя полностью. Науэль был так бодр и весел, каким я не видела его очень давно или вообще никогда. Он плавал в бассейне, гулял в парке, до изнеможения тренировался в спортзале, слушал музыку, висел на телефоне, часами болтал по-ровеннски с Дьобулусом, уничтожал тонны печенья, читал приключенческие книги для подростков и играл с Микелем в странные игры, обязательной составляющей которых была беготня по всему дому с игрушечными пистолетами (я обомлела, когда в шаге от меня приземлился Науэль, и следом Микель, пролетевшие шесть метров с площадки второго этажа).

У Науэля возник план снести стену между его комнатой и гардеробной, перенести гардеробную в следующую комнату, а в освободившемся пространстве спальни расставить стеллажи для его книг и пластинок.

Кот, который даже Дьобулуса считал равным себе, а остальных и вовсе ставил не выше бесполезных домашних питомцев, по странной причуде загадочной звериной души испытывал к Науэлю нежность. Но этому чувству не суждено было развернуться, потому что все, что ощущал Науэль по отношению к коту – это острую аллергическую реакцию, и при первой попытке кота потереться о ноги отправлял его прочь от себя хорошим пинком («Паршивая скотина, я уже весь в волдырях из-за тебя!»).

Моей комнате, которую я воспринимала как камеру одиночного заключения, я отдала всю оставшуюся у меня ненависть, хотя Дьобулус уже успел урвать себе самый большой кусок. Он был везде, где я не хотела его видеть, то есть практически повсюду, и при каждой моей попытке приблизиться к Науэлю моментально оказывался между нами, если только не был в тот момент отвлечен на Микеля, но тогда куда-то пропадал Науэль. Иногда Дьобулус отправлялся по своим темным делишкам – на день или два, и тогда я наконец-то вздыхала свободно и начинала штурмовать Науэля, который мои попытки заговорить не то чтобы игнорировал, скорее не воспринимал их совсем, как будто я была не более чем призраком, пытающимся достучаться до него из параллельного мира.

Однажды утром меня разбудили по-настоящему ужасные звуки, доносящиеся с верхнего этажа. Я села на кровати, уверенная, что мы все погибнем, и тут до меня дошло, что кто-то играет на рояле, вернее, бьет по клавишам и громыхает аккордами с экспрессией, не способной уместиться в рамки классической манеры исполнения или хотя бы здравомыслия. Немного успокоившись, я предположила, что это Микель, адаптирующий классические произведения к своим вкусам (он предпочитал слушать музыку настолько тяжелую, что Науэля можно было бы пытать ею).

Так оно и оказалось. На самом деле, Микель музицировал часто, но обычно в отдаленном от жилых комнат музыкальном зале, где была лучшая звукоизоляция и инструмент потише. Большой же раздолбанный рояль на третьем этаже предназначался исключительно для его «диких сессий». Несколько раз его учитель музыки, сухонький старичок, оставался на обед (днем к Микелю приходили и другие учителя, но они отбывали сразу после занятий). Ругал учитель Микеля или хвалил, Микель выслушивал его с одинаковым хладнокровием и был неизменно вежлив. Еще приходила подружка Микеля, Анник – девочка столь же тихая, сколь и бесцветная.

Во время обеда, наблюдая, как Дьобулус почтительно разговаривает с престарелым учителем или по-отечески беседует с Анник, не прибегая к ровеннской тарабарщине и даже не слишком коверкая роанский, я почти начинала верить, что этот человек может быть приятным. Однако стоило мне расслабиться, как Дьобулус вгрызался в меня своим проникающим, как ножевое ранение, взглядом убийцы или отпускал замечание, безобидное для всех, но меня кусающее, словно оса. Как-то, заполучив Науэля на целых три минуты, я рассказала ему, какую сильную антипатию Дьобулус вызывает у меня.

– Как он может тебе не нравиться, если ты совсем его не знаешь? – удивился Науэль.

Я ответила, что со мной он отвратителен и мне этого достаточно.

– Он может быть каким угодно, – возразил Науэль, ускользая от меня.

Дьобулус и был каким угодно – с остальными. Ко мне он всегда оставался повернут темной гранью. Я не могла понять, что он за человек, и это дезадаптировало и усиливало мой дискомфорт с ним. Мысли о нем преследовали меня, так что я не могла отделаться от него, даже когда он не маячил перед глазами. У него было специальное лицо для каждого и для любой ситуации. Он мог казаться заботливым, язвительным, элегантным, чутким, вульгарным, раздраженным, понимающим, ехидным, внимательным, эгоистичным, щедрым, самовлюбленным, расслабленным, собранным и настороженным – и все это в течение нескольких минут. Его настроения, выражения его лица, интонации перетекали из одного в другое со стремительностью шарика ртути. Иногда он был просто смешон, с его выхолощенным видом, державными манерами и бриллиантом в зубе, а в следующий момент бросал на меня один ленивый короткий взгляд – и мороз пробегал по коже. Он был хищным, как лис, и пластичным, как белка. Я боялась его как чего-то непонятного, неподконтрольного и всемогущего, хоть и пыталась объяснить себе, что уж кем-кем, а всемогущим Дьобулус точно не является, а то уже сделал бы себе рост повыше.

Я совсем было решилась допросить Науэля касательно мутной личности хозяина особняка, но, шагнув к нему в гостиную, обнаружила, что он опять намертво приклеился к телефонной трубке. Не прерывая разговор, Науэль отмахнулся от меня. Его голос звучал нежно и весело. С кем это он? Меня поражало, какому количеству людей он звонил, и как часто звонили ему.

Одевшись, я вышла на улицу, где пробродила несколько часов, держась поближе к дому и с ужасом всматриваясь в бреши между деревьями – не мелькнут ли черные пальто телохранителей Дьобулуса. Я старалась отогнать от себя мрачные мысли, но они неотступно преследовали меня по протоптанным в мокрой земле тропинкам, не отстали, даже когда начался дождь. По возвращению в дом я заглянула в гостиную к Науэлю. Он все еще разговаривал.

– Милая, – мурлыкал он в трубку, – просто вышвырни его прочь, он тебя не заслуживает.

Затем он прервал разговор, взял меня за плечи и вытолкал за дверь.

Очень расстроенная, я направилась поискать сочувствия у его младшего братца – его комната как раз располагалась неподалеку от моей. Опасливо осмотревшись на случай свободно гуляющих крыс, я села на пол рядом с Микелем и начала смотреть, как он играет в видеоигру.

– Это интересно? – спросила я, наблюдая, как слепленный из квадратиков человечек удирает от неподдающейся идентификации фигуры.

– Попробуй, – предложил Микель.

– Нет, спасибо. Науэль тоже играет в эти игры?

– Редко. У него плохо получается, а он страшно бесится, когда проигрывает.

Микель мне нравился, несмотря на вечных крысиных компаньонов – как раз сейчас одна из его серых подруг сидела у него на плече. Он хотя бы не избегал меня, отвечал, когда я к нему обращалась, и вообще не демонстрировал ко мне враждебности. Впрочем, и симпатии тоже. С другой стороны, у него вообще было не очень с выражением чувств. Поглядывая на его профиль, невозмутимый, как у статуи, я гадала, что может скрываться за его сдержанностью. Дьобулус относился к нему по-доброму: позволял ему включать музыку, больше похожую на скрежет пилы или шум забиваемых свай, отстаивал перед учителем музыки его своеобразную манеру игры на рояле («Как бы то ни было, это впечатляет, признайте»), был всегда приветлив с его подружкой Анник. Я часто видела, как Дьобулус с серьезным внимательным лицом выслушивает рассказ Микеля о новой игре, или пластинке, или новой композиции, разученной на фортепьяно. При всей моей неприязни к Дьобулусу я не могла отрицать тот факт, что он искренне привязан к Микелю. Но Дьобулус был личностью крайне сомнительной, и жизнь Микеля с ним не могла быть нормальной.

– Долго ты живешь здесь? – спросила я.

– Два с половиной года, – ответил Микель, не отрывая взгляда от экрана телевизора и продолжая нажимать на кнопки.

– То, что Дьобулус сказал о твоих родителях, это правда?

– Да.

Я молчала минут пять. Потом спросила:

– Как ты пережил это?

– Я не любил их.

– Но это же были твои родители.

– Но я не любил их.

Мне требовалось много времени, чтобы это осмыслить, так что я решила обдумать все позже, а пока что сидела и шмыгала носом, собираясь с духом задать следующий вопрос:

– Ты не чувствуешь себя несчастным в этом доме?

Микель наконец-то повернул ко мне голову. Внешность у него была самая обычная, не красавчик, в отличие от Науэля или даже Дьобулуса, но зато он обладал длинными чернильно-черными ресницами, отражающимися в темных радужных оболочках.

– Нет. Принести тебе салфетку? У тебя слезы текут.

Хорошо, что Микель был не из тех, кто станет расспрашивать, почему ты плачешь. Что бы я ответила? «Да просто так, от растерянности».

– Принеси мне пачку салфеток. И фломастер.

Усевшись за аккуратный письменный стол Микеля (крысы скреблись в своих клетках, но у меня были и лучшие поводы для нервного срыва), я написала на нескольких салфетках: «Когда мы уедем отсюда?» Подумав, расплывающимися буквами накарябала на предпоследней: «Остриги волосы, а то так и будут узнавать на улицах». И, еще немного подумав (надеюсь, он не обидится, хотя что с того), на последней вывела: «Ты урод».

– Где его комната?

– В конце коридора.

На пути в логово Науэля я бы с удовольствием послушала отважный стук моих каблуков. К сожалению, обуви на мне не было, а изобразить решительную походку, шагая в носках по мягкому ковру, довольно проблематично.

Прежде чем распахнуть дверь, я сначала прижалась к ней ухом и прислушалась. Тишина, никого внутри. Я повернула дверную ручку…

По комнате Науэля не представлялось возможным установить, человек какого возраста и пола в ней живет, и, может быть, поэтому она производила странное впечатление. Я вдруг оробела, стоя на пороге. Его территория… личное пространство. Комната была завалена множеством вещей, никакого аскетичного порядка, столь любимого младшим братом. Одну стену почти полностью занимал книжный стеллаж, рядом с ним находилась дверь, ведущая в ванную. Не уместившиеся на полках книги, пластинки и журналы громоздились по всем плоскостям, даже на полу. Пройдя в глубь комнаты, я вдруг заметила кого-то и дернулась от неожиданности.

На громадном плакате красовалась Ирис – в полный рост и в практически натуральном размере. Изящно наклонившись и демонстрируя будоражащую ложбинку в декольте, Ирис завязывала длинные тесемки красной босоножки, крест-накрест оплетающие ее стройную ногу до самого колена. На ней было короткое платье цвета салата, с вышитой на уровне бедра красной божьей коровкой. В золотистых волосах вспыхивал свет. Глядя в камеру, Ирис улыбалась лучезарной улыбкой, способной осветить самые темные уголки этого мрачного мира, и я испытала болезненный укус зависти. Почему некоторые девушки длинноногие и легкие, с кожей нежной, как сливочное масло, и сияющими прекрасными глазами, а некоторые невысокие, склонные к полноте и совершенно невыразительные, как я? Я отвела взгляд. Науэль виделся с ней… прикасался к ней. Возможно, спал с ней. Об этой певице упоминал Дьобулус? В горле встал горький ком.

Я перешла к столу и посмотрела на заглавие книги, лежащей кверху обложкой. «Основы журналистики». Зачем это ему? Стопка комиксов, детская книжка с картинками, любовный роман, ха-ха (интересно, смогу ли я теперь шантажом заставить его жениться на мне?). Хотя вряд ли получится шантажировать девчачьими книжками парня, собравшего такую коллекцию кукол. Я знала, как бы он объяснил мне, зачем они ему: «Они красивые». В этом-то и проблема. Его всегда тянуло только к красивому. Я покосилась на Ирис.

Стопочка бумаг с чем-то, напоминающим тестовое задание (а, б, в), но я ничего не поняла, так как текст был на ровеннском. Несколько не разлинованных листов, покрытых сползающими вниз строчками (опять-таки, ровеннский, не прочесть). Мелкие, угловатые, какие-то половинчатые буквы. Это почерк Науэля? Фантики от леденцов, заполняющих круглый аквариум. Пачка сигарет, судя по потертостям, вскрытая очень давно, но почти полная. Косметические средства, хаотично сваленные между книг, бумаг и кукол. Я взяла верхнюю из стопки еще не распечатанных пластинок. Она называлась «Кровь как лимонад». Название мне не понравилось – после кровопролития, увиденного мною в реальной жизни, я сочла подобное сравнение дурным тоном.

Я разложила салфетки на полках, на диване, на столе. Одну («Постригись!») я оставила на его подушке, просунув под одеяло. Уходя, я заметила на двери доску с разметкой, ощетинившуюся дротиками с воинственно-красным оперением.

После ужина, возвратившись в свою отшельническую пещеру, я обнаружила на подушке салфетку со словами «Ты урод». «Ты» было зачеркнуто и сверху фиолетовым карандашом для глаз надписано: «Я». Тем же карандашом Науэль подчеркнул слово «урод» несколько раз. Я порвала салфетку на мелкие кусочки и в комнате Науэля, снова пустующей, вытряхнула их на ковер.

Проснувшись утром с мокрыми после очередного кошмара глазами, я увидела, что Науэль приходил, пока я спала, и разложил на моем одеяле салфетки «Когда мы уедем отсюда?», свернув их в голубей. Встретив Науэля в коридоре, я похлопала его остроумию. Он поклонился мне до пола, умудрившись при этом не расплескать кофе из чашки, которую держал в руке.

Все еще размышляя над странным чувством юмора Науэля, я слонялась по дому, когда свет из приоткрытой двери позвал меня, как мотылька, также, как мотыльку, не суля ничего хорошего. Я вошла в комнату крадучись в соответствии с новоприобретенной привычкой таиться. Дьобулус сидел на узком, обтянутом сиреневым шелком, диване и читал книгу. Положив голову на его колени и, как эмбрион, поджав ноги, безмятежно спал Науэль.

Дьобулус не поднял головы, продолжая читать, а я встала, глядя на них и чувствуя, как от моего сердца медленно откалываются куски. Науэль выглядел умиротворенным и довольным. Я не должна была расстраиваться, но именно это и терзало меня: Науэль был счастлив рядом с Дьобулусом. Науэль улыбался ему, всегда был готов поговорить с ним, дотрагивался до него и позволял ему прикасаться к себе. С Дьобулусом он не был холодным, замкнутым и колючим. Науэль любил этого зловещего типа – чувство, которое он никогда не демонстрировал по отношению ко мне.

Вдруг я осознала, что Дьобулус отвлекся от книги и смотрит на меня своими золотистыми, как у тигра, глазами. Наши взгляды встретились, и он улыбнулся с нескрываемым презрением.

– За что вы так со мной? – спросила я. Глаза щипало. Хотя я старалась не моргать, голос выдал меня, прозвучав хрипло. – Я ничего вам не сделала. Вы даже не можете ревновать его ко мне, потому что я для него никто.

Дьобулус прищурился. Задержав дыхание, я ждала хотя бы намека, что он способен испытать сочувствие ко мне, посмотреть на меня без пренебрежения.

– В этом все и дело, – проговорил Дьобулус, обсасывая каждое слово, как ледышку. – Это твоя проблема. Ты никто. Вообще. По жизни.

У меня просто не было слов (на самом деле, были, но ни одно из них не прозвучало бы убедительно), поэтому я развернулась и ушла. Дрожащие ноги привели меня в какую-то комнату, где я обессиленно опустилась на диван. Не прошло и тридцати секунд, как заявился рыжий котище, столь же высокомерный, как его хозяин. Приблизившись, он задрал голову, посмотрел на меня как на дерьмо и напряг лапы для прыжка. Я суетливо встала. Кот вспрыгнул на мое место, снова напоминая мне Дьобулуса – ведь диван был таким длинным, а я занимала лишь малую его часть, но он желал лишить меня и моей скудной доли.

В хмыканье вдруг возникшего в комнате Науэля сквозило раздражение.

– Что опять со мной не так? – спросила я с тихим отчаяньем.

– Тебя согнал с дивана кот!

– Но он такой нахальный, – беспомощно призналась я, и Науэль внезапно впал в ярость.

– Это всего лишь кот! Если ты с паршивым котом совладать не способна, с кем в этом мире ты можешь справиться? Да это ты должна стряхивать его с дивана!

Я нервно облизала губы, глядя на Науэля с немым удивлением.

– Чем меньше ты ему сопротивляешься, тем больше он тебя презирает, – процедил Науэль, страшно сверкая очками. Грубо схватив кота поперек туловища, он вышел с ним из комнаты. Лапы кота жалобно болтались, но это зрелище не принесло мне удовлетворения.

«Что же мне делать? – думала я, засыпая той ночью. – Почему мною все так недовольны?»

Очередной кошмарный сон начался с ощущения тепла. В отличие от предыдущих, он был очень четким и реалистичным, настолько, что, погрузившись в него, я приняла его за реальность. Я лежала на животе, чувствовала, как солнце жжет спину, слышала пульсацию крови в ушах. Потом я поняла, что это не жжение солнца, это боль, а пульсация сердца – близящийся топот чьих-то ног. Мне стало страшно. Я встала, что удалось мне с трудом, и солнечный свет ударил в глаза, ослепляя меня. У меня не было сил для бега, и я пошла прочь. Что-то текло по лицу. Я провела по щекам и увидела кровь на ладонях. Посмотрела на себя. Это было не мое тело, и оно кровоточило. Бездумный, подчиняющий всю меня ужас выплеснулся из глубин моего существа, и я все-таки побежала. Но меня нагоняли, и вот они уже рядом. «Не оборачивайся», – сказала я себе и, замерев, втянула голову в плечи.

Длинный клинок рассек мой череп, и я проснулась, слыша собственный крик. Было пять часов утра. Подушка под щекой намокла от слез, голова действительно раскалывалась надвое, и потоки холодного воздуха, вливающиеся в форточку, были как благословение для моего раскаленного лба. Что происходит со мной? Мне вдруг припомнилась моя галлюцинация – отрезанная рука на земле. Не оставляло ощущение, что в ту ночь нечто жуткое высвободилось в моей голове и с тех пор не желает угомониться… Нет ли здесь вины самокруток Фейерверка?

В отдалении грохотал гром, о стекло разбивались капли дождя. Я долго лежала без движения, но к завтраку все-таки выбралась в столовую, где Науэль изливал свое негодование касательно того, что хочет подстричься, но не может дозвониться Эрелю.

– Почему бы не позвать кого-то другого? – предложила я, когда почувствовала, что, если он не прекратит сию же минуту, у меня глаз начнет дергаться.

– Это терять девственность можно с кем попало, – зашипел на меня Науэль (после эпизода с котом он потерял всякую гуманность в обращении со мной). – Даже если не понравится, так с тебя не убудет. А доверять свои волосы можно только стопроцентному профессионалу.

Микель взглянул на Науэля с легким недоумением и положил сыр на гренок.

– Не слушай его, Микель, – сказал Дьобулус. – Он несчастный человек и не понимает, что говорит.

Науэль вспыхнул, но ограничился тем, что шумно бросил ложку на стол и угрюмо молчал до конца завтрака.

Ближе к вечеру Эрель все-таки появился в доме Дьобулуса и привез с собой золотистое сияние довольного собой человека и цветочное благоухание – к несчастью для аллергичного Науэля. К его приезду Науэль нацепил свои линзы, потому что очков он стеснялся, что я считала довольно глупым для человека двадцати шести лет от роду. А Эрель ничего не стеснялся и был из тех, кто везде чувствует себя вольготно. Пожимая руку хозяину дома, он скорчил мордашку навроде «какие люди, вот это да», что вызвало у Дьобулуса ироничную улыбку.

Я обрадовалась Эрелю больше обычного, хотя и так всегда была ему рада. Он поцеловал Науэля и обнял меня, удивившись:

– Кожа да кости.

Льстивое преувеличение, как обычно. Я улыбнулась, рассматривая его. На нем были светлые джинсы и белая рубашка с крупными красно-розовыми цветами. На левом запястье блестели и звенели его обязательные браслеты в виде тонких золотистых колец. Волнистые волосы Эреля стали длиннее и, свежеокрашенные, ярко золотились. Высокий красавчик, внешне он походил на Науэля, и вместе с тем, добродушный, смешливый и солнечный, по характеру был его полной противоположностью.

– Отлично выглядишь, – сказала я.

– Отдайся в мои нежные руки, дитя мое, и после я скажу тебе то же самое, – сверкнул улыбкой Эрель.

Я подумала, что, каким бы пакостным ни был Науэль сам по себе, в его лучших друзьях с избытком хватало добросердечия, как будто Науэль отбирал их в компенсацию собственных недостатков. Сейчас мне отчаянно хотелось погреться возле кого-то простого и понятного, щедро источающего тепло.

Проследовав за ними, я присела на низенький пуфик в углу комнаты, наблюдая, как Эрель разбирает свой чемоданчик, попутно делясь последними новостями. Он начал с хороших:

– Саммеке двинул своему бугаю в глаз.

– Вот как, – в зеркале, отражающем сидящего на вращающемся стуле Науэля, я увидела, как Науэль вздернул бровь. – Свершилось. Надеюсь, удар был хорошим?

– Удар был никаким, но то, что он не бросился сразу извиняться, уже радует. Зацени сам факт – Саммеке смог кого-то ударить. Похоже, твои регулярные мозгопромывательные сессии все-таки оказали эффект.

– Если так, то я восхищаюсь собой. Что дальше? Не говори мне, что позже Саммеке все-таки попросил прощения, будто последний кретин.

– Нет-нет, он был и остается на высоте. Тот, конечно, вознамерился выдать обратку в пятикратном объеме, но тут на него все накинулись и выпроводили вон. Тысячу лет не наблюдал среди наших такого единодушия. Теперь Саммеке заявляет, что не намерен брать эту скотину обратно. Ты бы посмотрел на него, когда он говорил мне об этом. Неумолим, глаза холодны, как топазы.

– Один его глаз, ты хотел сказать?

– Ну да. Не то чтобы с этой его челкой мы когда-либо видим второй. В общем, это был потрясающий момент. Жаль, что ты пропустил.

– Жаль, что я так и не оторвал этому мудаку яйца, – злобно процедил Науэль. С теперь уже бывшим парнем Саммеке он был на ножах из-за того, что тот был невыносимо груб с Самме, и только мягкий, но категорический запрет самой жертвы удерживал Науэля от расправы.

– Не давали тебе покоя его яйца. Иди намочи волосы.

– Не давали, – крикнул Науэль из смежной ванной комнаты. – Как Самме вообще умудрился начать встречаться с этим… грузчиком? Да я как только увидел их вместе, сразу понял, что кто-то будет ходить весь синий, – выйдя из ванной, Науэль снова уселся в кресло. То ли потому, что он наклонял голову над ванной, то ли от гнева, его щеки покраснели.

– Успокойся, – рассмеялся Эрель. – Я знаю, что ты заботишься о Саммеке, но бука в прошлом.

Науэль сжал губы.

– Я не могу успокоиться. У меня голова взрывается, потому что понимание вот этого в нее не помещается – как можно испытывать чувства к человеку, который унижает тебя, обращается с тобой, как с вещью?

– Какая бурная реакция! Что с тобой случилось, лапочка моя? – нацепив на Науэля парикмахерскую накидку, Эрель раскрыл свой чемоданчик и извлек из него расческу, ножницы и несколько ярких флакончиков. – Я сразу заметил – ты взвинчен.

Я уловила, что Эрелю не терпится расспросить о причинах нашего бегства, но он был слишком деликатен, чтобы поднять эту щекотливую тему первым.

– Ничего со мной не случилось, и я не взвинчен, – отмахнулся Науэль. – Мне нет дела до Саммеке. Он взрослый мальчик, пусть живет как хочет.

– Конечно-конечно, – успокаивающим тоном согласился Эрель, взяв в руки расческу. – Впрочем, нет ничего плохого, если ты тревожишься о нем. Мне всегда была непонятна твоя привычка скрывать лучшие чувства. Зачем? Надо же что-то противопоставлять своим недостаткам, э?

– Я и без этого себя полностью устраиваю, – высокомерно отозвался Науэль, и, фыркнув, Эрель наклонился к нему, чтобы потереться щекой о его щеку. Науэль чихнул. – Да не прижимайся ты ко мне со своими духами.

– Ты всегда восхищал меня своим непробиваемым упрямством, колючий зверек. Но развей мои опасения, милый, отчего у меня ощущение, что ты собираешься оставить нас навсегда?

– Может быть, так и случится.

– Ты разобьешь мне сердце, если пропадешь с моего горизонта, – осторожно начал Эрель, но Науэль прервал его:

– Твое сердце – последнее, чье состояние меня тревожит.

В ответ Эрель скорчил непонятную рожицу, выражающую то ли обиду, то ли ироническое согласие, так как было неясно, выразил Науэль свое безразличие или же имел в виду, что о благоразумном Эреле можно не беспокоиться.

– Остальных же мое исчезновение только обрадует.

– Кого остальных? Саммеке будет рыдать в три ручья. Хотя бы потому, что полгода прозябает без особых трагедий и, если наконец-то представится случай, своего не упустит.

– Если только поэтому и если только он.

– Ты что же, ничего не замечаешь, моя ледяная принцесса? Как они будут без тебя? К кому побегут плакаться? – Эрель отложил расческу.

– Я сначала со всеми перетрахался, а потом со всеми перескандалил. И я виноват…. Ну, ты знаешь. Они мне не простили.

– Их память коротка. Это ты не можешь себя простить, отсюда ощущение, что тебя до сих пор все обвиняют. Тем более что в последние годы ты изрядно очеловечился, – ухмыльнулся Эрель.

– Закрыли тему, – огрызнулся Науэль.

– Ладно, ладно, – Эрель отдернул от него руки. – Как будем стричь?

Науэль хмуро молчал.

– Коротко, – подала я голос из своего угла.

– Ты уверена? – спросил Эрель, почему-то переходя на шепот. – Он же прикончит меня.

– Так надо. Коротко и без вывертов.

Науэль вздохнул с нескрываемым страданием.

– Как чудесно вы все решаете без меня.

– Так нужно, Науэль, ты же сам понимаешь, что твои длинные волосы привлекают слишком много внимания.

– Может, оно и лучше будет, – неожиданно поддержал меня Эрель. – Эти локоны диссонируют с твоей вечно хмурой физиономией. Рекомендую тебе перейти к сдержанному минималистичному стилю.

– Нет, – прошипел Науэль.

– У тебя есть пять минут подумать, пока я занимаю себя сплетнями. Вчера Хвост сделал торжественное заявление, что он националист.

– Что сказать. У него была предрасположенность к этому в виде врожденного слабоумия.

– Да уж. Я должен был учесть это и не вступать с идиотом в дискуссии. Не уверен, что всему услышанному от него можно верить, но его слова меня обеспокоили. Он утверждает, что таких, как он, очень много, и что грядут перемены.

– Недоумков всегда было много, но наша планета все еще как-то держится.

– Я читаю газеты, Эль, и общий настрой заставляет меня отнестись к разглагольствованиям Хвоста серьезно.

– А что с прессой? Я принципиально потребляю только желтую. Там все по-прежнему – кто кого куда, сколько раз, с резинкой или без.

– Меня беспокоит количество националистических высказываний. Они давно уже начали проскальзывать, но в последние полгода – просто лавина. Причем некоторые претензии совершенно смехотворны.

– Например?

– Наши политики настаивают на необходимости опротестования Бело-серебряного договора о передаче Ровенне северных земель.

Науэль почесал мокрый затылок.

– Охренеть можно. Этот договор пятивековой давности.

– Ну, вообще-то, трехсотлетней, если вспомнить программу средней школы, – заметил Эрель.

Вопреки обыкновению, Науэль не надулся, когда его обличили в невежественности.

– Да пусть так. Вот в те времена бы и протестовали.

– Типа был шантаж и все такое. Выбор между эпической ссорой или затхлым миром, как-то так. Типа Гардата был суров и нам стало страшно. Ровеннцы в ответ на претензии ответили «идите вы в жопу», только знаешь, в таких дипломатических выражениях, чтобы было вежливо, и с пояснениями, что землю они тогда не отбирали, а возвращали, а перенаселенность Роаны не является для соседнего государства причиной отчуждать от себя часть территории.

– Ничего не знаю насчет первого, но второе звучит логично.

– В общем да. Я был удивлен столь прямому ответу. Ты же знаешь этих ровеннцев – вечно льют воду потоками, все кристально прозрачно, но ноль питательной ценности. Их новый правитель вообще демонстрирует удивительную прямолинейность. Так ли это хорошо для политика? Не уверен. Короче, наш безмозглый приятель Хвост в компании соответствующе идейно настроенных умалишенных уже ходил в студенческое общежитие для иностранцев бить ровеннских студентов.

– При чем тут ровеннские студенты?

Эрель, уже совсем отвлекшись от дел, присел на подлокотник кресла, вытянув длинные ноги.

– Все к той же перенаселенности. У нас их тысячи, потому что по сравнению с Роаной, Ровенна… она просто аграрна. За тот год, что я выдержал в университете, я чуть ровеннский язык не выучил. Но лично у меня нет к ним претензий. Ребята как ребята, только тормоза и вечно не от мира сего. Хвост рассуждает, что вот, занимая места в наших учебных заведениях, они лишают роанцев возможности получить высшее образование. А я не вижу здесь напряга – вступительные экзамены это отбор, кому хватило терпения вызубрить десять тонн всякой мудотени, тот и прошел. Вполне справедливо. Если упорство – их национальная черта, то что, вешать их за это?

– Ну да, стремает.

– Хвост рассуждает так, что ровеннцы тихушники и хапуги. Наезжают сюда, учатся, работают, и как только усвоят информацию и технологии, тащат к себе. Ну прямо нападение белок из соседнего леса. Он готов был лично пришибить тех двух ровеннских то ли врачей, то ли химиков, не помню фамилий, которые за бешеные деньги продали нам информацию о каком-то стимуляторе, от которого быстро растут какие-то там клетки.

– Микалауш и Николус, нет у ровеннцев никаких фамилий. И не какие-то там клетки, а стволовые, – Науэль, скорее всего, узнал об этом от Эрве.

– Ну да, – согласился Эрель. – Вроде того. Хвост сокрушается, что это так оскорбительно, ведь оба получили роанское образование, за основу взяли открытие роанского врача, а потом затеяли торги. Типа, вот вам ровеннская благодарность. Он распинался в таком духе долго, а я так и не понял, в чем дело. Если я учился парикмахерскому искусству в этой стране, то что, я должен стричь всех роанцев бесплатно? Да в чем дело вообще? Как будто мы, роанцы, сами только и думаем, что о ровеннском благе, что за бред. Теперь в правительстве пытаются протащить квоту касательно ровеннских студентов, с отчислением всех не вместившихся, на что студенты уже накатали заяву о дискриминации и собрали двадцать тысяч подписей за неделю.

– Ты так и не сказал, чем закончился набег Хвоста на общежитие.

– Он отказался предоставить отчет.

– Понятно, – ухмыльнулся Науэль. – Неудачники.

– Сколько помню Льед, в нем всегда было тесно. Но почему-то еще десять лет назад проблема перенаселения никого не занимала. А сейчас вдруг осознали острую необходимость вводить визовый режим со стороны ровеннской границы. А потом, почему именно ровеннцы? Поглядите на кшаанцев. Их еще больше, чем ровеннцев, но они даже учиться не желают, занимаясь невесть чем. Я высказал свои аргументы Хвосту, и, Эль, ты бы видел, как он заизвивался, точно змея на сковороде. А как возопил – я не нахожу достойного сравнения.

– Да, он может быть серьезной угрозой для слуха.

– Я узнал о себе много нового. Я не патриот, я готов отдать свою страну на разграбление, я, «вы все» – слышишь, Эль, тебя он тоже оскорбил – мы просто группка апатичных придурков, сто лет варящихся в собственном соку и боящихся носы из клубов высунуть. Приехали. Я не могу сказать, что очарован Роаной в целом, но я определенно испытываю привязанность к Льеду. Только это вовсе не означает, что я должен соглашаться и участвовать во всем бреде, что здесь происходит. У меня есть работа, которую я обожаю и которую делаю хорошо, любимый человек, квартира в центре города и даже немножко уважения, которого я кровью и потом добился от этих тварей с белых улиц, как бы они ни презирали меня поначалу. Всю жизнь я вкалывал как проклятый, чтобы выбиться в люди, а теперь я, оказывается, ничтожный предатель своей страны, если не бегу колошматить каких-то первокурсников, на десять лет и целую жизнь меня младше. Да с каких это пор какое-то жалкое отребье, которое уже не знает, за чей счет самоутвердиться, формулирует национальные идеи, и почему я, человек, который с двенадцати лет решает самостоятельно, что правильно и что должно, обязан их разделять? – Эрель ударил себя кулаком по коленке. Браслеты звякнули.

– Вот тебя зацепило, – протянул Науэль.

– Не то слово. Как вообще он мог ввязаться в эту мерзость? Как может человек, которому много раз пересчитывали зубы ни за что, знающий всю боль подобных нападок, потом сам точно таким же образом набрасываться на кого-то? Да никто из наших не должен это поддерживать. Это же как переход на другую сторону, ну, ты понимаешь. На протяжении всего моего с ним разговора я мечтал, чтобы этот глупый маленький мальчик вместе с его огромными суждениями попался тебе. У тебя хорошо получается выбивать из людей дерьмо. Только я задумался, не приложить ли его головой о стойку, как он сообщает мне страшно глубокомысленным тоном: «И вообще, их Деметриус – пидор», от чего я сам едва не приложился, так меня согнуло от смеха. Я и говорю: «Прямо как ты. Только вот выглядит он гораздо лучше». Хвост счел себя оскорбленным и пообещал, что как разберется с ровеннцами, так и до меня доберется, а я ответил, что если он до сортира сумеет добраться самостоятельно, и то будет счастье. Короче, отлично побеседовали, но с тех пор я страшно заморочен на национальной ситуации. Чую войну.

– Думаешь, все настолько хуёво?

– Уже сам факт того, что эта заварушка добралась до наших… К тому же пару дней назад объявился новый повод для конфликта.

– Что еще?

– В ровеннской столице, Торикине, задержали роанского дипломата, обвинив в шпионаже. Наше правительство потребовало его выдачи, Ровенна отказала. Они планируют судить его на своей территории и по своим законам. Если вспомнить, что головы у них рубят частенько, пахнет скандалом.

– Да уж, – Науэль потер виски. – Надо будет расспросить на эту тему Дьобулуса.

– Этот мафиози наверняка больше всех знает.

– Не называй его так, – скривился Науэль.

– Разве это неверно? – невинно осведомился Эрель.

– Верно. Но от тебя я такого не потерплю.

– Хорошо. А вообще, он у тебя ничего.

– Он у меня очень даже. А связываться с ровеннцами – тупейшая идея. Они тихие, только пока их не трогают – самое настоящее осиное гнездо. Да и нашим националистам с их националистами не сравниться. Эрель, тебе напомнить, зачем ты пришел? Заняться моей прической.

– Если начистоту, то больше для того, чтобы пообщаться с тобой, дорогой, – возразил Эрель, потянув Науэля за кончики волос. – Ну и тебя проведать, Анна, – он оглянулся на меня. – И, Эль… я должен сказать тебе еще кое-что, – Эрель провел расческой по волосам Науэля, оставляя бороздки в мокрых прядях.

– Только ничего серьезного, – буркнул Науэль.

– К сожалению, это серьезно. Это касается Олле.

Повисла долгая пауза. В зеркале я увидела окаменевающее лицо Науэля, и в груди мгновенно набухло холодное, неприятное ощущение тревоги. Я знала, что скажет Эрель. И Науэль тоже знал.

– Он погиб, – сообщил Эрель будничным тоном, как будто это могло уменьшить мрачность его слов, и, не дожидаясь вопросов, продолжил чуть торопливее, чем позволяло его притворное спокойствие: – Он переходил дорогу, и его сбила машина. Да, на красный свет. Да, это выглядит, будто он сам подставился, но кто знает, что было на самом деле, верно? – Эрель щелкнул ножницами.

– Да, кто знает, – выплюнул Науэль. – Всегда есть успокоительный шанс на несчастную случайность. Блядь.

Эрель погладил его по макушке.

– Даже если и нет. Он к тому шел, Эль, с самого начала. Ты ничего не мог сделать.

– Щенячья беспомощность, – злобно заключил Науэль.

– Да, ничего не получилось, но ты единственный пытался. Он всегда был такой странный… Мне неприятно признавать, но никто из нас не испытывал к нему симпатии.

Припомнив Олле, я мысленно согласилась с Эрелем. Я видела Олле всего несколько раз. Это был длинный нескладный парень, предпочитающий мятые брюки и растянутые свитера. Хмурый и замкнутый, с вечно отсутствующим взглядом, он вызывал интерес, но к нему было легче испытывать неприязнь или равнодушие, чем сочувствие, таким неприступным он казался. Все, что я знала о нем, стало мне доступным со слов Науэля. Олле был одержим суицидальными мыслями. Он рос вполне нормальным ребенком – или же ребенком, производящим впечатление нормальности, пока, накануне своего тринадцатилетия, не сбежал из дома. Домой его вернули только через три недели. Истекающий кровью, он был обнаружен на другом конце страны – войдя в море, он вскрыл себе вены.

– Извини за вопрос… я понимаю, что это неуместно, но мы все любопытствуем… хотя бы с тобой у него что-нибудь было?

Науэль посмотрел на Эреля с возмущением. Эрель поднял вверх руки с ножницами.

– Я понимаю, я плохой. И все же?

– Почти.

– То есть? Насколько почти?

– Хватит, – отрезал Науэль.

– Хорошо-хорошо, – Эрель пожал плечами. – Что насчет волос? Режем? Уверен?

– Да хоть совсем откромсай мне голову, – ответил Науэль угрюмо. – В последнее время на нее валится так много бед, что она мне надоела.

Несколько минут слышалось только щелканье ножниц, отсекающих обесцвеченные пряди. Потом Науэль выдавил:

– Мы с ним недавно поссорились.

– С чего бы? – спросил Эрель.

– Мы ходили на концерт Аделии. Ее голос был чудесным, она сама была чудесной, все было на удивление хорошо. И после он мне сообщает: «Я так счастлив, что мог бы умереть» – и уходит в туалет. Мне эта фраза сразу не понравилась. Он долго не возвращался, и я пошел за ним. А он себе руки порезал в кабинке. И не просто порезал, а располосовал. Гребаный кретин, как только смелости хватило. И ржет. Я вызвал неотложку, а он еще пытался мне помешать. Дрался со мной, представляешь? – в голосе Науэля проступило изумление. – Я сказал ему: «Как же вы все меня достали. Запредельно», а он ничего не ответил, только клацнул зубами и посмотрел на меня с такой злобой, будто мечтал порвать на куски. Я думал, за неделю он успокоится, но он был все еще в бешенстве, когда я встретил его снова. Вопил на меня во всю глотку, а я молчал и таращился на него, как кретин. Он сказал, что кому-кому, но не мне было останавливать его, потому что я сам не больше, чем труп, который зачем-то еще ходит. А я думал: может, так оно и есть, я – живой мертвец? Какое право у меня спасать его?

– А ты считаешь, что правильнее просто позволить человеку убить себя?

– Но это же его тело, и он сам решает, что с ним делать – как одеть, кому отдать, оставить ли в живых. Самоубийство и саморазрушение – это личное дело человека, и никто не имеет права вмешиваться. И само по себе желание спасти… вдруг оно всего лишь малодушие? Ты не хочешь наблюдать его смерть, ты не хочешь потерять его, и в итоге все, что ты делаешь для него, ты делаешь только для себя, заставляя его страдать дальше и дольше.

– А вдруг помощь – действительно помощь? – кротко возразил Эрель. – Ты стараешься протолкнуть человека сквозь мрачный период его жизни, если уж ему не хватает сил сделать это самостоятельно. Не все несостоявшиеся самоубийцы заканчивают в кровавой луже на дороге. Ведь ситуация в любой момент может наладиться, если только выдержишь, не сдашься раньше времени.

– Я не знаю, – Науэль потер переносицу.

– Не дергайся, – Эрель схватил его за голову. – А то я отрежу тебе ухо.

– Мое настоящее существование представляется мне лишенным всякой логики. Как будто тонешь и все никак не можешь достигнуть дна. Когда я думаю об этом, я понимаю всю ту ненависть, которую он обрушил на меня за мое вмешательство.

– Он не ненавидел тебя. Ты же был его единственным другом. Он просто был так разрушен внутри, что ни с кем не мог нормально взаимодействовать. Не воспринимай его уход как свою вину. Такой финал был неотвратим, как пуля, выпущенная прямо в цель.

– Дело не только в нем, – мрачно возразил Науэль. – Он один из многих.

– Корни пора красить. Если ты не хочешь, чтобы все были в курсе насчет мышиного цвета, подаренного тебе природой.

Вероятно, впервые в жизни Науэля не заботили отросшие корни.

– Я не понимаю, что не так с ними со всеми. С нашим поколением вообще. Эрель, ты осмотрись, когда в следующий раз придешь в клуб – где наши ровесники? Сплошь сопливые малолетки и несколько твидовых мужиков, что ходили ловить рыбу еще за десять лет до того, как я пришел, и будут еще десять после меня. Когда мне было шестнадцать, мог я представить, что почти все, с кем я общаюсь, сгинут?

– Уверен, в шестнадцать тебе было бы абсолютно наплевать, даже знай ты наверняка.

Науэль смотрел в одну точку, сделав свое лицо непроницаемым, как маска.

– Как ни прискорбно признавать, я меняюсь. Трудно быть равнодушным всю жизнь.

– Ты стал очень остро реагировать на чью-либо смерть с тех пор как…

– Умоляю, избавь меня от своих наблюдений, – перебил Науэль.

– Эль, – успокаивающе произнес Эрель, – жизнь – это поток. Он стремителен. Кого-то уносит далеко, а кто-то и вовсе тонет.

– Я хочу вернуть все. Хочу, чтобы все стало таким, каким было вначале.

– Ностальгия, дорогой.

– Нет, объективный факт – тогда всё и все были лучше. Посмотри на шестнадцатилетних сейчас – они же в десять раз долбанутее, чем были мы. Да, мы бесновались, но мы всех себя расплескивали в этом, а они похожи на маленькие бомбочки, которые все время тикают, ведя обратный отсчет.

– Эль, это ты говоришь о подростковых бомбочках? Ты же не бесился только когда валялся в отключке. Я согласен с тем, что атмосфера уже не та, но, в отличие от тебя, не склонен видеть в этом закат человечества. Да, двадцатишестилетние мертвы. Но мы сами замостили дурную дорожку. Да, мы презираемы и отвергаемы, но я никогда не понимал, почему мы считаем, что это дает нам право жрать наркоту, как конфеты. Весьма сомнительный способ подсластить горечь слез. В итоге каждый, кто приходит к нам, моментально снаркоманивается. Это саморазрушающаяся система. Исключения редки, хотя одно сейчас рядом с тобой. Если ты вдруг не понял, дорогой, я о великолепном умнице себе.

– Не знаю. Я стал нарком задолго до того, как появился среди вас.

– Не пытайся отрицать очевидные вещи.

– С Анной все в порядке.

– Анна всегда была с тобой. Кто бы решился ей что подсунуть, прекрасно зная, что потом ты так его тряхнешь, что кости из суставов повыскакивают? Вот ответь – ты бы решился оставить ее в клубе одну на всю ночь?

– Нет, – медленно ответил Науэль.

– Так-то. Говорю тебе, это из-за наркоты. Нет никакого абстрактного зла, витающего в воздухе, про которое ты мне говорил уже много-много раз. Оно более чем конкретно и материально.

– Может быть. Ты единственный из нас, у кого, казалось, никогда не возникало проблем с веществами. До сих пор не пойму, как тебе удалось. Больше меня удивляет только то, что я сам выжил.

– Запросто, мой вишневый пирожок – во мне здравомыслия еще больше, чем очарования. Моя нервная система уже столько всего выдержала, что я проникся к ней уважением и не желаю гробить ее какой-то дрянью. Слушай, не запрокидывай голову, а то я обкорнаю тебя так, что потом придется остричь налысо.

– Возвращаясь к бомбочкам. Мы в их возрасте понимали причины нашей агрессии и знали, на кого ее обрушить – полицию, шпану и прочих, кто пытался объяснить нам нашу недочеловечность. А эти, новые, заморочены и взвинчены настолько, что, кажется, их злость можно направить на что угодно. Видишь разницу?

– Вижу, – вздохнул Эрель и стянул с Науэля покрывало, стряхивая на пол пряди светлых волос. – Со стрижкой я закончил, следом покраска.

Науэль поднялся, даже не глянув на себя в зеркало.

– Повернись ко мне, – попросила я. – Ого, здорово! Даже лучше, чем раньше. Глаза выглядят более выразительно.

Науэль явно собирался возразить, но в комнату вошел Микель.

– Телефон.

– В дверь надо стучать, – заметил Науэль назидательно.

– Я же знал, что здесь Анна, – возразил Микель, и я немного обиделась. Если я нахожусь в комнате, то в ней точно не происходит ничего такого, на что детям не стоит смотреть, да?

Микель, посторонившись, выпустил из комнаты Науэля и немного задержался, немигающим холодным взглядом рассматривая яркого Эреля, источающего благоухание и неиссякаемое гомосексуальное очарование. Эрель подмигнул ему. Микель развернулся и ровным шагом удалился.

– Я пытался добиться от него хоть какой-то реакции, – объяснил Эрель. – Он суров.

– Ужасно, – согласилась я. – Науэль, скорее всего, надолго. У него талант трепаться по телефону.

– Ничего, я рад, что ты осталась в моей власти. Как насчет немного усовершенствоваться?

– Можно, – равнодушно согласилась я и села в кресло перед ним.

Расчесав мои волосы, Эрель сбрызнул их чем-то. Осторожно потянул за пряди.

– Так что? Превратить тебя в тигрицу?

– Не уверена, что это возможно. Как насчет того, чтобы сделать из меня немножечко меньше овцу?

– Вот это настрой, – удивился Эрель.

Он ожидал, что я начну развивать тему. Но я молчала.

Эрель поднял верхние пряди и закрепил их заколками на макушке. Взглянув на него в зеркало, я увидела, что он задумчиво улыбается. Наши взгляды встретились на зеркальной поверхности.

– Ну и семейка, – сказал он. – Ты видела его сестру?

– Я только что впервые услышала о ее существовании.

– Бестия. Я чуть не влюбился с перепугу, – Эрель рассмеялся. – Вот был бы поворот. Моя мамуля выскочила бы из могилы от радости.

– Значит, ты уже бывал в этом доме? – спросила я как бы просто так.

– Однажды.

Я кивнула. Глаза защипало, и я моргнула, рассеянно глядя в глаза своего отражения. Взгляд несчастный, как у побитой собаки. Похоже, даже Эрель значит для Науэля больше, чем я. Хотя почему даже? Они много общались, вместе повзрослели. Я не считала Эреля своим другом и не любила его так, как Саммеке, но он мне нравился. Я и прежде не чуралась с ним искренности, а сейчас была готова выговориться с любым, кто согласится меня слушать.

– Анна, в чем дело? – спросил он.

– Я вижу тебя в последний раз. Почти уверена, что в последний.

Эрель не стремился подсластить пилюлю, считая, что лучше я проглочу ее быстро, чем буду неделю рассасывать.

– Скорее всего. Но это не означает, что ты должна расстраиваться.

– Я не могу не расстраиваться.

Эрель погладил меня по голове.

– Вскоре ты успокоишься, и станет легче.

– Ты не понимаешь, – сказала я шипящим шепотом. По щеке, щекоча, скользнула слезинка. И почему я такая плакса? Дать мне волю, ревела бы целыми днями.

– Что не понимаю? – забеспокоился Эрель.

Я мотнула головой. Как объяснить ему то, что ему совершенно незнакомо? Звенящую тишину вокруг и ощущение немоты; преследующее неотступно, высасывающее все силы и чувства одиночество. Все же я попыталась:

– До того, как я познакомилась со всеми вами, у меня совсем никого не было.

Эрель развернул меня к себе вместе с креслом и с внимательным сочувствием посмотрел мне в глаза. От природы радужные оболочки у него были чистого, бледно-голубого, как весеннее небо, цвета, что придавало его взгляду мечтательность. Он не наносил макияж, только слегка подкрашивал свои светлые ресницы синей или коричневой тушью, сегодня коричневой.

– Даже если ты отдалишься от нас, с тобой останется Науэль.

Я медленно покачала головой.

– Я думаю, он намерен бросить меня.

– А вдруг ты ошибаешься? Он превращается иногда в ледышку, но дай ему время – и он оттает.

– Нет, я чувствую, что он отдаляется от меня. И это ощущается так… как будто, отбирая у меня себя, он забирает все, что только наполняло мою жизнь. Эрель, мне так больно…

Эрель обхватил длинными пальцами мои плечи.

– Анна, он сложный человек, у него свои заморочки. Никто из нас не понимает его по-настоящему. Но в одном я точно уверен: он никогда умышленно не сделает ничего, что расстроит тебя.

– Он не расстраивает меня умышленно! Он просто издевается надо мной, нисколько об этом не задумываясь! – истерично взвизгнула я, и Эрель притянул меня к себе, обнимая.

Я неоднократно слышала от Науэля, что жалость – это последнее, в чем он нуждается. Ну а мне хотелось, чтобы меня утешили, показали, что не всем в этом мире плевать на меня. Вошедший Науэль слегка обалдел от представшей ему картины.

– Почему Анна плачет?

– Не может решить, сделать ей челку или оставить как есть, – объяснил Эрель, отстраняясь от меня.

– Она будет выглядеть как дура с челкой, – сказал Науэль.

Эрель всплеснул руками:

– Ну вот все само собой и разрешилось!

Завершив с Науэлем, Эрель выставил его вон, приказав напечь печенюшек, и занялся мной.

– Если что-то в моей жизни складывается неудачно, я меняю прическу – обманываю неудачу, притворяясь другим.

– Моя овечья суть все равно меня выдаст.

– Давай договоримся. Я работаю, а ты не мешаешь, – Эрель отвернул кресло от зеркала. – Просто представь, как твои тревожные мысли цепляются за кончики твоих волос, и позволь мне отсечь их.

Я улыбнулась.

– В жизни не слышала ничего нелепее.

Эрель деловито щелкнул ножницами.

– Пусть моя мамочка ничего не понимала в моей жизни, один ее совет все же оказался и правильным, и полезным: «Если у тебя паршивое настроение, сынок, постриги волосы или ногти».

Я рассмеялась. Обхватив мою дернувшуюся голову ладонями, Эрель сообщил:

– Есть такая примета: кто много смеется у парикмахера, потом долго плачет.

Я замерла. Волосы летели во все стороны, но чтобы избавиться от всех моих неприятностей, мне пришлось бы побриться налысо.

– Ты встречался с ним?

– Две недели. Мы были очень молоды.

– Как ты не сошел с ума по нему?

– Потому что уже тогда был слишком умным для того, чтобы позволить себе в него влюбиться.

– А я вот дура набитая, – усмехнулась я.

– Ничего, – сказал Эрель и погладил меня по макушке. – Все люди разные, и это нормально.

Под умиротворяющим воздействием Эреля мне стало лучше, но он не мог светить мне вечно. Одновременно со стуком закрывшейся за ним двери я отчетливо услышала, как захлопнулась крышка моей коробки, запирая меня в темноте и одиночестве. Науэль сгинул вместе с Дьобулусом, Микель громыхал на рояле, а я сидела на кровати в своей комнате и застывшим взглядом наблюдала, как капли дождя сползают по стеклу – и еще одна, и еще одна, и еще, неотличимые друг от друга, как дни моей жизни.

***

В тесном общении с Науэлем обострение комплекса неполноценности неизбежно, особенно в моем случае. Думая об этом, я листаю журнал, и от всех этих тонких, как карандаши, женщин, которых я вижу в нем, мне не становится легче. Хочу быть как они.

– Это так уж обязательно? – спрашивает Науэль, и я, осознав, что проболталась, со вздохом отодвигаю журнал.

– Они такие худые.

– Даже если ты истощаешь до костей, ты не будешь выглядеть, как они. Они намного выше тебя ростом. У них другие пропорции.

– У меня широкие бедра, – я загребаю ложкой мороженое, но, передумав, отодвигаю его от себя.

– Бедра как бедра, – он смотрит в мое несчастное лицо. – Ты что, действительно грузишься из-за этого?

– М-м-м… – пытаюсь я уйти от ответа.

– Глупость какая.

– Легко тебе говорить.

– Ладно, – Науэль встает, оставив на столике смятые купюры. – Все равно на сегодня нет особых планов.

Мы едем в такси по ночному городу, и во мне разгорается любопытство, но Науэль не делится своими планами. Я прижимаюсь щекой к стеклу, глядя на огни. Они кажутся мне столь же неотъемлемыми от существования Науэля, как вода от рыбы. Науэль сидит рядом со мной, но, как всегда, выдерживает дистанцию. Его волосы черные, с красными прядями, волнистые на кончиках. Науэль снимается в каком-то фильме про вампиров. На прошлой неделе он зачитывал мне самые глупые моменты из сценария, и мы смеялись, как психи. Но кое-что в фильме таки зацепило его ироничную душу. Например, вампирские клыки, которыми он впечатлил меня сегодня, представ одетым как на маскарад, но с загадочно-мрачным видом, как и полагается уважающему себя порождению ночи.

Мы выходим из такси, и Науэль тянет меня к подсвеченной золотистым светом витрине. Застывшие в напыщенных позах манекены одеты в шелк и бархат, и при взгляде на ценники у меня вырывается потрясенный вскрик. На больших стеклянных дверях висит табличка «Закрыто», но Науэль уверенно минует их и стучится в неприметную дверь черного хода с другой стороны здания.

– Владелец – мой приятель, – поясняет он.

Действительно, нас впускают внутрь. Я механически приветствую хозяина магазина, рассматривая обстановку. Странно видеть магазин с изнанки.

Хозяин, не отвлекаясь от своих дел, предлагает нам пройти в торговый зал. Там Науэль берет одну вещь, и другую, и третью. Я протестующе мотаю головой.

– У меня нет на это денег.

– У тебя есть я, у которого есть на это деньги.

«У тебя есть я». Эти слова забирают меня полностью, втягивают в теплое темное пространство, и я едва замечаю, как Науэль снимает с меня свитер.

– Примерочная, – бормочу я, вырываясь.

– Кроме нас, в зале никого нет, – возражает Науэль.

Я сдаюсь и позволяю мягкой ткани скользить по моей коже.

– Это то, что нужно.

– Я не могу позволить тебе купить для меня это платье.

– Да? Ну, вперед, помешай мне.

– Только его одно, – я ищу взглядом зеркало, но Науэль нетерпеливо дергает меня за локоть.

– Поглазеешь на себя позже. Нам нужно кое-что еще.

Науэль расплачивается, и мы снова куда-то едем. Мое пальто расстегнуто, и, хотя я не чувствую холода, согреваемая внутренним жаром, Науэль продевает пуговицы в петлицы. Когда его пальцы почти касаются моей груди, я замираю. В пакете с магазинной эмблемой, который я прижимаю к себе, лежит моя старая одежда и новые туфли.

Мы вламываемся среди ночи к Эрелю. Из одежды на нем только шелковые трусы, в руке бокал белого вина. Я шепотом извиняюсь, чувствуя, что мы не вовремя. Эрель вежливо здоровается со мной, обзывает Науэля свиньей и затем вежливо здоровается с ним. Я так ошеломлена, и ощущение сна настолько сильно, что в какие-то моменты я почти уверена, что все это не происходит в реальности, – внешний вид Науэля этой убежденности очень способствует. Я вижу все точно сквозь красно-синюю дымку. Глаза Эреля кажутся большими и сверкающими. Я задумываюсь, почему у всех друзей Науэля, какими бы они ни были, вид бесшабашный и в то же время отчаянный, как у бродячих котов.

Через пять минут Эрель, натянувший футболку с большим вышитым пайетками сердцем, но так и не надевший штаны, сажает меня в высокое кресло и разворачивает к себе, спиной к зеркалу. Он наклоняется и пристально смотрит мне в глаза.

– Волосы – это продолжение твоей головы. Прическа должна соответствовать твоей внутренней сущности, иначе ты всегда будешь ею недовольна. Прикоснуться к волосам человека всё равно что коснуться его души. Учитывая мой опыт работы, можно сказать, что я познал человечество.

Я вижу Эреля второй или третий раз в жизни, и его выспренно эзотерическая манера изъясняться еще не стала для меня привычной. Он продолжает пороть чушь, но в эту ночь я готова поверить во что угодно, хотя бы потому, что в машине Науэль успел влить в меня бутылку коктейля. Лицо Эреля красиво; его полушепот приятен, касается моих ушей мягко, как перышко. Мне нравится находиться рядом с ним, просто ощущать момент.

– Сейчас я посмотрю на тебя и пойму, кто ты, – Эрель раскрывает глаза шире, словно на него вдруг снизошло невероятное озарение. – Я вижу бушующие желания, лишь сверкающие ярче, когда их пытаются скрыть. Я вижу стремление бежать свободно. Я вижу смелость, что ждет своего часа. Тигр, тигр!

Завороженная и замороченная, я радостно отдаюсь в руки человека, разглядевшего мою мнимую тигриную природу. Голова слегка кружится, сердце стучит. Мои глаза как будто извергают огонь, и я удивляюсь, как не прожигаю взглядом дыру на ковре или в обнаженном торсе друга Эреля, иногда заглядывающего в комнату. Он смуглый и мрачный, как киношный наемный убийца.

Я так и не получаю позволение глянуть в зеркало, а мы уже едем в клуб. В машине мы всю дорогу пьем коктейли, поэтому в клубе, надевая новые туфли, я хватаюсь за стенку, не способная устоять без поддержки. Какое-то волшебство помогает мне сохранять равновесие на каблуках, и я уже не боюсь упасть. Я легкая, почти невесомая. Скорее вспорхну к потолку, чем рухну на пол. Я ощущаю себя выше и увереннее.

Музыка окружает нас живым, пульсирующим коконом.

– Я люблю музыку, – страстно признаюсь я, обожающе глядя на Науэля. – Я люблю ее.

– Я тоже, – серьезно отвечает он и раскладывает на круглом столике косметику. – Закрой глаза.

Науэль прикасается ко мне шестью разными кисточками, наносит тени на веки, тушь на ресницы. Обводит губы карандашом, закрашивает их помадой. Мои пальцы теплеют, а потом начинают дрожать.

– Было бы хорошо еще длинные серьги, – мечтает Науэль вслух. – Я мог бы дать тебе свои, но у тебя уши не проколоты.

Он припудривает мне нос и подбородок, потом проводит по щекам чем-то гладким, не похожим на щекочущие щетинки кисточки.

– Пальцы? – я открываю глаза.

– Да, мне так удобнее распределять румяна.

Я смотрю в его глаза. Столик, за которым мы сидим, маленький, и лицо Науэля очень близко. Под моей кожей, следуя за прикосновениями его пальцев, перемещаются удовольствие и боль.

– Ты впервые прикоснулся к моей коже.

– Да? – равнодушно спрашивает Науэль, как будто в этом нет ничего особенного.

На этот вечер он надел «вампирские» линзы, и его глаза ярко-красные, с вертикальным зрачком. Они подкрашены густо-густо, и на черных от подводки веках сверкают крошечные бриллианты. Но взгляд лишен всякой искусственности, как будто человеческая суть выглядывает из вычурной, фантастичной оболочки. Я чувствую, как что-то раскрывается во мне. Есть вещи, которые, однажды освободив, уже не можешь возвратить на место. Они становятся неподконтрольны, начинают жить своей жизнью. Как лист, прорвавший почку. Как цыпленок, вышедший из яйца. Как слеза, выкатившаяся из уголка глаза.

Я слышу свой собственный жалобный стон: не надо, ведь будет хуже в тысячу раз. Но это продолжается, и странный голод заполняет меня всю целиком. Здесь есть какая-то обреченность – Науэль может говорить мне приятные вещи или неприятные, быть рядом со мной чаще или реже, погладить меня или ударить. Все становится неважным, кроме этих секундных соприкосновений.

Его лицо расплывается.

– Не надо плакать, тушь поплывет. Иди лучше посмотри на себя.

В холле, окруженная золотистым полумраком, я смотрю на свое отражение в большом овальном зеркале. Учитывая, кто меня одевал, я могла ожидать, что буду выглядеть вульгарно. Но не выгляжу. Платье темно-синее, похожее по силуэту на перевернутую чашечку лилии. Не знаю, что сделал Эрель с моими волосами, но их будто стало больше и, хотя они по-прежнему взъерошены, в их хаосе появилась замысловатая красота. На завитках покачиваются блики. Я вся изменилась, но больше всего – мой взгляд. Он пылающий, дикий, тигриный.

Науэль накрывает мои обнаженные плечи ладонями, и ощущения проходят сквозь меня, сверху вниз, как молнии.

– Видишь, ты красивая. В тебе вообще много скрытых качеств. Просто они затаились и спят.

Но Науэль вряд ли догадывается о том, что я действительно от него скрываю.

***

Тигрица. Если бы. Я трогала кончики волос. Они были прохладными и от лака приятно упругими. В комнате темнело. Вокруг дома Дьобулуса как будто сконцентрировалась ненастная погода, ветер так и ломился в окна, но дождя, кажется, не было. Я вскочила с кровати, обулась, накинула пальто и побежала по длинному коридору. Прочь из этого дома!

Дежурящий на выходе человек, с ног до головы одетый в черное, посмотрел на меня без интереса, и я торопливо прошла мимо него на аллею. Свернула на тропинку, углубляясь в парк. Мрачные, возвышающиеся надо мной деревья сейчас действовали на меня утешающе. В сравнении с ними мои беды казались мелкими и незначительными.

Выровняв дыхание, успокоившись и немного продрогнув, я уже собиралась повернуть обратно, но заметила среди деревьев яркую куртку Науэля. Сейчас я предпочла бы уйти, но другой возможности поговорить могло и не представиться, поэтому, приготовившись к нелюбезности, я смело направилась к нему. Услышав меня, Науэль развернулся, но плеер не выключил, а его сжатые губы выглядели твердыми, как мрамор.

– Привет, – начала я, словно мы сегодня не виделись.

– Привет, – ответил он. Ритм, доносящийся из его наушников, стучал навязчиво и раздражающе, как муха, бьющаяся о стекло.

– Выключи, пожалуйста, музыку.

Науэль щелкнул кнопкой, двигаясь словно деревянный. На кармане его куртки была вышита мордочка котенка, и я улыбнулась, несмотря на свое потерянное состояние. В этой куртке снова надевший очки Науэль походил на чудаковатого студента. С короткими волосами и чистым лицом он выглядел попроще и как-то… наивно.

– Мне нравится твоя новая прическа.

Науэль пощипал волосы.

– Теперь хотя бы не секутся.

– Ты так расстроен из-за Олле?

– Нет, я расстроен из-за того, что в этом дерьмовом мире всегда найдется что-то, что выведет меня из равновесия, – спрятав руки в карманы, он зашагал по дорожке.

– А ты был в равновесии?

– Я очень пытался.

Я чувствовала, что сейчас не время поднимать эту тему, но все равно сказала:

– Две недели прошло…

Науэль молчал, и я продолжила:

– Наши планы… ты как будто забыл о них. Я ни в чем тебя не обвиняю. Я просто пытаюсь понять… Почему еще недавно ты был полон решимости продолжать расследование, а сейчас совершенно охладел к нему? Почему?

Науэль не горел желанием отвечать, но я упорно ждала. Он снял очки и протер стекла кончиками пальцев.

– Когда я оказался здесь, в этом доме, я усомнился в необходимости того, что намеревался сделать.

– Это из-за Дьобулуса и Микеля? Ты не хочешь расстраивать их, ставя себя под угрозу?

Науэль кивнул. Его взгляд показался мне беззащитным, но это ощущение пропало, когда он надел очки.

– Тем не менее я должен завершить это, – отчужденно добавил он.

– Кому ты должен?

– Себе, – он не смотрел на меня. – Я буду сожалеть, если остановлюсь.

– А не будешь ли ты сожалеть как раз в обратном случае?

– Нет, тогда уже точно нет, – Науэль криво усмехнулся, и мне стало не по себе. – Тебя-то что напрягает? Я был уверен: ты придешь в восторг, если мы прекратим нарываться на неприятности.

– Нет… я сама удивлена, но нет. Я все думаю о том человеке, Флавверусе. Какой тайной он владеет? Сколько еще он сможет продержаться, ведь его наверняка преследуют? Может быть, они нагоняют его, пока мы тратим время в этом доме.

– А может, угрохали еще до того, как мы сюда приехали, – предположил Науэль.

Я вздрогнула.

– Я очень надеюсь, что он жив. У меня странное чувство…

– Какое?

– Как будто наше дело касается чего-то очень опасного, совсем-совсем нехорошего, и мы должны все выяснить до того, как случится катастрофа. Добраться до истины наша обязанность, раз уж мы оказались в это втянуты. Должна признать, в прошлом мы весьма бездарно растрачивали наши жизни. Что, если судьба дает нам возможность показать себя с лучшей стороны?

Науэль фыркнул.

– Ну и мысли приходят тебе в голову, Аннаделла.

Я смущенно улыбнулась.

– Сейчас я действительно готова вернуться в игру.

Науэль мотнул головой. Моя улыбка погасла.

– Ты не веришь мне? Почему?

– Аннаделла, ты боишься ручных крыс.

– Это инстинктивный страх… я не вижу в нем ничего особенного.

– Ты не умеешь взбираться по деревьям. Ты теряешься, когда тебе приходится действовать самостоятельно, и не умеешь реагировать быстро. Ты категорически неагрессивна, а ударить можешь разве что мяч, да и тот легонько.

– Ну и…

Науэль пристально смотрел на меня.

– Ну и что? – завершила я, пытаясь выглядеть уверенной, несмотря на возникший в животе ком боли. – Ты сам говорил, у меня много скрытых качеств! Кто знает, что может проявиться. Вдруг однажды я стану отважна как лев. Ты уверен, что я полностью предсказуема?

Но Науэль все так же смотрел на меня, пережидая мои слова, как будто в них не было никакого смысла.

– Нет, – сказала я. – Это неправильно.

– Я считаю, тебе лучше не идти со мной дальше, Аннаделла. Я оставлю тебя здесь.

Я заморгала от по-детски пронзительной обиды, как будто он дал мне пощечину. Я была во всем этом с самого начала. Он не имеет права просто выставить меня вон!

– Так вот о чем ты думаешь – сдать меня в камеру хранения. И давно?

– С той злополучной субботы, когда все началось. Только отсутствие Дьобулуса мешало мне сделать это раньше. Каждый октябрь он уезжает из страны, и я держал тебя рядом с собой, потому что никому, кроме него, не мог тебя доверить. Считал дни до его возвращения. Я надеялся, вы поладите… но как уж вышло. Все же, пусть ты не в восторге от такого расклада, но в текущей ситуации остаться здесь – это лучшее решение.

– Хватит! – я замотала головой, отступая от Науэля. – Неужели это так легко для тебя – избавиться от меня?

– Легко? – поразился Науэль. – Легче! Мне гораздо легче расстаться с тобой, чем однажды увидеть твое остывающее тело! Не будь дурой, Аннаделла, как ты можешь не понимать: тебя могли убить в доме твоего мужа, в доме Эрве, и непосредственно на пути к этому дому твои шансы умереть были весьма высоки!

Смерть казалась мне меньшей неприятностью по сравнению с тем, что Науэль бросает меня.

– Поэтому в последние дни ты был так холоден? Поэтому ускользал от меня снова и снова? Добивался, чтобы я так привыкла к твоему присутствию отсутствия, что не заметила бы, как ты на самом деле исчезнешь?

Я кричала, и Науэль тоже закричал.

– Я ждал, когда ты обидишься и будешь рада послать меня подальше! А ты только расстраивалась! Мне хотелось придушить тебя за это. Любой нормальный человек рассердился бы, если бы с ним вели себя так, как я с тобой! Но я недооценил…

– Что недооценил?

– Степень твоей зависимости от меня, – он снял очки и потер переносицу, пряча взгляд.

Я чувствовала, как краснею от распирающего меня гнева.

– Зависимость? Вот как ты это называешь? Зависимость это для тебя то же самое, что привязанность, да? Веревки вокруг твоей шеи! – я резко развернулась и широкими шагами пошла прочь.

– Аннаделла, ты все поняла неправильно, – негромко произнес Науэль.

Я замедлила свое движение. Новый поток мыслей принес страшное подозрение.

– Почему ты позвал Эреля, Науэль?

– Что?

– Что заставило тебя попросить его прийти?

– Я заметил, что кончики волос секутся. Какое это имеет отношение к…

– Ты даже не нашел ту салфетку?

– Какую салфетку? Я нашел много салфеток!

– Мне все понятно.

– Что тебе понятно?

– Что ты не спишь в своей кровати! – я помчалась так быстро, как если б за мной гнались волки.

Вечер пришел, а я все еще кипела от злости. Он ничего не знает обо мне. Ну я покажу ему! Я заставлю его вернуть меня. Как закономерное последствие таких размышлений, я вломилась в комнату Науэля, держа в вытянутых руках белую, с черными пятнами, крысу.

– Вот, я больше не боюсь крыс! Я могу ударить мяч, если ты хочешь! Могу даже зарезать его!

Крыса извивалась, пытаясь вырваться, и, взвизгнув, я бросила ее на диван, где она приземлилась между стопкой футболок и журналом мод. У Науэля брови поползли на лоб. Он взял крысу и убрал ее в аквариум с леденцами и стеклянными шариками. Секунду он балансировал на грани фальшивого спокойствия и искреннего бешенства, а потом зажмурил глаза и завизжал:

– Микель, убери это животное отсюда!

Мгновенно возникший Микель почему-то проигнорировал крысу, но, схватив за локоть, потащил из комнаты меня.

– Еще лучше, – услышала я ехидный комментарий Науэля, и затем тихий свист брошенного им дротика.

Я пыталась вырваться, но Микель оказался сильным, как молодой бычок, и даже не покачнулся. Только в коридоре он отпустил меня, и, отшатнувшись, я показала в его сторону дрожащим пальцем, исторгая потрясенным шепотом:

– И ты, Микель! – после чего, как безумная, дернула по лестнице, до полутемной гостиной, где смогла наконец остановиться.

Рыжий кот величественно сидел в кресле, как на троне.

– Киса, – умоляюще произнесла я и протянула к нему руку.

Кот угрожающе поднял верхнюю губу и зашипел.

Упав на диван, я закрыла лицо руками.

– Никто не любит меня в этом доме, совсем никто!

Я порыдала некоторое время, но, против обыкновения, слезы не принесли облегчения. Тратя воду понапрасну, я только почувствовала, что во мне все погибает, как растения в засуху. Кот стукнул хвостом по полу, в своем высокомерии напоминая мне хозяина дома. Хватило одной искры гнева, чтобы внутри меня разгорелся пожар. Я не знала, где находится Дьобулус, но настроила на него свои радары, стала неотвратима, как самонаводящаяся ракета.

Тяжелая дверь из темного дерева выглядела очень солидно, но я с моим новорожденным нахальством не постеснялась бы распахнуть ее пинком, если бы не опасение сломать себе ногу. Дьобулус даже головы не поднял, когда я шумно влетела в его мрачный, заставленный стеллажами, кабинет. Сидя за широким столом, он сосредоточенно изучал какие-то бумаги.

– Здравствуйте! – злобно крикнула я и, понимая, что только этим его не пройму, вдруг решительно вспрыгнула на стол. Поистине, ярость преображает людей. Прежде мне о такой ловкости приходилось только мечтать. Усевшись поудобнее и подобрав под себя ноги, я пробурчала: – Вот попробуйте сейчас проигнорировать меня, – я попыталась поймать взгляд Дьобулуса, но тот ускользал, как поток воды.

Дьобулус был одет как всегда элегантно и несколько старомодно, производя впечатление человека из другой эпохи: серый сюртук, шелковый жилет на тон светлее, светло-синий галстук. Только этому высокомерному типу могло прийти в голову расхаживать по собственному дому в галстуке!

– В этот раз я вам все выскажу, кем бы вы ни были – мафиози, иностранцем, богатеем, мне плевать! Хотя зачем я обращаюсь к вам на «вы»? Ты. С чего бы мне придерживаться формальной вежливости после твоего гнусного поведения! – я перевела дыхание. – Так, что я хотела сказать… Ты самый напыщенный, самый самовлюбленный, самый невозможный грубиян, какого я только знала! Да еще женоподобен до смешного, впрочем, эту черту я обычно не ставлю людям в упрек. Да, ты здесь хозяин, но это нисколько не оправдывает такое обращение со мной! Пусть ты меня не звал, как минимум я гость Науэля! С чего вообще ты вообразил, что обладаешь правом унижать меня? Хам, злюка и… и еще раз хам! Я сказала, что думаю, а теперь можешь вышвырнуть меня из своего проклятого дома, если тебе совесть позволяет! – я замолчала, тяжело дыша.

Дьобулус пробормотал что-то по-ровеннски.

– Говори на понятном мне языке! А не то!..

Его глаза смешливо сузились. «А не то – что?»

Со свирепым выражением лица я достала из-под себя пару бумаг и, разорвав, бросила. Они упали на голову и плечи Дьобулуса, как осенние листья. Хотя я еще не растратила свою отчаянную смелость, мне все равно стало немного не по себе, ведь я понятия не имела, что в этих документах. Если что-то важное, то Дьобулус очень рассердится и даже может заковать меня в кандалы и заточить в подвале, где будет держать без хлеба и воды до самой моей смерти, а Науэль и не подумает поинтересоваться, где я, потому что будет очень занят, слушая музыку и разучивая новые карточные фокусы. Я не сомневалась, что Дьобулус способен на что угодно, если только сочтет это достаточно омерзительным.

Губы Дьобулуса подрагивали. «Мне не жить», – успела подумать я, но Дьобулус вдруг сверкнул своим бриллиантом, расплывшись в широченной улыбке.

– Я сказал, не привлекай к нашему маленькому делу мою совесть, она здесь ни при чем.

– А, ты скрыл от нее происходящее, понятно, – взбодрилась я.

Откинувшись на спинку кресла, Дьобулус изящным движением положил ногу на ногу.

– В любом случае я полагал, что меня уже отчитали.

– Кто? – удивилась я.

– Науэль.

– Когда? – еще больше удивилась я.

– Он пришел, размахивая котом.

Вероятно, это случилось сразу после его оскорбительного наезда, что я должна уважать себя.

– А, понятно.

– Что ж, это было впечатляюще, но, если ты закончила, мне нужно приступить к оценке нанесенного тобой ущерба, – Дьобулус попытался сдвинуть меня, но я судорожно вцепилась в край стола.

– Еще что-то? – он поднял брови.

– Я жду извинений.

– Это тебя удовлетворит? – Дьобулус едва ли не в открытую смеялся над моим требованием, но, как ни странно, впервые выглядел вполне дружелюбным.

Я насторожилась.

– Ожидание само по себе – нет. Твое извинение… вряд ли, но я считаю его обязательным.

– Правильно, начала наглеть – так уж наглей по максимуму, – фыркнул Дьобулус и сложил пальцы домиком. Вот это маникюр, никто в целом мире не следит за своими руками тщательнее. Как бедняга Микель еще не начал красить губы в такой компании? – Хорошо. Признаюсь: возможно, я оценил тебя неверно и, как следствие, относился к тебе неправильно. Значит, мне следует узнать тебя лучше. Как насчет сходить куда-нибудь и пообщаться?

– Возможно, – я спустила ноги с края стола. – Возможно, я подумаю над твоим предложением – завтра, или послезавтра, или через неделю. А если озвучить мой настрой на данный момент – иди ты в задницу.

Захлопывая дверь, я услышала смех Дьобулуса. Да уж, после стычки с ним мне казалось, что оскорбить Науэля – плевое дело. А с Дьобулуса все мои ругательства скатились, как дождевые капли с гуся, и – запоздало дошло до меня – он так и не извинился. Хотя не рассчитывала же я всерьез, что смогу с ним потягаться? Все же мне стало легче, достаточно для того, чтобы дожить до утра. После череды переживаний я радостно отключилась – едва положив голову на подушку, не успев даже потревожиться о том, какие гадости привидятся мне этой ночью.

Утром я долго лежала в полудреме, не желая вспоминать вчерашний день и встречать сегодняшний, но стоило мне перевернуться с одного бока на другой, как я услышала голос, мгновенно меня пробудивший:

– Доброе утро.

– Что ты здесь делаешь? – зашипела я, высунув лохматую голову из-под одеяла.

– Может быть, охраняю покой твоего сна, – предположил Дьобулус. Он сидел в кресле, поставив локоть на подлокотник, и покачивал ногой в безупречно отглаженной брючине.

– Скорее уж нагоняешь кошмары, – я уползла обратно под одеяло.

– Этой ночью ты не видела ни одного.

– Значит, ты не так всемогущ, как можно подумать.

– Вижу, ты не повеселела к утру.

– Повеселею на твоих похоронах, – пообещала я. Не то чтобы я действительно была зла на него, да и вообще спросонья сложно сердиться, но интуиция подсказывала мне, что некоторое время лучше побыть с Дьобулусом жесткой.

– Ты так неаккуратно разбросала свои вещи. Мне пришлось их сложить.

– Не прикидывайся горничной. Ролевые игры меня не интересуют.

Дьобулус вздохнул.

– Где ты набралась таких шуток?

– Забыл, с кем я общаюсь?

– Ах да, с моим мальчиком кто угодно научится язвить, если не будет растворен заживо прежде. Так что насчет моего приглашения?

Я поняла, что спать дальше мне не дадут и, матюгаясь, поднялась и прошла в ванную. Хождение перед Дьобулусом в нижнем белье меня смущало. С другой стороны, это был лучший способ дать ему понять, что его присутствие меня не напрягает. Мне все равно. Как будто его и нет. Я не боюсь его больше.

– Мне нужно платье, – сказала я с полным ртом зубной пасты. – И я должна выбрать его сама.

– Это не проблема. Поехали.

Я поморщилась.

– Нет настроения для прогулок по магазинам. Давай потом. Когда-нибудь.

Дьобулус испарился, после чего я наивно решила, что он признал поражение. Однако вечером, привлеченная шумом, я с удивлением обнаружила в холле выставку вешалок, которые все продолжали вносить какие-то люди. Довольный собой Дьобулус наблюдал за процессом. Здесь были не только платья, но свитера, шарфы, обувь и даже белье.

– Все твоего размера. Не стесняйся, бери что хочешь. Считай это компенсацией морального вреда. И никаких прогулок по магазинам.

– Ну-ну. А куда мы собираемся-то?

Науэль, задумчиво почесывая покрытые аллергической сыпью руки, спустился с лестницы, увидел наш бутик, выпучил глаза и, развернувшись, пошел обратно – видимо, забыл куда направлялся.

– Что происходит у вас с Дьобулусом? – спросил он позже, когда я вбежала в его комнату. И даже поднял иглу проигрывателя, чтобы услышать ответ.

– Мне нужно кое-что, – сгребая со стола косметику, я увидела карандашные отметки на листе с тестовым заданием – Науэль начал его делать. – А, это то, чем ты занимаешься, когда не обращаешь на меня внимания?

– Если я не пошевелюсь, меня отчислят к гребаной матери, – проворчал Науэль. – Зачем тебе тушь и прочее?

Но я уже умчалась к себе. Стоило мне приступить к макияжу, как я услышала голос Науэля сквозь дверь ванной:

– Не злоупотребляй подводкой для глаз.

– Кто бы говорил, моя скромница, – грубо ответила я, снова чувствуя холодное озлобление. – И занеси мне истории болезни. Если ты ни хрена не делаешь, чтобы сдвинуть расследование с мертвой точки, то хоть я займусь.

Спустя десять минут, неожиданно проявив покорность, Науэль вошел в мою комнату со стопкой папок в руках и оторопел.

– Что… ты… Аннаделла, ты собираешься пойти в этом?

Глядя на свое отражение в зеркале на дверце шифоньера, я испытывала удовлетворение и леденящую, злорадную радость. Я не ожидала, что смогу влезть в это крошечное платье, когда брала его, но внезапно оно пришлось мне впору – короткое, с узенькими бретельками и затягивающимся на шнуровку лифом. Я чувствовала себя как в броне, хотя в действительности была почти раздета. К платью я добавила черные чулки и высокие блестящие сапожки, и кто бы теперь сказал, что я невыразительна как воробей, или что эта женщина в зеркале вообще я. Ее макияж был откровенно вульгарен: вызывающие стрелки, три слоя туши на ресницах, а губы так красны, будто она только что пила кровь из чьей-то шеи. Прическа наводила на мысль о стихийном бедствии – пышные, жесткие от лака, топорщащиеся пряди. Называя вещи своими именами, она выглядела как настоящая потаскуха. Я была от нее в восторге.

– Надеюсь, на тебе есть трусы под этой юбчонкой, – сказал шокированный до глубины души Науэль.

– Надейся, – бросила я, проходя мимо него развязной шаткой походкой.

– Ты убьешься на этих каблуках.

– О, я уверена, кто-нибудь успеет подставить мне сильную мужскую руку.

– Причешись!

Я мотнула головой, нагнулась, коснувшись волосами пола, затем выпрямилась и посмотрела Науэлю прямо в глаза. Собственное поведение все еще удивляло меня, но после нашего вчерашнего разговора, озарявшего сумрак искрами, во мне все точно перевернулось вверх тормашками. Мне хотелось кричать, бежать, прыгать, делать что угодно, только не сидеть на месте, чувствуя боль внутри, обжигающую, словно меня нафаршировали тлеющими углями. Вычеркните меня из списков клуба мазохистов!

– Ты что, воевать со мной надумала? – тихо спросил Науэль.

– А ты, кажется, хотел, чтобы я рассердилась? – усмехнулась я. – Ну так я рассердилась, получи. И потом, почему ты считаешь, что все, что я делаю, непременно связано с тобой?

Мои каблуки простучали по полу и затихли на ковре в коридоре.

Осторожно спустившись по лестнице, я вышла из дома. Время успело подобраться к полуночи, на небе сияли чисто вымытые звезды и луна, круглая, как кошачий глаз. Я затряслась от холода, осознав, что вышла без пальто (и без сигарет, что еще хуже), но Дьобулус сразу втянул меня в теплую машину. Он выглядел сверкающим и загадочным, оставив свою элегантность ради вызывающего шика, и я широко ухмыльнулась. Волосы Дьобулус пригладил, не жалея геля, и я едва ли не видела в них свое отражение. Машины охранников Дьобулуса выстроились впереди, позади и по бокам нашей, и процессия уже была готова тронуться, как появился запыхавшийся Науэль и плюхнулся на заднее сиденье.

– Ты же сказал, ты занят, тебя отчислят, – напомнил Дьобулус.

– Ничего, – жадно заглотнул воздух Науэль. – Все равно меня отчисляют каждый семестр. Восстановлюсь, как обычно.

В последний момент приняв решение ехать, он не успел переодеться, и на нем остались те же джинсы и бледно-желтая майка с надписью «Разбитое сердце» на груди.

– Довольно забавно, что сейчас Науэль единственный из нас, кого можно назвать нормально одетым, – сказала я.

Науэль прочитал надпись на своей футболке и ругнулся тихо, но выразительно. Улыбаясь, Дьобулус протянул мне длинную сигарету и взял одну себе. Он чиркнул зажигалкой, и мы одновременно прикурили, столкнувшись кончиками сигарет.

– И мне, – хмуро потребовал Науэль.

– Ты бросил. Шесть лет назад, помнишь? – произнес Дьобулус сладким голосом.

Науэль промолчал, источая возмущение.

Клуб, в который мы приехали, принадлежал Дьобулусу и назывался «Пыльца». Мы прошли внутрь громадного мрачного здания, больше напоминающего заброшенный завод, чем помещение для клуба. Вся надземная его часть действительно пребывала в запустении, но в глубь земли уходило множество подвальных этажей.

Спускаясь с риском поломать себе ноги на высоких узких ступеньках, я слышала музыку, пульсирующую внизу. В зале она просто оглушила меня. Клуб был наполнен людьми. Большинство танцевали, некоторые сгрудились на и возле расставленных возле стен разноцветных диванчиках, похожих на огромные капли расплавленной пластмассы. Стены покрывали металлические пластины с заклепками – была ли ржавчина на них настоящей или декоративной, я так и не поняла. Все это выглядело бы как декорации для фильма ужасов, если бы не размещенные на ржавых поверхностях лампочки, сияющие, словно звезды.

– Бриллианты и ржавчина, – сверкнул декорированным зубом Дьобулус. – Мой стиль.

От размещенных под потолком прожекторов тянулись раскачивающиеся конусы розового и зеленого света. Потом зеленый цвет сменился на фиолетовый, а розовый – на красный. Протискиваясь сквозь толпу, мы прошли к стойке. Я беспокоилась, что кто-то узнает Науэля, но утешала себя тем, что, стриженый, в очках, просто одетый, он не походил сам на себя.

– Зачем тебе понадобилось открывать клуб? – спросила я Дьобулуса.

– Дорогая, – ответил он наивным голосом, – я же должен как-то объяснить, откуда у меня эта куча денег.

С ним поздоровался парень босяцкого вида, подошедший взять себе стаканчик. Дьобулус только кивнул в ответ и, устроившись на высоком барном стуле, указал мне на соседний. Парень бросил на стойку крупную купюру и сдачи не взял. Я заметила, что освещение здесь с умыслом. В мелькании света и тени рассмотреть чье-либо лицо уже с расстояния в метр было практически невозможно. Тем лучше для нас. Я села, развернувшись так, чтобы вполглаза наблюдать за посетителями. Науэлю места не нашлось, и он остался стоять, прислонившись поясницей к стойке.

– Кто все эти люди? – спросила я Дьобулуса.

– Бездельники. Художники. Мошенники. Кроме стремления к схожей атмосфере, их ничего не объединяет.

От мигающих огней у меня слезились глаза, а на волосах Дьобулуса вспыхивали цветные блики. Не впервые я подумала, что Дьобулус по-настоящему жуткий. Настолько, что мне было не по себе просто оттого, что я сижу рядом с ним. Сижу и молчу, хотя слова внутри меня тяжелые, как камни. В полумраке-полусвете Дьобулус казался хрупким и юным, и в этом преображении тоже было что-то пугающее, точно в его бункере и время принадлежало ему, и он мог отматывать его назад как ему вздумается.

– Сколько тебе лет?

– Двенадцать. Пятьдесят два. Тысяча. Смотря что принять за точку отсчета.

Убивал ли этот человек других людей? Я представила его на ночной улице – с пистолетом в руке, с мокрыми после дождя волосами, пахнущим кровью и порохом.

– Размышляешь о моей преступности? – спросил он, улыбаясь шире. Его губы влажно блестели, взгляд был пронзительным, и я поежилась. Не следовало мне соглашаться на эту встречу. Я все еще сомневалась, что его примирение со мной искреннее. – Осторожнее. Я читаю твои мысли.

– И что еще ты прочел?

Мы одновременно посмотрели на Науэля.

– Ты выглядишь усталым, – сказал ему Дьобулус, надавливая на каждое слово. – Тебе нужно присесть.

Науэль поднял голову и вперил в Дьобулуса угрюмый взгляд.

– Я не устал.

– Это ты так думаешь.

– Я сам разберусь в своих ощущениях.

– Поверь, в некоторых вещах лучше разобраться мне.

От Науэля хлынула волна раздражения. Я ждала грубого протеста, но Науэль внезапно подчинился. Он отошел к дивану в форме губ и сел, выглядя одиноким и безучастным. Недоумевая, я повернула голову к Дьобулусу и столкнулась взглядом с его глазами.

– Ты пытаешься понять, что нас связывает.

– Да.

– И не можешь.

– Нет, – я оглянулась на Науэля. Он сгорбился, подпирая голову руками и пряча лицо. Когда освещение менялось, его белые волосы, легко принимающие любой оттенок, также меняли цвет. – И, думаю, мне сложно принять тот факт, что именно такой как ты стал ему близким. Науэль участвовал в каких-то твоих делах?

– Делах?

– Противозаконных, я имею в виду, – процедила я. Зачем ему уточнять, если он читает мои мысли?

– Уже слышу звон твоих разбивающихся иллюзий… но нет.

– «Отеческие», полагаю, не лучшая характеристика для ваших отношений.

– Но основная.

– Вам с ним лучше знать.

– Можешь считать его моим проектом, если так тебе станет легче.

– Проектом?

– Как оживить замерзшую птицу. Как вырастить цветок из мертвого семечка. Как превратить пустыню в море.

– Я не понимаю тебя.

– Хотелось проверить, смогу ли я сделать несчастного человека счастливым.

– Результаты, похоже, так себе.

– Я дал себе срок – до того дня, когда ему исполнится двадцать семь.

– Почему именно до этого возраста?

– Когда мы встретились, ему было шестнадцать. Десять – отличное число. Все любят круглые числа. Так что у меня в распоряжении еще несколько месяцев. Думаю, этого времени будет достаточно. Еще вопросы?

– Только один. Зачем ты издевался надо мной?

– Признаюсь, первые три дня я мечтал прикончить тебя. Раздавить, как гусеницу. Но я крайне редко сержусь на кого-то более трех дней.

– Дольше объекту твоего недовольства не выжить?

– Молодец, ловишь суть. И все же… «издевался» – какое грубое слово. Не люблю грубость. Лучше сказать: я пытался выработать у тебя внутреннюю мотивацию к самосовершенствованию.

– Я стала намного лучше, когда уселась на твой стол и начала орать?

– Да, моя милая. Я не склонен придавать излишнее значение человеческим недостаткам, ну или по крайней мере терпим к большинству из них. Но есть изъяны, которых я не прощаю.

– Какой был во мне?

– Робость.

– Не вижу ничего ужасного в моей нерешительности. Бывают черты и похуже.

– Ошибаешься, детка. Робость – это криминально и вульгарно. Гневливость заставляет человека атаковать виноватых и невинных, лживость и эгоизм делают его неприятным в общении, но робость вынуждает раз за разом предавать того, ближе которого нет никого на свете. Самого себя.

– Вредить себе – это личное дело, а не преступление.

– Но с этого проступка начинаются множество других.

Мы помолчали, я – с понурым видом, а Дьобулус – с ехидным.

– Угостить тебя чем-нибудь? – предложил он неожиданно любезным тоном. – Коктейль?

– Да, пожалуй.

Дьобулус взял со стойки меню и протянул его мне.

Я едва взглянула – цены пугали, и не то чтобы я разбиралась в алкогольных напитках.

– Что-нибудь. На твой вкус.

– На твой вкус, – поправил Дьобулус и сказал что-то бармену по-ровеннски.

Бармен зазвенел бутылками. Меня так и тянуло снова оглянуться на Науэля, но я запретила себе смотреть в его сторону.

– Держи. Пей осторожно.

Коктейль был золотисто-оранжевого цвета. Осторожно прикоснувшись губами к краю бокала, я уловила насмешливый взгляд Дьобулуса. Он ждал моей реакции. Притворившись смелой, я быстро глотнула, и пламя хлынуло мне в горло. У меня глаза на лоб полезли. Дьобулус рассмеялся.

– Редкостная хрень, – выдохнула я и почти сразу ощутила, как что-то происходит. – Ого, торкает мгновенно.

– Ну так используй ее, чтобы сделать этот вечер еще ярче, – посоветовал Дьобулус, придвигаясь ближе.

Я выдохнула и жадно отпила. Второй глоток дался чуть легче, но все равно по щекам поползли слезы.

– Разве не здорово?

– Здорово, – согласилась я.

– Еще не чувствуешь пробуждение симпатии ко мне? – подмигнул Дьобулус. Он придвинулся ближе и положил ладонь мне на колено. Я притворилась, что не заметила.

– Нет, но, благодаря умиротворяющему воздействию алкоголя, ты кажешься мне менее гадким. Умеренно противным, я бы сказала. Как эта термоядерная штука называется?

– Жидкий огонь.

– Подходящее название.

– Его считают лучшим средством для примирения врагов, вероятно, потому, что после одного стакана уже никто не способен воевать. Тебе нравится?

– Не уверена, – я отпила еще. – Да, нравится. Что это за история о том, как ты подобрал Науэля на улице?

– Просто увидел его на обочине. У него были не лучшие деньки. И я взял его с собой.

– Как ты благороден и добр, – усмехнулась я.

– Нет, я внимателен. Я заметил, что, если его отмыть, он будет очень хорошеньким, – усмехнулся Дьобулус.

– Да, он прекрасен внешне. Но, возникает ощущение, не внутренне. К чему ты приложил руку.

– Вот эту самую руку, – Дьобулус протянул ее мне, и, повинуясь спонтанному стремлению, я сплела свои пальцы с его пальцами. Меня точно укололо, и я с легким удивлением поняла, что престарелый мальчик способен вызывать нестарческие желания. Я отвернулась от него, упрекая себя за то, что любуюсь им, с момента как Жидкий огонь ослабил мою критичность.

– Ему было шестнадцать. Приятный возраст, но не в его случае.

– Каким он был?

– Эмоциональным, нервным. Запутался в жизни, не понимал собственных поступков. Как я уже говорил, напоминал озлобившегося бродячего котенка.

– И ты приложил все усилия, чтобы сделать его ручным.

– Само собой. Порой сам удивляюсь, как смог добиться его привязанности. Все еще чувствую умиление, когда он берет еду у меня из рук. К счастью, Науэлю знакомо чувство благодарности.

– Поразительно, никогда бы не подумала, – сказала я, хотя на самом деле так не считала. – Можно еще коктейльчик?

– Решила уложить себя?

– Да, – беззаботно ответила я, допивая последние капли.

– Я, может быть, тоже решил тебя уложить.

Фраза двусмысленная (особенно когда исходит от мафиози), но ставшая более определенной после того, как он положил ладонь мне на щеку и притянул мою голову к себе. Мы слегка соприкоснулись носами, потом я отстранилась, не позволив ему обнять меня.

– Его семья была сумасшествием, – Дьобулус как ни в чем не бывало продолжил говорить о Науэле. – Это оставило шрамы на его личности и заставило искать убежища в чужих домах.

– Он рассказывал тебе о своих родителях?

– Я не стал дожидаться приступа его откровенности и предпочел все разведать самостоятельно. Но не ожидай, что я раскрою тебе обстоятельства его прошлого. Все, что даст тебе осведомленность – Науэль вызверится на тебя в очередной раз.

– Наверняка, – я растопила последний холодок в животе глотком Жидкого огня. Я уже не очень уверенно ощущала себя на высоком стуле. Ноги отяжелели, но зато кончики пальцев согрелись. Я повращала коктейль в бокале. В оранжевой жидкости вспыхивали искры, как в пламени.

– Знаешь, я безумно люблю его.

– Если признаешься ему в этом сейчас, он начнет презирать тебя.

– Нет, я про Жидкий огонь. Эта любовь вспыхнула стихийно.

– Не советую тебе пить его в компании Науэля. Есть вероятность пожара.

– До костей обуглюсь только я. А он… лед не горит, – я допила коктейль. – Еще.

– Я думаю, тебе хватит, – мягко, как обращаясь к капризному ребенку, отказал Дьобулус.

– Я не думаю, что хватит.

– Ты действительно не думаешь, – он махнул бармену, подзывая его к нам. Потом обеими руками обхватил мои плечи, притягивая меня, прижимая к себе. От Дьобулуса исходил невероятный жар, или же это алкоголь неистовствовал в моей крови. В любом случае я плавилась.

– Да, я его люблю. Но какая разница. Он так и останется бесчувственной скотиной.

– Тогда пей.

И я пила. Музыка пульсировала, как будто поблизости от нас билось огромное сердце. Вероятно, Науэль наблюдал за нами, но я спряталась от него за вспышками света, за объятиями Дьобулуса, за строчками из песни, заглушающей мои мысли. Мое тело было податливым и голодным. До меня так давно не дотрагивались с сексуальным подтекстом. Злобные хватания Янвеке, вызывавшие во мне лишь ледяную ярость, не в счет. А с Дьобулусом было хорошо. Я приказала себе сдаться, погладить его спине. Но затем все-таки отодвинулась, глядя ему в лицо и пытаясь понять, что же не так.

– У тебя золотые глаза. Странно. Золотые.

– Золотой – цвет коварства.

– Неудивительно. Пойдем отсюда. Мне хочется в тишину, – попросила я, не заботясь, если моя просьба звучит как намек.

– А ты ходить-то сможешь?

Я подумала.

– А ты сможешь меня отнести?

Он погладил меня по голове, как маленькую девочку.

– Уйдем. Но после.

– После чего? – наивно осведомилась я.

Он аккуратно извлек из моих пальцев бокал, поставил его на стойку рядом со своим и поцеловал меня. В первый момент я успела удивиться, но затем у меня пропали все мысли. После выпитого язык Дьобулуса был сладким и терпким, и я откликнулась на поцелуй всем телом. Мы окунулись в мягкую темноту… Было что-то невообразимо приятное в том, чтобы отдаться этому чисто физическому влечению. Никаких переживаний, никаких мук, ничего сложного, просто желание, золотистое и опьяняющее, как жидкий огонь.

– Прежде чем пускаться в дальнейшие приключения, я очень советую тебе протрезветь, – услышала я замораживающий голос Науэля.

Отпрянув от Дьобулуса, я обеспокоенно уставилась на Науэля. Мое тепло потекло из кончиков пальцев на холодный пол, и я почувствовала нарастающую пустоту внутри.

Науэль стоял всего лишь в трех шагах от нас, но из-за набравшей громкость музыки ему приходилось кричать. Хотя, наверное, и в полной тишине он начал бы орать, если судить по его раздраженному виду. Смотрел он не на меня, а на Дьобулуса.

– Я же говорил тебе: не вздумай ей подыгрывать.

– Ну что ты, – ухмыльнулся Дьобулус, приглаживая волосы. – Никак тайных мотивов. Чистая похоть.

– Пожалела бы свою голову, – бросил Науэль, подступив ко мне. – Тебе лучше идти спать.

– Я не хочу спать, – сердито возразила я. – Я хочу быть с ним. А ты мне не мамочка, чтобы приглядывать за мной.

– Да, потому что я папочка, – прошипел Науэль. – Ты ужасно нахлесталась.

– Я вполне ясно соображаю.

– Уверен, что нет. Пошли.

Я мотнула головой, и случилось удивительное: Науэль схватил меня за руку и стянул со стула – злость на меня преодолела его нежелание идти со мной на физический контакт. Вынужденная встать на ноги, я обнаружила, что пол вовсе не твердый, и то одна, то другая моя ступня проваливается в него, как в песок, отчего меня раскачивает.

– Осторожнее, – нахмурился Науэль.

Он вывел меня в темный коридор и потащил вверх по лестнице. Я хваталась за Науэля даже и в моменты, когда мое равновесие было в норме, и мое сердце сжималось все сильнее, мучая горько-сладкой болью.

Мы вошли в какую-то комнату, похожую на гостиничный номер. Я задумалась, для чего бы она здесь. Мысли пришли в голову очень интересные.

– Ложись, – приказал Науэль.

– Конечно! – воскликнула я. Опьянение сделало меня достаточно смелой и глупой, чтобы обнаглеть. – Кто разденется первым?

– Считай, что моя одежда пришита к телу, – он поднял одеяло и подтолкнул меня к кровати.

– Зато моя, к счастью, нет! – я неуклюже плюхнулась на простыни. Они были прохладные и от крахмала жесткие и ломкие, как бумага. – Да и твоей беде можно помочь. Где мои большие ножницы?

Науэль накрыл меня одеялом. Мышцы предательски расслабились, но я не собиралась сдаваться так легко.

– Эти сапоги – орудие пытки. Не дай мне погибнуть, прояви заботу.

– Только заботу, – мягко подчеркнул он.

– Не торопись. Растяни для меня удовольствие.

Он снял с меня сапоги.

– Теперь платье.

– Но…

– Оно красивое, но в нем трудно дышать.

Обычно у мужчин возникают сложности со всякими пуговицами, застежками и так далее. Но у Науэля шнуровка на лифе не вызвала затруднений. «Большой опыт раздевания», – не могла не подумать я. И одевания.

– Сними его совсем.

– Не хочу.

– СНИМИ ЕГО, – потребовала я металлическим голосом. – Так уж и быть, разрешаю тебе выключить свет, – добавила я мягче.

– Ладно, – вздохнул Науэль. – Приподними бедра, – попросил он после того как щелкнул по выключателю. Однако свет, просачивающийся в комнату сквозь витражное оконце над дверью, не позволил Науэлю с облегчением ослепнуть.

– Для тебя я и ноги могу раздвинуть.

– Лучше убей меня. Откуда у меня ощущение, что ты пытаешься меня выбесить?

– Не знаю, может, потому что так оно и есть.

Я приподнялась, позволяя снять с себя платье. Науэль едва касался меня, но, возбужденная, как кошка, я пребывала на грани истерики.

– Убедился? Белье на мне все-таки есть.

– Это очень хорошо.

– Неужели ты совсем меня не хочешь?

– Нет.

– Нет – хочешь, или нет – не хочешь?

– Нет, не хочу, – он стянул с меня левый чулок. Его пальцы скользили по моим ляжкам равнодушно, как пальцы врача. Я не набрасывалась на него только потому, что понимала, что мне его не одолеть. – Ты мой друг. Это невозможно, – настала очередь правого чулка.

– Чисто физически еще как возможно, – хихикнула я. – А что касается нашей дружбы… Я могу стать для тебя кем угодно.

– Оставайся той, кто ты есть сейчас.

– То есть никем?

– Я же сказал – ты мой друг.

– То есть никто.

– Я не понимаю тебя, Аннаделла, – разозлился Науэль. – Чего ты хочешь от меня? Не отвечай, – прервал он, стоило мне раскрыть рот.

– Ты знаешь, что спать в лифчике вредно – кровообращение нарушается?

– И как это мне удалось выжить… – издевательски буркнул он.

– У меня уже круги перед глазами.

– Пей больше, у тебя будут круги и под глазами тоже.

– Ну, хватит. Расстегни его.

Я сбросила с себя одеяло и села. Науэль умудрился расстегнуть застежку, ни разу не взглянув на меня. Он был холоден, как лед, непоколебим, как скала, и туп, как последняя морская свинка. Надавил мне на плечо, заставляя лечь. Подтянул вверх одеяло.

– Ладно, – в отчаянье решилась я. – Я согласна на минет.

Науэль издал странное придушенное восклицание. Я не сдавалась:

– Тебе ничего не придется делать. Я даже штаны тебе сама расстегну.

– Аннаделла, по-моему, твои домогательства зашли слишком далеко.

Утонувшая затылком в мягкой подушке, укутанная до самого носа, я посмотрела на него, размытого темнотой, и вдруг мои глаза защипало.

– Неужели я такая уродина? Неужели я настолько тебе омерзительна, что ты даже не в состоянии закрыть глаза и представить вместо меня кого-то другого?

– Что за ерунду ты говоришь. Ты мне не отвратительна. И ты… ты вполне симпатичная.

Его характеристика обрадовала меня на секунду, чтобы в следующую вызвать разочарование – он же не назвал меня красивой, да и симпатичная я только «вполне».

– Просто… вот именно с тобой… я не могу, – продолжил Науэль, бросая больше соли на мои разверстые раны.

– Другая женщина с аналогичными физическими параметрами могла бы тебя возбудить?

Я почти услышала, как закрутились шестеренки в его мозге: что хуже, соврать или сказать правду?

– Могла бы. Другая.

– Но почему? – всхлипнула я. – Я же не требую от тебя чего-то необычного! Я не прошу к себе особого отношения. Можешь считать, что у меня сучье бешенство. Разве у тебя совсем нет жалости?

Науэль поднялся с кровати.

– Сбегаешь?

– Да.

– Как всегда. Суть наших отношений – я к тебе пристаю, а ты ищешь лазейку ускользнуть, – Науэль молчал, и я попросила: – Останься, пожалуйста. Полежи со мной.

Он все же лег – на самый край кровати. Я потянулась к нему, но он отстранил мою руку с мягким упорством.

– Если не прекратишь свои глупости, я уйду.

– Это не глупости. Это серьезно.

– Так же серьезно, как пятнадцать минут назад с Дьобулусом.

– Я уже забыла об этом, – глаза слипались. Я повернулась на бок, приложилась щекой к еще не нагревшейся поверхности подушки. – Ты в него влюблен?

– Он мой друг.

– И ты спишь с ним, – я не спрашивала, я утверждала.

Науэль тихонько вздохнул.

– Десять лет, Аннаделла, – тут он, наконец, заметил подвох: – А что?

– Ты с ним трахаешься, и ваша дружба тебе нисколько не мешает! – огрызнулась я.

– В последние годы для меня все стало сложнее.

«Успокойся, – сказала я себе. – Успокойся, дура». Но он должен был быть моим, а был чей угодно, только не мой, и меня душил гнев. Должно быть, Науэль услышал мое участившееся дыхание.

– Дьобулус это вообще отдельный случай. Порой я перестаю воспринимать его как реально существующего человека. Он словно мой дух-покровитель.

– Он преступник.

– Да, ну и что? Может быть, именно этим он мне и приятен. С ним легко. С ним не боишься быть собой, не нужно прятать свои дурные стороны и грязь своего прошлого.

– Он порочен.

– Я тоже.

– Не потому ли, что встретился с ним?

– Нет, у меня были отличные учителя до него.

– Ладно, оставим твои отношения с Дьобулусом. Неужели ты никогда не хотел по-настоящему полюбить кого-то?

– Это для меня недопустимо.

– Почему?

– Потому что любовь – мерзость.

Отвращение в его голосе было настолько искренним и странным, что я рассмеялась от растерянности:

– Мерзость?

– Это чувство, которое делает человека глупым, жалким, ничтожным, позволяет кому-то играть с ним, как с куклой.

– Даже не знаю, что сказать. Это очень… специфический взгляд…

– В любви нет выбора, только случай. Она может привязать к человеку, не заслуживающему ничего, кроме презрения. Сделать рабом ничтожества.

– Ты говоришь о любви так, как будто она неподконтрольна, хаотична и совершенно бессмысленна.

– Она такая и есть.

Науэль рассердился; не имело смысла продолжать разговор на эту тему, тем более что мне становилось все сложнее сопротивляться сонливости. Я слышала голоса вдали, различала слова чужого языка. Он был как шипение змеи, как лай собаки, но затем вдруг стал мне понятен. Люди просили о помощи, но я не могла им помочь. Или себе… Клинки засверкали в окружающей меня тьме – кошмар, просачивающийся в реальность…

– Останься со мной. Я боюсь страшных снов, – сонно попросила я и свернулась под одеялом.

– Я… да, хорошо, – он повернулся на бок, лицом ко мне. – Аннаделла, я немного подумал над тем, как себя вел, и…

Его слова растворялись в темноте моего сознания, не оставляя следа, как сахар в воде.

– Ладно, – вздохнул Науэль.

Я спала так крепко, как будто на время прекратила существовать вовсе. Проснулась в неопределенное время и в одиночестве, но мое самочувствие было не так плохо, как следовало ожидать, хотя я не сразу смогла вспомнить, где нахожусь. До дома мы доехали в молчании – меня потряхивало с похмелья, Науэль настолько ушел в себя, что не слышал, даже когда к нему обращались, а Дьобулус загадочно улыбался себе под нос, не нуждаясь в общении.

Микель приветствовал нас бурно как никогда, но это не помешало нам заметить Анник, метнувшуюся к выходу, и Дьобулус вопросительно поднял брови.

– Мы просто говорили, играли в видеоигры, – пробурчал Микель.

Позже я поднялась в кабинет и застала хозяина дома проповедующим:

– Анник невинна. Ее следует поберечь.

Микель выслушивал его с помидорно-красным лицом.

Я оставила их наслаждаться общением, возвратившись только час спустя.

Большой экран на стене был включен – Дьобулус смотрел новости. Сообщали, что для обсуждения назревших между двумя странами проблем приезжает ровеннская делегация во главе с их правителем. Дьобулус выглядел каким-то загруженным, и я решила его не беспокоить. Уходя, я бросила взгляд на не замеченного мною ранее Микеля. С безмятежным видом он свернулся в кресле, поглаживая одну из своих голохвостых любимиц. Каким-то образом по завершению беседы о целомудрии ему удалось не удариться в поспешное пристыженное бегство.

Остаток дня я провела в своей комнате, прислушиваясь к завываниям ветра, раскачивающего деревья, и читая истории болезни. Я пыталась уловить нечто общее, тот признак, по которому Эрве объединил их. Чужое несчастье излагалось по-врачебному сухо, но краткость изложения лишь заставляла задуматься над тем кромешным отчаяньем, что порой было обозначено всего-то парой слов. Все эти люди были несчастны. Они слишком цеплялись за прошлое и, с точки зрения нормального человека, частенько вели себя нелогично. Они не могли выстраивать здоровые отношения, были склонны к зависимостям, а по ночам долго лежали без сна, придавленные тяжестью жизни. Когда им наконец удавалось уснуть, они видели дурные сны.

Утомившись, я вытянулась на кровати и, глядя в потолок широко раскрытыми глазами, задумалась над тем, что мешает нам жить. Почему счастье оставляет нас сразу, как только заканчивается, а боль, страх, разочарование въедаются в кости, остаются внутри навсегда? Мне вдруг захотелось пойти в комнату Науэля, извиниться за то, что была с ним груба. Послушать вместе пластинку, поболтать, просто посмотреть на него. Его поведение уже не казалось мне ранящим и обидным. Я простила его.

– Дождь зовет, – объявил Дьобулус, вдруг материализуясь возле моей кровати.

– Что за привычка подкрадываться?

– Осталась с тех времен, когда все приходилось делать самому, – очаровательно улыбнулся Дьобулус.

Я вспомнила горячие прикосновения его губ. Как это ни печально, но я чувствовала симпатию к нему. Хуже того – нечто в нем притягивало меня с самого начала, несмотря на его жестокость и весьма сомнительный род деятельности.

– Я принял окончательное решение встать на твою сторону, – продолжил Дьобулус. – Тебе очень повезло, не то я сдул бы тебя, как пылинку. Собирайся.

– А я бы, разозлившись, обрушилась на тебя, как кирпич. Куда мы?

– Не куда, а к кому.

– К кому?

– Навестить одного старого друга.

– Нет у меня старых друзей.

– С этим, будь уверена, ты хорошо знакома.

Дьобулус был явно настроен морочить мне голову, и я прекратила расспросы. Молча натянула темно-серое шерстяное платьице – одно из выбранных вчера, прошлась расческой по волосам, и мы поехали. На этот раз без охранников, но в машине с затемненными и, я уверена, бронированными стеклами.

– У тебя много врагов?

– Сотни. Тысячи, – усмехнулся Дьобулус.

Я молча кивнула, не готовая развивать опасную тему. Машина скользила по асфальту с плавностью движущегося по воде лебедя. Я была так задумчива, что не замечала ни времени, ни расстояния, и удивилась, обнаружив, что мы добрались до Льеда. Опять этот город! Я ни секунды не скучала по нему.

Дьобулус протянул мне руку, помогая выбраться из машины. Недавно прошел дождь, и в лужах отражались неоновые вывески, пятнами разноцветного света освещающие откровенно злачную улицу. Мы стояли напротив бара «Разбитая луна». В окне призывно мигал сложенный из светящихся трубок стакан.

– Тебе лучше пойти без меня. Опять ты без пальто… возьми мое, – сняв с себя пальто, Дьобулус набросил его мне на плечи.

– Как я узнаю того человека?

– Узнаешь, будь уверена.

– Ладно. Если ты бросишь меня и уедешь, я вернусь пешком и подожгу твой дом.

– Ничего не поделаешь. Я построю себе новый.

Внутри бара, как и следовало ожидать, оказалось темновато и грязновато. Поток холодного воздуха, ворвавшийся за мной, колыхнул сизый дым. Я осмотрелась. Кого я должна здесь встретить? Эти испитые лица не вызывали желания завязать беседу с их обладателями. Мой взгляд блуждал недолго, а потом застыл, застрял на этом человеке. Науэль упоминал об отце так редко и уклончиво, что я даже не могла понять, жив ли он. Одно было для меня кристально-ясным: Науэль его ненавидит. Ненависть так и переполняла его, сочилась, как яд.

Я поплотнее запахнула пальто Дьобулуса, подошла и подсела за столик. Отец Науэля обратил на меня тяжелый, сонный взгляд.

– Если ты хочешь выпить, красотка, сходи сама. Здесь паршивое обслуживание, они не пошевелятся.

– Я хочу просто посидеть.

Сунув руку в карман пальто, я нащупала сигареты и ощутила прилив благодарности к Дьобулусу. Закурив, наконец-то решилась поднять глаза на сидящего напротив. Было сразу заметно, что человек он пьющий, причем часто и помногу. Черты его лица расплылись, а в мешках под глазами могли бы спрятаться мыши. Ему было, вероятно, около пятидесяти, но он казался древним, как трухлявое дерево, изношенным, как старые туфли. Я подумала, известно ли ему самому, какое впечатление он производит? Вряд ли, иначе стал бы он пытаться обмануть кого-то крашеными волосами, тушью на седых ресницах, этой сиреневой блестящей рубашкой с тремя расстегнутыми пуговицами, открывающей увядшую шею и украшенную цепочками дряблую грудь. И все же сходство с сыном было невероятное. Передо мной словно предстал сам Науэль, постаревший и опустившийся, раздобревший на треть от его нормального веса.

– Дай мне сигарету.

– Возьмите, – я придвинула сигареты и зажигалку, все еще не способная справиться с потрясением и успокоиться.

– Чего зыришь на меня? Нравлюсь тебе? – он криво улыбнулся. Зубы у него были ярко-желтые от никотина, десны с фиолетовым оттенком.

«Обязательно брошу курить», – пообещала я себе и суетливо затянулась.

– Может быть.

«Ты ужасен. Мне кричать хочется. Меня бросает в дрожь от тебя».

– Годков тебе сколько?

– Двадцать шесть.

– Сойдет, – мгновенно высосав первую сигарету, он не стал спрашивать разрешение на вторую. – Сейчас малолетки пошли такие наглые, что не поймешь. Накрасит рожу, выставит сиськи, а после неприятности с полицией. Так что я с перепугу начал дуть даже на молоко. А живешь ты где? Далеко к тебе ехать?

– Очень, – сказала я с чувством.

– Ну тогда, детка, отвали и не мешай мне найти кого-нибудь другого.

Я не шелохнулась.

– Скверно выглядите. Тяжелый день?

Он вдруг взглянул на меня внимательно и злобно.

– Твое какое дело?

– Я просто… сочувствую.

Секунд тридцать он рассматривал меня с видом бродячего пса, раздумывающего, вильнуть хвостом или укусить. Я пыталась найти моральную поддержку в музыке, громыхающей в динамиках, но она была незнакомой и неприятной.

– Ладно, решила болтать – болтай, все равно вечер не задался. Но купи мне пива.

В волшебном кармане были деньги. Я купила две кружки и обе поставила перед отцом Науэля. Одним глотком отпив треть порции, он объяснил мне, что врачи запретили ему алкоголь, поэтому он перешел на пиво. «Детский напиток». Детский напиток он мог потреблять ведрами, и вскоре мне пришлось прогуляться до стойки еще раз. Неудивительно, что он выглядит таким опухшим. Отец Науэля… не могу поверить, что все это время он был рядом, в Льеде. После трех кружек и пространной жалобы на здоровье отец Науэля порядочно размяк и начал пить медленнее. Я ощутила боль в спине и поняла, что от напряжения сижу прямо, как палка.

– Принеси еще, – он отодвинул пустую кружку.

– Будьте осторожны, не переберите, вам же еще до дома добираться. Или вас заберет кто-нибудь? – я пыталась разведать его семейную ситуацию.

– Один как перст, – с ухмылкой он показал мне указательный палец, и меня передернуло, когда я заметила, что ноготь на пальце отсутствует.

– Как же так? – сказала я, вернувшись с парой дополнительных кружек. Сказать по правде, меня вовсе не удивляло его одиночество и тем более не интересовало, как этот человек доберется до дома. В моей голове щелкало, отсчитывая секунды пребывания в его компании – я не могла дождаться, когда разрешу себе уйти. Этот человек был плохим. Я понимала это инстинктивно и видела в его пустом, холодном взгляде, ощупывающем, оценивающем твою стоимость: что ты можешь сделать для него, что можешь дать ему. Я бы промолчала, ускоряя шаг, заговори со мной такой тип на улице. – Должен же быть кто-нибудь. Бывшая жена. Не совсем бывшие друзья. Дети.

Некоторое время отец Науэля пялился на меня с мрачной усмешкой. Свет падал так, что его глазницы утопали в тени. Я до сих пор не смогла разобрать цвет его глаз, что меня почему-то тревожило.

– У меня есть сын, но он не проводит меня даже до кладбища, хотя был бы рад, если бы я туда отправился.

– Не может быть, – сказала я и заставила себя не двигаться, когда отец Науэля потянулся ко мне через стол. Его дыхание было гнилостным, как будто он разлагался изнутри.

– Он знаменитость. Вознесся высоко, вот как. И не хочет смотреть вниз, на ту землю, на которой он вырос, – отец Науэля хлопнул себя по груди, цепочки и подвески звякнули. – Давным-давно он сбежал и забыл меня.

Как лягушка, загипнотизированная змеей, я смотрела в черные провалы его глаз.

– Вряд ли он забыл. Возможно, он обижен на вас. По какой-то причине.

– Я старался быть хорошим отцом, готов был сделать для него многое.

– Постарайтесь вспомнить, – попросила я. – Когда все пошло не так?

– Да таким уж он уродился. Мой маленький бриллиант – такой блестящий, такой дорогой, такой твердый: не желает отделить от себя и крошечный кусочек. Разбейся для него в пыль – он не почувствует благодарности. Перешагнет через тебя и сотрет из памяти спустя несколько шагов.

– Думаю, вы заблуждаетесь насчет него.

Отец Науэля покачал головой.

– У моего сына нет души, нет сердца.

Когда мы ехали с Дьобулусом обратно, я плакала. Это были горячие, спонтанные слезы, что как будто лились сами по себе, и я не назвала бы их причину, потому что не знала ее сама. Дьобулус был слишком тактичен, чтобы расспрашивать меня, слишком опытен, чтобы начать утешать, и слишком откровенен, чтобы сделать вид, что ничего не замечает.

– Я беспокоюсь о Микеле, – сообщил он мне после того, как я успокоилась. – Недавно со мной связался его брат. Он стал большим человеком и хочет забрать Микеля, чтобы однажды тот вступил в дело.

Я без уточнений поняла, что подразумевалось под «делом».

– И как ты намерен поступить?

– Посмотрю по ситуации.

– Но не отдашь его?

– Нет, – Дьобулус улыбнулся одними губами. Я понимала, что ему известны мои мысли, но не могла остановить поток. – Ты считаешь странным, что я забочусь о нем?

– Наверное. Довольно-таки.

– Почему?

– Потому что тебе бы больше подошла роль одиночки. Ты волк.

Дьобулус посмотрел на меня с мягкой иронией.

– Волки живут стаями, образуют семьи.

– А, точно, – я смутилась.

– Пока я был один, я ощущал себя изгнанным, – произнес Дьобулус задумчиво. – Отвергнутым всем человечеством. Но я был слишком сосредоточен на выживании, чтобы замечать свое одиночество. Молча нес проклятие, не задумываясь, как бы мне жилось без него. А потом мне позвонила подружка, мимолетная и давно забытая, и сказала, что у нее есть нечто, что она хотела бы отдать мне, и уверена, что я буду готов отблагодарить ее крупной суммой. Когда она принесла мне Лису, Локайю, все изменилось, я сам стал другим.

– То есть она просто оставила тебе дочь и ушла? Не звучит как мать года.

– О, это оказалось наилучшим решением для всех нас. Лисица была очаровательным ребенком, непосредственным и непокорным. Взрослые были наслышаны обо мне и видели во мне чудовище; ее все это не интересовало – она ориентировалась только на свои чувства. Она была как материал, наделенный собственными свойствами, но еще поддающийся воздействию. И тогда я подумал, что, если в мире нет никого, кто был бы мне близок, я могу создать такого человека сам. Я могу передать ей мои нюх и зрение, вложить в нее тепло, чтобы после ощущать его поблизости. Кроме того, воспитание ребенка это в некотором роде испытание, а я люблю испытания. То, каким он вырастет, больше зависит от твоей действительной личности, чем от того, кем ты думаешь, ты являешься. Только увидев свое отражение в ребенке, начинаешь понимать, кто ты.

Я могла с этим согласиться. Мой сын был слишком чувствительным, слишком робким. Качества, неизменно терзающие меня саму.

– Лисица уже стала подростком, когда появился Науэль, – продолжал Дьобулус. – С ним было непросто – собственно, все еще. Даже по прошествии нескольких лет у меня не было уверенности, что он вернется, уходя в очередной раз. Временами я чувствовал, что он просто не любит меня.

Я кивнула. Порой я чувствовала то же самое, но надеялась, что ошибаюсь.

– И наконец, Микель. Вот уж кто жил в стае, но был в ней волчонком, приученным отползать в сторону, чтобы не путаться у взрослых под ногами. Его родители мешали мне, вели себя нагло и вызывающе. Они словно не понимали, с кем связываются, не вняли моему предупреждению. И я пришел в их дом со своими людьми. Когда мы бродили, выискивая затаившихся, я увидел в комнате на втором этаже ребенка. Он просто стоял и ждал, слушая выстрелы внизу. Заметив меня, он не попытался убежать, лишь взглянул с ледяным презрением и сказал: «Ну, вперед, убей меня». Я был впечатлен таким бесстрашием со стороны одиннадцатилетнего мальчика, и, конечно, у меня не поднялась рука.

– А если бы не был впечатлен, поднялась бы?

Дьобулус наморщил нос.

– Нет. Дурной тон, последнее дело, как отобрать мячик у щенка. Итак, я забрал Микеля к себе. В первые полгода проживания в моем доме он едва ли сказал мне пару слов. Он был подавлен произошедшим и, кроме того, совсем диким. В его прошлой жизни у него не было друзей, он учился нерегулярно и бессистемно, с ним редко кто-либо общался, но ему приходилось часами слушать разговоры взрослых. Он знал, что такое шантаж, как вымогать деньги, как истязать, не позволяя жертве погибнуть. Принятое как данность, все это разрослось в его голове, подобно терновым кустам.

– Как ты их выкорчевал?

Дьобулус рассмеялся.

– Невозможно разучить человека быть жестоким, или мрачным, или просто плохим. Но можно показать ему альтернативу. Я разговаривал с Микелем, не требуя ответов. Объяснил, что его комната – это его территория, куда никто не войдет без его разрешения. Я хотел, чтобы у него было место, где он может спрятаться и успокоиться. Затем я подарил ему несколько крыс. Крысы умные и отзывчивые на ласку животные. В общении с ними Микель приучался к взаимодействию с живыми существами. Заметив его интерес к музыке, я купил рояль и нанял учителя. Несколько раз я брал Микеля с собой в свою страну, позволял ему гулять вольно, бродить среди зарослей, как зверь. Кроме того, мне очень помог Науэль. К нему Микель быстро почувствовал симпатию, как будто один сломанный ребенок притянул к себе другого. И Микель начал оттаивать. Год назад я предложил ему пойти в школу. Там он долго не продержался, зато у него появилась Анник.

Я кивнула. Убийца и ребенок… кажется, я научилась ничему не удивляться, но все же странное сочетание.

– У меня тоже был ребенок. Даже двое.

– Расскажи мне.

Просьба почему-то не вызвала протеста. Я зажгла сигарету и начала:

– Когда мне было семнадцать, я начала встречаться с парнем. У нас были нежные, романтические отношения. Я была уверена, что он моя судьба. А потом я забеременела, и он бросил меня. Я скрывала свое состояние от родителей как можно дольше, но, конечно, со временем они все поняли и выгнали меня.

Блуждая вокруг дома в сумеречном от шока состоянии, я наткнулась на Янвеке. Он был старше меня на несколько лет, работал в фирме и уже около года жил отдельно от родителей, с которыми у него были плохие отношения. С детства он был влюблен в меня, хотя я никогда не проявляла к нему интереса. Он заметил, что я не в себе, и начал расспрашивать, что случилось. Я ответила, что мне некуда пойти. Тогда он предложил мне жить у него. Но при одном условии: мы поженимся. Я была уверена, что он заметил мое положение, и все же объяснила, что не могу согласиться, потому что беременна. Он сказал, что это неважно. У меня не было друзей или родственников, у меня не было денег, мне было страшно. И я приняла его условие.

Мы поженились. Поначалу все было вполне сносно, но я замечала, что ему неприятно видеть мой живот, он не желает обсуждать ребенка, собирающегося появиться на свет, и любое упоминание о моем бывшем парне злит его, как если бы он предпочел сделать вид, что до него у меня никого не было. Я старалась прятать свое тело под свободной одеждой, но с каждой неделей беременность становилась очевиднее, как и тот факт, что Янвеке тиранит меня. Он находил меня везде, где я пыталась от него спрятаться, не давал мне ни минуты покоя. Я чувствовала себя очень несчастной.

После рождения сына стало еще хуже. Когда Тэо плакал по ночам, Янвеке просыпался, начинал вопить на меня, на него, и мне становилось страшно. Хотя к тому времени я уже возненавидела Янвеке, я перешагивала через себя, старалась умилостивить его, чтобы он перестал отравлять нашу с сыном жизнь. Все вроде бы улеглось, Янвеке начал относиться к ребенку терпимее. Или так мне казалось.

В кухне нашего дома был большой, прикрытый крышкой люк, ведущий в подвал. Я считала люк небезопасным и много раз просила Янвеке заделать его. Но он держал в подвале свой хлам и настаивал, что ему удобно спускаться туда из кухни. Однажды утром я проснулась от сильной зубной боли. Я промучилась все утро, но к обеду боль стала невыносимой, щека опухла. Клиника находилась совсем рядом, и, сдавшись, я попросила Янвеке присмотреть за Тэо, пока я схожу к врачу. Он на удивление легко согласился.

Я вернулась через час… Янвеке встретил меня с белым, мертвенно-спокойным лицом и произнес единственное слово: «Люк». Я сразу все поняла… побежала в кухню… крышка люка была поднята. Посмотрев вниз, я увидела кровь на бетонном полу подвала. Тэо лежал в комнате, на диване, застеленном полиэтиленом во избежание порчи обивки – впоследствии это показалось мне страшным цинизмом. Уже ничем нельзя было помочь. Он умер еще до моего возвращения. Ему был год, месяц и четыре дня.

Подошедший Янвеке начал уверять, что не знает, как это могло случиться. Тэо играл в гостиной, когда Янвеке потребовалось взять что-то из подвала. Только он спустился вниз, как услышал звук падения за спиной, и даже не сразу осознал, что это может быть ребенок. Все произошло так быстро, как будто мой сын мгновенно переместился из одной точки пространства в другую. «Я бы никогда… Поверь мне. Поверь». Возможно, если бы он кричал и плакал, рассказывая все это, я бы поверила. Но все его чувства, казалось, накрыла стеклянная крышка. «Ты сделал это нарочно, – сказала я. – Ты убил его, потому что ненавидел».

Ночью я подожгла диван. Горький запах дыма разбудил Янвеке. Когда он выплеснул на пылающую обивку ведро воды, я пообещала: «Дальше гореть будешь ты».

Сейчас я не могу вспомнить, как провела первые несколько недель после гибели Тэо. Сплошная чернота. Прошло два месяца, прежде чем до меня дошло, что кое-что должно было произойти, но так и не произошло. Аптечный тест подтвердил мои опасения. Я была беременна от убийцы моего сына! И тогда я начала плакать, уже не от горя, а от злости. Я не воспринимала существо, растущее внутри меня, как еще одного моего ребенка. Мне хотелось вырвать его из моего живота, пусть даже я сама при этом истеку кровью. Я знала, что, хотя Янвеке ненавидел мое дитя, он мечтал о собственном. А я мечтала, чтобы Янвеке страдал, чтобы он рыдал сутками, пока не умрет, иссохнув.

Я записалась на аборт и оплатила его деньгами, украденными у Янвеке (он никогда не скрывал от меня, где хранит свои сбережения). После… всего, когда я вернулась домой из больницы, физически мне было очень плохо, но в то же время я была почти счастлива. Янвеке пришел с работы. Я вышла к нему в прихожую и сказала, прямо там, он даже не успел снять второй ботинок: «У тебя мог бы быть ребенок. Но я его прикончила». Он наконец-то заплакал, а я рассмеялась, но мне стало легче лишь ненадолго.

По мере осознания потери горе усиливалось, с каждым днем мне становилось все хуже. В какой-то момент у меня возникла мысль о самоубийстве, и постепенно она угнездилась в моей голове. Нужно было только определиться со способом и решиться. Я думала об этом и в тот вечер, когда встретила Науэля. Он был добр ко мне. Он переключил мое внимание на себя. Он застрял у меня в мозгах, сердце, под кожей, и я уже не могла извлечь его из себя. Дальше я жила от встречи до встречи и таким образом смогла преодолеть самый мрачный период моей жизни, – я просто взяла и рассказала. Слова высвобождались легко, и впервые я не ощутила разворачивающейся внутри боли, вспоминая все это. Я не заплакала, мои руки не задрожали. Лишь легкая оглушенность от осознания собственной откровенности. – Вот такая история. Ты второй человек, кому я решилась рассказать об этом. После Науэля, конечно.

– Ты никогда не пыталась помириться с родителями?

– Нет. Опасалась, что мне снова укажут на дверь. Впрочем, с возрастом они начнут нуждаться в помощи, и тогда у меня появится шанс быть принятой обратно хотя бы из этих соображений.

– Ты стала бы помогать людям, отвернувшимся от тебя в период, когда ты была наиболее уязвима?

– Но они же мои родители.

– Но и ты была им не чужой, когда они выгнали тебя.

Я промолчала.

Наш разговор прервался на некоторое время, затем Дьобулус потребовал:

– Выскажись, раз уж думаешь об этом.

– Все-таки есть что-то… причудливое в том, что Микель привязался к тебе, несмотря на то что ты сделал, – я не могла поверить, что говорю об этом. Гомосексуалисты, сумасшедшие, наконец, убийцы – кого мне еще доведется повстречать в моей жизни? – Пожалуй, есть в этом некоторая… аморальность.

– Аморальность, – фыркнув, повторил Дьобулус. – Она есть… где? Покажи мне ее, не поступки, заклейменные как аморальные, ее саму. Не можешь. Она же только в голове, и больше нигде ее нет. Всего лишь абстрактное понятие.

– Я не могу с этим согласиться.

– Представь, что у тебя есть муж. Ты не любишь его, более того, ты едва его терпишь. Внезапно он умирает, и ты чувствуешь радость освобождения. Это аморально?

– Нельзя радоваться чей-то смерти, – я достала еще одну сигарету.

– Да, но радость по поводу его исчезновения – это то, что ты ощущаешь в действительности. Ты можешь изобразить грусть, и твоя совесть успокоится, но не значит ли это, что ты ее обманула?

Я нахмурилась.

– Это камень в мой огород, Дьобулус? Ведь это я недавно лишилась мужа.

– Расскажи мне о своем горе, вдовица.

– Он погиб, спасая меня, – отрезала я. – Как могу я злорадствовать по этому поводу?

– Да, ты можешь испытывать благодарность, сожаление, может быть, вину. Но скорбишь ли ты, что потеряла его?

Я попыталась найти такой ответ, что сразу поставит Дьобулуса на место, но не смогла и только мрачно выдохнула дым.

– В случае с Микелем важны не мораль или аморальность, не эти надуманные вещи. Здесь важно – способен ли он найти мир и счастье в изменившихся обстоятельствах. Он может остаться в пределах нормы, выдумав себе любовь к тем, кто не любил его, и ненависть к тому, кто заботится о нем теперь. Но что в итоге он получит? Ничего. Потому что нормы – это лишь бумажки, фальшивки, которые ничего не стоят.

– То, что ты говоришь, звучит ужасно.

– То, что я говорю, спорно, но близко к истине. Милая, ты одна в твоей голове, на тебя никто не смотрит. Ни к чему наводить марафет. Твои мысли принадлежат тебе и никому кроме тебя, так зачем ты постоянно подгоняешь их под стандарты?

– Пусть так. И все равно я задумаюсь, прежде чем пожелать кому-то увечья или смерти.

– В этой стране это совсем необязательно, – широко улыбнулся Дьобулус. – Здесь у мыслей нет последствий.

– И все-таки… отказаться от моральных норм… разве тогда мир не превратится в музей пороков?

Дьобулус расхохотался.

– Ты веришь во врожденную тягу к злу. А люди не черные. Но и не белые. Они серые – добро и зло вперемешку.

– Если ты не веришь в мораль, то во что тогда ты веришь? – запальчиво спросила я. Мы уже подъезжали к аллее.

– В нравственность.

– Разве это не одно и то же понятие, лишь обозначенное разными словами?

– Это абсолютно разные понятия. Мораль – это кодекс правил, внушаемый нам извне. А нравственность – внутри, – Дьобулус коснулся груди ладонью. – Это твой барометр, твое понимание зла, твой способ определить, что правильно именно сейчас: ты можешь заботиться о человеке изо всех своих сил и быть с ним бесконечно терпеливой, а он рассыплется в твоих руках, или ты можешь пристрелить его, и это будет лучшее, что ты только способна для него сделать. Жизнь не спектакль, где роли четко определены и поддаются классификации. Она как огонь, как вода, разбрасывает искры и брызги. Даже если иногда ты не способна видеть ясно, ты можешь хотя бы попытаться.

Мы вышли из машины, и Дьобулус удалился, оставив меня в смешанных чувствах. Я давно уже не понимала, что в действительности довлеет надо мной – личностные изъяны окружающих или же собственные предрассудки, сквозь искаженную линзу которых любой будет выглядеть уродливо.

Мне был нужен Науэль. Несмотря на позднее время, я не сомневалась, что смогу разыскать его в левом, нежилом крыле дома. Слоняясь среди спортивных залов и помещений иногда совсем непонятного назначения, я напевала песенку, не сразу обратив внимание на слова: «Он пьет кровь как лимонад». Меня передернуло.

Науэль обнаружился в зале для стрельбы. Одетый во вчерашние джинсы и футболку, с висящими на шее защитными наушниками, он стоял с пистолетом в опущенной руке и грыз ноготь.

Заметив меня, он надел наушники, сжал пистолет обеими руками и выстрелил, попав точно в центр одной из черно-белых мишеней. Он ничего мне не сказал, но его аккуратно подстриженный затылок так и вопил: «Куда же это вы двинули на ночь глядя?»

– Ничего я не сделала с твоим распрекрасным Дьобулусом, – сказала я, приблизившись. – Мы немного прогулялись. Поговорили о морали.

– Твоя любимая тема.

– Верно. Но наши мнения разошлись по ключевым вопросам.

– Неудивительно. Мне порой кажется, что ты пытаешься быть хорошей изо всех сил, а заодно и всех вокруг исправить. Только вот сама точно не знаешь, что это значит – «быть хорошей», а потому говоришь всякую ерунду в попытках определиться.

– Может быть.

– Думаешь, твое усердие привлечет к тебе внимание? Нет.

Я вспомнила себя в детстве. Какой я была послушной. Помогала маме мыть посуду. Складывала игрушки на место. Не уходила с игровой площадки, даже если торчать на ней была скука смертная. Но мои родители все равно не полюбили меня и вышвырнули из дома после первой же моей ошибки. Впрочем, неважно. Это в прошлом.

– Научи меня стрелять, – неожиданно для себя самой попросила я.

Я заметила его секундное колебание. Затем он протянул мне наушники.

– Так, так и так, – объяснял он, направляя мои движения, прикасаясь ко мне кончиками холодных пальцев, отчего мне было сложно сосредоточиться. Я старалась воспринимать пистолет как игрушку – пусть тяжелый, но все же не настоящий. Не хотела впускать в свой мозг осознание того, что в моих руках оружие. В любом случае… я могу научиться стрелять, в этом нет ничего плохого, ведь сам факт того, что я умею обращаться с пистолетом, не заставит меня направить его на человека.

– Так все-таки, чем занимается Дьобулус, Науэль?

– Всем.

– То есть?

– Ты помнишь взрыв на Южном мосту? Его работа. И еще несколько подобных… акций. Зачистил пару-другую высокопоставленных типов. Прокурор верховного суда… и к его смерти Дьобулус приложил руку, я думаю. Конечно, едва ли он проворачивал все эти дела лично. Но исполнители подчинялись его приказам. Также он подшпионивает для Ровенны, я думаю.

У меня задрожали руки. Пуля ушла в стену. Науэль холодно улыбался.

– Все?

– Еще он контролирует сеть. Как же ты стреляешь… Я, близорукий, и то попадаю в цель!

– Какую сеть?

– Ну… сеть. Оружие, наркотики. И их перемещение из пункта А в пункт Б. Все в порядке, Анна? – спросил Науэль с ядовитой заботливостью.

– Нет, – я мотнула головой, глотая слезы. – Это ужасно и омерзительно. Почему ты остаешься с ним?

Науэль снял очки и протер стекла. Он выглядел смущенным.

– Потому что он мне нужен. Потому что до него я был очень одинок. Потому что я слаб. Потому что у меня тысяча аргументов за то, чтобы быть с ним, и только один против – осуждение воображаемой толпы.

Меня ноги не держали, и я села на пол, положив пистолет рядом с собой.

– Ты плачешь из-за Дьобулуса? – спросил Науэль.

– Нет, – «из-за тебя» – мысленно ответила я. – Сегодня я встретилась с твоим отцом.

– У меня нет отца, – возразил Науэль, сразу каким-то жестким, чужим голосом.

– Я его видела.

– Я не пытаюсь опровергнуть тот факт, что ты видела какого-то человека, но у меня нет отца.

– У каждого есть отец. Живой или мертвый, но есть.

– У меня нет, – продолжал настаивать Науэль вопреки здравому смыслу.

– Он выглядел в точности как ты, вернее, кошмарная версия тебя. Он говорил о тебе ужасные вещи! – вскрикнула я, прервав дальнейшие попытки Науэля заморочить мне голову.

И затаила дыхание, ожидая, когда Науэль произнесет что-нибудь вроде: «А уж что я могу про него рассказать…» Но он молчал.

Моя привязанность к Науэлю была как большое дерево. Она питалась убежденностью, что, какое бы впечатление он ни производил, что бы ни говорил, на самом деле он человек пусть запутавшийся и неоднозначный, но не плохой. С тех пор, как обстоятельства соединили нас друг с другом на семь дней в неделю, его распущенность, его цинизм, его небрежная грубость, его поступки, которые я наблюдала сама и уже не могла отнести на счет лживых сплетен, были как удары топора для моего дерева. Встреча с отцом Науэля стала очередным и сильнейшим из них, и дерево пошатнулось. Науэль унаследовал внешность этого человека… по их сосудам бежала общая кровь… Если бы на этом проявления их родства заканчивались… Мне нужна была его откровенность, хотя бы для того, что сохранить в себе веру, что между нами еще остается близость. Я не получила искренности, как не получала никогда.

Микель, объявившись в момент, когда тишина стала совсем уже невыносимой, потянул Науэля за рукав.

– Тебе звонят.

Я не собиралась подслушивать. Просто Науэль все еще разговаривал, когда я шла к себе в комнату, и мой путь пролегал мимо библиотеки, дверь которой была приоткрыта. Его интонации были мягкими, как пух цыпленка.

– Я хотел бы увидеть ошметки его плоти на асфальте. Почти уверен, что не выдержу и прикончу его в одну дождливую темную ночь, а Лисица потом докажет, что я был не в себе, что мою душу захватили демоны, – Науэль выслушал ответную реплику и согласился: – Да. Да! – он рассмеялся. – Ты прямо как холодный пломбир для моих раскаленных нервов. Хотелось бы мне быть сейчас рядом с тобой. Я скучаю по тебе, обожаю, люблю тебя, Ирис.

Это был финальный залп для меня, и я ударилась в бегство.

– Аннаделла! – закричал Науэль, выскакивая из библиотеки.

Я бежала по коридору, вдоль настенных светильников, источающих приглушенный теплый свет, пока не угодила прямо в объятия ожидающего меня Дьобулуса. Покорно я проследовала за ним в его кабинет, где Дьобулус усадил меня в кресло и протянул мне бокал коньяка. Я едва понимала происходящее. Вокруг все падало, меня оглушал грохот. Я чувствовала острую боль в груди, как будто в меня выстрелили. Не произнося ни слова, Дьобулус присел на подлокотник моего кресла. У него был несомненный дар говорить и молчать исключительно вовремя. Часто использующееся в любовных романах выражение «разбитое сердце» звучало, как мне всегда думалось, напыщенно и надуманно. Но так это ощущалось сейчас – как будто пульсирующий комочек плоти внутри меня разрывается на куски.

– А для него это только надпись на майке, – сказала я, и Дьобулус понял.

– Ошибаешься. Вокруг этого самого кресла все в осколках. Вот, милая, выпей еще.

– Я не хочу любить его, – пробормотала я и, отпив, закашлялась.

К рассвету я была все еще живая, но ужасно пьяная, с дикой головной болью. Сквозь стену сигаретного дыма лицо Дьобулуса казалось белесым. Дьобулус гладил бокал, снова полный, своими маленькими белыми пальцами.

– Не хочешь – не будешь, – протянул он задумчиво и, бросив в бокал одно из своих колец, заставил меня выпить жгучую жидкость до дна.

8. Цепи и веревки

I'm building a wall,

Everyday it's getting higher.

This time I won't end up

Another victim of love.

Erasure, “Victim of Love”

Меня разбудили звуки рояля. Я находилась в своей комнате – должно быть, Дьобулус перенес меня сюда после того, как я заснула в его кабинете. Перевернувшись на спину, я прислушалась. Мелодию никак нельзя было назвать умиротворяющей, но ее эмоциональность проходила сквозь меня, не задевая.

Внутри меня было тихо. Настоящий штиль. И только отчетливый холодок, словно мое сердце превратилось в льдинку, напоминал о событиях прошедшей ночи. «Удивительно, – подумала я, – поразительно». Но я на самом деле ничего не чувствовала.

Я встала и начала одеваться, ощущая легкость во всем теле, как будто с меня сняли привычные кандалы. Я не знала, может ли человек, даже такой могущественный, как Дьобулус, вырвать из другого человека сильное чувство одним лишь усилием воли, но пока мое спокойствие со мной, им нужно наслаждаться. Я выбрала голубое платье с белыми полосками. Причесалась, подкрасилась. Сегодня мне понравилось мое отражение, несмотря на похмелье. Я выглядела как взрослая, элегантная, уверенная в себе женщина. И меня все еще восторгала моя новая прическа.

Я умылась и спустилась как раз к обеду, вежливо поздоровалась с присутствующими и села напротив Науэля. Он выглядел подавленным и был одет в темно-синюю рубашку с короткими рукавами поверх черной водолазки, что смотрелось бы невразумительно на любом другом, а на нем казалось стильным. Отказавшись от еды, я медленно пила крепкий черный кофе и рассматривала Науэля своим новым беспристрастным взглядом. Он очень красив, да, конечно. Любая женщина была бы счастлива пить воду с его лица. Впрочем, мое еще вчерашнее отчаянное желание заполучить его сегодня вызывало недоумение. Его характер тяжел, как груда камней; он сосредоточен на себе настолько, что по отношению к окружающим почти слеп. Он холоден, раздражителен и немилосердно ехиден. Он спал едва ли не со всеми, кого встречал, и даже с человеком, по сути являющимся его приемным отцом. И все это его прекрасная внешность никак не способна компенсировать. Да, он может быть неплохим другом, несмотря на все его недостатки, но мечтать о большой близости с ним – все равно что желать потопа или урагана.

Мы встретились с Науэлем глазами. Его взгляд испытующий, просящий, пытающийся прогрызть меня до ядра. Удивленный. «Собственно, в моем случае мечта о нем особенно глупа, – продолжала я свои размышления. – Учитывая его тотальное равнодушие ко мне как к женщине и сниженный интерес к женщинам в целом».

– Аннаделла, ты в порядке? – спросил Науэль.

– Несомненно, – искренне ответила я.

Вскоре после обеда Микель каким-то образом разведал, что его старший брат ощутил вдруг прорезавшееся родственное чувство и теперь намерен изъять младшего под свою опеку. Я прибежала на пронзительный крик в полной убежденности, что кто-то как минимум сломал ногу. Реакция Микеля поразила даже Дьобулуса. Прижимая к себе вздрагивающего, плачущего сына, он повторял: «Да не отдам я тебя, не отдам». После Микель долго лежал поперек большого кресла в кабинете Дьобулуса. Сквозь дверь я услышала разговор, хотя слов было не разобрать: ослабший голос Микеля, успокаивающий – Дьобулуса. Срыв Микеля оставил отпечаток на последующих часах, и все, даже прислуга, ходили с хмурыми лицами. Науэль заперся в своей комнате и слушал свои самые вялотекущие пластинки – я не знала, что такие вообще водятся в его коллекции.

Комфортно устроившись на кровати в своей комнате, я в течение нескольких часов сосредоточенно читала истории болезни, оставляя на полях заметки. Я так и не поняла сути, но, кажется, обнаружила, по какому принципу Эрве отделил эти дела от других. От такого чтения в животе у меня собрался холод, как если бы я напилась ледяной воды.

К ужину я спустилась в столовую, где Науэль отчитывал Микеля за то, что тот стащил пистолет из зала для упражнений в стрельбе и спрятал его в своей комнате. Измотанный переживаниями Микель то все отрицал, то огрызался, а потом попытался оправдать себя тем, что положил бы пистолет обратно сразу, как убил бы своего брата.

– Этот пистолет не годится для убийства, – возразил Науэль. – Он мелкокалиберный и маломощный. Одного выстрела будет недостаточно, а больше тебе совершить не дадут – сомневаюсь, что этот бандит заявится без охраны.

Я закатила глаза – ну и семейка. Появившийся в дверях Дьобулус сначала замер, а потом решительным шагом прошел к своему месту. Сразу притихнув, Науэль и Микель смирно уселись за стол.

В дребезжащей тишине мы дождались, когда подадут ужин. Дьобулус взял вилку и нож и сжал их, не прикасаясь к еде.

– Микель, я запрещаю тебе трогать оружие. Науэль, я запрещаю тебе консультировать его на тему оружия. И знай, Микель – твои намерения меня расстраивают. Более того, я их осуждаю.

– Но ты же убиваешь людей, – буркнул Микель, мрачно глядя в свою тарелку.

– Да, и это не повод для гордости и не пример для подражания.

Микель опустил голову еще ниже. Я почувствовала, что улыбаюсь. Какие же они странные, чудовищные, может быть. Я ощущала себя девочкой, попавшей в волшебную страну, населенную одними монстрами. Поначалу мне хотелось визжать, а потом я привыкла.

После ужина я проследовала за Дьобулусом в его кабинет.

– У тебя есть книги по психиатрии?

– Разумеется. Как твое разбитое сердце?

– Не знаю, каким образом это возможно, но его части соединились в одно целое. Даже трещинок не осталось. Думаю, в этот раз мне удастся оставить в прошлом свое школьное чувство.

– Школьное чувство? Это как?

– А вот так: нравится тебе в школе мальчик, так сильно нравится, что ты никак не решишься к нему подойти. Только смотришь на него и смотришь, и стоит тебе заметить секундный ответный взгляд, обретаешь надежду. Ждешь от него знаков внимания, и ожидание отрывает от тебя куски. Вы ссоритесь и миритесь по десять раз на дню – только в твоей собственной голове, а парень меж тем даже не догадывается о твоих страданиях и тех мучительных отношениях, что вас соединяют.

Дьобулус хмыкнул.

– Ладно, посмотрим-посмотрим.

Я развернулась к тихо бормочущему экрану.

– Это…

– Новый правитель Рованы.

– Да? – оторопела я.

Совсем молодой, широкоплечий, стриженый почти под ноль, демонстрирующий зубы в ослепительной улыбке, он был больше похож на очаровательного юного бандита, почему-то облачившегося в костюм. Когда правитель Ровенны повернул голову, я заметила в его ухе серебряное колечко.

– Он просто не может быть тем, кто он есть, – резюмировала я с уверенностью, вызвав улыбку Дьобулуса. – Как они могли доверить право управлять государством человеку, даже не похожему на политика?

– Ну, во-первых, человеку, похожему на политика, тем более не следует давать право управлять государством. А во-вторых, милая, у нас в Роване монархия. Правитель выбирает себе приемника, и, если совет утверждает эту кандидатуру, приемник восходит на трон. Естественно, у сына правителя есть преимущество. Однако кандидатура Деметриуса вызывала большие сомнения уже у его собственного отца. Если бы не резко пошатнувшееся здоровье старого правителя, вынудившее принимать срочные и едва ли хорошо продуманные решения, Деметриус определенно не получил бы доступ к власти в пределах ближайшего десятилетия. Зато народ его обожает. Он серебряный мальчик, всеобщий любимец.

Я еще раз посмотрела на правителя Деметриуса. В его глазах вспыхивали задорные огоньки. Неудивительно, что он популярен.

– Вот только есть у него один очень большой недостаток, – задумчиво добавил Дьобулус. – Он горюч, как порох.

Мне вспомнились тревожащие слова Эреля. А вдруг действительно подступает война? Глупости. Приехали же эти ровеннцы на переговоры, вот и договорятся. Да и сияющая улыбка правителя не предвещает неприятностей.

– Книги по психиатрии в шкафу у окна. Большинство из них на рованском, но, я думаю, там найдутся несколько на твоем языке.

Я кивнула.

– Дьобулус… ты ведь больше нас с Науэлем знаешь о том, во что мы ввязались, да?

– Допустим. Но даже если мне есть что сказать, я буду хранить молчание, так как в первый же день, как вы приехали, Науэль заявил, что в этот раз он намерен разгребать свои проблемы самостоятельно.

– Кое в чем нам все-таки нужна твоя помощь. Будем считать, что эта просьба лично моя.

– Хорошо. Что именно от меня требуется?

– На это нужно время, – сказал он, выслушав. – Ты же не рассчитывала всерьез, что у меня дома среди прочего размещается химическая лаборатория?

– Когда ждать результатов?

– Когда я увижу, что небо готово проясниться, дорогая.

Я не поняла. Небо было чистое весь день. При чем вообще здесь погода?

Во вторник брат Микеля нанес нам визит. Событие неприятное и неожиданное, да и сам братец не произвел впечатление сахарного. Он имел сильное внешнее сходство с Микелем, но его длинные, собранные в хвост волосы были обесцвечены до ярко-желтого цвета, а лицо было грубым и твердым, как вытесанное из камня. «Бедняга Микель, – подумала я. – По жестокой шутке судьбы он будет воспитан не одним бандитом, так другим». Дьобулус долго беседовал с прибывшим, плотно притворив дверь своего кабинета. Вызывали Микеля. В итоге крашеный убрался ни с чем, оставив в коридоре шлейф злобы.

Уже около полуночи я заглянула в кабинет. Дьобулус сидел в кресле, утомленно вытянув ноги, и пил вино.

– Тяжелый был разговор?

– Очень.

– Этот гнусный тип продолжит свои попытки?

– Нет.

– Как тебе удалось отвадить его?

Дьобулус посмотрел на меня искоса.

– Не виси над душой, сядь. И принеси еще вина. Бар вон там.

В вине я не разбиралась, поэтому взяла первую попавшуюся винную бутылку. Наш тихий разговор подразумевал расположение близко друг к другу, и я просто уселась на стол, напротив Дьобулуса. Мои ноги свисали, и, ухватив меня за щиколотки, Дьобулус поставил мои ступни себе на живот. Этот интимный жест не вызвал у меня неприятия. Даже если мой разум отвергал этого человека, мое тело доверяло ему, тянулось к нему, как рука тянется погладить мягкий кошачий бок, и каким бы ни было мое отношение к Дьобулусу сейчас, я понимала, что привязаться к нему – это только вопрос времени.

– Я объяснил ему, что сделать Микеля своим соратником у него уже не получится. Эта возможность упущена годы назад, когда равнодушие родителей и брата пробудило в душе Микеля гнев. Наличие кровного родства не помогает преодолеть разногласия, оно лишь усиливает ненависть того, кто считает себя преданным. Отделенный от своей семьи, Микель окончательно стал ее врагом.

– Звучит скверно.

– Дети, которых держали в голоде любви, вырастая, начинают пожирать своих родителей. Это закон жизни. Поскольку родители мертвы, их место сейчас занимает брат. Если он не отойдет в сторону, он будет сожран.

– А как же прощение? Я не держу зла на своих родителей.

– Но в твоем сердце нет и любви к ним. Только два могильных холма. Так что в некотором смысле ты их убила. Если ребенок ненавидит родителей, его ненависть их обязательно настигнет. Не обязательно она обрушится им на головы вместе с кулаками их чада. Она также способна прийти в виде болезни, нищеты или чувства одиночества.

– Звучит как проклятие.

– Это оно и есть.

– Я не верю в такие вещи.

– А в моей стране мы знаем, что они существуют.

Я не была склонна вступать в дискуссию на эзотерические темы, поэтому взяла у Дьобулуса бокал, отпила и напомнила:

– Так что происходило на встрече дальше?

– Он потребовал вызвать Микеля. Я спросил, предпочитает ли он схлопотать потенциальную пулю сегодня или реальную позже. Умный мальчик, он предпочел первое. Я достал пистолет, извлек патроны и положил пистолет на край стола. Ты можешь представить, что было дальше, когда вошел Микель.

– Да уж. Набросился как бешеный?

– Точно. Вцепился в пистолет и, направив его брату прямо в грудь, попытался выстрелить. До братца моментально дошла вся неразумность его идеи слепить из Микеля надежного партнера. Это был низкий ход, но я его сделал. Что ж, одно меня утешает – не я взрастил эту злобу в Микеле. Их воспитание. Решение его брата заявиться ко мне было впечатляющей наглостью. Я бы назвал его глупцом, но он как будто просчитал ход моих мыслей: «В этой семье я уже перестрелял народу более чем достаточно и не могу позволить себе еще одного». Хотя… его клан набирает силу. Вскоре мне придется подрезать крылышки этим голубям, – Дьобулус нахмурился, и я погладила его по плечу, только сейчас заметив, что регулярно отпиваю из протягиваемого им не пустеющего бокала и уже немножечко опьянела. – Отвратительно. Меня угнетает мысль, что мне не удается держать моих детей подальше от всей этой грязи.

– Так почему бы тебе не оставить все это? – осторожно предложила я, выдвинув ящик, где, как мне было уже известно, лежали тонкие, завернутые в ароматную бумагу, сигары Дьобулуса.

– Если бы все было так просто, милая, меня бы уже не было.

Я фыркнула.

– Встряхнись, Дьобулус. А то я теряю веру в твою несокрушимость.

– Это зря. Но проблемы с детьми способны превратить мою голову в осиное гнездо. Был бы я лучшим отцом для Микеля, если бы поле моей деятельности не было усеяно костями и гильзами?

– В этом случае ты вообще не стал бы его отцом, поскольку вы бы не встретились.

– Тоже верно, – Дьобулус протянул мне бокал. – Слышала бы ты, что он наговорил сегодня. Демонстрация его ненависти к брату входила в мои планы, но в то же время у меня опускались руки. В гневе Микель холоден, как стужа. Он так отважен. И терпелив, как снайпер. Все это меня тревожит. Порой мне кажется, что он готов убить за что угодно и умереть за что угодно. Из него может получиться герой или преступник, но в любом случае он обагрит себя кровью. А как бы я мечтал вырастить библиотекаря. Или врача.

Я улыбнулась, погладив протянутую мне руку.

– А твоя дочь? Какая у нее профессия?

– Адвокат. Она очень сильная. Когда-то я считал, что она единственная из моих детей, кто находится вне опасности психологического срыва: все жизненные передряги разбиваются о нее, как волны о камень. Но она так далека ото всех – скала, окруженная океаном. Ее сердце пусто. Но в данный момент никто не беспокоит меня больше Науэля – как впрочем, и в большинство других моментов. В своем несчастье Науэль зашел так далеко, что уже не сможет выбраться из него самостоятельно.

– Он редко выглядит несчастным.

– Но он таким является. Несчастным, издерганным, отягощенным дурными воспоминаниями и чувством вины человеком, чье здоровье и нервная система изрядно подпорчены разрушительным образом жизни в общем и пристрастием к веществам в частности.

– Ты знаешь его лучше меня. Со мной он закрытый. Иногда я поражаюсь, что вообще нас свело. У нас ничего общего.

Дьобулус стянул с меня носки и помассировал мои ступни.

– Ребенком он был очень одинок. Потом он забыл об этом, но страх тишины в нем остался. Поэтому ему нужна музыка – она создает иллюзию компании. И именно потому, что он знает, что одиночество – это хуже всего, он когда-то подошел к тебе на улице. Просто не смог без угрызений совести пройти мимо.

– Он не боится одиночества.

– Он ничего не боится сильнее. Я никогда не видел человека, настолько зависимого от других людей.

– В случае нас двоих это я всегда бегала за ним, как дура, он же мог бросить меня в любой момент.

– Вероятно, ваши отношения производят такое впечатление, – насмешливо согласился Дьобулус. – Но, знаешь ли, не все такое, каким кажется. И, раз уж мы упомянули совесть… Это его главный страх номер два.

Он поднялся и поцеловал меня, стоя между моими раздвинутыми коленями. Мой первый импульс оттолкнуть его мгновенно погас. Поцелуй был успокаивающим и нежным, и мне почему-то представилось солнце, медленно садящееся в море.

– Нам нужно размяться.

Интересное предложение, но я не стала возражать. То ли от вина, то ли от поцелуя, меня пошатывало, а бедра казались тяжелыми и теплыми.

В коридоре мы повторили (на этот раз я не была уверена, что он начал первым), и я не смогла удержаться от ошеломленного, не выражающего радужный спектр моих чувств, восклицания: «Ого!»

В приглушенном свете вода в бассейне мерцала, как будто ее поверхность горела.

– Окунемся?

– Не знаю, – под платьем на мне было белье-паутинка, которое не годилось в качестве купальника по той же причине, по которой я его выбрала: оно было слишком вызывающим. – У меня нет купальника.

– Ты уверена, что он тебе нужен?

– А если появится Микель?

– Микель ложится рано, как жаворонок, и спит крепко, как медведь. До утра он не выйдет из своей комнаты.

– Хм.

– Хм, – повторил Дьобулус, ехидно улыбаясь. – А мне-то казалось, ты осмелела, моя кошечка.

– Я осмелела, – усмехнулась я, аккуратно стягивая платье через голову. Мне почему-то было весело и приходилось прикладывать усилия, чтобы сохранять серьезный вид. Я разулась, сняла лифчик и трусики. Под добродушным и беззастенчивым взглядом Дьобулуса смущения я не чувствовала. Кто бы знал, что я могу быть такой развязной.

Расправив плечи и спокойно опустив руки вдоль тела, я смотрела, как раздевается Дьобулус. Его кожа была белая, как молоко, и точно светилась изнутри. Стройный и невысокий, он был сложен так ладно, что даже если бы моя застенчивость одолела меня, я бы не смогла оторвать от него взгляд. Впрочем, щеки у меня покраснели вовсе не от стеснения.

И как только вода не зашипела, когда наши раскаленные тела погрузились в нее. Ускользнув от Дьобулуса, я проплыла круг. «А почему бы и нет? – подумалось мне. – Я взрослая, делаю что хочу». Я не была влюблена в него, если только чуть-чуть, но что мешало мне немного развлечься? Я окунулась с головой, пытаясь привести себя в чувство, но мысли не стали разумнее. Нет ни одной значимой причины, почему я не могу сделать это. Зато есть голод, грызущий меня каждую ночь. Даже Науэль не был для меня препятствием. Физическая верность любовников никогда его не заботила, так что ему плевать, что там делает Дьобулус со мной или с кем-то другим. Да и кто мне Науэль? Почти бывший друг?

Дьобулус прикоснулся ко мне под водой, и на этот раз я не пыталась увернуться. Он погладил мои ребра, лопатки, и я послушно прижалась к нему. Мы замерли в прохладной воде. Я чувствовала, как он возбужден, и это страшно заводило. Мое тело наполнял жар, и только льдинка в сердце оставалась холодной, но я привыкла к ней и перестала обращать внимание. Когда губы Дьобулуса слились с моими, все мои сомнения и упреки совести стали далекими и неважными.

Нас прервал вопль. Вопль был пронзительным и диким, как будто кого-то прошила пуля, оставив смертельную рану. Отпрянув друг от друга, мы увидели Науэля. Одетый в черное пальто, он стоял возле бассейна, и с его намокших под дождем волос стекали капли, сползая по щекам, как слезы. Стекла очков Науэля сверкали, мешая разглядеть его глаза, но я почувствовала, что он смотрит прямо на меня. Весь романтичный настрой испарился, и я уныло погребла к лестнице.

– Не понимаю, зачем так кричать, – заметила я, выбравшись на бортик.

– В каком ты виде! – заорал Науэль. – В каком он виде!

– Хорошо хоть ты у нас нормальный. В пальто, – сказала я сладким голосом, промокая волосы забытым кем-то на шезлонге полотенцем.

– Ты еще и пьяна, – приглядевшись ко мне, выдал Науэль тонким голосом человека, оскорбленного в лучших чувствах. – Стоило мне на час выйти прогуляться, как вы уже устроили здесь оргию.

– Ну прямо сцена «родители вернулись неожиданно». Ах, прости, – я не понимала, чего он так напустился. – Я думала, у вас с Дьобулусом взаимное принятие полигамности друг друга.

– С этой ночи я запрещаю тебе пить! И раздеваться!

Я рассмеялась в голос.

– Тогда я запрещаю тебе произносить слова, заканчивающиеся на «м», ставить локти на стол и мерзнуть в плохую погоду! Что за глупости ты несешь, Науэль?! Абсурд.

– Не слишком ли ты наглая для голой женщины? – прошипел Науэль, и я вдруг отчетливо услышала, как в моем сердце зазвенели ледяные цепи.

– Если я решу предъявить к тебе претензии как к мужчине, Науэль, я до утра не закончу.

Он не отважился ответить и только смотрел на меня изумленными глазами, пока я неторопливо одевалась.

– Я невинен, как новорожденный, я чист, как первый снег, – сказал голый Дьобулус, проходя мимо него, и поднял ладони.

– Ни к чему пародировать меня, Дьобулус, – хмуро бросил Науэль.

Поцеловав Дьобулуса в щеку и пожелав спокойной ночи ему и Науэлю (Науэль не ответил), я удалилась к себе. В комнате я упала на кровать, мгновенно отрубилась и дрыхла как убитая. С тех пор, как я подружилась с Дьобулусом, кошмары перестали меня мучить.

Науэль был очень груб на следующий день, сверлил меня взглядом и по любому поводу переговаривался с Дьобулусом, но если и утром на его выступления не обращали внимания, то после полуденных событий стало вовсе не до него.

Случай действительно был шокирующим и выходящим из ряда вон: правитель Ровенны двинул в морду премьер-министру Роаны. Ко времени этого дикого происшествия делегация уже должна была отбыть, но переговоры затянулись и превратились в спор, в котором ни одна из сторон не желала хоть в чем-то поступиться своими интересами.

Сенсационный эпизод крутили по телевизору почти непрерывно, до глубокой ночи, обычно начиная с момента, когда разгоряченный премьер заявил, что ничто так не поспособствует стабилизации ситуации в Роане, как депортация из нее всех ровеннцев. И тогда правитель Ровенны точным, размеренным движением ударил его в нос. Просто и красиво, вот уж действительно «мордобой на высшем уровне». Затем камера переключалась на кого-то из ровеннской делегации: молодой синеглазый человек, на лице отчетливое выражение шока. Мертвенно бледное, оно отлично сочеталось с его траурным одеянием.

– Что теперь будет? – спросила я у Дьобулуса, полчаса мусолящего незажженную сигару. Сама я в этот день курила как лошадь.

– Пока сложно сказать. Одно могу заявить с полной убежденностью – ничего менее дипломатичного я в жизни своей не видел. Хотя и считаю, что чисто по-человечески наш правитель был прав.

– Наш премьер тоже вел себя хамовато. И все остальные. Что с ними такое?

– Хороший вопрос, Аннаделла, очень хороший, – Дьобулус потер виски. – Эфил прикончит Деметриуса. Если сам прежде не рухнет с разрывом сердца.

– Кто такой Эфил?

– Тот тип в черном балахоне. Главный советник и, фактически, соправитель. Ни одно верховное постановление не может быть принято к исполнению, если не утверждено ими обоими. Это было оговорено как специальное условие получения Деметриусом власти. Естественно, Деметриус лишен возможности сократить права Эфила или отстранить его. Оба или ни один.

– Почему так?

– Деметриус необуздан и склонен к буйству. Порой Эфил единственный, кто способен удержать его в рамках разумного.

– Почему тогда правителем не назначили одного Эфила?

– Во-первых, Эфил никогда не получил бы достаточно поддержки, чтобы занять это место единолично. Во-вторых, у него свои недостатки. В нем всегда прослеживалась тенденция к излишней осторожности, а психологическое образование испортило его вконец, приучив все анализировать до бесконечности и в итоге бояться шелохнуться, ведь за каждым твоим словом, каждый жестом следуют далеко идущие последствия. С другой стороны, его педантичность, рассудительность и внимательность помогают ему хорошо справляться со всеми малозначительными, но в сумме очень важными проблемами и задачами, с которыми неизбежно сталкиваешься при управлении государством. Деметриусу же не хватает на это терпения. Однако во время чрезвычайных ситуаций психика Эфила может и не выдержать, тогда как Деметриуса едва ли что-то способно пошатнуть. Вероятно, в военное время Деметриус ощущал бы себя в своей стихии. Но в тихие дни его деятельность нередко сводится к попыткам вызвать бурю.

– Правитель, мечтающий о войне… это само по себе тревожит, а уж в такой напряженный период… да еще эта его выходка… Почему Деметриус подчиняется Эфилу? Они друзья?

– У них все несколько сложнее.

– То есть… – я округлила глаза. – Они?..

– Да, они любовники. Хотя не уверен, что в данный период они вместе. Они расстаются навсегда примерно трижды в полугодие. Эфил все грозится жениться и завести детей. Думаю, так оно и произойдет.

– Как к ним относятся в вашей стране? В нашей они недолго продержались бы у власти.

– Их отношения не афишируются. В любом случае в Роване считается крайне дурным тоном обсуждать происходящее в спальне соседей.

Дьобулус упорно называл Ровенну «Рованой». Я пыталась получить пояснение к этому моменту у Науэля, но тот только буркнул: «Старый нацик».

– У нас другое отношение к подобным вещам… к любым вещам, – продолжил Дьобулус. – Мы совершенно другие. Поэтому отношения между нашей страной и вашей всегда были и будут натянутыми. Мы просто друг друга не понимаем, как кошки и собаки.

События дня, все эти крики на телевидении и разговор с Дьобулусом встревожили меня. Фраза Эреля «чую войну» непрестанно крутилась у меня в голове. Почему бы роанцам не быть более сговорчивыми? Почему бы ровеннцам не быть менее упрямыми? Зачем так безоглядно разжигать вражду? И откуда это Дьобулусу так много известно про правителя Деметриуса?

По итогу переговоров Роана потребовала возвращения на родину более полусотни роанцев, находящихся под судом или отбывающих наказание на территории Ровенны, аргументируя это тем, что выносимые Ровенной приговоры все чаще становятся причиной конфликтов. Также Роана настоятельно рекомендовала наложение временного моратория на смертную казнь в Ровенне. На требование ответили отказом, на рекомендацию резкой неприязнью. Почему? Ведь гораздо легче пойти на мировую и завершить эту грызню. Я не понимала все это. Конечно, я совсем не разбиралась в политике, но действия обеих сторон казались мне довольно глупыми. «Они не договорятся, – думала я, засыпая под утро. – Не договорятся».

Весь следующий день, сидя в кабинете Дьобулуса, я следила за продолжением баталий, курила и пила вино, цедя каждый бокал по два часа. Конфликт обрастал новыми претензиями, собирал на себя всю грязь, как катящийся пластилиновый шарик. Не слишком ли много последствий из-за одной свернутой морды, пусть даже такой упитанной?

Несколько раз Науэль пытался отвлечь меня от моего занятия, нависая над душой и демонстративно кашляя. Кашлять ему удавалось без усилий, потому что в кабинете из-за моих сигарет топор можно было вешать. Тем не менее его попытки не увенчались успехом – я только отмахивалась. Не то чтобы мне на самом деле было настолько не до него, но, помня о его вчерашнем поведении (даже если оно больше рассмешило меня, чем разозлило), я не считала обязательным для себя бежать по первому же его зову. И по второму. И по третьему. И по всем последующим (он был настойчив). По правде, мне просто не хотелось его видеть. Он надоел мне как что-то слишком яркое, навязчиво бросающееся в глаза. Я не перестала считать его другом, но мне было лучше без его раздражительности, зубоскальства и взглядов исподлобья. По крайней мере сегодня.

Совершенно издерганная и нетрезвая, к ночи я задремала в кабинете, и Дьобулус отнес меня в мою комнату. Он посидел возле меня на кровати, перебирая мои волосы. Полуспящая и полупьяная, я была лишена моральных ограничений, и моя симпатия к нему распростерлась свободно. Какая-то часть моего существа, самая необласканная и забытая, тянулась к нему, стремилась свернуться и согреться на его ладони, укрыться под его пальцами. Дьобулус дождался, когда меня сморит сон, и после этого ушел.

Проснувшись утром, я обнаружила на одеяле салфетку с сообщением от Науэля: «Обрати на меня внимание». Перевернув салфетку, я увидела на ее противоположной стороне собственную рекомендацию постричь волосы. Ниже было написано: «Поговори со мной».

– Ты наконец добрался до своей кровати, надо же, – вслух произнесла я, хотя мне было все равно, где он ночует. После пробуждения я отчетливо ощущала холод, сковавший сердце.

Оттягивая встречу с Науэлем, я заглянула к Дьобулусу и от него узнала, что переговоры завершились полным крахом – стороны расстались в состоянии крайнего раздражения. Мы посидели, болтая ни о чем, пока я приводила нервы в порядок, и, когда Науэль заглянул в кабинет, одновременно бросились друг другу в объятия, едва не стукнувшись лбами. Науэль вылетел, злобно хлопнув дверью, а мы отстранились и продолжили разговор. То ли оттого, что меня занимало другое, то ли потому, что стоило мне прикоснуться к Дьобулусу, сразу представлялось искаженное от ярости лицо Науэля, но мои планы насчет Дьобулуса утратили силу. О чем, впрочем, я не намеревалась ставить в известность Науэля, чтобы он не тешил себя убежденностью, что его оскорбительные приказы способны на меня повлиять.

Все еще расстроенная и разозленная бурными политическими событиями, я села побороться с Микелем в одной из его видеоигр и неожиданно выиграла. Потом я почитала учебник по психиатрии, сидя на диване в гостиной и тыкая пальцами ног в пушистый бок кота. Котяра ворчал, но не уходил. Я восторжествовала, когда мне таки удалось обратить его в бегство, хотя и осознавала, что сейчас для меня и плевки в потолок развлечение. Что угодно, только не идти к Науэлю.

В его комнате окно было раскрыто нараспашку, лежащие на столе книги совсем промокли от дождя. В ванной шумела вода. Я закрыла окно, не торопясь разложила книги для просушки. Удовлетворяя пустое любопытство, заглянула в гардеробную (двадцать пар розовых кед), еще немного постояла в комнате и, приготовив себя к потоку нытья и недовольства, постучалась в дверь ванной комнаты.

– Войди, – Науэль стоял возле раковины и ждал, когда в ванну наберется достаточно воды.

– У тебя наблюдается явный избыток розовых кед.

– Розовые кеды приносят удачу.

– Это твое странное персональное суеверие.

– Они действительно приносят удачу, – сразу обиделся Науэль. От поднимающегося пара стекла его очков запотели. Он протер их и снова водрузил на нос. Подслеповатый и какой-то рассеянный, в мятой рубашке поверх футболки не по размеру, он выглядел просто и очаровательно, но рассматривал меня с крайним неодобрением.

– Ты одета как двенадцатилетняя девочка.

Не знаю, с чего это сравнение. На мне было черное короткое платье, присборенное под грудью, и того же цвета блестящие балетки с бантиками. Да и вообще с моими буферами девочка из меня сильно так себе.

– Как шлюха я тебе не нравлюсь. Как девочка тоже. Видимо, не судьба мне тебе угодить, – усмехнулась я. – А Дьобулус сказал, что я выгляжу очаровательно.

– Ты красивая, – безжизненным тоном сообщил Науэль. – Но раньше ты одевалась как придется. Ты изменилась, стала совсем другая.

– Я ощущала себя уродиной, которую ничто не сделает краше. А недавно вдруг обнаружила, что я вполне симпатична. У меня большие глаза. И грудь. И я больше не кажусь себе толстой.

– Вот, например, ты считала Дьобулуса преступником. А теперь вы будто… будто закадычные приятели.

– Я по-прежнему считаю его преступником. Но он очень необычный преступник. Думаю, я должна разузнать подробности.

– Не понимаю, что с тобой происходит, – продолжил Науэль, не слушая меня. – Что-то не так? Ты плохо себя чувствуешь?

– Почему? – рассмеялась я. – Со мной все в полном порядке. Мне хорошо. Остается только мечтать, чтобы это состояние сохранялось подольше.

Науэль помрачнел. Избегая моего взгляда, он взял бутылку с пеной для ванны и зачитал надпись на этикетке:

– «Нежная пена для ванн с успокаивающим ароматом трав сделает ваш сон сладким и безмятежным. Способ применения: вспенить под струей воды 1-2 колпачка. Принимать ванну 15 минут». Что за маразм! Видимо, если я задержусь в воде дольше, чем на пятнадцать минут, я усну. Или умру.

Тут я заметила, что он едва сдерживает ярость. Манера Науэля мгновенно приходить в бешенство из-за первой попавшейся ерунды всегда вызывала у меня недоумение.

– Не смотри на меня, пока я раздеваюсь, – пробурчал Науэль, плеснув в воду жидкость из бутылки. – И вообще не смотри на меня.

Я отвернулась.

– Мне нужно обсудить с тобой кое-что. Я наткнулась на очень странную вещь в записях о пациентах…

– Сколько пальцев я показываю? – перебил меня Науэль.

– Откуда я знаю? Я же не смотрю на тебя.

– А почему не смотришь? – возмутился Науэль.

Я развернулась. Запрокинув голову, Науэль лежал в ванне, едва прикрытый клочьями пены.

– Ты смотрел телевизор?

– Если ты об этой собачьей склоке, она меня не интересует. Твое повышенное к ней внимание мне непонятно. Еще неделю назад ты не знала, как зовут нашего президента.

– А ты и сейчас не знаешь.

– Не очень-то и хотелось.

– Наша страна безобразно разругалась с ближайшими соседями, а тебе плевать?

– Какими бы ни были последствия, меня они не касаются, так что все равно. Сменим тему, – предложил он и замолчал, глядя на меня с выражением вежливой скуки.

– Да чего тебе нужно от меня? – не выдержала я.

– От тебя – ничего. Все, что я хочу – это принять ванну, – вежливо ответил Науэль и скрестил руки на груди.

– Знаешь, что… в следующий раз, прежде чем звать меня, определись, что собираешься мне сказать и, главное, хочешь ли вообще говорить. Потому что от участия в беседах, подобных сегодняшней, я отказываюсь, – уведомила я и вышла.

Немного рассерженная, я накинула пальто (все то же серебристо-серое пальто Науэля) и отправилась прогуляться в парк. Едва я отдалилась от аллеи, уходя дальше по тропинке, как мысли о Науэле улетучились, сменившись тревожными размышлениями о Роане и Ровенне. Не прошло и пяти минут, как меня нагнал Науэль – в не застегнутой куртке, с мокрыми волосами и брызгами пены на шее.

– Да что такое, возвращайся в ванную комнату! У тебя есть еще десять минут, разрешенных пеной для ванны! А здесь ты простудишься!

– Я должен предупредить тебя насчет Дьобулуса, – Науэль тяжело дышал после пробежки.

– А что насчет Дьобулуса?

– Ты совершаешь ошибку, путаясь с ним.

– Почему же?

– Потому что для него это останется игрой, а ты влюбишься и будешь страдать.

– Большей нелепости в жизни не слышала. Я не собираюсь влюбляться в Дьобулуса.

– Если он захочет влюбить тебя в себя, ты сдашься.

– С тобой этот номер у него не прошел.

– Это со мной.

– Уверена, Дьобулус не собирается похищать мое сердце. Да я в принципе сейчас не способна кем-то по-настоящему увлечься. Только не спрашивай, откуда у меня такая убежденность, – ледяные цепи опутывали мое сердце, пронизали его насквозь, и, согреваемое циркулирующей кровью, оно было теплым, но никогда – горячим. – И действительно ли ты считаешь, что Дьобулус намерен причинить мне вред?

Мы посмотрели друг на друга. Науэль с заметным усилием придал своему взгляду честное выражение. Я отвернулась и быстрым шагом пошла прочь.

– Зачем тебе нужны эти шашни с Дьобулусом? – закричал Науэль, припуская за мной. – Объясни?

– Зачем? А зачем человеку вообще нужно внимание? Я столько лет прожила как призрак, Науэль. Я вспоминала о своем теле только когда у меня что-нибудь болело. И сейчас я не намерена упускать шанс наконец-то доставить себе удовольствие, – по правде, я очень сомневалась, что все-таки дойду с Дьобулусом до секса, но было сложно сопротивляться соблазну подразнить Науэля. Он заслужил. – Я устала от одиночества!

– Но ты не одинока. Мы иногда разговариваем, – сказал Науэль с таким глупым выражением лица, что я взорвалась, как бомба.

– Мне плохо! – закричала я. – Мне нужно прикасаться к кому-то и чтобы прикасались ко мне! Я хочу, чтобы меня обнимали! Я хочу целоваться!

– И все-таки я не понимаю, – испуганно отступив, пробормотал Науэль.

Я вздохнула и, мысленно досчитав до десяти, полезла в карман за сигаретой.

– Как часто ты спишь один, Науэль? – спросила я, прикуривая, и по его помрачневшему взгляду поняла, что, наконец, дошло.

– Если… ты… так… мучаешься, – начал Науэль, застревая на каждом слове, – то я мог бы… – и он протянул мне руку.

Едва не подавившись сигаретой, я отпрыгнула от него.

– Ну уж нет.

– Почему?

– Секс из жалости, Науэль? О, это невероятно возбуждающая перспектива! Я вся горю. Давай приступим прямо здесь! Пусть охранники Дьобулуса любуются нами!

– Разве не об этом ты сама меня просила?

– Забудь.

– Почему?

– Потому что я с тобой покончила.

– Покончила?! – завопил Науэль, и от пронзительных нот его голоса я поморщилась. – Что это за мафиозное словечко, Аннаделла? Как его понимать? Мы больше не друзья?

– Я не знаю, наверное, – мне хотелось убежать и завершить разговор пусть даже таким образом. – Мы охладели друг к другу в последнее время, ты не заметил?

– Нет, я не заметил! – он схватил меня за плечо. – Я заметил, что ты с ума сошла! Немедленно стань такой, как была, сейчас же!

Его пальцы сдавливали почти до боли. Я вырвалась.

– Не хочу! Я была несчастна, сосредоточена на одном объекте и больше ни о чем не могла думать! А теперь я свободна, и не пытайся изменить это!

– Я приказываю тебе, Аннаделла, – его светлые глаза метали молнии. Но электрические разряды проходили сквозь меня, не причиняя вреда.

Фыркнув, я стряхнула пепел с сигареты – не спеша, демонстрируя свое эмоциональное превосходство. Улыбнулась. Заметила, как по небу пролетела стайка птиц. Услышала, как шелестят деревья.

– А ты не можешь приказать мне. Я сама по себе, и мои чувства тебе неподконтрольны.

– Нет, ты зависима от меня, пойдешь туда, куда скажу я, и будешь делать то, что я прикажу! – зашипел Науэль, бледнея.

– Науэль, я пойду с тобой в случае, если захочу, и изначально пошла, потому что хотела. Откуда эта больная идея власти надо мной?

– Да? Да?! Оставь меня, если ТЫ ХОЧЕШЬ, но как ты будешь без меня? Нас преследуют!

– У одинокой женщины неплохие шансы затеряться в толпе.

– На что ты будешь жить?

– Найду работу.

– Где ты будешь жить?

– Что-нибудь придумаю.

– Соорудишь себе постельку в парке на лавочке? – саркастично осведомился Науэль.

– Почему нет? – я выдохнула вверх струйку дыма. – Ты же сам говорил, что тот, кто по-настоящему хочет уйти, готов сбежать и в никуда.

– Чушь какая, – Науэль искал еще аргументы в пользу моего послушания, но тщетно. – Ты должна слушаться меня, потому что я мужчина.

– Ха!

– Я старше тебя.

– Когда твой день рождения?

– Я не знаю, обычно Дьобулус звонит и приглашает меня на мой день рождения. Это где-то в январе. Кажется, двадцать второго…

– Ты старше меня на три месяца! – развернувшись на сто восемьдесят градусов, я направилась к дому.

– Я скоро уеду! – послал залп мне в спину Науэль. – И ты больше никогда не увидишь меня!

– Я буду переживать за тебя, когда ты продолжишь этот бой в одиночку, – замедлившись, спокойно произнесла я. – Только, пожалуйста, не уезжай без предупреждения. Мне еще нужно обсудить с тобой записи Эрве.

Науэль глумливо фыркнул, готовясь что-то сказать, но я подняла указательный палец:

– Если планируешь начать со мной соревнование в ехидстве, предупреждаю – в этот раз мое поражение не предопределено. И дерево не виновато, – добавила я, когда Науэль со злостью ударил по еловой ветке, ломая ее.

Оставив Науэля бушевать в лесу, в доме Дьобулуса я наткнулась на человека, подозрительно похожего на правителя Деметриуса. Он был в потертых джинсах и футболке с нарисованной на ней оскаленной волчьей мордой и при виде меня улыбнулся так очаровательно и радостно, будто я была его лучшей подружкой. Я оторопела, и затем меня едва не сбил с ног советник, несущийся по коридору черным вихрем. Он был одет так же, как я видела по телевизору: в нечто вроде длинного балахона, облегающего его торс и застегивающегося на ряд мелких пуговиц. Однако тесный высокий воротник, в парадной форме расшитый серебряными нитями, сейчас был просто черным. Лицо советника – бледное, как зимний день, со сжатыми губами – отпечаталось на моей сетчатке и еще с минуту витало перед глазами.

– Необычный преступник, – пробормотала я, проводив эту парочку взглядом.

Мне пора было узнать правду, но мешало опасение, что после я не смогу даже смотреть в сторону Дьобулуса, не то что разговаривать с ним. Вероятность этого меня расстраивала. Но сколько можно держать себя в неосведомленности, одновременно успокаивающей и тревожной?

К утру я не растеряла решимость узнать правду, но Дьобулуса в доме не оказалось. Вернулся он только вечером.

На следующий день за завтраком я присматривалась к нему, пытаясь определить его настроение, но он был сдержан, сосредоточен и непроницаем. О чем он говорил с правителем и его советником? Насколько серьезен возникший политический конфликт и какими будут его последствия? Я ерзала от нетерпения на стуле, хотя и понимала, что вряд ли решусь задать эти вопросы.

– Помоги мне с уроками, – попросил Дьобулуса Микель.

– Сожалею, сегодня у меня нет времени. Обратись к брату.

– Не тупица, справится сам, – бросаясь даже и на Микеля, проворчал свирепствующий с момента пробуждения Науэль. – Если только оторвется от своих глупых видеоигр.

В ответ на несправедливый упрек Микель посмотрел на него удивленными глазами.

– Не обращай внимания, Микель, – сказал Дьобулус, наливая себе кофе из кофейника. – Если он будет подавлять тебя, я расскажу, как в двадцать один год он плакал над учебником алгебры для седьмого класса.

– Ты это уже рассказал! – взвился Науэль. – Вот сейчас!

– Подай, пожалуйста, сахар, – вежливо попросил Дьобулус, наливая в чашку сливок, и добавил вполголоса: – Некоторых не мешало осадить.

Науэль протянул было сахарницу, но тут же швырнул ее об пол и в секунду раздул истерику.

– Это заговор! Вы все против меня! – прокричал он и вылетел из столовой.

Я недоуменно заморгала. Микель приподнялся со своего места.

– Сядь, Микель, не беспокойся о нем. Он уже звонит Лисице и рассказывает, какие мы вредные и как все его обижаем, – Дьобулус покосился на разбитую сахарницу. – Я заставлю его убрать это. У прислуги свои обязанности, в которые не входит подбирать за экзальтированными мальчиками, которые выросли, да так и не повзрослели. Мои дети сами следят за порядком в своих комнатах, – объяснил он, обращаясь ко мне. – Они должны нести ответственность за свои личные вещи и пространство.

– А ты-то в детстве убирал свою комнату самостоятельно? – спросила я, усмехнувшись.

– Не помню, как было раньше, ну а потом я жил в лаборатории, где все решали за меня, – небрежно бросил Дьобулус, и у меня округлились глаза.

После ужина Дьобулус все-таки занялся с Микелем уроками. Было странно видеть Микеля сидящим за столом в кабинете Дьобулуса, разложив перед собой учебники. Дьобулус стоял возле, опираясь о стол ладонью, и объяснял что-то приглушенным голосом.

– Эти двое вчера… – начала я, сама не понимая, что хочу сказать.

Дьобулус поднял голову.

– Этих двоих вчера здесь не было, – и сразу после, другим тоном: – Эфил едва не падал в обморок от ярости. Он женится, точно женится, если аневризма не лопнет.

Поздно вечером Науэль и Дьобулус подрались. То есть изначально это была борьба, предпринятая с целью поупражняться и размять мышцы, но в процессе она переросла в настоящее сражение.

Услышав шум, я прибежала из бассейна: обернутая полотенцем, с мокрыми волосами – свежая рыбка, только сейчас из воды, – и обнаружила их сцепившимися в клубок, далеко укатившийся от матов. Не вмешиваясь, я встала посмотреть, кто победит, и быстро убедилась, что интриги тут нет никакой. Движения Дьобулуса производили впечатление вдумчивого хладнокровия. Науэль бился не на жизнь, а на смерть – то есть отчаянно и бестолково. И проигрывал. Чего уж там, Дьобулус просто валял его, как котенка.

– Придушу тебя, – прорычал Науэль. Волосы у него стояли дыбом, лицо стало помидорно-красным – такой контраст с его обычной изысканной бледностью.

– Какая ярость, – осклабился Дьобулус, легко поднимаясь на ноги. – Заставляет тебя произносить такие глупые слова, – Науэль сделал быстрый выпад, но Дьобулус увернулся. – Может, в этом все дело? – Науэль снова атаковал, но и этот удар не попал в цель. Дьобулус был проворным, как ящерица. Вроде бы не спешил, но всегда успевал. – Рефлексия, мой мальчик. Тебе известно это слово? – стремительным движением Дьобулус шлепнул Науэля по локтю. Как будто бы совсем легкое касание, но Науэля аж скрючило от боли. – Судя по всему, нет. Ты всегда отдавался деструктивным эмоциям так бездумно, не интересуясь, чем они вызваны, – Дьобулус приблизился, чтобы нанести удар, и сразу уклонился от ответного. – Тебе не приходило в голову, что если что-то не получается, значит, ты делаешь это неправильно? Что твой гнев не знает верной дороги, и ты зря идешь у него на поводу?

Науэль рванулся в последней отчаянной попытке. Дьобулус схватил его за предплечье и эффектно перебросил через себя.

– Злись, бесись, можешь даже страдать, – тихо сказал он своему постанывающему противнику. – Пока ты потакаешь своим глупостям, ты остаешься на полу. Неизбежно.

Меня так и тянуло поаплодировать, но это добило бы Науэля, и я сдержалась.

– Как весело вы проводите время.

– Это он предложил поединок, – Дьобулус отряхнул ладони.

С трудом поднявшись, Науэль посмотрел на Дьобулуса дикими глазами.

– Ты раньше так не дрался! – выдохнул он. – Это нечестно! Это больно!

– Не унижайся, – холодно прервал его Дьобулус. – Куда еще дальше.

Науэль был сама уязвленная гордость. Надев очки, он на секунду задержался на мне взглядом, а затем бросился прочь из зала.

– Что за пара! – крикнул он уже в коридоре. – Счастливо оставаться!

– Он ужасно тебя ревнует, – сказала я Дьобулусу.

Вместе мы сели на мат.

– Ко мне это не имеет отношения.

– Ну не ко мне же, – возразила я с полной уверенностью, и Дьобулус странно посмотрел на меня.

– Он больше не приходит ко мне ночевать. Впервые за десять лет он предпочел собственную спальню. Обычно он спит в моей, даже если я в отъезде.

– Он не в настроении в последнее время, – я пожала плечами. – Ты хорошо дерешься. Очень. Науэль тоже неплохо, но с тобой сладить тяжело.

– Природа наградила его идеальным телом – ловким и гибким. Как Науэль обошелся со своим подарком, это уже другой вопрос, – Дьобулус обхватил руками колени и вдруг стал выглядеть маленьким и уязвимым. – Обычная история его молодости: он припирается в самый дебильный клуб и клеит мудачье, усердно изображая из себя маленькую шлюшку. Нарывается как может. Потом его долго пинают вшестером за этим самым клубом. Потом он приползает ко мне и блюет кровью. Все, что я мог сделать, убедившись, что нравоучения в стиле «это плохо, атата» бесполезны – это обучить его хотя бы основным навыкам борьбы. Так что с обычным противником он справится. И со мной… если я поддамся.

– Сколько же в нем злости, – вздохнула я.

– Он приучил себя до последнего момента игнорировать все, что его угнетает. Его нужно ударить очень сильно, чтобы он заметил боль. Он не осознает значимости чего-то до тех пор, пока не будет этого лишен. Уверен, за несколько последних дней он передумал о тебе больше, чем за все предшествующие годы.

– А у меня раньше не было и минуты, когда я думала о нем меньше, чем в последние дни.

Мы услышали звук выстрела.

– Все логично, – рассмеялся Дьобулус. – Не получилось одолеть меня в рукопашную, он отправился упражняться в стрельбе. И тебе рекомендую. Пригодится.

Он удалился, оставив меня размышлять над его советом. Откуда это ощущение, что он на что-то намекал?

А потом Дьобулус пропал. Он отсутствовал и день, и два, и три. Я начала беспокоиться.

– Он улетел в Ровенну, – объяснил мне Микель, когда мы сидели перед телевизором и играли в видеоигры.

– Что он там делает?

– Вероятно, что-то делает, – ответил Микель – вежливый, но неприступный.

Мои кошмарные сны вернулись, и я снова боялась засыпать, чуть ли не до рассвета оставляя свет в комнате включенным. Содержание этих снов я не могла припомнить, но они оставляли горечь, гнев и ломоту в мышцах. После прочитанного в карточках пациентов сны беспокоили меня так сильно, что я едва не скатывалась в откровенную паранойю. Иногда я ловила себя на том, что пытаюсь заглянуть в собственную голову, понять, что скрывается под слоем будничных мыслей.

Пытаясь отвлечься и занять время в ожидании возвращения Дьобулуса, я перечитала все роанские газеты, которые только смогла найти в доме, и пришла в ужас от прочитанного. На несчастных ровеннцев обрушивались потоки грязи, причем и в старых выпусках, относящихся к «до-мордобойному» периоду. Приобщаясь к международным отношениям, я чувствовала, как мои мозги начинают закипать. Я пыталась обсудить все это с Науэлем, но, катастрофически разобиженный, он был нем как рыба. Когда бы я ни зашла к нему в комнату, он лежал на кровати, вытянувшись, как в гробу, и со скорбным выражением лица гладил спящего у него на груди кота. Вероятно, Науэль надеялся выглядеть трагично, но необходимость периодически почесывать усеявшие его руки волдыри портила весь драматический эффект. К сожалению, в попытке донести до меня, как неправильно я с ним поступаю, Науэль не ограничился демонстративным общением с аллергенным животным. Что гораздо хуже, он начал слушать тяжелую музыку, таская у Микеля пластинки разных групп с названиями вроде «Дивизия мира» или «Новый порядок». Я не понимала, как он не сходит с ума от бешеного стука барабанов, рева гитар и замогильных стонов вокалистов. Хотя может и сходил, кто знает.

О возвращении Дьобулуса я узнала сразу – просто по тому, как изменилась атмосфера в доме. Будто стало теплее на несколько градусов. Я встрепенулась, как котенок, услышавший зов матери. Надо же, я действительно беспокоилась о нем.

– В этом не было необходимости, – сказал Дьобулус.

Мог бы дождаться хотя бы из вежливости, когда я выскажу свои переживания вслух…

За несколько дней он так осунулся, что я остолбенела, недоуменно его рассматривая. Глаза покраснели от усталости, а волосы казались кроваво-красными по сравнению с бледным лицом. Помятый и утомленный, Дьобулус все равно как-то умудрялся сохранять респектабельность.

Присев на край его широкой, застеленной красным бархатом, кровати, я наблюдала, как он переодевается. Когда он снял рубашку, я увидела полосы ссадин и синеющие пятна кровоподтеков у него на груди. Левое плечо было перевязано.

– Дьобулус! – воскликнула я в ужасе, и он нахмурился.

– Все не так страшно, как выглядит. Скоро заживет. Пойдем, поможешь мне вымыть голову. Рука меня пока плохо слушается.

– Что случилось? – спросила я, когда Дьобулус осторожно вытянулся в ванне и запрокинул голову под струей воды.

– Не проси меня рассказать тебе о конкретных случаях. Я могу только прояснить ситуацию в целом.

После ванны Дьобулус набросил на себя винный бархатный халат, но остался босиком. Мы переместились в кабинет, где Дьобулус зажег свечи, словно нас ожидало романтическое свидание.

– Сначала выпьем, – открыв стеклянную дверцу бара, он достал бутылку и посмотрел на этикетку. – Нет, нужно что-нибудь покрепче.

Я села в кресло у окна и, отпив предложенного зелья, закашлялась. Слишком крепко для меня. А Дьобулус даже не поморщился.

– Подождем.

– Чего подождем?

– Пока на тебя подействует, – взволнованный, он бродил по кабинету туда-сюда, беззвучно ступая босыми ступнями по мягкому ковру.

Уже через пять минут у меня перед глазами слегка поплыло, а мои обычно холодные руки согрелись.

– Итак, для начала включи свое воображение. Представь, что ты не та, кто ты есть, со всеми знаниями, полученными в школе и после нее, а человек неосведомленный и нейтральный. Задумайся о моменте возникновения нашего мира. Поверишь ли ты, если я скажу тебе, что вся наша вселенная была создана кем-то могущественным и огромным?

Я попыталась сделать серьезное выражение лица, но хихикнула и все испортила.

– Богом, что ли?

– Да.

– Еще скажи мне, что существуют привидения, вампиры и оборотни.

– Они существуют, – подтвердил Дьобулус на полном серьезе.

– Не могу поверить.

– И не сможешь. Ты родилась не в той стране.

– Ага, родилась бы в Ровенне, принимала бы на веру все нелепые истории, как дурочка. Вы же даже в колдовство умудряетесь верить.

– В Роване возможно все – каждый рованец знает это с рождения.

– И с чего бы ваша страна такая особенная? – иронично поинтересовалась я и зажгла сигарету.

– Может быть, дело в божественном замысле, а может, просто в случайности. В прошлом Богу неоднократно приходилось вмешиваться в происходящие на нашей планете события. Каждый раз, когда он спускался к людям, это происходило на территории одной страны – Рованы. Но Бог по сути своей слишком значителен, чтобы пройти, не оставив следа, и земля под его ногами преображалась, пропитываясь Силой.

– Даже так, – усмехнулась я и скептически выдохнула облако дыма.

– Силой мы называем первичную материю, – объяснил Дьобулус.

– Я не стану спрашивать, кого ты имеешь в виду под «мы», но хотя бы объясни, что значит «первичная материя». Это вещество?

– О, это что угодно. Вернее, она может быть превращена во что угодно. В камень, свет, лист, птицу. Хоть в целый мир, населенный бесчисленными созданиями – как, например, наш. Бог представляет собой одушевленный источник первичной материи. Фактически, это существо, способное создавать что угодно из самого себя.

– М-м… хорошо, что я пью, – я посмотрела в свой бокал.

– Я потому и налил. Первичная материя была обнаружена во многих областях Рованы, хотя в целом распределена весьма неравномерно: где-то крупными сгустками, где-то практически отсутствует. Если количество материи малое, то предмет, сформированный из нее, подобен призраку, неразличимому в дневном свете. Но в тех районах страны, где концентрация ее высока, даже чье-то непомерное воображение может стать причиной возникновения чудовища. Так появился я.

– Ты не человек?!

– Почему же, человек. По большей части.

– Налей мне еще, – попросила я слабым голосом.

Дьобулус взял мой бокал, чтобы наполнить.

– В двенадцать лет я был самым обычным мальчиком. Мой отец был лесничим, и наш дом стоял уединенно, на опушке леса. Наша семья жила мирно, без особых тревог… а потом случилось это. В моей памяти сохранились только фрагменты: я помню вихрь, сине-черный, как небо в бурю, и пробивающиеся сквозь его рев крики моих родителей; помню, как стены разлетелись на куски, а потолок подбросило, как от взрыва. И последнее: вихрь, надвигающийся на меня. Было бесполезно бежать, и я прыгнул ему навстречу.

Затем мне сразу вспоминаются люди, слоняющиеся из комнаты в комнату, – в действительности перед их появлением прошел день или несколько. Они нашли меня в доме – неповрежденном, но книги, посуда, даже мебель – все валялось как придется, разбитое и попорченное. Мои родители исчезли. Сам я сидел на полу и встретил прибывших неестественно спокойно, продолжая скрести свои окровавленные руки.

Один из незнакомцев дотронулся до меня и сразу отдернул палец. «Горячий, – сказал он остальным и бросил себе под нос: – Странный случай». Он наклонился, рассматривая мое лицо. У него были карие глаза, взгляд мягкий, как плюшевая ткань. «Осторожно, – окликнул его другой, выходя из кухни. – Там собака. Он ее в фарш распотрошил». Кареглазый отступил, испытующе глядя на меня. «Пойдешь с нами?» – спросил он, как будто у меня было право выбора. И тут я ощутил боль и ярость. Я набросился на незнакомцев, пытаясь укусить, поцарапать, но какие у меня, больного и ослабевшего, были шансы перед четырьмя сильными мужчинами? Меня связали и положили на заднее сиденье машины. Странным образом, после грубости, которую они проявили ко мне, боль внутри стала меньше. Кто-то из них заметил, что повезло – нет домов поблизости, а то я добрался бы до соседей.

Меня увезли и поместили в сетчатую камеру, где я продолжил свое сумеречное, едва осознаваемое существование, движимый единственным чувством – злобой. Я не различал ни дня, ни ночи, тем более что они слились для меня в одно, так как я перестал спать. Физическая боль вернулась. Я понимал, что она уйдет только после того, как я растрачу свой гнев, уничтожая кого-то. Но никто не желал быть моей жертвой, и я начал истязать единственное доступное мне живое существо – себя. Я бросался на прутья клетки до тех пор, пока меня не связали и не поставили фиксатор на зубы, чтобы я не откусил себе кончик языка. Тогда мое тело раскалилось, оплавляя внутренние органы. В бреду я плакал и видел красные нити, рвущиеся с тонким звенящим звуком, похожим на крик. Меня пытались ввести в состояние покоя с помощью болеутоляющих и снотворного, однако когда эффект лекарств ослабевал, я впадал в неистовство. Они даже проводили свои ритуалы надо мной, но все оказалось бесполезным. Думаю, они начали размышлять о том, не слишком ли много проблем я им доставляю и не пора ли покончить с моими страданиями вместе со мной.

– Кто – они? – спросила я и, подобрав ноги, сжалась в клубок. От рассказа Дьобулуса мне было не по себе.

– Сотрудники организации «Серебряная Лисица», занимающейся проблемами «сверхчеловеческой активности» – то есть связанными с первичной материей. Это очень древняя организация, почти такая же древняя, как сама Рована. Хотя был период, когда, в связи с расколом и безвластием в стране, «Серебряная Лисица» практически прекратила свое существование. Это привело к страшным последствиям: причудливые порождения захлестнули страну, что, в свою очередь, вызвало разговоры в народе, и страхи разыгрались, порождая новых чудовищ, еще хуже прежних. Круговорот кошмаров грозил затянуть Ровану, и, скорее всего, так бы и произошло, если бы не Гардата Горо, вырезавший сплетникам языки – в буквальном смысле.

– Хороший был человек, – протянула я.

– Он был жесток, но прав. Он восстановил СЛ и вернул ей былую славу.

– Итак, ты попал в руки СЛ и тебя намеревались убить.

– Затем у них появились другие планы касательно меня. И возле моей клетки возник Илариус. Я встретил его холодным ехидным взглядом скучающего хищника – «попробуй, подойди». К тому времени я совсем потерял человеческий облик. От меня воняло, рваная одежда свисала клочьями, а волосы свалялись в колтуны. Даже мои мысли утратили словесную форму, превратившись в череду бессвязных образов. Илариус отпер дверь клетки и вошел, как будто я не был смертельно опасен, заговорил со мной, как будто я мог его понять. Слишком удивленный, чтобы напасть, я отступил в угол, сел на пол и насторожил уши, действительно постепенно начиная его понимать. «Я буду твоим наставником, – сказал он. – Твоим другом, твоим отцом, если захочешь». Я ничего не ответил на это, но его слова застряли у меня в голове, повторяясь до тех пор, пока я не вспомнил значение каждого из них.

Илариус продолжал приходить ко мне, приносил мне еду, приручая меня, как животное. «Как насчёт помыться? – предлагал он. – Самому станет приятнее, вот увидишь. Я могу организовать тебе теплую ванну». «Отличная погода сегодня, – начинал он в другой день. – Когда тебе станет лучше, мы пойдем погулять». Я привык к нему.

Спустя несколько недель я сам заговорил с ним – пусть медленно и неразборчиво, но поражал сам тот факт, что ко мне вернулась речь. «Не держите меня здесь. Убейте или отпустите, не мучайте». «Ты действительно хотел бы уйти?» «Наверное». «Куда же ты пойдешь?» Я не знал. Я больше не мог быть частью нормального мира. К тому же я начал бы скучать по Илариусу. Другие люди боялись меня и потому относились враждебно – и у них были основания для страха. Но кротость Илариуса заставила мою ярость поблекнуть. «Ты можешь назвать свое имя?» «Я забыл его. Моя память обнулилась». «Тогда хочешь, я назову твое имя?» «Нет, меня не зовут так больше. Я придумаю себе другое».

От Илариуса я узнал о человеке, погубившем мою семью. То происшествие в лесу было одним из первых, после чего он продолжил терроризировать страну. На его счету было уже несколько десятков убитых или сгинувших, как мои родители. В том числе и сотрудники «Серебряной Лисицы», пытавшиеся его преследовать.

«В его действиях ощущается личная неприязнь к СЛ, – пояснил Илариус. – Кроме того, что он наш враг, нам почти ничего не известно о нем. Каким-то образом он конденсирует в себе Силу и создает разрушительных созданий, отправляя их бродить в поисках случайных жертв». «Какой смысл в этом?» «Никакого. Чистая ненависть». Наши глаза встретились. У Илариуса они были светло-серые с темной каемкой. «Ты должен был умереть, когда демон прошел сквозь тебя. Но вместо этого он застрял в тебе, как пуля в камне. Не знаю, как это получилось… но ты оказался для него слишком твердым. Возможно, это одна из тех невероятных способностей, что люди порой демонстрируют в экстремальных ситуациях. Затем «пуля» рассыпалась, частично вернувшись в состояние первичной материи, которая осталась в тебе, наделив тебя особыми силами. И все же созданная для уничтожения всего живого «личность» чудовища уцелела, слилась с твоей душой, отравив ее». Я кивнул – порой я ощущал демона в себе отчетливее, чем собственную душу. «Он хочет убить тебя, Илариус», – сообщил я. «А ты?» «Я никого не хочу убивать. Мне было очень жалко мою собаку».

С большим усилием мне удавалось контролировать демона, но мы оба – я и Илариус – понимали, что это не продлится вечно. В любой момент я мог сорваться, и Илариус, проводящий рядом со мной большую часть дня, стал бы первым убитым мною человеком. Он об этом не тревожился. Думаю, он давно принял решение пожертвовать собой ради дела. Его гибель была вопросом времени. Я все еще не мог вспомнить лица своих родных, но понимал, что когда-то сильно любил их, потому что частицы этой любви еще витали во мне некоторое время, прежде чем осели под весом привязанности к Илариусу.

Пока я вел себя спокойно, не позволяя себе выплескивать агрессию, моя температура не понижалась с отметки в сорок три градуса. Мое тело одновременно быстро погибало и с не меньшей скоростью восстанавливалось. Это было мучительно, но я привык. Иногда я наносил себе ранения – с молчаливого одобрения Илариуса. Если хочешь крови, демон, пей кровь своего хозяина. Раны поразительно быстро заживали. «Ты превращаешь первичную материю в новые клетки взамен уничтоженных – процесс регенерации, которому ты неосознанно научился, – объяснял Илариус. – При этом ты тратишь Силу, но, пока ты в Роване, ты всегда можешь почерпнуть ее извне. Сгустки первичной материи обладают свойством притягивать к себе ту, что свободно рассеяна в пространстве, а ты как раз представляешь собой такой сгусток. Это медленный процесс, так что ты должен соблюдать осторожность: оказавшись вне доступа к Силе или же тратя ее слишком расточительно, ты заболеешь. Твой организм адаптировался к первичной материи, и при ее нехватке у тебя возникнет истощение, само по себе способное привести к смерти, даже если демон будет так гуманен, чтобы на время оставить тебя в покое».

Я понимал, что Илариус приставлен ко мне не просто так. Он натаскивал меня, как охотничьего пса. Он учил меня пользоваться моими способностями, но не только. Он также очень много рассказывал мне о Роване: ее историю, легенды, сказки, о ее богах и демонах, чудесах и ужасах. Я чувствовал, как в моей душе черное и белое начинают отделяться друг от друга. Со временем они заняли в моей голове свои места, одно слева, другое справа, подобно тому, как мое природное добродушие и втиснутая в меня злоба разместились в моей душе напротив друг друга. Неожиданно начала возвращаться память. Вспоминались книжки, игрушки, моя сестра (у меня была сестра!), лицо моей матери и вскоре – отца. Но утерянные фрагменты того кошмарного дня и события нескольких суток после него я так и не смог восстановить. Впрочем, не то чтобы я стремился пролить на них свет.

Илариус начал выводить меня за пределы лаборатории, в которой я по-прежнему жил, но теперь в настоящей комнате, а не в камере. Мне было уже шестнадцать, и за четыре года я забыл, как это – снаружи. Небо казалось таким высоким. Даже слишком. Конечно, мы бывали только в безлюдных местах, так как потенциально я все еще представлял для людей опасность.

Однажды Илариус позволил мне искупаться в речушке, на которую мы случайно набрели в лесу. Все воспринималось иначе теперь, когда я знал правду. Я чувствовал Силу в потоках воды, знал, что моя кожа впитывает ее. Как вода, Сила была прозрачной и чистой, но мгновенно чернела, смешиваясь с грязью внутри меня. Но я надеялся, что когда-нибудь меня промоет дочиста, и старался не страдать из-за того, что не могу изменить. Просто наслаждался жизнью. Свободой! «Можно сказать, ты маленький бог. Да, ты ограничен в своем могуществе и привязан к определенному пространству, но – бог», – сказал мне Илариус, когда после купания я вышел на берег, улыбаясь до ушей.

В Роване я был изуродован; но только в ней мог быть излечен. Если какая-то тяжесть еще оставалась в моем сердце, то Илариус извлекал ее – камешек за камешком. Расчетливо и целеустремленно он взращивал во мне любовь к Роване, приучал меня быть ей преданным, как и он сам. Он как будто говорил мне: «Она – это я, а я – это все, что у тебя есть».

Позже он начал брать меня с собой в поездки. Он показал мне обнесенные колючей проволокой, оставленные людьми, города, руины которых населяли неугасающие призраки. Зрелище было угнетающее. «Это неотъемлемо, это часть реальности, это то, что должно быть, – убеждал меня Илариус, хотя его лицо было совсем серое. – Люди склонны противопоставлять – созидание и разрушение, жизнь и смерть. Но эти явления не являются чем-то взаимоисключающим, они половинки целого, одно не существует без другого. Когда Бог вдохнул жизнь в свои творения, он обрек их на смерть, ведь все живое рано или поздно погибнет. Понимаешь? Каждая мать – убийца своего ребенка, но кто скажет, что она желает ему зла?» «А сам Бог умирал когда-нибудь?» «Много раз. Как и все мы».

По ночам, после целого дня разговоров и прогулок, все еще слыша ветер и шелест травы, я размышлял об Илариусе, ставшем для меня одновременно семьей и другом, и… о моем безымянном враге. Наверное, Илариуса можно было назвать фанатиком и националистом, но я завидовал его любви к своей стране. Его привязанность была для него основой, твердью под его ногами, и жизнь никогда не казалась ему зыбкой, как болото. Его чувство дома распространялось на многие и многие километры, едва ли не на всю территорию страны, а я даже свою комнату не ощущал своей, хотя после того, как убрали кресло с фиксаторами, она стала выглядеть совсем как обычное жилье. О лаборатории напоминала только западная стена – непроницаемая с моей стороны, снаружи она была полупрозрачной. Интересно, на что походило жилище моего врага? На гнездо огромного паука? Я ощущал связь с ним, как будто то страшное происшествие не только сделало нас врагами, но и прожгло между нами дорожку.

Мне едва исполнилось семнадцать, когда Илариус умер. С точки зрения моего идеологического воспитания, смерть Илариуса от руки моего обратителя стала бы удачным ходом. Но погиб он даже не в Роване: в небольшом роанском городишке, куда он был отправлен с неизвестной мне целью, его сбила машина на пешеходном переходе. Я встретил это известие с сухими глазами: две недели с отъезда Илариуса я провел, придавленный убежденностью, что никогда не увижу его снова, и мог только порадоваться, что сводящее с ума ожидание горя закончилось. Не знаю, какой по счету была эта его смерть, но подозревал, что больше одной на одну жизнь не приходится.

Ночью я услышал шум и топот в коридоре. Что-то происходило. Я подергал дверь, и она вдруг распахнулась. И дверь из лаборатории тоже оказалась не запертой. Это было необычно и странно, но я слишком торопился, чтобы строить догадки. После гибели Илариуса меня ничто не удерживало. И я сбежал.

Опасаясь преследования СЛ, я добрался до Роаны. Льед, угрюмый и суетливый, я возненавидел сразу, но он идеально подходил для тех, кто хочет затеряться. Некоторое время мне удавалось сохранять здравомыслие. Боль, причиняемая демоном, истощила мои нервные окончания и ощущалась странно – как будто, широко раскрыв глаза, я плыву сквозь обжигающе-холодную воду. Но я почти привык, почти поверил, что смогу контролировать себя, и мой срыв стал для меня неожиданным, абсолютно неподконтрольным и оттого еще более устрашающим.

Я очнулся в каком-то переулке, лежа щекой в липкой луже, а рядом со мной лежали люди, которых я убил. Жаркий воздух августовской ночи не колыхался, удерживая в себе, как в губке, гнилостный запах крови. Меня охватили ужас и сожаление. Сарказм судьбы заключался в том, что я никогда не решился бы на такое жестокое преступление – все произошло вне моей воли и даже вне моего сознания. Однако их кровь была на моих руках, и именно я был их убийцей. Невинный и преступный, растерзанный и удовлетворенный, страдающий и избавленный от боли, я сидел на асфальте и оплакивал убитых с такой скорбью, что, даже обнаружь я среди жертв моих собственных родителей, мои слезы уже не могли стать горше. Среди прочих, мне было очень жаль себя. Я хотел никогда не быть виновником чьей-то смерти. Я хотел выбрасывать в окно каждую бабочку, что по глупости влетела в дом. Я хотел ходить по траве, не сминая ее. «За что мне это? – спросил я. – Просто ответь мне: за что?» Но Бог был так далеко. Я был слишком маленьким, чтобы он смог разглядеть меня.

С той ночи я окунулся в несчастье, забарахтался в нем, как щенок, тонущий в грязи. Даже в те дни, когда я жил в клетке, отвергнутый людьми и предоставленный демону, мне не было так плохо. Мое чувство вины было камнем на шее, и я тонул. Фонари зажигались каждую ночь и гасли по утрам; прохожие шли, бежали или же брели как потерянные; машины сновали – туда, обратно. Город жил своей жизнью, а я был отделен от него и противопоставлен ему – отщепенец столь же жалкий, сколь и опасный, волк, наблюдающий за овечьим стадом, дрожа от голода и страха. Повреждения, которые я причинял себе, теперь подолгу не заживали. Я постоянно принимал жаропонижающие, но от меня веяло зноем, как от духовки. «Что-то же можно придумать, – думал я, – есть же какой-то способ справиться с этим». Я держался так долго как мог, а потом мое «я» снова погасло, сменившись личностью, свободной от сострадания, движимой одним стремлением – убивать. И опять я пришел в себя среди трупов.

На меня объявили охоту. Но попытки отловить меня были тщетны. Я же был маленьким богом – я двигался быстрее человека, бил сильнее, и иногда мне удавались те милые маленькие фокусы, что позволяют вырваться из любой, самой надежной, ловушки. Более того – я предугадывал каждый их шаг еще до того, как они его совершали. Все же иногда я ощущал себя загнанным зверем, но от подозрения, что это им, невзирая на численный перевес, следует меня опасаться, мне становилось гораздо страшнее. К тому времени я дошел до того, что предпочитал вообще не думать о том, что представляет собой моя жизнь. Как-то само собой получилось, что я связался с худшими обитателями бедных кварталов. Они восхищались мной – но и боялись. На их делишки я смотрел без осуждения – если ты всего лишь ударил человека, неважно, кулаком или ножом, это не то же самое, как если бы ты разорвал его в клочья и разбросал ошметки по всей улице. Не мне было их осуждать. Я им даже сочувствовал. Я видел, что у каждого из них есть свой демон, не позволяющий им сидеть тихо и жить, не причиняя вреда.

В тот период связь между мной и человеком, изуродовавшим меня, стала настолько прочной, что меня достигали ощущения, возникающие в его теле, звуки, которые улавливали его уши, картины, предстающие его глазам. Иногда по утрам я слышал шум воды, ощущал, как по мне сползают теплые капли – он принимал душ. Внезапно во рту расползался вкус кофе или чая с лимоном. Я чувствовал, как мерзнут уши, когда он шел по улице, слышал, как стучат по металлическому настилу когти спешащей за ним собаки, а однажды даже увидел его отражение в зеркале – совсем юный еще человек (может, и не очень – Сила замедляет процесс старения), светловолосый, с глазами голубыми, как бирюза. Кроме этих глаз, внешне он оказался ничем не примечателен. Если не считать собаки, жил он один. Меня почему-то удивляло, что он занимается всеми этими обычными бытовыми делами, когда в жизни им движет такая сверхординарная ненависть, гнев, всегда кипящий в нем, даже когда он засыпает порошок в стиральную машину или ставит на плиту чайник.

С приближением зимы холодало, и во мне все тоже обратилось в лед. Мое отчаянье было постоянным и привычным, но по-прежнему раздражающим, как жужжание бьющей в стекло мухи. Потом к нему добавилась тоска. Я заболевал. Мне представали видения Рованы – ее леса, ее длинные грунтовые дороги.

После очередного из моих «затмений», с еще мокрым лицом, еще заполненный пульсирующей болью, я решил убить себя. Я начал резать свои руки, кромсал свою грудь, в которой, свернувшись, дремал сытый демон. Как всегда, моя температура была повышенной, и кровь быстро сворачивалась. У меня не было ни малейшего шанса умереть, вскрыв себе вены. Нужно было покончить с собой одним точным, быстрым ударом. Надежно сжав нож, я запрокинул голову и выгнул шею. Сквозь слезы с примесью ранее высохшей на ресницах крови я увидел небо. Не горело ни одной звезды, только, подмигивая сигнальными огнями, пролетел самолет. Мое дыхание поднималось облачком пара и таяло в темноте.

Мне вспомнились Илариус и другие из СЛ. Я догадывался, что «Серебряная Лисица» умалчивала о многом касающемся ее деятельности. Она была связана с правительством и могла надавить на него, пользуясь тем, что контролирует опаснейшее явление в стране. Она хранила много секретов. Господам Управомоченным наверняка приходилось усмирять не только существ, сформировавшихся из первичной материи, но также и рожденных самым заурядным образом. Илариус даже намекал на нечто подобное. Вот так вот: он был добросердечным человеком, но у меня не возникало и тени сомнения, что, если ему будет отдан приказ уничтожить кого-то, он сделает это хладнокровно и аккуратно. Кстати, что он делал в Роане, когда умер? В Роане же нет первичной материи. «Каждому государству нужен безмятежный убийца, – повторял Илариус. – Тот, кто не испытывает сострадания, сомнений и тем более ненависти. Тот, кто умерщвляет, исходя не из собственных прихотей и интересов, а из осознания необходимости. Тот, кто смотрит с высоты, обозревая все пространство, и принимает неприятный факт, что некоторыми вещами придется пожертвовать». Гардата рехнулся к концу жизни, его жестокость поднялась к небесам, как пожарище. Взявшись за руки, им обиженные смогли бы обогнуть кольцом всю страну. Но Гардата был извергом, садистом, он взрастил собственное безумие, а потом сам же был пожран им. С безмятежным убийцей такого не могло случиться. Он ничего не делал просто так, всегда стремился к определенной цели и не чувствовал угрызений совести, ведь он знал, что совершает зло ради общественного блага.

Я получил проклятие, но вместе с ним и дар. Я мог сидеть и оплакивать потерянную невинность или, как-нибудь перехитрив демона, прекратить свое мучительное существование. А мог применить свои возможности с пользой и наградить себя правом на прощение. Если мне необходимо убивать, чтобы выжить самому, могу я делать это более осмысленно? Не дожидаясь, когда с выключенным сознанием брошусь на первого попавшегося.

Я опустил нож, встал на ноги и побрел по темной улице. Жизнь и смерть. Первое не существует без второго. Люди умирают, со мной или без меня. Я всматривался в прохожих, пытался вспомнить свои ощущения в тот горький день, когда понял, что Илариус обречен, тот момент, когда увидел его судьбу – протянувшуюся в пространстве красную нить, вскоре обрывающуюся так резко, будто ее обрезали острыми ножницами. У этих прохожих тоже были судьбы, которые я мог рассмотреть. Поначалу мне приходилось настраиваться, долго преследуя людей, прежде чем я начинал видеть их нити, извивающиеся и раздваивающиеся, длинные или не очень.

Мой вид не внушал доверия, и кто-то сбегал от меня, а кто-то даже попытался ударить. Но я добился своей цели – я научился разворачивать перед собой прошлое и будущее любого человека с такой же легкостью, с какой отмотал бы нитку от катушки. Я видел, как судьбы сплетаются с другими судьбами, составляя общее полотно, различал все узелки и петли. Некоторые нити извлекались легко – вытащи одну, ущерб будет едва заметен, лишь легкое ощущение пустоты. А были и такие, что, потяни я за них, я деформировал бы всю ткань. Таким образом я приобретал способность к контролю над событиями, мог изменить их или отменить. Удивительно, почему я не научился всему этому раньше. Просто не было нужно.

К рассвету улицы почти опустели. Было холодно, как в могиле. На того бродягу-старичка я взглянул уже чисто машинально – и увидел смерть. Совсем рядом. Совсем скоро. Я последовал за ним. Мы постояли, ожидая зеленого сигнала светофора, хотя на дороге не было ни единой машины. Перешли на другую сторону, к парку. Старик направился к аллее. Шаги его становились медленнее и медленнее. Он остановился и согнулся, положив руку на грудь. С расстояния в десять шагов я бесстрастно наблюдал за ним. Я мог бы вызвать скорую с телефона-автомата, но знал, что любые действия тщетны – отведенное его жизни время истекает. Только когда человек упал на асфальт, я приблизился к нему. Он раскрывал рот, пытаясь что-то сказать. Я видел на его лице гримасу боли. У меня был складной нож в кармане. Я достал нож и вытащил лезвие, не показывая старику. Его взгляд умолял меня. «Я помогу вам, – сказал я. – Скоро боль закончится». И ударил его, прикончив почти мгновенно.

Пока мой демон глотал, я сидел на асфальте и смотрел в светлеющее небо. Я чувствовал себя виноватым, но менее, чем если бы убил ребенка, женщину или человека, чья нить судьбы была долгой и прочной, такой прочной, что один я мог ее разорвать. Этот бродяжка умер бы в любом случае. Я попытался увидеть собственную нить. Она тянулась недолго и обрывалась несколько лет назад. Мое выживание было ошибкой, сбоем, и на данный момент я был совершенно свободен от сценария судьбы, но знал, что новая нить уже свивается, складываясь из тончайших волокон. Я посмотрел на старика. Его лицо было таким спокойным. Капли крови замерзли, превратившись в красный лед. «Мне не должно быть противно, – сказал я себе. – Кровь – священная жидкость, ее используют в ритуалах, и даже пить ее, наслаждаясь вкусом, более естественно, чем чувствовать к ней отвращение».

Я смог дотянуть до весны, но, растратив Силу до донышка, ощущал себя так, что лучше бы был мертв. Настала пора вернуться домой. Стоило мне пересечь границу, как мне стало лучше – впрочем, это ощущение могло быть результатом самовнушения. Несмотря на долгие изматывающие часы, проведенные в разбитом трясущемся грузовике, меня наполнили энергия и искрящаяся радость. Я вдыхал воздух моей страны и не мог им насытиться. Возвращение в Ровану было все равно как воссоединение с собственной душой.

Восстанавливаясь, я около месяца прожил в Торикине. Это было прекрасное место для такого человека, как я – по множеству причин. В Льеде от меня шарахались прохожие, напуганные моей бандитской манерой одеваться, длинными вызывающе рыжими волосами и цепким взглядом. В Торикине же меня не замечали. Для рованской столицы я был недостаточно странным, чтобы привлекать внимание. Каждое утро я ходил в Парк Исчезающих Теней. Там было столько Силы, что ветки вибрировали.

Единожды я решился приблизиться к зданию «Серебряной Лисицы». Я долго стоял, рассматривая знакомые стены, переполненный упреками и любовью. Даже если мне до сих пор не сказали этого напрямую, я знал, что они нуждаются во мне. Но я не решился войти.

Вернувшись в Роану, я начал строить свою империю. Мне не обязательно было причинять зло своими руками, чтобы мой демон оставался довольным, и я был рад избавиться от обязанности разделывать для него дичь. Дважды в год я возвращался в Ровану, где набирался сил и восстанавливал здоровье. И все это время я чувствовал на себе неотрывный взгляд СЛ.

Прошло немало лет, прежде чем я услышал их призыв, сиреной взвывший в моей голове. Час настал. За долгий срок ожидания, когда отчаянье чередовалось с надеждой, я очень изменился. Я стал сильным, изворотливым, хитрым. Я был готов стать их лучшим бойцом. С этой мыслью я сел в самолет.

Среди мирной тишины утренних улиц я вдруг услышал, как мой демон ворчит и жалуется, требуя пищи. Я должен был утихомирить его, прежде чем отправляться в СЛ. Я заприметил неуверенно загребающего ногами человека. Он явно ощущал себя неуютно в рованской столице. «Ты ровеннец?» – спросил я. Он обернулся: «Нет». Я посмотрел в его вопрошающие глаза, проследил за витками ниточки его судьбы и там, где она обрывается, увидел собственное лицо.

Я предполагал, что не все будут рады работать со мной, но не представлял, какие отчаянные споры велись вокруг моего имени все эти годы. К тому времени структура организации изменилась – сформировали два отдела, причем второй сплошь состоял из честолюбивых нахальных новичков. Возможно, с ними я сработался бы лучше, но мое дело по наследству перешло Первому Отделу, многих сотрудников которого, хотя и изрядно постаревших, я смог узнать в лицо. Должность начальника Первого Отдела СЛ занял человек по имени Медведь. К сожалению, он являлся одним из самых ожесточенных моих противников.

Когда я вошел к нему в кабинет, Медведь даже не удосужился изобразить удивление, лишь тяжело вздохнул, откладывая в сторону бумаги. Он знал, что я приду. Да, у них все было просчитано с самого начала, и мое возвращение было так же запланировано, как мое бегство ранее. Я понимал это. Как и то, что не могу быть уверен, что привязанность, которую демонстрировал ко мне Илариус, была искренней. Я мог быть для него просто работой, очередным заданием, которое ему поручили выполнить, и, возможно, каждая фраза, которую он говорил мне, была продумана и согласована коллегиально.

Костюм Медведя был мятым, точно он спал в нем, а борода выглядела растрепанной. На столе громоздились пустые кофейные чашки. Все это заставило меня задуматься о том, что здесь происходит.

«Не считай, что я рад тебе, или одобряю планы насчет тебя, или твои собственные планы, – он едва не лопался от гнева, и я подумал: «Потише, здоровяк, а то тебя удар хватит». – Это отвратительно и безнравственно. Я отодвигал твое возвращение так долго как мог. Не рассчитывай, что я смирюсь. Я продолжу добиваться твоего устранения».

«Кажется, ты хотел сказать «отстранения».

«Я сказал что хотел сказать».

«Видать, дела у тебя совсем плохи, раз наверху перестали к тебе прислушиваться?»

Медведь скрипнул в ответ зубами.

«Дай догадаюсь: он не оставил вас в покое, – я говорил о том, по чьей вине почти тридцать лет назад пострадал я сам. – Вы у него на прицеле, и он отстреливает вас одного за другим. Видишь, я в общих чертах осведомлен. Вам нужна моя помощь. Кто еще способен ему противостоять?»

«Я не вижу разницы между ним и тобой. Значит, мы просто натравливаем одного демона на другого», – Медведь с омерзением указал на пятно крови у меня на манжете.

Я ухмыльнулся.

«Это же лучше, чем если бы мы оба ополчились против вас, да?»

«Какое у нас право позволять тебе терзать людей, виновных лишь в том, что они родились в другой стране?»

«Я сожалею, что мне приходится убивать людей дабы поддержать свое существование, но, будучи демоном там, здесь я могу обернуться добрым духом. Где-то злодей, где-то герой… суммировав, можешь считать меня нейтральным, и это успокоит твою совесть».

«Меня раздражают твои циничные разглагольствования».

«Потому что ты недостаточно честен с собой. Признайся: если бы тебе пришлось сделать выбор – отдать на растерзание чужака либо же своего человека, что бы ты предпочел?»

«Убирайся отсюда», – сорвался Медведь.

Он имел в виду «из моего кабинета», но я все равно возразил:

«Я уйду из СЛ, если обнаружу, что вреда от меня больше, чем пользы. Пока этого не произошло, тебе придется смириться со мной».

Но он не смирился и продолжил ставить палки мне в колеса, несмотря на сокращающую поголовье сотрудников СЛ спорадическую активность Киношника – так они прозвали его. После каждой потери Медведь упрямо твердил, что приложит все усилия, чтобы этого больше не повторилось. Но в действительности мы оба были бессильны перед Киношником. Он отгородился от меня свинцовой стеной, не позволяя проскользнуть ни единой подсказке, способной вывести на его след, поэтому я сосредоточился на истреблении других вредоносных сущностей. Однако Медведь использовал мою беспомощность перед Киношником, усиленно продвигая вышестоящим мысль, что приносимая мною польза не оправдывает связанные со мной риски. В какой-то момент ему почти удалось меня вытеснить. И тогда я применил тяжелую артиллерию. Порой я жалею о своем поступке… но что сделано, то сделано.

«Какая самоуверенность, – фыркнул я в ответ на очередные заверения Медведя, что мертвых управомоченных больше не будет. – И какая глупость. Что ты можешь обещать, когда один из твоих лучших сотрудников сейчас в шаге от гибельного происшествия, а ты даже не подозреваешь об этом?»

Во взгляде красных от недосыпания глаз Медведя я увидел сильнейшую неприязнь, граничащую с ненавистью.

«О каком сотруднике ты говоришь?» – спросил он с сомнением.

«О Делефе».

«Да что ты можешь знать?»

«Я же маленький бог, мой милый, я все знаю».

«Тогда останови его».

Я улыбнулся.

«Нет. Потому что это лучший способ заставить тебя поверить в мою необходимость».

«Какая же ты скользкая, подлая, жестокая тварь! Я отправлю Делефа подальше от опасности. Твое карканье не сбудется».

«Попытайся».

Уже когда я вышел в коридор, Медведь крикнул мне:

«Может, ты когда-то и был неплохим парнем, но твой демон съел твоего человека, Дьобулус».

Я рассмеялся.

«Ошибаешься, моему человеку удалось с ним договориться».

Медведь действительно отправил Делефа в тихую спокойную местность, подальше от очередного витка разбирательств с Киношником. Это не помогло.[1]

После несчастного случая с Делефом Медведь позвал меня. Происшествие было предупреждением: не стоит связываться со мной. И Медвель внял. Конечно, он хотел бы привлечь меня к ответственности. Но какие у него были доказательства, кроме нашего краткого разговора без единого свидетеля? Я чувствовал, как он колеблется, заключая самый мрачный договор в его жизни.

«Я располагаюсь за гранью добра и зла, в банальном понимании», – сказал я, пытаясь его успокоить.

«Ты располагаешься за гранью понимания вообще», – отрезал он, и я понял, что даже если он больше не рискнет открыто противостоять мне, он навсегда останется моим тихим врагом.

Дьобулус умолк. Образы, что проносились у меня перед глазами, как огни за окном быстро движущейся машины, вдруг погасли. Я очнулась, сжимая в руках пустой бокал. Оглядела освещенный приглушенным светом кабинет, не сразу осознав, где я, и спросила:

– Так ты поймал того парня, Киношника?

– К сожалению, мне не удалось предотвратить самый масштабный его удар, но затем я заставил его затаиться. Сил схлестнуться с ним у меня пока недостаточно. Хотя дел в СЛ у меня хватает и без него. – Дьобулус взял бокал из моих рук и, наполнив его, вернул мне. – Впрочем, их официальным сотрудником я так и не стал. Для этого я слишком низок.

– Хм… Какая мрачная история. Сверхспособности, тайные организации, предугадывание будущего. Это уж слишком, Дьобулус.

– А что не слишком? – спросил Дьобулус и, достав что-то из ящика, бросил мне на колени.

Я подняла это и с недоумением повертела в пальцах. Сплющенный кусочек металла.

– Это пуля. Она смялась о мою шею, – бесстрастно пояснил Дьобулус. – Чтобы восполнять Силу, два месяца – октябрь и апрель – я провожу в своей стране. Различные действия требуют различного количества Силы. С точки зрения затрат постоянный щит не целесообразен, поэтому я предпочитаю поддерживать свою безопасность повышая уровень удачливости. Чтобы попасть в меня, выстрелив с десяти шагов, нужно очень постараться; с двадцати я недостижимая мишень. Все же в особо опасных ситуациях я предпочитаю носить бронежилет. Видишь ли, нет ничего более обессиливающего, чем восстановление поврежденных тканей, так что многие ранения я оставляю заживать естественным образом. Пуля, что у тебя в руках, была выпущена в упор, когда рассчитывать на везение не приходилось и пришлось защищать себя другими методами. Таких выстрелов я выдержу два-три, в начале ноября или мая пять-шесть. Впрочем, мало кто из подобравшихся ко мне успевает выстрелить хотя бы раз.

Я кивнула. Вернув пулю Дьобулусу, я отпила большой глоток вина и зажмурила глаза, прячась в спасительной темноте. Я не надеялась, что рассказ Дьобулуса оправдает его. Но то, что я услышала, было во много раз хуже того, что я ожидала.

– Если ты поймаешь того, кто заставил тебя стать убийцей, ты остановишься?

– Что ты имеешь в виду под «остановишься»? Убить себя? Это единственный способ для меня остановиться. И тот слишком ненадежный. Кто знает, что станет с демоном после моей смерти – погибнет ли он вместе со мной, либо же отделится и отправится на поиски нового пристанища. Да и кроме Киношника, есть множество других проблем, требующих решения. Моя способность предвидеть будущее, к которой ты отнеслась так скептически, заставляет меня задержаться и подождать события, в которые я считаю необходимым вмешаться – это будет наградой для моей гуманистической половины, скажем так, – Дьобулус задумался. – Не все в моей судьбе определено и выглядит четким, но что касается самоубийства, я уверен, оно мне не грозит. Однако и тихой смерти в своей постели мне не достанется, – он вдруг усмехнулся, и бриллиант на его зубе вспыхнул ярко, как звезда.

Я отпила еще. Обстановка слегка расплывалась, огни свечей раздвоились.

– Что за требующие вмешательства события?

– Не уверен, что имею право тебе рассказывать. Но ты чуткая девушка, и уже сама учуяла запах дыма.

– Да, – я кивнула. – А что со мной? Как сложится моя жизнь?

– Сейчас сложно сказать. Ты стоишь на развилке. Все или ничего.

– Конечно же, все.

– К сожалению, там нет указателей.

– Думаю, я как-нибудь смогу определить верное направление, – мой голос звучал холодно, несмотря на попытку скрыть враждебность, поэтому неожиданному появлению Науэля я даже обрадовалась.

Науэль только глянул на наши лица, как сразу все понял.

– Анна, ты вообще когда-нибудь бываешь трезвой? А ты пудришь ей мозги своими глупыми сказками, Дьобулус? – взорвался он. – Призраки, демоны, боги! – он даже зарычал. Достав карту из колоды, которую он постоянно носил с собой в заднем кармане, Науэль зажал ее между ладонями, а потом демонстративно позволил ей сползти в рукав. – Исчезла. Магия! Волшебство! – известил он с издевательской улыбкой.

– Глупые штучки из магазина сувениров, – пробормотал Дьобулус и поднял карту, вывалившуюся из рукава Науэля. – Ты думаешь, что показываешь мне фокус, но это я покажу тебе свой, – он продемонстрировал карту Науэлю. На ней была нарисована скособоченная корона и под ней широкая зубастая улыбка – «шут».

Науэль внезапно помрачнел.

– Эта карта не из моей колоды.

– Хорошо, что ты зашел, Науэль, – спокойно продолжил Дьобулус. – Мы как раз собирались позвать тебя.

– Я в опасности? – насторожился Науэль. – Вы убьете меня, как муж и его любовница надоевшую жену?

– Неуместная шутка. И не смешная, – сказала я.

– Анна, принеси свои бумаги, – попросил Дьобулус. – Результаты химического анализа готовы.

С бьющимся от нетерпения сердцем я побежала в свою комнату. Когда я вернулась и сбросила на стол тяжелую стопку медицинских записей, Дьобулус протянул мне тонкий листок.

– Ничего не понимаю, – сказала я, вчитываясь в перечень веществ с непроизносимыми названиями.

– Легкий наркотик с расслабляющим эффектом. Вызывает легкое привыкание, но, в целом, не опасен.

– А галлюциногенный эффект?

– Невыраженный.

Я задумчиво почесала подбородок.

– Дьобулус, а может ли вообще какое-то химическое вещество вызывать у всех абсолютно одинаковые галлюцинации?

– Нет. Разве что галлюцинации, схожие по тональности. Например, пугающие. Но и только.

– Как же тогда под действием синих таблеток все видят синие цветы?

Дьобулус пожал плечами.

– Кто знает. Думай сама. Химический состав не дает этому объяснения.

Я вдруг ужасно расстроилась. Прежде я не осознавала, какие надежды возлагала на химический анализ.

– Я так понимаю, вы обломались и мне можно идти? – спросил Науэль.

– Сядь, – потребовала я, указав на кресло возле стола. – В этот раз тебе придется меня выслушать. Я прочитала истории болезни, пытаясь разобраться, почему Эрве выделил этих пациентов в отдельную группу. Прежде всего, их объединяли сходные симптомы – тревога, приступы ярости, угнетенность, учащенное сердцебиение, бессонница и навязчивые кошмарные сны. Поначалу Эрве пытался лечить эти проявления как невротические, хотя в большинстве случае причину невроза, травмирующее обстоятельство, ему установить не удалось. Лечение оказалось неуспешным, что заставило его пересмотреть свои методы. Состояние пациентов наводило на мысль о посттравматическом стрессовом расстройстве, что казалось абсурдным. Волна людей с ПТСР после войны, природного катаклизма или крупной террористической акции была бы заурядным явлением, но в мирное время? Тем не менее, от безнадеги прибегнув к методике погружения, применяемой при лечении ПТСР, Эрве добился положительных результатов.

Науэль демонстративно зевнул. Не обращая на него внимания, я продолжила:

– Более того, анализируя сны пациентов и образы, которые становились доступными при введении пациентов в гипнотическое состояние, он начал извлекать из их сознания весьма любопытные по своему содержанию картины – сцены убийств и истязаний. Эрве догадался, что именно эти образы, утопленные в подсознание, и вызывают у его пациентов состояние стресса, но его поразило, откуда вообще они взялись в головах людей, никогда в действительности не наблюдавших ничего подобного. Он так и не нашел этому объяснения, но отметил, что большинство людей, переживающих без явной причины посттравматический стресс, принимали один и тот же наркотик – «синие семена». А остальные могли просто не признаться в этом.

– Все? – спросил Науэль, привстав. – Я могу идти?

– Тебе совсем нечего сказать по поводу услышанного? – удивилась я.

Науэль плюхнулся обратно в кресло. Его волосы воинственно топорщились, словно ежиные иглы, стекла очков холодно поблескивали.

– Я скажу, что ты слишком много пьешь, Аннаделла, и в состоянии интоксикации твой мозг выдаст еще и не такие измышления, если ты не свернешь свою пагубную страсть.

– Что за наезд, – возмутилась я. – Если вспомнить, что ты принимал, Науэль, твой мозг уже лет пять как мертв!

– Шесть, – ехидно поправил Науэль. – С октября месяца. Оказавшись безмозглым, я с тобой и познакомился. Ужасные таблетки отравляют наш разум! Надо же, я думал, это я имею сердечную склонность к третьеразрядным фильмам ужасов. Неудивительно, что вы с Дьобулусом сошлись, он же у нас полудемон, так заявляет, во всяком случае. Что еще я обречен услышать от вас? Инопланетные вторженцы планируют захват путем оплодотворения всех женщин на нашей планете? Нитраты не дремлют? Помидоры-убийцы нападают и скоро все зальют красным? А как насчет миксеров, взбивающих человеческие мозги до воздушной пены, или пылесосов, душащих проводами?

– Уймись, – раздраженно прервала его я.

– Не желаю поддерживать этот коллективный коллапс разума, – отрезал Науэль.

– Ладно-ладно. Но какие еще предположения могут возникнуть, если у людей, принимающих одно и то же вещество, возникают схожие психические проблемы? Почему идея с таблетками кажется тебе бредом?

– Потому что это бред. Как? Зачем?

– Я не знаю, каким образом кому-то удалось добиться этого эффекта, и не знаю, для чего это было придумано, но неужели у меня одной ощущение, что кто-то могущественный заинтересован в распространении этой дряни? Вспомни хотя бы, как пробуксовали попытки запретить продажу синих таблеток…

– Да-да, кто-то толкает их с целью вызвать у населения нервное истощение, – буркнул Науэль, грызя ноготь. – Все очевидно.

– Не издевайся надо мной. Мне все же кажется, что мое предположение не такое уж и глупое. Открой любую газету – одни преступления.

– В газетах всегда пишут про преступления. Вот уж что никогда не меняется. Теперь поговорим о моем психическом состоянии. Угнетенность, тревога и раздражительность – все это было и раньше, но в последнее время добавились приступы паники. Иногда по утрам я просто не могу заставить себя выйти из ванной. Мне снятся кошмарные сны, и я стараюсь занимать место возле стены, потому что ощущение пустого пространства за спиной кажется невыносимым – как будто кто-то может подкрасться ко мне в любой момент.

Я не поняла, к чему Науэль заговорил об этом, но позволила ему продолжать.

– Ты бы слышала, как порой я разговариваю сам с собой. Отдаю себе приказы командным голосом: «Успокойся, успокойся немедленно. Прекратить истерику». Я трачу массу ресурсов на то, чтобы выглядеть хотя бы относительно нормальным. Не уверен, что все мною перечисленное – признаки посттравматического синдрома, хотя дела у меня очевидно так себе, – Науэль глумливо ухмыльнулся. – Стоит ли мне заподозрить, что мои завихрения психики вызваны «синими семенами», проросшими непосредственно в мой мозг? Нет. Потому что и раньше, пока они не получили распространения, я был ходячим экспонатом для студентов-психиатров. Так что твоя гипотеза о связи между синими таблетками и психическими отклонениями пациентов Эрве – то же самое, как сказать «все такие психи, потому что курят» на том основании, что большинство психов курят. Да они просто психи! И большинство людей курят вне зависимости от того, стоят они на учете у психиатра или нет!

Под его напором я едва не сдалась, но все-таки покачала головой.

– Здесь все как раз-таки не просто, я чувствую.

– «Я чувствую» – тоже мне, аргумент.

– Молчал бы, вот уж у кого по жизни крученая логика.

– Девочка в сандаликах раскрывает заговор национального масштаба, – процедил Науэль. – Новость на первую полосу.

Я посмотрела на свои ноги.

– Это туфли. И я ничего не раскрываю. Я всего лишь пытаюсь разобраться с тем, что нам оставил Эрве.

– Пытаешься, да, – бросил Науэль, и я закричала:

– Если ты такой умный, то прочти заметки Эрве сам и сделай собственные выводы, и пусть они окажутся лучше моих! Это будет куда умнее, чем забить на все, как ты сделал, и после заявить, что я дура!

Науэль неохотно потянулся к стопке папок, лежащих на столе перед ним, и раскрыл верхнюю. Кусая ноготь, равнодушно пробежался глазами по первой странице.

– Перестань грызть ногти, что за отвратительная привычка! – не выдержала я.

– У меня ногти не накрашены, а когда они не накрашены, я всегда их грызу.

– Тогда держи руки подальше от своего жадного рта!

Приподнявшись, Науэль демонстративно спрятал ладони в задних карманах джинсов и снова сел.

– Переверни страницу, – ехидно попросил он, и я едва не взорвалась.

– Дети, не ссорьтесь, – вмешался Дьобулус. – Подеретесь потом, вне моего кабинета.

– В любом случае химический анализ не подтвердил ее бредни, – проворчал Науэль.

– Тот факт, что все видят одни и те же цветочки, тоже не нашел объяснения в химическом составе, – напомнила я, испытывая сильнейшее желание приложить Науэля об стену. – А что скажешь насчет жутких образов, обнаруженных Эрве в головах его пациентов?

– По телеку такую херню показывают. Мы все по самую крышу набиты телевизионными кишками и песенками из рекламы.

Я вдруг осознала, что Науэлю безразличны все мои доводы. Он сердится на меня и продолжит спорить несмотря ни на что. У меня задрожал голос.

– Я не смотрю криминальную хронику. Но мне снятся сны… описания которых я нашла в историях болезни. Более того, один из пациентов упоминал, что видел кисть руки, откромсанную на уровне запястья… и я тоже ее видела.

– Отрезанные конечности – рядовой образ для кошмара… – начал Науэль, но я перебила его:

– Ты что скажешь, Дьобулус?

– Я? Ничего. Я просто наблюдаю вашу разборку и наслаждаюсь. Вы почти на равных, дети, – ухмыльнулся Дьобулус, но снял с полки книгу и, отыскав нужную страницу, протянул мне.

Текст на ровеннском я прочесть не могла, впрочем, от меня требовалось лишь посмотреть на картинку.

– Татуировка! – завопила я от неожиданности. – Такая же была на руке, которая мне привиделась!

– Этим знаком отмечали воинов одного из кшаанских отрядов – в далеком прошлом, конечно, сейчас им не позволено иметь свою армию. Но знак по-прежнему распространен среди сектантов, мнящих себя освободителями. Секта называется «Красная Земля», в честь кшаанской крови, пролитой на землю рованскими солдатами, – Дьобулус поморщился. – Тоже мне, жертвы, после того как столетиями вели себя так, будто в их жилах есть лишняя.

– Я кое-что вспомнил, – с неохотой произнес Науэль. – К сожалению, это довод в твою пользу, Аннаделла.

– Что ты вспомнил?

– Ну, знаешь, как я познакомился с Эрве?

– Ты мне не рассказывал.

– Это случилось на вечеринке после кинопремьеры – Эрве же был сдвинут на кино и всем околокиношном и периодически посещал такие мероприятия. Со мной вдруг начало происходить что-то. Просто внезапный приступ чистого ужаса, без внятных причин. Я почувствовал, как у меня кровь от лица отхлынула. Эрве подошел и спросил: «Что с вами?», а я был не в том состоянии, чтобы соврать, и сказал: «Кажется, я схожу с ума». Он ответил: «Безумие – это как раз моя специализация». И начал разговаривать со мной тем ровным профессиональным тоном, что обволакивает, как одеяло.

– Какие вопросы он тебе задавал?

– Что я чувствую. Бывало ли такое прежде. Какие вещества я принимаю – он очень подробно о них расспрашивал, я даже подумал: «Странно. Это здесь при чем?»

– А потом?

– Потом мы напились, и он меня трахнул, но это не имеет отношения к теме нашего разговора, – отрезал Науэль.

– Действительно, не имеет, – согласилась я. – Значит так, Науэль. Даю тебе один день на сборы, а потом ты отправляешься в путь. Пора переходить к следующей ступени расследования.

– Как чудесно ты все за меня распланировала, – поразился Науэль. – А если я решу не возобновлять расследование?

– Тогда им займусь я.

Науэль выразительно постучал по деревянному подлокотнику, а затем по своей голове. Звук получился почти идентичным, и я вдруг разразилась булькающим смехом. Науэль оскорбился.

– Ладно, я согласен принять твою ахинею на веру, – выговорил он металлическим голосом. – И послезавтра выезжаю. Этого ты хочешь?

– Вообще я бы хотела, чтобы ты не геройствовал, а согласился принять помощь Дьобулуса.

– Мне решать, – Науэль поднялся, роняя папки с личными делами. – Анна, пошли. Настала пора выполнить давние обещания.

Схватив за руку, он утащил меня в свою комнату, где я с удивлением пронаблюдала, как он разбирает свои наркоманские запасы. Он прятал таблетки в кедах (теперь понятно, зачем ему двадцать пар), между стопками маек в шкафу, за книжными рядами. Целую горсть он высыпал из головы одной из своих кукол. Зачистив его комнату, мы переместились в мою, где Науэль сгреб все початые и полные сигаретные пачки. Я все еще не понимала, что он затеял, даже когда он впихнул меня в туалет и начал ссыпать таблетки в унитаз.

– Ты решил завязать с ними? – наконец дошло до меня.

– Если от синих таблеток действительно возникают непредвиденные последствия, то и от всего остального можно ожидать сюрпризов, – Науэль разорвал сигаретную пачку и вывалил на ладонь сигареты.

Я подавила внутренний протест.

– Ты обещала, что бросишь курить, когда я брошу закидываться чем попало, – напомнил он. – Ну так я нас поздравляю. Мы встали на тоскливый путь избавления от вредных привычек.

– Только не заставляй меня перестать пить, – взмолилась я.

– Боюсь, мы не настолько решительны, чтобы распрощаться с алкоголем. Хотя, учитывая, что ты давно уже не просыхаешь, тебя следовало бы заставить.

– В пьяном состоянии мне гораздо легче воспринимать Дьобулуса и переживать спровоцированную им переоценку моральных установок.

– И как далеко вы с ним продвинулись в обучении тебя пороку?

– Если честно, не очень далеко, – созналась я и, взяв у просиявшего Науэля пачку, начала крошить сигареты в унитаз. – Ох, мои сигареты… Как тяжело с ними прощаться. Глупо, что я вообще приобрела эту гадкую привычку. Помню тот день… я узнала, что беременна от Янвеке. Блуждала по пустому дому и думала, что мне делать. Я ненавидела это крошечное существо, что вселилось в мое тело, питалось за счет меня, как паразит. Сигареты Янвеке лежали на столе. Я взяла их и начала курить – просто чтобы отравить… его. Злоба жгла меня изнутри, совершая полный круг вместе с кровотоком… Хотя я сожалею о том ребенке, я рада, что все это в прошлом. Ненависть казалась такой огромной, но это я сама тогда была крошечной, не больше муравья. А на самом деле… мелкое чувство, – я стряхнула обломки сигарет с ладоней. – Никогда больше.

Ночью меня посетило очередное ужасное сновидение. Оно началось с вони немытых тел и гниющей крови. Некоторое время я ничего не видела, затем сквозь тьму начали проступать силуэты… Чья-то мягкая ладонь вдруг опустилась мне на лицо. Я дернулась от неожиданности, но уже спустя секунду провалилась в глубокий спокойный сон.

Проснулась я поздно, пропустив завтрак. Обедали в безмолвии. Потянувшись за сахарницей, я встретилась глазами с Науэлем. Как странно осознавать, что скоро я расстанусь с ним, ведь долгое время он был той частью моей жизни, без которой я и помыслить себя не могла. Он выглядел взвинченным, готовым в любой момент разразиться потоком слов, однако же из чистого упорства продолжал молчать. Я не собиралась подталкивать его. Нет уж, сам.

После обеда я поплавала в бассейне и, наконец-то взбодрившись, поднялась к Дьобулусу. До меня у Дьобулуса побывал Микель и оставил на столе одну из своих крыс.

– Смотри, – сказал Дьобулус и громко ударил ладонью по столу. Крыса даже не вздрогнула. – Ноль реакции на звуки. Они же живут в комнате Микеля, слушают его кошмарные пластинки. У них уже нервы как канаты. Ну или они просто оглохли.

Я взяла крысу (она была мягкая, шерстистая и теплая), и она обвила мое запястье хвостом.

– Вообще милое животное. Мне просто нужно было к ним привыкнуть. Признайся, Дьобулус, ты приходил ко мне в комнату?

– Когда именно, милая?

– Ты пришел и прервал мой кошмар.

– Больше тебе не будут сниться кошмары.

– Ты смог это сделать? Так просто?

– Действительно, чего это я. Надо было убедить тебя, что для избавления от дурных снов ты должна вступить со мной в извращенную сексуальную связь.

Я покачала головой, пряча улыбку.

– Ладно, я пришла не затем, чтобы шутить с тобой. Я хочу расспросить тебя о кшаанцах.

– Что ты хочешь о них узнать?

– А что ты считаешь нужным мне рассказать?

– Кшаанцы всегда были врагами рованцев. Хотя Кшаан и Ровану разделяет море, это не мешало кшаанцам совершать набеги, забирая все, что можно забрать, и разрушая все, что можно разрушить. Они похищали наших людей, чтобы использовать их как рабов или принести в жертву – их религия требовала человеческих жертвоприношений, причем в больших количествах. Рована долгое время была слабой, любой бы воспользовался, но они перешли границы допустимого. Только Гардата Горо, чей нрав тебе уже известен, смог положить конец творимому ими беспределу. В раздробленной Роване ему удалось объединить людей и собрать огромную армию, которую он обрушил на Кшаан, полностью разрушив и подчинив его. С тех пор, уже более трехсот лет, Кшаан находится в подчинении Рованы. Он лишен права на собственные армию и религию. Его жители ограничены в сферах деятельности и практически не имеют доступа к высшему образованию. Тяжелые условия жизни в стране приводят к постоянному оттоку беженцев, несмотря на то что рованские власти всячески этому препятствуют.

– Это ужасно. Как можно наказывать население целой страны за преступления их предков? Почему вы их не освободите?

– Потому что их нельзя освобождать, – осклабился Дьобулус. – Это же Кшаан, наш злейший враг. Мы всегда будем ненавидеть кшаанцев, потому что эта ненависть уже встроилась в наш генетический код, и то же самое – с ними. Они никогда не успокоятся, а нам ни на минуту нельзя терять бдительность. Сотни их каждый год мы приговариваем к смертной казни, но они продолжают вредить нам, выбирая самые низкие способы, например, терроризм, имеющий в нашей стране особые последствия. Когда их религия, преследуемая Гардатой Горо, ушла в подполье, секты начали множиться в Кшаане как грибы под дождем, и только самые жестокие методы помогли нам с ними справиться. Хотя есть исключения, отличающиеся редкой живучестью.

– Например, «Красная Земля»?

– Да. Древнейшая и главнейшая. Начавшись как заурядная религиозная секта, она переросла в разветвленную террористическую, криминальную и идеологическую организацию со множеством приверженцев, готовых на все ради достижения ее целей – восстановления величия Кшаана и разрушения Рованы. В какой-то момент красноземельщиков на территории Кшаана расплодилось до неприличия много. Можно сказать, что в итоге «Красная Земля» придавила себя собственным весом – то есть погибла по причине своей многолюдности, вследствие чего возникли проблемы с сохранением секретности. Кто-то из схваченных сектантов раскололся – не спрашивай меня, какими методами от него этого добились. Несколько главарей и множество рядовых членов секты были схвачены и впоследствии казнены.

– Скольких же в итоге убили?

– Не убили, а казнили. Несколько тысяч.

– Какой кошмар, – содрогнулась я.

Дьобулус нахмурился.

– Содержание их в тюрьме могло спровоцировать множество проблем. Что оставалось Роване делать с этими людьми? Они вовсе не были милыми овечками, Анна. На «Красной Земле» к тому времени висели тысячи убийств, в том числе большого количества их сограждан. Если бы они могли выступать открыто, они установили бы в Кшаане тоталитарный режим, представляющий угрозу не только Роване. Сплав фанатизма, национализма и криминала – как это типично для Кшаана.

«Да и не только для него», – подумала я, но вслух ничего не сказала.

– После того, как «Красная Земля» была разбита в Кшаане, ее беглые представители продолжили деятельность на территории Рованы. Но и там их ждало поражение.

– Так «Красная Земля» прекратила свое существование? – спросила я с надеждой. Я чувствовала, что после рассказа Дьобулуса мои нервы натянулись, как провода в ветреный день. Хотя, конечно, ни к чему спешить с выводами, ведь пока все, что связывает наше дело с «Красной Землей» – это татуировка на руке, приглючившейся мне по укурке. С другой стороны, преследуют нас именно кшаанцы… Я нервно облизала губы.

– Что ты. Она как опухоль с метастазами – удалить полностью уже не получится. Среди кшаанского населения до сих пор многие поддерживают ее идеи, а значит, готовы пополнить ряды секты. Хотя в Кшаане или Роване «Красная Земля» больше не решается проявлять активность. Зато ты с легкостью можешь найти ее представителей здесь, в Роане, и все та же древняя религия до сих пор составляет основу единства ее членов. В общем, цветочки сорваны, но корни остались, и могут дать всходы, хоть мы и постарались посыпать землю солью.

– Понятно, – я закусила губу. Для меня и Науэля все это звучало очень, очень плохо.

– Еще вопросы?

– Да. Тебе о чем-нибудь говорит имя Флавверус?

– Что-то знакомое. Я попытаюсь вспомнить.

– А фамилия Даллего?

– Известный химик.

– Д-а-а-а?

– Не надо пустых надежд. Он умер сто пятьдесят лет назад.

– Хм. Да, он вряд ли тот, кто нам нужен… – протянула я.

– Можешь быть уверена, что нет – от него даже косточек не осталось, – Дьобулус крутил в руках сигару. Она притягивала мой взгляд, но курить, как ни странно, не очень хотелось. – Завтра утром ты расстанешься с Науэлем. Тебя это расстраивает?

– Меня тревожит его безопасность. А так я вполне проживу без него.

– Можешь остаться здесь, если хочешь. Я буду рад.

– Спасибо, – я улыбнулась. – Я побуду некоторое время, пока размышляю, как выстраивать свою жизнь дальше. Я должна стать самостоятельной.

– Тебя и здесь никто не сбивает с ног.

– Да, но твой дом – это продолжение мира Науэля. Все, что у меня есть, я получила от Науэля или благодаря ему. Это неправильно. Мне нужно что-то свое.

– Но Науэль – твой. Ты, кажется, этого еще не заметила.

Я в ответ только округлила глаза. Заявление Дьобулуса было до того нелепым, что даже не нуждалось в комментариях.

– Скажи мне, ты действительно веришь, что могла так запросто разлюбить его? Просто проснуться однажды утром и обнаружить, что все кончено.

Я отвела взгляд.

– У меня получилось, и меня не интересует, каким образом. Сейчас я наслаждаюсь своим состоянием, потому что это было так мучительно – любить его. И унизительно. И безнадежно. И так же глупо, как мечтать достать луну с неба.

– Она ближе, чем кажется.

– Да даже если – ну получу я луну. Что я буду с ней делать? Не понимаю, с чего ты вдруг заговорил о Науэле, Дьобулус, но уверяю тебя: с меня хватит. Я больше не буду танцевать перед ним в чулках в сеточку, распевая «Открой свое сердце».

– Не будь столь категорична, Аннаделла, – вкрадчиво произнес Дьобулус. – Сейчас ты в ледяном дворце, но лед тает.

Я только отмахнулась от него, собираясь уходить, но Дьобулус сообщил:

– Он умрет.

И я застыла в дверях.

– Что?

– Если он уйдет один, он умрет, – из голоса Дьобулуса исчезли прежние игривые нотки. Теперь он был абсолютно серьезен.

– Почему?

– Потому что тот, кто ищет, всегда найдет.

Я кивнула. У меня возникали те же мысли насчет Науэля.

– Сам он едва ли ясно осознает собственное намерение покончить с собой. Более того, осознанно он и не сможет это сделать, потому что у него есть я, Микель, его сестра Лисица, и он не хочет причинять нам боль своим уходом. Но и жить ему не хочется. Каждый день для него как очередное препятствие, которое приходится преодолевать. Это я заставляю его, я все это время поддерживаю его существование, тогда как сам он ищет смерти.

– Это из-за его отца? – спросила я.

– Он расскажет тебе сам, если захочет, а я не буду. Только упомяну, что его отец продолжает причинять ему вред.

– Каким образом? Они даже не видятся.

– Иногда между людьми, объединенными сильным сходством либо же неким роковым событием, возникает связь. Именно эта связь не позволяет Науэлю полностью отделиться от своего отца. Его отец тонет и тянет Науэля за собой. Чтобы выжить, Науэлю нужно освободиться.

– Что можно с этим сделать?

– Устранить его отца.

Я приподняла брови.

– Убить его?

– Не обязательно понимать мои слова буквально, – усмехнулся Дьобулус. – Если ты позволишь мне, этой ночью я проведу ритуал.

– Я подумаю. Время еще есть.

– А как насчет Науэля?

– С ним я все решила. Если в одиночестве он умрет, значит, я не должна оставлять его. Это поможет?

– Для Науэля твое присутствие станет наилучшей мотивацией выжить, ведь он защищает тебя. И все же счастливый финал не гарантирован. Вы оба можете погибнуть. Ты подумала о себе?

Я пожала плечами.

– Что ж. Смерть не самая худшая из вещей, которые могут приключиться с человеком.

– Какие самые худшие?

– Одиночество, предательство и отсутствие любви. Ничто из этого я не намерена обрушивать на Науэля.

– Это мужественное решение. Но если ты больше не влюблена в него, почему ты заботишься о нем?

Я вздохнула.

– Признаюсь, иногда он до того несносен, что мне хочется треснуть его по башке. Он то холодный, то горячий, вечно говорит гадости и никогда не научится вести себя прилично. Но он мой лучший, мой единственный друг, и я не брошу его в опасном положении.

– Ты его любишь, – сказал Дьобулус.

– Нет.

– Ты морочила нам головы, а сама вовсе не собиралась от него отказываться.

– Не-е-ет! – крикнула я уже в коридоре.

***

– Зашибись прическа, – одобряет Шелби, вваливаясь в туалет. – Эрель?

– Да, – глядя на свое отражение, я заправляю прядь за ухо.

– Тебе идет.

– Он сказал, я тигр, – признаюсь я с плохо скрываемой гордостью, и Шелби вдруг хохочет, демонстрируя розовые десны и снежно-белые зубы.

– Детская наивность! Эрель всем так говорит.

– Правда? – моя улыбка гаснет. Разочарование повисает над моей головой, как маленькая тучка.

– Нет, наглое вранье. С его стороны.

– Но я все равно тигр, – возражаю я. – Все равно.

– Ты-то? – невежливо удивляется Шелби.

– Я!

– Ты? – она снова гогочет.

– Я!

– Ну… если ты такая неистовая зверюшка, тогда поцелуй меня.

Я улыбаюсь, однако она не шутит. Смотрит на меня, выразительно подняв брови.

– Я… я не могу.

Но ее отставленное бедро такое округлое… я была бы совсем не против к нему прикоснуться.

– Мышиный хвост! – пренебрежительно фыркает Шелби.

В следующий момент ее пальцы обхватывают мой затылок, ее властные губы раскрывают мои. Я даже не успеваю испугаться. Когда она меня отпускает, у меня звезды из глаз сыплются. Но это определенно то, что стоило пережить.

После поцелуя мои чувства посветлели, но, выйдя в зал, я натыкаюсь на пьяноватого Эреля, сосредоточенно трущегося о своего приятеля-киллера.

– А говорил, что я тигр, – ехидно протягиваю я. – Что это моя истинная сущность, которую ты разглядел. Мошенник.

Эрель обращает на меня влажный блестящий взгляд.

– О, моя дорогая, посмотри на нас, – он обводит зал рукой. – Мы все немножечко тигры. Мяу! – добавляет он тонким голоском котенка и сгибает пальцы, изображая когти.

***

После того, как я приняла решение отправиться с Науэлем, в моей душе воцарился глубокий покой, который не могли нарушить даже мысли о предстоящих опасностях. Я долго играла с Микелем в видеоигры, затем, напевая под нос, сложила свои вещи, а перед сном заглянула к Науэлю, посмотреть, как идут сборы. Сборы вообще не шли, свет в комнате был выключен, а Науэль лежал на кровати (одетый и под одеялом) и смотрел на видео давний концерт Ирис, снятый еще когда ей было шестнадцать лет и она носила юбки из белого латекса.

– Посмотри вместе со мной, – позвал Науэль и приподнял одеяло, приглашая в тепло.

Я легла рядом. Не произнося ни слова, мы почти два часа смотрели концерт. Среди прочих Ирис исполнила «Открой свое сердце», которая вызвала у меня невнятный протест. Мое собственное оплетали ледяные цепи, и это меня более чем устраивало. Вот только они начинали давить…

Наше молчание продолжилось даже во время длинных титров, но когда кассета закончилась и экран стал синим, мы ощутили неловкость. Науэль нервно пошевелился. Я никак не отреагировала. Если хочет сказать – пусть говорит. У меня нет щипцов, чтобы вытягивать слова у него изо рта.

– Целый месяц под одной крышей, – наконец сказал Науэль. – И едва разговаривали друг с другом.

– Так получилось.

– Да. Потратили столько времени зря.

Я не стала напоминать, кто первый начал вредничать, хотя очень хотелось.

– Почему мы все время ругаемся? – каким-то совсем несчастным голосом спросил Науэль. – Все разладилось в последний год.

– Это началось раньше, два, может быть, три года назад, – возразила я. – А помнишь, как было хорошо вначале? Когда мы могли лежать бок о бок и спокойно смотреть что-нибудь, и ничьи нервы не звенели так громко, что заглушали телевизор? Я скучаю по тому времени.

– Я тоже, – сняв очки, Науэль перевернулся на бок, лицом ко мне.

«Какой он милый», – отметила я неохотно. Сейчас, когда его полные влажного блеска глаза смотрели так печально и покорно, без примеси сарказма или злости, когда его кожа была чистой и гладкой, а не засыпанной пудрой до того, что лицо напоминало маску, любая влюбилась бы в него. И я почувствовала движение в груди, как будто ледяные оковы распадались на куски, внезапно покрывшись сетью трещин. Мне захотелось встать и уйти, но что-то не позволяло – симпатия или, может быть, жалость.

– Я соскучился по тебе.

– Я была рядом.

– Нет, – сказал Науэль и, обняв, притянул меня к себе.

Я замерла. Впервые он обнимал меня. Я ждала этого момента долгие годы, гадая, как мне удастся выдержать взрыв чувств, но, когда это произошло, испытала одно удивление. Науэль был хрупким, прохладным и теплым одновременно, и мне почему-то подумалось, что это словно обнимать большую птицу. Дыхание Науэля коснулось моей щеки, и, вздохнув, я сдалась и закрыла глаза. Мой лед стремительно таял, исчезали последние льдинки, и мне стало страшно: неужели и раньше мое сердце было таким горячим? Вернулась привязанность, которой было так тесно во мне, что хотелось ее выплакать, и вместе с ней боль, такая сильная, что казалось невозможным привыкнуть к ней, но прежде я же как-то терпела. Я прижалась к Науэлю крепче, оплетая его руками. Уже ни к чему было говорить, что я изменила свое решение и ухожу с ним. Это само собой подразумевалось. Все время, что мы провели вместе, я была убеждена, что легчайший порыв ветра способен забрать Науэля у меня, что наша встреча и тем более дружба были невероятной игрой случая. Но я ошибалась. Нити наших судеб соединялись друг с другом тугим узлом.

– Как он? – спросил Дьобулус, когда я пришла к нему.

– Спит как младенец.

– Честность и искренность всегда его утомляли.

– Точно.

– Я вспомнил, кто такой Флавверус. Это волчонок из мультфильма, который часто показывали по телевизору во времена моего детства.

– Это нам никак не поможет, – вздохнула я. – Ну ладно. Так что мы будем делать? – я оглядывала кабинет. Дьобулус украсил его красными свечами, что создало мистическую атмосферу и вместе с тем придало помещению несколько балаганный вид. Мебель была сдвинута к стенам, ковер свернут.

– Увидишь.

– Только не убивай его.

– Иногда нужно сжечь старую траву, чтобы новая смогла расти свободно.

– Не будь циником, Дьобулус. В данном случае все не так просто.

– Будет он жить или умрет – все зависит от него самого. Хотя это всегда зависит от нас самих, нет?

Прежняя Анна ни за что не согласилась бы на подобное, даже если и не верила в магию до конца. Но у новой Анны в голове творился такой кавардак, что она решила попробовать. Сам ритуал не произвел на меня особого впечатления. В лучших традициях колдовских обрядов, какими их показывают в дешевых кинофильмах, Дьобулус рисовал мелом знаки на полу и бубнил загадочные фразы, но любые слова звучат загадочно, когда их произносят на непонятном языке, так что с тем же успехом он мог зачитывать по-ровеннски чек из магазина: «Молоко, картофель, два рулона туалетной бумаги». От запаха свечей и травы, которую Дьобулус жег в серебряной чаше, у меня закружилась голова, но скепсиса не убавилось. Впрочем, Дьобулус заявил, что ритуалу мое неверие не помешает.

– Самое худшее проклятие, – сказал Дьобулус, капая на чашу расплавленным воском. – Самое худшее, какое только можно придумать.

– Чтобы у человека хвост отвалился?

– Чтобы зло, причиняемое им, оборачивалось против него самого.

Я задумалась. Что ж, решила я в итоге, если науэлев папенька получит заслуженное, я не должна беспокоиться.

Ноги заныли, и я вытянула их поудобнее.

– Как я понимаю, основная часть ритуала – сидение на полу в неудобной позе.

– Нет, милая, основная часть ритуала – это я. Потому что я в него верю и во мне есть Сила, чтобы обратить идеи в реальность, – Дьобулус ловко слепил из воска человечка и бросил его на дно склянки с широким круглым горлышком.

– Все это замечательно, но я-то зачем тебе понадобилась? – спросила я и вдруг получила хорошую оплеуху. Это было неожиданно и больно, и из глаз у меня хлынули крупные слезы. – Что за… Дьобулус! – едва успела я возмутиться, как он перебил меня:

– Плачь сюда, – и подставил склянку.

Мои слезы иссякли сразу, как щека перестала гореть. Влага даже не успела закрыть донышко.

– Ожидал от тебя большего, но ладно, сойдет, – Дьобулус закрыл склянку пробкой и запечатал сургучом. – Храни ее. Если ты откроешь склянку, проклятие перестанет действовать. Нужно ли это делать, решать тебе, хотя я бы сказал, что нет.

– Это было действительно грубо, Дьобулус, – проворчала я, потерев щеку.

– Видишь ли, чтобы заплакал я, как минимум пришлось бы убить кого-то в этом доме.

– А, ну да, не вариант.

В красном колеблющемся свете лицо Дьобулуса с глубокими тенями под глазами выглядело мрачно, и мне стало не по себе от его близости – ощущение, которое я уже успела подзабыть. Я все еще не имела представления, на что способен этот человек или кто он есть. Он вызывал у меня смешанные чувства, но вместе с тем мне было жаль терять его общество.

– Не бойся будущего, – посоветовал Дьобулус. – Бесстрашие помогает перепрыгнуть пропасть, в которую толкает страх. И вы все-таки вдвоем.

– Да, мы вдвоем, к чему ты приложил много усилий. Я разгадала твой замысел – сначала ты добивался от меня, чтобы я показала Науэлю, что я вовсе не такая размазня, как он думает, а потом соблазнял меня, чтобы Науэль начал ревновать. Все ясно, кроме одного – почему ты помогаешь мне, если хочешь его для себя?

– Не будь такой самоуверенной. Помогаю ли я именно тебе? Я люблю Науэля… А Науэль… Он привязан ко мне. Он нуждается во мне. Но он меня не любит. Стали ли причиной мой род деятельности, мой возраст или мои моральные дефекты, но он никогда не будет относиться ко мне так, как я мечтал, чтобы он относился. Впрочем, какое это имеет значение, если я в принципе не то, что ему нужно.

– Что же ему нужно?

– Семья.

– У него есть семья.

Дьобулус вздохнул.

– Ты не поняла меня. Науэль нуждается в семье – самой обычной семье, в самом типичном понимании этого слова. Только собственные дети помогут ему избавиться от несчастного ребенка в нем самом, повзрослеть и осознать, что он вовсе не чудовище, каким считает себя. Как ты сама понимаешь, нормальной семьи я дать ему не могу. Но это можешь сделать ты.

– Боюсь, для него я слишком заурядна.

– Да ты словно придумана специально для него! – воскликнул Дьобулус. – И я не хочу слушать твои возражения.

– Науэль – семейный человек. Да мне легче представить себе множество! Или неопределенность. Что угодно другое.

– Науэль должен уехать из этой страны, она действует на него дестабилизирующе. В Роване он мог бы обрести душевный покой. Я говорил ему об этом много раз, и что я слышу в ответ: «Не хочу, у вас скучная музыка». Только ты способна повлиять на него. Знаешь, у каждого человека есть одна-две черты, на которые, как на стержень, нанизываются все прочие качества его характера. У Лисицы это страстность, у Микеля – хладнокровие, а у Науэля – ранимость. У него было много переживаний и потерь, и сейчас ему необходим кто-то надежный, чья любовь не уходит и не отпускает. И ты подходишь больше всего, потому что твоя основная черта – преданность. Если только ты сможешь одолеть его призраков… Я никогда не стану мешать тебе или пытаться вернуть его себе. В общем-то, благодарить меня не за что, ведь я отдаю тебе то, что мне не принадлежит. Во всяком случае, полностью. Можешь считать, что я дарю тебе свою долю. Мне будет не хватать его в моей постели, и я продолжу сожалеть о своей единственной любви, так и оставшейся безответной, но многие, даже самые сильные, желания никогда не исполнятся. Это один из тех неприятных фактов, что мне пришлось научиться принимать, – Дьобулус встал, показывая, что разговор окончен.

Мы покинули дом до рассвета. На мне было новое красное пальто – Дьобулус явился в мою комнату, чтобы вручить его.

– Я думала, удачу приносит розовый цвет.

– А красный привлекает любовь, дорогая.

– Тогда лучше красный.

Дьобулус и его люди долго следовали за нами, убеждаясь в отсутствии слежки. Сияние Науэля не блекло даже в сером свете раннего утра. Это был прежний Науэль – с глазами цвета гиацинтов и сияющей улыбкой от лучшего стоматолога. Будущее виделось ему безоблачным, и мелодия, которая звучала в его мире, была жизнерадостна до безумия.

– Микель отдал мне несколько альбомов из его коллекции, – сообщил он мне. – Я изменил свои взгляды на тяжелую музыку.

Прощаясь, Дьобулус поцеловал меня в губы. Это был лишенный сексуальности, бодрящий поцелуй, как будто Дьобулус пытался вдохнуть в меня свои уверенность и силы. Он надолго задержал в объятиях Науэля, потом поцеловал его в лоб. Науэль сказал ему что-то по-ровеннски.

– Я тоже, – ответил Дьобулус. – Буду ждать твоего возращения.

– Я постараюсь, – неуверенно пообещал Науэль. – И спасибо тебе.

Мы попрощались с Микелем, который выглядел расстроенным, и сели в машину. Когда мы отдалились на порядочное расстояние, я знала, что Дьобулус все еще стоит на продуваемом ветрами шоссе, глядя нам вслед. Мне было грустно. Ненавидя Дьобулуса первые две недели, в последующие две я успела привязаться к нему и его дому, полному ретро-уюта. Хотя Дьобулус не назвал мне свою основную черту, я догадалась сама: двуликость.

9. Гнев и хрупкие пластинки

You'll see it all in your baby…

Britney Spears, “Someday (I Will Understand)”

Погода стояла отвратительная: снег запаздывал, зато дожди шли ежедневно. Волосы у меня все время пушились от влаги. После недели в грязи я была почти простужена (то слабость накатывала, то горло начинало першить), и так же мрачна, как декабрьское небо. В старые добрые деньки я бы попыталась выдохнуть свое уныние вместе с сигаретным дымом, а теперь оно просто копилось внутри. Стоят ли эти мучения сомнительной радости обладания чистыми легкими? Спокойствие Науэля только усиливало мое напряжение – время уходило впустую, нашего таинственного волчонка Флавверуса могли уже десять раз убить, а все что (теоретически) могло нас к нему вывести – туманная фраза со спинки парковой скамейки, сохраненная в записной книжке Науэля. Впрочем, Науэля не оставляло ощущение, что фраза ему знакома.

– Если бы ты вспомнил, откуда она, думаешь, это бы нам помогло? – спросила я.

Мы сидели в веселенько обставленном кафе и листали журналы, словно у нас вообще никаких проблем (ну, разве что кроме идущей по нашему следу стаи убийц). Вероятно, накануне здесь отмечали день рождения, судя по конфетти и спиралькам серпантина, которые я заметила на полу.

– В любом случае сейчас я не могу вспомнить, – один за другим Науэль вскрывал пакетики с сахаром и высыпал их содержимое в свой кофе.

– Что же мы будем делать?

– Дай мне время, – подумав, Науэль сгреб и мои пакетики с сахаром.

Я не возражала. Я любила кофе горький, как моя жизнь.

– Дождь, – сообщил Науэль, отпивая из чашки и глядя в окно без какого-либо интереса. – Ненавижу дождь, потому что джинсы пачкаются. Этой ночью мне приснился дебильный сон, – сказал он минуту спустя, опустошив четвертый пакетик сахара. – Что я мультяшка в окружении других мультяшек. У меня был большой молоток, которым я бил всех по головам, и головы лопались. Бабах. Как воздушные шары.

– И мозги радостно разлетались во все стороны? – предположила я.

– Что ты. Мозгов у них и в помине не было. Этот сон заинтересовал бы моего психотерапевта.

– Какого из них?

– Каждого, – Науэль направил скучающий взгляд на телевизор, подвешенный на стену. – Почему они показывают всякую херню, когда я хочу мультики?

– Я надеюсь, это риторический вопрос.

– Надейся, как же, риторический, – буркнул Науэль, отпивая кофе и морщась. – И сахар у них не сладкий.

Я закатила глаза.

– Ужасно. Не знаю, как мы это переживем.

Науэль хмыкнул и разворошил лежащую перед ним газету.

– Та-дам! – протянул он, поднимая брови. – День неожиданно спас себя от моего осуждения.

– Что там?

– Дитрек Малуоко, основной спонсор гимназии «Лиственницы», официально объявлен покровителем учреждения – сразу по завершению профинансированных им ремонтных работ. Среди прочего он еще и предоставил стипендии для трех учеников из малоимущих семей. Ну что сказать, трое сразу это утомительно. Посмотри на лицо героя, – он показал мне страницу.

– Вполне приятное лицо.

– Да прямо клубничный леденец, – согласился Науэль. – Так бы и облизал.

– Твой сарказм мне не понятен. Человек делает добрые дела.

– Что ты, какой сарказм. Я телом и душой за благодетельность. Столько раз трахался бесплатно.

Я нахмурилась.

– Благотворительность.

Науэля было не смутить.

– Пусть даже так. Зато я знаю много других слов. Трансмиссия. Суггестия. Синопсис. Они покруче слова «бла-го-тво-ри-тель-ность».

– Ты хоть знаешь, что эти слова обозначают? – подколола я.

– Я знаю, что такое синопсис, но меня заставили. Трансмиссия – это песня, которую поет мертвый чувак. Что касается второго слова… притворюсь, что не слышал твою подколку. Между прочим, обратила ли ты внимание, что в блядовитом слове «благотворительность» не уточняется, себе или другим творится благо?

– Зачем сразу думать о человеке плохо?

– «До шестнадцати лет я думала о людях хорошо, но потом начала принимать фосфор, и он улучшил мою мозговую деятельность», – произнес Науэль назидательно. – Поехали.

– Куда?

– Туда.

– Это же в другом городе.

– Во-первых, не в другом, а в соседнем. Во-вторых, если бешеной собаке не крюк, то мне и вовсе бежать и бежать.

– Твоя логика от меня ускользает, – только и успела проговорить я, как меня уже затолкали в машину.

В дороге Науэль вел себя не слишком адекватно, но я все равно радовалась, что он оставил свою глубоко въевшуюся мрачность. Сегодня его штырило от бестолковой, но отвязной песенки «Все лучше и лучше». Когда она заканчивалась, он перематывал пленку к началу, и так до тех пор, пока я не изобразила, что блюю в окно. Тогда он переключился на «Бойца», и после десяти прослушиваний я попросила вернуть «Все лучше и лучше», раз уж приходится из двух зол выбирать меньшее.

Мы достигли пункта назначения засветло, потратив на дорогу четыре часа и нафаршировавшись музыкой до одурения.

– Добро пожаловать в город людей, выигравших битву за озеленение, две машины на семью и свитера в ромбик, – объявил Науэль.

Я не была столь иронично настроена и сочла город милым – чистые аллеи; немногочисленность многоэтажек; двери подъездов, не мохнатящиеся обрывками бесчисленных рекламных объявлений; аккуратные разноцветные магазинчики, которые в Льеде напирали бы друг на дружку, как грибы на пне, а здесь размещались свободно. Симпатично, тихо и опрятно.

– Спорим, в условиях этой идиллии в телефонных будках еще сохранились справочники? – Науэль выскочил из машины. Походка у него пружинила от переполняющей его энергии.

– Разумеется, – сказал он, возвращаясь обратно. – У него множество однофамильцев, однако я уверен, что наш сладенький-приторный – это тот, который живет в отдельном доме. Ему же нужен простор для амбиций. Надо спросить у кого-нибудь, как туда проехать.

– Ты что, собрался к тому человеку из газеты? Он твой знакомый?

– Еще бы. Я же катастрофически общителен, – отмахнулся Науэль. – У меня был приятель, который поджигал справочники в телефонных будках. Еще он выковыривал кнопки в лифтах и пачкал лавочки в парках.

– Науэль…

– С ним приключился забавный случай… Он запустил булыжником в статую, пытаясь отбить ей голову. Голове ничего не сталось, разве что круто зазвенела, так как она была чугунная, зато камень отрикошетило от нее и влепило как раз моему приятелю между глаз. Знаешь, после этого я с уважением отношусь к Весперо – пусть писателем он был паршивым, но даже его статуя может постоять за себя.

– Науэль… – безуспешно попыталась перебить я.

– Так вот, этого милого мальчика хорошо вырубило, и в отключке ему послышался голос, серьезно объясняющий ему, что вандализм это совсем не есть хорошо.

– И потом твой приятель исправился? – заинтересовалась я.

– Нет, потом он сказал, что не верит в сообщения свыше. Он исправился после того, как застрял в лифте собственного дома и торчал там целые сутки, потому что кнопка вызова диспетчера уже полгода как была им же и сломана.

– Он же наверняка кричал. Почему ему не помогли соседи?

– Ну, кричать он мог только первые три часа, на что соседи отвечали: «Будешь еще свинничать, скотина», – рассмеялся Науэль. – Вон девушка идет. Спроси у нее, как проехать. Я сам опасаюсь – не знаю, как на лица вообще, но на мое в частности у женщин слишком хорошая память, – он назвал мне адрес.

Я подробно расспросила девушку, и на полпути к цели меня вдруг осенило, что мне запудрили мозги, тем самым уклонившись от необходимости отвечать на мои вопросы.

– Я почти уверена, что у тебя не было никакого приятеля-вандала, – сказала я досадливо.

– Зря, – беззаботно отозвался Науэль. – Я почти уверен, что он у меня был.

Окружающий пейзаж все больше походил на пригород. Многоквартирные дома сменились коттеджами.

– Вон и нужный нам дом, – остановив машину, указал Науэль и добавил приглушенно, обращаясь к самому себе: – Я уверен, он ждет меня. Я уверен, он ждал меня много лет, – он повернулся ко мне. – Что-то мне не хочется тащить тебя с собой.

– Ты уже притащил меня в этот город, и не вздумай теперь бросать привязанной к столбу, как собаку возле магазина.

– Я мог бы просто оставить тебя в машине, – сказал Науэль в свое оправдание и тяжело вздохнул. – С тех пор, как ты научилась возражать мне, ты стала такой… – он повращал кистью руки, пытаясь подобрать слово, – … такой возражающей.

Я прыснула, но как-то неврастенически. Науэль надул губы.

– Ну да, я ходячий прикол. Прохрюкайся и скажи, как я смотрюсь.

Я взглянула на него, сразу успокаиваясь и недоумевая, как может этот несносный человек все время выглядеть так, как нормальные люди только на фотографиях, снятых и отретушированных лучшими фотографами.

– Я бледный? У меня губы обветрены? Я похож на енота?

– Да; слегка; не больше, чем енот похож на тебя. Что ты хочешь услышать от меня? Не могу сказать ничего нового.

– Ладно, – он отыскал среди своих вещей карандаш, которым давно не пользовался, и несколькими ловкими движениями подвел глаза. Затем вставил в ухо длинную серебряную сережку с прозрачным камнем («Настоящий бриллиант, самая дорогая вещь, какую я только тырил»), сунул в рот жвачку и все-таки вынул из машины свечу зажигания.

– Пригород, средний класс. С ними следует держаться настороже, – пояснил он. – Только как бы они не взорвали машину.

Мне бы снова стало смешно, но мешало невнятное беспокойство. Вдоль ведущей к дому дорожки горели белые фонари, хотя до темноты оставалось несколько часов. Мне хотелось остановить Науэля, подозрительная оживленность которого не сулила ничего хорошего, или хотя бы расспросить его, но я не делала ни того, ни другого, ощущая, что мои попытки будут тщетны. Оставалось надеяться, что в доме никого не окажется. Или что нам просто не откроют. Но дверь распахнулась, стоило Науэлю один раз стукнуть по ней.

– Что-то ты ра… – обрыв на полуслове и долгая минута тишины, во время которой хозяин дома смотрел на Науэля, а Науэль смотрел на него, растянув губы в широкой, кристально-искренней улыбке.

Науэль нарушил молчание первым:

– Свершилось, радость моя. Твой лучший час настал, – он отодвинул человека плечом и прошел в дом, расстегивая пальто. – Извини, что не послал телеграмму, извещающую о моем прибытии. Голос так дрожал от волнения, что не смог надиктовать текст. Анна, входи.

Науэль повесил свое пальто на вешалку. Под пальто на нем были джинсы и плотно обтягивающий черный свитер с высоким воротником.

– Не слышу воплей радости. Ты тихо кричишь или я плохо слышу?

– Я молчу, пораженный твоей наглостью.

Если не обращать внимания на сжатые губы и мрачно сдвинутые брови, этот человек производил вполне располагающее впечатление. Хорошо одетый, моложавый и подтянутый, только начинающий седеть, он выглядел лет на сорок – сорок пять, но на самом деле ему вряд ли было меньше пятидесяти.

– Ты хотел сказать «милой непосредственностью», – поправил Науэль, втягивая меня за собой в комнату. – И не «пораженный», а «восхищенный».

– Я знаю, что я хотел сказать.

– Смотри, на нем свитер с ромбиками, – обрадовался Науэль. – Вууу-хуу, люблю находить подтверждения моим стереотипам.

– Что это такое, Науэль? – в голосе нескрываемое раздражение, холодное и режущее, как осколки льда (Дитрек, вспомнила я, его зовут Дитрек). На кого-то, кроме Науэля, могло и подействовать. Но Науэль был сама невинность.

– Дружеская встреча.

Дитрек вошел вслед за нами в комнату – настороженно, как в клетку с хищниками. Науэль надавил мне на плечо, и я послушно опустилась на диван.

– Неужели ты не рад меня видеть? – спросил Науэль с утрированным удивлением, и на лице Дитрека мелькнуло выражение тотальной растерянности, которое он поспешил спрятать, но все еще смотрел на Науэля как на сказочную страшилку, вдруг вышедшую из книжки.

– Очевидно, что нет.

– Жаль, – вздохнул Науэль. – Ну а я рад тебя видеть. Хочешь ты этого или нет.

Дитрек завис. Так легко было прочесть в его глазах: «Я не могу поверить. Просто не могу».

– Столько лет прошло, – задумчиво продолжил Науэль, упав в кресло. – Я стал скучным и совершеннолетним. Особенно совершеннолетним.

– Не надо садиться в мое кресло, – угрюмо сказал Дитрек. – Я не намерен разводить с тобой беседы. Кроме того, у меня назначена встреча.

– Еще один друг?

Дитрек сжал губы.

– Коллега.

– Встречайтесь, – миролюбиво разрешил Науэль. – Вы мне не помешаете.

Дитрек как будто бы слегка побледнел.

– Ты не понимаешь, что ты делаешь? Это вторжение в частную собственность.

– Кстати о частной собственности, – Науэль вытянул ноги. Он не удосужился разуться, и подошвы его кед оставили темные полосы на светлом ковре, на которые Дитрек обратил скорбный взгляд. – Твой новый домик ничего. Но мне больше нравился прежний. Особенно ванная комната. Никогда не забуду ту белую кафельную плитку.

Их взгляды встретились – ленивый, насмешливый, блестящий взгляд Науэля; холодный, строгий Дитрека, – и между ними мелькнула искра понимания.

– Я мог бы просто тебя вышвырнуть, – сказал Дитрек, но как-то неуверенно.

– Наверное, – Науэль водрузил длинные ноги в грязных розовых кедах на журнальный столик, демонстрируя ярко-зеленые подошвы. – Нет, спасибо, кофе не надо.

– Что тебе нужно от меня? – придушенно спросил Дитрек.

– Не успел придумать. Все получилось так спонтанно – в наплыве чувств, так сказать. Но у тебя есть маленький шанс, что однажды моя тоска по тебе будет утолена.

Дитрек скрестил руки на груди. Его беспокойство было почти ощутимым.

– Я должен позвонить.

– Вперед, – разрешил Науэль.

– Убери ноги с моего журнального столика, – рявкнул Дитрек, не выдержав.

Науэль не шелохнулся. Дитрек потянулся к столу, сгреб телефон и сел в кресло напротив. Мне было неуютно и неприятно (хотя, конечно, не в такой степени, как Дитреку), и я с тоской отвела взгляд к оконному стеклу, по которому медленными змейками ползли капли дождя. В то же время мне было любопытно, как будет развиваться ситуация дальше. Что произошло между Науэлем и этим человеком? Почему Науэль так его ненавидит?

– Здравствуй, – холодно произнес Дитрек в телефонную трубку. – Планы изменились. Насчет встречи созвонимся позже, – он положил трубку.

– Строго ты с сотрудниками, – протянул Науэль. – Нет бы сказать: «Прости, сладенький, на сегодня обломалось».

Дитрек не ответил, только метнул в него свирепый взгляд.

– И к себе строг. Деловые встречи в выходной день. Какой работяга, охренеть просто.

– В любой день, когда я считаю нужным, – отрезал Дитрек. – Я не бездельник вроде тебя, и мое расписание загружено до предела.

– Посмотри на него, – повернулся ко мне Науэль. Ухмылочка, расплывшаяся на его губах, придавала ему сходство с подростком. – Твердеет, как член.

Дитрек и вправду ожил и приготовился к бою. Неужели короткий телефонный разговор способен оказать такое чудодейственное воздействие? Откинувшись на спинку кресла, Дитрек забарабанил пальцами по подлокотнику.

– Ну что ж, если ты хочешь поговорить, поговорим. Обсудим, как мы провели чудесные годы вдали друг от друга. Сразу отмечу, как рад, что ты внезапно не одет как ушедшая в отрыв потаскуха. У меня все прекрасно, замечательно. Своя строительная компания, развиваемся и не бедствуем. Ты знаешь, я всегда умел позаботиться о себе. Ты тоже далеко пошел. Хотя кто бы сомневался – ты всегда отличался особыми талантами. Скандалы на телевидении, развратные фотографии, эти паршивые фильмы, один за другим, в которых ты светишь задницей. Иногда мне действительно кажется, что ты повсюду, Науэль. Что я должен запереться в туалете и не выходить оттуда неделю, если хочу отдохнуть от тебя.

– Совсем недавно один еженедельник присудил мне титул самой задолбавшей всех знаменитости, – похвастался Науэль. Мне он не говорил об этом.

– Странно, что только один.

– Действительно, большое упущение с их стороны. Ведь я же повсюду, как солнечный свет.

– Уверен, ты едва не лопнул от гордости.

– Ну что ты. Я не могу позволить себе риск угодить общественности, погибнув и оставив ее в покое. Но я был счастлив, да. Видишь ли, я считаю это своим предназначением – выводить людей из себя, да так, чтобы они не сумели вспомнить путь обратно.

– Слышал я о твоем последнем фильме. Снимаясь в нем, ты явно следовал своим природным наклонностям.

– Именно.

Дитрек повел плечами, устраиваясь поудобнее.

– Раз уж мы заговорили о кино, скажи, это больно, когда по твоему животу расхаживают на шпильках?

– Нет, что ты. Она была милейшая девушка. И прекрасно умела ходить по парням на шпильках. Фокус в том, чтобы правильно распределять давление.

– Был безмерно удивлен твоему возникновению на моем пороге. Насколько мне известно, у тебя сейчас не лучший период. Скрываешься от полиции, так?

– Не навязываюсь им, я бы сказал. Всего лишь небольшое недоразумение, но мне влом что-либо разъяснять. Пресса явно перестаралась, сообщив, что мне предъявлено обвинение в убийстве.

– Вероятно, мне все же следует позвонить в полицию.

– На это ты вряд ли решишься. Каждый в первую очередь думает о том, чтобы прикрыть свою задницу, а не оголить чужую, – Науэль выдул из жвачки большой розовый пузырь и, лопнув его, втянул жвачку в рот. Хлопок, с которым взорвался пузырь, прозвучал слишком громко, хотя за окном шелестел дождь. Облако напряжения между Науэлем и Дитреком набухало, чернело, готовилось к ливню, но первого оно, кажется, не беспокоило. Науэль снова надул пузырь и лопнул.

– Хватит, – потребовал Дитрек.

– Я тебя чем-то раздражаю? – Науэль сделал большие глаза.

Дитрек положил ногу на ногу, опустил на колено сцепленные пальцы и кинул на меня осторожный взгляд, пытаясь определить мою роль в этом спектакле, в итоге, видимо, решив, что на меня можно не обращать внимания.

– Я видел твоего отца недавно, – сообщил он небрежно. – Он говорил, что старается не терять тебя из виду.

– Я в курсе.

– Он сказал, ты ужасно сердит, до сих пор. Предупреждал меня, что ты можешь проявить мстительность. Мне даже показалось, он тебя побаивается. Тебе нужно наладить отношения с семьей, Науэль.

– Отношения с семьей совершенно меня устраивают. Меня не заботит их существование, их не заботит мое. Мир и гармония.

– Он так плохо выглядит, – продолжал Дитрек. – Его пристрастие к алкоголю превышает допустимые пределы.

– Его проблемы.

– Конечно, ты не возьмешь на себя заботу о нем. Предпочитаешь держаться от него подальше, ведь если ваше родство станет известным, это может тебе навредить.

Науэль невозмутимо жевал жвачку.

– Не больше, чем тебе навредит знакомство с ним, если об этом станет известным. Интересный он человек, мой отец. Такое ощущение, что каждый, кто с ним связан, старается хранить это в тайне.

Дитрек попытался изобразить саркастичную усмешку. Его и на полсекунды не хватило.

– Так что не в наших интересах разглашать некоторые факты, не правда ли?

– Конечно, – согласился Науэль. – Ведь у меня есть множество других фактов, разглашать которые я могу без каких-либо неприятных последствий для себя.

– Кто поверит тебе, блядь ты подзаборная, – с внезапной злобой огрызнулся Дитрек, и я вздрогнула.

Что мне делать в случае, если Дитрек набросится на Науэля? Науэль, казалось, поднабрался манер у кота Дьобулуса: невозмутим и пушист, источает блаженство глубокого покоя, играет когтями, то выпуская их, то пряча.

– Может, оно и так. Но кроме тебя были и другие, ты помнишь?

Дитрек смотрел на него широко раскрытыми глазами.

– Ты не станешь ворошить все это.

– Почему бы и нет? – поднял бровь Науэль. – Давай подумаем, что может мне помешать. Стыд? У меня нет стыда. Совесть? В данном случае она должна терзать не меня. Страх запятнать репутацию? – он рассмеялся. – Какая нелепость, на мне же клейма ставить негде. Так что может остановить меня, деточка?

Дитрек стиснул челюсти.

– Ничего, – ответил Науэль на собственный вопрос и обнажил снежно-белые клычки. – Если только лень. Но меня подгоняет азарт. Я предчувствую, какое это будет удовольствие – столкнуть вас, посмотреть, как вы закапываете друг друга в дерьмо, пытаясь пройти эту трясину по головам.

– Против нас только твои слова, – произнес Дитрек глухо. – Которые никто не воспримет всерьез.

– О нет, – зевнул Науэль. – Все вы против друг друга. Отрицай это, – он раздвинул губы в широкой, как для журнальной обложки, улыбке, на фальшь которой указывала лишь ее чрезмерная жизнерадостность. – Ну-ну-ну, возрази мне. Я теряю кайф, когда жертва не сопротивляется.

Но Дитрек только сказал тихо:

– Твой отец тоже в этом замешан. И не сможет стать исключением.

Науэль равнодушно пожал плечами.

– Что ж, из песни слов не выкинуть. Но можно их круто зацензурить. Так давай же помечтаем вместе, что может получиться. Даже если официально затравить вас мне не удастся, крупное представление обеспечено, а ты же знаешь, я обожаю это. Надоели злодеи второго плана. Хочу жертву первого. Подозреваю, эта роль окажется успешной, ведь любая дура готова оправдать меня, если дать ей хотя бы малейшую возможность это сделать. Я слишком красив, чтобы быть плохим – столь удобная для меня женская логика. Что может быть лучше подобной истерии, если я решу устроить себе стирку с отбеливанием? Ох, у меня были причины вести себя плохо, потому что моя психика так ужасно травмирована. Нельзя травмировать психику человека, у которого такие большие глаза и длинные ноги. Травмируйте уродов. Может быть, я даже пущу слезу – не проблема для меня, я человек-аквариум и лью слезы как воду, единственная сложность – не заржать в процессе. Впрочем, всегда можно сказать, что это нервное. Что касается вас, то тут все сложится не столь радостно, но кого колышет? В бизнесе важна репутация. Хотя меня всегда удивляло – не все ли равно, какие аморальные делишки висят на типе, у которого ты покупаешь кирпичи?

Во время длинного монолога Науэля Дитрек стискивал виски, точно его голова грозила расколоться надвое. Когда Науэль наконец умолк и сосредоточился на своей жвачке, Дитрек послал ему угрюмый взгляд.

– Никуда без скандалов, Науэль? Ты даже не смог оставить наш паршивый городишко, не перебудоражив всех и вся.

– Да, это было забавно.

– Ты, должно быть, почувствуешь себя очень значительным, услышав, что человек, чью частную жизнь ты предал огласке, покончил с собой. Помнишь его?

– Я рад, что он нашел самый легкий способ решить свои проблемы, но его смерть мне не льстит. Он был так ничтожен, присутствует он в этом мире или не присутствует, без разницы. Это как прихлопнуть муху, – Науэль взмахнул пушистыми ресницами, встречаясь взглядом с Дитреком. – Ты насекомое покрупнее. Может быть, слепень. Если ты когда-нибудь трахался на берегу озера, то знаешь, как люто они впиваются в задницу. В точности как ты. И не втягивай воздух с таким усилием. Я знаю, тебе ужасно тяжело все время вдыхать собственную вонь, но выпученные глаза тебя не красят.

– Тебе мало того, что ты устроил в тот раз? Ты развлекся недостаточно?

– Ты смешной, – фыркнул Науэль, сбрасывая ноги с журнального столика и поднимаясь. – Недостаточно? – повторил он на три тона ниже обычного, изображая Дитрека. – Это как спросить: «Ты уже обедал десять лет назад, тебе этого недостаточно?»

– Не трогай мои вещи, – безжизненно выговорил Дитрек и запрокинул голову, откинувшись в кресле.

– Классная фигня, – сказал Науэль, хватая что-то с полки. – Что это? Охренеть. Самая выпендрёжная зажигалка, что я только видел. А сколько книг. Какие-нибудь читал? Серьезно? Целых две? Я вот, знаешь ли, только смотрю картинки. Но и картинки-то смотрю бездарно.

Дитрек потер лоб кончиками пальцев.

– Мне нужно покурить.

– Пожалуйста. Я даже разрешаю тебе закидать себя сигаретами и поджечь.

– Сигареты в другой комнате.

– Отправляйся в путь, но не смей оставлять нас надолго. Мы зальем ковер слезами, что может помешать акту самосожжения.

– Какую чушь ты несешь, – с досадой отмахнулся Дитрек.

– Я просто вытрахиваю тебе мозги. Какая разница, что я говорю, если при этом я достигаю своей цели – выбесить тебя?

Дитрек молча прошел мимо него. Он отсутствовал минуты три, и Науэль сказал, повысив голос так, чтобы его было слышно в соседней комнате:

– Не советую тебе предпринимать какую-нибудь из тех маленьких глупостей, которые гнездятся сейчас у тебя в голове. Не выпутывайся из старых проблем, создавая себе новые.

Дитрек не ответил, но, когда он вошел в комнату, на его губах змеилась улыбка. Он уже не походил на того невозмутимого респектабельного типа, что открыл нам дверь. Кожа вокруг глаз собралась в маленькие морщинки, что придало ему вид одновременно язвительный и отчаянный. Волосы встали торчком, как будто он теребил их, лихорадочно размышляя, что же ему делать. Он рухнул в кресло, неаккуратно расковырял пачку и, направив на Науэля взгляд исподлобья, достал сигарету.

– Маленькие глупости, хех? Ты так это называешь?

– Ну да. Прострелить мне затылок. Закатать в ковер и отвезти на помойку.

– Что-то вроде. Брось-ка мне зажигалку.

Науэль кинул ему зажигалку и перешел к следующему стеллажу. Дитрек прикурил со второй попытки.

– Много у тебя пластинок, но, учитывая твои вкусы, это то же самое, как если бы у тебя была большая куча дерьма.

– Убери от них руки, – поморщился Дитрек. – Идея с ковром мне понравилась. И пистолет у меня есть. Раскроить тебе череп – полагаю, лучшее, чем я могу занять себя в этот вечер.

– Не получится.

– С чего такая уверенность?

– Интуиция, – милейше осклабился Науэль. – До сих пор она меня не обманывала. Можно сказать, жопой чую неприятности. Сейчас они мне не грозят.

– Да, жопа у тебя чувствительная, – согласился Дитрек и глубоко затянулся. От горького запаха его сигареты, разошедшегося по комнате, я ощущала тоскливую пустоту в животе. Мое больное горло засаднило сильнее.

– Не то слово. Она регулярно спасает меня от неприятностей. Но она же мне их и находит. Иногда я думаю: в чем дело с вами? – продолжил Науэль иным тоном. – Что не позволяет вам окончательно избавиться от меня? Какая-то старая привязанность. Забавно. Но мне-то ничего не мешает поднять на вас руку.

Дитрек угрюмо выдохнул дым вниз. Его опущенные веки закрывали глаза словно свинцовые шторки. Сигареты помогали ему вернуть если не самообладание, то видимость его.

– Я знал, что однажды ты доберешься до меня, – произнес Дитрек ровно и обволокся облаком дыма.

– Все те же сигареты. Я вспомнил их по запаху, – сказал Науэль. – Убийственный консерватизм.

– Я бросил. Ты заставил меня начать снова, – буркнул Дитрек. – Я знал, – повторил он задумчиво. – Когда я встречался с тобой в последний раз… ты был очень зол. Говорил гадости с улыбкой и притворялся, что шутишь. Смотрел на меня так, будто мечтал разбросать мои внутренности по округе. Чистая ненависть. Кристальнейшая. Я не мог понять, чем я заслужил ее. Только думал: когда она началась? Была ли она всегда? Только чувствовал: ты становишься опасным. И после я не захотел видеться с тобой. Никогда в своей жизни я не наблюдал, чтобы кто-то преобразился так… стремительно и пугающе.

Науэля не интересовали признания Дитрека. Его занимало другое.

– Ты это слушаешь? Ты действительно это слушаешь? – он удерживал пластинку двумя пальцами. – «Когда сердце плачет». Ох, блядь, – он достал из конверта блестящий черный диск. – Не могу поверить, что держу это в руках. Не, я совсем не против приторных песенок, но не когда их исполняет дремучий, закоснелый, тупой, бездарный мудак. Нахрен, – он вдруг резко швырнул пластинку через всю комнату, и Дитрек вздрогнул, когда диск, вращаясь, пролетел возле его щеки, прежде чем расколоться надвое, ударившись о стену.

– Не дергайся, – спокойно сказал Науэль. – Если бы я хотел попасть в тебя, я бы попал.

– Почему же не хотел? – спросил Дитрек с явным недоумением.

– О тебя она бы не разбилась. О, еще одна дерьмовая пластинка. Сколько их у тебя? – он швырнул вторую пластинку. – Это главная проблема с ними. Они такие хрупкие.

– Перестань громить мой дом, – безнадежно приказал Дитрек.

– Я очищаю твой дом от плохой музыки. Просто смешно, этот придурок сорок лет таскается с одной мелодией. Ненавижу плохую музыку.

– Сколько? – спросил Дитрек.

Науэль как будто бы забыл о его существовании, вытянув из стопки очередную квадратную коробку и уставившись на нее в недоумении.

– У тебя есть этот альбом? У тебя?

– Эту пластинку купила моя жена, – голос Дитрека совсем обесцветился. – Я повторяю, сколько?

Науэль прижал пластинку к груди, демонстрируя обожание и инфантилизм. На его губах плавала первая за сегодня настоящая улыбка.

– Она разбирается в музыке лучше, чем в мужиках.

– Сколько? – рявкнул Дитрек и ударил кулаком по столу. Науэль и ухом не повел.

– Две.

Дитрек приподнялся, чтобы достать из кармана купюры.

– 1… 5… 20 тысяч, – пересчитал он. – Бери и выматывайся, – он пытался быть максимально презрительным, но его вытянутая рука придавала ему умоляющий вид.

Науэль посмотрел краем глаза.

– Ты идиот?

– А ты считаешь, я не понимаю? – огрызнулся Дитрек. – Не врубаюсь, зачем ты все это устроил? Ты не собираешься судиться со мной. Если бы ты намеревался наказать меня таким образом, ты сделал бы это уже давно. Тебе просто нужны деньги, и ты вымогаешь их у меня.

Науэль утомленно вздохнул, всем своим видом показывая, как ему тяжко разговаривать с этим умственно неполноценным.

– Две сотни, дубина. Двести тысяч.

Дитрек медленно осел.

– Очередная из твоих шуточек, Науэль? – он почти кричал. – Ты считаешь, у меня есть такие деньги? Ты считаешь, даже если они есть, я стану держать их в доме?

Науэль бережно положил пластинку на полку.

– Да, я считаю, у тебя есть эти деньги. Если нет, ты найдешь их в течение часа, и мне плевать, как ты это сделаешь. Нет, я не считаю, что ты держишь их в доме. Но это не проблема. Иди и принеси. Выполняй команду, как собака.

– Я предпочел бы убить тебя, – сказал Дитрек с ненавистью. – Шлюха дешевая.

Науэль рассмеялся.

– Ну, тебе я в итоге обошелся недешево, не так ли, милый?

– Тварь.

– О да, мой сладкий, – ухмыльнулся Науэль.

– Изворотливая, нахальная мразь.

– Именно.

Дитрек потер переносицу. Его прикосновения к лицу уже приобрели навязчивый характер, как будто у него зудела кожа. Науэль обошел его и сел в кресло, которое занимал ранее. Дитрек направил на Науэля мрачный взгляд.

– Хорошо, – он прикурил вторую сигарету. – Хорошо.

Встав, Дитрек вышел из комнаты, чтобы вернуться с чековой книжкой. Вырвав страницу, с каменным лицом оформил чек. Науэль наклонился к журнальному столику и вытянул что-то с нижней полки. Дитрек положил чек на столик. Рухнув в кресло, он вжался в спинку, подальше от Науэля, точно тот брызгался ядом.

– Вот чек. Он действителен трое суток. Теперь ты уйдешь?

Светлые глаза Науэля источали космическое спокойствие.

– Нет, – сказал он просто и натянул на руку игрушку-перчатку. – Круто. Это что здесь делает? Тоже твоей жены?

– Что значит «нет»? – спросил Дитрек очень тихо.

– Она у тебя забавная.

– Что значит «нет»?

– «Нет» значит «нет», – объяснил Науэль терпеливо. – Если ты поймешь. У парней вроде тебя вечно проблемы с этим словом.

– Тебе мало денег?

– При чем здесь деньги? – удивился Науэль. – При чем здесь мало? У меня не бывает мало денег. Они либо есть, либо отсутствуют. Я отношусь к ним как к птицам – прилетают, улетают, все зависит от погоды. Никакого особенного интереса к ним.

– Тем не менее ты никогда не уходил от меня без них, – прошипел Дитрек.

– И вечно не знал, на что их потратить, – фыркнул Науэль. – Я не меркантилен, совсем. Не позволю вешать на меня всех собак, мне достаточно тех, что уже со мной. Однако я предпочитаю следовать принципу «с паршивой овцы хоть шерсти клок». Пусть мне не станет теплее, но, я надеюсь, тебе похолодает, – он пошевелил пальцами в игрушке-перчатке, и белая зайчиха с розовыми глазами качнула головой, как будто соглашаясь с его словами.

– Осточертело все это, – выдавил Дитрек и раздавил сигарету в пустой кофейной чашке.

– Что именно? – невинно осведомился Науэль. Зайчиха весело взмахнула лапками. – У нее такой хвостик, ого.

– Ты, – выдохнул Дитрек, непостижимым способом вмещая в короткое слово бездну презрения. – Какой же ты подонок.

– Плохое слово, – сказал Науэль тонким жалобным голоском, плохо сочетающимся с его нахальной ухмылкой. Зайчиха закрыла лапками уши. – Этот человек грубый, – продолжил Науэль так же и затем своим голосом: – Да, но он считает, мы этого не заметим, потому что у него свитер с ромбиками.

Науэлю сегодня дались свитера с ромбиками.

– Скажи мне, что мне сделать, чтобы ты исчез, или я придушу тебя!

Науэль неохотно отвлекся от зайчихи.

– Два условия. Выполни их, и я оставлю тебя в покое – до поры до времени.

– Какие?

Науэль склонил голову на бок (прозрачный кристалл, болтающийся на серебряной цепочке, коснулся его плеча), и одновременно с ним наклонила голову зайчиха.

– Первое: скажи мне правду.

– Какую правду? – уточнил Дитрек и весь ощетинился. – Ты издеваешься надо мной?

– В этот раз, может быть, и нет, – Науэль положил зайчиху на колени и выдвинулся вперед, впиваясь в Дитрека взглядом. – Может быть, мне действительно хочется услышать, что этого никогда не повторялось. Хотя я не уверен. Вполне возможно, я настоящая сволочь, и мне все равно, довелось ли кому-то пережить то же самое.

Дитрек вжался в спинку кресла.

– О чем ты?

– Я был не первым, – тихо, безмятежно произнес Науэль. – Последним?

– Я не понимаю тебя, – неуверенно возразил Дитрек.

– Последним? – повторил Науэль, и в его голосе прозвучали хорошо знакомые мне приказные нотки.

Дитрек не отвечал. На секунду он поднял взгляд на Науэля, но когда Науэль посмотрел в ответ, опустил глаза.

– После того, как я ушел из города, ты не знал, где я, в какой момент я могу появиться снова, что еще я могу придумать, – сказал Науэль. – Тебе казалось, на тебя падает тень того скандала с видеозаписью на телевидении, пусть даже другие этого не замечают. Ты уехал из города, оставив порочащие факты в прошлом. Получил возможность начать новую жизнь. И что ты сделал?

Дитрек неохотно оторвался от спинки кресла.

– Этого никогда больше не повторялось, – произнес он шуршащим шепотом, потянувшись к Науэлю над журнальным столиком. Я едва могла разобрать слова Дитрека со своего места, но он бы предпочел, чтобы меня не было здесь совсем. – Никогда. Я дистанцировался от моих скверных поступков – в физическом и ментальном смысле. Однажды я оглянулся и вдруг увидел, какими же плохими они были, и отчаяние, постигшее меня, на долгие годы заслонило мне свет. Я не каменный, Науэль, но даже если бы был каменным, этот стыд точит меня, как вода. Я понимаю, что ты считаешь меня хладнокровной порочной сволочью, но в твоих воспоминаниях остался другой человек. И ты был для него первым и последним, это так. Я всегда буду ощущать вину перед тобой, но я изменился.

Когда Дитрек затих, я услышала его прерывистое от волнения дыхание. Еще минуту назад я не могла ожидать от этого холодного человека такой страстной речи. Это напомнило мне те моменты в детективных фильмах, когда, казалось бы, все улики против обвиняемого, но вдруг он произносит десяток-другой слов в свою защиту, и твои первоначальные сомнения в его виновности возвращаются. На минуту мне показалось, что даже Науэль смягчился. А потом Науэль улыбнулся – без сверкания в тридцать два зуба, просто тихая милая улыбка хорошего мальчика, которую он однажды подсмотрел у кого-то и с тех пор умел изобразить.

– Брехня.

Дитрек выдохнул.

– Ты не можешь… не поверить мне.

– Могу. Потому что ты врешь, – Науэль растянулся на кресле и вытянул ноги.

– Как я должен сказать это, чтобы ты мне поверил?

– Какая теперь разница, как ты это скажешь, если я уже понял, что ты врешь? – фыркнул Науэль.

– Каким образом?

– Собственно, я с самого начала не сомневался в твоей лживости.

– Каким образом? – закричал Дитрек.

– Ну, ты дал мне несколько подсказок. Дитрек, ты колешься легко, как гнилой орех. Что ты пытался изобразить из себя? – рассмеялся Науэль. – Ты не имеешь понятия, что такое стыд. Ты даже не можешь подобрать слова, чтобы рассказать о нем, потому что это то, о чем ты никогда не задумывался. И это звучит действительно забавно, когда ты говоришь: «Я изменился». Прошло не три, не пять, и даже не десять лет, а к тебе ничего не прибавилось и ничего не ушло. У тебя та же прическа, ты одеваешься в той же манере, носишь часы той же марки, ты работаешь в той же сфере и этот твой дом неотличим от того, который знал я. А на твоей книжной полке все те же книжонки – и все еще выглядят как новенькие. Ты пытаешься убедить меня, что завязал? Да ты даже сигареты не можешь бросить.

– Я бросил курить, – возразил Дитрек с усталым упорством.

– На стеллажах тонкий слой недельной пыли. Если сдвинуть любую из статуэток, под ней пятно чистой поверхности. Но там, где находится зажигалка, слой пыли потревожен. Моя повышенная вредность сделала меня въедливым и дотошным, если дело касается людей вроде тебя. Так что прерви свои оправдания, Дитрек, и не зарывай себя глубже. Ты не выполнил первое условие. Переходим ко второму.

– Какое оно? – в голосе Дитрека проступало беспокойство.

– Заплачь.

– Ты издеваешься надо мной?

– Я просто люблю наблюдать слезы сильных мужчин. Они же не плачут, верно? Это как низвержение гендерных стереотипов, – Науэль ухмыльнулся во весь рот. – У меня есть некоторая обида на гендерные стереотипы, и я не упускаю возможности дать им пинка.

– Ты останешься здесь навсегда, если будешь ждать моих слез.

– Столько, сколько нужно, – успокоил Науэль. – Я не спешу, да и погода плохая. Когда будешь готовить ужин, советую тебе вспомнить длинный список моих аллергенов.

Дитрек положил ладони на колени. Затем сжал пальцы в кулаки.

– Ты считаешь, тебе можно все, Науэль?

– Даже если это и не так, решишься ли ты со мной спорить? – невозмутимо отозвался Науэль.

– Ты ничтожество, – выплюнул Дитрек. – Что позволило тебе так зарваться? У тебя ничего нет, кроме вульгарной привлекательности и нахальства.

– Их более чем достаточно, – хмыкнул Науэль.

– Ты заявляешься в этот дом после стольких лет… точно этакая капризная детка… угрожаешь… хамишь… вымогаешь у меня деньги и снова угрожаешь…

– Я так плохо себя веду, – признал Науэль. – Самое время в худших киношных традициях напомнить о моем несчастном детстве. Меня воспитали дурно. Вытоптали все лучшее во мне и так далее. Это и неудивительно – ведь у меня было столько бестолковых папочек и ни одной мамочки.

– Мне плевать, что у тебя было и чего не было! – взорвался Дитрек. Громкость его голоса испугала его самого, заставила притихнуть. – Мне плевать, если ты сгинешь совсем, и меня приводит в ярость тот факт, что ты посмел притащиться сюда и обвинять меня в чем-то, что было так давно, что давно перестало быть действительным. На что ты имеешь право сейчас? Ты никогда не был жертвой, Науэль, ты был маленькой податливой шлюшкой. Тебя не надо было уговаривать, ты был заранее согласен на все что угодно. Так в чем ты меня упрекаешь? В том, что я воспользовался твоим блядством? Слишком многие, мальчик. Твоих арифметических знаний хватит на то, чтобы сосчитать их? – рассмеялся он.

Зайчиха, снова оказавшаяся на руке Науэля, развела лапками.

– Одна маленькая поправка. Крошечная. Кем бы я ни являлся, и кем бы ни считал себя ты, твой поступок фактически является уголовным. В уголовном кодексе нет поправки на случай, когда «жертва напрашивалась сама», что делает твой блестящий разбор моего сексуального поведения бессмысленным.

– Но это было именно так, – хмуро возразил Дитрек, угнетенный высокой температурой плавления спокойствия Науэля и невозможностью ее достижения в данных условиях. – Признай это.

– Чего я хотел, о чем я думал, почему вел себя так, а не иначе… Мне это неинтересно. И я не занимаюсь рефлексией по субботам.

– Почему? – спросил Дитрек с пустым любопытством.

– Потому что по субботам люди, которые заставляют меня ею заниматься, не работают, – Науэль развернул к себе зайчиху, рассматривая ее мордочку. – Итак, ты женился. Это мило. Так и представляю, как однажды ты вдруг задумался об одинокой старости. Обычно такие мысли настигают в кухне, вечером, во время приготовления ужина на одного. И еще тебе пришла мыслишка, что вот детки подрастают, вылетают из гнезда или просто падают вниз и мозги себе вышибают, ну вроде того. Так-так-так, скажи мне, я догадливый?

Дитрек посмотрел на Науэля леденящим взглядом и крепко стиснул челюсти.

– Не делай так. Коренные зубы стираются, – предупредил Науэль и вернулся к начатой теме. – Тебе было не сложно найти женщину, готовую стать спутницей твоей жизни, ведь ты состоятелен, респектабелен, не слишком туп и вполне красив для человека твоего возраста. У тебя есть некоторые недостатки, но пока они скрыты, это как если бы их не было, да?

Дитрек все еще притворялся ледяной глыбой.

– Интересно, где вы познакомились. Уж конечно, это было какое-нибудь приличное место, где и положено знакомиться с приличной девушкой. Мне представляется университет.

– Угадал, – подтвердил Дитрек с сухим удивленным смешком. – Я был приглашен зачитать несколько лекций на тему «управление организацией».

– Лет на двадцать пять тебя моложе? – Науэль кивнул, получив подтверждение в глазах Дитрека. – В моей жизни было достаточно отношений с людьми старше меня, из которых не все были плохими, но я никогда не смогу избавиться от предубеждения. Учитывая ее возраст, она уже не училась в университете. Вероятно, работала какой-нибудь методисткой.

– Работала.

– Сейчас уже нет. Мужчины вроде тебя всегда переводят жену в разряд домохозяек, чтобы она была зависимая, домашняя и послушная. Она, конечно, смотрит на тебя снизу вверх, что особенно мило, ведь у нее такие большие яркие глаза. И светлые волосы – один из твоих фетишей.

Дитрек побелел так стремительно, как будто на него высыпали мешок муки.

– Откуда ты знаешь, как выглядит моя жена? – закричал он, вскакивая с кресла, но издевательски-радостный смех Науэля, согнувшегося пополам, заставил его замереть.

– Кретин. Ваша совместная фотография на стене позади тебя.

Дитрек рухнул в кресло и сгорбился. Зайчиха вздрагивала на руке Науэля, как будто смеялась вместе с ним.

– Заткнись, – приказал Дитрек с ожесточенностью. – Заткнись. Немедленно прекрати ржать.

– Конечно, когда-нибудь, – пообещал Науэль, с усилием успокаиваясь. – Но ты смешной. Даже если бы я встретился с твоей женой, что тебя так пугает? Я ее не обижу, честное слово. Слухи сильно преувеличивают мою агрессивность. И у нас есть как минимум одна общая тема, что может стать основой для хорошего разговора. Кстати, где твоя жена сейчас?

– Уехала к своей матери на выходные. И вот уже целый час я только о том и думаю: как хорошо, что она уехала, как мне повезло, что ее нет, – признался Дитрек с неожиданной искренностью.

– А чего ты боишься? Я бы не сказал ей ничего, кроме правды, которая, как ты заявил, уже давно недействительна. Так в чем дело?

Дитрек безмолвствовал.

– Тебе не надоело притворяться? – спросил Науэль. – Тебе никогда не хотелось признаться: «Я просто извращенец среднего возраста, и, хотя внешне со мной полный порядок, на самом деле с моими мозгами что-то серьезно не так»? Хотелось?

– Не хотелось, – выдавил Дитрек. – Забери деньги и оставь мою жизнь в покое, такой, какая она есть.

– Вот сейчас ты честен. Только вот мне совсем не нравится то, что я от тебя слышу. Знаешь, что злит меня больше всего?

Их взгляды столкнулись на секунду – раздражающее, ранящее Дитрека касание. Он опустил лицо.

– То, что с тобой и тебе подобными всё хорошо, много лучше, чем должно быть. Вы такие жесткие, и в глазах общественности ваши моральные принципы неумолимы, хотя внутри вы постоянно дрожите от страха, что кто-то догадается, что ваша нравственность отнюдь не твердокаменна. Вы получаете общественное уважение, которое вы хуже чем украли, потому что вы ничуть не лучше тех, кого вы при случае громогласно осуждаете, но вдобавок лживы и начисто лишены совести. Всё валят на неадекватных мальчиков и девочек, находящихся в состоянии наркотического опьянения, но в действительности это такие, как ты, способны на что угодно – с тонким расчетом и без сожалений. Я пытался вас постигнуть, изучал одного за другим, пока вы с умными лицами учили меня жить, и каждый из вас был как предыдущий. Но я так и не понял – как это может быть вообще? Я коллекционер прегрешений и перепробовал всю дрянь, до какой только смог дотянуться или попросить, чтобы принесли, а моими моральными принципами осталось разве что вытереть задницу. Но мне едва удавалось достигнуть того блаженного состояния сверкающей пустоты в башке, когда не колышет ничего из того, что делаешь, в котором вы с легкостью пребываете все время!

Дитрек скрестил руки на груди. Выражение его лица было бесстрастно. Науэль взял со стола зажигалку и бросил ее.

– Открой мне секрет – как это получается? Удаляете какую-то часть мозга? Что с вашими чувствами? Их нет вовсе? Конечно, если дело не касается вас самих. Вы эмоциональные калеки или люди, которым повезло быть тем, кто они есть? Ты когда-нибудь задумывался о своих любовничках? Как на них повлияют твои развлечения? Тебе не приходило в голову, что отсутствие сопротивления еще не есть согласие? И что их послушание объясняется вовсе не тем, что они хотят, чтобы ты продолжал? Что ты не можешь предсказать последствия всего этого?

– Ты врешь, врешь, их никогда не было, – замотал головой Дитрек. – Был только ты, – он попытался закрыть лицо руками, но сорвавшийся с места Науэль отбросил их.

– Не смей прятаться. Смотри на меня. Я тебе нравлюсь? Нравлюсь?

– Хватит!

– Нравлюсь.

Лицо Дитрека скривилось, как будто его ударили под дых.

– Хватит. Ты не лучше меня.

– «Ты не лучше меня», – передразнил Науэль, снова плюхнувшись в кресло. – Это все, что ты можешь сказать в свое оправдание? Где твое красноречие? Так я тебе скажу, а ты запомни: добро побеждает зло в сказочках, а мы в реальности, и здесь большая акула съедает маленькую. И я намерен если не сожрать тебя, то оторвать кусок, большой, хороший, чтобы ты запомнил. Так посмотри мне в глаза, давай же.

Но Дитрек прятал взгляд.

– Это действительно забавно, что со временем вы начали бояться меня, – задумчиво продолжал Науэль. – Уверен – ни одного из вас я не найду в Льеде. Потому что Льед – это мой город, и вам приходится держаться от него подальше. С тринадцати лет я обращался с вами как с последним дерьмом. Но с возрастом я понял, что мало портить ваше настоящее, нужно отравлять ваше будущее. Вы сами научили меня, как поступать с врагами, а я страшно понятливый, пока обходится без математики. Мне нравится твоя жена, Дитрек. Такая искренняя улыбка, симпатичное лицо. И главное – она не имеет понятия, чем ты занимаешься, иначе сейчас ты не был бы так очевидно испуган. Она мне представляется девушкой типа Ирис. Они рождаются с опасной для жизни идеей, что люди скорее хорошие, чем плохие, под влиянием которой легко попадают в сети пауков вроде тебя. Но они не так просты, как кажутся, и способны проявить силу духа, защищая свои идеалы и принципы, что, как бы это ни было глупо, вызывает мое восхищение. Если она узнает, она уйдет от тебя? Нет, неправильный вопрос. Когда она узнает, она снесет тебе в истерике полголовы?

Дитрек смотрел на Науэля широко раскрытыми блестящими глазами.

– Ты не сделаешь этого. Ты не скажешь ей.

– Может быть, нет, – Науэль пожал плечами. – Может быть, да. Только время знает. А я знаю тебя, причем гораздо лучше, чем она. Почему так получилось? Потому что я смотрю на людей без иллюзий. И знаешь, что я вижу? Уродов всех мастей.

Голова Дитрека опускалась все ниже, и он подпер ее ладонями, поставив локти на колени, как будто держать ее уже сил не было.

– За что мне это? – протянул он глухо. – За что?

– Действительно, – развеселился Науэль. – За то, что я такая сволочь. Если я кого-то тираню, то только потому, что я мразь, это знают все. Ладно, продолжим рисовать картинку твоего несчастного незаслуженного будущего. Итак, обожание жены сдует холодным ветром презрения, восторженность в ее взгляде сменится отвращением, она соберет свои вещи и пошлет тебя в жопу. Попытаемся представить, как это произойдет, – Науэль вытянул вперед руку, вооруженную зайчихой. Когда он заговорил, его голос звучал высоко и предельно невротично: – «Ты делал это с самого начала? Приводил их в наш дом, а после разговаривал и спал со мной как ни в чем не бывало? О чем ты думал? О чем ты думал?!» – Науэль почти визжал, умудряясь одновременно улыбаться. – Мне, конечно, жалко ее, – вставил он ремарку. – Но мужчины жестоки, ей пора это узнать. «Ты обманывал меня! Как ты мог?.. Я не хочу тебя видеть! Я ненавижу тебя!» – зайчиха дрожала от ярости.

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – закричал Дитрек, поднимаясь и нависая над Науэлем.

Зайчиха закрыла глаза лапками.

– Козлина, обидел зайку, – укорил Науэль и сбился на смех. Он смеялся сегодня чаще, чем за весь пошедший месяц, наверное, у него уже щеки болели. Он пнул Дитрека в колено, и тот качнулся, падая в кресло, обмякший и до того беспомощный, что мог бы вызвать сочувствие. Но не вызывал.

– Продолжаем, – Науэль был безжалостен. Сняв игрушку-перчатку, он положил ее на журнальный столик. Синий камень на его кольце в сумерках, казалось, источал сияние, а кожа Дитрека белела, как мел. – Она не оставит это так просто, я уверен. Она уйдет, но прежде сделает твои тайные встречи невозможными, а, может быть, и не тайными. Она может поговорить с матерью твоего секретного сокровища – это в лучшем случае. А в худшем – обратится в полицию. В любом случае она расскажет о твоих специфических предпочтениях матери, подруге, еще кому-то близкому – поверь мне, ни одна женщина не станет молчать, когда ей по-настоящему плохо. И тем более она – открытая душа, которая держать в себе этот мрак не сможет. Так ведь?

Хотя слова были жесткими и пугающими, голос Науэля звучал издевательски тепло и добродушно.

– Тот, кому она доверится, поделится шокирующими сведениями с кем-то еще. По городу поползут слухи, которые только подтвердит твой развод с женой. Ты не будешь видеть ее после того, как она оставит твой дом и тебя в нем, но ты будешь ощущать ее враждебность несмотря на все расстояние между вами. Твои сотрудники будут шептаться за твоей спиной, и дела твоей фирмы пойдут хуже. Соседи начнут смотреть косо, соседские собаки – гадить в твоем саду, а почтальоны – специально промахиваться мимо твоего крыльца, бросая газету в грязь (хотя это все мелочи, лишь бы не стреляли в затылок, я так считаю). На тебя будет давить всё и сразу: гнетущая процедура развода; страх, что твоя жена начнет судебное преследование; что мать твоего малолетнего любовника начнет судебное преследование; осуждение, реальное или мнимое, исходящее от каждого, с кем ты заговоришь. Тебе придется уехать и начать жизнь сначала, еще раз. Но даже когда все наладится, ты не будешь чувствовать покой, зная – то, что есть у тебя сейчас, остается твоим лишь до тех пор, пока я не решу навестить тебя снова. И ты не сможешь спрятаться от меня, поверь мне, даже если превратишься в крысу и поселишься в пакете из-под печенья. Я буду твоей внешней совестью, Дитрек, ведь внутренней у тебя нет.

Науэль умолк, и тишина мгновенно сменилась звоном – протяжным и громким, как сирена скорой помощи, к которому мы прислушивались две минуты, пять, десять. Затем Дитрек заговорил, очень тихо, и мне почему-то представился снег, беззвучно падающий на землю:

– Пожалей меня. Пожалуйста.

– Я не жалею людей, не испытывающих жалости. А ты следи за словами. Теряешь свой статус.

– Не отбирай ее у меня. Впервые в жизни… я кого-то полюбил.

Науэль скучающе разглядывал свои ногти, но я чувствовала гнев, разъедающий его душу много, много лет, и даже в полумраке различала, как порозовели от внутреннего жара его обычно бледные щеки, когда он наконец посмотрел на Дитрека:

– Мне безразлично, как то, что я сделаю, отразится на тебе. Мне безразлично, что ты будешь чувствовать. Мне безразличен ты сам.

Еще секунду лицо Дитрека оставалось застывшим, как гипсовая маска. Потом его губы расползлись в диковатой улыбке. Я напряглась, уверенная, что сейчас ярость Дитрека все-таки одолеет его здравый смысл, и он набросится на Науэля с рычанием и безрассудством, но он продолжал улыбаться, бессмысленно, как по голове стукнутый:

– Кто бы знал, что ты станешь таким, как сейчас. Раньше ты мне нравился больше: когда-то давным-давно, когда ты был маленьким и тихим, смотрел испуганно и покорно, держал при себе свои недовольство и протест, если они возникали.

Науэль сверкнул зубами:

– Времена меняются. И теперь все стало совсем наоборот, ты заметил?

– Я тебя ненавижу, – бесцветно произнес Дитрек.

В темнеющей комнате Науэль поблескивал, как светлячок.

– А я с тобой развлекаюсь.

И тогда Дитрек заплакал. Очень тихо. Его горло спазматически сжималось, но слезы были скупыми и мелкими.

– Он плачет от злости, – пояснил для меня Науэль. – Ну хоть как-то.

Он не мешал Дитреку – ровно две минуты, потом встал, прошел через всю комнату и щелкнул по выключателю. Комнату залил свет, яркий и беспощадный, и Дитрек съежился в кресле, вытирая щеки. Науэль хлопнул в ладоши.

– Все, достаточно изливать свою боль.

Жмуря глаза от света, Дитрек достал платок и аккуратно высморкался. Хотя глаза у него были мокрые, черты лица хранили ледяную твердость.

– Выкладывай деньги, и можешь считать наш визит законченным, – сказал Науэль таким тоном, будто это он последние полчаса изнемогал от желания быть отпущенным на свободу.

– Я выпишу новый чек, – процедил Дитрек сквозь зубы.

– Нет, милый. Ты сгоняешь в банк и принесешь мне всю сумму наличными. Торопись, корпоративные рабы скоро разойдутся на ночевку по хижинам.

– Ты не способен заглянуть в банк и поставить свою гребаную подпись? – закричал Дитрек так, что стекляшки на люстре зазвенели.

– Не-а, – лениво протянул Науэль. – Влечение к пороку, возникшее в столь раннем возрасте, загубило на корню тягу к образованию. А в банке мой крестик не прокатит.

– Я не оставлю тебя в моем доме без надзора.

Науэль широко зевнул, показав нежно-розовую внутреннюю поверхность рта.

– А у тебя есть выбор?

Дитрек дрожащими от злости пальцами сгреб предыдущий чек со стола. Когда он проходил мимо меня, я вжалась в диван. Науэль проследил за Дитреком безразличным взглядом. Руки в карманах и расслабленная поза, ускользающая полуулыбка – Науэль Вилеко каким он желает быть.

– Только попробуй что-нибудь устроить! – крикнул Дитрек, прежде чем выскочить на улицу, где черными блестящими струями лил дождь. – И не смей ляпать свою жвачку на мебель!

Только когда машина Дитрека скользнула мимо окна, я наконец-то смогла вдохнуть достаточное количество воздуха.

– Не обязательно дрожать с головы до хвоста, – сказал Науэль, преображенный в одну секунду – погасивший свой свет, сдержанный и неулыбчивый, витающий мыслями далеко отсюда, дергающий за кончики своих коротких волос в тайной надежде, что они от этого быстрее отрастут – Науэль Вилеко как он есть.

– Кто этот человек?

– Наш разговор прояснил более чем достаточно, – достав изо рта жвачку, Науэль прилепил ее к нижней поверхности столешницы журнального столика. – Есть хочешь?

– Даже думать о еде противно.

Науэль положил пластинку на проигрыватель, и комнату наполнили холодящие, чистые звуки вступления «Ореола». Прибавив громкость, Науэль закрыл глаза на секунду, пропитываясь музыкой, растворяясь в ней, как кусок сахара в теплом молоке. Отлучившись в кухню, он вернулся с чашкой горячего чая, которую подал мне.

– У тебя продрогший вид.

Мне было странно заметить притаившуюся мягкость в его голосе, совсем недавно звучавшем так, будто этот человек ни к кому и никогда не способен испытать сочувствие.

– Успокойся, – потребовал Науэль. – Это все ерунда. На самом деле ерунда. Тебе не нужно переживать по этому поводу.

Я сама не понимала, почему так сильно желание разреветься. С каждой минутой разговора меня наполняло чувство горечи, сейчас едва выносимое. На языке у меня теснилось так много вопросов, но стоило мне открыть рот, как меня перебил Науэль:

– Анна, мне сейчас не до этого.

– Ладно, – я отпила чай, и он показался мне горьким, но в тепле чашки, согревающей мои пальцы, было что-то утешающее. – Тебе грустно, – поскольку расспросы мне запретили, я произнесла это как утверждение.

– Нет.

Я посмотрела в его глаза, и он ответил мне открытым, спокойным взглядом.

– Правда?

– Правда. Я редко признаюсь тебе в чем-то, но я стараюсь тебе не врать.

Он вдруг погладил меня по голове, что меня так удивило, что я не нашлась, что сказать, и вышел из комнаты. Отпивая чай мелкими глотками, я слушала, как Науэль бродит по дому, двигаясь почти беззвучно, как кот. Он хлопнул в кухне ящиком, мелькнул в дверном проеме на пути из кухни в спальню (я заметила у него в руке банку с шоколадной пастой). Захватив чашку с чаем, я прошла к нему и встала в дверном проеме.

– Мне так легко живется, потому что меня окружают кретины, считающие кретином меня, – сообщил Науэль без тени улыбки. – Эту фразу про стыд, точащий как вода камень, он взял из древнего фильма Ледера.

– Кто такой Ледер?

– Режиссер-классик. Снимал психологические драмы с детективным уклоном. Дитрек, видимо, не мог представить, что я смотрю что-нибудь кроме мультиков, комедий и ужастиков.

– Я тоже считала, что ты не смотришь ничего кроме мультиков, комедий и ужастиков, – призналась я.

– У меня часто бывает отвратное меланхоличное настроение, в котором тянет на унылую мудотень, – Науэль сунул в рот ложку шоколада и взял со стола рамку с фотографией жены Дитрека. – Улыбчивая девушка. Скоро я разрушу ее тихий мирок. Учитывая, во что рано или поздно превратилась бы ее жизнь с этим уродом, она должна быть мне благодарна, – он поставил банку на стол и попытался подтянуть узкие штанины повыше к коленям, но они были словно приклеены к его ногам. – О, эти страх и трепет, захлестывающие меня всякий раз, когда я собираюсь заглянуть под чужую кровать. Там можно найти страшные вещи.

– Скелеты?

– Если бы, – он аккуратно опустился на колени и заглянул под кровать. Извлек что-то и показал мне с тем саркастичным видом, что не сулил Дитреку ничего хорошего. – Вкладыш от жвачки. В ней такое возмутительное количество сахара, что стоматологи требуют снять ее с производства. Нравится только детям до тринадцати. Ну и мне, но со мной это уже клиника.

– У его жены есть игрушка-кролик.

– На вкладыше робот. Его жена предпочла бы серию с куклами, в розовой упаковке.

– Все равно один вкладыш ничего не доказывает.

– В холодильнике пончики с карамелью, – Науэль поднялся на ноги. – Дитрек терпеть не может сладкое, но сами по себе пончики со сроком годности в одни сутки, в то время как его жена вряд ли приедет раньше вечера завтрашнего дня, тоже ничего не доказывают. Он упомянул о девушке, разгуливающей по мне на шпильках, что было несколько неосторожно с его стороны, учитывая, что мне лет шестнадцать в этом ролике, по содержанию откровенно порнографическом. Достать его не сложно, а в Льеде даже легко, но надо знать места. Подобная осведомленность не очень соответствует его же заявлению о грехах, оставленных в прошлом, что, конечно, тоже не доказательство. Хотя зачем мне доказательства? Я не следователь.

Выдвинув ящик стола, Науэль едва глянул на бумаги, лежащие в нем, достал из середины стопки кассету и присвистнул:

– Запись лекции на тему «Осуществление перехода на стандарт ИЗО319. Стандартизация в управленческой деятельности». Очень интересно. Ты решила бы посмотреть?

– Вряд ли.

– Его жена тоже вряд ли. Но ничего, если это покажется мне интересным, я ей посоветую, – Науэль сунул кассету в видеомагнитофон, включил телевизор и присел на край кровати. – Посмотрим-посмотрим.

На прояснившемся экране возникло чье-то скучное одутловатое лицо. Науэль притянул к себе банку с шоколадом и нежно прижал ее к сердцу.

– Надо же, действительно лекция, – он отключил звук. – Пока, во всяком случае. Аннаделла, подожди меня в гостиной.

– Но…

– Аннаделла, – повторил он ровно.

Я вышла в гостиную и села на диван. Фиерс пела о ненависти, но в ее голосе проступала нежность, обесценивая это слово, лишая его смысла. Главным моим желанием было убраться отсюда подальше. Я подумала о жене Дитрека, и мне стало ее жалко.

– На концертах от избытка чувств она рычит, как львица, – сказал Науэль, возникая поблизости. – Восхитительная женщина. Последняя из настоящих див. Все эти глупые девочки уже не то.

– Ты о Фиерс?

– Не о Дитреке же, – он успел уничтожить полбанки шоколадной пасты.

– Тебе понравилась лекция?

– Скука смертная. Ничего нового.

– Ты же смотрел без звука.

– Мне хватило видео – я обладаю глубокими знаниями по данному вопросу. А вот жену Дитрека ждет множество открытий, – Науэль сел возле телефона и пробежался кончиками пальцев по кнопкам. – Современная штука. Дитрек догадался очистить память, чтобы кнопка соединения по последнему номеру не действовала, но, как всегда бывает, прокололся на ерунде. Хотя это и не удивительно. Он привык к сигналам клавиш и перестал их замечать, а они идут по нарастающей, как в гамме. Ну а я обращаю внимание на все, что напоминает мелодию. Четырнадцать лет прикован к системе жизнеобеспечения, – он имел в виду свой плеер. Науэль набрал номер и сбросил. – Нет, не то, – набрал снова и прижал трубку к уху.

«Я не хочу тебя любить, – пела Фиерс. – Ты разбил мне сердце».

Дожидаясь соединения, Науэль тихо мурлыкал, подпевая ей. Когда он заговорил, его голос зазвучал ниже и старше обычного:

– Здравствуйте. Я отец друга вашего сына. Да-да, отец Нивеля. Вынужден сообщить вам, что, как я недавно обнаружил, их совместные игры далеко не безобидны. Пока что речь идет только о незаконном проникновении, и им повезло, что они не были пойманы, но кто знает, чем все кончится в следующий раз. Объясните ему, что, если это продолжится, у кого-то могут возникнуть проблемы с полицией. Подробности вам лучше узнать у вашего сына. Прошу вас передать ему, что я считаю необходимым прекратить его общение с Нивелем, так как они скверно влияют друг на друга, и что с этого дня Нивель находится под моим строгим контролем. Не расстраивайтесь, просто поговорите с сыном. Всего хорошего, до свидания, – Науэль положил трубку.

– Почему ты не сказал ей правду? – спросила я.

– Не уверен, кого я утоплю этой правдой глубже – Дитрека или этого мальчика. Оставляю последнему прозра-а-ачный намек и возможность выкрутиться.

– А если его мать решит позвонить настоящему отцу этого Нивеля?

– Это будет весьма проблематично сделать, учитывая, что не только отца Нивеля, но и самого Нивеля скорее всего в природе не существует.

– Как ты можешь быть уверен?

– Я не уверен. Но считаю, что мало кто из мальчишек станет прикрывать шляния другого, не зная причины его исчезновений. А в данном случае и зная.

– А если все-таки…

– Его проблемы. Надо было лучше прятать свой хвост, чтобы не попасться. Если у него достаточно мозгов, он сумеет выпутаться с максимальной пользой для себя. Я бы сумел.

Науэль продолжил блуждания по дому, то появляясь в поле моего зрения, то исчезая. Музыка и шоколадная паста не давали ему покоя. Я подавленно ожидала завершения. Все открывшееся сегодня оставило у меня болезненное ощущение ушиба – словно я свалилась с большой высоты и все еще лежала, слишком оглушенная, чтобы встать. Взяв одну из сигарет Дитрека, оставленных на журнальном столике, Науэль поскоблил ее сбоку, развернул бумагу и высыпал табак на стол.

– Одна проблема, когда пишешь на папиросной бумаге – она легко рвется. Зато она очень тонкая, и записку легко свернуть так, что она станет маленькой, как ноготь, – Науэль умудрялся одновременно говорить, выскабливать из банки остатки пасты и выводить мельчайшие буквы своей любимой розовой ручкой с медвежонком на колпачке. Завершив, он осторожно сложил прозрачный белый листок. – Видишь? Ее будет сложно найти.

– Это записка его жене? Что ты написал?

– Скажем так, я предоставил ей возможность выбить грязный матрас.

– Ты нашел что-то еще?

– Нашел, – ответил Науэль кратко, исчезая в дверном проеме, и вскоре я услышала, как он чихает в отдалении. – Представляешь, он пользуется все тем же одеколоном, на который у меня аллергия, – сказал он, появляясь снова. – Я нашел сверхустойчивую помаду. Ей почти не пользовались. Неудивительно. Это первый случай, когда реклама говорит правду. Эта помада действительно не сотрется, причем не только при поцелуях, но и когда вы очень упорно пытаетесь ее смыть. Снимается вместе со слоем кожи, который, впрочем, легко отделяется, потому что помада ужасно сушит. Классная вещь, даже выкинуть противно, – он остановился и окинул взглядом светлую стену, без фотографий и картин. – Меня угнетают бежевые обои. Надо их как-нибудь украсить.

– Может быть, лучше оставить как есть? – боязливо предложила я, но Науэль уже провел первую размашистую линию ярко-красной помадой. На обоях расцвела широкая, издевательская улыбка (чем-то неуловимо науэлевская) – крупные зубы между ярко-красными губами. Науэль сделал музыку громче (Фиерс пела о виноватых удовольствиях) и нарисовал два глаза с пушистыми ресницами («Говорят, людям, рисующим пушистые ресницы, свойственна истеричность», – прокомментировал он). Слегка прищуренные, глаза смотрели пристально и ехидно. Я ощущала себя провинившимся ребенком, Науэль подергивался под музыку, а неожиданно вошедший в комнату Дитрек совершенно обалдел.

Совладав с собой и шоком, Дитрек метнулся к проигрывателю и злобно ударил по кнопке. Музыка схлынула, как вода, но судя по жизнерадостной улыбке Науэля, в его голове продолжали звучать веселые песенки.

– Привет, – сказал он любезно. – Я только приступил к раскрытию очередного своего таланта. Если ты подождешь, я закончу.

– Твои деньги, – Дитрек выглядел так, как будто постарел лет на пять за полчаса отсутствия. Его мокрые волосы прилипли к голове, и весь он казался каким-то неказистым и жалким.

– Это мне? – восхитился Науэль, сгребая стопки банкнот без тени почтения к сумме. – Но за что? Неужели сегодня мой день рождения?

– Убирайся, – процедил Дитрек.

– К сожалению, мы вынуждены тебя оставить, – вздохнул Науэль.

Дитрек проследовал за нами на крыльцо. Видимо, он хотел проследить за Науэлем, чтобы тот не натворил что-нибудь еще. Науэль был сама бодрость. Его улыбка и волосы искрились, как первый снег, карманы оттопыривались, набитые деньгами. Дитрек являл полную апатию внешне и бушевал внутренне.

– Я перерою весь дом, обыщу все закоулки. Я уверен, что ты оставил подарочек, намереваясь испортить мне жизнь. Но тебе не удастся.

Науэль поднял голову, и свет лампы позолотил его лицо.

– Дождь кончился… звезды. А твою жизнь мне портить ни к чему. Ты сам вырыл себе большую яму… счастливого падения! Нашел бы способ поумнее дотянуться до детишек, благодетель. Что ты наплел ему? Что от него зависит благосостояние семьи, следовательно, можно и потерпеть немного? Меня тошнит от тебя. Знаешь, почему я пришел? Упоминание о тебе попалось мне в газете. Получается, ты еще и неудачник, кроме того, что сволочь. Не думай, что тебе удастся свернуть все так просто. Я знаю его номер телефона, и нет никаких проблем узнать его адрес. Ты продолжишь оплачивать его учебу, но оставишь его в покое. Врубился? И если когда-нибудь… я решу проверить, как у него дела… и что-то мне не понравится… То, что было сегодня, покажется тебе праздником.

Мы отошли уже шагов на пять, когда Дитрек закричал, осипший от ярости:

– Какого такого блядского героя ты изображаешь из себя? Да ты просто злобный ребенок, Науэль! Злобный ребенок, который стремится унизить взрослых, самоутвердиться среди них любой ценой! Но ты остаешься потаскушкой! Все презирают тебя, и ты ничего не изменишь! Тебе даже нечего придумать, чтобы заслужить еще большее презрение!

Блестящий снаряд ненависти, взорвавшийся с брызгами, врезавшись в затылок Науэля. И во мне что-то лопнуло, звякнуло, как проволока. Я подбежала к Дитреку и толкнула его в грудь с такой силой, что он едва не рухнул.

– Я его не презираю! – завопила я пронзительно. – Закрой свою поганую пасть и не открывай никогда!

Я, кажется, ударила Дитрека несколько раз. Перед глазами у меня горели желтые огни, и сквозь них я мельком увидела вытаращенные на меня глаза Дитрека, затем удивленное лицо Науэля, разворачивающего меня к себе.

– Анна. Аннаделла, – его губы шевелились, но голос я услышала не сразу.

Он потянул меня к машине, усадил внутрь. Я скрестила руки и уставилась перед собой. Внутри все горело. Науэль еще оставался снаружи. Говорил он спокойно:

– Неважно, кто я, пока у меня есть мои длинные зубы. Если кто-то относится ко мне плохо, это его проблемы. Если ты решил достичь финальной ясности, я тоже внесу свой вклад: я не один, Дитрек. В какой-то день каждый из них ощутит гнев, и у тебя не будет способа защититься, потому что, хоть ты и здорово наловчился скрывать свои развлечения, те, кого ты в них вовлекаешь, получают шикарную возможность тебя шантажировать. И они будут, с цинизмом и хладнокровием, которые – плоды твоего воспитания, Дитрек. Ты сам растишь себе врагов. Не я, так другой доконает тебя окончательно. Ты обречен. Занавес опускается.

Науэль сел в машину. Вместе с холодом в салон ворвался голос Дитрека:

– Прощай, Науэль. Я надеюсь, кто-нибудь тебя пришибет.

– До свидания, Дитрек. Был рад тебя отыметь, – Науэль трогательно помахал ему ручкой. – И… если что… ты знаешь самый легкий способ решить все свои проблемы, – он захлопнул дверь.

Науэль заговорил со мной только двадцать минут спустя. К тому времени пригород остался позади. Мы ехали между потоками света, разливаемыми фонарями. За ними темными силуэтами виднелись деревья, чьи острые верхушки напоминали горы.

– Ты сердишься на меня?

– Нет. Я ужасно растеряна.

– Я вел себя вызывающе, грубил и требовал денег. Почему ты не сердишься на меня?

– А ты хочешь, чтобы я на тебя рассердилась?

– Пожалуй, я не буду отвечать на этот вопрос.

– Науэль… ты можешь просто поговорить со мной об этом.

– Я ни с кем не хочу говорить об этом, – отрезал Науэль.

– Меня опять сравнили с ребенком, – начал он нейтральным тоном десять минут спустя. Как будто вовсе не обидел меня, отказав в доверительности. – Неужели я настолько инфантилен?

– Да, если посмотреть на твою ручку с медвежонком, послушать твой плеер, заценить твою коллекцию вкладышей. А так не знаю, – я поскребла окно. Совершенно бессмысленное действие. – Но он мог быть прав, утверждая, что ты стремишься унизить взрослых.

– Он ничего не знает обо мне, – отрезал Науэль. – Ничего.

– Он бросил это со злости. Но и случайно можно наткнуться на истину.

Науэль наморщил лоб.

– Ты слишком загрузилась. Это все чушь. Мыльный пузырь. Лопнул, и ничего не осталось.

– Только двести тысяч в твоих карманах, – сказала я страдальчески.

– Я выброшу их в окно хоть сейчас.

– Нет, – ужаснулась я. – Мы должны как-то избавиться от них. Эти деньги… вызывают мерзкое чувство.

– Разве я только что не предложил способ избавления?

– Не такой.

Я прислонилась к стеклу головой, и спустя секунду меня ослепил свет фар большой машины на встречке. Науэль включил музыку. Я вслушивалась в слова песни, пытаясь найти в них подсказку, что Науэль чувствует сейчас, но они были совершенно бессмысленны. Я знала о нем уже немало, но, когда очередная часть его прошлого приоткрывалась для меня, только начинала понимать Науэля все меньше. Все сумрачнее и страннее.

Науэль потянул меня за рукав.

– Анна, выплывай из своих мыслей. Что за подавленность.

– Куда ты спрятал записку? – спросила я.

– Туда, где женщина найдет, а мужчина не догадается заглянуть.

– В косметичку?

– В пудреницу. Под пуховку.

– Да, вряд ли он найдет.

– С моими друзьями такой номер бы не прошел.

Я фыркнула.

– Да уж.

– Однажды на улице я увидел, как маленькая собачка набросилась на волкодава, – сказал Науэль. – Волкодав совершенно охренел. Он не знал, что ему делать – проигнорировать из гордости или же наступить на нее.

– И?

– Сегодня я увидел это во второй раз, – Науэль рассмеялся.

Я засмеялась тоже.

– Я была крута?

– Беспредельно. Ты бы размазала его по крыльцу, если бы я не оттащил тебя. Аннаделла, ты единственный человек, которому могло прийти в голову защищать меня в той ситуации.

– Он меня разозлил, – сказала я угрюмо. – Мне надоело, что тебя считают кем-то… кто хуже всех.

– Даже если так, какая разница? – Науэль посмотрел на меня, все еще улыбаясь, и я подумала, насколько его настоящая улыбка приятнее фальшивой, пусть и никогда не сравнится с ней в блеске. – Если бы я хотел, я мог бы понравиться людям, будь я и в сто раз хуже. Но мне это просто не нужно, понимаешь? Мне не нужна симпатия людей, которых так легко обмануть.

– Я начинаю понимать.

Я начинала понимать выгоды существования человека, которому нечего терять. Кто сможет отнять у него что-то?

На следующий день мы остановили машину возле абортария, и я тихо прошла внутрь. Я просидела на обшарпанной скамейке достаточно долго, рассматривая серые, унылые лица женщин, и в итоге отдала деньги той одной, что передумала и побрела прочь, вытирая лицо рукавом. Когда я протянула ей пакет, она взяла его, удивленно раскрыла глаза цвета морской волны и сказала: «Спасибо», хотя не знала, что внутри. На вид ей было лет восемнадцать, не больше, и мои старые шрамы заныли.

Науэль потом сказал, что отдал бы деньги тем, которые не передумали. А еще он крикнул сварливым пикетчикам, стоящим с плакатами «ЗА ЖИЗНЬ»:

– А я против!

И они так рассвирепели, что нам пришлось от них удирать.

10. Большие девочки и маленькие мальчики

You’re older now and you’re feeling sore.

Dolores O'Riordan, “Fly Through”

На его кепке было написано: «СТРЕЛА». И ниже, мелкими буквами: «грузоперевозки».

– Небо потяжелело. Похоже, снег посыпет.

– Похоже. Давно пора.

– Вас-то, такую хорошенькую, как сюда занесло, да еще в такую рань?

– Ветер сильный, – улыбнулась я. – Вот и занесло.

– Очень мило, – прозвучал сверху ледяной голос Науэля. – Хотя бы спросила, есть ли у него венерические заболевания. Хотя бы он спросил, есть ли у тебя венерические заболевания.

Я поморщилась.

– День бы прожил без того, чтобы кому-то нахамить.

– О чем ты думаешь вообще? – обратился Науэль к грузному бородатому дальнобойщику, сверля его взглядом. – Ей и десяти-то нет!

На секунду я усомнилась, что Науэлю удастся сохранить свои во всех смыслах бесценные зубы в целостности, но дальнобойщик надвинул на глаза кепку и отошел.

– Тебя до сих пор не прибили только потому, что жалеют, принимая за психически больного, – заявила я, и Науэль сердито потянул меня к выходу, хотя с его волос, которые он вымыл над раковиной в туалете, еще капала вода. – И вообще это стрёмно – мыть голову каждый день, при нашем-то образе жизни.

– Вот что стрёмно, так это его борода. Выглядит как лобковые волосы на лице. Я их и на положенном-то месте терпеть не могу, – Науэль громыхнул дверью машины, и я с удивлением поняла, что он по-настоящему рассержен.

– Эй, ты чего? Человек просто подошел поболтать.

– Почему-то когда ты ходила в мешковине, к тебе никто не подходил «поболтать»…

– Никогда я не ходила в мешковине…

– Он мог запомнить тебя!

– Поверь мне, тебя он запомнил лучше.

Послав мне непонятный взгляд, Науэль вдавил педаль газа до упора, и, дернувшись, машина едва не влетела в бок разворачивающегося грузовика. Науэль резко затормозил, нас бросило вперед, и одновременно сзади раздался звук падения и вскрик:

– Ой!

– Ой? – повторил Науэль, удивленно вскинув брови.

– Драть твою мать! – возмущенно прошипели ему в ответ.

Науэль заглушил мотор и скрестил руки на груди.

– Насчет моей мамаши – да пожалуйста. Но, жопа небесная, мне хотелось бы знать, что за хрень у нас на заднем сиденье. Аннаделла, ты опять плохо захлопнула дверь?

– Кажется, хорошо захлопнула.

– Кажется, – поддразнил он и включил в салоне свет. – Вылезай.

Над сиденьями показалась взъерошенная голова девушки лет четырнадцати. У нее были черные волосы со светлыми корнями и большие густо подведенные нахальные глаза.

– Меня зовут Джевел, – сказала девушка.

– А меня нет, – отрезал Науэль.

– Номера у вас не местные. И вот у нее, – она показала на меня пальцем, – добрые глаза. Я подумала, вы согласитесь меня подвезти.

– Неверно ты подумала.

– Но мне очень нужно уехать!

– Уезжай, – милостиво разрешил Науэль. – Уплывай, улетай. Укатывайся. Прямо сейчас. Отсюда.

– Да пошел ты, – бойко отреагировала девушка.

Науэль протяжно вздохнул и вышел из машины. Я почувствовала, что мне пора вмешаться.

– Воздержимся от агрессии, – предложила я. – Обсудим сложившуюся ситуацию спокойно.

– Не собираюсь ничего обсуждать, – распахнув заднюю дверь, Науэль попытался схватить девушку, но та отпрянула в глубь салона, мгновенно приобретая отчаянный и воинственный вид.

– Не прикасайся ко мне, ты, урод. На лоскуты порежу, – она достала перочинный нож и раскрыла его.

Науэль только издевательски рассмеялся.

– Этим ты меня неделю будешь резать.

– Если что, я тебя и голыми руками порву! – Джевел извернулась и пнула его в голень.

Науэль зашипел, как вода на раскаленной сковороде, – не столько от боли, сколько от ярости – и схватил ее за ногу. Я выскочила из машины, пытаясь оттащить Науэля. Науэль тянул Джевел, но она вцепилась в противоположную дверь и только растягивалась, как червяк, подбадривая Науэля оскорбительными выкриками. Науэль не оставался в долгу.

– Да прекратите оба! – завопила я, отпуская Науэля и едва не падая задом на асфальт. – Деретесь, как дети!

Науэль отступил. Лицо у него от злости покрылось красными пятнами.

– Она меня пнула. Маленькая сучка.

– Ну все, он вроде перебесился, – взбодрилась Джевел. – Валим из города. Меня, возможно, преследуют. С пистолетами и собаками.

– С наручниками и кляпом. С ампулами сыворотки от бешенства – на случай если тебе удастся укусить, – добавил злобный Науэль.

Я только сейчас получила возможность разглядеть, что на девушке коротенькая майчонка, оставляющая живот открытым. Живот был типично подростковый – белый, как пломбир, плоский, словно лист.

– Ты не замерзла?

– Замерзнешь тут с вами, – взгляд Джевел застыл на Науэле. – Бля-я-дь. То-то мне твоя смазливая рожа показалась знакомой. Ты же тот придурок из телевизора!

Науэль внезапно сдался. Он вернулся в машину, захлопнул дверь и пригладил волосы.

– Опять убивать, – протянул он с содроганием. – Третья за неделю. Нам не везет.

– Тебя ищут. Ты в курсе? – поинтересовалась Джевел.

– И тебя будут искать, – пообещал Науэль. – С тем же успехом. Ох, на мне же светлая одежда… Ненавижу копать.

– Вон те парни на нас смотрят. Для вас это так же нехорошо, как для меня.

– Я придумал. Мы заставим ее саму вырыть себе могилу, – машина тронулась с места. – Придется поработать. Земля успела подмерзнуть.

Когда мы выехали на шоссе, Джевел заметно приободрилась.

– Не пытайтесь меня выгнать. Я сразу пойду в полицию и настучу на вас.

– Заодно и сама сдашься.

– Ха. Это на тебе женская кофточка?

– Это моя кофточка.

Наконец оба заткнулись. Впрочем, атмосфера продолжала накаляться, так что мне пришлось заговорить:

– Ехать с нами – не лучшая идея, Джевел. Нас преследуют опасные люди.

– Видать, не слишком опасные, если вы до сих пор бегаете.

Я посмотрела на ее упрямое лицо, отраженное в зеркале над ветровым стеклом.

– Я серьезно. Лучше поищи кого-то другого. Науэль, останови машину.

Губы Джевел задрожали.

– Вы бросите меня здесь? На этом грязном шоссе? Что, по-вашему, я должна делать? Просто сесть в машину с первым затормозившим маньяком?

Из ее больших глаз хлынули громадные слезы, и тушь сразу потекла. Науэль выдохнул с такой силой, что его легкие едва не полезли из глотки.

– Пожалуйста, не прогоняйте меня. Я не знаю, что мне делать. Кажется, я убила человека.

Так. Не хватало нам своих проблем… Здравый смысл подсказывал: меньше знаешь – крепче спишь. Но любопытство победило, и я спросила:

– Как это получилось, Джевел?

– Моя мать совсем свихнулась. Кладет носки в морозильник. Говорит, если не воняют, значит, можно не стирать. И у нее все время какие-то мужики. Кажется, она подберет любого. У меня сил не было их терпеть, а потом еще появился этот козел. И вчера вечером, когда она была на работе, я варила вермишель на ужин, смотрела телек, все нормально, и тут он подкатывает. Какие сережки, да какие ушки, все такое. И хватает меня. Я ударила его, отбежала, и вижу – он идет на меня, как шкаф. И тогда я схватила с плиты кастрюлю с вермишелью и кинула в него. Он упал. Я посмотрела, а там такой ужас – кровь и вермишель везде. Мне стало так страшно! Я же не нарочно! Я же не хочу в тюрьму! И я убежала, – Джевел всхлипнула, художественно размазывая тушь по лицу.

– Могла бы придумать что-то получше, – черствого Науэля было не размягчить слезами. – Советую добавить душещипательных подробностей. Начни с детских травм. Вроде того, что безумная мамаша подвешивала тебя на бельевую веревку посреди двора, вверх ногами, и все проходящие видели твои трусики с большой дырой на заднице, потому что трусов у тебя было только двое – одни на будни и другие, которые менее рваные, на праздники. Потом расскажи, что тот парень привязал тебя к батарее на одиннадцать дней, и тебе приходилось пить собственную мочу, лакая ее прямо с пола.

– Я сказала вам правду, – зарыдала Джевел.

Я укоризненно посмотрела на Науэля.

– Не надо травить ее. Она попала в сложную ситуацию.

– Она совсем завралась.

– От хорошей жизни люди не сбегают из дома.

– Ага, но по причине собственного идиотизма – еще как.

– И что ты планируешь делать? – спросила я Джевел.

– Мне нужно в Барбенту. Там живет моя тетя. Может, она пустит меня к себе. Она добрая, не как моя мать.

– Мы едем в другую сторону, – отрезал Науэль.

Я раскрыла карту.

– На самом деле мы едем как раз в ту сторону.

– Так давай развернемся и поедем в другую.

– Не обращай на него внимания, Джевел. Он злится, но это мало связано с тобой.

В моих словах была доля правды. После неприятного инцидента с Дитреком мы проболтались уже две недели, но наше расследование не сдвинулось с мертвой точки. Тем не менее обращаться за помощью к Дьобулусу Науэль решительно отказался («Мне надоело кричать «мама!» всякий раз, как я обосрусь»).

Я дала Джевел свой черный свитер. Слезы ее быстро высохли, и на губах заиграла загадочная полуулыбка. Под толстым слоем макияжа скрывалась гладкая, тонкая, как у ребенка, кожа. Я не знала, можно ли верить Джевел, но она вызывала у меня сочувствие. Девочка производила впечатление неосведомленности, претендующей на всезнайство. Ее появление обострило паранойю Науэля, его тревожила каждая нагоняющая машина, и пару раз он давал стрекоча, вообразив, что нас преследуют. Я не чувствовала опасности, но продолжала сомневаться, стоило ли брать с собой Джевел. Да вот еще вопрос – если мы ее оставим, подберет ли ее человек порядочный? Одета она была весьма провокационно.

День прошел, за ним вечер, а Джевел до сих пор была в нашей машине и мирно дремала, свернувшись на заднем сиденье.

– Заканчивай свою молчанку, – не выдержала я. – Ничего такого я не сделала.

– Угу. Просто подкинула дерьма в и без того вонючую ситуацию.

Очухавшаяся Джевел громко зевнула.

– Жрать охота. Что у нас на ужин?

– Ты, – выдавил Науэль.

– Я видела тебя голышом, на фотках, – Джевел решила, что сейчас самое время, чтобы сообщить об этом.

– Ну, и? – Науэль был исполнен достоинства. – Все видели.

Он дал Джевел денег и вышвырнул ее в магазин (она долго отказывалась выходить из машины, но затем голод сделал ее сговорчивее). Джевел вернулась с огромным пакетом ужасной подростковой еды, одного взгляда на которую было достаточно, чтобы начать толстеть. Расстелив газету на капоте, мы разложили наш термоядерный ужин и выстроились вокруг. После целого дня в машине было приятно наконец-то выпрямить ноющие ноги. На заметку о развитии ровеннско-роанского конфликта я старалась не смотреть – она могла начисто отбить у меня аппетит.

Науэль крутил в голове фразу, прочитанную на скамейке в парке – занятие, которому он отдавался с отчаянным упорством практически каждый день с тех пор, как мы покинули дом Дьобулуса.

– Уверен, я слышал ее раньше. Если бы только я сумел вспомнить…

– Возможно, ты пытаешься вспомнить то, чего и вовсе не знаешь.

– Гипноз, – сказала Джевел, которую никто не спрашивал. – В киношках срабатывает.

– Я никому не позволю лезть мне в голову.

– Почему же. Уверена, через рот ты уже много кого в нее впускал.

Науэль завис на пару секунд.

– Слушай, а она отвратительна.

– Не более, чем ты сам, – возразила я. – Приятно, что наконец-то кто-то может дать тебе отпор в той же раздражающей манере.

Джевел невозмутимо продолжала:

– Ты полный псих, знаешь? Такую чушь несешь в ящике. Весь из себя бука. А на самом деле ты просто клоун, который на самом деле нытик.

– Я запру тебя в сарае и буду кормить только чипсами. И, конечно, поставлю тебе зеркало, чтобы ты могла видеть, как ты жиреешь и покрываешься струпьями, – мечтательно произнес Науэль.

– Советую тебе запереть со мной еще штук двадцать девушек и заморить нас до смерти. Может, хоть тогда о тебе напишет серьезная газета.

Науэль демонстративно проигнорировал это заявление, но у меня возникло ощущение, что он просто не нашелся, что ответить.

– Достали эти загадки, – он вернулся к теме. – Одна просто ведет к другой.

– А что цифры, которые были с цитатой?

– Не думаю, что они что-то значат сами по себе.

Джевел переводила взгляд с Науэля на меня и обратно.

– Интересная у вас жизнь.

Науэль откупорил бутылку лимонада.

– Я еще докопаюсь до дна этой ямы с дерьмом. Они не понимают, с кем связались.

– Решительное заявление для человека, пьющего «Ванильную вишенку», – съязвила я.

Лицо Науэля потемнело.

– Вы обе решили достать меня.

– Ладно-ладно, – пошла я на попятный. – Я когда-то слышала, что, чтобы что-то вспомнить, нужно обеспечить хороший приток крови к мозгу.

– И как это сделать? Мозг нельзя дрочить.

– Ну, я не знаю. Повесить тебя вниз головой, может быть.

– Давай-ка мы тебя подвесим. Посмотрим, сможешь ли ты в таком положении придумать что-нибудь получше.

У Джевел были свои соображения.

– Теперь понятно, почему парни, которые вечно дрочат, такие тупые. Их мозг отмирает из-за кислородного голодания.

– Такая умная, – сказал Науэль. – Кто бы купил.

– С тобой мне не конкурировать. У тебя попка слаще.

Науэль стиснул челюсти.

– Еще не поздно по-тихому придушить ее. Вдруг она шпионка, подсадная утка. Только посмотри на эту физиономию. Самая настоящая малолетняя бандитка. Уверен, она попытается убить нас во сне.

– Я разолью все твои лаки для ногтей, и ты погибнешь от испарений, – пообещала Джевел. – Или волью тебе в глотку средство для снятия макияжа.

Они ослепительно улыбнулись друг другу, и я подумала, что сейчас полетят шерсть и перья. Но как-то обошлось.

Мы ночевали в машине, разложив сиденья. Прячась от Джевел, Науэль улегся между мной и стенкой – девушку-подростка он боялся даже больше, чем меня. Джевел как легла, так сразу отрубилась. Науэль еще долго сердито сопел.

Ночью я была грубо разбужена: Джевел попыталась применить метод внезапности и крикнула спящему Науэлю в ухо: «А ну-ка вспомни, пижончик!» Час они ругались, и только я уснула, как была разбужена уже воплями Науэля: он застукал Джевел за тем, что она красила ногти его лаком, подсвечивая себе циферблатом своих здоровенных часов.

– Да заткнитесь вы оба, – прошипела я, зарываясь головой в пальто.

– На моей могиле будет табличка «Умер от раздражения», – пробормотал Науэль.

– От раздражения чего? – спросила Джевел. – Прямой кишки?

В полутора сутках езды от Барбенты я почувствовала, как из моей головы вываливаются отломанные детальки. Я совершила ошибку, позволив Джевел остаться с нами. Взаимодействуя с Науэлем, они обеспечивали непрерывную последовательность взрывов. Она говорила, он продолжал, затем она перебивала его, и сразу он перебивал ее. Она отвечала хамством на хамство, он язвительностью на язвительность, и в итоге они уже просто лаяли друг на друга. И никому не хватало мозгов остановиться первым.

– Слушайте, это уже похоже на школьный автобус. Мне хочется выбросить вас на шоссе.

– Отличная идея, учитывая, что водить машину ты не умеешь, – огрызнулся Науэль. – Это все она. Чуть что – накат. Называет меня «пижончик».

– Она просто тебя провоцирует, и ты поддаешься.

Объект обсуждения невозмутимо жевал жвачку.

– То, что я поддаюсь, вовсе не оправдывает ее действия.

– Да? Что-то вспоминаю, что, обеляя себя самого, ты рассуждал иначе. В стиле – кто не дурак, тот на это слово не обижается. Она думает так же. Так почему ты оскорблен?

– Как ты можешь нас сравнивать?!

– Да вы ведете себя одинаково. И на твоем месте я бы об этом задумалась. Вот сколько ей лет?

– Шестнадцать, – подала голос Джевел.

– Четырнадцать, – сказал Науэль. – Такие всегда накидывают себе минимум два года.

– Ладно, четырнадцать, – призналась Джевел.

– Тринадцать, – перевел Науэль. – И уже одевается как шлюха. Неудивительно, что кто-то начал к ней приставать. Все эти куцые шмотки просто орут: «Отымей меня раком!»

– А ты сам-то, Науэль? – спросила я.

– А что я? – Науэль показал на свои серо-голубой свитер и узкие джинсы. – Со мной все в порядке, – его взгляд метнулся к возникшему на горизонте указателю. – Впереди город. Объедем.

– Купи мне кофе, – заканючила Джевел.

Науэль обжег ее ненавидящим взглядом.

– Только потому, что надо куда-нибудь подмешать стрихнин.

Через двадцать минут мы въехали в очередной ничем не примечательный городишко. Сколько их я уже видела. Науэль остановил машину возле первого же торгового центра и вышел.

Когда он вернулся с тремя стаканами кофе, надоенного из кофейного автомата, я топталась возле машины, морозя нос и тоскуя о сигарете.

– Куда эта распиздяйка делась? – спросил Науэль, заглядывая в машину.

Только тогда я заметила Джевел, драпающую в сторону торгового центра. На ней был длинный свитер Науэля, который ей брать запретили.

– Самое время отправиться в путь, только свитер жалко, – Науэль уселся на сиденье и ударил кулаком по приборной панели. – Гадина! Сперла ключ!

Науэль побежал за Джевел, а я побежала за Науэлем. Джевел уже скрылась в здании. Мы быстро разобрались, где ее искать – на втором этаже, в отделе яркой подростковой одежды.

– Отдавай ключ, зараза! – сразу обрушился на нее Науэль.

– Только тронь. Заору так, будто ты меня убиваешь, – Джевел зарылась в платья.

– Да на тебя только глянешь, сразу поймешь, что такую нельзя оставлять в живых. Вот это, кажется, тебе подойдет, – Науэль сдернул платье с вешалки.

– Да ты что, оно совсем блядское.

– О чем я и говорю. Тебе подойдет.

– Сам носи.

– Не мой цвет.

– Слышь, пижончик, помоги мне выбрать платьице.

– Боишься, что без товарного вида тетка не возьмет? У нее же притон или типа того?

– Заткнись. Вот это как тебе?

– У тебя в нем жопа будет толстая.

– У меня не толстая жопа, – обиделась Джевел. – А это?

– Во всяком случае, она у тебя значительно больше головы.

– Это ж нормально, придурок. Так что?

– В этом будет заметно, что у тебя маленькие сиськи.

– Пошел ты. А это?

– А в этом – что у тебя толстая жопа и маленькие сиськи, – злорадно известил Науэль. – Зато оно подойдет мне. Фиолетовое. Цвет неопределенной идентичности, – Науэль приложил платье к груди. – О, где вы, мои белокурые локоны, пластмассовые ресницы и накладные сиськи с металлическими заточенными сосками.

– Не паясничай.

– Ну что ты. Просто пытаюсь соответствовать твоим ожиданиям. Как ты хочешь выглядеть? Как будто ловишь клиента возле мотеля или как выпускница, допивающая бутылку коньяка за десять минут до потери девственности с незнакомцем?

– Попробуем умеренной потаскушливости вариант.

– Выбираешь строгость и сдержанность, ясно. Как ты намерена все это оплачивать, дорогуша?

– У меня все схвачено, не парься.

– Да? – Науэль скептически выгнул бровь. – Тогда успевай ловить.

Он прошелся вдоль рядов, демонстрируя впечатляющую способность отличать зерна от плевел. Я порадовалась, что в магазине не много покупательниц. Святилище девочек-подростков явно не то место, где у Науэля много шансов остаться неузнанным.

– Анна, почему ты себе не присмотришь что-нибудь? – спросила Джевел.

Я потрогала мягкую ткань.

– Вот это ничего.

– Слишком узкое, – раскритиковал Науэль. – В нем будет сложно убегать от убийц.

– Мне нравится еще вон то, лавандовое.

Науэль покачал головой.

– Такая тонкая ткань. Не выдержит попадания даже двух-трех пуль.

– Что-то ты ее зажимаешь, – встряла Джевел.

– Я считаю, что штаны из фланельки и растянутые свитера – ее стиль. И чтобы еще бигуди на голове.

– Я не завиваю волосы.

– Все равно с бигуди тебе будет лучше, – отрезал Науэль.

– Будет, – согласилась Джевел. – Только не тебе, а ему. Похоже, где-то у кого-то что-то чешется.

– Похоже кое-кто кое-кому все-таки поломает пальчики, если только эта сучка не заткнется.

Джевел покачала головой.

– Ох уж эти пидарасы. Никогда не понимала, что они там шепчут своими силиконовыми губами.

– Вы друг друга стоите, – вздохнула я. – Только я-то что здесь делаю?

Забрав у Науэля груду платьев, Джевел скрылась в примерочной.

– Может, сказать ей, на случай если она строит большие финансовые планы, что гребаные педофилы норовят отделаться шоколадками?

– Это не смешно, Науэль.

– Ты все еще веришь, что она едет к тете?

– Уже не очень.

– Ничего не подошло, – объявила Джевел, возникая поблизости. – Дурацкий магазин. Пошли отсюда.

– Ничего? – удивился Науэль.

Джевел решительно зашагала прочь. Когда она проскользнула меж стеклянных дверей, раздался громкий сигнал противокражного детектора. Джевел дала деру. Науэль, внезапно, тоже. Ну а мне было скучно оставаться одной, пришлось устремиться за ними.

Мы прогрохотали по эскалатору и запрыгнули в машину. Джевел повернула ключ и надавила на газ.

– Ха-ха, сбежали!

– Что это за херня?! – заорал Науэль. – Ты могла нас круто подставить!

– Да ладно, почему? Вы же ничего не сперли.

– Съебывай от руля, пока нас не угробила!

Джевел так живо подчинилась его просьбе, что мы чуть в кювет не съехали, когда машина осталась без управления.

– Чего вы вообще дернули, непонятно, – перебравшись на заднее сиденье, Джевел сняла свитер. Под ним было платье, а под платьем еще одно платье. И еще одно платье. И еще одно платье.

В самом деле, почему мы побежали? Мы с Науэлем посмотрели друг на друга. Он пожал плечами.

– У меня привычка молодости. С тобой что?

– Ну, все побежали…

– А. Стадный инстинкт.

Джевел оторвала ценник.

– И какая дура отсыпет столько бабла, если все можно взять бесплатно?

– Это ты дура. Хоть бы датчики сняла, – Науэль глянул на ценник. – Пиздец. За такое можно сесть.

– Тебя раньше цена не насторожила?

– Я вообще никогда не смотрю на ценники.

– Таки да. Тянущаяся за тобой вереница папиков заплатит.

– ТЫ! Привязалась к нам! Подгадила! И еще смеешь вякать! – Науэль побелел от ярости.

– Ого-го-го, шмоточки потырили, уже и пересрался.

– Да я на десятки тысяч пёр!

– Ты и чек с прилавка не сопрёшь.

– Хочешь проверить, кто круче?

– Я бы проверила, да с кем?

– Спорим, я тебя сделаю.

– Спорим, нет, – глаза Джевел блестели.

– Спорим, да.

У меня глаза закатились внутрь. Науэля взяли на слабо. Джевел уже его сделала.

– Пять минут. Потом считаем, у кого сколько.

– А на что спорим?

– На желание.

Прежде чем я успела их остановить, они выкатились из машины и ускакали как две обезьяны – второй раз за день наводить шухер в неудачливом торговом центре. Я слегка побилась лбом о приборную доску. Мне более чем хватало одного подростка с неуравновешенной психикой. Когда их стало двое, ситуация окончательно вышла из-под контроля.

Вскоре эти придурки впрыгнули в машину и заорали в лучших традициях кино-погонь:

– Погнали!

– Ограбление века, – сердито пробормотала я.

Оторвавшись от воображаемых преследователей, они выгребли добычу из карманов и стали считать. У Науэля были жвачки в левом рукаве, леденцы в правом, а презервативы рассованы по карманам.

– Жулик, одну мелочь тырил, – возмутилась Джевел. Она приподняла футболку, и из-под нее посыпались жвачки и коробки спичек.

– Ты тоже сжулила.

Джевел вскинула подбородок.

– А я и не говорила, что была честна, – она начала считать. – 1… 2… 10… 30… 94.

– 94, – неохотно признал Науэль.

Они с ненавистью посмотрели друг на друга.

– Быть такого не может. Что за хрень.

– Ага.

Науэль машинально сунул руку в карман и, нащупав там что-то, поднял брови.

– Опа, – он извлек из кармана очередную жевательную резинку. – 95.

– Эта сто лет провалялась у тебя в кармане! Вон вся упаковка потертая! Да таких там даже не было в продаже!

– Докажи, что таких там не было. А пока 95. Я выиграл, – Науэль рассмеялся ей в лицо.

– Это обман, – Джевел надула губы.

– Это мастерство, детка.

– Конечно, ты натренировал пальцы, надрачивая всяким козлам.

– Уверен, в том, что касается козлов, ты меня превзойдешь. Держи леденец, тренируйся сосать. И презервативы возьми, а то вдруг еще размножишься. Ты не забыла? Проигравший выполняет желание.

– Какое такое желание?

– Относительно тебя у меня может быть только одно желание. Греби отсюда на…

Джевел неожиданно растеклась лужицей. Даже не стала отвечать на оскорбление.

– Хорошо, – она нацепила свой рюкзачок. – Я уйду. Но ты еще попросишь меня вернуться.

– Только чтобы дать тебе пинка под зад.

– Науэль, – взорвалась я. – Прекрати!

Низко наклонив голову, Джевел побрела прочь от машины.

– Немедленно останови ее.

– И не подумаю, – Науэль преспокойно вставил ключ в замок зажигания, но ключ вошел до половины и не дальше. – Это не тот ключ! – заорал он в открытое окно.

– Конечно! – остановившись, прокричала Джевел в ответ. Она обернулась и, пошарив в кармане, достала ключ. – Вот тот.

– А этот откуда?

– Валялся в бардачке.

Науэль побагровел.

– Дрянь! Ты подменила его!

– Я спасаю себя, как могу.

– Убирайся, ты меня достала!

– Да щас! – завопила Джевел. – Никуда я не пойду!

Вмешавшись, я услышала в своем голосе металл:

– Прекрати эту безобразную сцену, Науэль, немедленно!

– Эта малолетняя шалава мне не нравится. Почему я должен ее терпеть?

– Как она может тебе не нравиться? – неискренне удивилась я. – Ты же так влюблен в себя, а она – вылитый ты!

– Неправда, – голос Науэля просел, и я вдруг поняла, что умудрилась задеть его. Он махнул рукой – устало, будто из него ушла вся энергия – и приказал Джевел: – Возвращайся.

Мы поехали. Джевел с угрюмым видом сидела на заднем сиденье и обдирала губы.

– Я вовсе не самовлюбленный, – выдавил Науэль после десяти минут немоты. – Если бы ты знала меня лучше, ты поняла бы, что на самом деле я себя ненавижу.

– Вот беда. Давай поплачем над пакетированным вином и надрежем себе вены, – вставила шпильку неуемная Джевел, и я рявкнула:

– И ты перестань! Как пауки в банке.

Науэль включил радио, и остаток дня мы провели в зловещем молчании, только однажды Науэль и Джевел произнесли одновременно: «Что за дерьмовая песня».

Укладываясь спать, Науэль снова спрятался за мной, как за стеной. Я лежала и смотрела в его белеющий затылок, физически ощущая, что Науэля что-то терзает. Когда Джевел засопела, я спросила:

– Что тебя расстраивает?

Он не ответил, хотя по его напрягшейся спине я догадалась, что он не спит. Тогда я просто обняла его, прижалась ближе и прошептала единственные слова, которые пришли мне в голову:

– Я знаю, ты хороший.

И провалилась в сон.

Конечно, я и не надеялась, что проснусь по собственной воле и в хорошем настроении.

– Извращенец! Педофил!

– Если, разлепив глаза, я застукал тебя без майки, это не значит, что я педофил. Еще раз произнесешь это слово, я стяну твои губы в узел.

– Что только лишний раз доказывает, что ты извращенец!

Науэль грохнул дверью. Я вышла за ним. Он отошел подальше и с потерянным видом кружил вокруг машины, присасываясь к сигарете. С сигаретами я видела его все чаще, что меня возмущало. Я пыталась призвать к совести Науэля, но он заявил, что, в отличие от меня, курить не бросал, отказавшись лишь от наркотиков и таблеток. Логика железная, но зияющая, как дуршлаг.

– Что с тобой происходит? – спросила я, не отрывая взгляда от сигареты и едва удерживаясь от того, чтобы выхватить ее для себя.

Он нервно дернул плечами.

– Она назвала меня педофилом. Это отвратительно. Она не могла придумать ничего хуже.

– Это грубо с ее стороны и это неправда. Успокойся. Мы почти приехали. Скоро избавимся от нее. Еще одно гадкое слово, и ты пойдешь до Барбенты пешком! – пригрозила я Джевел в машине.

Какими бы добрыми ни были мои глаза, в случае несоблюдения требования я была намерена выполнить мою угрозу.

Все утро Науэль старательно делал вид, что Джевел не существует в природе. Она же надувала губы, все время пила газировку и просилась в туалет каждые десять минут. В полдень, видимо, в качестве попытки примирения, Джевел предложила:

– Я могу помочь тебе вспомнить.

– Да неужели, – вяло откликнулся Науэль.

– Ассоциативный метод. Как звучала эта ваша фраза?

Науэль молчал, и я сказала:

– «И как река впадает в океан, дни утекают в вечность».

– Итак, ассоциации приведут нас к цели. Начнем. «Река». Что тебе представляется, когда ты слышишь это слово?

– Холод воды, течение. Камни в карманах.

– Хм. «Впадает».

– Впадает-спадает-падает. На асфальт.

– «Океан».

– Океана на всех хватит.

– «Дни».

– Уныние и желание уколоться. Монотонность. Будни.

– «Утекают».

– Кровь выступает из порезов.

– «В вечность».

– Когда сидишь в тюремной камере, и час кажется вечностью.

Глаза Джевел стали почти идеально круглыми.

– Э-э-э… похоже, у нас не получилось. И, знаешь, не хотела бы я быть тобой.

Мы въехали в Барбенту. Я спросила:

– Где живет твоя тетя?

– Остановите здесь, я дойду.

– Я думаю, лучше довезти тебя до ее дома.

Джевел заерзала.

– В любом случае выпустите меня. Я хочу писать.

– Опять? Мы едем по городу.

– Ничего, его и без меня давно загадили. Зайду за угол.

– Валяй, – буркнул Науэль, всем своим видом выражая: «И чтобы мы тебя больше не видели».

Впервые Джевел исполнила его пожелание, да еще и невысказанное. Спустя пятнадцать минут ее отсутствия я забеспокоилась. К моему удивлению, Науэль, бормоча что-то про понос и запор, вышел из машины и торопливым шагом свернул за угол. Я поспешила за ним.

Джевел исчезла. Вернувшись к машине, мы порылись в ее рюкзаке и обнаружили, что одно из приобретенных незаконным путем платьев пропало.

– Она сбежала, и явно не к тете. А ты еще поверила в ее рассказ о попытке изнасилования. Да она сама кого хочешь изнасилует. Хотя бы в мозг.

– Хватит стыдить меня. Что-то мне тревожно. Боюсь, она во что-нибудь впутается.

– Она несомненно во что-нибудь впутается.

– Мы взяли ее под свою ответственность…

– Мы не брали ее. Она увязалась за нами сама, маленькая назойливая сучка. В смысле собачонка. Пусть делает что хочет. Почему-то когда я был подростком и громил свою жизнь, за мной никто не бегал и не умолял образумиться.

– У меня сложилось впечатление, что Дьобулус побегал за тобой изрядно.

Науэль сложил руки на груди.

– Когда он пытался меня образумить, я был уже взрослый.

– Это ты так пытаешься оправдаться? – фыркнула я.

Приняв самый безразличный вид и все еще не расцепляя руки, Науэль посидел в машине еще немного, потом выскочил, оглашая пространство выкриками:

– Тупая пизда! Кого колышет! Ее проблемы!

Все еще бормоча, что ради маленькой дряни он и ухо не почешет, Науэль выскочил из машины и приступил к допросу всех, кому не посчастливилось в тот момент проходить мимо:

– Вы не видели девчонку? Фиолетовое платье, черная кожаная куртка, высокие сапоги, макияж как у потаскушки.

Прохожие шарахались от него.

Я взяла эту задачу на себя, и вскоре нам повезло.

– Ноги голые, совсем не бережет себя, – вздохнула симпатичная старушка в сиреневой беретке. – Она по этой улице шла, а потом свернула вон туда.

Продавщица в палатке сказала, что девушка купила пива.

– Ждите штраф за продажу алкоголя несовершеннолетней, – отблагодарил добрый Науэль.

Осколки и пивная лужа подсказали, куда Джевел направилась дальше. Мы двигались к окраине. Местность дичала. Шагая через пустырь, мы замечали на земле иглы и использованные презервативы.

– Ох, сколько воспоминаний, – сказал Науэль. – Где ты, детство золотое.

В какой-то момент мы потеряли след, но нам помогла одна из фенек – плетеных браслетов из бисера, которые Джевел десятками таскала на своих тонких запястьях. Крошечные красные бусинки привели нас к облупленной пятиэтажке. Науэль быстро определил нужный нам подъезд – с заплеванным крыльцом, разбитым домофоном и отпечатками подошв на двери, – верный знак, что в одной из квартир собирается скверная компания.

– Ненавидел таких. Наши тусовки не ладили. Они носили черное, мы – яркое, они слушали тяжеляк, мы – все, подо что можно танцевать. Они нас доставали, мы от них отбивались. Однажды один из наших выпустил одному из них кишки. Так тот запихивал их обратно, и всё с таким лицом, будто не мог поверить.

Мы поднялись на этаж, где музыка гремела так, что стены тряслись. Науэль брезгливо посмотрел на грязную дверную ручку и открыл дверь пинком. Внутри было задымлено, как при пожаре, и меня сразу закачало.

– Подожди-ка в коридоре, ты тут мигом обдолбишься.

– Я с тобой.

В условиях незрячести мы сориентировались на звуки дикого смеха и оказались в комнате, полной малоприятных и маловменяемых людей. Джевел в своем фиолетовом платье восседала на хрупком сооружении из поставленных друг на друга табуреток, тянула косяк и гоготала как полная идиотка. Наше появление не то чтобы очень заметили до тех пор, пока Науэль не заорал:

– Слезай и немедленно пошли отсюда, дура набитая!

Тут началась кутерьма, и все закричали разом на каком-то уличном диалекте, причем Науэль мгновенно перешел на него же, и я перестала понимать кого-либо, кроме Джевел, которая с помощью магии, не иначе, сохраняла равновесие на раскачивающихся табуретах, размахивала косяком и орала:

– Да что ты возомнил о себе?! Ты мой гребаный папаша или чё?!

– Или чё, – сказал Науэль и стряхнул ее с табуреток.

Джевел шлепнулась на задницу и завизжала. К Науэлю подскочил один из парней, и Науэль нежным движением ткнул его в какую-то точку на животе. Парень согнулся так, как будто в него как минимум выстрелили.

– Еще кто-нибудь рискнет? – поинтересовался Науэль. Глаза у него горели белым пламенем.

Вероятно, наркотики ослабляли чувство страха, потому что на Науэля набросились все разом, кроме одного парня, которого мы уже застали на полу в подобии припадка, и который сейчас завозился, рыча: «Тише, тише» – и закрывая ладонями уши. Я ничем не могла помочь, кроме как не мешать, поэтому отступила в коридор, отчаянно кашляя из-за раздирающего легкие дыма. Науэль прекрасно справлялся сам, хотя большинство парней были достаточно взрослыми – лет по семнадцать. Кто-то уже надумал драпать и, едва не сбив меня с ног, загрохотал тяжелыми ботинками по лестнице. Отток беженцев продолжался, и вскоре всё почти успокоилось, только припадочный, извиваясь на полу, орал: «Тишина! Заткнитесь все!», хотя никто уже не орал.

Науэль схватил Джевел и, ласково удерживая за шею, прижал к себе.

– Пошли, моя лапонька. Ты заработаешь для меня много денег, ублажая старичков.

Джевел вознамерилась озвучить удивление по поводу этого заявления, но Науэль усилил нажим, и она закашлялась.

– Есть возражения? – перебиваемый воплями «Тише!» и «Все молчите!», поинтересовался Науэль у долговязого парня с неровно выстриженными волосами. Тот молчал. Глаза у него были мутные, словно он пил уже месяца три и его голова начала гнить изнутри. Судя по запаху, так оно и было.

– Эй, я забираю эту нимфетку для серьезной работы. За особую плату я позволю отрезать ей голову и выебать в рот.

Ноль реакции. Науэль потащил отчаянно сопротивляющуюся Джевел к выходу, стараясь не поворачиваться спиной к оставшейся компании. У Джевел по щекам текли крупные, как ягоды, слезы. В дверном проеме Науэль остановился и вдруг заорал:

– Да сделай ты что-нибудь, мелкий гаденыш!!!

И тогда случилось нечто неожиданное: припадочный встал, являя громадный рост, без всякого видимого усилия поднял большое оборванное кресло и швырнул его в Науэля.

Вне алкогольного или наркотического опьянения Науэль демонстрировал хорошую реакцию. Он успел оттолкнуть от себя Джевел, прежде чем тяжелое кресло врезалось в него, как поезд, и, опрокинув на пол, погребло под собой. Торчали только голова и ноги.

– Науэль! – вскрикнула я, бросаясь к нему.

Присутствующих как смыло, и только Джевел осталась стоять, словно разряженное пугало, в ужасе прикрывая рот ладонью.

Глаза Науэля были раскрыты и задумчивы, можно сказать, лиричны.

– Чтобы мне такие силы, когда я втыкался. Продолжал бы по сей день. Помоги мне поднять это.

Я потянула кресло с одного края вверх, а Науэль начал толкать его снизу.

– И ты не стой, – прикрикнула я на Джевел.

Втроем мы кое-как справились, и Науэль выкатился из-под громады.

– Прямо вся жизнь перед глазами. Неудивительно – меня едва не прибили диваном.

– Это не диван, это кресло.

– Я сам видел, как они сидели на нем вдвоем. Глянь на буйного – снова спит как котенок.

Припадочный, действительно, истратив всю свою энергию, мило свернулся клубочком и заснул.

– Очаровательно, – скривилась я. – Ты как?

– Да нормально, все равно эти ребра были лишние, – отмахнулся Науэль, и затем ему пришлось отмахиваться уже от Джевел, набросившейся с кулаками.

– Скотина! Теперь он никогда не простит меня за то, что ты сделал!

– Поблагодаришь, когда поумнеешь!

– Поблагодарю топор, после того как зарублю тебя нахрен! Выродок! Урод! Крашеная потаскуха!

– Какая же феерическая дура, и салюта не надо! – заорал Науэль. – Ты к парню своему рвалась? Да ему просто насрать на тебя вот такую кучу! Он бы и глазом не моргнул, если бы тебя тут драли все по очереди!

– Неправда! Он меня любит!

– Ах вот как, тогда я просто упустил момент, когда, бросившись на защиту, твой герой сбил меня одним мощным ударом!

Джевел было нечего возразить, и она зашлась в рыданиях, даже не замечая, как мы волочем ее по лестнице, через пустырь, по улице к машине. Вспоминая свою первую неудачную любовь, я вполне сочувствовала девчонке, но от этого не считала ее поведением менее глупым.

В трех километрах от города Джевел наконец престала реветь и снова накинулась на Науэля. Шипя, она склеивала все слова в одно длинное:

– Выблядок-пидарасина-поганая-полстраны-перебало-и-ты-еще-смеешь-втирать-мне-мораль-тут! – и все в таком роде.

Науэль терпел минут пять, вглядываясь в темнеющее шоссе перед собой, а потом вежливо предложил:

– Заткни хлебало.

– Да что ты знаешь о жизни?! – не унялась Джевел. – Кто ты? Просто шлюха! Кому ты будешь нужен, когда жопа от старости сморщится? Тебя никто не уважает! Ты неудачник!

– Перестань визжать и выслушай меня. Сейчас тебе легко: уехать от матери, спутаться с каким-то мутным пацаном и его компанией. Сначала тебе будет весело, а потом все достанет, а еще немного позже ты обнаружишь, что в дерьме по самые уши, и тебе уже никогда не отмыться. Это страшное чувство, поверь мне.

– Я люблю его!

– Ага, типа раз и навсегда.

– Я даже с ним трахалась!

Науэль издал страдальческий стон.

– Детка, это не связано. Если бы я всех любил, мне бы тысячи сердец не хватило. Скажи уж прямо: тебе хотелось поразвлечься, и он показался идеальным компаньоном для этого.

– Ты не понимаешь! Ты бы пожил с моей матерью! Да она сама ханжа, и мне ничего нельзя! Заставляет меня ложиться спать в двенадцать вечера! Краситься не разрешает вообще! Выбрасывает мои сигареты, роется в моих вещах и все время расспрашивает-расспрашивает-расспрашивает!

– Она о тебе беспокоится, тупица! Да я бы все отдал за мать, которой было бы до меня дело! За ту, которая хотя бы задавалась вопросом, где я и у кого сосу!

– Твоя мама сейчас сходит с ума из-за тебя, Джевел, – осторожно вмешалась я. – Ты должна хотя бы позвонить ей и сказать, что с тобой все в порядке.

– «Мама, я с этим психованным педиком из телевизора и его подружкой, которых преследуют бандиты, и со мной все в порядке», – передразнила Джевел. – Считаешь, это ее успокоит?

– Может быть, ее успокоит хотя бы то, что он педик, – предположила я.

– Какие же вы зануды!

– О да, мы зануды, – Науэль со все большим раздражением постукивал пальцами по приборной доске. – Просыпаться в луже своей и чужой блевотины – вот это весело. Когда кто-то при тебе загнулся от передоза – вот что забавно. Когда ты готов за сотку трахнуться с любым – это настоящая жизнь. Когда очень хочется уколоться, но уже некуда, так засраны вены – тогда уже не скучно. И совсем круто, когда в твоем потасканном теле болит то одно, то другое, и ни одно обезболивающее на тебя не действует, потому ты гребаный наркоша!

– Папаша, не будь пафосен, – плюнула Джевел.

Науэль ударил по тормозам. Он выглядел очень спокойным, как всегда, когда пребывал в настоящем бешенстве.

– Похоже, настало время поговорить с тобой об этом. Давай-ка отойдем.

– Никуда я с тобой не пойду!

– Это ты так думаешь.

Когда Науэль вышел и одним мощным рывком выдернул Джевел из машины, я приказала себе не вмешиваться. Волосы Джевел тянулись по земле, как мятая темная ткань, собирая на себя мусор, пока Науэль волок ее за ноги.

– Спаси меня от этого психа! – закричала Джевел с неподдельным ужасом.

– Нет уж, – дрожащими руками я достала из бардачка сигареты Науэля. – Мне надоело улыбаться и повторять: «Давайте все успокоимся». Я буду сидеть здесь и курить, хоть вы убивайте друг друга.

Выкрики Джевел превратились в один протяжный вопль. Я зажала сигарету в зубах и резюмировала: что бы там ни творилось, курить это все-таки кайф. Ухватив за руку, Науэль поднял Джевел и, размахнувшись как следует, звонко съездил ей по щеке.

– Я же девушка!

– А я, как старый пидорас, вне гендерных стереотипов! Будешь орать, не так врежу!

Джевел сдалась и своими ногами побрела в темноту, дальше.

Я успела медленно-расслабленно скурить семь сигарет, когда вернулась Джевел и тихо, как мышь, скользнула на свое место. Науэль не возвращался. Гадая, не прикончила ли его Джевел в отчаянной самозащите, я пошла искать. Нашла на полянке среди хрупких голых кустарников. Науэль сидел на поваленной сосенке: неустойчивое положение, неловко согнутые ноги.

– О чем ты говорил с Джевел? Она выглядит совершенно убитой.

– Так, придумал ей несколько историй на тему, что случается с непослушными мальчиками и девочками на улице.

– Придумал?

– Допустим, вспомнил.

Я предложила ему сигареты и зажигалку (он взял) и присела рядом.

– С тобой случалось много неприятностей?

– Думаю, я заслуживал каждой. И она, наверное, тоже заслужила. Вот только я смотрю на нее, и у меня от злости стучат зубы. Как она может быть такой неосторожной, нетерпеливой, тупой? Даже я был лучше.

Я улыбнулась.

– Ладно, – махнул Науэль рукой. – Я был в десять раз хуже. Сейчас сам не понимаю – как я мог двигаться в гибельном направлении столь уверенно и слепо?

– Ты был очень молод.

– А их миллионы, очень молодых. Значит ли это, что они так и будут мчаться по встречной, если только кто-то не развернет их правильно? – Науэль выдохнул вниз тонкую струйку дыма. – Не понимаю, почему я начал думать об этом. Какое мне дело? Почему вещи, которые раньше даже не задевали, теперь режут? Почему меня тревожит, что кто-то повторит мои ошибки? Почему я боюсь, что мои фильмы и фотографии могут сбить кого-то с пути? Я всегда был бесчувственен, как в броне. Я хочу таким оставаться. Мне ни к чему ответственность.

– Это нормально. Ты меняешься с возрастом. Трудно в двадцать шесть оставаться таким же эгоистичным, как в шестнадцать.

– Не напоминай мне о возрасте. Я как бабочка осенью.

– Глупость какая.

– Это правда. Все, что у меня есть – это лицо и тело.

– Ты отлично выглядишь.

– Мне все сложнее делать вид, что все в порядке. У меня постоянно что-нибудь болит. То темнеет в глазах, то голова кружится. Мне не хватает энергии, и я чувствую себя разбитым. Я как проститутка, которая начинает снижать цену. Я не хочу превратиться в кого-то вроде моего отца, – пробормотал он самому себе. – Я лучше умру.

– Ты не станешь таким, как он. Ты умнее. Ты найдешь свой путь.

– Какой свой путь? Да я будто паровоз, не способный сойти с рельсов. Всю жизнь я – не я. Единственное, что я могу сделать – это взорвать себя, – Науэль достал что-то из кармана: стеклянную трубку, заполненную серебристо-голубым порошком. – Это дал мне Дьобулус. Использовать только в безнадежном случае, сказал он. Это не спасение, это – месть. Если вскрыть колбу, поступление воздуха запустит процесс, и взрыв уничтожит все в радиусе двадцати метров. Мгновенно. Никто не сможет убежать.

– Ты таскаешь такую вещь в кармане? Ужасная штука.

– Это небьющееся стекло. Раньше времени взрыва не будет.

Мы вернулись в машину и продолжили уверенное движение не пойми куда незнамо зачем. Джевел все еще была непривычно тихой.

– Как ты можешь жить после такого? – в зеркале отразились ее большие испуганные глаза.

– Если не можешь встать, отползаешь прочь. Потом становится лучше. Не хочу обсуждать это при Анне.

Снова повисло молчание. Я закрыла глаза и постаралась расслабиться, чувствуя, как никотин все еще блуждает в крови. Науэль вставил кассету в проигрыватель.

– Обожаю Мэдд, – сказала Джевел.

– Обожаешь? – Науэль мгновенно оживился и оглянулся на Джевел. – Ты ее слушаешь?

– Я? Конечно! Она здоровская! Мне нравится, как она говорит в «Белом жаре»: «Руки на стену!»

– Она не старовата для тебя?

– Она не стареет.

Науэль мгновенно оживился.

– А кого ты еще любишь?

– Ирис, – Джевел не могла выбрать ответа лучше.

И понеслось. Они начали болтать, перебивая друг друга и жонглируя именами – порой десятком одновременно. «Это был классный тур, особенно когда она взлетела под потолок на веревках, продолжая петь»; «Альбомчик для дешевой кафешки. Она пыталась спасти свою популярность танцами вокруг шеста, но тут не поможет и полноценное порно»; «Он был Король. Когда я узнал, что он умер, я просто не мог перестать рыдать»; «Да, Король. Я даже в шесть лет вшибала, как он крут».

Жужжание и гул. Я зажала уши. Что типично для подростков, заклятая парочка подружилась, обнаружив, что они любят и ненавидят одинаковую музыку. В сущности, это совсем неудивительно, что, когда Науэль наконец-то нашел человека, разделяющего его музыкальные вкусы, им оказалась эмоционально неуравновешенная тринадцатилетняя девочка.

Ночью они пили пиво и прыгали на пустынной парковке, громко подпевая включенной на полную громкость музыке с аудиокассет Науэля. Утром оба были свежы, как только что сорванные салатные листья, а у меня набрякли мешки под глазами и болела голова. Днем мы купили Джевел билет на автобус. Она возвращалась к матери.

– Круто, что я вас встретила. Пижончик, ты оказался ничего себе, хотя я не завидую твоей подружке.

– Она мне не подружка.

– Анна, ты не бери в голову, что я назвала его педофилом. На самом деле он смотрит только на тебя. Едва ты отвернешься, так и пялится.

– Ты слишком много болтаешь, – прервал ее Науэль и развернул веером колоду. – Достань карту.

Джевел послушалась.

– «Лунатик», – объявил результат Науэль. – Странно. Должно быть, это про то, что ты прешь вперед, забыв включить мозг.

Джевел расцеловала меня, обняла Науэля прежде, чем он успел ее отпихнуть, и уехала.

– Как ты думаешь, она вернется домой? – спросила я. – Наверное, нам все-таки стоило довезти ее.

– Если захочет – вернется. Если не захочет, удерет в любом случае, повезем ее мы или автобус. Я не сказал тебе раньше, потому что было немного не до того, но, когда в меня зашвырнули креслом и жизнь пронеслась перед глазами, среди прочего я вспомнил, где прочел ту фразу.

– Это хорошая новость?

– Кто знает.

Мы выпили по стакану сладкой воды из автомата.

– Знаешь, как будто бы даже не хватает девчонки, – призналась я со вздохом.

– Мне тоже.

– Правда? – поразилась я.

Науэль допил воду и бросил стаканчик мимо урны.

– Угу. Как глаза в жопе.

11. Кровь и пятновыводитель

I may be bad

But I'm perfectly good at it.

Rihanna, “S&M”

Книга называлась «Птичья комната», и автор ее был ровеннцем, что, учитывая ровеннский «хвост» Волка, укрепило нас в мысли, что мы движемся в правильном направлении. Мы потратили много времени и сил, разыскивая ее, прежде чем сдались и позвонили Дьобулусу. Посылку доставили уже на следующий день – поразительно быстро, но Науэль все равно успел весь издергаться в ожидании.

– То ли они такие дураки, то ли мы такие умные, но это затишье давит на нервы.

Я не считала, что активность со стороны преследователей пошла бы на пользу нашим нервам, но промолчала, разворачивая пакет. Внутри оказались две версии книги – в переводе и на оригинальном языке. Раскрыв оригинал, я взглянула на округлые непонятные ровеннские буковки.

– Когда ты мог прочесть ее?

– На первом курсе. Она была в списке обязательной литературы.

– Ты учился?

– Учусь, на журналиста, в Закатоннском Университете. Это в Ровенне.

– Вот как, – мне припомнился учебник «Основы журналистики», увиденный в его комнате. – Я догадывалась. И как тебе удается проживать в двух странах одновременно?

– Я обучаюсь заочно. В Ровенну приезжаю только на время сессии.

– Как мило, что ты все-таки решил поведать причину своих периодических отлучек. Но ничего, зато я вдоволь надышалась свежим воздухом, пока ждала тебя зазря у фонарного столба. Вот только я тревожилась, что ты ушел в загул или вроде того.

Науэль сердито посмотрел на меня.

– Наверное, мне нужно чаще носить очки. Сойду за умного. А то стоит мне отлучиться, все сразу думают, что я у дилера.

– Хм. А у тебя там все нормально, в университете?

– Да, пока я не заявляюсь в аудиторию в латексной юбке. Впрочем, даже если бы. Этим ровеннцам все фиолетово. Ладно, займемся книгой, – Науэль быстро просмотрел роанский экземпляр. – Думаю, переводное издание можно сразу отбросить. Если цитата была оставлена как некое послание, то обращено оно от ровеннца к ровеннцу – в Ровенне «Птичья комната» считается классическим романом, известным большинству, а в Роане едва ли издавалась более раза.

– Но цитата была на роанском, – возразила я.

Науэль ткнул пальцем в книгу.

– Как ты видишь, здесь это предложение сформулировано несколько иначе. Полагаю, автор сообщения самостоятельно перевел цитату – ведь обращение на ровеннском могло привлечь внимание преследователей, – Науэль достал свою записную книжку и раскрыл ее на странице с цитатой и выставленными в два ряда цифрами. – Думаю, единственное предназначение цитаты – обратить внимание на конкретную книгу. А что будем делать с циферками?

Я взглянула на числа.

– Может, здесь перечислены номера страниц. Или строчек.

– Количество страниц и строчек зависит от размера шрифта в конкретном издании, так что такой шифр был бы слишком ненадежен. Более вероятно, что цифры указывают на номера глав, порядок букв или слов. Поехали.

Мы долго компоновали цифры по-всякому, и каждый раз получалась какая-то ерунда. В итоге мы расположили два числовых ряда друг над другом и решили, что верхняя цифра будет отвечать за номер главы, а нижняя – за порядковый номер буквы от начала главы. Буква за буквой мы расшифровали послание, которое для меня все равно оставалось той еще шифровкой, поскольку по-ровеннски я не знала ни слова.

– «Под крылом», – перевел Науэль. – Или – смотря где разделить слово надвое – «подними свинью». Как ты думаешь, что этот псих имел в виду?

– Почему псих?

– Здоровые по психиатрам не ходят.

– А, ну да. Первый вариант кажется симпатичнее.

– На что фраза «под крылом» может указывать?

– На место встречи.

– Ага, будет он полгода стоять и ждать. Скорее уж имеется в виду тайник.

– Памятник?

– Уже лучше. Идем в библиотеку.

– Зачем?

– Не спрашивай, я сам в шоке, что решил туда заглянуть.

Мы просмотрели пару десятков альбомов. К счастью, крылатых памятников в нашей стране обнаружилось всего три, причем в городах, расположенных относительно близко.

Науэль решил, что мы засветили машину достаточно, и добыл новую («Из библиотеки на угон – стремительная деградация», – прокомментировал он). Утомленная совесть меня уже не мучила, хотя я оставила в силе требование брать только машины с наклейкой страховой компании.

Как всегда везучие, с двумя городами мы прокололись, зато, страшно усталые, сделали себе поблажку и переночевали в гостинице. Горячая ванна была блаженством, а на мягкой постели я отрубилась сразу, как опустила голову на подушку. Только и успела подумать о лежащем рядом Науэле (номера с раздельными кроватями не нашлось): «Мы стали прямо как странная супружеская пара».

Последнюю статую окружал ореол радужных надежд, хотя выглядела она не очень: нагромождение фигур, застывших в вымученных позах, и все это с крыльями в придачу. Постамент украшала надпись: «Вместе мы сила!», что было достаточно неуместно в стране, помешанной на индивидуализме. Науэль заявил, что это выглядит как куча мусора, пытающаяся взлететь. Под крылом кто-то пробил большую дыру, но когда Науэль в ней пошарил, лицо у него разочарованно вытянулось.

– Ничего нет.

Я решала, не впасть ли мне в отчаяние, когда Науэль, уныло топчущийся возле памятника, обратил внимание, что один из камней под ногами (статуя стояла на мощеной площади) шатается. Присев, он положил ладонь на камень и посмотрел вверх – прямо над ним распростерлось чугунное крыло.

– Есть, – вытащив камень, он извлек капсулу от шоколадного яйца, раскрыл ее и прочел обнаруженную внутри записку. – Неужели наши молитвы были услышаны. Это адрес. Едем в Ейль.

– Только едой закупимся.

Конечно, не стоило ожидать, что мы найдем загадочного Волка на месте, и в глубине души я жалела, что мы так задержались в доме Дьобулуса. Но хотя бы мы можем рассчитывать на следующую подсказку. Зачем Волк оставлял их? Кого он вел по следу? Вероятно, это непросто – отчаянно удирая от одних, оставлять путеводные крошки, чтобы кто-то другой смог тебя найти.

Пока ставшая нашей машина ползла по узким улочкам Ейля, я таскала из бумажного пакета остывшие жирные ломтики жареной во фритюре картошки и думала о том, что каждый новый сдвиг в нашем расследовании бодрит. Но что мы будем делать, если однажды порвутся все нити? Будь мы нормальными людьми, мы бы уже наслаждались солнцем в стране потеплее и подальше, но Науэль не отступится от расследования. И, пожалуй, я тоже.

Науэль остановил машину возле частного дома на окраине. Одноэтажный, из белого кирпича, дом ничем не отличался бы от других домов на этой улице, если бы не табличка: «Продается». Звонок не работал, пришлось постучать. Нам долго не открывали, хотя я чувствовала, как нас рассматривают в глазок. Наконец дверь приотворилась на ширину цепочки. На нас, теперь в открытую, уставился водянисто-голубой глаз.

– Чего надо?

– Мы дом посмотреть.

Звякнула цепочка, и дверь распахнулась, явив грузную, неопрятную женщину, чья внешность усугублялась отвратным розовым халатом с коричневыми цветами.

– Смотрите, коли пришли, – разрешила она, не сводя с нас тяжелого недоверчивого взгляда, словно гороскоп на сегодня предсказал ей смерть от рук двух незнакомцев.

С минуту Науэль походил по дому, вяло изображая интерес. На фоне убогого интерьера он смотрелся как журавль в курятнике.

– Стены тонковаты.

– Стены как стены.

– И окна бы пошире.

– Какие есть, – тетке явно хотелось послать Науэля подальше, но желание отделаться от дома было еще сильнее. Ее взгляд стал внимательным, острым: она оценивала Науэля – с точки зрения финансовой, а не физической привлекательности. Одетый в хорошо пошитое черное пальто, серебристо-серый свитер и темные джинсы, Науэль действительно выглядел весьма пристойно. Очки в дорогой оправе только добавляли солидности.

– Вы для себя? – подозрительно осведомилась хозяйка, придя к выводу, что для этой хибары Науэль чересчур роскошен.

– Что вы, я в халупах не живу, – ответил человек, который уже наловчился спать в машине и мыть голову над раковиной в туалетах при забегаловках. – Я сдаю дома в аренду. У меня их порядка тридцати в собственности.

– О, – хозяйка была впечатлена и наверняка накинула к цене еще десяток-другой тысяч.

Науэль изобразил нечто вроде презрительной задумчивости.

– Впрочем, сомневаюсь, что этот дом будет привлекателен для клиентов. Он требует больших вложений.

Тетка немедленно сбавила цену и засуетилась:

– Что вы, что вы! Моя сестра, которая жила здесь раньше, сдавала комнату жильцам – вот эту, – тетка растворила дверь. – У нее всегда кто-нибудь жил. Там уютно, сами можете видеть.

Ну, на контрасте с нашей колымагой, там действительно было вполне уютно, если только вас не смущают старые обои и запах затхлости. Науэль пробежался цепким взглядом. Я уже научилась понимать ход его мыслей: на полке стеллажа разрозненные журналы – на самую разную тематику, от автомобилей до эротики, значит, оставили жильцы. Верхний журнал, как и все поверхности в комнате, покрыт слоем пыли, а если учесть, что при отсутствии телевизора люди читают все, вплоть до надписей на этикетке туалетной бумаги, то можно предположить, что комната пустует давно.

– Я навел справки. Здесь уже несколько недель никто не живет.

Тетка вдруг замялась.

– Сестра моя умерла. Дом оставила мне. Живу в другом городе, дело продолжать нет возможности.

Науэль вышел в коридор. Остановился возле низенького столика, задумчиво повертел в руках одну из громоздящихся на нем безделушек. Затем воткнулся взглядом в маленький, наполовину упакованный чемоданчик, видневшийся в дверном проеме соседней комнаты. Я почти слышала его рассуждения: «Если ты привезла с собой так мало вещей, едва ли ты задержалась здесь достаточно долго, чтобы поддаться соблазну устроить генеральную уборку. А между тем пылища только в гостевой».

– А я вот слышал, что сестра ваша умерла на днях, а комната простаивает гораздо дольше. Наверняка, была какая-то история, так что выкладывайте.

– Да не было никакой истории.

Науэль нахмурился.

– Вы не договариваете. Что ж, тогда я вынужден отказаться от покупки. Мне не нужен дом с дурной славой.

Рыбка уплывала, и тетка решила, что хуже уже не будет.

– Ничего такого особенного. Просто сестрица взяла не того. Говорил он странно, она мне рассказывала по телефону. Смешно так коверкал слова…

– Акцент?

– Да, ахцент, ахцент. Сидел весь день в комнате, как филин в дупле, выходил только ночью.

– Сестра ваша еще что-нибудь о нем рассказывала?

– Чего ей про него болтать, на жениха не тянул. Разве что сказала, что он ее пугал: разговаривал сам с собой, да еще на незнакомом языке. Плакал ночью. Чокнутый.

– Сколько он здесь прожил?

– Весь ноябрь почти.

– Он был молодой?

– Не очень, скорее даже старый.

– Ладно. Что дальше?

– Он попросил ее купить билет на автобус. Сказал, деньги вернет. Ее это раздражало – то одно ему, то другое принеси, сам носа из дома не высунет. Она ему не служанка. Но за билетом пошла. А потом этот тип вдруг пропадает. Не заплатил ей за два дня, паразит.

– Что-нибудь оставил после себя?

– Да уж, паршивец, оставил. Он как сбежал, ее прямо накрыло жутью. Она видела передачу по телевизору, про дом, где все умирали. Там потом большущую лужу ртути под кроватью нашли. Вот она и решила диван отодвинуть, проверить. И увидела, что этот псих всю стенку исчеркал.

– Что же там было? – Науэль так старательно скрывал свое нетерпение, что выглядел даже сонным.

– Да написал что-то – она не поняла, не по-нашему оно было. Рассердилась и оборвала все. Вдруг еще проклятие какое.

Науэль выстоял под этим ударом, только прикрыл глаза в сильнейшем раздражении.

– Ваша сестра проводила слишком много времени у экрана. Как она погибла, можно узнать?

– Молнией убило. Была страшная гроза, и ветер сбил телевизионную антенну. А моей сестре ну очень хотелось досмотреть любимую викторину. Полезла она на крышу – антенну поправить. Тут ее и шарахнуло. Вся обуглилась, бедняжка.

– Я ожидал чего-то подобного. Так что дальше с тем типом? Уверен, на том, что он свалил, все не закончилось.

Тетка явно питала надежды, что больше вопросов не будет, и заметно приуныла.

– Как он смылся, заявились к сестре какие-то мужики, стали кричать, трясти ее. Все спрашивали, куда жилец делся. А что она могла знать? Она тогда так напугалась, что после никого в свой дом на житье не впускала. Жива осталась, и ладно. Не надо никаких денег. Но это были его враги, того типа. Рожи смуглые, не нашенские. С чего бы им теперь сюда возвращаться, да-а? – ее долгое «да» прозвучало как попытка успокоить себя.

Науэль изобразил встревоженное лицо.

– Мне нужна фамилия.

– Нету у меня их фамилий.

– Фамилия жильца. Она делала копии его документов при оформлении регистрации?

– Да, как положено. Но копий не осталось. Те чернявые забрали их с собой.

– Может, сестра упоминала, как его звали? Вспоминайте, – надавил Науэль.

Тетка повесила нос. Она уже не сомневалась, что дом повис на ней мертвым грузом. Наверняка сейчас подсчитывала в уме, сколько у нее за год набежит за коммунальное обслуживание.

– С чего мне было запоминать. Звериное какое-то имечко…

– Волк? – предположил Науэль.

– Нет, не Волк, – удивилась тетка и плотнее запахнулась в свой жуткий халат.

– Где ваша сестра хранила бумаги? Вдруг все-таки удастся найти какие-нибудь сведения о постояльце. Я не хочу покупать кота в мешке. Что, если он торговец наркотиками? Или сутенер? Я должен думать о своей репутации.

Резкость Науэля произвела на тетку сильное впечатление, и она поспешила отвести нас в спальню, к большому кривобокому комоду.

– Вот здесь ее счета и прочее.

Науэль заглянул в верхний ящик.

– Какой завал. Помогите мне.

Покопавшись в ящике, хозяйка вытащила потрепанную синюю тетрадку. Внутри оказались фамилии и цифры – видимо, предыдущая владелица дома не отличалась хорошей памятью и записывала, кто из жильцов ей сколько должен.

– Вот он! Последний! – розовая тетка ткнула пальцем. – Бареко его фамилия.

Науэль просветлел лицом.

– Бареко. Хм. Мне нужно созвониться со знакомым офицером полиции, пусть пробьет его по базе. Сделаю звонок из гостевой, – Науэль ухватил меня за локоть и потащил за собой в коридор.

Втолкнув меня в комнату для жильцов, он шагнул следом и решительно захлопнул дверь.

– «Бьерек» – это «заяц» по-ровенски, что созвучно имени Бареко. Либо это просто совпадение… либо наш Волк решил в целях конспирации приотвориться зайцем. Ищем, – шепнул он мне.

Комната отчаянно нуждалась во влажной уборке, и я сразу закашлялась от пыли. Обои на той части стены, что скрывалась диваном, действительно были оборваны, что Науэль прокомментировал ядреной бранью, после поторопив меня:

– Шустро-шустро, сейчас она сообразит.

Он нагнулся и запустил руку под шкаф. Как раз в эту секунду розовая тетка толкнула дверь и уставилась на задницу Науэля так, будто в комнате неожиданно образовалась громадная зеленая черепаха, жующая сигареты.

– Как вы позвоните, если здесь нет телефона…

Науэль резко выпрямился и патетически воздел руки к небу:

– Ртуть под шкафом! Как вы могли допустить такое! Теперь я почти мертв!

Схватив меня за руку и ни на мгновение не переставая возмущаться, он широким, уверенным шагом вышел из дома.

В машине он сунул в рот жвачку и сразу надул громадный пузырь.

– Итак, нам удалось узнать, на какое имя оформлены его поддельные документы.

– Они точно поддельные?

– Может, он и псих, но на дурака вроде не похож. Жаль, из-за истеричной телевизороголовой бабы нам теперь никогда не узнать содержание его послания. Зато я нашел вот это, – он протянул мне плоский значок, покрытый синей эмалью и украшенный тремя выпуклыми золотистыми шариками. От шарика к шарику тянулись тоненькие ниточки.

– Это молекула на нем? Как значок может помочь нам?

– Молекула. Еще как может.

С полными карманами монет Науэль вышел к телефонной будке и минут десять лопотал по-ровеннски. Когда Науэль говорил так быстро, в его речи отчетливо проступал резкий роанский акцент. Вернувшись, Науэль ничего не стал объяснять мне, и я надула губы, чувствуя себя уязвленной. Науэль сосредоточился на вождении. Это был час пик, и узкие улочки наводнили машины. Полторы минуты вялого движения и очередная остановка на светофоре, повторить сто раз – это определенно не помогало мне успокоиться. Я продержалась минут двадцать, а потом мое раздражение хлынуло в другом направлении.

– Опять проведем ночь в дороге? Мне надоело. У меня все болит.

– Ничего, потерпишь, – Науэль моментально подстроился под мой тон.

– У меня клаустрофобия начинается от жизни в машине.

– В гробу еще теснее.

– Ночи холодают. Мне нужно одеяло.

– А кровать с балдахином тебе не нужна?

– Она сюда не влезет, так что пока только одеяло. Но сейчас же.

– Аннаделла, кто тебя укусил?

– Мне надоело каждую ночь околевать от холода, сворачиваясь в комок под пальто!

– Где мы будем на ночь глядя искать одеяло?

– Еще не так поздно. Просто заскочим в какой-нибудь торговый центр.

– Мы не можем тратить время. Нам надо выбираться из города. У меня тревожное предчувствие.

– У тебя паранойя уже недели две. А по факту так ничего и не произошло! Хватит!

– С каких это пор я потакаю твоим капризам? – проворчал Науэль, но все-таки повез меня в торговый центр.

Как выяснилось позже, мне стоило прислушаться к его предчувствиям.

В торговом центре было просторно, светло и уютно, и мое раздражение начало таять, особенно после того, как мы приобрели для меня хорошее, большое одеяло, способное сделать промозглые ночи почти приятными. Науэль вроде бы тоже успокоился, так что мы молча прогуливались, рассматривая витрины, ничем не выделяясь на фоне праздно шатающейся публики – словно и мы нормальные люди, как будто и у нас нормальная жизнь. Но именно в такие спокойные моменты я понимала, как устала от ситуации, в которую мы попали. Ожидание беды растягивало мои нервы, и с каждым днем они становились все тоньше.

А потом Науэль объявил:

– За нами следят. Двое.

Я инстинктивно обернулась, и Науэль зашипел на меня:

– Не оглядывайся!

– Я не заметила никого подозрительного.

– Ты никогда не отличалась наблюдательностью.

– Там нет кшаанцев.

– Да, они не кшаанцы. Но уже двадцать минут они неотступно преследуют нас.

– Я… – меня вдруг затрясло. – Кажется, я сейчас закричу.

– Успокойся.

– Легко сказать.

– Чтобы тебя отвлечь, я расскажу тебе историю про одну мою подругу. Она решила обогатиться, начав сниматься в порнофильмах. Дура – такие деньги как наебываешь, так и проебываешь. Итак, на этапе, когда миллионы были ей еще только обещаны, нашла она докторишку, согласного залить ей буфера по дешевке. Получила она такие сиськи, что на каждую можно положить спать кошку или даже две…

Мне казалось, что голос Науэля звучит слишком громко. Подавляя желание повернуться на тех, кто идет за нами, я попыталась сосредоточиться на реакции встречных, улавливающих фрагменты интригующей истории Науэля.

– Однажды едет она довольная в своей машине, упираясь в руль буферами, и тут ей прямо в улыбку въезжает грузовик. И ей, и парню в грузовике в последний момент удалось притормозить, так что столкновение само по себе не стало бы смертельным. Однако от удара ее имплантаты лопнули, и жидкость из них растеклась внутри. Она умерла от токсического шока еще до приезда скорой. По причине популярности темы сисек ее дело взяли в оборот, и скоро повязали того докторишку. На суде он признался, что накачивал все устанавливаемые им имплантаты какой-то токсичной дрянью, но убивать никого не собирался, просто надеялся, что, медленно просачиваясь в организм, начинка «немного подпортит жизнь этим потаскухам». Когда-то он надул воздушные шары собственной жене, а потом узнал, что она поделилась праздником с парой-другой мужских журналов и кое с кем лично. Он выгнал ее вон и с тех пор немного надломился.

– Науэль, если ты думаешь, что жуткая история про преступление и смерть может поднять мне настроение, ты сильно ошибаешься.

– Зря ты так. Подобные истории заставляют задуматься. Нас всего лишь преследуют какие-то отморозки, а она сидела в машине и несколько минут наблюдала, как ее сиськи сдуваются, причем, скорее всего, неравномерно. Кому хуже?

– Науэль, – возмутилась я и вдруг осознала, что истерика действительно отступила. – Что нам делать?

– Едва ли они встретили нас здесь случайно. Вероятно, они ожидали, что мы посетим тот дом, и караулили поблизости, а затем последовали за нами. Значит, наша машина засвечена, и возвращаться в нее нельзя.

– Не набросятся же они на нас при таком скоплении народа.

– Зачем же, достаточно просто следовать за нами, дожидаясь лучшего момента. Стоит выехать за город, и пожалуйста – темно, свидетелей нет. Хотя едва ли они собираются сразу убить нас. Сначала попытают насчет информации о Волке. Слушай, если они все равно за нами следуют, может, предложить им понести наше одеяло? Не люблю, когда у меня что-то в руках болтается.

– Поражает твоя способность острить даже в такой ситуации.

– Мой богатый жизненный опыт подсказывает, что сидеть на полу и плакать гораздо хуже.

– Что же нам делать? Мы не можем блуждать здесь до бесконечности.

– Спасибо за свежую мысль. Придется придумать что-то другое. Сортир мог бы помочь, но в торговых центрах туалеты всегда без окон. Если только в канализационную трубу просочиться.

– Тогда уж лучше устроить побег через систему вентиляции. Как в кино.

– Ага. И специально для этих фильмов строят систему вентиляции, где можно на паровозе проехаться, тогда как в реальности туда едва ли пролезет кролик.

– Еще можно переодеться, я в мальчика, ты в девочку, и нас никто не узнает.

– Действительно. Грудастый мальчик и девочка моего роста привлекут намного меньше внимания.

Я нервно хихикнула. Мы вышли к «Тележке» – громадному магазину самообслуживания, где полки, загруженные продуктами и всякими бытовыми мелочами, высились до самого потолка, как будто само собой разумелось, что все покупатели находятся в отличной физической форме и способны, если что, высоко подпрыгнуть и подтянуться.

– Это сетевой магазин. Я когда-то работала в таком. Все магазины устроены примерно одинаково. Есть складское помещение и дополнительный выход для приема товара.

– А еще там толпы людей с их громадными тележками.

– Идем, – решили мы одновременно и убыстрили шаг.

Покупателей было меньше, чем хотелось бы нам и руководству магазина, но нам удалось затеряться в лабиринте металлических стеллажей. Я поглядывала на людей, складывающих яблоки в пакеты или читающих состав замороженной запеканки, и страшно им завидовала. Впрочем, Науэль тоже мог позволить себе расслабиться и подумать о мелочах, судя по тому, как он помедлил в отделе игрушек, разглядывая кукол и плюшевых мишек.

– Ненавижу пластиковых младенцев. Мне нравятся только куклы с сиськами.

– Потом расскажешь своему психотерапевту.

– Мой психотерапевт больше не желает слушать об этом.

– Не время для обсуждения твоих проблем с психотерапевтом, Науэль! Пошли!

Оторвавшись от преследователей, мы вышли к покрытой серебристой жестью двери складского помещения. На двери подмигивал красной лампочкой кодовый замок.

– Ой. Про это я как-то забыла.

Науэль прошелся задумчивым взглядом по полкам и взял пачку масла. Размазав масло по кнопкам, он утянул меня за стеллаж. Подошедший сотрудник в синей форме что-то буркнул в адрес неряшливых коллег, вытер руку о штанину и скрылся за дверью. Науэль подошел к двери и ввел код. Сработало с первой попытки.

– Твои уловки меня поражают. Понятно, что на жирных кнопках остались отпечатки, но как ты определил, в каком порядке нужно нажимать?

– Первый отпечаток всегда самый четкий, хорошо видны папиллярные узоры. Последний – смазан, но крупнее промежуточных, поскольку по неясной мне причине люди жмут на первую и последнюю кнопки с большим усилием. Цифр четыре, первую и последнюю знаем, значит, возможных вариантов всего два. И мне повезло сразу.

На складе суетились работники, сопровождая каждое свое действие потоками брани, но тусклый свет и груды коробок позволяли нам оставаться незамеченными. Вдохнув затхлый воздух, я вспомнила дни, когда пробивала чеки на кассе и целыми днями жалела, что даже не попыталась поступить в университет. Мои сожаления иссякли, когда я узнала, что у половины наших кассирш и трети уборщиц высшее образование.

В конце пути, полного перебежек, приседаний за коробками и заговорщицких взглядов, нас ожидал шок. Массивные двери были распахнуты настежь, но кто-то очень умный догадался выгрузить громадный блок, состоящий из связанных меж собой коробок, прямо в проеме. Мы могли ощущать запах и прохладу свободы, но мы не могли протиснуться наружу. Едва мы успели пригорюниться о сложностях жизни этой, как послышались шаги, и мы поспешили спрятаться.

Появившиеся рабочие в оранжевых комбинезонах уселись на ящики и завели долгую беседу, смысл которой был в том, что сигареты дорожают, а работать надоело. Мы с Науэлем уныло сидели в метре от них и ждали, когда они перейдут от слов к действиям. Я была уже на грани нервного срыва, когда один из рабочих таки вспомнил:

– Эта груда сама себя не разберет.

Зашуршало и зашумело. Туго натянутые веревки, когда их перерезали, издавали звук лопающихся струн. Что-то в одной из коробок зазвенело, когда ее грубо опустили на пол. Все это было как музыка для наших ушей. Мы наслаждались сонатой чужого труда с час, но закончилась она крайне неприятными нотами – низким грохотом захлопнувшихся дверей, перекрывших путь на выход, и скрежетом запираемого замка. А потом настала тишина. Пугающая тишина. Свет погас, оставив нас в кромешной темноте.

– Что произошло? – прошептала я.

– Не знаю. Еще слишком рано, чтобы они все ушли. Девять часов. В Льеде торговые центры не закрываются раньше одиннадцати вечера.

– Это в Льеде, – протянула я.

– Блядь. Мы затупили, – простонал Науэль. – Такого я не ожидал.

– Что будем делать?

– Попытаемся пробраться обратно в торговый зал. Тихо, – Науэль с силой сжал мою руку: шаги.

Мне хотелось бы думать, что это один из рабочих, но я знала, что нет. Человек ступал крадучись. Неподалеку от нас вспыхнул фонарик.

– Надо выбираться, – прошептал Науэль, натягивая капюшон на свои светлые волосы.

Играть в прятки с преследователями было страшнее, чем с рабочими. Меня снова начало трясти. От страха я почти не дышала, и это грозило смениться шумной одышкой. Пару раз желтый пучок света скользнул совсем рядом, я едва успела отодвинуться. Вдруг, к своей радости, я заметила внизу тонкую бледно-голубую полоску – это свет из торгового зала просачивался в щель под дверью. Выход! Я дернула Науэля за рукав и вдруг – не знаю, физически или интуитивно – почувствовала тепло на затылке. По поверхности двери заметался круг света. Мы услышали восклицания и топот и, тоже не стесняясь, загрохотали в торговый зал.

Громадное помещение освещал призрачный бледно-синий свет. Мы предпочли бы темноту, что осталась на складе. Я бежала, низко пригнув голову, и бешеный стук моего сердца, казалось, везде мог меня выдать. Длинноногий Науэль все время тянул меня за руку, и я едва не падала, но как-то умудрялась поспевать за ним.

Большие стеклянные двери на выходе из магазина в здание торгового центра были, разумеется, закрыты, и я бешено заозиралась, отыскивая, чем бы их разбить. Науэль мотнул головой – не получится. Конечно, стекло было толстым и прочным, и жалкие пластиковые стульчики кассирш едва ли нам помогут. Я сложила пальцы в подобие пистолета: «Попробуй выстрелить в стекло». Науэль постучал по ушам кончиками пальцев: «Нас услышат. Они будут здесь в секунду». Показав в глубь торгового зала, он тряхнул кистью руки, на секунду прижал ладони к ушам и состроил зверскую гримасу, почти беззвучно шевеля губами: «Они тоже не будут стрелять. Им не нужна полиция. И не забывай об охранниках». Я замахала руками: «А что нам тогда делать?» Науэль пожал плечами: «Драться, конечно».

В посудном отделе он дал мне нож и прошептал на ухо:

– Держи, хотя не знаю, что должно произойти, чтобы ты решилась кого-то полоснуть. Скорее в отдел консервов.

В отделе консервов нас уже ждали. Реакция Науэля была лучше, и враг рухнул, сраженный банкой кукурузы («спелая, сладкая, вы ее не забудете» – если только после удара у вас не разовьется амнезия). К сожалению, рухнул он прямо на пирамиду из банок за ним, и жестянки громко замолотили о плиточный пол. Мы помчались прочь.

Следующий преследователь мелькнул за стеллажом, заставленным пакетами с мукой, сахаром и прочими сыпучестями. Мы с Науэлем затаились. А затем я, к своему ужасу, поняла, что с противоположной стороны из-за пакетиков с ванилью и корицей на меня смотрят чьи-то глаза. Теплого карего оттенка, они вовсе не казались злыми или хищными, и на секунду я усомнилась, что этот человек действительно способен напасть на нас. Только рефлексы помогли мне вовремя отпрыгнуть от устремившейся к моему лицу длинной руки. А потом видимо они же заставили меня броситься вперед и всем телом врезаться в стеллаж. Науэль подхватил мою мысль и со второй, общей попытки стеллаж все-таки рухнул, погребая кареглазого под собой. Он забарахтался, но поднять стеллаж ему было не по силам, и Науэль пробормотал себе под нос:

– Второй готов.

Тем не менее мы отчетливо услышали чьи-то шаги поблизости. Третий.

– Науэль! – завопила я, выбрасывая руку вперед, и он инстинктивно присел, что спасло его от полноценного удара – деревянный ящик лишь слегка скользнул по его макушке, пролетая над ней, и грохнулся об пол, рассыпая вилки и ложки.

Неизвестно, что в выражении лица Науэля так напугало парня, бросившего ящик, но только он развернулся и помчался прочь. Науэль немедленно бросился за ним, как охотничья собака, преследующая кролика. Гонка продолжалась недолго, когда преследуемый преследователь рухнул, словно споткнувшись о невидимую веревку. Прямо на него грохнулся Науэль, и они сцепились в хаотично шевелящееся нечто.

Я бежала последней и даже успела заподозрить, что что-то здесь не то, но в следующий момент уже сама полетела на пол. Рядом со мной валялась большая яркая бутылка то ли шампуня, то ли геля для душа, из которой продолжала сочиться перламутрово-белая жидкость. Коленки и ладони отчаянно жгло от удара о плиточный пол. Науэль и наш противник мутузили друг дружку на тревожаще малом расстоянии от меня, что наводило на мысль, что скоро и мне достанется. Я предприняла несколько попыток встать, но сразу падала обратно. Науэль и преследователь испытывали те же сложности. Я отчужденно подумала, что все это смотрелось бы забавно, если бы поражение Науэля не ставило наши жизни под угрозу.

На четвереньках, скользя по жиже, я суетливо поползла к стеллажу и все-таки смогла подняться, цепляясь за полки. Нужно помочь, срочно. Что взять? Зубная паста – не то, туалетная бумага – не то, ватные шарики – разумеется, не то. Зубные щетки – о нет, только не холодное оружие! Я схватила какой-то баллончик, решительно развернулась и от души обрызгала нависающего над Науэлем злодея. Тот завопил, зажмуривая глаза от боли, и Науэль, стряхнув его с себя, нанес несколько сильных оглушающих ударов.

Я увидела в глазах Науэля слезы умиления и замерла с баллончиком в руках, готовая к пылкому выражению благодарности, но вместо тысячи похвал Науэль выдал поток ругательств.

– Тсс! – оборвала его я.

Но в зале было тихо. Вражеский отряд разбит.

– А-а, что за хрень?! Глаза так и ест.

Я посмотрела на баллончик.

– Освежитель воздуха.

– Из-за тебя этот урод чуть меня не завалил!

– Да это он побеждал, а я тебе помогла!

– Канешшна, так он меня и победит.

– Хотя бы сказал: «Ты такая хозяйственная, Анна», – обиделась я.

Науэль фыркнул, задумчиво рассматривая поверженного оппонента.

– Какой он милый, когда в отрубе. Пахнет морской свежестью. Полиция впадет в умиление. И в эту лужу, почти наверняка.

– Мы наделали шума и наверняка привлекли внимание охраны. В любой момент они могут оказаться здесь.

– Не дрейфь. О, мой любимый крем для лица, – Науэль сгреб в карман пару баночек. – Вот только почему с ароматом роз? Ненавижу розы. Почему они не выпускают такой крем для мужчин, без всяких роз? Они сделали бы миллионы на этом.

– Причем все – на одном тебе.

– Тебе ничего не надо?

– Я не тырю в магазинах! – возмутилась я.

– Я тоже не тырю в магазинах, – Науэль похлопал себя по карманам. – Видишь, мы все можем так говорить, это ничего не значит.

– Надо выбираться отсюда, – нервно напомнила я и быстрым шагом направилась к выходу.

Тут-то меня и схватили.

– Попалась, – голос был чистый, спокойный, пальцы, стиснувшие мои плечи, тоже полны уверенности.

Он так внезапно возник из-за стеллажа, что я даже не попыталась вырваться. Я впала в шок. Серые, с примесью зеленого, глаза не выражали и тени миролюбия. Рывком притянув к себе, незнакомец развернул меня и плотно обхватил рукой – моя спина вдавлена в его грудь. Я почувствовала холод: сначала холодок страха в области сердца, затем холод дула на виске. В паре метров от меня стоял напряженный Науэль, с полными карманами розовых баночек, и сжимал пистолет обеими руками.

– Я смотрю, сегодня, вместо шоколадок, нам подали сливочные вафли. Но вкус все тот же – дерьмовый, – выдавил он. – Ты как к ним прибился – из чистого альтруизма или финансовых соображений?

– На чистом альтруизме работают только бляди и тупицы.

– Так кто ты из них?

– Избавь меня от своего остроумия, Вилеко, – рука, обручем стискивающая мою грудь, поднялась выше – чтобы сделать мне еще хуже. Ощущение пальцев, больно обхвативших шею, было по-настоящему ужасным.

– А я и не напрашивался на общение, – пожал плечами Науэль, не опуская пистолет. – Я как бы могу тебя прикончить, ты в курсе? Более того, после того, как ты приставил к ее голове эту штуку, я не могу тебя не прикончить.

Голос Науэля вдруг начал зиять, как рвущаяся марля. Свет потускнел. Сквозь сумерки я увидела, как стеллажи тянутся к самому потолку, сгибаясь в подобие купола и образуя темный тоннель. Кажется, я в полуобморочном состоянии.

– Ну да, конечно, можешь. А я могу прострелить ей башку. Не лучше ли нам договориться по-хорошему и вместе с твоей девочкой отправиться в гости? Печеньки и беседы, такое все.

– Пытки и беседы, такое все.

– Вас просто хотят кое о чем расспросить. Больно не будет.

– Последнюю фразу я слышал так часто, что, боюсь, потерял в нее веру.

– Придется поверить, – мое горло сжали еще сильнее, как бы я ни царапала жесткие пальцы, и темнота уплотнилась. В охватившем меня страхе удушья был только один плюс – он отвлекал меня от ужасного осознания, что в любой момент в мой череп может ворваться пуля. – Какой у тебя выбор?

– Стреляя в нее, ты дашь мне секунду, достаточную, чтобы я успел пристрелить тебя. Таким образом, я останусь в живых. На одного больше, чем если мы примем твое приглашение. Ну или ты можешь сразу выстрелить в меня, но не факт, что тебе удастся опередить мой выстрел. Я сижу на стимуляторах, приятель, подумай, у кого из нас шестеренки быстрее крутятся.

– Станешь ли ты палить, рискуя задеть ее?

– Оставить ее с тобой один на один еще хуже. Так что рискну.

Я не видела, но чувствовала, как они сверлят друг друга глазами. Для меня стало совсем темно.

– Поиграем в «кто быстрее»? – продолжал давить Науэль. – Полагаю, вы были неприятно удивлены, когда обнаружили, что легко со мной не будет. Я хорошо стреляю. Хорошо крашусь. Хорошо хожу на каблуках. Собрал в себе все лучшее. Так что ты решил? На кого ты работаешь? Готов умереть для них?

Пальцы на моей шее ослабли, и я жадно втянула в себя воздух. Удушье сопровождалось дезориентацией. Я едва соображала, где у меня руки, где ноги.

– Допустим, нет, – медленно протянул мой потенциальный убийца. – Что ты предлагаешь в этом случае?

– На счет три бросаем оружие на пол. Потом расходимся. Ты нас не видел, мы тебя не видели. Все живы и счастливы, а чай с печеньками пусть стынут.

Ответа пришлось ждать так долго, что воздух успел сгуститься до консистенции сиропа.

– Ладно, – наконец услышала я над ухом и вздохнула бы с облегчением, если бы мне только позволили вздохнуть.

– Итак… раз – два – три! – отсчитал Науэль.

Никто не разоружился.

– Еще раз, – вздохнул Науэль. – И отпусти ее, наконец. Это наше дело.

Меня не отпустили, но хотя бы ослабили хватку, и я смогла чуть отстраниться. Два пистолета одновременно громыхнули о плитку пола, и мой слух уловил фальшивую ноту. Я рванулась и завалилась вперед, ощутив, как пальцы врага вцепились в мое запястье, пытаясь удержать. Распахнув на груди пальто, Науэль достал пистолет, хладнокровно прицелился, сместил ствол ниже и левее и выстрелил. Это произошло так быстро, что ни я, ни жертва даже не успели ничего сообразить.

Пальцы, сжимающие мое запястье, разжались, и я упала на колени, в тот же момент услышав глухой звук, с которым тяжелое мужское тело ударилось об пол. Я вскочила на ноги и развернулась, впившись взглядом в золотую сережку-гвоздик в ухе поверженного врага – такие используют, пока новенький прокол заживает. Вытекающая из-под тела лужа добралась до моих ботинок, и я сделала шаг назад. С этой кровью было что-то не так. Очень сильно не так. В моем шоковом состоянии мне понадобилось несколько секунд, чтобы по безупречно-розовому цвету узнать широко разрекламированный пятновыводитель «Стиратель» – тело упало на бутылку и расплющило ее, из-за чего крышка отскочила.

– Отличные игрушки сейчас делают. Детские пистолетики прямо как настоящие, разве что вес их выдает. Не удивлюсь, если со временем их начнут комплектовать боевыми патронами, – Науэль взглянул на лужу. – Выглядит как сцена из низкобюджетного фильма.

– Ты убил человека, – сказала я севшим голосом.

– Да, я заметил, – нашарив в кармане колоду, Науэль вытянул одну карту и бросил ее на тело. Она упала надписью вверх. «Простак».

Повисшая между нами тишина прервалась звуками шагов и суеты. Не было времени обсуждать произошедшее, следовало выбираться.

Везение все-таки снизошло до нас, и нам удалось проскользнуть в открытые двери прямо за спинами вооруженных охранников, на звук выстрела сбежавшихся в торговый зал. Уже съезжалась полиция, озаряя тьму мигалками, и мы прокрались через парковку, прижимаясь к земле, как мыши, затем побежали в темноту.

Полтора часа спустя я все еще молчала, и уже начинала понимать детей, у которых развился мутизм после стрессовых ситуаций. Гравий шуршал под колесами очередной машины. Потрясающе, мы меняем тачки, как миллионеры. В этот раз у меня не было возможности убедиться в наличии наклейки, что машина застрахована – в острой ситуации пришлось хватать первую попавшуюся. В этот вечер мы оба преступили черту.

Науэль резко выдохнул, как будто пытался вытолкнуть из себя раздражение, и ударил по тормозам.

– Ну и? – осведомился он едким тоном.

– Что – ну и? – спросила я.

С полминуты он тяжело, шумно дышал. Затем отвернулся.

– Мне нужно съесть что-нибудь горячее.

В маленькой полутемной забегаловке он заказал омлет, луковый суп и пару гренок. Несмотря на позднее время и захолустное расположение, забегаловка была полна посетителей. Я сидела над нетронутым стаканом пива и смотрела на Науэля, не моргая. Мне казалось, после того, что он сделал, не едят так много. Не дымят сигаретой столь размеренно. Не морщатся от скверной песни на радио, как будто ничего мерзее сегодня не случалось. Мне представлялось, что, совершив убийство, ты до конца жизни будешь прятаться среди проржавевшего лома и обгорелых покрышек, или вроде того.

– От твоего взгляда у меня несварение.

– Это было так буднично. То, как ты пристрелил его.

Науэль неторопливо прожевал гренок.

– Все буднично, Аннаделла. Этот мир существует сотни тысяч лет. Все, что случается с тобой, уже случалось со множеством людей до тебя. Ничего нового, ничего необычного. Уверен, если бы однажды тебе пришлось испытать свежевание заживо, ты бы обнаружила, что и это буднично. Больно, но буднично.

Я уставилась в свое пиво, чувствуя, как во мне нарастает гнев. Спокойствие Науэля и аппетит, с которым он поглощал пищу, выводили меня из равновесия.

– Если ты был настолько голоден, мог бы оторвать кусок мяса от того парня в магазине, – не выдержала я.

– Перешла в верхний регистр? Нервы шалят?

Зато он непробиваем! Я издала неопределенный звук, громкий и странный. Сидящая за соседним столом девица с волосами, крашенными фиолетовыми перьями, обернулась на меня.

– Не будь дурой, – прошептал Науэль. – Я сделал, что должен. Это война.

– Это не война, это просто гадкая ситуация, в которую мы угодили. И она вовсе не дает нам права мочить всех направо-налево. Чем тогда мы отличаемся от них?

– Я вообще не понимаю твоего вопроса. Они нападают, мы защищаемся. Разница очевидна.

– Ты обманул его.

– А он приставил пистолет к твоей голове.

– Это было до того.

– Посмотрел бы я, как бы это было после.

– До того, как ты договорился с ним разойтись мирно! Не язви! Можно было обойтись без кровопролития! Но ты не захотел!

– Я и массаж ступней ему не сделал.

– Замолчи! – у меня закапали слезы. – Не могу поверить, что ты пошел на это.

– Знаешь, милая, на мне уже столько дерьма, что я больше не боюсь испачкаться, – Науэль аккуратно вытер губы салфеткой. – Не в первый раз.

– Что? Когда? – мой голос дрогнул. – Это было случайно? Ты защищался?

– Нет. Однажды я убил незнакомца. Просто так. Ни за что, – Науэль посмотрел на меня. Его зрачки были мертвыми, как высохшие колодцы, и на дне их копошились змеи. – Из-за меня кончали с собой. Как-то я принес своей подружке грязный порошок, чтобы она избавилась от своего сутенера. Он умер прямо на игле, и, знаешь, когда я узнал об этом, моя совесть даже не шевельнулась.

Меня как будто взяли за волосы и медленно, медленно опускали в ледяную воду.

– Нет… ты…

– Отбрось свои иллюзии, что в глубине души я пушистый и хороший. Я бывшая проститутка, бывший нарк и ублюдок навсегда, – Науэль свернул омлет вилкой. – Твоя доброта все равно что идиотия. Аннаделла, в каком вообще мире ты живешь? Сплошные клумбы да белые голуби? Раскрой, наконец, глаза, посмотри на людей вокруг. Они кажутся тебе милыми? – Науэль вскочил прежде, чем я успела его остановить, и продолжил громко, быстро: – Да нихрена. У каждого своя изнанка, двойное дно. Отличная татуха, – наклонился он к верзиле за столиком. – Сокамерник попался талантливый.

Я прижала к губам ладонь. С быстротой вихря передвигаясь от столика к столику в разлетающемся черном пальто, Науэль разбрасывался домыслами и подозрениями, и стекла его очков воинственно блестели.

– Милые браслеты, под ними шрамов почти не видно. Чего вскрыться-то пыталась – тяжелые обстоятельства или тяжелый проступок?

– Твоя подружка немного шлюховата, но, поверь мне, с потаскухами веселее. И потом, нужно же тебе когда-то расстаться с девственностью.

– Вы двое так мило смотритесь. Его жена зарыдала бы от умиления, обнаружив, что он вовсе не на ночном дежурстве, а здесь, с тобой.

– А ты чего дернулся? Что-то из вышесказанного имеет к тебе отношение?

– Милый мальчик, правда? Ничего, он еще немного подрастет, заведет себе клушу и будет колошматить ее, пока все зубы не повылетают!

«Он псих, – отчужденно подумала я. – В смысле по-настоящему». Я встала и начала застегивать пальто. Руки сильно дрожали.

– И ты обвиняешь меня в том, что я грохнул какого-то придурка? – истерически зашептал Науэль, подскочив ко мне. – С врагом не церемонятся. Если ты отпустишь его сегодня, он прикончит тебя завтра. Я обманул его? Да, обманул, потому что он посмел угрожать тебе. Я все сделаю ради тебя, если понадобится: украду, подставлю, убью, сожру, отрезая куски от еще живого. Я не побоюсь взять это на себя. Тебе ясно?

– Ясно, – сказала я и вышла.

Науэль последовал за мной.

На улице асфальт был покрыт белыми блестками. Как в сказке. Белизна первого снега контрастировала с чернотой в моей душе.

– Что с тобой случилось? – спросила я, бессильно взмахнув руками. – Как получилось, что ты вырос таким озлобленным, нервным, жутким? Я хочу знать!

Он скрылся от меня в машине. Я ворвалась следом, настаивая:

– Я должна знать.

– Единственное, что ты должна – это уехать к Дьобулусу.

– Нет.

– Уезжай.

Науэль включил проигрыватель, и громкая музыка помешала моей попытке продолжить спор. Снежинки разбивались о ветровое стекло, темное шоссе, словно седое под белой крошкой, скользило под колесами, а Науэль растворился в сладких песенках почти полностью. Я понимала, зачем он это делает. Он сбегал в мир, где несчастья были лишь канвой для навязчивых мелодий, а сердца разбивались вдребезги, словно выточенные из хрусталя, и срастались обратно уже к следующей песне. Где слезы застывали на щеках, превращаясь в бриллианты – какой замечательный способ украсить себя. О да, Науэль хотел бы остаться в этом кукольном ненастоящем мире навсегда. Он жил бы в розовом домике, пил бы чай из маленьких пластмассовых чашечек, сидя на красном бархатном диванчике, и его голова и грудь были бы полыми. Он бы все отдал за рецепт, как вытравить из себя все человеческое.

– Останови машину, – потребовала я, увидев освещенный участок автозаправки. – Меня тошнит.

Он не сказал мне ни слова, когда, шатаясь и поскальзываясь, я побрела прочь. Снег уже начал таять, превращаясь в серое месиво, хлюпающее под ногами. Я часто задышала, и будто бы мне стало чуть лучше. Возле заправочных автоматов бродила продрогшая собака, тыкаясь носом в разбросанные по асфальту фантики и смятые пластиковые стаканчики. Я купила ей мясной пирожок в круглосуточном киоске возле автозаправки, и она не сразу решилась его взять.

Плакат лежал прямо на асфальте, влажный и призывно яркий. Я наклонилась, чтобы рассмотреть его. На плакате была Ирис, вся розовая и золотистая. Ее руки были подняты, и на каждой ладони лежало по звезде. Как третья звезда, сияла ее улыбка. «ДОТЯНУТЬСЯ ДО МЕЧТЫ» – призывали крупные буквы, но я заподозрила, что до некоторых мечт лучше не дотягиваться. Снизу, мелким шрифтом, были напечатаны города и даты.

– Едем к Окедерек, – сообщила я Науэлю, ворвавшись в машину.

– Зачем?

– Затем, что мне так хочется, – я нетерпеливо застучала пальцами по приборной панели.

«Я убил человека, просто так, ни за что», – звучало в моей голове. Меня снова затошнило, и я попыталась дышать ровно и глубоко. Ладно. Если эта женщина не ответит на мои вопросы, я хотя бы проясню для себя их отношения.

Правда о Науэле пугала меня. Но желание узнать ее до конца сводило меня с ума.

12. Бывшие и будущие

If I see you again

Will you remember me?

Clare Maguire, “Sweet Lie”

Науэль купил мне одеяло взамен потерянного где-то в недрах магазина «Тележка». Одна единственная его улыбка согрела бы меня лучше, но это было дороже, чем Науэль мог себе позволить.

Проводя время за игрой в молчанку, мы оба уже по десять раз выиграли. Если Науэль о чем и говорил, так только о том, что пора бы мне к Дьобулусу. Я понимала, что в Науэле произошел надкол, когда он увидел пистолет возле моей головы, и что сейчас он пытается вынудить меня уехать, раз уж мне не хватает благоразумия сделать это самой, но от этого его поведение не бесило меня меньше.

Сейчас он стоял в телефонной будке, прислонившись спиной к стеклу, и вел очередной разговор, содержанием которого не намеревался со мной делиться. Десять минут я наблюдала, как шевелятся его губы, и чувствовала, как во мне поднимается гнев. Стоило Науэлю вернуться в машину, я напустилась на него:

– Все эти звонки… Может, поделишься со мной, что удалось узнать? Это общее дело, ты забыл?

– Это мое дело.

– Я сейчас начну орать и не прекращу никогда.

Науэль опасливо покосился на меня и все же дал пояснение:

– В Ровенне очень распространены всякие значки. Значок за то, значок за это. Значки «Я учусь на отлично», «Я прыгаю с парашютом», «Я всегда попадаю струей в унитаз», «Я потерял девственность с первой попытки». Тот, что попался нам, раздавался представителям какого-то научного сообщества. Я связался с ровеннским приятелем из университета, у которого папаня шишка в науке и всех знает, и попросил разведать. Оказалось, это значок сообщества химиков «Валентность». Тогда я попросил прислать мне список погибших или пропавших представителей сообщества, если таковые есть.

– Пропавшие ладно, но умершие тебе зачем?

– Возможно, его разыскивают не только наши роано-кшаанские друзья, но и ровенское правительство. В этом случае его официальный статус на родине может быть каким угодно – не озвучивать же реальные причины его бегства.

– Почему ты решил, что его ищут еще и ровеннцы?

– Потому что он химик. Есть вероятность, что он непосредственно связан с синими таблетками. Учитывая их необычные свойства, Волка как минимум можно заподозрить в сливе технологий преступной сети в Роане, а за такие вещи его на родине по голове не погладят.

– Так что насчет пропавших и умерших? Ты получил список?

– Пропавших нет, умерло четверо. Двоих я отклонил по причине преклонного возраста. Третий – смерть от утопления, 27 лет – слишком молод. Четвертый – Дакаруш Варкалая, 48 лет на момент смерти, погиб восемь лет назад. Несчастный случай – упал с балкона собственного дома.

– Полагаешь, это он?

– Учитывая, что «Варкалая» это старо-ровеннское «волк», я почти уверен.

Науэль замолчал. Я откинулась на спинку сиденья и потерла подбородок. В голове был кавардак. Мне требовалось разложить все по полочкам, чтобы вообще понять, что у нас есть.

– Суммируя все нам известное… – медленно начала я. – Итак, Эрве, психиатр, обнаруживает, что психика людей, принимающих синие таблетки, нагружена травмирующими образами, вызывающими посттравматическое расстройство. Опубликовав статью об этом, Эрве привлекает к себе внимание не тех людей и с тех пор находится у них под наблюдением. Однажды к его коллеге Готреку приходит на прием странный человек, Флавверус – «Волчонок», Волк, который сообщает нечто, что, по мнению Готрека, необходимо услышать Эрве. Готрек пытается устроить встречу Эрве и Волка, что приводит к тому, что Готрека и Эрве убивают. Волку же удается сбежать. По каким-то причинам он оставляет подсказки, позволяющие его найти. Следуя по ним, мы вышли на Дакаруша Варкалаю. Как давно в Роане начали распространяться синие таблетки?

– Около шести лет назад.

– То есть уже после официальной смерти Дакаруша Варкалаи. Впрочем, даже если он действительно тот, кого мы ищем, и имеет отношение к синим таблеткам, это не отвечает на вопрос «каким образом?»

– Каким образом что?

– Многие наркотики вызывают галлюцинации. Но почему синие таблетки заставляют всех видеть в точности одно и то же? Это словно телевидение, транслируемое прямо в мозг.

– Спросишь об этом самого Волка, – Науэль прикурил двадцатую за утро сигарету, глядя только на дорогу перед собой. – Я думаю, это ключевой вопрос.

Мне было очень не по себе, и я воткнулась в одну из газет, которые Науэль теперь покупал регулярно, отслеживая события на политической арене. Определенно, я выбрала не то чтение. Заголовки истерили: «Деметриус – агрессор или сумасшедший?», «Ровенна отказывается принести извинения», «Ровенна закрывает границы». Я обхватила голову руками. Все как с цепи сорвались. Словно давно ждали повода и теперь радостно вцепились друг другу в глотки. Ровеннские студенты, изгнанные из роанских университетов, бастовали на улице, и полиция разгоняла их, используя газ и резиновые пули. Кто-то пустил в ход и обычные. Итог – пять трупов, несколько десятков раненых. Ровенна прекратила поставки сырья, как результат в Роане встали заводы. Вопрос с роанским дипломатом, обвиненным в шпионаже и все еще удерживаемым ровеннцами, оставался открытым. Роана пригрозила вводом войск на территорию Ровенны, если в течение месяца дипломат не будет возвращен на родину. Ответ Правителя Ровенны еще не поступил, но никто не ожидал от него виртуозной дипломатии.

Я в ужасе отодвинула от себя газету. Поразительно, как быстро собрались черные тучи. Если так пойдет и дальше, то… даже думать об этом не хотелось. Я посмотрела на мрачный профиль своего попутчика. Науэля терзали те же опасения. Впрочем, высока вероятность, что нас прихлопнут прежде, чем смерть и разрушение станут массовыми – попыталась утешить себя я. Подействовало прямо наоборот.

К счастью, Науэль всегда носил деньги с собой – в кармане пальто, в противном случае после того инцидента в супермаркете, когда нам пришлось бросить машину, мы остались бы без гроша.

Билеты на концерт удалось найти только у спекулянтов по цене домика в деревне. Науэль поглядывал на меня недоуменно – мол, тебе-то зачем это надо, но ни о чем не спрашивал. Небольшой городок ждал Ирис с нетерпением. Переговариваясь и смеясь, у здания театра толпились сотни, а может, и тысячи людей, и я поразилась: все они собрались здесь ради одного человека. Науэль заметно взбодрился, но не оттаял. Когда народ потянулся в здание, я вздрогнула, вспомнив о пистолете, припрятанном у Науэля под пальто, но охрана на входе практически бездействовала, поэтому у нас не возникло проблем. В другое время я бы посетовала, что такое пренебрежение правилами безопасности непозволительно, но сейчас это было нам на руку.

Конечно, посещение массовых предприятий казалось не лучшей идей в нашей ситуации, но, когда свет в зале погас, а на сцене, наоборот, вспыхнул, пропала всякая возможность того, что кто-то отвлечется от нее и обратит внимание на нас.

Я знала об Ирис достаточно, чтобы составить о ней четкое, но неверное представление. Когда-то она была поп-певицей, потом резко сменила курс. С тех пор она не появлялась в таблоидах. Она была инициатором нескольких громких судебных процессов против папарацци и добилась ужесточения закона о невмешательстве в частную жизнь. Ее клипы исчезли с центральных каналов, но на «альтернативных», множащихся как грибы после дождя, ее музыка звучала постоянно. Произошел громкий скандал, когда в одном из клипов она продемонстрировала реальную запись смерти девушки-подростка от передозировки. Когда Ирис спросили, зачем она это сделала, она ответила, что хотела заставить людей узреть то, на что обычно они закрывают глаза. Даже будучи закрытой и дистанцированной, она умудрялась оставаться постоянно обсуждаемой.

Ее лицом стал Науэль. В течение пяти последних лет он был в каждом ее музыкальном видео, и это были лучшие его роли. В самой своей жизни он не был настолько живым. Легкость, с которой он перевоплощался из одного персонажа в другого, стала тем трамплином, что позволил Науэлю совершить ловкий прыжок от порнофильмов к обычному кино, что происходит крайне редко. Больше всего мне запомнилось музыкальное видео, где Науэль голосовал на дороге, одетый сначала в костюм пирата, потом в покрытый пятнами крови балахон привидения, а напоследок в аляпистый наряд клоуна. Машины проносились мимо, пока громадный грузовик не согласился подобрать его. Сидящая за рулем девушка сняла с Науэля парик и клоунский нос, стерла его нарисованную улыбку и поцеловала его в губы.

Пока пресса гадала, какие отношения связывают Науэля и Ирис, я занималась тем же, и это не способствовало моей к ней симпатии. Но когда я увидела ее, я забыла о враждебности. Она совершенно поразила меня.

Ирис была одета во что-то бежевое, обтягивающее и блестящее, отчего казалось, что само ее тело излучает свет. Впрочем, возможно, так оно и было. На два часа я забыла о проблемах, распрях и прочем и, полагаю, именно в это время приблизилась к мироощущению Науэля как никогда близко. Я просто слушала музыку. Казалось, Ирис не стоило никаких усилий контролировать свой чистый, прозрачный голос, ее власть над ним была так же тверда, как власть над аудиторией. Ее улыбки разлетались, как бабочки. Она была простой и милой. Пожимала протянутые к ней руки. В какой-то момент она просто легла на сцену, свободная настолько, насколько это только возможно.

– За кулисы, – прошептала я, когда занавес опустился, и Науэль молча взял меня за руку, ввинчиваясь в толпу. Овации еще гремели, и я зажала уши ладонями.

Науэля пропустили без единого вопроса – частый посетитель, и в длинном коридоре я оцепенела на секунду: сейчас я увижу ее, соперницу, которая восхищает. Науэль постучался в одну из дверей.

– Войдите.

Я была разочарована и обрадована одновременно, обнаружив, что Ирис уже успела переодеться в простецкие шорты и майку, что, впрочем, не спасло меня от мысли, что как меня ни разодень, рядом с ней я все равно буду низкой, коротконогой и толстой. Хотя сравнение с Ирис было не в пользу практически любой женщины.

– Привет! – воскликнула она, увидев Науэля.

На несколько долгих минут они прильнули друг к другу и слиплись, как два куска мыла. Высокие, тонкокостные и красивые, они смотрелись идеальной парой. Мои пальцы сжались в кулаки.

– Представляешь, неделю назад дочка научилась произносить твое имя! – радостно сообщила Ирис, сразу начав с контрольного выстрела.

Бах! Даже голова мотнулась, и все стало красным.

Я села, так как стоять не могла. Науэль и Ирис застрекотали, как белки. Распущенные золотисто-рыжие волосы Ирис тянулись до самой талии, как у героинь на обложках любовных романов. Я стукнула лбом о столик, и флакон духов, скатившись на пол, звякнул. Тут Ирис развернулась и наконец-то заметила меня. Я даже не могла упрекнуть ее в том, что она намеренно меня проигнорировала – это действительно выглядело так, будто она просто очень обрадовалась встрече с Науэлем.

– Ой. Привет! Прости! – смутилась она и, что-то заметив в моем лице, замотала головой: – Нет-нет-нет, это наша дочь! То есть это моя дочь! То есть это не его дочь!

– Ирис, мне надо с тобой поговорить, наедине, – выдавила я, пока еще не разревелась.

– Науэль, иди-ка погуляй, – сразу согласилась Ирис.

Он заворчал, но вышел.

– Одну секунду. От макияжа все лицо жжет, – Ирис подцепила кончиками ногтей блестящие крылья, украшающие ее виски, и сорвала их. Затем налила на ладонь прозрачный гель и наклонилась к раковине.

Без косметики она сразу стала похожей на девушку-соседку, если только грезы живут у вас по соседству. Мне стало совсем неловко в своем простом черном, выбранном без примерки, платье. Вероятно, мне было бы проще, окажись Ирис надменной и стервозной…

Придвинув низкую табуретку, Ирис села напротив меня. Наши лица оказались почти вровень. Его светлая кожа была гладкой, как лепесток белой лилии.

– Меня зовут…

– Анна, я знаю, – сказала Ирис.

– Он рассказывал обо мне? – обрела я надежду.

– Редко. Если что-то вызывает в нем избыточные эмоции, он предпочитает молчать об этом.

– Или же просто счел меня не стоящей упоминания.

Ирис подбадривающе улыбнулась.

– Не следует недооценивать себя.

Я заерзала на стуле. Ее улыбка вызывала во мне желание расплакаться и рассказать обо всех своих тревогах. Почему-то это казалось совершенно естественным. Я ревновала к ней, и ее превосходство надо мной долго и сильно угнетало меня, но против моей воли Ирис мне нравилась.

– Ты встречаешься с ним? – выпалила я.

– Нет.

– Встречалась?

– У нас ничего не вышло. Думаю, я должна ответить «нет».

Я облегченно вздохнула, и она рассмеялась.

– Ты это пришла узнать?

– Нет. Я хочу расспросить тебя о Науэле. Что с ним произошло, почему он такой, какой есть. Плевать, что ты подумаешь. Я им одержима.

– С чего ты решила, что я смогу тебе ответить?

– Ну, если он с такой легкостью признается тебе в любви, значит, расщедрился и на другие откровения.

– Я не думаю, что у меня есть право раскрывать то, что он хочет оставить при себе.

– Я знаю про Дитрека.

– Что ж, тогда тебе уже кое-что известно. Делай выводы.

– Я поняла, что ему пришлось пережить нечто настолько травмирующее, что вся его жизнь покатилась под откос. Иногда у меня возникает ощущение, что он застыл в том отчаявшемся состоянии и так и не стал взрослым. Я хотела бы помочь ему. Но эта стена из лжи и недоговорок все время стоит между нами. Так что я могу сделать для него?

– Я не знаю. Я сдалась, – Ирис задумалась. – Это тоже не мое дело, и я должна молчать, но ты имеешь право знать, с кем связалась. Друг Науэля, Эрве… я сомневаюсь, что Науэль рассказал тебе правду об их отношениях.

– А что между ними было в действительности?

– Они встретились случайно, на вечеринке. Вскоре Науэль стал его пациентом. Это был тот период, когда Науэль пытался жить без поддержки Дьобулуса, что в случае Науэля означает начать получать поддержку от кого-то другого. Оплачивая работу специалиста из своего кармана, Науэль хотя бы мог сохранять иллюзию, что решает проблемы самостоятельно. Ну а Эрве переживал кризис после расставания с женой – бывают периоды, когда и психиатры нуждаются в помощи. Они начали общаться на основе общего интереса к кино и со временем очень сблизились. Но они никогда не были любовниками, хотя тебе Науэль мог презентовать их отношения именно так – чтобы держать тебя на расстоянии.

– Но они жили вместе.

– Да, это так. Полезное соседство – всегда есть тот, кто присмотрит за твоим психическим состоянием и избавит тебя от одиночества. Это был выгодный для обоих союз… дружеский союз.

– Семья. Университет. Отношения с Эрве, – с горькой ухмылкой перечислила я. – Я ничего не знала о его жизни. Все, что, как мне думалось, я знаю, оказалось ложью.

– Еще один момент… – Ирис вопросительно посмотрела на меня, ожидая моего согласия выслушать.

– Что? – спросила я, ощущая, как у меня начинает жечь глаза. – Что?

– Науэль болен. Душевнобольной, ненормальный – как ты предпочтешь это назвать. Периодически он нуждается в надзоре. Он провел много недель, проживая в уеденной палате при клинике Эрве. На какие-то периоды наступало улучшение, но рано или поздно он неизменно возвращался туда.

– Нет, это неправда. Он просто немного странный. У всех людей есть психологические проблемы. Это нормально. Стоит ему наладить спокойную жизнь, и психика сразу нормализуется.

– Я тоже не хотела верить, что все настолько плохо, пока он не перестал отвечать на звонки. Я приехала к нему. Он лежал на кровати, грязный, истощенный. Не узнал меня. Говорил какую-то чушь. Только когда я зарыдала на весь дом, он вскочил и начал кричать, что не хочет жить, что все время все портит и всем от него плохо, всякую такую ерунду. В тот день он зубами вырвал из своего плеча клок кожи.

– Этого не может быть.

– У него шрам остался, посмотри. Это был настоящий психоз. Его увезли в психушку. Три недели спустя его освободили, но с тех пор так и пошло: фобии, приступы, периодическая потеря всякого понимания кто он, где он. Ему все сложнее вести нормальную жизнь. Он едва выходит из дома. Он стал крайне нелюдимым. Ты, я, его семья, немногие оставшиеся друзья – последние, с кем ему удается поддерживать отношения. Он ни с кем не встречается. Сомневаюсь, что за весь последний год он хотя бы переспал с кем-нибудь.

– Да? На твоем месте я бы не беспокоилась касательно сексуального дефицита в его жизни, – не выдержала я.

– Какой ужасной бы ни была его неделя, в пятницу он собирался и шел к тебе. Ты все еще сомневаешься, что дорога ему?

– Газеты все время писали, как он тусит и шляется. Не похоже на затворническую жизнь бедного сумасшедшего.

– Не обязательно действительно шляться, чтобы об этом написали газеты. Некоторые слухи он подкидывал сам, отвлекая от того, что происходит в действительности. Он погрузился в трясину очень глубоко.

– Но он же снимается в кино, на телевидении…

– Он еще способен мобилизоваться, но его ресурсы истощены. Он на грани краха.

– Ты путаешь. Это все из-за наркотиков. Иногда я видела его удолбанным, неадекватным.

– Он не принимает наркотики, – жестко обрубила Ирис. – Он обещал Дьобулусу. То, что ты видела, связано с его психическим состоянием.

– Он при мне глотал синие таблетки в громадном количестве.

– Если только их, и если только при тебе. Но они наносят ему несоизмеримо меньший вред, чем его собственная голова. При условии постоянного приема лекарств ему удается поддерживать себя в адекватном состоянии, но эффект медикаментов слабеет.

– Нет у него никаких лекарств.

– Еще как есть.

– Недавно мы лишись всего нашего багажа.

– Он уже успел восстановить свою аптечку. Поверь, он может достать все что угодно, если когда-либо это продавалось в аптеке. Его состояние постепенно ухудшается. Он неизлечим.

Я заплакала, не находя душевных сил сдержаться. Не знаю, кого я оплакивала больше: Науэля или себя. Я как будто была привязана к тонущему камню.

– Я все равно хочу его получить.

– Оставайся с ним, будь ему другом. Но будь благоразумной, Анна, перестань добиваться большего. Мне кажется, у тебя сложился какой-то искаженный образ Науэля. Как будто его можно спасти, и ты способна это сделать, после чего вы будете вместе долго и счастливо, и все родившиеся у вас дети будут такие же красивые, как он. Но это не так. Склонный ко лжи мужчина с психическими отклонениями определенно не тот человек, с кем ты можешь быть счастлива. Даже он сам это понимает.

– Возможно, у тебя есть какие-то скрытые мотивы, заставляющие говорить мне все это…

– Мои мотивы совершенно прозрачны. Я вижу, что ты делаешь себе больно, и мне невыносимо смотреть на это. Я могла бы оказаться на твоем месте, но заставила себя отказаться от него. С ним можно поддерживать чудесные отношения, сохраняя некоторую дистанцию. Но каждого, кто приблизится к нему слишком близко, Науэль рано или поздно начинает терзать. Не потому, что он злой или жестокий. Но в каком-то смысле он отъявленный эгоист. Он видит, что его страдания ранят и всех окружающих. Но не предпринимает достаточно усилий, чтобы прекратить это. В этом смысле проблемы с психикой для него даже выгодны. Он получил законное право мучиться.

– Все, что ты говоришь – неправда.

– Скажи мне, что ты не страдаешь, – пожала плечами Ирис.

Если бы я хотя бы задумалась, сколько раз Науэль заставлял меня буквально задыхаться от боли, я бы начала рыдать. Поэтому я только стиснула зубы, плотнее запахнула полы моего красного пальто и огрызнулась:

– Ты заранее убедила себя, что не сможешь с ним справиться. Но, возможно, у меня есть способности, которых нет у тебя.

– Мы можем сделать лишь то, что можем. Мы не способны вылечить чье-то психическое заболевание силой нашей воли или извлечь травматичные переживания из чьего-то мозга. И мы не сможем уберечь от падения в яму человека, который отчаянно стремится туда сам.

– Так что ты мне предлагаешь? Стоять и наблюдать, как он прыгает?

– Я предлагаю тебе не прыгать за ним, – Ирис вдруг протянула руки и обняла меня, и когда ее голова соприкоснулась с моей, я ощутила нежный, успокаивающий запах ее волос.

Я помедлила секунду, а потом все же сказала:

– У меня еще один вопрос. Науэль упоминал, что убил человека…

– Мне надоело ждать, – Науэль ворвался в комнату, и мы с Ирис отшатнулись друг от друга, как два заговорщика.

Я встретилась с ней взглядом, когда мы прощались, и, хотя Ирис улыбалась, я почувствовала ее страх и грусть, услышала, как мысленно она прощается с Науэлем, понимая, что вряд ли увидит его снова. Она не успела дать мне пояснения касательно якобы совершенного Науэлем убийства, но и то, что я от нее услышала, придавило меня настолько, что все потеряло смысл, кроме очередной порции кислорода.

Науэль был бесстрастен. Что внутри него кипело, он не ведал и сам.

Мы легли спать в одиннадцать, отыскав для машины безветренное место за деревьями. Но я не спала. Свернувшись, точно эмбрион, на тесном заднем сиденье, замотавшись в новое одеяло, я лежала с открытыми глазами и слушала, как мысли тяжело ворочаются в моей голове. Когда Науэль, сидящий впереди, уронил голову на грудь и ровно, спокойно задышал, я решилась. Посветив себе зажигалкой, оставшейся с лучших времен (когда я смолила с утра до ночи), я проверила бардачок и карманы его пальто. Чисто. Покрутила головой – где еще может быть? Запустила руку под сиденье – и нашла… Прозрачный пакет, полный пластиковых баночек. Я громко всхлипнула, и Науэль проснулся.

– Ты чего? – его голос звучал громко и грубо.

– Почему ты скрывал от меня?

– Что? А, – Науэль выхватил у меня пакет. – Это железо. Много железа, вдруг снимут с продажи.

– Не пудри мне мозги. Почему ты молчал об этом?

– Анемия такая ерунда. Подумаешь, голова кружится.

– Я о диагнозе! – закричала я.

Науэль понял, что бесполезно отпираться, и небрежно осведомился:

– Котором из них?

Я почувствовала нехватку воздуха и зашарила по двери, пытаясь найти рычажок, открывающий окно.

– Ты никогда не признаешься, что у тебя есть проблемы, Науэль.

– А у меня нет проблем. Это у вас со мной проблемы.

– Чего еще я не знаю о тебе? Каждое новое открытие как удар топором по макушке.

– Так останови свою разведывательную деятельность! Даже крысы в эксперименте с электричеством быстрее, чем ты, соображали, куда лучше не соваться!

– Ты меня терзаешь, – я устало прислонилась щекой к стеклу.

– Ты сама себя терзаешь, – Науэль был как алмаз – резал что угодно, а сам оставался без царапинки. – Вот ты узнала, что я псих. Что скоро я скачусь в говно окончательно и так с ним смешаюсь, что станет невозможно отличить, где я, где оно. Со мной покончено. Что ты собираешься делать с этой информацией?

– Какие лекарства ты принимаешь? – спросила я шепотом.

– Те же, что и обычно.

– Это какие-то антидепрессанты?

– Антидепрессанты, нейролептики, нормотимики, транквилизаторы, ингибиторы. У меня сложный курс. Иногда надо затормозить, иногда, наоборот, растормошить. Я даже пробовал электрошоковую терапию, и знаешь, это работает. Пара сеансов – и на какое-то время ты в норме. Жаль, нельзя повторять до бесконечности. Хотя лично я предпочел бы превратиться в овощ, чем чувствовать то, что чувствую.

– Мы почти непрерывно вместе. Я не замечала за тобой ничего странного… почти ничего, – поправилась я.

– Происходящее бодрит как ничто другое. Я жаждал подобного приключения. Детская, чистая радость при виде людей с пистолетами. Я выпущу этим тварям кишки. Это будет моя лебединая песня.

Я не видела его в темноте, но догадывалась, что по своей новой привычке он сейчас крутит в пальцах стеклянный стержень, полный голубого порошка. Сунув ноги в ботинки и ватными пальцами нажав на ручку, я вышла из машины. По хрустящему снегу побрела в темноту, но уже пять шагов спустя остановилась, недоуменно глядя вокруг – зима, ночь. Слабый свет от серпика луны, отраженный снегом. Возможно, Ирис права, и мне стоит держаться подальше от Науэля. Возможно, это то, какими наши отношения будут всегда – мешанина из лжи, негодования и пренебрежения.

– Разберешься ты с ними – и что затем, Науэль?

– Со мной – ничего, – отрезал он. – А ты делай что хочешь.

Я заиндевела. Мои мысли и чувства вдруг сжались, стали такими крошечными, что я сама не могла рассмотреть их.

– Знаешь, – сказала я надтреснуто, будто что-то во мне разбилось. – Иногда я сомневаюсь, что ты мой друг.

– Что же навело тебя на мысль? – Науэль включил проигрыватель.

Я обернулась на него. Его лицо было непроницаемым, чужим, злобным.

– Иногда я даже сомневаюсь, что ты – это ты, – прошептала я.

– И сколько еще ты планируешь стоять там без пальто? Намерена вызвать у меня чувство вины, заморозив себя до смерти? – достав из бардачка дешевые детские часы, доставшиеся нам вместе с машиной, Науэль взглянул на них. – Час ночи. Раз уж тебе не спится, заглянем куда-нибудь выпить.

Когда я села рядом с ним, я отчетливо ощутила исходящие от него холод и запах тления. Он был как мертвец, лежащий на дне грязного озера. Я могла бы отдать ему себя, мою любовь, мою заботу. Но все это не было ему нужно.

Огни фонарей проносились мимо, расплываясь все больше. В песне пели о любви – банальные строчки, пытающиеся замаскировать отсутствие мысли и вдохновения у автора текста. Но я думала, что это не любовь. Это самоуничтожение. Созависимость. Я сама заслуживала диагноза.

Миновав вереницу закрытых на ночь магазинов, Науэль остановил машину возле ничем не примечательного бара из серого кирпича. Вывеска облезла, и ее подкрасили масляной краской несовпадающего оттенка. «Старые друзья», прочла я и хмыкнула. Науэль первым распахнул дверь и шагнул в полумрак.

Внутри было так накурено, что настоящие друзья уже бы спасали друг друга отсюда.

– Будешь что-нибудь?

«Если только твои седативы».

– Нет.

Мы сели за столик. Науэль, теперь не таясь, запил свои таблетки пивом. Что ж, если он частенько так делает, неудивительно, что результаты лечения так себе.

– Науэль, – позвали негромко, и мы вздрогнули, переглянувшись.

Науэль встал, и я увидела человека, которого он заслонял прежде. Тот смотрел прямо на нас. В нем не было ничего неприятного и подозрительного, симпатичный парень, даже очень, но у меня внутри возник холодок.

Посомневавшись, Науэль все-таки подошел к соседнему столику.

– Удивлен, что ты смог узнать меня, Эллеке. Столько лет прошло, – он хмурился, откровенно не радуясь встрече.

– У тебя тоже не возникло проблем с идентификацией.

– Я сильно изменился. Ты остался прежним.

– Не стой, садись, – Эллеке выдвинул стул. – Скулы. Подбородок. И, разумеется, нос. Маленькая горбинка была у тебя от матери.

– Мой нос остался прежним.

– Конечно, – Эллеке улыбнулся – мягко, но не без иронии. – Ты довел ваше с отцом внешнее сходство до совершенства. Одно лицо.

– Последнее, к чему я стал бы стремиться, – процедил Науэль.

– Но то, к чему ты пришел в итоге.

Их взгляды столкнулись на секунду, вызывая короткое замыкание: щелчок, вспышка, тоненькая струйка дыма. Моя тревога усилилась.

– С моего места хорошо видно входящих. Я увидел тебя сразу, но задумался, окликать ли.

– Может, и не нужно было, – угрюмо отозвался Науэль.

– Кто знает. Познакомишь со своей девушкой?

– Она не моя девушка.

Эллеке помахал мне рукой.

– Идите к нам!

Я пересела.

– Элле.

– Анна.

Он с чуть преувеличенным дружелюбием пожал мне руку, но после мы трое как онемели. Пользуясь минутой, я рассматривала Эллеке. У него были длинные ресницы и карие глаза, смотрящие мягко и безмятежно, хотя уголки губ иногда сползали вниз. С его добрым лицом, слегка волнистыми каштановыми волосами, в бежево-зеленой фланелевой рубашке, надетой поверх футболки, он казался уютным и успокаивающим. Он не походил на типичного приятеля Науэля, но это только подкрепляло догадку, что когда-то он был кем-то большим. Очень мило, что мы встретили двух бывших Науэля в одном городе, но сам Науэль сказал бы, что чисто статистически в любом городе можно встретить как минимум двух его бывших.

– Мы пойдем, – пробормотал Науэль. – Я повздорил кое с кем. Лучше бы им не видеть тебя с нами.

– Было бы удивительно, если бы ты ни с кем не повздорил. Не волнуйся. После вас сюда никто не заходил. Не похоже, что вас преследуют.

На секунду в глазах Науэля мелькнуло загнанное выражение, потом он растянул губы в улыбке:

– Ну, если ты не боишься парочки потенциально смертельных ранений…

– Разве что от тебя.

Науэль наконец уселся. Он был совершенно выбит из колеи.

– Признаться, я просто в шоке. Встретить тебя… в чужом городе… невероятное совпадение. Это… как увидеть призрака.

– В тот раз я все-таки выжил.

Мне захотелось курить, и я сунула руку в карман, зная, что он пуст, но продолжая надеяться. Никогда так сильно не жалела об отсутствии курева. Напряжение, исходящее от этих двоих, заставляло меня вертеться, как жук на сковороде. Я глубоко вдохнула продымленный воздух. Хотя бы пассивное курение…

– Уйдем отсюда? – спросил вдруг Эллеке и взял со спинки стула свою куртку.

Улавливая сомнения Науэля, я мысленно попросила его отказаться, но он согласился:

– Уйдем.

– Я живу тут недалеко, – известил Эллеке, и Науэль что-то буркнул в ответ.

Мы вышли на улицу, где успело заметно похолодать, даже подморозить. Под ногами было скользко, тоненький месяц светил убого и жалко. Науэль и Эллеке шли впереди – невнятные темные силуэты, сливающиеся с ночью, и только волосы Науэля ярко белели.

– Не отставай, – добродушно поторопил меня Эллеке, обернувшись, и мне стало еще хуже. Он был таким простым. Однажды ввязавшимся в отношения со сложным человеком, но простым, понятным, теплым, спокойным. Он не пах розами и не был звездой, чья красота восхищает толпы. Не был он и загадочным хитрецом, окруженным мистической аурой, со взглядом, пронзающим душу до дна. У него не было ничего, чтобы привлечь Науэля – кроме себя самого. И мое сердце грызла черная ревность.

Эллеке жил на последнем этаже трехэтажного дома. Мы поднялись по внешней металлической лестнице.

– Что ты вообще здесь делаешь?

– Работаю. Завтра уезжаю домой, – Эллеке зазвенел ключами.

Наверное, мы с Науэлем одновременно подумали: «Тем лучше для тебя». Науэль озирался весь день: хвоста вроде не было, но все равно мы опасались навлечь на собеседников беду. Едва ли они решились бы посягнуть на Ирис – все-таки, она знаменитая поп-звезда, но Эллеке был куда уязвимее.

Эллеке вошел первым и включил свет. Коридор был очень узким.

– Домой – туда?

– Нет. Вскоре после… тех событий мы с мамой бросили отца и уехали. Он погиб два года спустя, уснув с сигаретой – сгорел вместе с домом. Сейчас я живу в Льеде.

Науэль прислонился к стене, покрытой старыми клетчатыми обоями.

– В одном городе… и мы не знали об этом.

– В одном городе, но в разных мирах. Ничего удивительного.

– Обо мне пишут в газетах.

– Я не читаю газет и не смотрю телевизор.

– Чтобы, в итоге… здесь, – Науэль все еще не мог поверить.

– Проходи в комнату, направо, – Эллеке похлопал Науэля по плечу.

Науэль вздрогнул и отшатнулся, как будто Эллеке его ударил.

Я скользнула в ванную и, умыв лицо холодной водой, застыла, глядя на себя в маленькое зеркало. У меня был такой взгляд, точно кто-то умер. Впрочем, после гибели Янвеке мои глаза не выражали и сотой части этой боли. Я вышла из ванной и сразу наткнулась на встревоженного Эллеке.

– Тебе плохо?

– Нет. Голова сильно болит, – соврала я, но затем поняла, что она действительно болит. Как и все остальное.

– Дать таблетку?

– Наверное.

В кухне он дал мне таблетку вместе со стаканом воды.

– Лучше разжевать, – посоветовал он мне, как ребенку.

Я разжевала и запила водой. Выступили противные слезы.

– Таблетка не настолько горькая, – тихо сказал Эллеке. – Кто ты ему?

– Не знаю.

– Понятно. Как давно ты с ним?

– Шесть лет.

Эллеке покачал головой.

– Этого достаточно, чтобы свихнуться. Кофе или чай?

– Кофе.

Я помогла Эллеке перенести кофейник, чашки и тарелку с печеньем в комнату. На журнальном столике громоздились разобранный системный блок и монитор.

– Извините, – Эллеке убрал компьютер на пол, сложив выкрученные шурупы в кружку из-под кофе.

По полу змеились провода. На столе в углу комнаты стояли еще два изжелта-серых компьютера. Наверное, их компании Эллеке хватало, чтобы не чувствовать себя одиноким.

– Вы голодны? У меня есть рыба под сливочным соусом. Разогретая уже не то, но лучше, чем ничего. Могу к ней приготовить картофельное пюре.

– Спасибо, но, думаю, нет, – ответила я за двоих, так как Науэль молчал.

Он сидел в углу дивана, скрестив на груди руки и отвернувшись от нас. Контрастируя с Эллеке, Науэль показался мне блеклым и раздражающим, распространяющим холод. Я устроилась на том же диване, но на противоположном конце. Чувствуя себя неуверенно, обняла подушку.

– Чем занимаешься здесь? – спросил Науэль с откровенным безразличием.

– Сетью, – коротко ответил Эллеке. Мне это ничего не объяснило, но Науэль осклабился:

– В таком случае мы оба последовали за своими юношескими склонностями.

Эллеке посмотрел на него странно и грустно.

– Тогда не стану расспрашивать про твой род деятельности.

– Мудро.

– Был недавно в нашем городке.

– Вот как. Он еще в труху не развалился?

– Еще нет. Нашу школу снесли. На ее месте теперь магазин.

– Я бы предпочел, чтобы на ее месте был морг. Но и в этом случае сначала пришлось бы провести обряд очищения от зла.

– Все было не так плохо, как тебе запомнилось, Науэль.

– И не так хорошо, как запомнилось тебе, – отрезал Науэль.

– Стало получше? – спросил Эллеке у меня.

– Нет, – ответил Науэль, прежде чем я успела открыть рот. – Ей хуже. Придется уложить ее спать.

Я посмотрела в сочувствующие глаза Эллеке и пожала плечами.

– Пожалуй, – я и сама чувствовала, что пора мне отчалить, оставив этих двоих разбираться друг с другом. – Я очень устала.

– Тогда ложись в моей спальне.

Спальня была еще меньше гостиной. Эллеке достал из шкафа футболку и протянул мне.

– Чистая.

Я кивнула и стянула платье через голову, слишком усталая, чтобы заморачиваться присутствием Эллеке. Он деликатно отвернулся. Когда я скользнула под одеяло, Эллеке присел на кровать.

– Я не хотел бы, чтобы ты думала, что я устранил тебя из нашего разговора.

– Я сама устранилась из вашего разговора. Или это он меня устранил.

Эллеке провел рукой по моим волосам. Его ладонь была широкой и теплой. Странное дело: как будто то, что Науэль когда-то был близок с Эллеке, делает Эллеке близким мне.

Он посидел со мной еще минуту. После того, как он ушел, погасив за собой свет, его место заняла тревога. Я вслушивалась в тишину, представляя, как Науэль и Эллеке смотрят друг на друга, разделенные журнальным столиком. Понимая, что поступаю нехорошо, я прошла к двери и прижалась к ней ухом. Кто на моем месте поступил бы иначе? Двери были фанерные – идеально для шпионки. Эллеке говорил тихо, Науэль громче, эмоционально – как будто защищался.

– Видел твою мать. Она пришла ко мне сама. Была вся высохшая… пропитана горечью. Все время говорила о том, что совсем одна, что ты забыл ее, как и твой отец.

– По-моему, я помню ее слишком хорошо. Чего ты пытаешься добиться, рассказывая мне об этом? Чтобы я поехал к ней и встал у ее окна с плакатом, молящим о прощении?

– Сейчас в любом случае поздно. В конце ноября она умерла. Рак мозга.

– Это был единственный способ доказать, что у нее есть мозг.

– Как ты циничен. Но нисколько не удивлен. Ведь это ты оплачивал ее больничные счета. Она мне рассказала. Ты посылал ей деньги с тех пор, как ушел из дома, хотя никогда не сообщал, где ты. Даже зная, что она доживает последние дни, ты не приехал навестить ее.

– Да, не приехал. И не жалею об этом. С ее смертью мне стало чуть легче. Ты не знаешь, каково это – быть сыном такой матери. Она как змея, свернувшаяся в моей груди. Я вижу ее в каждой женщине. Когда они начинают хныкать, подлизываться, преданно заглядывать в глаза и мечтать поработить меня – мне хочется ударить с такой силой, чтобы челюсть отлетела, и затем бежать без оглядки.

– Я не упрекаю тебя. Все же по-своему ты о ней заботился.

– Это не было заботой. Я возвращал ей долг. Когда-то она кормила меня обедами. Довольно скверными. Но бесплатными.

– Понятно.

Долгая пауза. Я замерзла до дрожи, но оставалась на месте. Я сходила по Науэлю с ума. Может быть, я была такой, как те женщины, о которых он говорил. Тишина все длилась. Я села на пол и прислонилась к двери, но переживания дня тянули меня все ниже. Все-таки придется лечь. Я вернулась в кровать, решив, что снова встану, как только услышу голоса. Постепенно усталость победила мое жадное любопытство. Голова стала тяжелой, веки как будто склеились, подушка согрелась под щекой. Почему они все еще молчат? Что они делают? Хлопнула дверь. Я подумала, что рано или поздно Науэль должен был сбежать от меня. И заснула.

Утром меня разбудило тихое позвякивание тарелок и шум воды в кухне. Я переоделась в свою одежду, с неохотой простившись с уютной футболкой Эллеке, и вышла. Проходя мимо гостиной, я заметила Науэля. Он сидел на диване, сгорбившись и поддерживая голову ладонями. У его ног грудой лежали диванные подушки и скомканный плед. Журнальный столик был заставлен бутылками – значит, ночью Эллеке и Науэль выходили из квартиры. Я вошла в кухню, и Эллеке нервно обернулся. На нем была вчерашняя одежда, под глазами просвечивала синева, подбородок покрылся каштановой щетиной, а взъерошенные волосы торчали во все стороны. Сомневаюсь, что эти двое спали хотя бы час этой ночью.

– Привет.

– Привет, – он отвернулся к раковине.

Я села на табуретку и уставилась в окно невидящим взглядом. Фарфор громыхнул о металл – Эллеке уронил чашку в раковину.

– Извини, – быстро сказал он. – Прости меня.

Я едва заметно пожала плечами.

– Не у меня просить прощения. Он мне непонятно кто.

Эллеке отошел от раковины и сел на пол, вцепившись в волосы мокрыми пальцами.

– Я не мог представить, что так отреагирую. Как будто не было всех этих лет. Как будто я не говорил себе, что только к лучшему, что он оставил меня.

– Понятно, – буркнула я, не чувствуя в себе сил для этого разговора.

– Меня ждет жена, – продолжал Эллеке сдавленным голосом. – Она на третьем месяце. Я вспомнил о ней впервые с того момента, как увидел Эля в баре, представляешь?

Я задумчиво посмотрела на него.

– Я просто урод.

– Ты рассказывал ей о нем?

– Нет, никогда. И не потому, что стыдился или боялся.

– Слишком личное?

– Да, слишком личное, – Эллеке тер лоб так, будто пытался выпустить мозг наружу.

– Элле…

– Да?

– Это было очень сложно, встречаться с ним?

– Да. Когда он был рядом со мной, я был счастлив, но приходилось все время отгонять от себя мысль, куда он направится потом. А если он начинал атаковать, то всегда выбирал самые болезненные места. Для него каждый – враг. Все хотят причинить ему вред. Все скрывают жуткие тайны. Он как зверек, что берет еду с твоей ладони только тогда, когда умирает от голода, но, едва насытившись, кусает тебя, потому что ты вызываешь у него страх, – Эллеке поднял на меня взгляд. – Тебе лучше бросить его.

Я кивнула.

– У меня ощущение, что скоро ко мне на улице начнут подходить незнакомые люди с плакатами «Брось этого парня и беги!»

Эллеке улыбнулся, затем поморщился.

– Как болит голова. В последний раз допивался до бодуна лет в шестнадцать.

– Ты сказал вчера, что занимаешься сетью, – напомнила я. – Что ты имел в виду?

Когда речь зашла о работе, Эллеке сразу собрался.

– Сеть, которая связывает несколько компьютеров, находящихся в разных помещениях или даже городах, позволяя обмениваться информацией. Поразительно, что никто не додумался до этого на десять лет раньше. Пойдем, я тебе покажу.

В гостиной Эллеке включил один из компьютеров. Сидя в углу дивана, растерзанный Науэль наблюдал за нами с безучастным видом. Я же действительно заинтересовалась. Прежде мне доводилось видеть компьютеры только в магазинах. Дешевея, они все еще оставались недосягаемой роскошью.

– Это происходит так: у каждого компьютера есть свой персональный номер, что-то вроде адреса… Пакеты данных, включающие адрес отправителя и адресата, направляются… – Эллеке кратко, выбирая выражения попроще, объяснил, как именно данные перенаправляются с компьютера на компьютер, и мне удалось понять суть. – Это изменит будущее. Сеть объединит города, страны. Мы получим возможность находить друзей в любой точке мира!

Науэль скептически фыркнул.

– Я и несколько моих друзей организовали компанию и запатентовали технологию передачи данных. Сначала на нас смотрели как на с горы рухнувших, но потом несколько университетов дали нам возможность проявить себя, и дело пошло. Сейчас мы работаем над сетью для железнодорожников. Она позволит контролировать продажу билетов и вести учет пассажиров. Мы уже охватили треть страны. Представляешь, какая грандиозная работа проведена? Мой стандартный рабочий день длится шестнадцать часов, но это стоит того. Меня ждет большое будущее, – глаза Эллеке ярко заблестели.

– Что понимается под учетом пассажиров?

– Можно мгновенно получить данные, кто покупал билет, когда и куда.

Я напряглась.

– Если есть имя, сможем ли мы найти одного человека?

– В случае, если он покупал билет и при этом находился в пределах нашей сети. Зачем тебе это?

– Вопрос жизни и смерти, – ответила я серьезно, и Эллеке больше не расспрашивал.

– Назови его имя.

– Бареко. Попробуй еще Дакаруш Варкалая.

– Ничего на «Дакаруш Варкалая», – констатировал Эллеке. – Фамилия «Бареко» настолько распространена, что получится длиннющий список. Мне нужен его возраст, хотя бы приблизительный.

Наконец-то включившийся Науэль извлек из кармана список умерших членов общества «Валентность» и зачитал дату рождения Варкалаи.

В итоговом списке получилось двенадцать человек. Мы с Науэлем уставились в белые светящиеся буковки на синем мониторе и нашли беглеца одновременно:

– Даккар Бареко! Это он! – ровеннское имя «Дакаруш» в роанском произношении прозвучало бы именно как «Даккар», и мы сочли, что это не совпадение.

Судя по количеству совершенных ранее поездок, Даккар Бареко успел изрядно помотаться по всей стране.

Взволнованная нащупанной тропинкой, я тепло попрощалась с Эллеке. Обняла его крепко-крепко, как будто сомневаясь, что в этой жизни мне еще доведется кого-нибудь обнять. Почему я не влюбилась в такого, как он? Человека, который был бы со мной заботлив и мягок. И даже если бы он встретил своего давнего приятеля (который на самом деле его бывший) и, например, занялся с ним оральным сексом на диване в гостиной, он не сказал бы мне об этом, избегая ранить мои чувства. Отношения, близкие к идеалу.

– Пока, – сухо произнес Науэль, и я почувствовала, как между ними разрываются металлические нити. Это было невыносимо, и я бросилась за дверь.

Мы шли по улице к нашей машине, оставленной в закоулке неподалеку от бара. Семеня по обледенелому бульвару, я выдыхала облачка пара. Науэль опережал меня; спрятав руки в карманах, он горбился, как старичок. Когда он заговорил, я не сразу узнала его голос в этом шипении:

– Он так и не смог освободиться от меня.

– Я думаю, то, что он придумал со своей сетью, действительно здорово. Если его предсказание сбудется, он войдет в историю.

– Никто никогда не задевал его сильнее.

– Он женат.

– Иногда он думает, что лучше бы не встречал меня совсем, тогда ему не пришлось бы провести остаток жизни в тени воспоминаний.

– Науэль, о ком ты говоришь сейчас? – спросила я. – И тебе действительно было бы легче, если бы он тоже страдал?

Науэль остановился, и я поняла, что он плачет.

– Он забыл меня.

– Это неправда, – возразила я, хотя поняла, что Науэль имеет в виду.

Эллеке сумел выстроить нормальную жизнь после отношений с Науэлем, в то время как Науэлю едва удавалось поддерживать свое существование. Осколки этой любви остались в нем, как фрагменты снаряда, и мне было жутко наблюдать боль человека, который до последнего притворялся непробиваемым.

Все эти годы я представляла, как открою Науэлю свои чувства. Произойдет это в солнечный день или в дождливый? Умру ли я от волнения, ожидая его ответа? Или же, получив резкий отказ, сбегу от позора в жаркую страну? Буду жить в хижине, собирать по утрам раковины на морском берегу и стараться не думать о том, что меня отвергли.

Сейчас момент был определенно неподходящий. Вчера мне досталось достаточно пинков, и задница еще болела. Науэль маялся от похмелья и рыдал по мужчине, с которым провел ночь, причем я не могла даже ревновать, поскольку кем я была для Науэля, если сравнить меня с Эллеке. Просто девочка, шатающаяся поблизости. Я приняла тот факт, что Науэль не мой и никогда моим не будет. Я даже уже не беспокоилась. Просто мне как будто ампутировали ноги, руки, вырезали две трети сердца и воткнули в мозг металлический стержень. К тому же было холодно, и у меня текли сопли. Я вытерла их перчаткой и сообщила:

– Я люблю тебя, – прозвучало как сухая констатация факта. Помнится, я с большей выразительностью сетовала, что кофе остыл.

Науэль развернулся. У него был взгляд человека, чье сознание витает где-то в космическом пространстве, но на дне зрачков проблескивало понимание. Кожа под его глазами была бледной и прозрачной, и без маскирующего карандаша после бессонной ночи он был не так хорош: как будто ему врезали по носу и теперь у него по фингалу под каждым глазом. Он был весь такой хрустальный – легко разбивался, но, падая тебе на голову, пробивал в ней здоровенную дыру, и это действительно бесило. Мне надоели его проблемы, и мои проблемы, и его заморочки, и мои заморочки, и хотелось просто разорвать эту ситуацию, как бумажные декорации, и выйти.

– Смотри-ка, снег идет, – сказал Науэль. – Ненавижу зиму. Обними меня.

Я обняла его, и он был совсем бесплотный, как будто уже превратился в привидение, не дожидаясь смерти.

Потом мы запрыгнули в машину. Науэль давил на газ и обгонял по встречке с милой непосредственностью человека, который решил, что все равно не будет платить эти дурацкие штрафы, да и права потерять не боится – ввиду их отсутствия. Дакаруш Варкалая будет в Аспере завтра, в восемь утра. Хотелось бы его встретить.

13. Потери и находки

This time, baby,

I'll be bulletproof.

La Roux, “Bulletproof”

Мы все-таки опоздали к прибытию поезда, но Науэль не слишком встревожился. Может потому, что от недосыпа у него не было на это сил.

– Когда человек приезжает в незнакомый город, он совершает одну ошибку.

– Какую?

– Начинает задавать вопросы. Таксисты очень полезны в этом отношении. Всегда знают, где можно раздобыть девочку или мальчика. Где разжиться чем-нибудь веселящим. Где снять жилье и схорониться. Эй! – крикнул он группке дымящих сигаретами мужиков, скучковавшихся возле своих тачек. – Я ищу одного парня. Пятьдесят с хвостиком, но выглядит старше. Оборванный, худой. Имеет привычку болтать себе под нос. Говорит с ровеннским акцентом.

– Допустим, я такого видал, – шагнул вперед толстяк в кожаной куртке, с желтыми от табачного дыма усами. – Он тебе зачем?

– Да так, парой слов переброситься.

Толстяк подумал для вида.

– Садись ко мне, подвезу.

Науэль задумчиво посмотрел на нашу машину, но все же решил, что стоит перебраться к таксисту и в пути попытаться выяснить что-то еще.

По факту сообщить таксист мог немного. Тот тип был будто по башке стукнутый. Все время озирался, бормотал что-то по-ровеннски и грыз свой рукав. Искал дешевую квартирку на окраине. Таксист подвез его прямо до хаты. Наше с Науэлем ликование резко поубавилось, когда таксист добавил:

– А вы не первые, кто о нем спрашивает.

– Вот как? – челюсти Науэля слегка сжались. – А кто еще?

– Да какие-то левые чуваки. Один светлый. Другой чернявый такой, глаза так и зыркают – я бы не хотел, чтобы меня такая морда искала.

– И ты им рассказал? – равнодушно осведомился Науэль. – Поторопись, добавлю сотню за скорость.

– Рассказал. Чего мне заботиться о придурке, который платит точно по счетчику. Надо было раскошеливаться.

Науэль распростился с таксистом подозрительно вежливо и еще добавил пятисотку за сведения. Таксист сразу дернул – окрестности не внушали доверия.

– Оставайся здесь.

– Я с тобой.

– Вот достала. Ладно, бежим!

– Что мы ищем?

– Дом с занавешенными окнами и взломанной дверью.

Успели мы вовремя. По полу катался клубок тел. Примерившись, Науэль ухватил верхнего и приложил его головой о стену. Тот самый чернявый, которого упоминал таксист. Проверить, как зыркают у него глазки, нам так и не удалось – от удара чернявого так выключило, что глаза он больше не открывал.

Затем Науэль достал пистолет, снял его с предохранителя и выстрелил в потолок. Клубок распался пополам. Один человек остался лежать на полу. Второй вскочил на ноги и принял боевую стойку, выставив нож. На вид ему было лет двадцать пять, у него была внешность мальчика из хорошей семьи. Светлые волосы. Голубые глаза. Должно быть, нравился девушкам. Его пистолет, отскочивший в разгар драки, валялся прямо у ног Науэля. Науэль отпихнул его ногой и прицелился в голубоглазого.

Я отступила к стене, чувствуя, как стискивает горло. «Опять, – подумала я. – Это случится опять». Брызги крови. Ощущение непоправимого. Несмываемая грязь. Я зажмурилась.

Науэль ругнулся себе под нос.

– Твоя жизнь для меня как клочок туалетной бумаги, – обратился он к голубоглазому и, подумав, добавил: – Использованной. Только вот кое-кто здесь считает иначе. Поэтому вали на хер.

Парень, побежденный, но не сломленный, прошастал к двери. Чувствуя дуло, направленное ему в затылок, недовольно дернул плечом.

– И скажи ей «спасибо», – спокойно приказал Науэль.

– Спасибо, – буркнул парень и рванул за дверь.

– Наше милосердие выйдет нам боком, вот увидишь, – проворчал Науэль и наклонился к Волку.

Это был долговязый и очень худой, даже истощенный, человек. Казалось, о его скулы можно порезаться. От страха и боли он едва дышал. Было заметно, как под опущенными веками вращаются глазные яблоки. Науэль что-то тихо сказал ему по-ровеннски, и только тогда Волк решился посмотреть на нас – его глаза были зеленовато-серые и точно затянуты мутной пленкой.

– Придется пройтись, – сказал Науэль, поднимая Волка на ноги. Голова Волка мотнулась, точно его шея была сделана из тряпок. Качнулись длинные нечёсаные кудри – они были почти полностью седые. – В таком месте мы такси не поймаем.

На шоссе, размахивая Волком, как флагом, Науэлю все-таки удалось остановить машину.

– В больницу. Человеку плохо.

За рулем была пожилая женщина с короткой стрижкой. Не проехали мы и трехсот метров, как Науэль сказал:

– Милая дама, не заставляйте меня доставать пистолет, поверьте на слово – будет лучше, если поведу я. Час спустя найдете свою машинку возле вокзала – ни царапины, если только автограф на капоте. И обойдемся без полиции, пожалуйста.

Затем он выставил потрясенную добродетельницу вон.

На вокзале, уже перетащив стонущего Волка в нашу машину, Науэль вдруг заприметил знакомца. Громко фыркнул, Науэль выскочил из машины, рывком поднял урну и зашвырнул ее в ветровое стекло такси. Мужик в кожаной куртке выскочил, давясь сигаретой и матюгами.

– Зато я дал тебе чаевые, – напомнил Науэль. – Или ты считаешь, что некоторые вещи несоразмерны?

Отпихнув остолбеневшего от ярости таксиста, он запрыгнул в машину и вдарил по педали газа. Уверена, мысленно он прикидывал, в какой счет таксисту влетит замена стекла, и чувствовал себя удовлетворенным.

Слиняв из города, мы смогли заняться нашим собратом по несчастью. Волосы у него на виске слиплись от крови, но, разорвав подсохший клок, мы нашли лишь небольшую ранку. С предплечьем было серьезнее – рукав уже пропитался кровью.

– Обработай его раны, – сказал Науэль.

– Я боюсь.

– Тогда иди за руль.

Выбрав из двух зол меньшее, я перебралась за руль, и наша машина сразу сменила бег на прогулочный шаг.

– Поездка на машине предполагает, что машина движется, – уведомил Науэль и полил Волка спиртом. Волк заорал.

– Я не умею водить. Несколько уроков, перенасыщенных твоими саркастичными комментариями, не в счет.

Науэль приподнял бровь.

– Можно быть немного менее бесполезной?

Я замолчала и сосредоточенно уставилась на дорогу. Чтобы поднять мне настроение, Науэль кинул на приборную панель окровавленный бинт.

– Слушай, приятель, я не люблю визгов. Было бы с чего – сквозная рана, даже кость не задело. Если тебе нужно выразить себя, просто пой. Поверь мне, помогает. Аннаделла, включи радио.

Науэль начал подпевать первым, Волк подхватил дрожащим голосом и с кошмарным ровеннским акцентом, иногда сбиваясь на вопль. Нас обогнула синяя машина, водитель которой показал мне большой волосатый кулак.

– Твои глаза как две сирени, а зад твой словно два мяча, – пели Науэль и Волк, слегка искажая слова песни, но не меняя общий смысл. Мне захотелось побиться головой о руль, но было страшно оторвать взгляд от дороги.

– Он умрет? – спросила я.

– Если только от позора. Смотри, нам все сигналят.

– Кто вы, и зачем спасли меня? – прохрипел Волк.

– Да, кто ты, и зачем мы спасли тебя? – не отстал Науэль.

– Какие у вас планы на меня?

– Давай подружимся и будем убивать наших врагов вместе. Аннаделла, будь добра, выключи радио. Я впаду в кому, если продолжу слушать эту пургу.

– Знаешь, когда ты говоришь по-ровеннски, произношение у тебя не очень, – заметил Волк.

– Странно. Я закончил Постельную Академию. И был в ней весьма успешен. Готово, – Науэль завязал бинт бантиком. – Теперь и ты сделай для меня кое-что.

– Что именно?

Науэль извлек из кармана колоду и раскрыл ее веером.

– Выбери карту. Просто чтобы мы сразу сориентировались, кто ты.

Волк подчинился.

– «Фанатик», – озвучил для меня Науэль. – Звучит тревожно, не?

Волк обернулся, посмотрел в заднее стекло и сказал:

– Они прорыли туннели под шоссе и ждут, когда почувствуют над головой вибрацию. Тогда они схватят нас. Лучше съехать на обочину.

Это был первый звоночек. Некоторое время мы воздерживались от выводов по поводу периодически проскакивающих бредовых фраз, но к вечеру мышление Волка спуталось окончательно, и он приступил к длительной, лишенной всякого смысла речи, позволяя нам оценить масштаб трагедии.

В течение двух последующих суток у нас не было и минуты покоя: стоило остановиться на отдых, как с заднего сиденья доносился взволнованный голос Волка, умоляющий нас продолжать бег. Меряясь паранойями, Волк победил бы кого угодно. У меня он вызывал чувство, являющееся чем-то средним между жалостью и ужасом. Его словно разбили однажды, а затем, собирая и склеивая, не смогли найти место для нескольких фрагментов, и весь он был шаткий и неустойчивый, начиная с хромающей после травмы колена походки и заканчивая памятью, с полок которой вечно что-то падало. Кажется, он уже шесть раз спрашивал мое имя. В недолгие периоды просветления речь его становилась связной, но я отметила, что рассуждал он только о вещах отвлеченных:

– В магазинах самые дорогие товары всегда на тех полках, что прямо на уровне глаз, а тележек всегда больше, чем корзин – чтобы побудить закупаться по максимуму. Люди слишком много работают. Они тратят молодость, чтобы обеспечить старость, а потом понимают, что молодость не купишь. Если бы они уяснили это вовремя, то приняли бы йоду с сахаром, закапали клею в нос, чтобы обмануть врача, и наслаждались бы внеочередным отпуском. Есть наука, которая изучает форму облаков, но почему никто не объяснит, почему мы видим в них те образы, что видим?

Волк мог разглагольствовать в таком духе по три часа кряду, отчего мне хотелось выпрыгнуть из машины на полном ходу. Однако затем он вдруг съеживался, настораживал уши, начинал делать паузы, прислушиваясь к чему-то в собственном черепе, и в итоге умолкал совсем – вероятно, голоса в его голове так расходились, что не давали ему вставить и слова.

Неожиданно они поладили с Науэлем и порой подолгу болтали, мешая ровеннские и роанские слова. Они обсуждали лекарственные средства, использующиеся для лечения психически больных, и обилие наименований пугало меня не меньше, чем перечисляемые побочные эффекты. Науэль открыл для Волка свой аптечный бар, и это было просто очаровательно – как дети, делящиеся конфетами. Таблетки помогали Волку отсрочить затмения разума, но не могли отменить их совсем. Меня пугало, сколько лекарств поглощает сам Науэль. Он выкладывал таблетки в длинные дорожки – к завтраку, к ужину, вместо обеда. Ни один врач не прописал бы их в таком количестве. Иногда я жалела, что узнала его тайну. Сидя в тесной машине с двумя психами (как дошла до жизни такой?), я пыталась решить, чем бы и мне закинуться, чтобы оказаться способной включиться в их беседу.

В какой-то момент я поняла, что стою в замызганном туалете при автозаправке и грызу свои волосы, мокрые от слез и слюны. С несвойственной ему чуткостью Науэль решил меня проведать.

– Это женский туалет. Знак на двери видел?

– Я носил достаточно платьев, чтобы мне было сюда можно. Чего ты тут застряла?

– Хочу немного отдохнуть от клинической атмосферы, что образовалась у нас в машине.

– Я думаю, с ним все не так плохо, как он показывает. Он нас боится.

– Чего ему нас бояться?

– Что мы начнем пытать его, добывая информацию.

– Это глупо, – я тоскливо посмотрела на окурок, прилипший к кафельной плитке. Если бы не присутствие Науэля, я бы унизилась и подобрала его. – Все же продолжай расспрашивать.

– Стоит начать, как он сразу встает с ног на голову, после чего с него толку как с кабачка, – Науэль безразлично пожал плечами.

Сердце кипело, и я все-таки высказалась:

– Я думаю, что он бесполезен. Все это время он был нашей надеждой, нашей целью. А в итоге? Мы попали в тупик. Это разочарование… оно может раздавить, кажется.

– А мне нравится старикан. Чувствую с ним духовное родство.

– Он совершенно чокнутый.

– Тем более, как мы его такого прогоним, даже если толку от него чуть.

На четвертый день в остром приступе доверия Волк таки решился кое-что поведать о своей жизни. О том, как он спал в коробке из-под телевизора и проснулся от того, что подростки пытаются ее подпалить. О том, как, отчаявшись, он достал нож и потребовал, чтобы кассирша сложила все деньги в пакет, а потом пересчитал добычу, и она была так велика, что ему стало страшно. О том, как после бесчисленных беспокойных дней он даже во сне продолжает бежать.

Я гадала, во что этот человек умудрился ввязаться. Он не походил на преступника, казался скорее загнанным, чем отчаянным, и скорее настороженным, чем смелым. Вся его одежда выглядела так, будто осталась еще с тех времен, когда он вышел из дома, чтобы уже не вернуться. Пуговиц не хватало. Рукава украшала бахрома ниток. Прорехи на свитерах являли старые шрамы, свежие синяки и нездорово-бледную кожу. Большеносый и большеротый, он действительно походил на волка – отощавшего после долгой зимы, с шерстью, вылезающей клоками. Я удивлялась, как ему удалось продержаться в бегах столько лет. Впрочем, не всегда же он был таким, как сейчас – с заходящимся в аритмии сердцем и крышей, протекающей даже в солнечные дни. Определенно, ему было многое известно. Но он запер свои знания в сундук и выбросил их на дно океана.

Дороги замело снегом, а поскольку нам приходилось избегать крупных шоссе, где дежурили не только снегоуборочные машины, но и полицейские, пару раз мы застревали намертво в какой-нибудь глухомани. Волк помогал нам выгребать снег из-под колес, но толку от него было чуть, поскольку он очень быстро уставал – хотя рана затягивалась, с каждым днем его организм слабел, как будто решил сдаться.

Ночью было холодно, и мы делили мое одеяло на троих. Меня раздражал запах моих волос, которые не было возможности вымыть, тогда как Волк, вместо вони немытого тела, почему-то источал запах мокрой земли. Вот только это навевало могильные ассоциации: не оставляло ощущение, что Волк уже покинул мир живых и сейчас стоит на границе, готовый сделать шаг в мир мертвых.

К пятому дню я все-таки привыкла к этому человеку. Его угрюмое бормотание и привычка скрипеть зубами перестали меня нервировать. Но мы так и не приблизились к пониманию ситуации, в которую попали. Ни на шаг. Науэль считал, что нам нужно набраться терпения и быть с Волком помягче. «Дай льду растаять». Я считала, что к тому времени, как лед растает, реки пригодятся для того, чтобы спрятать наши трупы.

Ночью меня разбудил плач Волка. Эти хриплые, лающие звуки вонзались в мое сердце, обвивали его, как колючая проволока.

Науэль тоже проснулся.

– Ты понимаешь, что должен рассказать нам, – сказал он спокойно.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что моя попытка раскрыть правду однажды уже обошлась мне слишком дорого. Я был плохим и глупым. Я не должен был искать спрятанные вещи. Они не сломали меня, даже когда забрали мою дочь, даже когда заткнули мне рот. Не они, нет. Это страна сломала меня.

– Ровенна?

– Она обрела душу, стала как живая. Она будто громадная мать. Ты не можешь бросить ее, избежав чувства вины. Иногда я слышу ее голос. Она зовет меня и отталкивает. Прокляла, но обещает простить. Когда я отрекся от нее, мой мозг начал пожирать сам себя, и глупо было надеяться, что врач способен помочь мне. Сейчас я даже не знаю, что случилось в действительности, а что мои кошмары наяву. В любом случае истина настолько фантастична, что вы не поверите мне без доказательства.

– А есть доказательство? – быстро спросил Науэль.

– Доказательство? – повторил Волк сумеречным голосом. – Я слышал, что земля полая. Мне хотелось бы, чтобы они доказали это, потому что тогда я бы отправился жить внутри.

К утру разум Волка не прояснился. Лежа на заднем сиденье, он беспрестанно беседовал с невидимым собеседником по-ровеннски. Ближе к вечеру, когда воздух стал мутнеть, глаза его внезапно раскрылись:

– Они настигли нас. Я слышу их шаги.

– Мы в машине. Какие шаги ты можешь слышать?

– Тогда это их дыхание, – возразил Волк, и тут за окном что-то свистнуло.

Науэль посмотрел в зеркало заднего вида.

– Та-а-к. Если вам важны ваши головы, советую спуститься пониже.

Я подчинилась. Казалось бы, уже следовало привыкнуть к периодическим нападениям, но, напротив, я чувствовала, что мои нервы начинают сдавать. Что-то хлопнуло вдалеке, и я услышала, как зарычал Волк.

– Мы умрем?

– Определенно, – уверенно подтвердил Науэль, но я не поняла, имеет ли он в виду данный эпизод или вообще.

Высунувшись в окно, Науэль быстро выстрелил. Вот сейчас мне точно хотелось, чтобы он перестрелял их всех. Волк забормотал что-то на своем языке.

– Я надеюсь, твой божок лучше меня стреляет с дальнего расстояния, – откликнулся Науэль. – Или хотя бы не страдает близорукостью, как я.

Дорога петляла, что было то ли в нашу пользу, то ли нам во вред. Благодаря экстремальной манере вождения Науэля мы немного оторвались. Пару раз, на особо крутых виражах, я основательно ударилась, однако твердо решила, что погибнуть в аварии лучше, чем от рук этих уродов. Едва мне удалось себя успокоить, как я открыла глаза и увидела, что стрелка уровня топлива почти легла.

– Науэль.

– Я знаю, – буркнул он.

Я почти слышала, как тикает в его мозгах, пока он судорожно размышляет, что же нам делать. Канистра с бензином тряслась в багажнике, но пока мы достанем ее и наполним бак, нас настигнут…

Науэль резко выкрутил руль, и, едва не переворачиваясь, машина скатилась в придорожные заросли. Прутья заскрежетали по стеклу.

– Бежим!

Выскочив из машины, мы забились среди лысых веток. Высвободились, заскользили по крутому склону. Волк потерял равновесие, упал и беспомощно забарахтался в сугробе. Науэль пробежал пару метров обратно к нему и рывком поставил его на ноги.

– Быстрее, туда! – Науэль указал на чернеющее вдали мрачное заводское здание.

Даже на расстоянии было очевидно, что завод заброшен – в высоких узких окнах не уцелело ни единого стекла. Однако открытое пространство было еще хуже. Только бы добежать… Сумерки собирались, но как-то неторопливо. Свет делал нас легкодоступными для пули и беззащитными, сокращал наши шансы выжить.

Внутри творился настоящий разгром. Громадные залы, разбросанные бетонные блоки, стекло, металл и камень повсюду. Здесь было легко убиться без посторонней помощи. Науэль глянул в окно, выстрелил пару раз и отшатнулся.

Мы устремились к темному проему, и тут хлопнуло. Пуля чиркнула прямо возле моего уха. Я почувствовала, как мои волосы вспорхнули, точно подхваченные ветром. Затем что-то ударило меня в спину – с такой силой, что я упала на четвереньки. На расстоянии громыхнул выстрел, затем еще один – так близко, что у меня зазвенело в ушах. Я увидела пятна крови на цементной крошке и посмотрела на свое пальто, но оно в принципе было красным. В следующий момент Науэль обхватил меня за талию, помогая подняться.

– Меня ранили? Ранили? – спросила я одними глазами.

– У тебя щеку веткой расцарапало, бестолочь, поэтому кровь, – прошипел он. – И это я тебя толкнул, выводя из-под пули. В нас стреляли. Но он больше не будет.

Я оглянулась и увидела лежащего на полу человека, раскинувшего ноги и руки так небрежно, как будто говоря: «Эти конечности мне больше ни к чему».

– Захвати с собой Волка, – быстро зашептал Науэль. – Я с ними разберусь.

– Нет, нет! – я отчаянно замотала головой.

– Уходи, – оскалился Науэль.

Волка не нужно было уговаривать, и он очень резво для хромого проскакал мимо нас, скрывшись в следующем проеме. Мы услышали, как его подошвы застучали по металлической лестнице.

– Не надо… – начал Науэль и, прервавшись, резко развернулся. Край его пальто задел меня, как крыло.

Одним выстрелом он сбил вбежавшего в зал, следующая пуля, выпущенная по инерции, улетела в молоко, но, когда Науэль нажал на спусковой крючок в третий раз, раздался тихий щелчок – и ничего. На губах Науэля мелькнула странная полуусмешка.

Мы услышали шелестящий звук со стороны входа в здание и одновременно обратили туда взгляды. В мутном сумраке полыхнула желтая вспышка, и одновременно с ней раздался громкий хлопок, продленный эхом. Боковым зрением я увидела, как Науэль слегка покачнулся, но не издал ни звука; я сама не почувствовала никакой боли, и в голове промелькнуло: «Не попал». А потом Науэль медленно опустился на колени и завалился на спину с неловко согнутыми ногами. Одна за другой карты начали выскальзывать из его кармана, падая на бетонный пол. Прежде, чем в сизом полумраке я смогла рассмотреть аккуратное отверстие в груди Науэля, я поняла, что случилось что-то кошмарное. Ужас охватил меня, как пламя, только он был леденящим, как сама смерть.

Стрелок выступил из тени. Он держал меня на прицеле, но выпускать патрон не торопился. Я была всего лишь беспомощной женщиной, возможно, обладающей ценной информацией, и он предпочел бы взять меня живой. Вопреки обычному скудоумию, мне хватило двух секунд, чтобы составить план.

Отчаянно заголосив, я рухнула на колени возле Науэля, хотя даже не успела поверить в произошедшее, чтобы ощутить горе. «Хладнокровие», – произнес в моей голове Дьобулус, и в его голосе звучал металл. Мои вопли отдавались эхом. Ползая по Науэлю, как огромный слепой жук, я не затыкалась ни на секунду. В голове у меня тикало: «Выгляди обезумевшей. Держись спиной к врагу. Найди в кармане Науэля патроны. Заряди пистолет». Хорошо, что Науэль научил меня, как вставлять патроны в патронник.

Продолжая скорбно подвывать, я вдруг резко развернулась к ошалевшему наблюдателю, подняла пистолет и выстрелила. Я не ощутила торжества, когда пуля поразила цель. Только холодное спокойствие. Сегодня везение было на моей стороне. Но, определенно, не на стороне Науэля.

Я слышала стоны. Еще не финал. Крепче стиснув пистолет, я представила холод, постепенно охватывающий все мое сердце, делая его твердым, как камень. Один шаг, другой, десять, и я осознала, что уже видела этого человека. Совсем недавно, в том доме, где мы обнаружили Волка. Науэль отпустил его, зная, что убийство вызовет протест с моей стороны. Как печально, что в итоге Науэль оказался прав – мои бесхребетность и неуместное мягкосердечие дали врагу еще одну возможность достать нас. И со второй попытки ему удалось. Некоторые люди просто не заслуживают сострадания.

Раненый с отчаянным упорством пытался дотянуться до пистолета, далеко отлетевшего при падении. Он тяжело дышал и издавал звуки, похожие на всхлипывания. Я постаралась сконцентрироваться на стуке моих каблуков по бетонному полу. Тук-тук, ты начал это первым. Тук-тук, мне пришлось продолжать. Тут-тук, и вот так всё закончилось. На мордашке «хорошего» мальчика отразилось удивление, но я посмотрела на него пустым холодным взглядом все решившего человека. Я прицелилась ему в переносицу и выстрелила, попав прямо между его голубых глаз.

Звук выстрела вывел меня из транса, и сквозь сердце заструился поток жгучей боли. Подбежав к Науэлю, я прикоснулась к нему (черный свитер был весь мокрый) и вдруг закричала:

– Дьобулус!

Это было так нелепо – звать Дьобулуса, пусть даже когда-то он обещал прийти мне на помощь. Науэль был не в том состоянии, чтобы обращать внимание на то, чье имя я называю, когда обращаюсь к всевышнему. Он смотрел в потолок широко раскрытыми, ясными от боли глазами. Я попыталась помочь ему подняться (он был тяжелый и жесткий), но едва не уронила, увидев, как из раны, пузырясь, выплеснулась кровь.

– Нет, – просипел Науэль, – к стене. Нельзя лежать.

Опираясь на меня, он дошел до стены, и я помогла ему сесть. Эта короткая прогулка, казалось, лишила его последних сил, и по моим щекам хлынули потоки слез.

– Тебе больно? – я всхлипнула.

– Норм, – его взгляд оставался таким же застывшим. – Подай мой пистолет.

Я принесла пистолет и вложила его в холодную руку Науэля.

– Беги, – потребовал Науэль.

– Я не могу бросить тебя!

– Спрячься. Пережди. Позвони Дьобулусу. Его номер в записной книжке. У меня в кармане. Возьми. Обещай, что позвонишь.

– Науэль…

– Как долго ты намерена препираться?

– Прислушайся, Науэль: тихо.

– Аннаделла…

– Их больше нет. Мы всех перестреляли. Пожалуйста, позволь мне заняться тобой! – взмолилась я.

С минуту Науэль прислушивался. В гулком здании не раздавалось ни звука. Кажется, Науэль уверился, что мы в относительной безопасности, потому что попросил:

– Сделай повязку. Туго.

Трясущимися руками я предприняла попытку надорвать свое платье, но плотная ткань не поддавалась. Науэль терпеливо ждал. Наконец мне удалось оторвать нижнюю часть подола, и я обвязала этой полоской торс Науэля. Когда я пропустила руки под его спину, это походило на объятие.

– Туже.

– Я пытаюсь.

На секунду мне пришла в голову ошеломляющая и шокирующая мысль, что мне достаточно просунуть палец в отверстие, чтобы потрогать его легкое. Науэль прикрыл глаза, анализируя свое состояние. Ему довелось наблюдать изрядное количество уличных стычек, порой в качестве основного участника. Он видел много ран, и, видимо, собственная показалась ему совсем нехорошей, потому что в итоге он решил:

– Ладно, – и закрыл глаза.

Я набросилась на повязку с новым ожесточением, затянув ее максимально туго. Что еще я могла сделать? В заброшенном здании, разумеется, не могло быть действующего телефона. Мы были уже далеко от предыдущего города и еще далеко от следующего. У нас оставалось мало времени, но даже если мне хватит сил дотащить Науэля до машины, он истечет кровью в процессе.

Выскользнувший из темноты Волк присел на пол рядом со мной. Он не произнес ни слова, только тихонечко поскуливал от сочувствия. Губы Науэля посинели, и пару раз он закашлялся, а я даже не понимала, затихла я или продолжаю реветь, тревожа его. Мысленно я все еще призывала Дьобулуса. Едва ли я действительно рассчитывала, что Дьобулус способен услышать меня. Скорее, это было как непроизвольный вскрик «Мама!», вдруг вырывающийся у взрослого человека в ситуации крайнего отчаянья или сильной боли.

Положив ладони на предплечья Науэля, я осторожно, не касаясь раны, прижалась к нему.

– Только не умирай… Не умирай… Я… – мне хотелось сказать: «Я не смогу жить без тебя». Но внезапно я поняла, как чудовищно, эгоистично это звучит. Как будто я говорю: «Ты мой убийца, потому что оставляешь меня» или «Худшее в твоей смерти – то, как это отразится на мне».

Науэль что-то пробормотал. Так тихо, что я не расслышала.

– Что?

– Поцелуй меня.

Я легонько прикоснулась губами к его прохладной щеке.

– Нет, по-настоящему, – сказал Науэль и, обхватив мой затылок, притянул меня к себе.

Когда его язык стукнулся о мои зубы, я покорно разжала их. Наш первый и он же последний поцелуй был со вкусом крови и слез – как ужасно и закономерно. Ощущения, им вызванные, были так остры, что почти нестерпимы.

Отстранившись, я отчетливо услышала, как стучит сердце Науэля. На самом деле я, конечно, выживу – не первое мое жизнекрушение. Люди вообще живучие твари – как-то продолжают существовать без рук, ног, без конечностей вообще. С разрушенной психикой. С брешью в сердце, единственной почкой и огрызком печени. Только вот я не хочу жить, если рядом не будет биться это сердце, среди душераздирающей тишины…

– Кто такой Дьобулус? – спросил Волк. – Зачем ты звала его?

Я привалилась к стене рядом с Науэлем. Прижалась к нему плечом, взяла его за руку, тогда как вторая его рука все еще сжимала пистолет. Я больше никого не звала, я молилась, пока Науэль умирал возле. Он подчинился смерти так спокойно, так тихо. Боль причиняла ему дискомфорт, но то было малой платой за эту привилегию – умереть. Его суицидальность вызывала у меня ярость. Наступившая темнота избавила меня от тягостного зрелища, но меня терзало, что я потеряла последнюю возможность видеть его живым. Повязка на груди Науэля вся пропиталась кровью, я чувствовала его кровь на себе. Снаружи донесся грохот выстрелов, но это меня не потревожило. Самое худшее уже случилось.

Внезапно Науэль открыл глаза. Я догадалась об этом, когда почувствовала на себе его взгляд.

– Аннаделла, – начал он, но его почти беззвучный, рассыпающийся шепот заглушило четкое и уверенное:

– Анна.

Это был голос Дьобулуса. Он пришел.

Неуверенно отпустив Науэля, я побежала к выходу. На бегу я услышала еще два выстрела, теперь совсем близко, однако, кто бы ни стрелял, Дьобулусу ничего не грозило.

Я выскочила из здания, как пробка из бутылки, и увидела его. Он стоял в свете фар, облаченный в черное пальто, и его волосы, гладкие и совсем красные под слоем геля, блестели точно стекло. Коротышка, чья осанка была столь величественна, что он производил впечатление гиганта. Я рассмеялась. Его самоуверенность, заставляющая меня взрываться от ярости в прошлом, сейчас вызвала эйфорический восторг. Дьобулус Надменный, Дьобулус Всесильный. Перед ним пасовала сама смерть. Если он здесь, плохое просто не может произойти. А если произойдет, то Дьобулус сумеет все исправить.

Я перешагнула через распростертое перед ним безжизненное тело, и Дьобулус на секунду прижал меня к себе. Он прошептал что-то (мне послышалось: «твоя семья»), затем устремился к зданию. От нахлынувшего чувства облегчения у меня подкосились ноги, и я села прямо на землю, рядом с трупом. Из головы убитого сочилась кровь, и я догадалась, что он был из второй волны преследователей, подоспевшей позже.

Один из ровеннцев, сопровождающих Дьобулуса, поднял меня, посадил в машину и сам сел рядом. Мне было тяжко держать голову, пришлось положить ее ему на колени. Снизу вверх я посмотрела на ровеннца. У него были карие глаза и темно-каштановые волнистые волосы, собранные в хвост. Он ответил мне теплым спокойным взглядом, и я почувствовала любовь к Дьобулусу и к этим невозмутимым ровеннским парням, что вечно следовали за ним, как тени. Нервное напряжение истощило меня до дна. Мои веки сомкнулись…

Когда я очнулась, я обнаружила себя лежащей на заднем сиденье. Кто-то накрыл меня пледом. Я выбралась из машины и направилась к зданию. Стоя в проеме и ничего из-за темноты не видя, я услышала, как Дьобулус что-то тихо говорит по-ровеннски. Сколько часов он это делает? Вон уже розовые полосы появились на горизонте. Речь Дьобулуса была плавной и умиротворяющей, как шум реки. Мое тело расслабилось, пока я слушала его. Спазмированное, словно стиснутое в кулаке, сердце освободилось.

– Пойдем, – Дьобулус вышел мне навстречу. На его лице и шее были заметны полосы крови Науэля. – Он должен немного полежать.

Голос выдавал усталость, но только желтый свет фар обнажил ее полностью. Дьобулус словно постарел на двадцать лет и сейчас выглядел как проведший бессонную ночь пятидесятилетний мужчина, чья жизнь была полна упреков, сомнений и испытаний. Даже его волосы потускнели.

– Не беспокойся, – прошелестел он, заметив мой потрясенный взгляд. – Сегодня же я отправлюсь в свою страну. Там я смогу полностью восстановиться.

Я кивнула, догадываясь, что промедление грозит ему гибелью. Дьобулус собрал голос и негромко крикнул:

– Варкалая, выходи! Я знаю, что ты был там все это время.

Волк беззвучно, крадучись вышел из здания. Глаза его забегали, оценивая присутствующих. Измученное, затравленное животное. Но страх заставил безумие отступить, и взгляд Волка наконец-то обрел полную осмысленность. Распознав в Дьобулусе того, кто его позвал, Волк застыл перед ним, ссутулив спину и неловко вывернув ладони.

– Вот вы меня и поймали, – сказал он с неловкой усмешкой. – Долго же мне пришлось ждать.

Дьобулус вдруг стал далеким, замкнутым и непроницаемым.

– Мне известно о тебе с той минуты, как ты вошел в кухню и увидел свою жену окровавленной.

– Вот как. Тогда зачем вы позволили мне зайти так далеко?

– Нити судьбы длинны и запутанны. Порой выгоднее просто ждать.

– Выгоднее – для вас? – усмехнулся Волк.

– Разумеется.

Моя радость ушла, сменившись тревогой и страхом. Я переводила взгляд с одного на другого. Только сейчас я поняла, что встреча Дьобулуса и Волка может стать для последнего роковой, и в ужасе закрыла ладонью рот.

Волк вскинул руки в бессильном жесте и затрясся всем телом.

– В этом все вы! – закричал он. – Отмороженные ублюдки! На что вы готовы пойти, чтобы сохранить свою кошмарную тайну? Страна живет как на минном поле, а вам нет дела до жертв! А я – жертва! Это я кровоточу, это я потерял все, и как смеете вы судить меня?!

– А что ты предлагаешь нам делать?

– Сказать правду.

– Идиот, – на губах Дьобулуса мелькнула раздраженная улыбка. – Что даст твоя правда? Разожжет массовую истерию. Когда ужас взорвется, страну заполонят призраки. Если твоя правда так гуманна, почему она ставит под угрозу тысячи жизней? И ведь никто не сможет просто сбежать. Ты жил в этой стране. Особенной стране. Разве ты не слышал, как она дышит, не ощущал пуповину между ней и тобой, не чувствовал ее громадную душу вокруг? Она тебя взрастила, воспитала, твоя кровь – ее кровь. Разве ты не заметил, какой клок себя пришлось оставить, убегая прочь? И не она сводит тебя с ума. Ты сам сводишь себя с ума. Потому что ты знаешь, что ты предатель и заслужил наказание.

Волк отступил на шаг. Он держал голову опущенной, и глаза его мерцали исподлобья, как угольки.

– Я ненавижу Ровенну. Моя семья сгинула в ней.

– Здесь, в Роане, твою семью даже с большей вероятностью могли погубить грабитель или пьяница за рулем. Ровенна не опаснее любой другой страны, просто опасности в ней другие. Она не хочет причинять вред своим детям. Так получается, потому что в ней происходят вещи, над которыми она не властна. Со временем она залечила бы твои раны. Но ты оттолкнул ее и возненавидел. Начал искать способ отомстить, и твой гнев позволил тебе превзойти самого себя – ведь прежде ты был весьма посредственным ученым, ты знаешь.

Волк вдруг заплакал. Это было так тяжело, наблюдать, как слезы ползут вдоль его морщин. Мне захотелось подойти и обнять его, но их с Дьобулусом точно окружал невидимый купол.

– А Мирелль? Где она? Что вы с ней сделали?

– Ничего. Она была так юна. Ее сознание оставалось гибким, как глина. Ей внушили, что психика ее отца повредилась после смерти жены, и это привело его к гибели. Это была трагедия, но она сумела пережить ее. Она медсестра, замужем, у нее трое детей, все девочки.

– Это не она передавала мне те сообщения, – Волк посмотрел Дьобулусу в глаза. – Она никогда не пыталась найти меня.

– Нет.

– Это делали вы.

– Да.

– Зачем?

– Это было частью моего личного плана. Мне нужно было удержать тебя в этой стране. Я хотел, чтобы Науэль встретил тебя.

– Ты внушил мне ложную надежду.

– Ты хотел жить. Я дал тебе причину.

– Все равно. Вы не должны были забирать мою дочь у меня, – длинная узловатая фигура Волка склонилась к земле, как сломанное ветром дерево. – Чье это было решение?

– Мое. Я хотел сохранить ее в живых. Но для этого нужно было удалить ее из поля твоего влияния, не позволить ей перенять твои идеи и взгляды. Ты с самого начала демонстрировал мстительность и жесткость установок, вследствие чего и был занесен в черный список. Если бы в тебе нашлась хотя бы капля понимания, мы предпочли бы разрешить эту ситуацию мягче, и ты бы никогда не встретил меня.

– Ни один из вас не попытался понять меня…

– Ошибаешься. Все это время я смотрел прямо в твою душу. Но она всегда была так темна. Ничего похожего на огонек прощения.

– Прощения? – взревел Волк. – Ты не знаешь, о чем ты говоришь! Я потерял всю свою семью! Как можно простить такое?

– Я очень хорошо знаю, о чем говорю, – прервал его Дьобулус. – Это случилось и со мной тоже.

На бледном лице Волка проступило гротескное выражение удивления, придавшее ему сходство с гримасничающей маской – широко раскрытый рот, высоко поднятые брови.

– Тогда ты тоже жертва, – прошептал он. – Жертва этой системы, да?

– Я и есть система, – возразил Дьобулус. – Я не несу в себе ненависть. Я стремлюсь действовать максимально рационально. Жертвую малым ради большего. Уверен, если порез будет достаточно глубоким, ты увидишь винтики и шестеренки во мне.

– Это был ты, – пробормотал Волк. – Все эти годы это был один ты.

Волк трепетал, сгибался, обожженный светом фар. Он хотел отползти из желтого круга, но взгляд Дьобулуса пришпилил его к холодной земле.

– Именем Бога, создающего и наблюдающего, именем Рованы, питающей и охраняющей, именами Гардаты Горо, создателя законов, и Гораша Деметриуса, стоящего на страже их соблюдения, волею «Серебряной Лисицы», я приговариваю тебя к смерти за совершенное тобой преступление: ты передал врагу опасную информацию, тем самым поставив под угрозу жизни бесчисленного количества людей и само существование нашей Родины. Час расплаты настал.

– Да, я предатель. Позже я осознал, что они задумали, но уже не мог ничего изменить, – зарыдал Волк. – Я не хотел, чтобы кто-то умирал из-за меня.

– Я знаю, – сказал Дьобулус мягче.

– Дьобулус! – вскрикнула я.

– Нет, Анна, – он грустно покачал головой. – Это государственные дела, и, хотя я ценю твое мнение и понимаю твое сочувствие, твое вмешательство ничего не изменит.

Я словно наткнулась на каменную стену и отступила. Мой взгляд поймал мокрый взгляд Волка: он смотрел на меня с немой благодарностью.

– Что мне делать теперь? – спросил Волк Дьобулуса.

– Сохранять достоинство. Ты виновен в преступлении, масштабы которого сложно осознать, но ты же совершил великое открытие, которое, находясь в правильных руках, может принести много добра. Это уравновесит чаши, и когда твой дух очнется, готовясь к новому воплощению, с него будут стерты все пятна. А мы, возможно, когда-нибудь придумаем способ снять занавес так, чтобы не встряхнуть облако пыли.

Волк кивнул.

– Обойдемся без наручников, – бросил Дьобулус своему окружению.

Невозмутимый длинноволосый ровеннец распахнул дверь машины, приглашая Волка внутрь.

– Волк, – я обняла его крепко-крепко, мучительно подбирая слова. Что пожелать человеку, отправляющемуся на собственную казнь?

Волк уловил мои терзания и улыбнулся:

– «Быстро и безболезненно», – подсказал он. – А ты будь счастлива… и он тоже… вы, вместе. Вы хорошая парочка, хотя и странная.

Он сел в машину и уже из окна крикнул мне:

– Мне нужно отдать тебе кое-что!

– Что это? – не поняла я, рассматривая полученный ключ. С него свисала металлическая бирка с продавленным на ней номером: «914».

– Опять он темнит и при этом искренне убежден, что ясен, как небо после дождя, – махнул рукой Дьобулус. – Это номер ячейки. Карвалия, Центральный Банк.

Человек Дьобулуса протянул руку, опуская стекло. Машина медленно отъехала. Я рассеянно сунула ключ в карман.

– Салфетки, – приказал Дьобулус.

Ему протянули салфетки и бутылку минеральной воды. Намочив салфетку, он начал аккуратно стирать с себя кровь. Мои губы все еще кривились в плаче.

– Не вздумай винить себя. Он попался бы в любом случае. Скоро он будет свободен. Он уже сам это понял. Ты была молодец сегодня. Науэль всегда нуждался в такой любви, как твоя: прочной, как земля, разметающей все преграды, как вода. Ты сможешь пройти с ним сквозь туннель его страданий, вывести его наружу.

– Я не выдержу, Дьобулус, – плакала я. – Я на грани слома.

– Ты-то не выдержишь? – фыркнул Дьобулус. Взяв чистую салфетку, он принялся за меня, аккуратно очищая мое лицо от смеси крови и слез. – Ты сильная, нашему мальчику таким не быть даже в мечтах. Если ты без него жить не захочешь, он без тебя именно что не сможет. Надеюсь, сегодня ты, наконец, все поняла насчет него?

Он обнял меня, и я затихла, покорно прижавшись к нему. Над плечом Дьобулуса я видела, как ровеннцы складывают тела в машины. Как это ужасно – быть его врагом. Но если он твой друг, он действительно поможет тебе всегда, когда ты попросишь о помощи. Я не знала, считать себя аморальной или везучей. Сейчас я чувствовала себя его ребенком. Плотью от плоти, кровью от крови. Он заполнял какие-то пустоты в моей душе, и вся эта боль нелюбимости, что преследовала меня в моем холодном скучном детстве и позже, в доме Янвеке, обесцвечивалась, пропадая. Я вдруг обнаружила, что не помню лица своих настоящих родителей. Дьобулус стер их.

– Впереди сплошной туман, – пробормотал Дьобулус, отстраняясь от меня. – А времени осталось так мало, что вряд ли что-то успеет проясниться. Впрочем, это ваше испытание, и вы должны пройти его до конца, ждет вас победа или поражение. Разберитесь с Центральным Банком, затем залягте на дно на неделю. Мой друг вас приютит, – Дьобулус извлек из кармана и протянул мне конверт. – Здесь адрес, деньги, билеты на самолет, поддельные документы и визы. Если Науэль откажется от них, объясни ему, чем самостоятельность отличается от сумасбродства. Запомни, все встречи – в Парке Исчезающих Теней. Если наши призраки и опасны для вас, то для чужаков, пришедших с дурными намерениями, они в сто раз опаснее, поверь мне. И последнее – передай Науэлю вот это, – Дьобулус вложил что-то мне в ладонь. – Это был последний раз, когда я залечивал его рану. Моя опека давно тяготит его. Теперь я отпускаю его, пока он меня не возненавидел.

Раскрыв пальцы, я посмотрела на ладонь – это была пуля, извлеченная из груди Науэля.

Дьобулус и его свита оставили меня, и я провожала взглядом вереницу машин, пока огни фар не погасли во тьме. Затем мои мысли вернулись к тому, что я совершила сегодня. Я убила человека. Что самое ужасное – выпустив в него одну пулю, я хладнокровно добила его следующей. Вероятно, после совершенного я должна была чувствовать себя другим человеком. Но ощущала себя прежней. «Я все сделаю ради тебя: украду, подставлю, убью. Я не побоюсь взять это на себя». Тогда я восприняла слова Науэля как демонстрацию цинизма и равнодушия к человеческой жизни. Сейчас же я осознала, что это было замаскированное, экзальтированное, грубое, но все-таки признание в любви. Любви, заставляющей тебя пойти на что угодно, лишь бы защитить человека, который тебе дорог – даже если потом ты не сможешь простить себе собственных поступков, даже если твоя жизнь навсегда останется омраченной.

Колючая ревность Науэля, его редкие проявления нежности, уверения Дьобулуса, Ирис, кого бы то ни было, не могли убедить меня в его чувствах. Но теперь с моих глаз спала пелена. Как я умудрялась не замечать? Почему я так боялась разочарования, что не позволяла себе поверить? Чего я ждала от него? Что он позовет меня замуж? Это же Науэль. Его крученая логика запутаннее, чем его сексуальные отношения.

Пока я стояла как громом пораженная, из заброшенного здания, жмурясь на серенький рассвет, вышел Науэль. Минут пять он своими непослушными руками пытался зажечь сигарету и, наконец затянувшись, с недоумением осмотрел свой свитер, запустив палец в дырку на груди. Я понимала его чувства: Науэлю сегодня тоже пришлось поверить в то, что столько лет казалось невозможным.

– Кажется, у нас в машине был термос с кофе, – выдавил он из себя.

– Ага.

Науэль побрел к машине, загребая снег и раскачиваясь, как пьяный. Отсутствие Волка он осознал не скоро.

Спустя два дня, в Карвалии, пограничной области Роаны, мы открыли металлическую банковскую ячейку и с трепетом заглянули внутрь. Там лежала аудиокассета, упакованная в голубую оберточную бумагу.

14. Призраки и химия

Don't meddle with her heart, meddle with her mind

Meddle with the things that are inside

You don't know what you'll find

You don't know what she hides.

Little Boots, “Meddle”

«C каждым днем мое сознание заполняет хаос. Этот процесс неспешный, но верный, и у меня нет ни малейшего сомнения, что однажды картина прошлого окажется утерянной полностью. Пытаясь понять, что со мной, я проштудировал справочник по психиатрии, но отыскать ответ не удалось. Меня терзает странное чувство. Как будто эта проклятая страна, одержимая жаждой мести, все-таки добралась до меня…

Итак, я хочу оставить для себя запись, которая поможет мне сориентироваться, если распад моего разума зайдет слишком далеко. Я начну с того ясного осеннего утра… шел 56 год эры Буревестника…

Впервые проснувшись в новом доме, я подумал, что жизнь сложилась как нельзя лучше. Я был молод, обладал прекрасным здоровьем. Я женился поспешно и рано, но мое решение оказалось благословенным, и вот у нас уже две дочери. Профессорское звание было где-то не за горами, и, обняв сонную жену, я ощутил тотальное умиротворение. Не будь это ощущение приятным, я сравнил бы его со смертью.

Моя младшая (семь месяцев и две недели) проснулась и заплакала. Я поднялся. Пеленки оказались сухими, и было достаточно взять ее на руки, чтобы она затихла, безмятежно рассматривая меня большими ясными глазами. Я улыбнулся ей, и она засмеялась в ответ. Абсолютное счастье.

В действительности все уже начало рушиться – пока только легкие толчки, слабая дрожь пола под ногами, взметнувшиеся пылинки.

– Я слышу голоса в гостиной. Они раздаются прямо из-под пола, – сказала моя жена спустя неделю после переезда. – Не могу понять, в чем дело. Причудливая акустика?

Мирелль, наша старшая дочь, оторвалась от книжки и внимательно посмотрела на нас.

– Тебе показалось, – улыбнулся я, взглядом указав жене на Мирелль – не стоит говорить такое в присутствии ребенка.

Но моя жена не успокоилась. В дальнейшем она продолжала утверждать, что слышит что-то, видит что-то – слишком неясное, чтобы идентифицировать. У нее возникают странные ощущения, будто к ней прикасаются невидимые руки. И порой ее нос улавливает запахи, которым было неоткуда взяться. Загруженный работой в институте, я не обращал на ее жалобы внимания, пока не заметил, что ее поведение начинает меняться. Она чувствовала все большую подавленность и часто плакала. Но сам я по-прежнему не замечал в доме ничего необычного.

Я не замечал очень многого. Я был безупречно выточенным винтиком в хорошо отлаженной системе. Когда коллега сообщила мне, что ее муж пропал без вести, я подумал, что между ними давно были нелады и тот просто сбежал от нее. Когда я узнал, что в Кшаане нищую деревню обязали заплатить большой штраф после того, как провинившемуся селянину удалось ускользнуть от ровеннских властей, я счел, что они получили по заслугам, ведь не может же наше правительство быть несправедливым. Я жил в стране с самым низким в мире уровнем преступности, где каждый был уверен в завтрашнем дне и социально защищен, где средняя продолжительность рабочего дня составляла всего семь часов. Я считал, что мне повезло.

Все изменилось в тот пятничный вечер… Я вернулся домой с работы. Была середина декабря, и к шести часам темнота стояла хоть глаз выколи. В доме не горело ни одной лампочки. Я позвал жену и старшую дочь, но они не ответили. Это показалось мне странным, однако первые пощипывания тревоги я ощутил только когда, приближаясь к кухне, расслышал непонятные хлюпающие звуки. Я ускорил шаги. Все та же темнота. Нащупав выключатель, я увидел жену, ползающую по полу. Она была вся в крови, светлые волосы стали темными. Когда она сдвинулась в сторону, я рассмотрел под ней красный комок, в котором не сразу признал нашу младшую дочь. Мертвую. Раскромсанную.

К приезду врачей и полиции моя жена была еще жива. Ожидая отчета о ее состоянии, я сидел на скамейке у входа в отделение реанимации и не чувствовал никакого горя, просто слушал шум в ушах и удивлялся, почему свет такой яркий. Это был чистый шок. Старшую дочь увезла бабушка. Это было очень хорошо, потому что я не знал, как мне объяснить шестилетнему ребенку поступок ее матери. Мне хотелось расспросить жену, почему она сделала это. Но мне так и не представилось шанса. В ту ночь она умерла.

Официальной версией стало «самоубийство и детоубийство». Я сказал следователю: «Вы понимаете, это невозможно. Нина никогда не причинила бы вред нашей дочери. И себе. Она пугалась до дрожи, порезав палец. Как бы она сделала это с собой? Она же была одна сплошная рана». Он смотрел на меня с твердокаменным лицом. «На ноже только ее отпечатки. Все раны себе и ребенку она нанесла сама, в этом нет сомнений».

Дело было закрыто менее чем за неделю. Я потребовал возобновления. Прибег к последнему аргументу: «Она слышала голоса. Говорила, что в доме творится нечто подозрительное». «Вот видите, – получил я ответ. – Вы утверждаете, что она не могла этого сделать. Но люди с расстройствами психики часто ведут себя непредсказуемо». Я ударил по столу кулаком и закричал: «Она не была психом! Она была химиком-теоретиком!» Меня начало трясти. Следователь положил ладонь мне на плечо. «Слушай, – сказал он тихо, и в его голосе впервые проступило что-то человеческое, – тебе лучше успокоиться. Посторонних в доме не было. Ты ничего не докажешь. Но, продолжая ворошить это дело, можешь так его развернуть, что сам окажешься виноватым». Я посмотрел ему прямо в глаза, заметил, как сужаются его зрачки. Он знал, о чем говорил.

Я выставил дом на продажу – не скрывая причин, заставивших меня отказаться от него. Ровеннцы народ суеверный, и я не ожидал, что покупатель найдется скоро. Я был поражен, когда на следующий день какая-то провинциальная дамочка выразила свою заинтересованность. Хотел бы я взглянуть на сумасшедшую, что покупает дом так необдуманно, но она только прислала своего поверенного со всеми бумагами.

Я переехал в маленькую торикинскую квартирку. Дочь вернулась от бабушки, и, к счастью, ни о чем не спрашивала. Я подозревал, что, хотя в тот вечер ее нашли на кровати будто бы спящей, на самом деле она слышала или даже видела произошедшее. Нас все жалели. Соседки приносили пироги, которые мы складировали в морозильник и выбрасывали, когда в отсеке заканчивалось место. Мы ничего не ели, кроме овощей и орехов. Не могли заставить себя войти в кухню. И единодушно возненавидели мясо, его запах, цвет. Особенно говядину. Поразительное сходство. Если мне случалось пройти мимо мясного ряда, я отчетливо видел младенцев, разложенных на прилавках.

Тем не менее жизнь шла своим чередом. Я вернулся на работу, Мирелль начала ходить в школу.

В какой-то момент, взглянув на Мирелль, я заметил, как она повзрослела. Ее начали привлекать серьезные книги. Особенно ей полюбилась «Птичья комната». Они должны были проходить эту книгу в школе, но в старших классах. «Как ты можешь читать это уныние? – спросил я. – Там же половина персонажей умирает, а остальные сидят, ждут и надеются на лучшее. Этого хватает в жизни». Мирелль пожала плечами. И тогда я вдруг сказал: «Это было убийство. Они все сговорились и молчат. Это какой-то заговор. Я разберусь с этим». Мирелль не отреагировала, только раскрыла глаза шире. Я прикрыл рот ладонью. Мне не следовало обнажать мои мысли. Но они копошились в моей голове, как тараканы в темном углу. Днем и ночью мне не было покоя. До того, как проговориться дочери, я обсудил свои подозрения с несколькими приятелями на работе. Выслушав, мне мягко намекнули, что я нуждаюсь в помощи. Но я считал, что это они нуждаются в помощи. Их мозги были промыты дочиста. Кем промыты? Этими.

Я отчетливо чувствовал слежку. Иногда я шел по улице, и вдруг мой затылок начинало жечь. Я оглядывался, но у прохожих позади меня был самый незаинтересованный вид. За год со смерти жены я потерял треть своего веса и продолжал худеть. В институте мне предложили длительный оплачиваемый отпуск. Я согласился – мне требовалось больше свободного времени. Я все чаще вспоминал о своей удачной сделке и задавался вопросами о таинственной покупательнице. Кто она? Эксцентричная старушка с пластиковыми цветами на шляпке? Пытаясь представить ее себе, я видел только посеребренный туманом мрак, как будто старушки и вовсе не существовало. Я решил разыскать ее.

Мой дом теперь окружал высокий металлический забор. Изнутри не доносилось ни звука. Я подергал запертые ворота, сел и начал ждать. Таинственная дама так и не объявилась. Всю последующую неделю я наблюдал за домом и выяснил, что дом пустует. Но разве наша сделка не была заключена столь поспешно по той причине, что новая владелица хотела поскорее въехать?

Я догадывался, что навлекаю на себя опасность, но был слишком взбудоражен, чтобы остановиться. Ответов пока не было, но новые вопросы возникали каждый день. Кто мог быть заинтересован в убийстве моей жены, ведь она была тишайшим человеком – сидела в декрете, занималась детьми? Сошла ли моя жена с ума? Или в нашем доме действительно происходило нечто странное? Почему после убийства дом выкупили и закрыли? Кто это сделал? На что намекал полицейский? Я стал обращать внимание на объявления о пропавших людях. Исчезновений так много, но почему пресса и телевидение никогда не поднимают эту проблему? И почему объявления о розыске человека так быстро срывают, хотя «сниму квартиру в этом районе» могут висеть неделями? ЧТО ТВОРИТСЯ В ЭТОЙ СТРАНЕ?

Я предпринял попытку пробраться к дому, но рухнул обратно на тротуар, корчась после удара током, пущенным по краю забора. Спустя три дня мне предъявили обвинение в незаконном проникновении (хотя я так никуда и не проник), якобы от лица собственницы дома. В итоге ход делу так и не дали, но приходящие на почту бумажки стращали меня еще долго.

Вскоре моя дочь пропала. Я ждал ее возращения из школы – десять минут на школьном автобусе, еще минута, чтобы дойти до дома и подняться на этаж. Однако дочери все не было, и я забеспокоился. В школе мне объяснили, что у Мирелль резко начался жар и из школьного медпункта ее забрали прямиком в больницу. Я впал в ярость. Как забрали? Куда? Почему меня не предупредили? Учительница, запинаясь, ответила, что мне должны были позвонить из клиники. Но мне никто не позвонил, и я начал обзванивать больницы сам. Ни в одну из перечисленных в справочнике Мирелль не поступала. Я то бегал по квартире, то падал в кресло, слыша, как стучит мое сердце. Наконец, в семь вечера, телефон задребезжал. Она у них. Подробности при личной встрече. За мной пришлют машину.

Машина прибыла через десять минут, и я был слишком подавлен, чтобы задуматься, с каких это пор медицинское учреждение подвозит родственников пациентов. Мы ехали долго. За окном было темно, как на дне океана, только изредка мелькали вспышки фонарей.

Клиника была крошечной и захолустной. Зеленый потертый линолеум в коридоре. Мне бил в нос страшный лекарственный запах. Я прошел до конца коридора и вдруг осознал, что совсем обессилен.

Врач встретил меня приветливо.

– Вам лучше сесть.

Я упал на стул. Губы у меня растянулись в дикой ухмылке.

– Сейчас вы скажете, что она умерла.

Доктор спокойно смотрел на меня.

– Все зависит от того, хватит ли у организма Мирелль сил, чтобы сопротивляться инфекции. Сейчас она в изолированном боксе.

– Что это за инфекция? – закричал я.

Он назвал. Слишком длинное и запутанное название, чтобы сразу запомнить. Я достал блокнот. Ручка так и прыгала в пальцах.

– Диктуйте, я запишу.

– Вы нуждаетесь в полной проверке, – сказал врач елейный голосом. – Возможно, вы тоже заражены.

– И вы! Вы ведь сидите здесь, рядом со мной! – воскликнул я, вскакивая. Я был готов напасть. Трясти проклятого докторишку до тех пор, пока он не скажет правду.

Налетевшие из ниоткуда санитары поволокли меня прочь. Мне что-то вкололи, и я отключился.

Очнувшись, я узнал, что моя дочь мертва. Я принял это известие молча, тупо глядя в потолок. Одинокая лампочка наверху двоилась, четверилась. Все плыло. Я едва осознавал, что у меня была дочь. Тем более я не осознавал, что теперь ее у меня нет.

Я провел в больнице две недели с диагнозом нервный срыв, обезвоживание и общее истощение организма. Это была уже другая больница, куда меня перевезли в бессознательном состоянии. Мне пришлось долго терзать расспросами персонал, прежде чем мне предоставили информацию: ранее я проходил лечение в реанимационном отделении городской поликлиники № 21.

После выписки я съездил в двадцать первую поликлинику. Пол там был выстлан паркетом. Совершенно определенно, я никогда не бывал в этом месте. Но все, что я мог противопоставить их лжи – это мои туманные воспоминания о зеленом линолеуме. У меня не было даже адреса. Я попал в их ловушку.

Я вернулся в свою пустую квартиру и только тогда обнаружил, что почти полностью поседел – в тридцать два года. Я был сломлен, у меня все болело. Происходящее в такой степени походило на кошмар, что я отказывался в него верить. Я был просто ученым, тихо занимался своей работой, так почему со мной поступили столь жестоко? «Они совершили ошибку, – бормотал я себе под нос, нарезая круги по квартире. – Ошибку». Мне стало нечего терять. Больше никто не ждал меня дома, никто не мешал мне продолжать войну с невидимым врагом.

Только через месяц мне выдали урну с прахом, но я был твердо уверен, что эта горстка пепла не имеет отношения к моей дочери. Я развеял прах над городом. Если бы я знал в тот момент, что будущий прорыв в науке позволил бы мне, с помощью генетической экспертизы, доказать или опровергнуть принадлежность праха к Мирелль…

Теперь я уже ни с кем не делился своими опасениями и открытиями. Я отдалился от друзей и практически не общался с коллегами, хотя прилежно ходил на работу. Я сильно сдал, наука не занимала меня так, как прежде. Я был тайным шпионом, психопатом, строящим зловещие планы мщения.

Муж моей коллеги давно нашелся, что я отметил в своей записной книжке, куда среди прочего записывал номера телефонов, указанные в объявлениях о розыске пропавших. С некоторыми из людей, разместивших объявления, мне удалось встретиться и поговорить. По результатам бесед складывалась однообразная картина. В большинстве случаев история с исчезновением человека заканчивалась так: поступало сообщение, что потерянный найден, но состояние его нестабильно, поэтому перед возвращением в лоно семьи он должен пройти специальное лечение, причем, чтобы не волновать больного, посещать его строго не рекомендуется. Если родственники все же настырничали, то пациент представал перед ними в бессознательном состоянии, находясь под действием снотворного. Спустя некоторое время найденыша возвращали в любящие объятия – живого и здорового, но без единого воспоминания о том периоде, когда он числился пропавшим.

Я обнаружил следующую закономерность: чаще всего пропадали люди, живущие в Залесном и Центральном районах. И не только дом, где когда-то жил я с семьей, пребывал в запустении, спрятавшись от мира за высоким забором. Люди говорили, что такие дома населены призраками. Я не верил в привидения, но все чаще задумывался, почему многие люди в них верят. Не существует ничего, что возникает из пустоты, само собой. Вода или огонь – все результат химической реакции.

Долгими ночами я лежал с открытыми глазами, глядя как по потолку пробегают полосы света. Я пытался уснуть, но сон редко приходил ко мне и не задерживался надолго. Было странно осознавать, что когда-то я был счастлив, меня кто-то любил. Как давно это было? Я терялся во времени. Мое лицо покрыли глубокие морщины. Изнутри меня жгло постоянное стремление докопаться до сути. Еда потеряла вкус, жара и холод ощущались одинаково, и когда я нажимал кончиками пальцев на мои зудящие, сухие глазные яблоки, я чувствовал, как за ними бьются мысли.

Я прислушивался к разговорам на улице, ловил слухи. Люди знают больше, чем они знают. Парк Исчезающих Теней пользовался дурной славой. Призраки оставляли невидимые следы на его дорожках, а капли росы висели на травинках так долго, словно обратились в лед. Я пришел туда и лег среди зарослей. Я действительно почувствовал что-то еще, кроме камней и прутиков, впившихся мне в спину. Туман полз надо мной, оставляя на моих щеках крошечные капли влаги. Я слышал, как звуки преломляются, и их продолжают другие. Я ощущал, как мое уныние переходит в беспокойство, затем в чистое одиночество, затем в страх и постепенно в ужас. В тот день я убежал, но после решил, что бояться мне нечего. Если призраки похитят меня сейчас, что в действительности им достанется, если от меня уже ничего не осталось?

Я все-таки смог пробраться за забор, к своему дому. Он стоял темный – электричество отключено. Разбив окно и оказавшись внутри, я прислушался. Да, в этот раз я слышал. Голоса… даже и не голоса, просто обрывки чьих-то мыслей, рассеянные в пространстве, вливающиеся прямо в мой беззащитный мозг. Ощущение движения поблизости – в далекие наивные дни я решил бы, что это просто сквозняк. Как мог я не замечать неестественности происходящего? Хотя хотелось ли мне замечать? Насколько легче жить в комфорте, вечно погруженный в мирный глубокий сон, никогда не раскрывать глаз. Как все эти люди живут, не подозревая об опасности. Хотя кое-кто знает правду, но скрывает ее за семью замками. Готов убить, чтобы сохранить секрет.

Я прошел в кухню и лег на пол, в пятно оставленной моими любимыми боли. Отпечаток столь четкий, что я легко ориентировался в расположении тела моей жены. Я положил свою руку так же, как она ее положила, когда провалилась в забытье, потому что ее сердце затихало. Я лежал долго, до тех пор, пока мне не удалось отвлечься от собственного прошлого, очистить разум от эмоций, подумать обо всем происходящем отстраненно.

Итак, в этом доме произошло ужасное событие и оставило след. Судя по тому, что говорила моя жена, здесь было натоптано и прежде. Я анализировал явления, с которыми мне пришлось столкнуться – эмоции, ощущения, обрывки мыслей, смутные тени (хотя последние я относил на счет своего травмированного воображения). Ничего четкого, явного, объективно происходящего. После исчезновения Мирелль я изучил истории множества запертых домов, в том числе и собственного. Прошлое большинства из них омрачали зловещие события. Не факт что остальные, вроде бы «чистые», дома были действительно чисты – возможно, я просто не сумел докопаться до их мрачных тайн.

В любом случае число относящихся к «запертым» домам преступлений и несчастных случаев намного превышало средние показатели по стране. Порой преступления неоднократно повторялись, как будто однажды произошедшее в доме несчастье увеличивало вероятность следующего. В одном доме в течение семидесяти лет было совершено восемь самоубийств, прежде чем его окончательно закрыли и сожгли. Как так получалось? Какой яд воздействовал на людей, заставляя их съезжать с катушек? На мысль о присутствии чего-то, отправляющего мозг, заставляя тебя галлюцинировать и терять контроль над собой, указывала еще и сосредоточенность явлений в конкретных местах. Что-то есть…

Я взял пробы – выскреб даже пыль из щелей меж половиц. Пока я этим занимался, тревожные мысли неслись сплошным потоком. Если моя жена была отравлена, то почему симптомы отравления исчезали, когда она выходила из дома? Я мог объяснить слабостью ее организма то, что действие яда проявилось на ней, в то время как мое самочувствие не изменилось, но разве не должны были в первую очередь пострадать дети? Или же яд заключался в чем-то, с чем контактировала моя жена, но с чем не контактировали мы? В шкафчике в ванной все еще лежала ее косметичка – очередное доказательство, что новая хозяйка дома никогда в нем не проживала. Я забрал косметичку, планируя исследовать ее содержимое. Меня охватила паранойя. Было страшно до чего-либо дотрагиваться. Кстати, если раньше я был неуязвим, почему сейчас я слышу? «Дело не в яде», – возражал здравый смысл. Но тогда в чем?

Утром, отправляясь на работу, я взял с собой бутерброды и зубную щетку. Я планировал задержаться в институтской лаборатории надолго.

Мои проверки ничего необычного не выявили. Но я не сдался. Я уже был занесен в черный список и знал это. У меня не было причин останавливаться. Я изучал карты и маршруты поездов. Используя старые справочники, я обнаружил, что несколько местечек – крохотные села, деревеньки – оказались стертыми и более не были доступны каким-либо видом транспорта. Конечно, это могло объясняться и естественными причинами – люди перебирались в города, но… был только один способ проверить. Я взял машину напрокат.

Увиденное подавляло в большей степени, чем я мог ожидать. Выбитые окна и прохудившиеся крыши. Стены, что держатся только на воспоминаниях о лучших днях. Возле вымощенной плиткой дорожки еще оставались чьи-то пластиковые шлепанцы, как будто их владелец просто растворился в воздухе в какой-то момент. Интересно, как власти объяснили людям необходимость съехать? Следы были повсюду. Достаточно настроить свой разум и вслушаться, всмотреться. Нет, дело не в нарушенном функционировании отравленного мозга. Здесь было что-то… иное.

Я обратил внимание, что эти… явления, образования… были достаточно устойчивы. В каждом зараженном доме была своя атмосфера. Где-то я ощущал уныние, где-то меня начинало колотить от страха, где-то… мне было сложно идентифицировать, что я ощущаю.

Как им удалось столько времени хранить в секрете происходящее в стране? Впрочем, люди не склонны искать причину своих чувств снаружи. Кому придет в голову, что внезапно накатившее отчаянье может не иметь к тебе отношения? И кто, услышав в собственном черепе голоса, не примет их за игру воображения или проявление расстроенной психики? Иногда мне самому хотелось усомниться.

Ладно. Предположим, некоторые события (как правило, связанные с сильными негативными переживаниями и физической болью) способны оставлять отпечаток в пространстве. Впоследствии эти отпечатки начинают влиять на непричастных людей, внушая им чувства и даже частично мысли участников происшествия в прошлом. По какой-то причине некоторые люди более подвержены этому воздействию, некоторые – менее. Может быть, дело в тональности воздействия. Я не стал рассказывать об этом во время следствия, но, когда моя жена была моложе, в ее рассуждениях проскальзывали суицидальные мотивы. Она говорила: «Лучше бы я умерла, чем терпела эту головную боль» и «Проклятье, мне только смерть позволит выспаться». Все это само по себе не стоило воспринимать всерьез, но не была ли эта черта причиной того, что Нина стала легкой добычей того суицидального призрака, что обитал в нашем доме? За три года до нашего вселения там проживала другая семья. Мне так и не удалось выяснить, что с ними сталось.

Моя гипотеза звучала как сюжет кошмарного сна, и сам я едва ли относился к ней серьезно. Но упорно продолжал свои изыскания. День я проводил на работе, вечер и часть ночи, а то и всю, я искал, бродил, читал и думал. Иногда я просто сваливался и проводил несколько недель под капельницей, но зато я стал чуткий, как радар. Было странно вспоминать, что когда-то я был солидным человеком с брюшком. Теперь я полностью соответствовал своему имени: тощий, настороженный, злой, вечно что-то вынюхивающий.

Мои взгляды тоже изменились. Критичность моего ума была на подъеме. Я подвергал сомнению любую информацию, достигающую моих ушей. Иногда я смотрел телевизор, пил зеленый чай и улыбался до ушей, как полный псих. Региону в Кшаане пригрозили лишением медицинской помощи, если они не усмирят своих бунтовщиков. По сути, наша страна творила ужасные вещи с их страной. Мы не гнушались терзать невинных, чтобы усмирить виноватых. Думаю, мы просто боялись ослабить контроль. Лишение права на высшее образование – это просто несколько слов, пока не задумаешься над тем, что это означает на деле: кшаанцы выполняют самые тяжелые, грязные и низкооплачиваемые работы, и продолжат это делать, потому что им не дают шанса подняться с социального дна. Мы превратили их в животных, чтобы управлять ими, как скотом.

Всю мою жизнь я держал Ровенну на вершине моих ценностей. Мне не приходило в голову, что моя страна может проявлять жестокость. Она казалась невозмутимой и терпеливой, но стоило ей счесть тебя недостойным, как она садилась на тебя, выдавливая весь воздух из твоих легких до тех пор, пока ты не задохнешься. Я предчувствовал гибель, да. Ощущал, как мишень, которую они нарисовали на моем лице, жжет кожу. Я не сомневался, что закончу свою жизнь на каком-нибудь пустыре. Иногда я представлял себе, как это будет: я иду по жесткой траве, чувствуя сверлящие спину взгляды, потом встаю на колени и жду, когда пуля пробьет мой череп. Бум! Мгновенная смерть. Как будто меня и не было.

Понимание настигло меня в заброшенном здании школы. Когда-то здесь произошел пожар, и стены были черны, как мое сердце. Буквально повсюду я натыкался на извивающиеся, вопящие призраки чьих-то предсмертных мук. Не выдержав, я выскочил во внутренний двор, сбив ногой изъеденный ржавчиной замок. Я был готов к шоку, но все же для меня стало неожиданностью, когда, обернувшись на ощущение тревоги, я увидел самого себя. Стоя на четвереньках и опустив голову, я грыз промерзшую землю. Призрак был мутным и нестойким и развеялся спустя пару секунд, но я не сомневался, что видел то, что видел. Волосы моего двойника были темными, а не седыми – и это была подсказка. Сущность визуальных явлений стала мне ясна. Двойник не являлся отражением меня реального. Я не успевал за своими изменениями и по привычке считал себя брюнетом. Не являясь копией, призрак явил мне образ самого себя, взятый из моей собственной головы.

Я давно отказался от мыслей о яде и топтался на месте, но сейчас свернул в совсем другом направлении. Мне вспомнилась давняя легенда о сотворении мира: Божество создало вселенную, наполнило ее живыми существами и затем в каждого из них вложило душу. С органикой было понятно, но душа… если ее действительно когда-то просто «вложили», значит ли это, что она имеет под собой какую-то материальную основу? Вдруг действительно существует некое вещество, ответственное за все ментальные и эмоциональные процессы (мышление, память, воображение, чувства и тому подобное)? Душа способна к развитию и познанию, а значит, вещество, ее образующее, обладает свойством запечатлевать. Может ли быть так, что скопления этого вещества, вкупе с его способностью вбирать в себя информацию, и порождают наблюдаемые мною явления? Тогда неудивительно, что лучше сохраняются негативные переживания, ведь страдание оставляет самый глубокий отпечаток.

Я начал читать об изучении души. Многие века ученые пытались установить ее локализацию. К ее обиталищам относили: сердце, мозг, кровь, даже кожу на кончиках пальцев и все тело целиком. Больше, чем расположение, меня интересовала сама материя. Однажды я назвал ее просто «Спирит». Это был день отсчета.

Я потратил около семи лет на отчаянные попытки отыскать это вещество. Мне постоянно требовались деньги на приборы и реактивы, так что моя квартира опустела – я все распродал. Думаю, к тому времени любой психиатр признал бы меня одержимым навязчивой идеей, но сам я был слишком занят, чтобы осознать этот факт. В итоге я потерпел поражение. Что бы ни представляло собой вещество, обнаружить его с помощью доступных в этой стране и даже в этом мире средств не представлялось возможным.

Это было крушение, и я обратился в руины. Как-то вечером я привязал веревку к поручню на балконе и, надев петлю на шею, приготовился спрыгнуть. Внизу было безлюдно, горели фонари, капал тихий дождь. Вода быстро впитывалась в землю, скатываясь с крыш домов. Земля впитывает воду, а вот плотность черепицы слишком высока, поэтому молекулы воды не могут проникнуть в нее. Где-то Спирит собирается в большом количестве, вызывая у людей помешательство, где-то он присутствует незначительно или же отсутствует полностью. Почему? Скопления Спирита встречаются на открытых пространствах, но чаще их можно обнаружить в строениях. Люди, вернее, их тела, притягивают Спирит, что и приводит к случаям одержимости (отсюда и большое количество пропавших – человек забывает свою истинную личность и больше не может вернуться домой). Человеческое тело – это тоже определенный химический состав. То есть какие-то вещества способы впитывать Спирит, а какие-то – нет. Если выделить вещества, которые в максимальной степени склонны к поглощению Спирита, смогу ли я создать концентрат?

Я снял веревку с шеи и продолжил.

Не стану пересказывать свои действия подробно. Сначала я собирал образцы в зонах скопления Спирита, в результате чего определил вещества, которые встречались в них чаще других и в более высокой концентрации. Как правило, это были вещества, что, присутствуя во внешней среде, также обнаруживались в теле человека, как, например, железо. Дальше мне помогали более мои ощущения, чем приборы. В качестве источника Спирита я использовал одну и ту же классную комнату в здании сгоревшей школы. Сочетание некоторых веществ замедляло или, наоборот, убыстряло накопление в них Спирита. В итоге мне удалось создать смесь, которая начинала слегка «фонить» даже после длительного нахождения в моей собственной квартире, где влияние Спирита никак не ощущалось. Оставив эту смесь в классной комнате, утром я откусил от нее кусочек и, когда он распался на частицы в желудке, явственно ощутил жар и запах дыма. Мои руки начали немилосердно чесаться, а воздух перед глазами пожелтел. Спустя четыре минуты сорок пять секунд явление прекратилось. Это было оно. Я назвал смесь Спирит 3013 – по порядковому номеру после предыдущих, менее удачных соединений.

Изучая его, я обнаружил, что под воздействием предельно низкой температуры Спирит 3013 обнуляется, то есть сохраненный в нем образ распадается и концентрат становится пригодным для записи нового.

По дороге домой из лаборатории (весна настала, а я и не заметил) я увидел кошку с выводком котят. Я взял нескольких. Одного из котят я препарировал заживо на кухонном столе в своей квартире. Спирит 3013 запечатлевал процесс, как видеокамера. Я отделил от концентрата несколько крупиц и, вернувшись в комнату, запихнул их в глотки оставшихся котят. Вскоре котята замяукали, их глаза широко раскрылись, зрачки сузились, шерсть вздыбилась. Опыт прошел успешно.

Обобщая мои открытия, я написал научную работу и предоставил ее руководству своего института. На следующий день дверь в мою лабораторию оказалась заперта. Мои вещи стояли в коробке на полу. Меня уволили. Я долго обивал пороги, прежде чем мне удалось получить отзыв на мою работу. Ее признали антинаучной. Мои доказательства сочли бредовыми. Со мной разговаривали как с умалишенным. «Любые идеи, исходящие от человека в вашем состоянии, будут восприняты как сомнительные», – заявили мне.

Я был в ярости. Изложив свою работу в форме статьи, я разослал ее десятку научных газет и журналов, но сомневаюсь, что хотя бы одно письмо достигло адресата, потому что реакции не последовало. В итоге, выйдя из ванной с мокрыми волосами, я увидел на своем письменном столе записку (уверен, ее не было раньше), написанную размашистым наглым почерком: «Если ты не хочешь провести остаток жизни в сумасшедшем доме, оставь это. Твоя дочь в порядке, не беспокойся о ней».

И это был очередной крах, 3013-ый по счету, теперь финальный. Мне было сорок восемь лет, я весил как четырнадцатилетний мальчик, плохо спал по ночам, и порой мое сердце работало с перебоями. Я угробил свою жизнь в поисках правды, теша себя надеждой, что если они не остановили меня в самом начале, то и после не смогут мне помешать. Это было не так. Кто бы ни написал эту записку, я не сомневался – он сумеет заткнуть мне рот.

Две недели пролежав в больнице под капельницей, я вернулся в свою темную квартирку, прикидывая, не сгнила ли веревка, столько лет проболтавшись на поручне балкона. Телефонный звонок нарушил ход моих размышлений. «Встретимся», – предложил глухой голос на том конце провода. Не интересуясь, кто это, я согласился.

Я прибыл в условленное место на окраине города. Трое уже ждали меня, пристроив свою машину позади закрытой на ночь автомойки. Мой карман оттопыривался. «Руки», – приказал один из них. Я поднял руки. «Какое оружие, что вы. Всего лишь моток веревки, который я купил по пути». Они успокоились. Я рассматривал их. Грубые черты, кожа светлая, но с примесью желтизны – даже капля кшаанской крови всегда проявит себя. Видимо, какого-то шума я все-таки наделал.

– Нам известно, что у вас есть ценные сведения. Мы хотели бы их приобрести.

Я смутно понимал, что мое согласие будет крайне неправильным, даже если, как я надеялся, спровоцирует утечку информации, поставив страну в известность о реальном положении дел. Но что эти мутные люди планируют делать с моим открытием? Я не хотел быть предателем, я просто надеялся донести до людей правду. Даже если самыми окольными путями. Холодный ветер раскачивал меня, как травинку. Я заглянул внутрь себя и увидел только пепел.

– Я согласен, – сказал я.

Спустя сутки я вернулся на свой балкон. Но моя третья попытка самоубийства не удалась так же, как и многое другое. Снова меня прервал звонок.

– Папа, – услышал я сквозь помехи тихий нежный голос. – Папа, я убежала от них. Я в Роане. Приез… – ее прервали гудки.

– Мирелль! – позвал я, хотя это было бессмысленно. – Мирелль!

Я долго ждал второго звонка, хотя не поверил в первый. Они играют моим разумом. Это не настоящая Мирелль. Настоящая, должно быть, мертва.

Я собрал вещи и уехал в Роану, не имея понятия, что собираюсь там делать.

Когда в Роане начали распространяться синие таблетки, я не сразу связал это с той давней сделкой.

Я все еще не понимаю, какого эффекта намерены добиться кшаанцы, используя Спирит 3013. Ни один прибор не определит наличие Спирита – вещества, имеющего не природное, но скорее божественное происхождение, кардинально отличающегося от всех прочих материалов, которые можно найти на нашей планете. Но Спирит совершенно определенно присутствует в составе синих таблеток. Доказательство этого я видел собственными глазами… там, в галерее возле Центрального банка…

И кшаанцы явно решили, что я слишком осведомлен, чтобы продолжать коптить небо…»

15. Синие цветы и красные сердца

Then I see you standing there

Wanting more from me

And all I can do is try.

Nelly Furtado, “Try”

День был снежным и белым, а я – задумчивой и слегка сонной. На кассете стояла дата пятилетней давности. Утром мы прослушали запись повторно, и, хотя речь Волка была связной, а голос еще не стал нервным и хриплым, было сложно не принять его рассказ за фантазии психически больного человека. Но картина…

Мы долго плутали по мраморным залам галереи, недоумевая, что должны здесь найти, но стоило нам добрести до маленькой, в тетрадный лист, картины, запрятанной в самом углу, как все сразу прояснилось. На ней были изображены синие цветы. Их стебли были изящно изогнуты, а на лепестках просвечивали темные жилки. С листьев скатывались тяжелые капли росы, радужные от преломляющегося в них света. Нам уже доводилось видеть эти цветы, когда они наполняли комнату вокруг нас, прорастая из покрывал, подушек и прямо из наших тел. Мы могли бы подумать, что кто-то, наглотавшись таблеток, решил запечатлеть свои впечатления, но медная табличка под картиной уведомляла, что картина была создана более шестидесяти лет назад – когда синих таблеток не было в помине. Я наклонилась, чтобы рассмотреть мелкие буковки под датой: «Эффь Шууш нарисовал эту картину в камере смертников, завершив ее в день накануне казни». Фамилия Шууш звучала знакомо, но мне пришлось спросить у Науэля, кто это.

– Кшаанский фанатик. Добивался восстановления величия Кшаана. Возродил деструктивную секту «Красная Земля» на территории Ровенны. Впоследствии сектантов загребли при попытке устроить массовое жертвоприношение. Тех, кого не пристрелили на месте, повесили чуть позже.

У меня возникло холодное, тревожное чувство, когда я представила себе человека, запертого в камере, ощущающего, как рушится дело всей его жизни, да и сама жизнь скоро обратится в пыль. Рисующего картину, в чьей безмятежности можно утонуть, не отражающую и тени его переживаний, ничего, кроме стремления к покою.

Аналогия была ясна. Как за картиной с синими цветочками скрывалась агония чудовища, так за расслабляющими цветочными видениями, внушенными маленькими синими таблетками, пряталось безумие, постепенно пропитывающее мозг насквозь. Все это должно было произвести на нас грандиозное впечатление… и не произвело. Мы бегали за этой правдой так долго, но к тому моменту, как настигли ее, увязли в наших отношениях до такой степени, что едва ли интересовались чем-то еще.

Прошлой ночью, проведенной в дешевом мотеле, Науэль прижал меня к себе и поцеловал в губы. Стоило мне убедиться, что это не сон, как я отреагировала весьма живо. После того, как Науэль отстранился, развернул меня спиной к себе и накрыл одеялом, категорично давая понять, что на сегодня хватит, я долго не могла уснуть от возбуждения. Между нами нарастало напряжение. Предчувствие скорого финала разблокировало скрытые желания Науэля, и он перестал избегать случайных соприкосновений. Только тогда я поняла, какой он был в этом мастер, ведь раньше, проводя дни и ночи вместе в тесной машине, мне едва ли пару раз удалось задеть его.

С какого-то момента переход наших отношений в иную плоскость стал неизбежным, но я не видела в этом счастливого финала. Может быть, я просто видела финал. Пока мы были в городе, я занырнула в аптеку и приобрела спермицид и вагинальный колпачок.

Уже после галереи Науэль вышел из машины за сигаретами и вернулся со стопкой газет, одну из которых просматривал на ходу. Снег давно погреб под собой асфальт, а он продолжал носить розовые кеды, приносящие удачу. Заняв водительское место и нажав на газ, Науэль все еще читал, закрывая газетой ветровое стекло.

– При такой глупости даже волшебные кеды не помогут, – сказала я, забирая газету.

– Это жопа, – сообщил Науэль и открыл окно, чтобы покурить. – Читай здесь, – он ткнул пальцем в страницу.

Я пробежалась глазами по статье. «100 МЕРТВЕЦОВ. Ровеннцы уничтожают мирное население Кшаана».

– Я бы придумал заголовок получше, – Науэль случайно откусил от сигареты фильтр и взял другую.

В Кшаане, на территории, прилегающей к заброшенному ангару, обнаружили несколько групповых захоронений. Извлеченные останки все еще хранили следы жестоких пыток. Скандал гремел уже не первый день, но мы были слишком заняты Волком, а затем поездкой в Карвалию.

– Обнаруженные при телах украшения, уцелевшие фрагменты одежды, скверное состояние зубов доказывают, что убитые – кшаанцы, – зачитал Науэль и нахмурился. – Роана уже выдвинула Ровенне обвинение в злоупотреблении властью на территории Кшаана. В ответ ровеннские ведомства заявили, что данный участок Кшаана вот уже пятнадцать лет находится в аренде с правом добычи ископаемых, до истечения срока аренды является частной территорией, а посему все вопросы должны быть адресованы арендатору – роанскому промышленнику. Типчик попал.

– И что говорит роанский промышленник?

– Утверждает, что участок оказался нерентабельным и работы на нем давным-давно не ведутся. Договор аренды до истечения срока он расторгнуть не может, поэтому участок просто забросил. Что там происходило, не знает. Не кусай губы. Потом будут все в болячках.

– Ты считаешь, ровеннцы действительно могли это сделать?

– Не знаю. По логике, это они всем в Кшаане заправляют. Наверняка, какие-то зверства случаются. Но вот конкретно это дело… Ровеннцы скорее рациональны, чем кровожадны. И очень аккуратны. А здесь свалили тела в шахту, песком забросали – ну что за свинство. К тому же не могу не отметить, в какое удачное время захоронения были найдены – аккурат в самый разгар обострения отношений между Роаной и Ровенной, – Науэль полистал газеты. – Ты посмотри на это. Все мусолят эту историю. С чего вдруг наши так тревожатся о кшаанцах? Решили вступиться за убогоньких? Помнится, еще пару лет назад о кшаанских беженцах в роанской прессе писали только в связи с бандитизмом и прочими непотребствами, что они творят. Зато теперь наши политики распинаются про ценность человеческой жизни и так далее.

– Такое масштабное убийство – это действительно ужасно. Неудивительно, что люди потрясены.

– Да? – хмыкнул Науэль. – Хочешь увидеть слезы политика – разбей его любимую машину. Сотня-другая трупов никого не волнует. Плевать Роане на кшаанцев. Особенно на тех, что в Кшаане. Неважно, сытые они там или голодные, живые или мертвые. Просто в данный момент их страдания пришлись весьма кстати. Ситуация предвоенная, и Роана решила поджечь фитиль. Запах паленого чуешь? Взрыв только вопрос времени.

– Неужели Роана действительно хочет войны с Ровенной?

– Ну, будем честны, наши отношения всегда были весьма натянутыми. Что самое раздражающее – несмотря на то что нам смотреть друг на друга противно, мы слишком завязаны друг на друге. Роана более продвинута технологически, но ровеннцы живут аккурат на складе с полезными ископаемыми, и без их ресурсов мы далеко не уйдем. Перспектива взять и отобрать кажется весьма соблазнительной.

Я тупо уставилась в пространство, пытаясь впустить мысль о возможности войны в свой мозг и не пустить в свое сердце. Получалось наоборот, и ужас сочетался с отрицанием.

– Мне всегда казалась странной схема распространения синих таблеток, – переключился Науэль на другую тему. – Я говорил об этом на телевидение, но если в твоем рту побывало несколько сотен хуев, то слова, которые из него выходят, уже никто не воспринимает всерьез. За годы после появления в продаже синие таблетки так и не были занесены в реестр запрещенных веществ. Кто-то настойчиво отбивал все попытки запретить их, тогда как типичным наркоторговцам нелегальное положение предпочтительнее.

– Почему?

– Сейчас синие таблетки доступны повсюду и стоят гроши. Если бы их признали нелегальными, их цена подскочила бы в сотни раз. Тем более что круг постоянных покупателей сформирован.

– Как ты считаешь, какой процент населения их принимает?

– Сложно сказать. Подозреваю, что практически каждый взрослый человек, ведущий напряженную жизнь, время от времени глотает синюю таблеточку, стремясь погрузиться в состояние умиротворенности. Бегство от всех тревог.

– Которое в итоге заканчивается нервным расстройством.

– Ради чего, я уверен, все и затевалось.

– Каким образом они добились совмещения двух эффектов в одной таблетке?

Науэль пожал плечами, глядя перед собой невидящим взглядом. К счастью, движение сегодня было неплотным.

– Откуда мне знать. Хотя… для этого достаточно сделать двухслойную таблетку. Сначала растворяется один слой, высвобождая свое содержимое, затем, более медленно, второй. Вероятно, первый образ – синие цветы – играет роль занавеса, мешая рассмотреть происходящее за ним. Человек расслаблен, открыт. Вторая запись менее четкая. Она не сопровождается отчетливыми визуальными образами, проникает в сознание незаметно. Накапливаясь, эти ложные воспоминания начинают вызывать болезненные чувства, что и приводит к посттравматическому синдрому.

– Синие таблетки начали распространять кшаанские иммигранты в Роане. Зачем им понадобилось расшатывать психику населения нашей страны?

– Ну, как минимум… мы уже готовы сбросить бомбы на Ровенну. Которую ненавидит Кшаан, – Науэль забарабанил пальцами по приборной доске. Он вдруг вспомнил про сигарету, давно погасшую, и приоткрыл окно, чтобы выбросить ее.

– Это невероятно, – промотала я.

– Я бы тоже так сказал, – согласился Науэль. – Но после той ночи… – его пальцы непроизвольно оттянули на груди ткань футболки. Вчера в мотеле я попросила его показать место пулевого ранения. Там остался лишь малозаметный шрам…

Я чувствовала, что у меня в голове начинает шуметь.

– В контексте синих таблеток находка возле ангара еще интереснее, – продолжил Науэль. – Для записи глубинного слоя требовалось причинение настоящих страданий, не просто инсценировка. Причем они должны были провернуть все это в Ровенне и только потом – чего добру пропадать – перевезти тела в Кшаан, разместив в слепой зоне – на заброшенном участке. Все это предполагает весьма серьезный уровень организации. Едва ли красноземельщики, в том виде, в каком они существуют сейчас, могли потянуть это без чьей-то помощи – они же просто нелегалы, если не метут улицы, то в банде, другого не дано.

– Подожди… то есть тех кшаанцев, найденных у ангара, замучили по инициативе своих же? – поразилась я.

– Ну а что? Для дела же нужно, – усмехнулся Науэль. – Чтобы потребители синих таблеток на своей шкуре прочувствовали, каким страданиям подвергаются кшаанцы со стороны ровеннских агрессоров. Едва ли они смогли привлечь ровеннцев к столь масштабной акции, направленной против их собственной страны, но в этом и не было нужды – за ровеннца можно принять любого светлокожего человека, говорящего по-ровеннски, а таких немало здесь, в Роане. Вряд ли кшаанцы следили за произношением в то время, как их прижигали каленым железом. То, что роанцы замешаны в происходящем, мы уже убедились, когда пару раз нас едва не пристрелили собственные сограждане.

– Нашим-то это зачем?

– Как я уже говорил, идея разгромить Ровенну весьма привлекательна с финансовой точки зрения. В той же химической промышленности Ровенна предоставляет сырье на своих условиях – отнюдь не самых выгодных для наших магнатов. К тому же Ровенна контролирует Кшаан, а это полезные ископаемые, в том числе нефть и золото, и пока пирог у нее, Роане от него достаются лишь крошки, упавшие на пол.

– Безумие. Не могли же роанские коммерсанты и промышленники вступить в сделку с кшаанской сектанско-криминальной общиной?

– Одни хотели нажиться, другие – нанести вред Ровенне. Что бы их остановило? Совесть?

Я понуро уставилась в приборную доску.

– Но развязать войну… таким образом… это сложная схема.

– Но, как показала практика, вполне действенная. Чего, ты думаешь, наши политиканы так расхорохорились? Цветочки питаются их мозгом, и количество его стремительно сокращается.

– Если Ровенна такой лакомый кусок для Роаны, почему Роана не напала раньше? Зачем тогда вообще нужны синие таблетки?

– Сложно сказать, готова ли наша страна к войне. Думаю, нет. Ровеннцы кажутся спокойной нацией, но поверь мне, таких в мозг ушибленных националистов, как они, ты больше нигде не найдешь. Роанское же население весьма аполитично – во всяком случае, было таким до промывки мозгов с помощью синих таблеток. Мы не готовы воевать с толпой психов, способных на все ради своей страны. Военный конфликт гарантирует экономический и промышленный коллапс в обеих странах. И, если наша страна проиграет, нам останется только молиться, чтобы положение Роаны после войны оказалось хотя бы не хуже, чем положение Кшаана. Сомневаюсь, что роанское правительство пошло бы на такое в трезвом уме и твердой памяти – они рискуют потерять что имеют.

– Но сейчас все отказались от логики и подчинились деструктивным порывам.

– Точно. Против обыкновения, политики в этой истории выступают в роли овец. Идут куда ведут и блеют по команде.

– Единственный, кто однозначно выиграет от военного конфликта, это…

– Кшаан, – произнесли мы одновременно.

– Тяжелая жизнь, мечты о большой мсте – их можно понять. На их месте я бы тоже воспользовался возможностью немного подгадить Ровенне, – протянул Науэль. – Если Роана разгромит Ровенну, кшаанцы могут рассчитывать на значительное улучшение своего положения. Если победит Ровенна, то последствия для Роаны будут проблемами Роаны. Сам факт военного конфликта на территории Ровенны…

– Там же Спирит… – я в ужасе зажала рот рукой.

– Да, – кивнул Науэль. – Сложно сказать, что получится, когда Спирит запечатлеет драму войны. Но это однозначно увеличит ущерб, нанесенный местному населению.

– Разве для того, чтобы подавить Ровенну, не достаточно распространить информацию о Спирите? Это спровоцировало бы панику, а та породила бы множество призраков, и все это привело бы страну к дезорганизации. Почему они не воспользовались этим способом?

– Угу. В Ровенне такое публиковать не станут, а если кто и рискнет, то получит по башке быстрее, чем распродаст треть тиража. И ни один ровеннский ученый не подтвердит достоверность этих заявлений, поскольку ровеннские ученые тоже хотят жить. Ну а в Роане… открываешь ты газету, а там: «В Ровенне полно привидений!» Мы про них писали вещи и похуже. Для роанцев это будет звучать как явный бред, для ровеннцев – как очередная попытка опорочить их страну. Так все и останется дешевым слухом. Может, пара-другая ровенских бабок из самых подозрительных и прониклись бы, но ровеннские бабки не читают зарубежных газет.

– Тогда – только война? – потрясенно уточнила я.

– Похоже. Несмотря на всю бредовость наших рассуждений, они действительно вполне укладываются в канву последних событий.

– У меня волосы на голове шевелятся.

– У меня тоже. Вляпаться в международный заговор – прекрасное завершение карьеры для порнозвезды. А я еще думал, что проблематично – это когда три члена в один зад одновременно, – Науэль скрестил руки. Я знала, что на футболке, которую он надел под синий кардиган, написано «Счастливчик». Науэль умел подобрать одежду в тему. – Переберись-ка за руль.

Он достал из бардачка жидкость для снятия лака и пилочку для ногтей. Я поморщилась.

– Что? Зато у меня будет отличный маникюр.

– Какое это имеет значение, – угрюмо фыркнула я, пытаясь сконцентрироваться. После нашего разговора я ощущала себя так, будто кто-то надел мне на голову ведро и долго долбил по нему булыжником.

– Должно же что-то утешить меня, когда они будут бить меня по морде моими же собственными отрезанными руками.

– Б-р-р-р, – я увидела указатель – мы приближались к Льеду, и меня снова начали грызть сомнения. – Почему Дьобулус так уверен, что, прячась от осиного роя, нет места лучше, чем улей?

– Гнездо шершней, ты хотела сказать? Поверь мне – даже зная, где мы, туда они не сунутся, если обладают хотя бы каплей здравого смысла. Но, скорее всего, нас сейчас разыскивают у ровеннской границы.

Науэль снял очки, потер переносицу и надел очки обратно. Я вспомнила времена, когда его веки покрывал жирный слой блесток, а сам он был одет во что-то обтягивающее и яркое, придающее ему сходство с ядовитой змеей. Теперь вся его одежда была темно-синей, леденяще-голубой, серой или черной. Он почти постоянно носил очки. Вся его косметика растерялась, но он в ней больше не нуждался. Наконец-то внешне он соответствовал своему возрасту. Да, многое изменилось с тех пор, как мы были в этом городе.

– Хм. Думаешь, Дьобулус знал о действии таблеток?

– Помнится, он выпорол из-за «синих семян» одного из своих парней…

– Однако правильные выводы ты для себя не сделал.

– Почему же не сделал. Потом еще и предостережения Эрве добавились… Я принимал синие таблетки только при тебе.

– Спасибо за те счастливые часы… Но если Дьобулус был в курсе, почему он не вмешался?

– Он странный тип. И всегда выбирает журавля в небе.

– О чем ты?

– О потенциальной выгоде.

– А она есть?

– Если он ничего не сделал, значит, есть, – Науэль сжал губы.

Мы поднялись на шоссе, сливаясь с потоком машин. Чинно-благородно миновав полицейский пост на краденой машине с номерами, которые Науэль оторвал у развалюхи возле карвальской городской помойки и подкрасил масляными красками, мы въехали в Льед. Еще несколько месяцев назад Науэль был олицетворением этого города: модный, наглый, раздражающий, частенько с крупной суммой в кармане, категорически отрицающий возможность сверхъестественного. Однако с тех пор ему столько раз пришлось принять на веру невероятное, что в своем текущем ментальном состоянии он был куда ближе к типичному ровеннцу, чем к жителю роанской столицы.

За поворотом мы увидели афишу «Бинго». Ту самую, где Бинго пихал себе в рот пистолет. Сейчас представленный на ней человек казался не имеющим никакого отношения к Науэлю. Разве что прослеживается отдаленное внешнее сходство.

– Теперь ясно, от чего он съехал, – протянул Науэль, глядя на афишу. – Бинго жрал синие таблетки пачками. Денег на билет в Ровенну не было. Пришлось стрелять своих. Мой фильм запретят, точно запретят, когда все вскроется.

Я вздохнула.

– Это очень в твоем духе – переживать из-за посредственного фильма, когда мы сами оказались в водовороте таких событий.

– Но этот посредственный фильм – мой лучший, – возразил Науэль.

Я не стала препираться с ним. Я рассматривала знакомые улицы, и они казались мне призрачными, словно уже были поглощены прошлым. Вероятно, это наш последний визит в Льед. Хотя я родилась в этом городе, тоски от мысли о расставании с ним я не чувствовала. Науэль же нахохлился, притихнув.

– Ты расстроен?

– Просто слегка выбит из душевного равновесия. Здесь было много хорошего и еще больше плохого, но я всегда ощущал себя на своем месте, хотя Дьобулус настаивал, что токсичная среда Льеда оказывает на меня разрушительное воздействие.

– То есть ты расстроен, – констатировала я.

– Наверное, – согласился Науэль, и это был прогресс. – Дальше я поведу. Я знаю путь.

Мы добрались до белых улиц и свернули к шикарному парку за витой оградой.

– Нам в парк? – удивилась я.

– В усадьбу. Ровеннцы любят окружать себя природой.

Те ровеннцы, которые могли позволить себе окружить себя природой (и это в центре Льеда, где толстосумы устраивают аукцион за каждый метр!), также были вынуждены окружить себя телохранителями. После до нелепости церемонного приветствия с шестью высоченными ровеннскими охранниками мы проехали в зеленое нутро парка. Далее мы вышли из машины и направились по расчищенной от снега аллее. Я рассматривала статуи и фонтаны, и от избыточной роскоши у меня сводило скулы. Сам дом был больше обиталища Дьобулуса в несколько раз, и стены его были белы, как снег.

– Никогда не понимала тягу к избыточным пространствам. Вот прикольно – умереть от голода, заблудившись в собственном доме. Этот приятель Дьобулуса… чем он занимается? Умоляю тебя, скажи, что он сделал миллионы на продаже нейлоновых колготок.

– Он мафиози, Анна, – спокойно объяснил Науэль. – Честным путем ни одному ровеннцу в этой стране столько денег не заработать.

– Почему?

– Потому что в торговле они не сильны, а организация и скупка любых сколько-то значимых предприятий для любого лица с ровеннским гражданством запрещена.

– Почему? – повторила я.

– Настойчивость, с которой они гребут под себя, не осталась незамеченной правительством. Даже прожив в Роане много лет, ровеннцы помнят свою страну и всегда действуют в ее интересах – что обычно оказывается в ущерб интересам Роаны. Недавно было громкое дело, когда просекли попытку выкупить крупный сталелитейный завод через подставных лиц. Полагаю, высказывания некоторых наших политиков о стремлении ровеннцев установить в Роане максимальный производственный и технологический контроль имеют под собой основания.

– Зачем им подавлять нас?

– Господство обеспечит им безопасность. Мы рядом, активно развиваемся и в целом недружелюбны – и поэтому первые в их черном списке. Ходят слухи, что на нашей стороне идет разработка особо хитрожопого оружия. Если причина погрызть ногти. А с тех пор, как на престол взошел Деметриус, ситуация несколько усугубилась.

– Он сам настоящее национальное бедствие.

– Определенно.

– Думаешь, Ровенна хочет завоевать нас?

– Уверен, что нет. Ее один пасынок уже утомил безмерно – в Кшаане вечно что-то взрывают. Двух ей не осилить. Скорее, она хотела бы прижать нас, сделать… немного более аграрными, что ли.

– Понятно. Интриги, махинации… в итоге все хороши.

– Это политика, Аннаделла.

– Почему нельзя просто поддерживать мирное сосуществование?

– Помню, ты с мужем прекрасно поддерживала мирное сосуществование. Ладно, пошли, – Науэль взял меня за руку.

За белой дверью нас встретила типичная ровеннская девушка – с мягким акцентом, длинной косой и непроницаемыми кошачьими глазами. Она была одета в черную юбку до пола и блузку с нежной вышивкой у ворота. Приветствуя нас, девушка сцепила руки, обхватив себя за запястья, и поклонилась. На всякий случай я поклонилась тоже.

– Приветствую вас в доме господина Мадеруша. Меня зовут Альвиана, я управляющая. Я покажу вам, где вы сможете расположиться. К сожалению, господин Мадеруш в данное время в отъезде, но я обязуюсь обеспечить вам максимальный комфорт, – ее улыбка никак не затронула взгляда, безмятежного, как небо в ясный осенний день.

У меня возникло ощущение, что разденься мы и начни перед ней танцевать, выражение ее лица не изменится.

– Ровеннки все такие невозмутимые? – спросила я после того, как нас проводили в комнату.

– Нет, это просто национальный этикет. Эта Альви в личной жизни может быть той еще оторвой. Видела бы ты, как моя сестра орет на своего секретаря. Уже бы трахнула его и успокоилась.

Трахнула бы и успокоилась. Я кивнула, рассматривая обстановку. Здесь все было белым и бежевым, и таким чистым, что я в моей дорожной одежде даже не решилась сесть. Картины с видами моря понравились мне больше, чем пафосные статуи в парке.

– Я в душ, – Науэль просто побросал вещи на пол и скрылся.

Я все-таки присела на край кресла и только тогда осознала, что нас привели в комнату на двоих с единственной кроватью. В пути нам приходилось делить единое пространство – хотя бы из соображений безопасности. Но в этом надежно защищенном доме ничто не мешало нам разместиться в отдельных комнатах – странно, что Науэль не озвучил эту мысль. Разве не должна была управляющая уточнить наши предпочтения? С другой стороны, мы здесь по настоянию Дьобулуса, и он наверняка проинструктировал ее заранее. Я снова посмотрела на кровать. Она была огромная. Дьобулус не мог дать мне больший намек.

Шум воды в ванной напомнил, что есть такая вещь, как физический комфорт, о чем легко забыть после пары-другой недель жизни в машине. Вот только до душевного комфорта мне было камнем не добросить. Я положила пальцы на горло и судорожно вздохнула. Одна неделя, только одна неделя. Не пытаясь оспорить обреченность наших отношений, я просто хотела знать, какими они будут. Я почувствовала, как сердце ускоряется, и по щекам расплывается жар. Еще не поздно отказаться от своих планов, попросить Дьобулуса забрать меня, прожить всю жизнь в тоске и праздности, думая, что было бы, если… Некоторым мечтам лучше не сбываться. Точнее, ты в любом случае испытаешь сожаление, сбудутся они или нет.

Спустя полтора часа я вымотала себе все нервы, а Науэль продолжал бултыхаться. У меня возникло подозрение, что он прекрасно все понимает и решил взять меня измором. Когда он соизволил выйти, весь такой порозовевший и благоухающий, в синем атласном халате, я бросила на него убийственный взгляд и протопала на освободившееся место. В ванной с запотевшего зеркала стекала вода, и мне тоже захотелось плакать. Я включила воду и легла в ванну, чувствуя, как тепло прогоняет затаившийся в теле холод.

Забавно, что, твердо решив сегодня же совратить Науэля, несмотря на его сопротивление и свою убежденность в негативных последствиях, я до сих пор понятия не имела, как это сделать. С обычным мужчиной все было бы просто – вышла голышом и призывно помахала ручкой. Но Науэль за свою жизнь видел столько сисек, что теперь взирал на них с холодным безразличием пластического хирурга. Даже раздобудь я шикарное бельишко, он сказал бы только что-нибудь вроде «у меня было похожее». А как насчет романтического ужина с вином и при свечах? Я представила, как пытаюсь проглотить хотя бы кусочек мяса под настороженным взглядом Науэля, и отвергла эту идею. Я давно подозревала, что секс для него прежде всего способ повысить свою кредитоспособность. Мне не хотелось чувствовать себя никому не нужным куском мяса, завалявшимся в углу морозильной камеры, но именно так я себя и чувствовала. И сейчас как раз приобрела соответствующий цвет. Пора вылезать из кипятка.

Когда, обернутая полотенцем, я вернулась в комнату, Науэль лежал поперек кресла, свесив длинные ноги, и читал толстую книгу в коричневой обложке. Он переоделся в черный свитер с высоким горлом и жесткие джинсы, и у меня не возникло сомнений, что одежда выполняет функцию доспехов для защиты от меня. Уши его закрывали наушники, а рот занимала жвачка, чтобы максимально ограничить контакты с внешним миром, где существовал такой ужас, как я. Я подошла, подергала его за ногу, и когда он таки соизволил вынуть один наушник, выдала продукт своих двухчасовых размышлений:

– Давай займемся сексом.

– Зачем? – Науэль вцепился в меня леденящим взглядом представителя враждебной инопланетной цивилизации.

– Все равно больше нечего делать, – брякнула я, давно истощив все свои аргументы.

– Но я занят. Я читаю справочник по судебной медицине. Надо же посмотреть, как мы будем выглядеть в финале, – он показал мне разворот с голыми съежившимися телами, испещренными пулевыми ранениями. – Наверное, примерно вот так.

– Не пытайся отвлечь меня интересными картинками, Науэль, – стоя в мокром полотенце, после тепла ванной я начала дрожать от холода.

– Аннаделла, я понимаю, что у тебя какой-то задвиг на этой теме, но это скоро пройдет. Сядь, почитай…

– Я не хочу читать. Я хочу заняться с тобой сексом.

– Так же твердо я могу заявить об обратном, – пожал плечами Науэль. В дверь постучали, и он разрешил: – Войдите.

В комнату вплыла, как маленькое облако, невозмутимая Альвиана.

– Ужин готов. Прикажете подать в вашу комнату?

Но меня уже поперло, меня было не остановить. Слова продолжали вылетать, хотя мне и было за них стыдно. Я с ужасом обнаружила, что говорю на повышенных тонах.

– Ты перетрахал весь Льед, кроме меня!

– Неправда. Твоего мужа я имел только морально. Альвиана, что на ужин?

– Лосось и салат.

– Сойдет.

– Что со мной не так? Я такой же человек, как все!

– Поверь мне, будь ты резиновой секс-куклой, мне было бы с тобой проще, – возразил Науэль.

– Не будь отвратительным! – взорвалась я.

– Зависни в воздухе! – отреагировал Науэль.

– Что-то еще? – осведомилась Альвиана. Уверена, она получала от происходящего массу удовольствия.

– Нет, спасибо.

– Если я понадоблюсь, сделайте звонок. Номер указан в блокноте возле телефона.

– Какая-то избирательная импотенция, – прорычала я.

– Точно! – обрадовался Науэль. – Это импотенция! Я болен и ничего не могу сделать! Знаете что, – он повернулся к Альвиане, – пожалуй, мы сами спустимся за ужином. Чуть позже.

Альвиана и бровью не повела.

– Хорошего вечера, – пожелала она с чуть большей выразительностью, чем эта фраза того требовала.

Она удалилась, а я села на ковер и зарыдала. Когда Науэль отвергал меня, мне казалось, меня отвергает весь мир. Мои слезы были горячими и тяжелыми, как кровь, и подолгу зависали на кончике носа прежде, чем упасть. В комнате стало совсем тихо, не считая стука моего сердца, и мне показалось, что я осталась совсем одна. Сосредоточенная на своем несчастье, я даже не сразу почувствовала кончики его пальцев, скользящие по моим волосам.

– Не плачь. Я не могу смотреть на твои слезы. Это совершенно невыносимо.

Я открыла глаза. Его лицо было так близко, как будто он намеревался ударить меня головой. Поэтому я на всякий случай отодвинулась.

– Пусть всё будет как тебе хочется, – вздохнул он, и я ушам своим не поверила: Науэль сдался.

– Если ты не хочешь, тогда я тоже не буду хотеть, – сказала я шепотом.

– Не то чтобы я не хочу, – он прижался ко мне бедрами, и я оцепенела, ощутив распирающую халат эрекцию. – Все это время я был только за, и порой было сложно скрыть свой энтузиазм. Я просто боюсь все испортить.

– Что испортить, Науэль? У нас все и так паршиво, – успокоила я его.

– Когда в последний раз я состоял в любовных отношениях, мой партнер покончил с собой.

– Здорово. Я лучше покончу с собой, чем до меня доберутся те уроды.

– Мы не подходим друг другу. У нас все равно ничего не получится.

– А может быть, никто другой и не подходит нам лучше. И потом, что у нас не получится? Мы просто решили трахнуться. Куда что вставить ты как-нибудь сообразишь.

Науэль рассмеялся. Затем погладил мои скулы, нос, губы.

– Ты такая красивая.

– С каких пор ты так считаешь?

– Возможно, со дня, когда тебя встретил.

Я хотела лучше видеть его глаза и сняла с него очки. Науэль забрал их у меня и положил на кресло, а затем поцеловал меня в висок. Поцелуй был легким, как будто меня задела крыльями бабочка. Он потянулся к моим губам, и в этот момент я поняла, что потеряю его. Осознание нашего расставания проникло в мое сердце, как пуля, разрывая и опаляя ткани. Конечно, я понимала, что все к тому идет. Но, рассуждая теоретически, никогда не представляла себе это на практике. Я посмотрела на Науэля, растерянная и жалкая, как щенок, брошенный в холодную лужу. Все это время он был прав. Нам стоило соблюдать дистанцию, удалбываться наркотой на встречах, никогда не брать друг друга за руки. Делать все, чтобы мы смогли сохранить наше разобщенное единение хотя бы на день дольше. У меня уже была одна потеря, и она стоила мне половины души; после второй я исчезну полностью.

– Я передумала.

– Что?

Меня поразило его лицо. Покрасневшее, с затуманенными глазами. Я отшатнулась, и Науэль обхватил меня, притянул к себе. Я попыталась оттолкнуть его, сначала робко, потом смелее, но он уже не желал отпускать меня. Науэль всегда казался мне хрупким, несмотря на его рост. Но в этот момент я ощутила в нем силу, намного превосходящую мою.

– Мы могли бы попробовать… Если ничего не получится, мы просто вернем все как было…

Он врал. Ничего никогда у нас не было просто. Ложь слетала с его губ легко и привычно, но я догадывалась об отчаянии, которое толкало его на нее. Науэль определенно был не тем человеком, с которым стоит что-либо пробовать. Я замотала головой.

– Нет-нет-нет. Я занята, – я захлопала ладонью по полу и, когда мне подвернулась книга, суетливо схватила ее. – Я читаю… справочник по судебной медицине! – я лихорадочно полистала страницы. – Знаешь, у утопленников кожа сползает с кистей рук, вместе с ногтями… это называют «перчатки смерти»… смотри, вот фото!

Науэль, наклонив голову к плечу, иронично посмотрел на меня.

– Любопытно, правда? – запинаясь, осведомилась я.

Науэль мягко, но настойчиво извлек книгу из моих пальцев. А затем взял меня в охапку и потащил к кровати.

– И вообще нам нужны раздельные комнаты, в раздельных домах, – посетовала я, ощущая пустоту под ступнями и ладонь Науэля под ягодицами. – Нужно переговорить с управляющей… пока мы не сделали чего-то неразумного. Подумай о том, как неловко нам будет завтра, Науэль.

Науэль отпустил меня, позволив упасть на кровать. Секундная передышка, а затем меня накрыло его тело. Это было потрясающее ощущение – тяжесть, тепло и волны желания, источаемые его кожей, и я замерла, пораженная интенсивностью своего отклика. Пальцы Науэля обхватили мой затылок, не позволяя увернуться от поцелуя. Когда его язык втиснулся в мой рот, я удивилась, как я еще жива.

– Давай не будем думать о будущем или прошлом, – отстранившись, прошептал Науэль. – Про завтра подумаем завтра, про вчера мы уже подумали вчера. А сейчас у нас сейчас.

Он взял мою ладонь и прижал ее к своей щеке. Его кожа была гладкой, с перламутровым оттенком, словно раковина изнутри. Он выглядел юным и чистым, как будто никогда не было фотографий «я голый с каким-то парнем у фонтана», раскачивающихся таблеточных башенок и выстрелов после обещания сложить оружие. Как-то же он прожил, столько лет потакая своим деструктивным желаниям. И я тоже проживу. Я позволила ему размотать мокрое полотенце и приподнялась, чтобы он смог вытащить его из-под меня.

– Как давно мне хотелось… – пробормотал Науэль.

Его пальцы обхватили мои груди, стиснули пышную плоть. Затем он наклонился к моему соску и сжал его губами. Моя спина выгнулась, но в следующий момент перед глазами засверкали пряди золотистых волос Ирис, потянулись ее бесконечные ноги, заставляя меня сжаться и зажмуриться. Я самая обычная женщина. Мне нечем его впечатлить.

– Аннаделла, – позвал Науэль. – Посмотри на меня.

Я подчинилась. Его лицо снова было надо мной, в глазах – восхищение, которое поразило меня настолько, что я вывесила перевернутый флаг и позволила себе окончательно утонуть.

На рассвете, все еще оглушенная открытием, что оргазм существует, обессиленная и почти спящая, я вдруг вспомнила кое о чем, о чем стоило бы вспомнить гораздо раньше.

– Мы забыли о контрацепции.

– Мне такое не свойственно, – сонно пробормотал Науэль мне в шею.

Я немного подумала.

– А мне свойственно.

– Более того, я совершенно уверен, что детей у меня нет.

«Со мной не успеешь разбежаться, как будут», – виновато подумала я и уснула.

Проснувшись, я бы не поверила своим воспоминаниям, но обвившийся вокруг меня Науэль убеждал в их подлинности.

– Привет, – он поцеловал меня, и мне стало немного лучше от того, что если с утра у него изо рта и не несет, как из гнилого дупла, то хотя бы не пахнет розами – какое успокаивающее несовершенство.

– Привет, – я так часто представляла себе нечто подобное этому утру, порой зависая, очарованная видениями, в очереди у кассы, что сейчас напряглась в ожидании окрика: «Девушка-а, чего вы застыли, берите свою колбасу и уходите». Но в этот раз никто не спешил привести меня в чувство.

Зевая, Науэль выбрался из-под одеяла и начал одеваться. Его кожа была такой белой, а сам он таким красивым, что ощущение ирреальности усилилось. Все было так прекрасно. Такая открыточная жизнь. С позолотой, с блестящим глянцевым покрытием.

– У тебя шрамы. На фотографиях я их не видела.

– Есть специальный маскирующий крем. А фотографии всегда врут. Все на них лыбятся, а кто в действительности счастлив? – он посмотрел в окно. Стоял идеальный зимний день. – Погуляем?

Я бы предпочла, чтобы он вернулся в постель, но еще не осмелела достаточно для такого предложения.

– А как насчет завтрака? Я умираю от голода. Вчера мы забыли про ужин.

– Обеда, ты хотела сказать?

Науэль набрал номер Альвианы. Она явилась через десять минут, толкая перед собой тележку, заставленную тарелками. Как мне показалось, Альвиана лучилась иронией, хотя сложно сказать, в чем это проявлялось – на ее подкрашенных светло-коричневой помадой губах не было и следа ухмылки.

Изобилие шныряющих вокруг дома охранников не помешало нам на прогулке – после проживания в доме Дьобулуса это казалось привычным. Свет лежал на снегу большими пятнами. Мы с Науэлем все еще чувствовали смущение. Разговор не клеился, но, когда Науэль протянул мне руку, я поняла, что слова нам и не нужны. Он был таким родным, таким неотъемлемым, как земля под ногами, как воздух. На меня накатила эйфория.

– Давай никогда не расстанемся!

В те минуты, среди солнечного света, снега и деревьев это казалось почти реальным. Науэль сморщил нос.

– Давай просто постараемся прожить эту неделю как последнюю, – предложил он.

Я истерически рассмеялась. Науэль поднял ладони.

– Хорошо! Я имел в виду, проживем ее хорошо!

И мы прожили хорошо еще ровно шесть дней и шесть ночей. Думаю, это был наш максимум. Не знаю, было ли на протяжении этого периода так истерически-солнечно, как мне запомнилось, или же это мои эмоции преображали окружающую действительность. Мы не делали ничего особенного: шатались по парку, разговаривали, принимали вместе ванну. По большей части мы просто не вылезали из постели, и вскоре мне казалось, что во всем моем теле не осталось и клетки, которую бы не погладили, не поцеловали или не облизали. Это был чистый секс, когда мысли куда-то улетучиваются, а после обнаруживаешь, что чувствительность обострилась настолько, что ощущаешь даже движение крови по сосудам. Моя застенчивость пропала, а вместе с ней и моя неуклюжесть. Однажды, глянув в зеркало, я обнаружила, что в какой-то момент превратилась из гусеницы в бабочку. Волосы блестели, глаза сияли, и даже черты лица преобразились, смягчившись. Науэль тоже менялся. Я замечала в нем ту же расслабленность, что и в себе. Он перестал сжимать губы и скрипеть зубами во сне и был разговорчив как никогда.

– Моя мать всегда опасалась, что однажды я собьюсь с пути. Когда она узнала, что я залетела, она сказала: «Так я и знала, потаскушка». Но я не была потаскухой. Мне просто хотелось нравиться.

– А мне хотелось не нравиться.

– Это правда, что ты прожил целый год в сексуальном воздержании? Ирис рассказала мне.

– Ну, если Дьобулус не в счет…

– Поражает воображение почище мистических статеек в газетах. Как так получилось?

– Не знаю. Просто однажды все достало. Какие-то люди. Чужой запах. Мокрые простыни. Наверное, я просто прошел эту фазу, – Науэль кривовато усмехнулся. – Я не считаю, что секс грязен сам по себе. Скорее, ты пачкаешься о сволочей, с которыми трешься. То есть это некоторые люди грязные.

Порой рассуждения Науэля звучали так же жестоко, как прежде, но верил он в них все меньше. Он как будто боялся спрятать свои клыки и когти, все время ворчал на мир, демонстрируя, что готов защищаться. «Не люблю, когда меня трогают. Ненавижу», – говорил он, однако, стоило мне прикоснуться к нему, отзывался всем телом. Ученые так и не установили, где находится душа, но в случае Науэля она однозначно находилась под поверхностью его кожи – я каждый раз ощущала ее под кончиками пальцев. С Науэлем я чувствовала себя любимой… Искренне, страстно, нежно любимой на тот краткий период времени, что он мог себе позволить. И в моем мозге пульсировали слова: «Хрупкость. Быстротечность. Шаткость».

По ночам я опускала голову на его костистое плечо и, вглядываясь в темноту, превращалась в одно громадное сердце. Оно вибрировало и глухо стучало, занимало собой всю комнату, но все равно не могло вместить всю мою любовь в себя, и я старалась не вспоминать, как порой Науэль смотрит на стеклянную трубку, до тех пор, пока его глаза не становятся такими же голубыми, как порошок в ней. А потом я засыпала, и мне снились синие цветы. Сны были настолько реальны, как будто цветы действительно прорастали в этой комнате. Их лепестки были призывно раскрыты и источали мерцание. Они звенели, и шуршали, и доводили меня до истерики. Они нашептывали, что все будет хорошо, и я должна забыть о своих тревогах, и когда я слышала, как они лгут мне, я понимала, что лгу себе тоже. В одном из снов я начала рвать их, но стебли были жесткими и не поддавались, я только ранила ладони и пальцы. Науэль разбудил меня и обнял, потому что я плакала во сне. Я прижалась к нему, но еще долго не могла успокоиться, продолжая рыдать.

Дни пролетели слишком быстро, и в последний вечер мы старались не думать, что ждет нас в будущем. Завтра мы покидали страну, и перед вылетом следовало бы хорошенько выспаться, но, напротив, мы легли спать позже обычного. Занялись сексом, но как-то отстраненно – каждый думал о своем. Затем Науэль обнял меня, и я растеклась возле него, рассыпалась, как песок. Некоторое время он напряженно думал о чем-то, и я слышала, как тикает в его голове. Тик-так, тик-так. Точно часовой механизм бомбы. Он просчитывал варианты, он искал выход, блуждая по комнате без окон и дверей, архитектором которой был он сам. Потом он заснул.

Я проснулась от того, что он прижимает меня к себе так крепко, что я начинаю задыхаться. Я отпихнула его ладонями и, посмотрев на Науэля, с удивлением обнаружила, что он спит. Снова притиснув меня к себе, он коснулся губами моего уха, прошептав…

– Что? – переспросила я.

И тут он резко проснулся, вскочил и бросился в ванную, заперев за собой дверь. «Началось», – подумала я. Сомнения насчет услышанного медленно таяли. Я села на кровати и начала ждать. Истекали минута за минутой, и мне стало страшно. Мне представилось, как все его заморочки одновременно говорят с ним. Как он слушает их и сходит с ума. Встав, я потянулась за платьем – разговор предстоял нелегкий, и я не хотела пережить его беззащитной и голой, вздрагивающей от холода.

Я подошла к двери в ванную и изучила замок. Знакомая конструкция. Мне требовалась спица или стержень от шариковой ручки. Спустя несколько минут мне удалось отыскать ручку в комнате. Я извлекла стержень, пропустила его в отверстие на рукоятке, надавила на механизм. Внутри щелкнуло, и дверь открылась. Пар висел непрозрачной стеной. Пройдя сквозь него, я увидела Науэля – он сидел в ванне, красный как рак.

– Оставь меня в покое, – сказал он неживым голосом.

– Я слышала, что ты сказал. Этого уже не изменить.

– Я спал. Мне просто что-то приснилось.

– Даже если та реплика не относилась ко мне, я все равно знаю, что ты меня любишь. Это было очевидно с самого начала. Поражаюсь, как я умудрялась не замечать.

Он уставился на меня угрюмым свирепым взглядом, как совенок из дупла.

– Я не люблю тебя.

– Ты-то любишь. Но сейчас я не уверена, что разговариваю с тобой, а не с комком нервов.

– Да, я невротик, – огрызнулся Науэль, ударяя по воде. – Я отвратителен и безнадежен! Я могу вылезти от усердия из собственной шкуры, притвориться хорошим мальчиком, но меня никогда не хватит надолго! Потом я превращаюсь в кошмар!

Весь сжавшись, он заговорил торопливо и много. Он такой плохой, что родители запрещают детям смотреть на него, даже когда он одет. Он такой плохой, что птицы дохнут, пролетая над ним. Он такой плохой, что у него никогда не было достаточно времени, чтобы перечислить свои грехи. Он такой плохой, что хотел бы, чтобы я рассказала ему поподробнее, насколько; чтобы я била его кулаками, выкрикивая оскорбления. Я бы заплакала, но мои слезы иссякли, и сейчас, своими сухими глазами, я видела его насквозь.

– Стоп, Науэль.

Но он продолжал говорить.

Я вышла в комнату. Собрала в пакет его флаконы с лекарствами. Бросила сверху пачку сигарет. Мне пришлось забраться на подоконник, чтобы открыть форточку. В желтом платье с красными ягодками, наспех схваченном в супермаркете, я была похожа на маленькую глупую девочку, однако впервые в жизни ощущала себя по-настоящему взрослой.

– Что ты намерена делать? – из открытого дверного проема Науэль отслеживал мои действия настороженным взглядом, по-прежнему сидя в ванне.

– Я разгадала твою игру, Науэль, – отвинчивая крышки, я высыпала содержимое флаконов в окно, и таблетки летели в темноту, исчезали на белом снегу. – Перед приездом в этот дом я пересчитала твои таблетки – хотела хотя бы примерно определить, сколько штук ты поглощаешь за день. Ты злоупотреблял сексом, наркотиками, лекарствами. Но за неделю, что мы провели вместе, ты не прикоснулся к своим медикаментам. Ты не выкурил даже сигареты. Потому что теперь ты намерен злоупотреблять мной. Наши отношения могли бы быть чудесными, но ты им не позволишь. Ты хочешь страдать, Науэль. И для этой роли все сойдет в качестве декорации. Вот только я не согласна следовать твоему больному сценарию. Я не хочу терпеть боль, которую ты причинишь мне, и не хочу быть твоей очередной причиной каяться.

– Зачем ты выбросила мои лекарства?

– Они тебе не нужны. Более того, я подозреваю, что они только ухудшают твое состояние.

– Я болен. У меня реактивный невроз. Депрессивное расстройство. Астения. Может даже маниакально-депрессивный психоз, – Науэль выскочил из ванны и начал одеваться, едва не разрывая плохо скользящую по мокрому телу ткань.

– И вдруг ты излечился на неделю. Чудо! Я не психиатр. Но я знаю тебя лучше, чем эти докторишки, согласные за деньги выписать тебе рецепт на что угодно. Если бы ты перестал гнать прочь истинные чувства, давить на себя, проблемы с психикой прекратились бы сами собой.

– Ты не знаешь, как это – быть мной! – закричал Науэль, путаясь в джинсах. – Как это – проживать каждый гребаный день! Ты рассуждаешь так… холодно, бессердечно…

– Рационально, ты хотел сказать.

Науэль примостился на бархатном сиденье кресла и подобрал ноги, съеживаясь под моим взглядом.

– Я испытываю к тебе сложные чувства, – сообщил он почти с торжеством.

Он был уверен, что сможет задеть меня, но я только покачала головой. Мои чувства были далеко, витали в черной пустоте, там же, где и слезы, но мой голос прозвучал так устало, будто я провела эти месяцы не в постоянных ссорах с ним, а разгружая вагоны с углем:

– А я просто люблю тебя. Это элементарное чувство. Очевидное, как смена дня ночью. Ты можешь не верить в него, но даже ты признаешь, что оно существует объективно. А вся эта хрень, о которой ты рассказываешь – она только в твоей голове, Науэль, реальна только для одного тебя и только до тех пор, пока ты обманываешь себя. Если бы ты попытался увидеть правду…

Науэль молчал. У меня было ощущение, как будто сверху сыпется снег, собираясь между нами в непреодолимые сугробы.

– Но ты не пытаешься. И поэтому я бросаю тебя, Науэль.

– Бросаешь? – механически повторил Науэль. Он остался спокойным. Он просто мне не поверил. – Никто никогда не бросал меня.

– Не сомневаюсь в этом, – я сжала пальцы в кулаки от боли, но не позволила ей отразиться на моем лице. – Может, им тоже хотелось пострадать немножко.

Науэль окоченел, уподобившись трупу на фотографии из книги по судебной медицине. Я подошла к нему и посмотрела ему прямо в глаза.

– Но сначала я хочу услышать твою историю, понять, как ты запретил себе счастье. Я это заслужила.

Информация о дальнейших релизах цикла: https://vk.com/club191961989

Примечания

1

Эти события раскрываются в истории «Омут».

Content

Литтмегалина
Синие цветы I: Анна

Часть 1. Фрустрация

1. Удовольствие и опасность

2. Свет и темнота

3. Реактивы и стимуляторы

4. Воробьи, золотые рыбки и змеи

5. Фильмы ужасов и порнография

6. Пациенты и психотерапия

7. Крысы и тигры

8. Цепи и веревки

9. Гнев и хрупкие пластинки

10. Большие девочки и маленькие мальчики

11. Кровь и пятновыводитель

12. Бывшие и будущие

13. Потери и находки

14. Призраки и химия

15. Синие цветы и красные сердца

Примечания