Колин Владимир

Черная трава

Владимир Колин

ЧЕРНАЯ ТРАВА

Жил-был когда-то за тридевять земель, за морем Оперенцией[1] бедный крестьянин. И был он так беден, что беднее его на всем свете не сыскать. У того человека был полон дом детей. И все ленивые, других таких лентяев опять-таки днем с огнем не сыскать. Чтобы не вставать с места, нарезали они себе прутиков — покороче да подлиннее — так все этими прутиками к себе и подтягивали. И целый-то день они валялись, кто на полу, кто на лавке, кто на печи, и молчали, потому что им и говорить-то было лень. Только самый младший не был похож на братьев. С утра до поздней ночи работал он наравне с отцом и все делал ловко, весело, с охотой. Но сколько бы они с отцом ни заработали, все съедали вечно голодные рты лентяев. Видит бедняк, что ему с нуждой не справиться. Вот вошел он как-то раз в избу, собрал все прутики, пожег их в печи и говорит:

— Ох, вы лентяи, дети мои милые! Так и знайте: больше я на вас не работаю! Ступайте себе, куда глаза глядят, сами себе на хлеб зарабатывайте. И хоть у меня сердце кровью обливается, отпущу я с вами Яноша, вашего младшего брата. С ним, я знаю, вы не пропадете! Слышали?

Но лентяи, как лентяи! От лени ни один даже рта не открыл — лежат и молчат.

Вот настал полдень. Глядят лентяи направо, налево, никто с едой не идет. Хотели они, было, встать, да так и не встали — лень не пускает.

— Братцы, — начал один из них, но, сказав это, почувствовал, что так устал, так устал… И заснул. А другие обрадовались: хорошо! слушать не надо, и тоже позасыпали.

Ну, а к вечеру начало у них от голода животы подводить. Проснулись лентяи. Поглядели-поглядели, с боку на бок перевернулись, — нет, и не пахнет ужином…

— Братцы… — начал снова тот, что в обед говорить собирался. Поглядели лентяи друг на друга. Что это с их братцем случилось?

Ишь, сколько слов сказал! Может, и в самом деле перестал парень лентяем быть. Лежат лентяи и удивляются, а один даже хотел этого говоруна о чем-то спросить, но только и сумел вымолвить — Ты… не…? — и зевнул от усталости.

А тот подумал, что брат хочет его спросить, не проголодался ли мол, он.

— Ага… — выдавил он из себя с превеликим трудом. И замолчали оба… Те, что разговаривали, мертвые от усталости, лежат, а те, что слушали, не меньше их устали. Пришла ночь, заснули лентяи.

На другой день, к утру, голод стал их мучить не на шутку. Несмотря на свою лень, стали они в один голос кричать:

— Есть хо-тим!

— О-ох, лентяи вы мои, — отвечал им отец, — я же вам сказал, нечем мне вас кормить и работать на вас я больше не хочу и не буду. Вставайте, отправляйтесь по белу свету счастья искать.

Тут лентяи не на шутку испугались. Испугались, и ну с испугу вставать-подниматься. И так давно они с места не двигались, что им все казалось, вот-вот у них либо нога, либо рука оторвется, сломается.

Но, к их удивлению, ничего такого не случилось. Вышли лентяи во двор, с превеликой жалостью друг на друга поглядели и пошли прочь из дому. Янош встретил их громким смехом.

— Ну что, решились-таки, удальцы?

— Ты… — начал было один из братьев, но, вспомнив, что среди них уже есть один, который перестал быть лентяем, не закончил, ожидая, что тот за него доскажет. А тот и не думает говорить. Достаточно с него и того, что встать пришлось. Стоят лентяи, спиной стены избы подпирают, а отец глядит на них и говорит:

— Ах, вы, мои лежебоки! Советов я вам давать не стану, потому что с тех пор, как я вас помню, я все вас учил, все советовал, а ничего-то к вам не пристало. Но хоть одно запомните: будьте вежливы, — с людьми повстречаетесь, не забудьте с ними поздороваться. Поняли?

— Поняли, батюшка! — воскликнул Янош, а лентяи только грустно головами кивнули.

Обнял отец каждого из них на прощание, — лентяи-то они, а все же его кровь и плоть. Прижал он и Яноша к груди, и пошли братья по белу-свету счастья искать.

Пошли они, да так быстро, что даже улитки их обгоняли и радовались: вот, мол, не мы, оказывается, самые медлительные. День пути для лентяев на целый месяц растянулся. Видит Янош такое дело, собрал их, да и говорит:

— Послушайте, братцы! Я придумал, как нам скорее идти!

— Ско?.. — удивленно начал один из лентяев.

— …ре?? — продолжал другой.

— … е??? — с испугом докончил третий. Улыбнулся Янош и крикнул:

— Ну да, скорее! Что, не нравится?! Вот как мы сделаем! — Выбрал он хорошую хворостину, потолще, и начал ею по воздуху хлестать.

— Видите, — говорит, — это дело понятное! Я пойду сзади вас и буду вот этак по воздуху хворостиной стегать. Кто быстрее пойдет, того не задену, а кто отстанет — получит по спине. Понятно?

Тяжело тут пришлось лентяям. Трудно быстро-то идти, того и гляди, устанешь, но и с Яношем спорит тоже утомительно! Принялись они было думать, как им быть, да разве Янош им на раздумье время оставил! Знай, хворостиной размахивает! Лихо за спиной у них хворостина посвистывает. Стали лентяи поторапливаться. Страх-то перед хворостиной сильнее лени оказался!

Идут они по дороге, шагают. А Янош позади, будто стадо гусей гонит. Шли они, шли и повстречался им старый-престарый дед. Вспомнили лентяи отцовский завет, да поленились рты раскрыть, поздороваться. А Янош так занят был, братьев подгоняючи, что сразу старика прохожего и не заметил. Только потом, когда тот позади остался, вспомнил Янош, что с дедом-то он не поздоровался.

— Эй, братцы! — крикнул он лентяям. — Стойте! Передохнем немного!..

Тут лентяи не стали дожидаться второго приглашения, мигом улеглись на обочине дороги, снова их одолела лень, от которой их Янош хворостиной лечил. А Янош торопится, бежит за стариком. Нагнал его, снял шапку, поклонился да и говорит:

— Прости ты меня, дедушка! Не сердись! Когда мы от батюшки из дому уходили, он нам наказывал, чтобы со встречными людьми всегда здороваться. Я, было, отцовский наказ запамятовал! А как вспомнил, побежал за тобой! Добрый день, дедушка!

— И тебе того же желаю, — улыбнулся дед. А потом и спрашивает:

— Что с этими парнями, которых ты, как гусей, хворостиной гонишь?

— А то, что братья мои такие бездельники и такие лентяи, хуже не встретишь. Не знаю, что мне с ними делать!

— Чего же ты их пасторами[2] не сделаешь? — спрашивает старик. Обрадовался Янош, поблагодарил его за совет, а старик ему и говорит:

— Что до тебя, сынок, я вижу, что ты парень толковый. Я-то столько лет на белом свете живу, что кое-что понимаю. Вот что я тебе посоветую: говорят, в имении здешнего графа — вон там, за тем лесом — растет черная трава. Трава эта — волшебная. Кто ее имеет, чем угодно оборотиться может. Ступай и наймись к графу в батраки. Найдешь черную траву и носи ее с собой, не расставайся, она тебе пригодится…

Поблагодарил Янош старика и пошел братьев будить. А те на обочине лежат, храпят.

— Вставайте, братцы! Пора и нам в путь-дорогу! — крикнул им Янош.

Но лежебоки только тогда в путь пустились, когда за спиной у себя опять услыхали свист хворостины. Зевая да потягиваясь, они еле на ноги повставали. Подстриг их Янош, рубахи им сменил и погнал братцев дальше. В каждом селе, через которое проходили, он оставлял по одному брату.

Наконец, остался он один. Пошел Янош прямо к тому лесу, где лежало имение графа, о котором ему встречный старик рассказывал.

Темно в лесу. Остановился Янош, бросил хворостину и вырезал себе из молодого дубка здоровенную дубину. Идет, посвистывает. Вдруг из-за дерева выходит ему навстречу старая-престарая да косая старуха, страшнее смерти. Нос у старухи длинный, как клюв у совы, книзу загнут.

— Стой! — крикнула, и страшно отдался ее голос в лесу. — Как ты смеешь по моим владениям расхаживать?

— Добрый день, тетенька! — вежливо поздоровался Янош, как его учил отец. — Я не знал, что этим лесом ходить нельзя.

— Счастье твое, что ты меня тетенькой назвал, — сказала старуха. — А не то я бы тебя здесь же на клочки разорвала! Лес этот мой, ты это должен знать! Да возможное ли это дело, чтобы ты обо мне не слыхал?

— А вот и не слыхал! — отвечает Янош.

— Я — Колдунья-Железный-Нос, — говорит старуха, а сама одним глазом на Яноша поглядывает, не дрожит ли тот со страху.

— А я — Янош, — спокойно ответил ей парень, не сморгнув.

— И ты не дрожишь передо мной? — грозно спросила колдунья. — Гляди! — Взмахнула она рукой и целую рощу деревьев опрокинула. Еле-еле успел Янош посторониться.

— Нехорошо! — покачал головой Янош. — Что тебе бедные деревья сделали? Чем не угодили?

— Ха-ха-ха! — захохотала колдунья. — Деревья-то мне ничего не сделали, а вот я на тебя страху нагнала!

— Не очень-то, — спокойно ответил Янош.

Разозлилась Колдунья-Железный-Нос, и, чтобы пуще напугать Яноша, принялась летать перед ним туда-сюда верхом на помеле, окружила себя огненным кругом, дотронулась до ствола дуба, а оттуда вода потоком хлынула. И тут же страшная пропасть открылась у самых ног парня. Одним словом, колдунья проделала все, что умела, и, запыхавшись, остановилась перед ним.

— Ну что, напугала я тебя? — хихикает, довольная.

— Нет, — ответил Янош и вежливо добавил: — Но если хочешь, попробуй еще раз, не отчаивайся!

А колдунья так устала, так запыхалась, еле-еле дух переводит. Чуть не плачет с досады.

— Да ты-то, ты, что умеешь, что меня не боишься?! — кричит.

— Я? Землю пахать умею, лес тесать, сыры варить, — говорит ей Янош.

Не успела ведьма ему ответить на это, как в лесу послышались чьи-то гневные крики, щелканье плетки, и из-за деревьев с криком и руганью показался толстый, румяный барин с лихо закрученными усами.

— Граф идет! — испуганно вскрикнула колдунья, мигом оседлала свое помело и взвилась ввысь.

— Ну, погоди, доберусь я до тебя, проклятая! — пригрозил ей граф плетью. — Думаешь, долго я твои шутки терпеть буду?.. А ты что здесь делаешь? — накинулся он на Яноша.

— Ничего, господин граф. Я к твоей милости шел, в батраки наниматься…

Смерил его граф взглядом с головы до ног. Видит, парень крепкий, выносливый.

«За троих работать будет», — подумал, а сам ворчит: — В батраки, в батраки! Все вы у меня служить метите. Ну, ладно! Ступай к старшему слуге, скажи, чтоб тебя на работу поставил…

И стал Янош батраком у толстого графа. Познакомился он со всеми распорядками на барском дворе. А надо сказать, что этот барин был никчемный человек. Только и делал, что ел. Каждый день с зарей начиналась в усадьбе страшная суматоха. Повара, ключники, лакеи метались по двору, спешили ублажить ненасытную утробу чванного своего хозяина. Скоро и Янош стал различать, кто из слуг к чему приставлен, и кто самый старший. Вокруг старших слуг роились десятки подсобных, по роду службы и по умению. Так, например, один из слуг заведовал графскими жилетками, и под его началом работало девять жилетников, которые только и делали, что заботились о жилетках графа, заполнявших девяносто девять шкафов. Жилетники подбирали жилетки по цвету, чистили их от пыли и от моли и время от времени проветривали на солнце, чтобы жилетки не пахли лежалым. Под рукой старшего меховщика работали девять помощников, которые ухаживали за бесчисленными шубами и шапками графа. Янош попал в подручные к старшему конюху. В графских конюшнях стояли дорогие кони и девять конюхов чистили их до блеска щетками, кормили, поили и вываживали. В первый же день Янош облюбовал одного вороного жеребца и решил обскакать на нем графское имение. Жеребец мчался как ветер, а парень так лихо гикал, будто весь мир принадлежал ему одному. Вдруг навстречу ему выезжает графская коляска, а в ней граф, развалясь на подушках. Он объезжал свои владения. Увидел граф Яноша верхом на своем вороном жеребце.

— Стой! — кричит.

Янош снял шапку и остановил жеребца у графской коляски. Тут граф поднял плетку и вдруг изо всех сил огрел лошадь. Граф по Яношу метил, да тот вовремя нагнулся, вот удар и пришелся по лошади. Всхрапнул жеребец, да как ударит задними ногами, коляску-то с графом и опрокинул.

Крики и проклятия графа были слышны за добрую версту. Напрасно бился он, красный, как рак, под опрокинутой коляской и старался вылезти из-под нее. Кучер спрыгнул на землю, а помочь не помогает — стоит, усмехается, на несчастного графа глядит. А потом подмигнул Яношу, да и говорит:

— Убирайся отсюда, парень, подобру-поздорову. Как выберется барин из-под коляски, не миновать тебе трепки.

Янош умчался на лошади, а кучер помог графу выбраться из-под коляски, на ноги встать.

— Где же этот мерзавец, этот бродяга? — были первые слова графа.

— Не знаю, ваша светлость! Сбежал, поди, пока я тут с коляской возился.

Ох, и ругался же граф! Гремел, грозил, а вернувшись в поместье, приказал подать себе в три раза больше еды, чем обычно. Стали повара ему на стол гусей и свиней подавать, а граф все ел да ел, просто страшно за него становилось. Наевшись досыта, приказал он позвать к себе Яноша. Только вошел парень, а граф как швырнет него золоченым подносом!

— Как ты смел, негодник, мне перечить? — кричит.

— А нельзя ли повежливее? — попросил Янош. — И что это у вас за привычка подносами швыряться?

Граф только рот разинул, сразу даже не нашелся, что сказать. Никогда еще не случалось, чтобы кто-нибудь так ему отвечать осмеливался.

А придя в себя, позвал приказчика и велел Яноша в подвал запереть.

Пошел граф в свою спальню, встал перед камином и зовет:

— Где ты, ведьма?

Послышался шум и гул, и появилась из трубы — верхом на помеле Колдунья-Железный-Нос… Стоит, дрожит, на графа взглянуть не смеет.

— Слушай, ведьма! — начал граф. — С некоторых пор, вижу я, ты только глупостями занимаешься, ничего дельного не делаешь. Слышно, крестьяне меня обкрадывают, дрова из лесу вывозят, а ты и не думаешь их пугнуть.

— Прости меня, батюшка-граф! — заныла ведьма. — Уж больно я одряхлела! Теперь разве только ребята, глядя на меня, пугаются…

— Смотри, подтянись!! — неумолимо продолжал граф. — Не сумеешь крестьян в страхе держать, не будет тебе житья на белом свете!

— Делаю, что могу, ваша светлость! — захныкала колдунья, и нос ее печально повис над подбородком.

Ругал ее граф, ругал, а потом вдруг и говорит:

— Я там, в подвал одного смутьяна, батрака, запер, Яношем зовется. Ступай-ка, поучи его уму-разуму!

— Яноша?! — крикнула в испуге колдунья. — Приказывай, что угодно, батюшка, — все выполню, только бы с Яношем дела не иметь! Он меня не боится, над моим колдовством смеется… Ох, до чего я, бедная, дожила!

Нахмурился граф.

— Так, говоришь, он ничего не боится? Ну, тогда мы ему голову снимем, чтобы другим неповадно было!

А между тем слуги отвели Яноша в глубокий подвал и заперли в темной, сырой каморке, куда дневной свет проникал лишь сквозь узкую отдушину. Когда глаза немного попривыкли к темноте, стал Янош осматриваться. Видит — в углу что-то чернеется, каменных стен темнее. Подошел Янош, глядит, растет в том углу высокая, черная, как смоль, трава. Янош-то голоден был. Сорвал он листочек и принялся жевать. Стоит у отдушины, глядит на далекое небо и думает:

— Отчего я не муха? Вылетел бы отсюда через отдушину! Только он это подумал, побежали у него мурашки по всему телу, и не успел парень глазом моргнуть, как превратился в муху. Вылетел он в отдушину из своей сырой темницы и полетел над лугами, над полями. «Ну, вот я и на воле! — обрадовался Янош. — Как бы мне опять стать человеком?» Только подумал, как опять почувствовал, будто мурашки по телу забегали. И стал человеком, как прежде.

Вспомнился Яношу тот старик, с которым он повстречался на дороге, и понял Янош, что, сам того не ведая, нашел волшебную черную траву, ту, с которой человек во что хочет превратиться может. «Так вот оно что! — подумал Янош. — Ну, теперь, держись, ваша светлость!»

Еле-еле дождался он, пока стемнело. А когда взошла луна, обернулся Янош снова мухой и влетел в графскую спальню. Сидит и ждет. Вошел граф, разделся и улегся в кровать. А Янош подождал немного, и, как только в комнате раздался громкий храп графа, обернулся медведем.

И пошел медведь графа мять, с лапы на лапу перекидывать, со спины на брюхо перекатывать. А граф обмер со страху, увидев над собой оскаленную морду свирепого зверя. Когда медведь принялся его тискать и валять, граф стал так орать, что и мертвых на погосте поднял. А медведь знай его тискает да тузит, и ухом не ведет!

Сбежались слуги, у двери в спальню столпились, а войти не смеют: дверь-то на замке была. Стоят и из-за двери спрашивают:

— Что с вами, ваша светлость? Что случилось?

— Медведь! Медведь! — кричит граф. Переглянулись слуги, а один старый лакей и говорит: — Это ему снится! Столько всего за ужином съел!.. Немудрено, если ему привиделось, будто медведь у него на брюхе пляшет.

Засмеялись слуги, стали кто-куда расходиться, а граф уж и голос потерял, кричать не может. Видит медведь, что граф еле дышит, обернулся мухой и вылетел в открытое окно. А немного спустя, Янош, как ни в чем не бывало, уже храпел в графском саду, под деревом.

Удивились слуги, когда на утро нашли дверь в графскую спальню запертой. Стоят, у двери топчутся. Прислушались, а за дверью стоны слышны.

— Господин граф! — несмело позвал кто-то из слуг.

— Каторжники! О-ох! Разбейте дверь! — послышался хриплый голос графа.

Мнутся слуги, не смеют дверь разбить. Между собой совет держат, как им быть, кому дверь ломать, графа спасать. И слышат они снова, кричит граф, да так сердито кричит:

— Разбейте дверь, слышите?.. Хотите, чтобы я вам тыквы поразбивал, что у вас на плечах вместо голов растут?!

Стали слуги в дверь ломиться. Поналегли они, соскочил замок, и открылась дверь. Как вошли они в графскую спальню, ахнули: все-то в ней вверх дном, будто здесь всю ночь буря бушевала. Стулья и столы вверх ногами по полу разбросаны, ковры и занавеси все как есть на клочки порваны, полог у кровати, будто знамя боевое, — в клочья изодран, а на ковре осколки стекла лежат. А на полу граф валяется, рубаха на нем — одни клочья, а сам — одни шишки да синяки!

Позвали к нему фельдшера и аптекаря. Принялись те его лечить, разными мазями растирать, примочками обкладывать. А граф лежит, то стонет и охает, а то орать примется:

— Проклятые! Собаки! Поймать мне медведя! Подать мне сюда его шкуру! Не поймаете — с вас шкуры спущу!

— Видно, граф-то наш того, — покрутил фельдшер пальцами у головы, — рехнулся! — Но никто так и не мог понять, что за разгром был в графской спальне.

Дворовые люди шептались по углам, и каждый думал по-своему. Все они были рады, что нашелся кто-то и ненавистного графа так отделал, но что и как там произошло, этого они никак дознаться не могли.

Один только графский кучер стоит, слушает и смекает про себя: «Здесь дело нечистое!» Вспомнил он о запертом в подвале Яноше и подумал, что бедняга уже второй день не евши взаперти сидит. «Отнесу-ка я ему краюху хлеба, — думает. — У него, наверно, кишки от голода к спине прилипли! С каких пор человек взаперти сидит!»

Подошел он к отдушине, через которую в темницу свет падал, и зовет:

— Янош, а Янош! Янош!

Только, как мог Янош ему ответить, когда он в саду под деревом спал?!

«Вот я и говорю, нечистое тут дело!» — снова подумал кучер.

И начал он Яноша повсюду искать — и в подвале, и в сарае, и в амбарах, везде, где тот спрятаться мог. Нет Яноша, да и только! Проискал его кучер все утро и только после полудня нашел, наконец, в саду. Янош только-только глаза открыл.

— Так вот ты где, брат!

— Ага! — говорит Янош, а сам улыбается.

— Это ты графа-то отделал? Говори правду! — подмигнул кучер. Вспомнил Янош, что кучер его спас, когда графская коляска перевернулась, поднял голову, взглянул тому в глаза смело:

— Я! — говорит. — А тебе что?

— А ничего! — засмеялся кучер. — Вот это дело, так дело! Посмеялись они оба, а Янош и говорит:

— Ты, видать, человек честный. Хочешь мне побратимом быть? Как тебя звать-то?

— Меня — Ионом.

Обнялись Янош и Ион. Тут Ион Яноша бороться зовет:

— Вот ты, Янош, графа побил, а теперь давай мы с тобой силами померяемся.

Стали они бороться. Боролись, боролись, не могут друг друга осилить. Стали из лука стрелять. Обе стрелы в одном дереве застряли: одна в другую ударила! Давай второй раз стрелять. То же самое! Стали они тогда наперегонки бегать — оба враз, голова в голову, к цели пришли. — Слышишь, парень, мы с тобой и вправду ровно братья от одного отца, от одной матери, — смеется Ион.

Посмеялся и Янош. А потом стали побратимы совет держать. Рассказал Янош Иону, как было дело с черной травой.

— Давай, я медвежьей шкурой скинусь, — говорит Янош, — а ты отнесешь ее графу, Скажи, что ты, мол, зверя убил. Он тебе денег отсыплет, а я, когда время придет, от него удеру.

Сказано-сделано. Понес Ион медвежью шкуру на барский двор, стал с нею по лестнице подниматься. Как услышал граф, что кучер ему медвежью шкуру принес, себя от радости не помнит.

— Подайте его сюда! — орет. — Пусть войдет!

Положил Ион шкуру на кровать. Начал граф медвежью шкуру бить, кулаками тузить. Того и гляди искромсает ее, в куски изорвет. Устал, повернулся к Иону да и говорит:

— Чем тебя отблагодарить? Говори, не бойся!

— Как вам угодно будет, ваша светлость!..

— Ступай на кухню, скажи, чтоб тебе стаканчик водки дали.

— Вроде бы маловато, ваша светлость! — осмелился сказать Ион.

— Что! Разговаривать? Может тебе…

Но так и не закончил граф своей угрозы: медвежья шкура на постели вдруг ожила, зашевелилась.

— Караул! — завопил граф. — Спасите! Помогите!

Только кому же его спасать было? Как взял его медведь в оборот, даже Ион и тот испугался страшного зверя, хоть и знал, что это никто иной, как его побратим Янош. Кричит граф что есть мочи. На крик его сбежались люди. Стоят, друг друга спрашивают, что опять стряслось.

Вбежали в спальню, а на кровати лежит медвежья шкура, та самая, которую Ион принес. И ни следа страшного медведя!

— Медведь! Медведь! — орет граф.

— Где медведь? Какой медведь, ваша светлость? — спрашивает Ион. — Да ведь это только шкура медвежья!.. Видать, бедняга совсем с ума спятил, — зашептал Ион слугам и покачал головой.

— Никакого здесь медведя нет! Одна шкура! — хором повторили слуги.

— Что-о! Да что ж я, по-вашему, из ума выжил? Ион, видел медведя?

— Какого медведя, ваша светлость? Может, привиделось вам… Задумался граф. Поднял шкуру, и так и сяк ее в руках вертит.

И сам уже готов поверить, что все это ему привиделось. Ничего больше не сказал. А Ион ушел. Когда граф заснул, Янош снова мухой обернулся и вылетел из комнаты.

Встретились опять побратимы в саду, стали думать, как им от графа уйти.

— Только мы с тобой отсюда с пустыми руками не уйдем! — говорит Ион. — Сколько лет я здесь служу. Кабы он что мне причитается выплатил, я бы теперь человеком был…

Повел Янош Иона в подвал, дал ему листочек черной травы пожевать. Обернулся Ион стариком, а Янош арабским скакуном, да таким горячим, так пламя из ноздрей и пышет! Взял старик скакуна под уздцы и повел графу показывать.

— Ваша светлость, — говорит. — Есть у меня жеребец на продажу. Увидел граф коня, и словно тот очаровал его. Такого скакуна и у короля нет.

— Сколько за него, старик, хочешь? — спрашивает.

— Да тысячу червонцев.

Стал было граф торговаться, — старик на своем стоит, не уступает. А граф с коня глаз свести не может. Видит, что со стариком ничего не поделаешь, отсчитал ему тысячу червонцев. Ушел старик.

Только он вышел за ворота, — исчез, как в воду канул. Поднялся тут жеребец на дыбы, заржал, помчался по двору да прямо в колодец.

Никто и не заметил, как из колодца вылетела муха и полетела, полетела над полями, над лугами…

А граф себя от огорчения по голове кулаками колотит. Заболел даже. Опять лекари, опять лекарства… Долго ли, коротко ли, выздоровел граф, стал опять за один присест по два гуся и по два поросенка уписывать. Вот заявился как-то к нему купец — продает алмаз. Как увидел граф алмаз, чуть с ума не спятил. Алмаз величиной с яблоко, а сверкает, как тысяча факелов ночью.

— Сколько за него хочешь?

Но купец и сам не знал цены. Созвал тогда граф купцов из города, и все они в один голос сказали, что такого алмаза они еще не видели. А что до цены, то надо, мол, тот алмаз золотом засыпать, да так, чтобы его сияния вовсе видно не было, — это золото и будет его настоящей ценой.

Приказал тут граф на алмаз червонцев высыпать. Куда там! Сияет алмаз, как солнце. Высыпали еще ведро. Пуще прежнего алмаз играет! Еще и еще… Так и сыпали, пока вся комната не наполнилась золотом. Только тогда не стало видно сияния алмаза. Да и тут еще купцы толкуют, что покупка, дескать, выгоднее для графа, чем для купца.

Нагрузил купец золотом целый обоз и уехал. А граф положил алмаз в спальню, около своей кровати, и глядит на него — не налюбуется.

Вот в один прекрасный день узнает граф новость: едет сюда, к графу, сам король из своего престольного города на чудо-камень поглядеть. И до короля уже слух дошел! Затеял тут граф пир на весь мир. Мечутся повара и поварята, бегают ключники и лакеи. И вот, наконец, приехал великий король. Вылез он из кареты, спрашивает:

— Где?

— Сию минуту, ваше величество! — склонился перед ним граф.

— Я хочу видеть его сейчас же! — сказал король. Повел граф короля и его свиту в спальню.

Лежит алмаз на вишневом бархате, играет всеми огнями радуги. Сам король, увидев его, окаменел от удивления.

— Невероятно! — воскликнул он, и протянул было руку, чтобы взять алмаз. И вдруг алмаз на вишневом бархате ожил и обернулся огромной осой.

— Ах! — вскрикнул король и отдернул руку.

— Держи ее! Лови! — заорал граф. А оса к окну.

Оса уже в саду. Скрылась оса в небесной синеве, а король, повернувшись к графу, холодно спросил:

— Что означает эта шутка, господин граф?

Граф открыл рот, чтобы ответить, да так, с разинутым ртом, вдруг взмахнул руками, грянулся оземь и умер с досады.

— Пойдемте, господа! — сказал король, и вся его свита с высоко поднятыми головами последовала за ним. Сели все в раззолоченные кареты и уехали.

Когда кареты скрылись за поворотом, объявились на графском дворе Янош и Ион. Собрали они всех слуг, всех батраков, всех крестьян с графской земли. «Все ли собрались?» — спросил Янош. И когда люди ответили, что здесь все до одного, он сказал им так:

— Братцы, на наше счастье граф лопнул с досады.

— Давно бы уж пора! — проворчал один старик.

И так как Ион и Янош уже получили с лихвой все, что им причиталось со злого барина, стали они между людьми землю и имущество графа делить.

— Что это вы, холопы, затеяли?! — слышат они вдруг и видят, Колдунья-Железный-Нос над ними носится. Спустилась к ним, слезла с помела и замахала сухими, костлявыми кулаками.

— Чего тебе, ведьма? — спросил Янош, подходя к старухе. Как увидела колдунья Яноша, сжалась вся, в комок собралась.

— Янош, миленький, — хнычет, — пожалей меня!.. Не срами перед слугами, а не то никто больше не станет меня, старой, бояться…

Тут начал весь народ смеяться. Даже те, которые прежде старухи как огня боялись, не могли удержаться от смеха. Смеялись люди и пальцами на колдунью показывали.

— Не смейтесь! — кричала она тоненьким голосом. — Не смейтесь, а не то я вас всех убью!

Но все только весело смеялись, а колдунья в бессильной злобе кидалась, то туда, то сюда, да вдруг вытянулась в тоненькую ниточку; а когда, наконец, люди успокоились, перестали хохотать, видят, а от колдуньи ничего и не осталось, кроме железного носа. Кто-то из ребятишек схватил железный нос, поиграл им немножко, да и забросил в канаву. Там он и валялся до тех пор, пока не рассыпался от ржавчины.

А как покончили люди с дележом, обернулись Янош и Ион орлами и поднялись высоко в небо.

— А ну, погоди, побратим, — вспомнил вдруг Янош. — Ведь были у меня когда-то кровные братья!.. Такие лежебоки, каких днем с огнем не сыщешь. Давай поглядим, что с ними сталось?

И облетели орлы все села, которыми проходил когда-то Янош, и где он своих братьев оставил. Видят орлы, каждый лентяй в своем селе пастором стал. Хорошо им, привольно живется. А один из братьев так даже прославился, и теперь все ожидали, что его вот-вот в епископы возведут!

— Ну, брат, видно, много еще дураков на этом свете! — с горечью вздохнул Янош.

И полетели орлы к его родному дому. А старик отец, избавившись от лежебоков сыновей, разом и от прежней нужды избавился. Превратились орлы в парней. Увидел отец Яноша, то-то обрадовался. С любовью прижал он к груди и Яноша, и названного его брата Иона. А как увидел горы червонцев, что добыли побратимы, чуть было речи не решился.

На радостях устроили они пир на весь мир. Три дня и три ночи на том пиру пировал народ, никто не спал, веселились все — плясали, как пляшут только здоровые и счастливые люди. А другие говорят, что этот пир и по сию пору длится. Правда ли? Я и сам не знаю, а вам на том пиру побывать желаю, пить, танцевать, вволю попировать. Может, как случается, мы там с вами повстречаемся у Яноша за столом. Кто к нему придет, будет весел весь год, а кто прийти не успеет, о том пожалеет!

Примечания

1

Море Оперенция — сказочное море из венгерского фольклора.

2

Пастор — так называют священников у венгров, немцев и некоторых других народов.

Content

Колин Владимир Черная трава

Владимир Колин ЧЕРНАЯ ТРАВА

Примечания