Вера Богданова

Павел Чжан и прочие речные твари

Все персонажи и события книги вымышлены, совпадения с реальными именами и названиями случайны.

Все теории заговора, в свою очередь, использованы в романе намеренно, с любовью и пониманием их абсурдности.

Пролог

В годы под девизом правления Ифэн эпохи Тан на берегу Янцзы жил бедный рыбак Чэнь Цинсунь, и были у него жена, пятеро детей и старая хижина с дырявой крышей. Как-то раз услыхал Цинсунь, что выше по течению реки много рыбы водится. На рассвете он отправился туда на лодке, встал у камышовых зарослей и забросил сеть.

Вдруг смотрит – сеть натянулась, зацепилась за плывущую корягу. Хотел Цинсунь ее освободить, глядит – а то и вовсе не коряга, сеть держит шуйгуй, утопленника дух. Схватил шуйгуй Цинсуня за руку и принялся тащить из лодки в воду. Хотелось ему новое тело, чтобы освободиться от проклятия и выйти из Янцзы.

«Пощади! – взмолился Цинсунь. – Меня семья ждет! Пропадут они, если я не вернусь!»

Сжалился шуйгуй и отпустил Цинсуня.

«Хорошо, – сказал. – Три года и три месяца я подожду, но после найду себе тело».

Стал с той поры шуйгуй Цинсуню помогать. Что ни день, то Цинсунь полные корзины рыбы домой тащит. Семья его забыла про голод. То, что не съедали, они продавали, и все в округе знали, что крупнее и вкуснее рыбы, чем у Цинсуня, не найти.

Истекли три года и три месяца. Видит шуйгуй – вдоль берега Янцзы женщина идет. Подул шуйгуй, слетела накидка с ее плеч и упала в реку. Нагнулась женщина к воде, шуйгуй схватил ее за руку и принялся тащить на глубину. Но мимо проходил Цинсунь и бросился на помощь.

Разгневался шуйгуй.

«Зачем ты, друг, мне помешал? Мы же условились: три года и три дня я жду, а после ждать не стану. Мне нужно тело».

«Но то жена моя, – пуще прежнего взмолился Цинсунь. – Под сердцем у нее дитя, прошу, не тронь ее».

Согласился шуйгуй подождать еще три года и три месяца. «Но потом, – сказал он, – я точно найду себе тело. Не могу больше сидеть в Янцзы».

Быстро истек второй срок, умаялся в реке шуйгуй. В отведенный день он видит – вдоль берега юноша идет. Обернулся шуйгуй красивой девушкой и стал звать на помощь. Хотел юноша кинуться в воду, но Цинсунь опять оказался рядом. Увел он юношу от берега, и морок рассеялся.

Снова остался шуйгуй без тела. Рассвирепел он, поднялся ветер над рекой, небо почернело, и хлынул дождь невиданной силы.

«А теперь зачем остановил меня?» – спросил шуйгуй, и голос его был как громовой раскат.

«То сын мой старший, – заплакал Цин-сунь. – Прости меня, мой друг, не могу я сына отдать».

«Но уговор есть уговор. Ты сдержишь свое слово», – сказал шуйгуй.

Река поднялась, подмыла берег, и тот обвалился вместе с Цинсунем в воду. Схватил рыбака шуйгуй, надел его тело и ушел в том теле прочь.

А дух Цинсуня до сих пор в Янцзы сидит.

I

Цзичан

На террасе, обращенной к востоку,

перед зеркалом зла нет хороших людей.

1

Одним пасмурным мартовским утром Павел Чжан спешил через Москву. Он не опаздывал, нет, но что-то внутри него подпрыгивало в нетерпении, раззадоривало ехать быстрее, чтобы оказаться на месте раньше назначенного срока. Чтобы поздороваться, выпить стакан воды, прочесть утреннюю почту, занять место в первом ряду, откуда будет хорошо его, Павла, видно, когда он встанет, благодаря за оказанную честь. Обычно от внимания аудитории ему становилось не по себе, но сегодня он хотел видеть удивление на лицах и слышать шепотки.

Сегодня – можно. Сегодня он наконец получит то, что заслужил как лучший из лучших, как фанат своего дела, и все увидят его в новом свете. Теперь не просто Павла – Павла Шэнъюановича, и плевать, что это непроизносимо.

С неделю назад Павел удачно завершил проект: несколько месяцев плохого сна, переработок, заварной лапши вместо обеда, вдохновения и следовавшей за ним апатии. Заказчик был крупным, проблемным, но тем не менее остался доволен сроками и созданным модулем шифрования. После Виктор Михайлович позвал Павла в курилку и прямо там, в густом дыму, оставшемся после делегации китайцев, предложил вести другой проект, уже государственного масштаба. Важный, совместный с Китаем, пока без подробностей, потянешь ли? Гостендер Павлу, под его ответственность, – конечно, он потянет, вопроса даже не стояло.

Павел не мог упустить такой шанс.

Он потянулся к зеркалу заднего вида, поймал в его полоску узел галстука, похожего на черную удавку. Узел был ровным, но Павел все равно его поправил. Пиджак давил в плечах с недавних пор, после того как Павел удвоил тренировки в зале. Стоило купить новый, но руки никак не доходили. Конечно, Павел мог не мучиться: все давно работали в джинсах и свитерах или в пижамах, сидя дома, но ему нравились официальные костюмы. Они напоминали лаковый футляр для тонкого и дорогого инструмента. Еще он ездил в офис каждый будний день и ровно в десять был на месте, когда иные только просыпались. Жесткий распорядок помогал добиться лучших результатов. Сон, завтрак, офис, утренняя почта, стакан воды, обед, зал, ужин, сон.

Автопилот закружил его по развязке между офисных башен. Их покрывала реклама: по стенам скользили логотипы нефтяных корпораций, последние модели тачек, девы в паутинном кружеве белья. Одна, с кудрявой русой головой, ласково глянула на Павла и улыбнулась, обещая всё. «Идеальная обертка для идеального тебя», – пробежало иероглифами снизу, и было не очень понятно, что конкретно имеют в виду под оберткой: белье или девушку в целом.

Модель повернулась, желая показать трусы и круглый зад, но вдруг исчезла: ее с хлопком накрыл плакат: «СКАЖИ НЕТ СЛЕЖКЕ».

Алые буквы на белом фоне, в кольце висельной петли из патч-корда, тоже алой, как прыснувшая из раны кровь. Свободное место на плакате было исписано пафосными фразами о сетевой зависимости, государственной слежке и политике сближения с Китаем.

Полотнище качнулось на ветру, расправилось на затвердевшей рамке и прилипло к стене небоскреба, а далеко наверху поднялись на крышу и пропали ловкие тени промальпинистов. Павел опустил стекло и выглянул из машины, пытаясь разглядеть их снова. Настоящий плакат, надо же. Чаще медиафасады просто взламывали и загружали свои видео, но в тех случаях экран быстро гасили. Ну а плакат никуда не денется – пока будут сдирать, его пол-Москвы прочтет.

Павел впервые видел акцию «Контранет» вживую, а не трансляцию в сети. Даже тронул дужку очков, желая снять и выложить в Weibo[1], но передумал. Еще удалят профиль, восстанавливай потом. К тому же он «контрас» не поддерживал. Развитие систем слежения делало жизнь лучше и безопаснее, это Павел знал как разработчик. Да и в сближении с Китаем не было ничего плохого.

Акция задушила движение окончательно. В левом ряду завыли полицейские сирены, все принялись щемиться вправо, уступая дорогу, и Павел встал наглухо в пяти минутах от офиса, глядя на этот самый офис и огромное слово СКАЖИ на снежно-белом, как рубашка, фоне. Сзади загудели, Павел загудел в ответ – обычная дорожная перекличка, сигнал, что он не спит, что тоже стоит и взлететь не может.

Машину пришлось оставить в парковочном комплексе по ту сторону Москвы-реки: рядом с деловым центром всё было занято, хотя обычно находилось место. Лишних двадцать минут на разворот, толкотня на светофоре, до ужаса медленный заезд в щель между гигантом «хаммером» и лупоглазой «камри», две минуты на подключение машины к зарядке. Запас времени неумолимо сокращался.

Павел зашагал по набережной, затем по пешеходному мосту, заполненному торговцами и туристами. Включил ar-очки (арки, как все называли их), и мир перечеркнула зеленая сетка допреальности, в которую вывалились свежие письма, непрочитанные сообщения в чатах, а в верхнем углу вели свой отсчет часы. На фоновом слайд-шоу покачивался Пекин, заслоняя Павла от сонной безрадостной Москвы: сменяли друг дружку высотки, храмы, парки, скоростные поезда и умные квартиры.

Казалось, все вокруг исподволь глядели на Павла, гадали: куда торопится этот молодой человек в костюме, к каким высотам бизнеса? Воздух пах талым снегом и обещанием солнца, бодрил, пьянил и обжигал нутро, и Павел чувствовал, будто у него не тело, а пружина, теперь он может прыгнуть до верхушек башен делового центра, а может, даже выше, до самой стратосферы.

Ветер выхватил из толпы полупрозрачный шарф. Тот взмыл под крик хозяйки, мазнул по небу алым отзвуком Пекина. Павел попытался ухватить его, но не дотянулся. Шарф ускользнул за край моста, замер над рекой, словно раздумывая, затем опустился на воду.

Выключив очки, Павел приблизился к чугунному витому парапету и отыскал шарф взглядом. Ткань намокла, лишилась цвета и, по-медузьи колыхаясь, скрылась в донной тьме.

Он помнил, как было там, внизу. Холодно, тихо, нечем дышать. Вода пластом легла на грудь, и нити водорослей щекотали кожу, опутывали пальцы. Течение крутило листья и травинки, мелкий сор, ботинок, в рот заползла вода со вкусом тины…

Павел моргнул, и воспоминание уплыло вслед за шарфом. Река тащила дальше свое полное тело, серо шуршали электрокары, провисали тяжелые от влаги облака. В ухе бодро грянул «Марш добровольцев»[2], и Павел ответил, дыша на руки в попытке их согреть.

– Ну ты где? – поинтересовался столь же бодрый голос; кто-то знакомый, но непонятно кто: камера выключена, номер не определен.

– Уже поднимаюсь, – соврал Павел и поспешил на площадь бизнес-центра. Сколько он простоял на мосту? Он иногда выпадал из реальности.

– Давай быстрей, сейчас начнется. Тебя обыскались.

– Да, да…

Вперед, в просторный стеклянно-гранитный холл, кивок администратору на ресепшен, через рамку, взгляд в камеру на турникете, потом бегом к лифтам и внутрь первого из них, протиснувшись меж людьми: в здании было слишком много этажей и слишком мало лифтов. От пробежки кровь прилила к лицу, оно горело, словно на щёки налепили перцовый пластырь. Спина предательски взмокла под пиджаком, рубашка облепила тело, и Павел чувствовал себя продуктом в мятой упаковке, забытым на жаре.

У дверей конференц-зала маячил Игорь Лыков, глядел на всех с высоты двухметрового роста. Он будто вылез из рекламы люксового бренда: крепкий, кровь с молоком, челюстью можно дробить орехи. Сын то ли замминистра, то ли олигарха, золотая голова с коротко стриженным золотом волос, квинтэссенция пекинского Шуньи и регаты на Сен- Барте.

Увидев его, Павел замедлил шаг. Что Лыков делает здесь? Он же еще неделю в отпуске, и обычно их не ставят на одни проекты.

– Привет. Готов? – Лыков махнул рукой. – Это я звонил.

– Я понял, – ответил Павел неохотно.

– Я с нового номера, не успел внести в базу. Ты сохрани, еще понадобится. И заходи, Михалыч уже там.

Павел кивнул, но Лыков этого уже не видел: понесся кому-то навстречу здороваться, жать руки, говорить, как он обеспокоен их делами, и делать всё, что делают хозяева, встречая гостей в коридоре. А Павел обновил контакт и наконец обратил внимание на время – десять минут до десяти. И чего было трезвонить?

Первые два ряда в конференц-зале были уже заняты, лишь с краю на третьем нашлось местечко. Вокруг бурлила жизнь: Маршенкулов настраивал голопроектор, что-то втолковывая помощнице, та выбежала прочь, вместо нее вошли еще пять человек, последним – разработчик тестов. Он кивнул Павлу, не улыбаясь, и Павел кивнул в ответ – они ходили на обед в одно кафе, всегда в одно и то же время, и каждый день обменивались дежурным «здрасьте». Постепенно комната заполнилась, и дышать стало тяжело, люди выпили воздух. Пиджак вновь о себе напомнил. Выбраться бы из него, как из старой ороговевшей кожи… Но Павел не хотел нарушить целостность футляра.

Подключив проектор, Маршенкулов поднялся на имитацию сцены. Растрепанный и бородатый, в клетчатой фланелевой рубашке, он скорее походил на допотопного сисадмина, чем на IT-директора, – обманчивое впечатление, очень далекое от правды. Рядом пристроился улыбчивый Лыков.

– Приветствую, – сказал Маршенкулов, сцепив пальцы в замок. – Простите, что собрал вас здесь, это условие заказчика. Ну и проект большой, хочется увидеть ключевых участников.

«Михалыч примазался к проекту, – кто-то отправил в общий чат. – Своими бы делами сперва занялся, ГеоКом до сих пор стоит».

По рядам пронесся смешок, сообщение тут же потерли.

– Сначала давайте поздравим одного из лучших разработчиков, – Маршенкулов хлопнул Лыкова по плечу, – опытного бойца и солнце нашего коллектива с днем рождения и пожелаем ему карьерного роста, новых достижений, сил, здоровья…

– Любви и детишек побольше! – крикнули с галерки, и все рассмеялись, даже Павел, хоть ему хотелось, чтобы быстрее перешли к делу.

– Да, и детишек, – кивнул Маршенкулов. – Видите ли, я выдернул Игоря из отпуска, за что приношу свои извинения. Но мне пришлось, потому что, коллеги, дело важное и не терпит отлагательств.

Лыков кивнул, развел руками – что тут поделаешь, мол.

– Если честно, я сам вернулся. Не мог упустить такой шанс, – сказал он, повторяя мысли Павла.

Кто-то снова захлопал, и зал подхватил. Когда аплодисменты стихли, свет погас, включился проектор и над головами поплыл Пекин: красный Гугун, за ним и старым центром гиганты зданий, как редкие острова в зеленом море парков, всё то, что Павел много раз видел на фото и в Youku[3].

Маршенкулов начал презентацию издалека, с политической повестки России и Китая, создания Союза Азиатских Государств, совместной разработки законов и развития внутреннего туризма. Для россиян въезд в Китай пока был визовым, тем не менее Пекин хотел способствовать объединению двух народов. И, как договорились лидеры на помпезном Девятом форуме стран-участниц САГ по сотрудничеству в торговле и культуре, выделил бюджет на создание чипов нового поколения для граждан России и КНР, а также онлайн-центра государственных услуг. Этот проект был большим секретом.

Пока китайцы использовали старые версии чипов. Но Китаю хотелось большего функционала, и ему требовались российские специалисты для софта. Хотя, как Павел понимал, Пекин мог заказать софт где угодно, просто в России было дешево.

«Прямое подключение. Все данные хранятся в личном кабинете, быстро и удобно, – гласил текст под изображением довольной бабки в ar-очках. Бабок в арках Павел видел нечасто, но, может, в Китае пенсии были побольше. – Вы можете делать заказы, платить за услуги ЖКХ, вызывать врача, контролировать расходы по счетам. Всего один клик…»

«Больше никаких QR-кодов, банковских и идентификационных карт».

Симпатичная девушка улыбалась в камеру, рядом – сообщение о списании денег.

«Гражданский чип САГ безопасен для детей, пожилых людей и животных».

Девочка в обнимку с ретривером. Жмурясь от удовольствия, она прижималась щекой к собачьей рыжей шее.

«Мы следим за вашим здоровьем. Автоматический вызов медицинской помощи в экстренной ситуации. Благодаря новым возможностям оповещения и отслеживания местонахождения гражданина снижен риск возникновения эпидемий».

Машина скорой с красно-желтой полосой, изогнутой, как самолетный хвост. Контроль за состоянием носителя был важным новшеством, большая экономия для страховых компаний.

«Проверено миллионами жителей Китая».

Миллионы жителей Китая приветственно махали, выстроившись, как на параде.

Другая часть проекта касалась Baidu[4]: следовало создать сеть из уже имевшихся уличных камер и новых, которые поставит Китай. Данные хотели сделать публичными. Ничто нельзя скрыть, если всё на виду.

Неплохо. Сколько раз, еще в старшей школе, Павел включал панорамы в китайской Baidu – и перемещался из душной, пропахшей потными носками группы на пекинские проспекты, где замерли машины и народ. Их будто залили в прозрачный пластик в определенный миг, навеки сохранив. В одном районе слепило солнце, в другом смеркалось, и Павел бродил по улицам, представляя, что живет в Китае, что всё сбылось.

Он уже крутил задачу и так и сяк, как любопытную головоломку, которую предстоит решить, и от возникших идей взлетал, слегка парил над духотой и голограммой в полумраке, готовый нырнуть в работу.

А Маршенкулов говорил о важности проекта для компании и мира.

О снижении уровня преступности в России.

О том, что Союз и глава его, Пекин, очень рассчитывают на русский офис компании «Диюй», поэтому нужно стараться, – как будто до этого сотрудники работали вполсилы.

Об универсальности и возможности с небольшими доработками внедрять новую систему в других странах.

О том, что тратить время на перевод документации с китайского не будут, ведь все собравшиеся владеют языком, и на рабочий прототип дано полгода – более чем достаточно.

После, петляя и кружа словами, дошел наконец до главного – команды. Он включил очки, мазнул пальцами по воздуху, взбивая наэлектризованную пыль. Все затаили дыхание, и было слышно, как звенит в ушах.

– У разработчиков параллельно работают три группы, – сказал он. – Фронт, бэк и работа с данными. Курировать их будет Игорь Лыков, вы все его знаете.

По переговорной запрыгали аплодисменты. Лыков слегка улыбнулся, победно оглядел собравшихся, а Павлу подмигнул.

Павел в ответ мигать не стал, его мутило. Он перестал парить над стулом и опустился в духоту. Всё шло совсем не так. Казалось, он где-то свернул не туда, не на тот этаж, не в ту реальность, и мир вокруг кривился, выталкивая его за свои пределы. «Почему не я?» – хотелось спросить, но пришлось проглотить эти слова. За них Маршенкулов мог вообще снять его с проекта.

Самого Павла поставили начальником группы данных – прямое подчинение Лыкову. Тоже немалая ответственность, но Павлу было очень интересно – почему ему не поручили больше? Он раньше справлялся со всем, что ему доверяли, не давал повода в себе усомниться. Так почему не он руководит проектом? Наверное, «Сина-банк» все-таки что-то не устроило, решил он. Что́ ты забыл, Павел, что́ сделал не так?

Глубоко вздохнув, он поправил узел галстука, закинул ногу на ногу и стал ждать.

После совещания вокруг Маршенкулова собралась толпа. Один за другим собеседники отваливались, и вскоре остался лишь Павел. Маршенкулов сунул в зубы сигарету, готовый сбежать в курилку, но, заметив Павла, тягостно вздохнул:

– Да?

– Виктор Михайлович, неделю назад мы с вами обсуждали мое участие в проекте. Может быть, я вас неверно понял, но мы договаривались, что вести его буду я.

– Я помню. – Маршенкулов не стал отпираться. – Но мы с генеральным решили немного переиграть. Бросили на чипы всех, кого могли, и тебя, и Игоря.

Павел дернул щекой. Переиграть, да? Это они хорошо придумали.

– С чипами работы много, а Игорь сейчас ведет еще два проекта, – снова попытался он. – Ему будет проще, если я займусь еще чем-то, кроме данных.

– Игорь справится, у него большой опыт в руководстве командой.

– Но у меня опыта не меньше. Скажите, это из-за «Сины»? Если там остались какие-то недоработки, я могу всё объяснить…

Маршенкулов положил руку Павлу на плечо, совсем как Игорю полчаса назад. Вздрогнув, Павел отстранился.

Маршенкулов сделал вид, что не заметил этого.

– За что я тебя люблю, Чжан, – так это за твою уверенность. Но сейчас ее одной мне мало. Ты же – всё еще в деле. Покажи результат – и поедешь в главный офис, я тебе обещаю.

Его голос словно доносился из-под речной воды. А может, под водой находился Павел, и ему кричали сверху…

Без лишних слов он кивнул и вышел. А призрачный Пекин, который парил так близко, растаял, оставив алый дым.

Лыков появился в жизни Павла лет пять тому назад.

Тридцатый этаж российского филиала компании «Диюй» походил белизной и металлическим блеском на морг. Претенденты сидели в коридоре, уткнувши носы с очками в пол, перебирали пальцами, что-то печатая. Лишь один откинулся на стену, расставив ноги в дорогих ботинках, и с кем-то говорил, нарушая стерильную тишину. Речь шла о том, что возьмут точно, это просто зуб дать, да ты не волнуйся, у меня всё схвачено, пришел, увидел, победил, ага. Поймав взгляд Павла, говорящий подмигнул. «Бабуля на линии», – бросил он, будто издеваясь. Бабуля, как же.

Звали его Игорь Лыков, как Павел узнал позже, когда Игоря действительно взяли, причем тоже разработчиком.

Сам Павел сомневался, что его примут. С одной стороны, он прошел пятилетнюю программу в «вышке» за три года, чего давно никто не делал, стажировался в хорошей компании, где его ждали сразу после выпуска, приобрел опыт в известном проекте. Внешне Павел был в себе уверен, но внутри ему было неуютно, как будто на спине и лбу стояли метки «сирота», «чужой». Как будто люди эти метки видели и понимали, что с Павлом можно и попроще, раз он никто и звать его никак.

Осталось загадкой, по какой причине господин Лю выбрал его: из-за таланта или происхождение сыграло роль, но на следующее утро Павел уже сидел в углу оупен спейса и не мог поверить, что сделал еще шаг к мечте. Вокруг кипела офисная жизнь, снаружи, за стеклом, жила Москва, бесшумно ползли слои машин на ТТК, а на горизонте, за гребенкой зданий, занимался рассвет.

Скоро Лыков о себе напомнил. Сперва обозначился в разговорах офисных охотниц: ты видела его? того, новенького, высокого блондина? классный, правда? При этом все они слегка краснели, переходили в чат и наверняка пересылали фото. К Павлу подходили девушки другого сорта: андрогинные тихони с настороженными грустными глазами и короткими стрижками, поклонницы си-попа[5] и маньхуа[6]. Или же мальчики с манерами ласковых котиков. На девочек Павел не обращал внимания, мальчиков гонял нещадно и совсем не толерантно, разом настроив против себя пол-офиса, и через месяц остался один, в привычном круге тишины. Он не был против.

Потом заговорили коллеги-мужчины. Игорь предлагает встречу, он проставляется, говорит, новое классное место открыли. Игорь любит охоту и зовет с собой в субботу. У Игоря крутая тачка, механика на дизеле, раритет, ты слышал, как рычит? Классный чувак этот Игорь, эй, Чжан, ты знаешь его?

После случился «ЭйСи», хороший денежный проект, вдруг улетевший к Игорю. И дело было не в нагрузке – Павел мог и три проекта вытянуть одновременно, Маршенкулов это знал, но все равно отдал другому.

Волей-неволей Павел стал искать этого Игоря взглядом. Лыков был интересным типом. Казалось, что вместо работы он гулял по офису, курил, гонял чаи, общался с коллегами, – но тем не менее всё успевал. В каждой ежемесячной рассылке по отделу его имя стояло рядом с именем Павла, их показатели были примерно одинаковы, и Павел не мог понять, как Лыкову это удается. Сам он частенько даже забывал обедать.

Вскоре оупен спейс разгородили, и коллеги превратились в безликие тени, круг тишины разросся. Годом позже Павла повысили, и он переехал в сердце отдела.

А за столом напротив оказался Лыков.

Он рассказывал бородатые шутки, клеился к рдеющей от восхищения Оле, помощнице директора. Беззастенчиво разглядывал Павла, словно тот был экспонатом. Вместо обычной переписки в чате Лыков звонил по каждому вопросу и зычно разбирался, расхаживая между столами, как зверь по клетке, – этакий нудизм в общении. Все находили его манеру дико смешной, но никто не возмущался, ведь Лыков нарушал границы просто, как дышал. Он словно был рожден для обожания и другого попросту не знал.

Вечером после презентации стол напротив пустовал: Лыков и остальные праздновали день рождения прямо в офисе. Вино разливалось, как Янцзы, из переговорной гремел хохот и пахло пиццей. От этого запаха в животе у Павла урчало, есть хотелось жутко, но он сидел и глодал инструкции из репозитория, запивая их водицей комнатной температуры и перебирая события ушедшего дня.

Работать – вот что оставалось. Работать и надеяться, что он покажет лучший результат. Однако мысли тянулись, как резина, Павел вдруг разом отупел и просто смотрел на пустой редактор кода с ощущением, что даже и не стоит начинать. Самое жуткое, что он и не знал, с чего начать.

Обычно вдохновение накатывало музыкой, стоило ему понять поставленную задачу. Коды были стройной мелодией, подслушанной где-то в ноосфере и записанной в планшет, которые вот так вот звучат чисто, а поверни иначе – уже не звучат и не работают. Он смотрел в редактор и видел не символы – перед ним разворачивалась функция, готовая сработать, выстрелить отпущенной пружиной.

Но сегодня Павел не видел ничего, лишь черноту инфослоя. И даже будь в отделе пусто, он просто ерзал бы на стуле, подходил к окну, чесал затылок, но не работал.

Когда, спустя несколько часов мучений, он все-таки поймал идею за мелкий скользкий хвост, на его стол сели. Павел почувствовал, как крякнула столешница, как напряглись винты с болтами, державшие ее на месте. Уловил терпкий запах дорогого парфюма. Увидел нашитый логотип брендовых брюк.

– Что? – Он вытащил наушник, сощурился на яркий свет лампы, нимбом окружавший голову Лыкова.

– Пошли выпьем, говорю. – Лыков подмигнул. – У нас есть вино и коньяк. Вино из Венето, сам привез. Ты что будешь?

– Я не пью.

– Ну пойдем, хотя бы торта поешь. У меня сегодня юбилей.

– Поздравляю.

Хотя какой был смысл поздравлять еще раз, Павел не понимал. Ведь всё уже сказали на собрании, затем в корпоративном чате, так что тот теперь походил на галерею тортов и голых девиц.

Своей задницей Лыков сел на угол планшета. Павел торопливо вытащил тонкую пластину из-под брендовых брюк, осмотрел стекло – слава богу, трещин не было – и переложил на другой конец стола, выровняв параллельно краю.

– Ты что-то кислый, – заявил Лыков.

– Я всегда такой.

– Это да, – Лыков кивнул. – Хотя сегодня мог бы и расслабиться. Ты только вдумайся, какой заказ нам дали!

И он пустился в рассуждения о возможностях чипов, о будущем, которое они открывают, о Китае, главном офисе и важности совместной работы, корпоративном духе, Маршенкулове и его подходе, о проекте как подарке в свой день рождения и обо всякой чепухе, которая Павла не интересовала и не касалась. Павел силился воскресить ту мысль, вновь цапнуть ее за хвост, – но лишь тонул в обрывках. Отсеивал их от сыпавшихся сверху слов – а след идеи истончался, выцветал. О чем же он тогда подумал? Ну как же это, надо записать…

Палец Лыкова постучал рядом с планшетом, и мысль окончательно сбежала.

– …И главный офис может забрать кого-нибудь в Китай. Они же нечасто это делают. Последний раз два года назад кого-то перевели, да?

– Да, разработчика. – Павел откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди, зажав в пальцах наушник. Что за пустая болтовня? Зачем спрашивать то, о чем знал весь офис?

– Там же, если работать едешь, нужно экзамены сдавать, в каком-то центре жить месяца два. А если не сдашь, тогда что?

– Домой отправят.

Лыков задумался, уставился куда-то над и мимо Павла.

– Вот скажи, оно стоит того? Как по-твоему, в Китае круто? – И, не дожидаясь ответа, продолжил. Ответы Лыкову не были интересны. – Я когда там был на стажировке, думал: скорей бы обратно. Что Пекин, что Шэньчжэнь – картинка для туристов, а ковырнешь – всё то же, что у нас. И пожрать нормально негде. Зашел в русский ресторан – а там от русского одно название.

И вновь Павел убедился, что Игорь просто был дурак. Красивый красный Пекин заслонил Лыкова, как нечто незначительное, и раздавил, погреб под умным тротуаром.

– Ты же китаец, Чжан. Родаки твои чё не уехали обратно? Сейчас там лучшие из лучших, тебе самое оно.

Лыков смотрел внимательно. На этот раз он ждал ответа.

– Только отец.

– Что?

Павел согнул наушник так, что тот хрустнул под пальцами.

– Китайцем был только отец, и он умер.

Признание само скользнуло с языка, не надо было злиться. А Лыков тут же посерьезнел. Впервые посмотрел на Павла так, как будто правда его видел.

– Соболезную.

– Забудь, это давно случилось, – ответил Павел, отчаянно жалея о своих словах и желая, чтобы Лыков наконец исчез.

– Ага. – Еще неловкие секунды тишины. – Ну ладно, меня зовут. – Лыков указал за спину, хотя не слышно было, чтобы там кого-то звали. – Поздравляю с проектом! Сработаемся же?

Павел нехотя пожал протянутую руку. Ладонь оказалась горячей и шершавой, как лапа большого зверя.

– Сработаемся.

– Отлично. Ты подходи, пицца и торт еще остались.

Подмигнув в который раз, Лыков ретировался. «Вернулся!» – донесся радостный клич, и кто-то засмеялся.

Павел бросил гнутый наушник на стол, снял очки, зажмурился. Зачем он ляпнул про отца? Никому о таком не рассказывал – никто его и не спрашивал, – а тут на́ тебе, лезут с ногами в душу. Наверное, он выглядел жалко. Кому какое дело до его родителей, кто у него там умер? Увы, сказанное обратно в рот не затолкаешь.

Голова гудела, как трансформаторная будка. Писать в такой обстановке было решительно невозможно, а веселиться Павел не умел. Может, он был бы и рад попробовать, – но попросту не знал, о чем говорить, стоя с бумажным стаканом около стола с кремовыми руинами торта или рядом с именинником. Когда он только устроился, он пробовал общаться с коллегами, но разговоры не клеились. Общих тем, кроме работы, не было. А когда собеседники шутили, Павел молча улыбался, не зная, что сказать в ответ и нужно ли вообще что-то говорить. К тому же он не смог бы сейчас расслабиться: проект давил на плечи, как тяжелая ладонь.

Павел поднялся и вышел из отдела, прочь от пьяного гула, в глубину сумрачного пустого коридора. Рабочий день давно закончился, в офисе остались лишь самые стойкие трудоголики и те, кто пил. Их голоса всё еще были слышны за спиной. Впереди же прыгало эхо Павловых шагов, отскакивало от толстых стекол, заменявших стены в кубиках-кабинетах.

На мониторы «Диюя» транслировали «Премьер» – официальный новостной youku-канал Кремля. В свежем ролике показывали председателя Лина и президента Енисеева. Они катили в черном «хунци» с открытым верхом, а вокруг машины беззвучно колыхалось восторженное людское море, махали то ли красными книжками, то ли красными конвертами. Ниже бежала строка: «В Восточной Сибири утверждено строительство четырех лесопромышленных комплексов. Народ САГ осмысливает важную речь генерального секретаря ЦК КПК Лин Чживэнь». Далее перечислялись последние успехи компартии Китая и САГ в целом. Генсек повернулся к камере и салютовал, как будто узнал Павла и звал его домой.

Павел налил себе воды (минимум полтора литра в день, за этим следили арки), свернул за угол, в зону отдыха, с креслами-пуфами, журнальным столиком без журналов, лого «Диюя» под потолком – красный глаз на белом фоне – и аквариумом на полстены. Павел стукнул пальцем по стеклянной стенке, метя в рыбий нос. Латунный круглый глаз уставился на него без выражения, рыба разевала рот, сообщала что-то в беззвучном режиме. Казалось, можно вот-вот уловить смысл…

За спиной кто-то тихо рассмеялся, зашептал, и, вздрогнув, Павел обернулся. На пуфике в углу пиарщик тискал румяную помощницу Маршенкулова. Она глянула на Павла, кокетливо подняв плечо.

– Добрый вечер, Паша, – сказала, пьяно поблескивая глазами, и снова прыснула. Длинные пальцы пиарщика по-хозяйски сжимали ее бедро под задравшейся юбкой, и при виде этих пальцев Павла передернуло.

– В «Шанхае» есть гостиница. Недорогая, – сказал он и пошел прочь, куда-нибудь подальше.

Еще в башне «Шанхай» стояли капсулы для сна, но они были тесными, рассчитанными на одного небольшого человека. Павел пользовался ими, когда задерживался на работе допоздна и не хотел ехать домой, закупоривался, как личинка в ячейке сот, и проваливался в бархатное душное беспамятство.

Он свернул в мраморное чрево туалета – не туалет, а настоящая гробница с акустикой Большого театра. Вдоль стены шеренга раковин, над ними зеркала. Приглушенный свет отражался в золоченых носиках кранов.

Павел плеснул на лицо холодной воды и уставился на отражение. Выглядел он так себе, что и говорить. Серая кожа, взгляд, как у бездомного щенка, лицо осунулось, и пиджак топорщился.

«Чей разум ясен? – он вспомнил. – Кто следует велению души, а не приказам слепцов? У кого есть таланты и сильнее воля? По всему этому я пойму, кто одержит победу, а кто потерпит поражение».

Павел знал эти строки наизусть, с детства, ночью разбуди – расскажет и напишет. И, повторив их, сразу перестал метаться, нащупал опору под ногами. Он сможет, он не упустит шанс. А остальное, всё и все вокруг, – одни пустые звуки на ветру. Нужен лишь ясный разум.

2

Стол был сколочен из досок и воткнут в землю на заднем дворе. За ним, на фоне раскисших по весне дорожек, сломанных качелей и ворот, отчаянно желтело новое здание детдома. А дальше, за рабицей и талым полем, виднелись крыши изб и газобетонных дачных коробков. Ни высоток, ни электрокаров, ни асфальта – чем дальше от Москвы, тем медленней шло время, замерло в кризисных двадцатых, как муха в янтаре.

На том столе Павел и отыскал своих подопечных. Пацаны сидели, поставив ноги на лавку, что-то смотрели в арках и плевали семечками в грязь. Один бледный, будто выцветший за зиму, и трое метисов с узкими глазами – теперь таких, как Павел, стало больше, лет пятнадцать назад он был один на весь детдом. Все нескладные, в шапках-гондонках и бомберах, все разных возрастов, от восьми до двенадцати лет, они даже не замечали, как Павел топает к ним по прошлогодней траве.

Он взобрался на пригорок, оценил побитую обувь пацанов – правильно ему сказали воспитатели, и хорошо, что прислали нужные размеры. Он поставил пакеты на стол, за спинами мальчишек. Один пакет был набит кроссовками, Павел сделал консультанту в магазине день. В другом лежали джинсы и толстовки.

– Я вас по всему двору ищу, – сказал он. – Разбирайте и сразу на себя.

Пацаны слезли, стали деловито шуршать пакетами. Растоптанную обувь бросили там же, под стол, при виде чего Павел сморщился. Благодарить не благодарили, только сопели носами, затягивая шнурки и влезая в толстовки. Подарки они принимали за должное, но Павлу все равно было приятно. Он стал тем, кого сам хотел бы встретить в детстве.

Наличные он детям не давал – сразу спустят на сигареты или пиво, а вот вещи привозил. И не сгружал пакет в общую кучу, предпочитая раздавать лично, что его регулярно просили не делать. Но это же известное кино: привезешь вещи в детдом официально – и сразу лучшее исчезнет. Конечно, не всегда и не везде так было, и, став волонтером, Павел пока никого не уличал. А может, только ему такие воспитатели достались в детстве.

Он помнил свой детдом: как давили кеды, так что пальцы болели и даже ноготь врос. А он терпел зачем-то, только один раз пожаловался, и всё. Собственное неудобство казалось ему не очень-то и важным. Если привозили хорошие новые вещи, их относили в подсобку, где они пропадали. Однажды Павел заметил кроссовки, белые с зеленой полоской, своего размера. Набравшись смелости, он даже подошел и попросил их у воспиталки, Борисовны. Ему велели подождать. Он подождал, а после, месяца через два, к директрисе приехала дочь, крепкая девка с румяным лицом. Она ждала мать у ворот, не решаясь зайти на территорию, как будто за забором начиналась зона отчуждения, а на ногах у нее белели отличные кроссы с зеленой полосой.

Старшие тоже могли отобрать вещь и продать, это понятно, но раз отдал, прогнулся, значит, ты – труха и сам виноват. Закон сиротских джунглей.

В наушнике заиграл звонок. Павел забыл, что очки остались в машине, и палец уперся в висок. Пришлось отвечать вслепую.

– Ну и куда ты пропал? – поинтересовались из наушника, отчего у Павла случилось дежавю. – Все уже в актовом зале.

– Так чего ты? Иди. Я продукты занесу и поднимусь.

– И оставить открытую машину без присмотра? – А дальше страшным шепотом: – Тут какие-то мужики стоят, я их впервые вижу.

Действительно, ключ-то у него в кармане. Чертыхнувшись, Павел махнул подопечным, подхватил пакеты с оставшимися вещами и заторопился по бетонной дорожке вокруг корпуса.

Соня ждала на стоянке. Высокая и по-мальчишески угловатая, она подчеркивала свою худобу объемной курткой и трикотажной юбкой, открывающей бледные колени. Ветер трепал копну ее русых с рыжим отливом волос, бросая пряди на лицо. Соня морщилась, убирала волосы одной рукой, другой придерживала ворот куртки. Чуть в стороне стояли микроавтобусы и черный, похожий на гроб, бандитский внедорожник на бензине – любимая машина мамкиных гонщиков, параноиков и тех, кто не желал светить свои маршруты. Рядом курили двое в комбинезонах, похожие на потерявших шлемы космонавтов. Они с интересом разглядывали Соню и ее длинные голые ноги, она же этих «космонавтов» в упор не замечала. Она смотрела лишь на Павла, мягко улыбаясь, и он невольно расплылся в ответной улыбке.

Клюнув его в губы и оставив в воздухе мазок духов, Соня заторопилась в главный корпус, а Павел стал разгружать багажник. В постановках он не участвовал и даже смотреть их не любил. Нагляделся в свое время на волонтерские ТЮЗы – хочешь не хочешь, а все равно сгоняли в спортзал, и сиди на неудобных низких лавках, пока всё не закончится. В телефон играть не давали, а тогда это было единственным развлечением, все ходили со смартфонами и резались по сети, объединяясь в кланы.

Хуже было, только если мелких заставляли петь. Они стояли нестройным рядком, тянули по сотому кругу «Качели», смотрели печально, – а гости им хлопали, умилялись, как умиляются зверушкам в зоопарке, и уезжали. Павел это ненавидел больше прочего. Хорошо, если потом накрывали столы с угощением, а то могли раздать какую-то фигню вроде девчачьих мягких зайцев или сборников сказок с иллюстрациями почище Босха. Сладкие подарки отбирали воспиталки: не полагалось портить аппетит. Потом конфеты лежали где-то в подсобке до окончания срока годности, печально слипались и пропадали на помойке.

Если на спектакль Павел мог и сходить, исключительно ради Сони отсидеться в уголке, то в мастер-классах он не участвовал категорически, как бы его ни уговаривали. Он не умел объяснять, не хватало терпения. Дети постоянно отвлекались, ерзали, хотели смотреть мультики, а не заниматься непонятно чем, и Павел, честно говоря, их понимал. Зачем лепить медвежонка руками, когда можно за пять минут создать его виртуально, в 3D-редакторе? Он получится ровным, красивым, нужного оттенка и текстуры. Соня что-то рассказывала ему про мелкую моторику и прочее, но можно же набрать текст на ar-клавиатуре[7] – чем тебе не тренировка пальцев?

В общем, Павел с удовольствием ездил бы один и просто помогал ребятам – без песен, плясок и пластилина, но к волонтерам-одиночкам у руководства возникало много вопросов. Поэтому последнее время он катался с Соней и ее коллегами и был у них на подхвате.

В багажнике теснились четыре ящика фруктов, пакеты с детскими вещами, которые собрали Соня и ее друзья, мешок универсальных зарядок для гаджетов, несколько бэушных арок, китайские копии китайских копий планшетов и куча прочей ерунды, которую принесли в центр сбора соцпомощи. Аккуратно переставив пакеты, Павел вытащил мандарины и взял ящик на грудь.

– Я надеюсь, вы всё. Сегодня нам надо успеть еще в два места, – сказали за его спиной.

В животе свернулся холод, а остальному телу стало жарко, несмотря на стылый ветер.

Павел давно не слышал этот голос. Неторопливая и правильная речь, интонация, как будто говорящий не уверен в том, что произносит. Немного подчеркнутое «о» и паузы в конце каждой фразы.

Он вздрогнул, обернулся, ящик в его руках накренился, и часть мандаринов раскатилась по асфальту, блестя восковыми боками. Но обращались не к нему, а к «космонавтам» у внедорожника. Рядом с ними стоял мужчина, на голову выше Павла, одетый в легкое пальто. Близко посаженные глаза запали бусинами глубоко в глазницы, как у плюшевых зверей, которым слишком туго стянули швы. Прозрачные очки с диоптриями. Нижняя половина лица закрыта бородой. Он потирал широкие ладони, неловко топтался во время разговора, меся дорогими ботинками грязь. Легко перешибить соплей, а человек, которого он напоминал, был крепче и плечистей. Павел звал его Просто Костей.

Да нет, не могло того быть. Просто Костя пропал двенадцать лет назад, его искали и не нашли, дело закрыли. Павел столько раз воображал, как Просто Костя, например, бежал в леса, где умер от воспаления легких. Или же поехал автостопом, и где-то на богом забытом шоссе его забили до смерти и бросили в канаву. Или он все-таки попал в тюрьму, а там ему водили членом по губам и делали такое, что не показывали даже в порно, после чего Просто Костя повесился на собственных трусах.

Павел собирал мандарины, весь обратившись в слух. Речь шла о волонтерской рутине, фото- и видеосъемке для сайта какой-то партии. «Мы помогаем детишкам, потому голосуйте за нас» – обычное лицемерие. Запустить бы в них ящиком, но Павел не мог себя заставить обернуться еще раз. Казалось, бородатый смотрит прямо на него, Просто Костин голос вот-вот крикнет: «Ага! Я тебя узнал!», и Павел не желал представлять, что будет дальше.

Когда бородатый велел «космонавтам» подождать и чавканье его шагов по грязи удалилось, Павел смог расправить сведенные судорогой плечи. Он машинально вытер руки об штаны, подхватил собранные мандарины и двинулся следом, пряча за ящиками лицо. Вдавил большой палец в считыватель отпечатка, пролез бочком через турникет («я с волонтерами, у нас спектакль наверху») и попал в узкий коридор неистребимого невнятно-мятного цвета всех госучреждений. В нос шибанули знакомые запахи: суп, какао с молоком, табачный дым, мокрый пол, хлорка и моча.

Он оставил мандарины на кухне и поднялся по задней лестнице на второй этаж. Мимо строем прошли младшие, опаздывали в актовый зал на третьем. Они крутили стрижеными головами, чирикали, пищали и пялились на Павла. В ближайшей группе за закрытой дверью играла блатная песня, неизменные «оп-ца, оп-ца, оп-цаца» и обращения к «мусорам». У окна стоял пацан в арках, с кем-то беззвучно говорил.

А чуть дальше возился с бумагами тот самый бородатый мужик, он что-то подписывал, часть отдавал воспиталке. Завидев его, Павел живо убрался за угол, в туалет. В ушах гудело, очень хотелось уйти. Или подойти и двинуть в морду превентивно, вывернуть ему карманы, посмотреть документы. Оттянуть ворот водолазки и проверить, на месте ли старый шрам на шее. Нужно было убедиться: он или не он. Но как?

Глазами и длинным узким носом с небольшой горбинкой бородатый очень походил на Просто Костю. Говорил он тихо, слов не разобрать, что-то обсуждал с воспиталкой. Меж делом погладил пробегавшего мальчишку по голове – подопечного Павла в новых кроссовках, – и Павел сжал кулаки.

– Эй, Вадик! – Он отловил парнишку, когда тот свернул за угол, к лестнице. Вадик остановился, вопросительно поднял брови. – Это кто?

Вадик обернулся на бородатого:

– Из фонда типа. Нормальный дядька.

– И часто ездит?

– Бывает. – Вадик пожал плечами. – Я пойду?

Павел пустил его, а сам остался за углом. Чтобы не выглядеть совсем уж глупо, он сделал вид, будто кому-то звонит. Когда бородатый ушел, Павел заглянул в группу. Внутри царил галдеж и хаос, в котором металась воспиталка средних лет.

– Сергей Константинович что-то забыл? – спросила она, выплыв в тихую гавань коридора. Увидев, что Павел не понял, добавила: – Вы же из «Добродела»?

– Нет, – поспешил откреститься Павел. – Я – волонтер из «Али». Сам выпускник.

– Я вас не помню. Давно выпустились?

– Не из этого детдома, я в другом районе был. – В тот детский дом его и на порог не пустят. – А «Добродел» – это…

– Фонд «Добродел». От правительства Подмосковья, они нам очень помогают. Привозят лекарства, сладости, канцтовары. Хорошие ребята, очень. Концерт сейчас дают…

– Нет, – поправил ее Павел. – Концерт даем мы. Спектакль.

– Да? – Судя по виду, воспиталке было все равно. Глянув через плечо, она перешла на другие децибелы: – Женя! Закрой окно! Окно закрой, сказала, и собирайся! Выходим через минуту, кто не успеет, вместо прогулки будет убираться!

Забыв про Павла, она кинулась обратно в хаос, закрывать окно и разнимать сцепившихся ребят.

Сергей его зовут. Но Константинович. Может быть, сын? Хотя нет, староват для сына. Неважно, значит, обознался. Павел немного расслабился и ощутил, как сильно сжимал кулаки всё это время и впивался ногтями в ладонь.

К тому времени, как он спустился во двор, черный внедорожник уже уехал, оставив рытвины в грязи. Смотреть спектакль расхотелось окончательно, и Павел сел в машину. Сразу навалилась дремота, как всегда бывало после сильной встряски. Через опущенные веки просвечивал яркий блик – казалось, выглянуло солнце и ведет теплым лучом от уха к носу. Запестрели точки, расплылись пятна Роршаха, тело отяжелело, и издалека, с востока, ветер принес голоса́, змеиный шепот на путунхуа.

И вот уже не солнце, а речная рябь над Павлом. В ней тьма колеблется пятном, расползается, как тушь в воде, и на зубах что-то хрустит, во рту земля, слышен аромат сандала. Павел гребет в зеленоватый донный холод, куда угодно, только прочь. Водоросли гладят ноги, а впереди густая тень, в которой ждут, и смерть не страшна уже…

Павел распахнул глаза, отрывисто втянул застоялый машинный воздух. На улице стемнело, под козырьком детдома горела лампа, разгоняя прозрачные сумерки. Казалось, всё: детдом с крыльцом, дорожка, знак парковки – было на дне, утоплено в сизой воде, и даже синеватый свет от лампы пробивался сквозь водяную толщу. Павел не сразу понял, что уже проснулся.

Он вылез, ежась от холода. Прошло больше двух часов, Соня должна была вернуться. Седой охранник на посту сказал, что все ушли, махнул рукой за дом, велев проверить в курилке.

Павел обошел здание кругом, петляя между луж. Охранник оказался прав, Соня курила в компании парней из «Али» и старших из детдома. Шел оживленный спор, затем поднялся смех, запрыгал в мокрой темноте, сверкнули белые длинные ноги, и Павла нехорошо кольнуло. Они с Соней условились уважать личное пространство друг друга – баш на баш: она не курила при Павле, а он не читал ей лекций о раке легких и не ходил в арках. Никаких обязательств, никаких обещаний, каждый сам по себе, и в целом Павлу было все равно, кто чем травится, но вида курящей Сони он не выносил.

Заметив его, Соня выбросила сигарету и отделилась от компашки. Одной рукой она придерживала полы расстегнутой чужой кожанки, которую набросила поверх своей куртки. Пахнуло кисловатым табачным дымом.

– Ты так хорошо спал, решила тебя не будить, – сказала она со своей обычной безмятежной улыбкой. – Подожди меня немного, ладно? Ребята списались с детдомом в Волоколамском районе, недели через две поедут туда и приглашают нас. Хочу обсудить детали.

Один из компашки, незнакомый рослый парень, обернулся и оценил Сонин зад. Уголек сигареты вспыхнул, на миг высветил скуластое лицо с кошачьим нехорошим прищуром.

– Поехали ко мне. – Павел тут же предложил, вновь остро ощутив разницу в их с Соней росте, проклятую пару сантиметров, на которые она его обогнала. – Сейчас. Глянем фильм, выпьем вина. А с ними потом договоришься.

– К тебе? – Соня сузила глаза, смерив Павла долгим взглядом. Затем вернулась в курилку, отдала кожанку парню с кошачьей хитрой мордой и попрощалась.

Фильм и винишко победили.

3

С Соней Павел познакомился два года назад примерно в такой же обстановке. «Али-xpress» – сеть розничных магазинчиков с китайскими товарами, где она работала администратором, – занималась благотворительностью и помогала детским домам. У них была своя команда, свои координаторы и даже микроавтобусы, в которых они разъезжали по Подмосковью со сказками про Колобка и мастер-классами по лепке. Попутно раздавали вещи, которые покупатели клали в ящики помощи сиротам.

Соня была лисицей в кислотно-розовом боа, и ей очень не хватало мундштука и шляпки с вуалью. Как эта дамская вальяжность и плавность движений ей удавались – с ее прозрачной угловатой худобой и по-детски невинным лицом, – Павел не понял и, заинтригованный, остался. Соня категорически его не замечала с полуметровой высоты детдомовской сцены, но после выступления Павел все-таки ее отловил и познакомился. Уже на следующий день они целовались в кино – единственном кинотеатре старого формата, оставшемся в лабиринте улочек центра Москвы. Павлу хотелось ее поразить, и, судя по частым сообщениям и приглашению домой, у него получилось.

Жила Соня в Кузьминках, в однушке без автоматизации, с уставшей мебелью и видом на козырек подъезда. Даже свет в комнатах приходилось включать вручную, в каждой, и сколько Павел ни предлагал поставить нормальную систему за его счет, Соня наотрез отказывалась. В свободное от работы время она помогала в реабилитационном центре для интернет-зависимых и ходила на подготовительные курсы: хотела поступить в мединститут, готовилась сдавать экзамены повторно. Она слушала много лекций, читала научные блоги, но держала в углу кухни запыленные иконы, один ряд над другим. Святые будто выглядывали из окон барака, а Соня изредка обводила полку вокруг них тряпкой. «Это бабки моей, дороги как память», – будто оправдываясь, сказала она как-то, но всё же ставила перед ними ладан в склянке и иногда палила свечи. Павел дивился на это сочетание любви к науке, андрогинной, странной красоты и ладана.

К нему в коммуналку они не ездили ни разу. Поначалу Соня ненавязчиво интересовалась, где он живет, подозревала, что женат. Потом успокоилась и свыклась с его скрытностью. А Павлу просто не хотелось, чтобы сосед Земцов фланировал в одних трусах по коридору или узбечка из угловой полезла вдруг с расспросами – не со зла, а по простоте души: она давно хотела Павла оженить. По-московски драгоценный бетонный коробок, небольшой, как гроб У Далана[8], гипсокартонные стены, через которые слышен каждый вздох, соседская приставка поутру – «…сегодня Мами Цзян пройдет тридцатый уровень Vicious, она не спала уже семь дне-е-ей!», восторженные крики, аплодисменты, звуки пальбы: парень, живший там, не знал, что такое наушники и закон о тишине. Не то место, куда можно привести девушку.

В переезде Павел тоже не видел смысла. Теоретически, он мог заявить свои права на материн дом под Коломной, – но не сумел даже заставить себя выйти на нужной станции. Вновь оказаться в старых стенах, смотреть в окно на сад и калитку, как много-много раз уже много лет назад? Ну нет. Или ввязаться в полувековую ипотеку ради другого бетонного коробка, чуть бо́льших размеров, а после, года через два, уехать в Китай? Зачем? Семью в России он заводить не собирался, у него были другие планы.

В общем, Павел пожалел о своем порыве еще в машине. Всё проклятая ревность, и было бы к кому – к продавцам, упаковщикам и старшеклассникам. Собиралась она остаться с ними – ну и осталась бы, а Павлу еще проектом заниматься. Просто неделя дурацкая, всё наперекосяк, и этот Сергей Константинович не шел из головы. Пальцы жгло, как хотелось свернуть на обочину, встать на аварийке и залезть в сеть, накопать всё про него и «Добродел». Но не при Соне, нет.

С такими мыслями Павел пересек Новую Москву с лесом строительных кранов, объехал пробку на МКАД. Шоссе втекло в проспект, мигающий рекламой, потом «трёшка», опять шоссе и пробка.

Дом Павла находился на окраине, в одном из десятка клонированных дворов в спальном районе, совсем не похожем на продвинутый центр Москвы. Шлагбаум, за ним ряды припаркованных машин – одно колесо на тротуаре, другое на проезжей части, сбитые набок столбики зарядок, клумбы без цветов, присыпанные цветной деревянной стружкой, детская площадка. У помойки лязгал запоздалый мусоровоз, выворачивал в себя контейнер, а мусорная мелочь разлеталась по ветру.

Павел приложил карту к домофону, показал камере лицо и придержал дверь, запуская Соню вперед. В подъезде было сумрачно, пахло, как из кузова лязгающего мусоровоза. Они утрамбовались в узкий лифт, и тот, вздрагивая, потащил их на одиннадцатый этаж. Павел старался не смотреть на Соню. Куда угодно – на слово из трех букв, написанное маркером на створке, на пеструю рекламу, на инструкцию, что делать, если дом горит и все застряли, – но только не на Соню. Так же, не глядя на нее, он сунул ключ в замок. Сбоку, на полочке у двери, курились палочки-вонялки, дядя Тэн зажег. Над ними в ряд – звонки, каждый подписан фамилией жильца, кириллицей и иероглифами на картонных истрепавшихся визитках.

У комнаты Павла подписи не было; он не любил гостей.

В коридоре удушливо пахло борщом, кимчи и пловом. Скрипнула вытертая елочка-паркет, на исчерченном сетью трещин потолке тускло загорелась лампа. В проходе между закрытыми дверями комнат катался общий робот-пылесос, ритмично стукаясь о стены. Кто-то бросил тапки на его базу, и он не мог завершить программу и встать на зарядку.

– Не снимай, – велел Павел, заметив, что Соня собралась разуться.

Как были, в куртках и ботинках, они прошли по коридору и закупорились в квадратной комнате, которая в высоту казалась больше, чем в ширину. Павел сменил сценарий, и комната и гардероб у двери наполнились мягким светом, зашелестел кондиционер.

Шестнадцать голых метров в коммуналке – вот и всё, что подарило государство Павлу в честь выпуска из детдома. Стены Павел покрасил, на крюк, торчащий из потолка, повесил неистребимого монстра русских квартир – люстру с тремя плафонами-кувшинками. Пол сперва закрыл ковром – утащил с помойки, кто-то выбросил; затем, когда появились деньги, положил белый ламинат. Купил белый холодильник, небольшой, как в гостиницах, но с автозаказом еды. Белый деревянный шкаф. Спустя десятилетие комната стала снежно-белой целиком, за исключением кувшинок, о которых Павел вечно забывал.

– Вот как-то так, – сказал он, разбив дурацкую тишину.

Он ждал вердикта – вдруг Соня сейчас скривится, или же просто выйдет из квартиры, гонимая запахом борща. Но на ее лице было спокойное любопытство. Разувшись и скинув куртку, она окинула комнату взглядом и подошла к окну. Оперлась на подоконник так, что через тонкую ткань футболки проступили лопатки.

Слишком красивая для этой комнаты, для дома из панелей, для вида из окна.

– И часто ты здесь появляешься? – спросила она.

– Не очень.

– Я так и думала. А зря, уютная комната, – сказала Соня, и Павел фыркнул, не сдержавшись.

– Ну конечно.

– Нет, я серьезно. Есть всё, что нужно, и очень чисто, я удивлена. – Она открыла холодильник и вытащила бутылку вина. – Вот оно. Красное, кстати, не охлаждают.

– Я не знал. – На самом деле, эта бутылка давно лежала. Доставка как-то привезла в подарок, Павел думал, что вино скиснет, и сунул в холодильник, где и забыл. – Достань, пожалуйста. И сыр.

Павел вытащил из ящика бокалы, тарелку и нож. Дома он не готовил, питался в офисной столовке, но набор икеевской посуды держал на всякий случай. Он откупорил бутылку, забрызгав стекло журнального столика, нарезал сыр, натыкал в кубики зубочисток – готово. Холостяцкое эстетство в коммуналке.

Соня сунула в рот кубик сыра, глотнула вина.

– Отличное, умеешь выбирать. А мальчики меня на пиво звали… Я им сразу сказала, что пиво не люблю.

Она облизнула зубочистку, не отрывая от Павла взгляда потемневших глаз. И невозможно было не смотреть на ее обветренные пухлые губы, на белую кромку зубов. На небольшую грудь и горошины сосков, которые наметились под футболкой.

«Мальчики» тоже их видели?

Что-то внутри заворочалось, отозвавшись. В висках зашумела кровь, и остро захотелось закрыть Соне рот ладонью, чтобы не слышать больше слов про пиво и других парней.

Закрыть ей рот рукой, а другую запустить под футболку. Слизнуть пот и пленку табачного дыма с бледной шеи.

Павел торопливо отступил в безопасное спокойное ничто. Сдержанно улыбнулся, сделал вид, будто заинтересовался этикеткой на бутылке: Монтепульчано Д’Абруццо, красное сухое, из региона Абруццо, ноты красных и черных фруктов, что-то про дуб и сафьян… При чем тут вообще сафьян, это же выделанная кожа…

– Что будем смотреть? – спросил он.

Фильм они включили уже после недолгого, похожего на давно изученный танец секса. Смотрели, подключенные к одному планшету, запутавшись в нагретых простынях, но не соприкасаясь: лежать в обнимку Павел не любил. Сюжет оказался так себе: о следователе времен Ху Цзиньтао, который боролся с коррупционерами так лихо, что досталось всей его семье. Герои страдали, монологи тянулись сгущенкой, атмосфера нагнеталась, как давление в двигателе. Не выдержав, Соня сняла очки и принялась ходить по комнате, разглядывая вещи. Ее обнаженное тело наверняка было видно снаружи, неоново светилось в окне на фоне ночи.

Павел прошелся к холодильнику и как бы между делом нажал кнопку, опустив шторы. Он сам еще в детдоме привык к постоянным осмотрам и открытым кабинкам в душевой и туалете, его тело давно ему не принадлежало. Но не хотелось, чтобы кто-нибудь пялился на Сонины стройные ноги с тонкими щиколотками, на грудь, изгиб спины и конопушки на лопатках, небольшой шрам на правом бедре и родинку на шее под волосами – они были только для него. Хотя бы на эту ночь.

– Откуда она у тебя?

Сунув недопитую бутылку обратно в холодильник, Павел обернулся. Соня держала тонкую книгу, почти брошюру. Обложка из картона пожелтела от времени, как и листы внутри, на ней рамкой вился орнамент, в центре которого было название – «Путь ясного разума» – и чайный круг, старое пятно от чашки.

– Это отцовская, – ответил Павел. Книга как книга, сборник китайской философии от неизвестного автора. – А что?

«Путь» оказался редким. «Однажды мне друг показал. Копию», – сказала Соня, переворачивая страницы осторожно, словно держала музейный экспонат. Интерес к немедицинским книгам она проявила впервые за все время знакомства. Даже попросила прочесть ей несколько строк – китайский у Сони был средний.

Павел прочел, чувствуя себя немного глупо, каким-то поэтом, вроде тех, что нараспев декламируют странные строчки на сценах дешевых клубов. Когда звучит не менее странная музыка, всегда печальная, поэт качает вихрастой головой, зрители цедят десятый коктейль, смотрят через арки то ли на поэта, то ли на что-то в сети…

Но Соня и не думала скучать или смеяться. Она слушала внимательно, слегка хмурилась, как будто что-то вспоминая.

– А здесь что? – Она указала на карандашные пометки на полях, набор не связанных между собой иероглифов и чисел.

Может, отец делал заметки и расчеты, а может, отмечал ассоциации – он любил выискивать в книгах аллюзии. Обнаружив их, он радовался, как ребенок, и гордо нес матери Павла, как некие сокровища, которыми непременно стоило поделиться. А мать слушала, кивала, делая вид, что понимает.

Интересно, вдруг подумал Павел, он тоже когда-нибудь станет «другом», который «однажды»? Наверняка станет. Однажды он уедет, а Соня останется в Москве, устроится в больницу. Однажды Павел увидит ее в репортаже из больницы и скажет: «Однажды я с ней встречался».

– Однажды мне позвонила отцовская ученица. – Павел поймал недоуменный Сонин взгляд и объяснил: – Отец преподавал китайский и литературу, я тебе рассказывал. Так вот, она нашла мои контакты, позвонила и спросила адрес. Я ей дал имейл, а она: «Не тот адрес, а почтовый, настоящей почты». Я только тогда и узнал, где у нас отделение «Почты России» находится. Думал, их давно убрали.

Павел помнил темноглазую и юркую, как уличная кошка, девушку, одну из учениц, которая пришла к ним домой через полгода после исчезновения отца. Мать встретила ее холодно – она не любила отцовских учеников: ревновала к ним, считала дармоедами, платившими за час, а по факту отнимавшими всё отцовское время. О чем шла речь, Павел не слышал: его отправили в комнату делать уроки. До него доносились лишь обрывки фраз, сказанных свистящим шепотом, отчего весь разговор походил на шипение змеиного клубка. Затем дверь щелкнула, закрывшись, половицы простонали, озвучив путь матери в гостиную, и запахло табачным дымом.

Павел не стал спрашивать, зачем Марина приходила. Он не хотел получить по шее.

Кто же знал, что она объявится, когда Павел уже поступит в институт?

Когда на адрес коммуналки пришло извещение о посылке, Павел изрядно нагулялся по району. Он шел, тщетно закрываясь от дождя зонтом, искал нужный дом на карте. Ветер задувал то с одного бока, то с другого, бросая капли в лицо, морось оседала на очках и камере, отчего та сбоила, не давала толком увеличить изображение, чтобы понять, в какой вообще двор сворачивать. А в голове кружили мысли: что́ эта Марина выслала и зачем? Как она нашла его? Может, увидела хайп в блогах? Только ленивый не писал о детдоме и «мальчике против системы». Но никто не упоминал его фамилию и не показывал лицо.

Отделение «Почты России» спряталось в подъезде жилого дома, под аркой желтеющей сирени, рядом с вещевым развалом «Таобао». Внутри, за окном, похожим на лаз для кошки, сидела древняя бабуся. Система получения тоже была древнее некуда – никакой биометрии, бабуся просто отсканировала у Павла ID-карту, потом ушла минут на десять и вернулась с узким свертком в пленке. Подписано было «Чжану Баолу», именем, которым Павла звал отец. А внутри был «Путь», тот самый, с чайным кругом на обложке.

«Путь» лежал у отца на тумбочке, обычно под другими книгами, которые он читал. Отец любил бумажные страницы, отказывался скачивать из интернета, чем жутко бесил мать: «Весь дом в этих книгах с помойки, кроме тебя никому нахрен не сдались». Вспомнился терпкий запах халата, когда Павел прижимался щекой к отцовскому плечу, заглядывая в книгу. «Ба[9], что это?» – показывал на незнакомый иероглиф, и ба читал, тихо, чтобы не будить мать в соседней комнате. Стены в доме были толстые, но мать все равно каким-то образом всё слышала, приходила и требовала не орать.

Отец вел длинным пальцем по столбцам, чтобы Павел следил. Его голос становился глуше, уходил на задний план, и Павлу представлялась долина у подножия Великой стены. Скакала конница, выбивая копытами пыль, со стены падал черный ливень стрел. А где-то за долиной во дворце сидел на подушках император, и к нему летел гонец, крохотная точка на дороге. Павел представлял себя этим гонцом: как ветер бьет в лицо, как ходят под коленями мускулистые бока коня.

Будучи в детдоме, он думал, что отцовские вещи давно пропали. Снилось в кошмарах: раскрыты двери, по веранде и земле разбросаны потемневшие от дождя рубашки, разорванные книги, записи, отцовские костюмы, всё, что лежало в коробках на чердаке. Император, Великая стена, отцовский голос выветрились из холодных комнат, выскользнули через битые окна, развеялись над садом.

А потом вернулся «Путь», напомнив Павлу, кто он такой.

Ночь была беспокойной и душной, несмотря на приоткрытое окно. Павлу снилась какая-то муть: громада, похожая на замок, пустой двор-колодец и кто-то с Павлом говорил в нем. В едином хороводе сплелись фонарь над козырьком, тошнотворный запах солянки, пропитанный мочой и куревом мужской туалет с рассеянным светом лампы в пузыре-плафоне на стене. Из дальней кабинки выглядывал Просто Костя – показывался глаз, высокий лоб. И грузная Борисовна что-то басила сзади, ее пальцы, армированные кольцами, вцепились в Павлово плечо. Она не умолкала, и хотелось скрыться от этого шмелиного густого баса, – но выйти из туалета Павел не мог, как ни старался.

Он сел в кровати, часто и тяжело дыша. Во рту стоял гнилостный привкус, намокшая от пота простыня прилипла к ногам. Сердце ухало, больно пульсировало в голове. На часах горело 4:04, за окном уходила ночь; тишину разре́зал далекий поезд, пунктиром простучал колесами. На стене мазутным черным застыло очертание мужской фигуры.

Павел моргнул, и тень исчезла.

– Что такое? – пробормотала Соня, не открывая глаз. – Чего кричишь?

Он кричал? Павел не помнил, только ощущение давления на грудь и что воздуха нет. Смутная картинка растворилась в памяти шипучим аспирином, но голос Борисовны остался. Было что-то про нее, и от этого стало еще гаже.

– Всё в порядке, – сказал он, но Соня уже спала. Она лежала на боку, одну руку держала под подушкой, другую вытянув вдоль тела. Одеяло сползло, и отсвет с улицы выбелил ухо, щеку с бесцветным пушком, голое плечо и грудь. Остальное тонуло в сизой тени Павла.

Уснуть так и не удалось. Павел крутился с боку на бок до шести, наблюдая, как комната светлеет. Затем будильник, включившиеся автоматом новости, теплый душ на пару с Соней, жужжание зубной щетки и шипение ирригатора, тщательное бритье, ворчание кофе-машины и крепкий кофе, согнавший остатки дремы. Но голова все равно была тяжелой, словно наполненной водой, и в ней неповоротливыми рыбами толкались мысли о прошлом, о вчерашней встрече.

Павел подвез Соню до «Али» на Тверской. Мельком его поцеловав, она набросила капюшон и выскочила из машины, впустив в салон холодный воздух. Когда Соня исчезла за тонированной дверью магазина, Павел пополз по пробкам дальше, в сторону башен Москва-Сити-2.

Лобовое стекло вдруг запорошило хлопьями снега, крупными, как куриный пух. Видимость сократилась до нуля, даже дворники и обогрев стекла не помогали. Лишь изредка из белого месива проглядывали неоновые вывески: РУССКИЙ SOUVENIRS 紀念品[10]! САЛОН МАССАЖ 小姐[11]! КИТАЙСКАЯ ЕДА! По тротуарам тянулись паровозики туристов, вокруг кружили светящиеся, похожие на ос дроны для селфи. Спешил дядечка в костюме и пальто, прикрывая голову портфелем. Костюмов вне свадеб и прочих церемоний не носил никто, кроме китайцев, политиков и Павла. Ветер сменился, выдул из снежного пуха девушку в черной лоснящейся шубке и мини-юбке. Она переступила ногами в сапогах на шпильках, следя за паровозиком туристов, как лиса следит за курами издалека. Туристы пока ее не замечали, их больше интересовало снятое на камеры.

За девушкой и туристами шла мать Павла. Рослая, с медно-золотой макушкой, которая виднелась над воротом пуховика, она цеплялась за руку спутника, невысокого, похожего на ворону в своем темном зауженном пальто. Порывы ветра подталкивали их в спины, торопили, и мать качала головой, будто бы чему-то удивлялась. Павел почти слышал ее неровный голос: «Я люблю снег, он делает всё чистым, а ты, как он тебе, в Китае он такой же?».

Она повернулась в профиль, рассмеялась – крупный нос, высокий лоб, прикрытый челкой, – и узнавание прошло.

Павел с разочарованием отвел взгляд. По радио заиграл блюз, и всё это – блюз и снегопад – будто отбросило Павла в декабрь, и впереди вновь намечались праздники, тоскливые выходные, которые вечно негде провести.

Как ни странно, в офис Павел приехал с запасом. Он припарковался, сминая нетронутый снег, и заглушил двигатель. Прочихался: в носу свербело, как после чистки пыльного ковра.

Соня незаметно пропитала собой машину: к подголовнику пассажирского сиденья прилип длинный волос, в двери лежал фантик от жвачки, неуловимо пахло гелем для душа. Фантик Павел бросил в урну, снял липким роликом волосы с подголовника, открыл окно. Затем рассеянно набрал давно сохраненный номер. Само как-то получилось, он просто хотел удостовериться.

– И-Ка-номер-три-слушаю, – ответили одним усталым выдохом.

Павел назвал имя и фамилию, попросил позвать к телефону.

– Кто звонит?

– Родственник, – не моргнув, соврал Павел. – Из Краснодара. Курбатов.

На юге у Борисовны и правда жила родня, Павел знал их поименно. В ночную смену Борисовна любила названивать подругам, облокотившись на подоконник в коридоре, и вся группа слушала про мужа-козла, что денег не дает, про сына-бездаря и двойки в школе, про дочку-лапочку и соседку-тварь, что мусор не выносит, а оставляет на лестничной клетке у двери. За годы названные люди обрели лица и плоть, Павел знал их повадки, как будто сам жил рядом. Он пообещал себе, что вырастет и никогда не окажется в том месте, где соседка оставляет мусор у двери, а тот гниет, и вонь на весь подъезд, электрик уходит в запой, родня просит в долг и не отдает. У него всё будет по-другому, потому что нет больше никого, кто станет требовать, тянуть назад, с кем придется считаться и жить в одной квартире.

Павел ждал, ковыряя заусенец и глядя из машины на лимонное гало рассвета над пробкой на ТТК. Снег постепенно залепил лобовое стекло полностью, холод покусывал за локоть через открытое окно.

В колонии на том конце линии что-то звенело, донесся ворчливый голос, лязгнула решетка или дверь. Павел услышал тяжелое шарканье, и спину прихватило морозцем.

– Василий, привет, – сказала Борисовна шмелиным басом.

Павел представил испарину над ее губой, покатые плечи. Как короткие мясистые пальцы держат трубку. Или же Борисовна зажала ее между плечом и дряблой щекой – так она делала когда-то.

– Василий, слышишь меня?

Павел не мог ответить. Он будто съежился, уменьшился в размерах, и взрослые слова застряли в горле.

Сопение на том конце.

– Паша, это ты? – Борисовна спросила осторожно. А потом, уже без дрожи в голосе: – Ты, гнида, мелкая детдомовская шва…

Павел повесил трубку.

4

Борисовна была дамой плотной, настоящая глыба костей и мышц. Крепкие квадратные плечи, из которых росли короткие, но столь же крепкие руки с ладонями-лопатками. На мясистых запястьях дюжина браслетов, на каждом пальце по кольцу. Волосы завиты и начесаны повыше, узкий рот накрашен алым. Звать ее мамой – да и вообще звать воспиталок мамами, как делали младшие, – язык не поворачивался. Павел помнил мать, и Борисовна на нее совсем не походила. Мать была стройной, длинноногой, с роскошными светлыми волосами с рыжиной, которые она подолгу расчесывала и дома заплетала в толстую косу. Маленький Павел очень любил взбираться матери на спину, держась за эту косу, как держится за веревку альпинист, и искренне не понимал, чего мама так кричит.

Имена воспитательниц Павел выучил быстро и звал каждую только по имени-отчеству, оставляя дистанцию между собой и ними. Некоторые понимали и отвечали с тем же уважением, не на «вы», конечно, но как взрослому рассудительному человеку. Но не Борисовна. Она низводила всех до мелких швалей, при любом удобном случае отвешивая подзатыльники тяжелой лапой, так что башка потом гудела. Вообще создавалось впечатление, что дети ей давно набили оскомину – «в-гробу-я-вас-всех-видала-вы-даже-государству-не-нужны-гляньте-в-телик-что-творится», – а работала она исключительно из-за какой-то провинности, вынудившей ее вкалывать именно в детдоме.

Борисовна дружила с директрисой, они вместе курили у черного хода. Часто прибухивали в директорском кабинете, распивали восьмомартовские и деньрожденные подарки. После одного такого распития Борисовна вернулась в группу с сюрпризом для Павла. Его забирали на день на прогулку. Точнее, на вечер, получалось, всего на несколько часов.

За год, который Павел провел в детдоме, это был первый раз.

Парни в группе загудели, Ваня, самый младший, спросил со слезами на глазах:

– Мама, а когда меня позовут?

– Никогда, если будешь нюни распускать, – отрезала Борисовна и рукой указала на выход. – Чжан, давай, время – деньги.

Павел приготовился знакомиться, думал, внизу его ждут, гадал, кто же это будет. Какие-то волонтеры? Заметили его на концерте? Будут приезжать каждую неделю, как к Ромке из седьмой? Но Борисовна без лишних разговоров указала на свой черный внедорожник.

– С ногами осторожней там, кресло не заляпай, – велела она, когда Павел забрался на заднее сиденье, и вдавила кнопку зажигания. Гравий захрустел под колесами, как будто лопался под тяжестью машины.

Борисовна закурила. Мерзость. Мало того, что сама травилась, так еще и заставляла дышать этим Павла. Сигареты у него ассоциировались с годом, прожитым без отца, за который мать умудрилась прокурить весь дом, с ее приступами гнева и дикой безысходной тоской.

– Нам долго ехать?

– Не очень. – Борисовна выпустила дым через ноздри. – Если понравишься, он тебя и усыновить может, или денежек подкинет. Ты ему скажи, что тебе двенадцать только будет. И морду поприветливее сделай.

Павел молча усмехнулся. Не, понятно, что он маленький и щуплый, на тринадцать лет не выглядит, да и ребят помладше забирают охотней. Но в деле-то всё написано, как есть, его уже не исправить. И смысл врать тогда?

С одной стороны, уйти из детдома было бы неплохо. А с другой – ему до выпуска оставалось всего ничего. Это мелкие мечтали о семье, Павлу уже никто не был нужен. Он видел, кто приходил за подростками, – сплошь алкаши, которым только пособие и нужно, или странные неопрятные тетки в черных платках.

Такая забрала Полину из соседней группы. Полина Павлу нравилась: светловолосая, спокойная, умная – в школе не отставала от него по оценкам. Тоже выросла не в детдоме и попала в него не так давно. Говорили, что девчонки из группы устраивали ей темную, но она не жаловалась. Потом пришли двое: женщина в платье до пят, вся скрюченная, будто немного придавленная сверху, с бледным лицом без возраста – вроде молодая, а взгляд усталый, грустный, заломы у тонкогубого рта, под глазами мешки, странная, в общем; с ней – бородатый мужик с пузом, выкаченным на пояс брюк. Пошли в комнату отдыха. Полину усадили на детский стул так, что она смотрела на всех снизу вверх, сложив узкие ладони на коленях. Женщина устроилась на краю дивана, а муж ее раскинулся рядом, глядел на Полину не очень-то приветливо. Дальше дверь в комнату закрыли, но Павел успел услышать хриплый вопрос: «Священное Писание читала?»

Полина потом уехала с ними и пропала. Кто-то сказал, что в той семье без нее уже шестеро было, жили в большом доме в деревне. Хозяйство, куры, козы, все дела.

Короче, еще неизвестно, к кому попадешь. Проще уже так, самому по себе, до восемнадцати лет перекантоваться – и на волю.

Вскоре Борисовна вырулила в старую часть города. Докурив одну сигарету, сразу принималась за другую, дым не успевал выветриваться, и Павла начало подташнивать. Стараясь дышать неглубоко, он уставился в окно на ползущие мимо дома барачного типа, на голые ветки деревьев и солнце, закатившееся на край поля. Машина свернула в частный сектор, оттуда в гаражи – кирпичные коробки, заросшие мхом, – еле выбралась из заполненной водой колеи и встала за помойкой. Ни души вокруг. Дальше они шли пешком: Борисовна семенила впереди, балансируя на скользкой грязи и мокром ветру, Павел ступал за ней, держа руки в карманах и втянув голову в ворот куртки. За поворотом, на следующем этапе гаражного лабиринта, их ждали.

Он оказался высоким и невзрачным, как осеннее утро. Близко посаженные цепкие глаза на узком замученном лице. Кожаная куртка, под ней толстовка с голографическим принтом, треники, – странный. Вроде взрослый дядька, а одет, как девятиклассник. Павел его узнал: он подходил после выступления, говорил о телефонах и какой-то фигне, спрашивал, какая модель у Павла, и пытливо заглядывал в лицо. Было в нем что-то жутковатое, неуместно детское, и Павел тогда от него сбежал.

Но Борисовна вела себя с ним обходительно, будто с проверяющим из министерства.

– Ему только исполнится двенадцать, – словно оправдываясь, сказала она дядьке.

– Тринадцать мне, – встрял Павел.

Борисовна придушенно заквохтала, Павел не сразу понял, что это смех.

– Он шутит, такой шутник у нас. Чжан, ну хоть дяде-то не ври.

Дядька оценил его краем глаза, кивнул, сунул Борисовне сложенные купюры. Борисовна купюры приняла, пересчитала и шустро сунула их в сумку.

– Паша, знакомься, это Константин, – сказала, улыбаясь. Улыбка никак не срасталась с ее лицом, казалась инородной.

– Можно просто Костя, – услужливо подсказал дядька и протянул ладонь.

Павел не спешил ее пожимать. «Просто Костя» ему уже не нравился, но он не знал, можно ли отказаться прямо на пороге. И нормально ли платить за прогулку с сиротой? Это каждый раз такое? Он обернулся на Борисовну, и та махнула рукой:

– Давай, иди. Константин, я вас познакомила, насчет следующего раза сами договоритесь. Вы же его подвезете обратно?

– Конечно, Людмила Борисовна, – кивнул Просто Костя.

Павел оглядел безлюдные гаражи. Идти? Ту- да, с этим непонятным мужиком? Они стебутся, что ли?

– Не пойду я никуда, – сказал он. – И никакого следующего раза не надо, я не хочу.

– Пойдешь. – В голосе Борисовны зазвучало знакомое раздражение, маска благодушия сползла немного. – Прямо сейчас.

– Не пойду. Я на вас жалобу напишу в прокуратуру, – нашелся Павел.

От слова «прокуратура» Просто Костя вздрогнул и как-то съежился, а Борисовна, наоборот, приосанилась, расправила крылья, мигом стала собой.

– Прокурату-у-уру, – протянула. – Да кому ты там нужен? Тебе кто поверит, шваль детдомовская? Пустышка, ноль без палочки.

Павел угрюмо молчал. От хлестких слов он будто становился меньше, превращался в ту самую шваль детдомовскую, которой никто не поверит, кому нужна морока – заводить дело из-за сироты. Он округлялся до ноля, и в груди зияла гулкая дыра.

– Не пойду, – повторил Павел уже тише. На Борисовну старался не смотреть.

– Сережу Ерофеева помнишь?

Ерофеев с лестницы упал, как сказали – приступ эпилепсии случился. Но все знали, что его избили старшаки. После больницы его отправили в интернат для психических, и больше он не возвращался. Исчезновение неприметного, вечно сопливого Сережи мало кто заметил, кровать в группе занял другой пацанчик, а у раковины появилась новая зубная щетка. Но Павел помнил.

Значит, вот она какая, эта лесенка.

– Так помнишь или нет? – с каким-то торжеством наседала Борисовна, почуяв сомнение. – Мое терпение сейчас закончится, поедем обратно, и пеняй на себя! Я здесь до ночи стоять не буду. Ох, Константин, ради бога простите, что так вышло, я сама не ожидала…

Просто Костя мялся, озирался, печально смотрел на Павла своими впалыми глазами, словно умоляя прекратить безобразный разговор, позволить уже сделать то, ради чего они здесь собрались, и вернуться к нормальной жизни. Этого же все хотят, верно? Жизни обычной, чистенькой, чтоб как у людей. Он же не педофил и пидорас, у него просто такие потребности.

А Павлу нужны целые кости и черепушка, нормальная характеристика и медкарта без диагнозов, чтобы свалить отсюда. Чтобы поступить в институт. Чтобы жить как все. Он может и сейчас сбежать, да, – а дальше что? Бомжевать по вокзалам и все равно продаться такому вот Косте?

Мотнув головой, Павел пошел первым, свернул за гараж, шурша сухой листвой. Переступил мусорный пакет со вспоротым брюхом, скрипнул битым стеклом. Когда Борисовна уже не видела, обернулся, сунув руки в карманы.

– Только в рот, понял? – сказал строго.

– Условия здесь ставлю я, Павлуша, – ответил Просто Костя мелодичным голосом. Он коснулся челюсти Павла, того места, где выцветал полученный в школе синяк. – Я смотрю, тебя лупят.

Он расстегнул ширинку. Павел опустился на колени и зажмурился, изо всех сил желая, чтобы это всё оказалось дурным сном.

Интересно, мать делала так же? Чувствовала то же поначалу, а потом привыкла?

…Павел так и не смог привыкнуть. После встреч, поездок этих, он чувствовал себя как после ядерной войны. «Шваль, швальшваль», – гудело в голове, раскатывалось злобным смехом, жгло кожу, оставляя воспаленные клейма: «Шваль». Ты заслужил, ты знаешь это, у тебя на роду написано сосать за деньги и ноги раздвигать, такой же, как мамаша. Шваль ты детдомовская без стыда и совести.

У него не было выбора; или же был? А Павел просто струсил, пошел по легкому пути. Сам виноват – не смог защитить себя, молчал, а значит, согласился. Но ничего, он переживет, он убеждал себя. Ведь он – потомок великой цивилизации, воин с чистым разумом. Его ведь ждет Пекин, ему нужно туда попасть.

Поэтому он справится.

Павел справлялся года полтора. Иногда Просто Костя пропадал на месяц, иногда забирал три раза на неделе. В теплое время возил по окрестным лесам, расстилал плед на траве за кустами. Когда похолодало, он ограничивался машиной, иногда подъездом, выпачканным пеплом подоконником, раза два был гараж. Дни Павла превратились в тревожное ожидание: когда за ним приедут снова? Сегодня? Завтра? Что, если Просто Костя будет не один? Что, если Борисовна приведет кого-нибудь еще? Если об этом узнают в группе, в школе? Он этого не переживет тогда, пойдет и повесится, или сбросится с крыши.

Он думал, что он – тварь, и это заслужил. Сам спровоцировал такое, трус и тряпка, по нему же видно, что с ним можно так. Будь он Ромкой из седьмой группы, никто бы даже не подумал вести его за гаражи.

Он начал курить, один раз даже выпил водки, но его тут же вывернуло. Какое-то время царапал кожу ручкой, под рукавом, чтобы никто не видел. Потом взглянул на себя со стороны, понял, что это тоже могут внести в карту, выставить его психованным, не заслуживающим нормального отношения. Ему даже представился отец, который стоит рядом и разочарованно качает головой. «Ты – гораздо больше этого, – он бы сказал. – Ты – воин, который не сдается, что бы ни случилось». С тех пор себе Павел не вредил, оставив это остальным.

И что-то зародилось в нем: то разгоралось, как костер из сухих веток, то затухало, но никогда не исчезало, тлело под ребрами, свернувшись злым клубком. Павел старался затолкать это внутрь – отец учил его обходиться словами, без драки, «драка – путь глупцов, умный человек найдет способ обойтись без кулаков». Он почти привык жить в полуприседе. Молчать побольше, не смотреть в глаза: они выдавали то, что иногда стоило прятать. Всего-то надо подождать до выпуска. Но Шваль внутри Павла разрослась, надела его тело, как костюм, и вкрадчиво шептала: «Ждать будем сколько? Еще три года или пока ему не надоест? Что делать будем? Спустим ему и козлам в школе всё с рук?»

Это Шваль первой пустила в ход зубы и кулаки, не Павел.

Это Шваль избила одноклассника, а после еще пару пацанов. Не он. Павел был умным парнем, он бы не стал так подставляться.

Он нашел другой выход: стал поджидать с телефоном под дверями, прятал его в воспитательской, записывая разговоры. Сфотографировал Просто Костю, правда, издалека, и изображение вышло смазанным. Попробовал поискать по фото аккаунты в соцсетях, но ничего не обнаружил. Потом он установил нехитрое приложение на мобильный Борисовны. Оно записывало и сохраняло все звонки в облаке. Ссылки на эти файлы Павел выслал блогерам, новостным каналам и в прокуратуру.

Вышло очень легко, никто не ожидал, что Чжан, бесправный благоразумный Чжан такое учудит. Ведь всех же всё устраивало: Просто Костя выпускал пар, Борисовна и директриса пилили выручку, Павел оставался жив и почти здоров. И тут вдруг поднялся шум.

О торговле детьми в подмосковном детдоме трубили по всем каналам в Telegram и блогам в Facebook (тогда их еще не запретили), писали по всему Weibo (тот уже появился и набирал обороты). Одни вставали на защиту Павла, другие обвиняли его во лжи, называли записи поддельными, хоть он их полгода собирал.

Он стал отжиматься, молотить грушу и бегать по утрам. Он выискивал среди прохожих и посетителей детдома знакомое лицо, в любую секунду готовый броситься наутек. Он хотел спереть журнал посещений, но тот успел пропасть бесследно с фамилиями «гостей». Он запирался в компьютерном классе и рыскал по сети в панической боязни, что его личность раскроют. Повсюду будет его печальная смуглая рожа с припиской: «Вот он, несчастный Павел Чжан», и вся страна узнает. Будут таращиться на улицах, предлагать и приставать, глумиться.

Еще он искал по базам отца, – но ничего не находил, отец исчез бесследно. Через полгода их с матерью официально признали умершими, хотя Павлу от этого уже было ни холодно ни жарко.

В его жизни появился Гольдман Герман Львович, степенный московский адвокат с огромным опытом. Он вызвался представлять Павла в суде бесплатно и объяснил, что по закону журналисты не имеют права разглашать тайну личности несовершеннолетнего. Первым его советом было сидеть и не высовываться: не светить лицом, не отвечать на звонки и сообщения, всё перенаправлять ему. При появлении Просто Кости не говорить с ним, сразу бежать, звонить в полицию.

По ходатайству Германа Львовича Павла перевели в другой детдом, ближе к Москве, и держали этот перевод в строжайшей тайне. На новом месте Павлу запретили драться и хоть как-то привлекать к себе внимание. Но внимание он все равно привлекал – одной своей внешностью, учебой, манерой держаться и говорить. Одногруппники его оценивали, ощупывали взглядами, покусывали, проверяя.

От этого Павел чувствовал себя обезьяной в клетке.

Он не хотел известности. Он лишь просил, чтобы нашли Просто Костю и заперли с зеками в камере. Павел просматривал новостные каналы, ожидая заголовка вроде «Пойман педофил», но заголовка не было. Он прошел кучу экспертиз: урологических, психолого-психиатрических, проверку на полиграфе. На закрытом заседании суда все так на него смотрели, словно он сам был виноват, словно ему не стоило мутить воду, сидел бы под камнем и не смущал честных людей своей грязью. На видео из суда, каким-то образом слитом в сеть, его лицо было размыто, но поза и голос, слова, которые он говорил, – всё казалось таким жалким и узнаваемым, что Павел еще долго озирался в страхе.

Комментарии под видео лишь подтвердили его догадки. В них писали, что он врал, что совратил, а может, и оболгал невинного приличного мужчину, и воспитателей оболгал, и в Самаре вообще десятерых в колледже застрелили, и лучше бы чиновников судили и написали про тот закон, что в мае принят, а не про «заднеприводного» из детдома. Иные следили за его историей с ленивым любопытством, с которым дети тычут палкой в голубиный труп в пыли на тротуаре. Наблюдали за ним с безопасного сетевого расстояния, поддразнивая свою жизнь, бодря ее адреналином и вздыхая облегченно: как хорошо, что вот у нас не так.

Борисовну и директрису в итоге посадили, прикрыли кого-то из «клиентов», Гольдман прославился на всю страну. Шумиха вскоре схлынула, все переключились на другое: жестокое обращение с животными, продажу заводов Китаю, адюльтер телеведущего. История Павла забылась.

А Просто Костю так и не нашли.

5

Лифт снова не работал. Неделю назад кто-то в нем застрял, сам отжал двери и вылез. Кабина два дня выглядывала на второй этаж, криво раззявив створки, мастер не торопился, и все ходили пешком, таская по ступеням сумки и коляски с орущими детьми. Потом лифт починили, Павел даже успел прокатиться разок вместе с Соней, но сейчас в шахте опять царила тишина.

Плюнув, он расстегнул куртку и побежал по лестнице. Шаги гулко отзывались в подъездном колодце, метались меж зеленых стен с маркерной росписью. На шестом этаже истерично мерцала лампочка, выхватывая из тьмы углы и двери. Кто-то возник на верхней ступени, вдруг протянул к Павлу невозможно длинные руки. Павел от неожиданности чуть не сверзился вниз, сжал кулаки, но с очередной вспышкой тень исчезла.

Показалось, всего лишь показалось.

Он вошел в квартиру, стараясь не греметь ключом в замке. Свет в коридоре не включил, чтобы не тревожить соседей, и тут же за это поплатился – зацепил ногой разряженный пылесос, и тот с шумом прокатился по полу. Так и не убрали на базу, кто же так делает? Чертыхаясь шепотом, Павел ввалился в комнату и разогнал тени, переключив режим на «дома, ночь». Поставив сумку на журнальный столик возле универсальной зарядки для всего на свете, он с удивлением заметил длинную трещину в стекле, идущую от толстого шлифованного края к одной из ножек. Это было обидно, столик ему нравился. Павел сделал пометку набрать мастера и заказать новую столешницу. Разувшись, он протиснулся мимо кровати к окну и распахнул его, впустив апрельский воздух.

Снег, выпавший с утра, успел растаять. Между мокрыми панельками, одинаковыми и унылыми, ютились школа и детсад, горбились машины на забитой до опасной тесноты парковке. Вдали с гудком пронесся первый экспресс, замелькали пустые вагоны. Спальный район спал, лишь единичные окна горели пикселями, словно ярких крошек набросали в ночь.

Со своим сном Павел уже опоздал. Мог и не уезжать с работы, на самом деле.

Вскипел и щелкнул чайник. Раздевшись до трусов, Павел заварил лапшу с креветочной приправой, выпил уже готовый и остывший кофе, прослушал сообщение от Сони, снова чуя ее запах – разлитый по комнате, впитавшийся в подушки. Он сел на кровать, устроив тарелку на скрещенных ногах, и включил редактор кода с таймером на два часа. После следовало встать и разминаться минут пять: Павел не хотел стать одним из «овощей» Сониного реабилитационного центра.

Работа шла лишь первый час. Потом внимание рассеялось, поплыло куда-то в сторону школы, родительской деревни, Просто Кости и мужика из фонда. Воспоминания обретали плоть. Обычно Павел спешил заталкивать их обратно, в те пыльные сектора, куда он не заглядывал даже в минуты глубоких раздумий. Но той ночью заталкивать не очень получалось. Эпизоды прошлого всплывали смутными тенями, проскальзывали между пальцами, плескали плавниками, нашептывали: «Разве бывают такие совпадения?».

Павел сам не заметил, как вместо редактора кода очутился в ленте новостей ушедшего дня. Больше всего писали о грядущей встрече генсека Лина и президента Енисеева с президентом США. Атмосфера, как всегда, была напряженной, политологи и просто любопытствующие со сторон САГ и Америки делали прогнозы, тысячи комментариев и видеопостов. «Министр иностранных дел КНР Ю Фан с иронией ответил на слова американского президента об экономическом давлении», – сообщалось ниже. Тут же дополнительным слоем вылезло видео, пока без звука, на котором высокий и изможденный Ю Фан что-то вещал с трибуны прессе. Иронии на его лице Павел не увидел.

Он закрыл видео и рекламные ролики, которые пропустил фильтр, пролистал ленту. Дальше шла небольшая подборка статей о суде над пойманными «контрас» – те обвинялись в вандализме, распространении вредоносных программ и наркотиков, организации несанкционированных акций и умышленном причинении средней тяжести вреда здоровью, – они оказали сопротивление при задержании. Многие комментарии под статьей были удалены и заменены стандартной формой: «Пользователь заблокирован за клевету и оскорбление человеческого достоинства. Сформирована комиссия по расследованию дела, она ведет свою работу». Та же комиссия наверняка назначила большой штраф. Люди не следили за собой в сети, хотя после закона о клевете стоило бы научиться.

«Контрас» понуро сидели на скамье за решеткой в зале суда, осунувшиеся и бледные, всем около двадцати, не больше. Павлу не было их жаль. Сами полезли туда, куда не стоит лезть, и десятка была еще мягким приговором, – в том же Китае хакеров и протестующих сажали до пенсии. И было бы за что бороться. «Спецслужбы собирают данные», – говорят они. Как будто факт сбора данных может кого-то удивить.

Кого-то, кроме извращенцев, которые возят мальчиков на «прогулки» и оформляют гостевой режим.

Сдавшись, Павел набрал в поисковике: «добродел фонд». Найденный сайт оказался дешевеньким, не особо ярким, обычная визитка без 3D эффектов, всплывающего меню и прочей шелухи. Под шапкой с фотографиями чистых и милых сирот была закреплена портянка текста о миссии фонда и связи его с Правительством Московской области, о сотне праздничных мероприятий для воспитанников детдомов и лечении тяжелобольных детей, о необходимости запретить интернет в детских учреждениях, тем самым оградив детей от эпидемии цифровой зависимости. Ниже – аудиоверсия для плохо видящих и ленивых. Текст был подписан жирным курсивом: «Краснов Сергей Константинович».

Что-то в груди заныло, запросило скрыть сайт «Добродела» и забыть.

Вместо этого Павел выбрал раздел «О нас».

На самом верху страницы было размещено фото Сергея Константиновича. Еще без бороды, но уже в очках, он стоял вполоборота и смотрел в камеру, скрестив худые руки на темно-синем поло «ральф лорен». Близко посаженные тусклые глаза, губы с опущенными уголками и вялый подбородок, шрам на шее, волосы курчавились над интеллигентно высоким лбом. Под фото – несколько предложений о главе фонда, «основателе, президенте и одном из вдохновителей благотворительной культуры САГ». Нигде не указывалось, кем Сергей Константинович работал и работает. Он будто бы соткался вдруг из воздуха лет пять назад, из ниоткуда, сразу с фондом и добрым, чуть встревоженным выражением лица.

В ухе динькнул таймер, но Павел не шелохнулся. Он всматривался в фотографию, не веря, что всё может быть так легко. Что вот он, Просто Костя, перед ним, не прячется и не сменил лицо, никто его не ищет. Он даже над именем не думал, когда приезжал за Павлом, брал отцово.

Рядом разверзлась параллельная реальность, в которой не возбуждали дело и всё шло своим беспечным чередом, день за днем, за годом год. «Я сам отец, семейный человек», – писал Просто Костя-Краснов, и Павлу перекрыло воздух, он не мог дышать. Сорвав с глаз арки, он подскочил к окну и высунулся по пояс. Влажный весенний ветер тут же выстудил тело и мозги, унял приступ тошноты и немного успокоил мысли.

Допустим, этого следовало ожидать. Многих отмазывали по блату, сколько раз о таком писали в блогах. Почему этот конкретный случай должен стать исключением? У Краснова есть возможность, есть деньги, так почему же нет? Несправедливо? Может быть, но объективно жизнь несправедлива в принципе.

Тьму вдали снова прорезал поезд, под Павлом, ниже этажом, залаяла собака. Луна закатывалась за соседний дом, подсвечивая редкий лесок антенн и труб.

Павел вернулся к аркам. Дрожащими пальцами протыкая воздух, набрал на виртуальной клавиатуре: «Краснов Константин». Поисковая служба услужливо выстроила ряд ссылок, как на подбор одинаковых и ведущих на сайт Мособлдумы, в раздел депутатов Люберецкого района. Оттуда с белого фона страницы на Павла с отеческой заботой взирал дородный, убеленный сединами мужчина, отдаленно смахивавший на Сергея Константиновича. Справа столбцом шли скупые данные: партия, дата и место рождения, конечно же, женат, один ребенок, образование и трудовая деятельность. Чуть ниже форма для онлайн обращения. Краснов-отец депутатствовал уже лет двадцать, до того был директором десятка неизвестных фирм и чего-то, связанного с ЖКХ. Член попечительского совета Благотворительного фонда помощи сиротам «Добродел».

Остаток ночи Павел копал, как мог. Пересмотрел с десяток одинаковых интервью на Youku, в которых Краснов-младший, краснея пятнами, распинался о том, как много вокруг хороших людей – на самом деле, да, кивал ведущий, – что можно помогать не деньгами, а вниманием, – ведущий снова закивал, блестя повлажневшими глазами, – и следует рассказывать о добрых делах, тогда их станет больше. Фирмы, указанные в досье Краснова-отца, были однодневками, и их доходы никак не совпадали с тратами на три дома, записанных на тещу, и виллу в Ломбардии, куда жена Краснова-младшего каталась ежегодно с двумя детьми. Брат Краснова-старшего был крупным столичным девелопером, выигрывал тендеры в Москве и Подмосковье и недавно переехал на ПМЖ в густо населенный русскими Майами.

Ссылок на статьи по собственному делу Павел не нашел, кэш-версия таинственным образом исчезла, и европейские поисковики ничего не выдали. Параллельная реальность поглотила Павла полностью, и он даже начал сомневаться в собственной памяти. Можно было поднять старые материалы, они хранились у него на внешних дисках, и выслать их анонимно на адреса новостных агентств. Получилось один раз, получится и второй. Или нет? Теперь – после принятия закона о клевете – за дело вряд ли кто возьмется. Прямых доказательств нет, а вот спугнуть он всех спугнет.

Нужно поймать с поличным и лишь потом прижать.

А если Краснов, этот обновленный святой Краснов, исправился? Если не получится накопать?

«Нет, – с горечью подумал Павел, выливая остатки недопитого вчерашнего вина в кружку из-под чая. – Такие не меняются».

В конце ночи Павел забылся на короткий час, и то ли из-за вина, то ли из-за воскрешения Краснова ему вновь привиделся кошмар.

Павел глядит в окно. Стоит на цыпочках в ночи снаружи дома, касаясь подбородком холодных кирпичей. Он смотрит внутрь, за стекло, на ламповый уют. В комнате диваны и ковры, на стенах зеркала́, горит камин, перед камином на полу сидит Краснов в халате, а рядом с ним красавица жена в длинной ночной рубахе, вроде тех, что выдают в больнице. Жена читает малышу, ему лет шесть, он смотрит на картинки в книжке, теребя губу, ведет по строчкам пальцем вслед за словами мамы. На столике – чайник и чашки, печенье и зефир. Огонь колышется, и по лицу Краснова пробегает тень, и в каждом зеркале – его кривое отражение: вытянутый нос, огромный глаз, распухла темная губа, отвиснув к подбородку.

Малыш ведет по строчкам пальцем, мама читает ему вслух. Они смеются, Краснов смеется с ними, нависает тень.

Павел зашел бы, но ему нельзя, он грязен. Грязь на его ладонях, на одежде жирным слоем, размазана по подбородку. И между пальцами в кедах тоже влажно, неприятно. Он стучит в окно, оставив на стекле развод. Краснов оборачивается на звонкий стук. Тело его не движется, а голова прощелкивает позвонками, крутится, как на шарнире, ищет Павла оловянными глазами.

Павел прячется.

Он топает к реке, и кеды вязнут во влажном податливом песке, уже не белые с зеленой полосой, а черные от грязи. Та постепенно высыхает, стягивает кожу, зудит и колет, одежда стала деревянной, совсем не гнется. Вода темной слюдяной каймой очерчивает, отчеркивает берег, над ней в лунной дорожке пляшут комары. А над головою – пропасть, полная прозрачной мглы с россыпью звезд на дне.

Слева – поле, голубоватые колосья шепчут на ветру, ночь пахнет ими и землей. В колосьях рыщет тень, хрустит стеблями, блещут оловянные глаза, и Павел ускоряет шаг.

Тропинка огибает небольшой обрыв, видны слои песка, скрепленные корнями. Там, на краю, к Павлу спиной, кого-то ожидает дева, обнимает камень чешуйчатым хвостом и смотрит вдаль, за горизонт. Тяжелая волна светлых с рыжиной волос стекает по плечам в траву, оттуда в реку. Дева вздыхает, от вздоха из травы взлетают мотыльки. Они описывают круг над голыми плечами, и Павлу беспокойно. Он делается меньше, спускается, держась за волосы девицы, ногами упираясь в крутой берег, в выступающие корни, совсем как скалолаз. Пряди уходят в воду, Павел идет за ними.

Над головой смыкается река, из носа выбегают пузырьки.

Мимо плывет карп с человечьей головой, с раскосыми глазами, он удивлен. Он задает вопрос: что Павел здесь забыл? Ему не время появляться здесь, он рано.

Павел бы и рад подняться, но камнем опускается всё ниже, встает на ноги и, преодолевая сопротивление вод, бредет к скале, что зубом вспарывает дно. Под ней в землистой тьме сидит отец в строгом костюме, в котором ездил он в Москву, в котором он однажды вышел и пропал. Колышутся волосы, седые нити в черном, в них юркают мальки, глаза закрыты, смуглые ладони ровно на коленях, булькает тишина вокруг.

«Ба!» – Павел зовет его, и слово вылетает в воздушном пузыре, плывет к отцу.

«Я слышу», – говорит отец, не открывая глаз, а очень хочется, чтобы открыл, чтобы взглянул хоть раз на то, что выросло. Быть может, улыбнется, скажет, как они похожи, спросит, как дела. Но нет, не смотрит.

«Ты заблудился, Баолу, – говорит он. – Тебе не место здесь».

«Баба», – начинает Павел, но отец его перебивает.

«Твой разум должен оставаться чистым. – Павел вспоминает эти строки: чжан[12] седьмой, книга «Пути». – Ты должен, не сражаясь, покорить врага. Посеять зёрна будущих побед в тело его, чтоб проросли они, разламывая изнутри устои зла, как лопается вздувшийся кирпич на солнце. Ты никому не можешь верить, даже себе, ведь вера основана лишь на обрывочном и субъективном, на том, чего желаешь ты, а не на том, что есть на самом деле, Баолу. Запомни: правды нет».

«Баба!»

Вдруг поднимается волна и тащит Павла прочь, вместе с песком и сором. Отец скрывается за темной тучей, спину режет каменное дно, и раковины, и чьи-то кости. Павел молотит по воде руками, плывет вперед и вверх, цепляет пальцами песок, обдирая брюхо, выползает, как доисторическая рыба. Плечи и макушку поливает дождь, и слышен звон, тот пробивается сквозь войлок облаков.

Будильник голосит всё громче.

6

Пациентка из восемнадцатой поступила недавно. Таких сразу видно: тощие или же, наоборот, невероятно тучные, с болезненным цветом лица и лихорадочным блеском в глазах. Они смотрят тебе на руки – нет ли в них арок или планшета? А если есть, то какой марки? Представляются никнеймами, общаются мемами, спрашивают о новостях политики, экономики и блогосферы. Это они взрывают хомяков в микроволновках, жрут живых птиц, рыб и осьминогов, показывают грудь и прочие места незнакомцам в чате-рулетке, облизывают сиденья унитазов в самолетах, режут себя, садятся кому-то на лицо, всё в 3D и напоказ. Это они помнят, сколько у них подписчиков, но забывают пообедать.

– Вам нужно поесть.

Пациентка подняла на Соню мутный от таблеток взгляд. К еде она так и не притронулась, поднос стоял на тумбочке у койки. Худые и бледные, в тон выданной пижаме руки она сложила на коленях. Ногти обгрызены, кожа вокруг них тоже, до болячек, хотя пальцы такие красивые: тонкие, длинные.

– Зачем?

Не голос – скрежет сломанного механизма, Соня даже вздрогнула. Выпрямившись, она оперлась на швабру.

– Что значит «зачем»? Чтобы жить.

– Зачем это – жить вот так? Один день похож на другой, и снова, и снова, всё такое серое, скучное. Это жесть, Сонечка, это какой-то отстой.

– Вам обязательно станет легче. Вот вы завтра поговорите о ваших мыслях с Элиной Вадимовной, и она поможет. Она помогла уже многим в нашем центре, – для большей убедительности добавила Соня, собрала сор в щепотку, бросила в пластиковый мешок, закрепленный на тележке, отжала швабру и полезла ею под кровать.

Психотерапию в «Благих сердцах» все поступившие проходили с первого дня. Еще были группы поддержки и обязательная служба по утрам. Пациентов собирали в церквушке на территории, батюшка пел густым басом, хор подпевал, и от эха, что возносилось к куполу, даже у Сони что-то трепетало в животе.

Она прополоскала швабру в мыльной воде и с широким отмахом протерла комнату еще раз. Пациентка следила за Соней, забравшись с ногами на кровать. Глаза ее – слишком большие на истощенном лице – поблескивали в полутьме. Теперь они не казались сонными.

– Соня… – прошептала пациентка. – Принеси мне планшет, пожалуйста. Нужно срочно брату позвонить.

Ох, ну вот начинается опять. Криво улыбнувшись, Соня убрала швабру в тележку. Пора катить отсюда.

– Я не могу, вы же знаете. Да и связь здесь не работает.

– Ты отключи интернет, я в сеть не полезу. – Пациентка Соню не слышала в упор, но смотрела очень внимательно. Глаза сузились, пальцы смяли простыню, и тихо-тихо затрещала ткань. – Ну Соньк, ну камон! Один звонок.

Поморщившись от фамильярного «Соньк» и старперского «камон» – когда так говорили? лет три- дцать назад? – Соня отступила к двери. Не спеша, не выдавая страх.

– Я не могу, простите, – повторила, вышла и быстрей задвинула щеколду.

Православный реабилитационный центр «Благие сердца» был местом спасения многих зависимых. Круг тишины, обведенный бетонным забором. Посмотришь из окна – а там всюду лес, вечнозеленое море сосновых игл. Подмосковный свежий воздух, щебет птиц, колокольный звон, запах выпечки из кухонной пристройки. Лучше места не придумаешь, чтобы прийти наконец в себя.

А на прошлой неделе один новенький повесился. Всё просил очки или планшет, выл за дверью, потом выдрал резинку из трусов и привязал себя за шею к батарее. Обувь со шнурками и прочие личные вещи у пациентов отбирали, но никто не подумал про старые огромные трусы, и за камерами не следили. А когда увидели, было уже поздно, и распластанная глыба его тела на полу будто отпечаталась на Сониных глазах. Она не могла забыть по-женски обвислую грудь, крохотную в сравнении с ней голову с пятачком лысины и похудевший бледный живот, который наплывал на бескровные ноги мягкой складкой, скрывая пах.

Умерший был программистом, и Соня сразу подумала о Паше, о том, как он выпадал из реальности каждый раз, стоило ему надеть очки. В такие моменты он будто немного умирал, и часть его растворялась в двоичном коде. А может, это код внедрялся в тело, встраивался в спираль ДНК, как вирус.

Соня протерла наклеенную на дверь иконку и покатила тележку к следующей комнате.

Мыть полы ей выпадало дважды в месяц. Она ходила по реабилитационному центру в черной косынке и черном просторном платье, поверх которого повязывала фартук, и шваброй (а не с помощью этих ваших новомодных пылесосов, Иван Тарасович примерно так сказал) отмывала пол. В остальное время – а это раза два в неделю, в свободные от подготовительных курсов и работы в «Али» дни – Соня стирала и гладила белье в прачечной в подвале, дежурила в столовой, размещала новеньких, внося их данные в базу. Если требовалось, кроме анкетирования она находила юристов, врачей, помогала связаться с родственниками и получала рецепты на лекарства. За работу в центре Соне не платили, всё на добровольной основе и с Божьей помощью. Но, опять же, хорошая практика общения с больными – плюс к портфолио при поступлении в мединститут.

В следующей комнате обосновались Сысоевы: мать с дочерьми одиннадцати и восьми лет. Зависимыми они не были, скорее – созависимыми, и скрывались от отца семейства. Мать просто не знала, куда еще пойти, в полицию заявлять категорически отказалась, и «Благие сердца» были единственным местом в мире, куда ее муж не заявился бы даже под страхом смерти.

За окном стемнело. Мать спала лицом к стене, а девочки, ласковые воздушные создания, похожие на фей, делали друг дружке прически, мурлыча попсовую песню. Они делили волосы на пряди и сплетали их в немыслимые свадебные кренделя. «Это нас папа научил для стрима», – пояснила старшая, и Соня содрогнулась.

Для другого стрима отец заставлял их лупить друг друга на камеру до крови: кровь и крики собирали больше лайков и донатов. Если девочки не соглашались, он избивал обеих.

Люди стали ресурсом. С самого рождения каждый миг их жизни был разворован соцсетями, мессенджерами, стримами, подкастами, ТВ и рекламой, генсеками на кабриолетах, психологами в Youku, играми в планшетах, арках, vr-очках с эффектом полного погружения. Ни у кого не осталось времени хотя бы на то, чтобы услышать самого себя. Вот, например, спросила она у старшей девочки, кем та хочет стать, когда вырастет. Сама Соня в одиннадцать уже лечила кукол, выписывала им бисакодил и барбитал по фармакологическому справочнику. Но девочка глянула так растерянно, будто ей предложили решить задачу по тригонометрии, не меньше. Она не знала, чего хочет, никем себя не представляла без подсказки блогов и отца.

Младшая долго наблюдала, как Соня возит тряпкой по плинтусам. Затем спрыгнула с кровати и с решимостью потянулась к губкам и бутылкам с антисептиком на тележке.

– Я помогу.

– Нет-нет, милая, не надо! Они все в моющем средстве, сплошная химия. Только взрослым можно трогать. И только в перчатках. – Соня продемонстрировала свои ядовито-резиновые перчатки до локтя. «Презерватив для рук», как называл их Паша.

Девочка понуро вернулась на кровать, к сестре, и Соня, спохватившись, отругала себя: любую детскую активность следовало поощрять, а не резать на корню. Им было скучно. Что ж, дай-то бог, они поймут, как развлекать себя без интернета.

Девайсы в центре были запрещены, так что Пашин пропущенный звонок Соня обнаружила только часов в девять, когда домыла всё и забрала сумку из ящика на проходной. Она перезвонила, но Пашка не ответил. «Созвонимся завтра, я очень устала», – Соня оставила голосовое сообщение и включила авиарежим. Хотелось просто лечь в кровать и проспать неделю с перерывами на еду и туалет. Но со сном у Сони как раз были проблемы. Стоило лечь в кровать, как в голову лезли мысли о вступительных экзаменах, до которых осталось два месяца, и Соню пружиной выталкивало из-под одеяла на диван, перечитывать стенограмму лекций, зубрить, больше читать и больше знать.

В прошлом году обидно вышло: на химии, в последней задаче, за которую давали наибольший балл, условие можно было расценить двояко. Уточнить у наблюдателя Соне не дали, шикнули и страшно посмотрели. В итоге она очутилась в списках на один балл ниже проходного, почему-то уступив совсем уж недалекому мальчику, москвичу из хорошей семьи. Судя по гладкому спортивному электрокару того мальчика, родители устроили бы его и на платное, но почему-то выбрали бюджет. И теперь он в компании таких же первокурсников шел мимо Сони на лекции, демонстративно не здороваясь (год назад она не согласилась на свидание), а Соня вновь спешила на подготовительные курсы. И ощущение такое гадкое – быть старше всех в аудитории, хотя понятно, что двадцать один – это совсем не старость, что Соне после школы пришлось работать посменно в районном центре рядом со своим Костеево, и не обязана она ни перед кем оправдываться.

Даже сейчас, когда она ждала автобус на остановке у центра реабилитации, в наушниках бубнили лекции. Трескучий фонарь нависал над остановкой, выхватывая Соню световектором, как софит актера. Под ним прицелилась камера, снимала свое низкобюджетное кино. Из просвета между облаками выглянула луна мармеладной полупрозрачной долькой. Узкое шоссе пустовало, уходя по обе стороны во влажную лесную тьму, в которой будто что-то шевелилось и вздыхало, пробуждаясь ото сна. Ни блеска фар, ни шороха колес, только вдали, под маячком следующего фонаря, позвякивая, проехал велосипед, и не видно было, кто на нем сидит. Будто сам по себе он пересек шоссе и скрылся.

Ждать автобуса в глухомани рядом с центром реабилитации было не только долго, но и страшно: несколько раз рядом тормозили мужчины, спрашивали, сколько Соня хочет за ночь. А когда не было машин, в игре света на мокрых ветвях чудилось шевеление, шорохи походили на шаги, тени – на фигуры.

Многие вещи будоражили Сонино воображение, и оно тут же подкидывало жуткие картины. Например, видеоглазок. Соня всегда смотрела на него, проходя мимо входной двери. Этот ритуал остался еще со времен Костеево, когда Соня вытягивалась на цыпочках и прижималась к липкому дерматину щекой, чтобы выглянуть наружу. Каждый раз она со страхом ожидала увидеть черных дядей, которые приходили к маме с папой. Как русская рулетка: прилив адреналина и облегчение, нет никого, зря боялась, лишь стены подъезда, выгнутые линзой. Но иногда в глазке было темно, и кто-то стоял за дверью, в трех сантиметрах от Сони, в двух стальных листах, и Соня отступала, не дыша, как будто ее дыхание могли услышать.

Дяди появились после того, как папин бизнес прогорел. Папа хотел наладить производство одноразовых стаканчиков из коровьего навоза – делают же блокноты из слоновьего дерьма, – даже нашел инвесторов, но деньги куда-то быстро утекли, в основном на нужды семьи. Дома появилась приставка, новый холодильник, ноутбуки, велосипед брату Валерке, летом всей семьей съездили на море в Сочи. А стаканчиков всё не было.

Начались звонки. Посреди ночи играла музыка на мамином телефоне, и Соня кралась к двери большой комнаты подслушать, о чем так тревожно переговаривались родители. Они вроде как были рядом – и одновременно витали где-то далеко, за экранами телефонов и планшетов. В ответ на все просьбы Соня с Валеркой слышали неизменные «подождите, не сейчас» и «я работаю», хотя на работу, как другие взрослые, мама с папой не ходили. Соня отправлялась к книжным полкам, в основном заставленным бабушкиными медицинскими справочниками, а Валерка – к лего. Игры в телефоне были под запретом – мол, это вредно.

Потом черные дяди – кол-лек-то-ры, как назвала их мама, – пришли домой. Звонили в дверь, и мама с папой говорили шепотом, старались не производить ни звука, выключили свет. В первые разы это помогало, а спустя месяц или около того в замке пошуровали и в квартиру ворвались. Соня с Валеркой метнулись в свою комнату, залезли под кровать.

Оттуда были видны лишь прорезь света в коридоре и три пары ног в грязных берцах. Мама подняла страшный крик, звала соседей и полицию, ее розовые тапки мялись перед ботинками, потом попятились назад. Раздался глухой звук, будто подушку взбили кулаком, и папины тапки исчезли тоже. Осторожно выглянув, Соня увидела большую тень, которая сгребла всё, что лежало на тумбочке в коридоре: наручные часы, серебряные сережки-гвоздики, зачем-то пачку сигарет и упаковку жвачки. Мать в соседней комнате всё еще кричала, но уже полузадушенно, устало. Незнакомый мужчина в коридоре перечислял их вещи. Чиркнула зажигалка, и на миг Соня даже подумала, что сейчас их подожгут. Но по квартире пополз запах табачного дыма.

Когда коллекторы ушли, Соня вылезла, стряхнула клочья пыли и паутину. По большой комнате и кухне как будто ураган прошел. Пропали телевизор, приставка, ноутбуки, телефоны и мамина шуба. Розетки были вырваны из стен, висели на проводах – они и так слабо держались, шатались и рассыпа́ли крошку цемента, когда Соня втыкала в них вилки приборов. Холодильник завалился набок, раскрыв дверцу и помигивая лампой. Вещи многоцветной тряпичной грудой лежали перед шкафом, папа сидел на диване, обхватив голову руками и глядя себе под ноги. Мать, рыдая, расставляла бабушкины статуэтки по полкам, собирала их, безголовых и безногих, с пола. Соня стала помогать. К ним подключились папа и Валерка, и это было круто: они редко вместе занимались чем-то. А с упавшими на пол, более-менее целыми яйцами мама замесила тесто и пожарила блины, квартира наполнилась сытным жирным духом, и запах курева пропал.

С тех пор Соня с Валеркой спали у родителей. Детскую комнату стали сдавать узбеку Яшке (так он называл себя), денег у которого было раз в пять больше, чем у всего семейства Снегиревых. Порой, когда Соня оставалась с Яшкой наедине на кухне, он улыбался и предлагал уехать с ним в Узбекистан. Иногда подкармливал конфетами, подкидывал рубли. Она еще помнила потертые купюры с Большим театром и надписью «Москва».

Папа с мамой стали ходить на работу, возвращались поздно. У них снова появились смартфоны и небольшой ноутбук, на котором отец резался в «танчики» после работы. Когда он играл, лицо у него было странное, как мертвое, и он ничего не слышал, даже если подойти и что-то на ухо сказать. Потом он шел спать, а мать пила коньяк на кухне, читая что-то в телефоне – в прямоугольной пластине размером с ладонь, с мелким, ломающим зрение шрифтом. «Танчиков» и коньяка становилось больше, добавились другие игры и напитки, Валерка пропадал с пацанами во дворе, и квартира с годами превратилась в ненавистный нечистый скворечник, который уменьшался, давя Соне на плечи. Мать, наверное, тоже ощущала эту тесноту – и вскоре выгнала отца, освободив себе пространство.

Когда Соне было лет тринадцать, она снова увидала коллектора из коридора. Шла поздно вечером от подруги – домой раньше одиннадцати не возвращалась, не хотелось там даже ночевать. Вытоптанная в снегу дорожка вела от нового микрорайона через пустырь к старым пятиэтажкам. Никого, только над головой мерцали звёзды, как проколы в прозрачном морозном покрывале. Ветер принес тонкий свист, какую-то мелодию, впереди вспыхнул и растаял сигаретный уголек, и из-за частокола кустов в конце дороги вышел мужчина. Вздрогнув, Соня замерла, увидев в черном силуэте другой, из коридора. Как он ее выследил? Хотел забрать ее, как папин компьютер и мамины сережки?

Соня развернулась и припустила обратно по дорожке. Оглянулась: тень неслась за ней широкими прыжками, куртка вздулась пузырем, как брюшко паука, в свете луны поблескивал ежик волос. И что-то вспыхивало алым угольком, а то и парой, у его лица.

На другом конце пустыря стояла церковь. Соня бросилась к ней, взбежала на крыльцо, ступила в теплый, пахнущий ладаном предбанник и обернулась. На залитом лунным светом пустыре никого не было, рассеялся морок.

После этого учеба Сони пошла в гору. Как-то сама собой сгустилась цель – поступить в мед, через пустырь Соня больше не ходила, только если в церковь иногда. Закончив школу, переехала в районный центр («привезешь в подоле – будешь с приплодом в подъезде жить», благословила мама напоследок) и нашла работу, тяжелую, посменно, но с общежитием. И лишь через год она решилась: сначала в Питер, а затем в Москву. В Костеево Соня больше не возвращалась: оно было прочно связано с черными тенями и пьяным посвистом, от которого леденели пальцы.

Сейчас, когда Соня стояла на остановке у центра «Благие сердца», ей тоже чудилось движение в кустах, чей-то тяжелый взгляд наблюдал за ней, отвлекая от лекции. Она даже вынула один наушник и сунула его в карман, чтобы прислушиваться к шуму деревьев и свисту ветра в щели между крышей остановки и ее стеной.

Тишину прорвал автомобильный рык, за поворотом разлилось зарево от фар, и к остановке подрулил побитый серебристый «лифан», такой низкий, что, казалось, кузов сидел прямо на колесах и чиркал номерами по асфальту. Стекло с пассажирской стороны опустилось, выпустив тягучий печальный баритон и звуки скрипки, и из салона выглянул Руслан, коллега Сони.

Выглядел он лет на тридцать, хотя на деле был прилично младше. Скуластое лицо обрамлено чернотой волос: отросшая кудрявая челка, полоса бровей, вьющиеся бакенбарды, трехдневная щетина, сползавшая на шею и ниже, в ворот толстовки. На пальцах волосатых рук крупные перстни, начищенные до подвижного веселого блеска, каким блестели и глаза Руслана.

– Привет, красивая! Подбросить?

Соня с благодарностью забралась в салон. «Лифан» Руслана был стар, как мир, вонюч, ездил на бензине, без автопилотов и электронных наворотов, и даже громкость радио регулировалась механически, поворотом ручки. В салоне было душно, горький запах выхлопных газов въелся в обивку.

– Ты до метро подкинь, а дальше я сама.

– Могу сразу до кафе, – быстро предложил Руслан. – У меня рядом с работой годное место открылось.

– Не могу, у меня подготовительные курсы.

Хотя, может, курсами она отговаривалась в прошлый раз? Соня не помнила.

Поклонники и недоделанные пикаперы давно слились в одно лицо, в одну несмешную шутку, с которой начинали разговор. Очень редко встречался кто-то действительно оригинальный и адекватный, и получалось очень странно: одиночество при постоянном окружении мужчин. У Сони даже собрался набор дежурных фраз, расплывчатых и необидных, которыми она выталкивала ухажеров во френдзону. Ей не хотелось ни с кем ссориться, особенно с Русланом.

– Ты видел в новостях? – Соня сменила тему. – Им десять лет дали.

Руслан мрачно кивнул:

– Хотя они ничего не делали, по сути, их просто запалили с трафаретом.

– И еще эта история с закладками… Это же точно не их.

– Конечно. – Он с хрустом почесал щетину, и Соне тоже захотелось почесаться. – Мы наркотой не занимаемся.

Руслан был Сониным координатором в «Контранет». Они познакомились осенью, когда Соня пролетела с поступлением и устроилась в «Благие сердца». Руслан тоже был новичком. Сперва они просто общались, он прощупывал почву, следил за Сониной реакцией на акции «контрас», иногда заводил нужный разговор. Соня горячо поддерживала «Контранет», по крайней мере в вопросе сетевой зависимости. Потом он предложил поучаствовать, нарисовать слоган на стене. Велел удалить единственную страничку в соцсети, установить определенный мессенджер, выдал трафарет, баллончик с краской и предложил самой выбрать место, но не рядом с домом.

После провала на экзамене Соне было тошно от самой себя, хотелось вырваться из привычного круга диетически правильной жизни. Сколько лет она выполняла все задания на курсах вовремя, не опаздывала на работу, всегда улыбалась, идеальная девушка идеального парня, у которой никогда не болела голова и не было проблем, Снегирева-молодец, хорошая девочка, как дрессированный пудель в цирке, ей-богу. Поэтому Соня удалила себя из соцсети легко: всё равно после просмотра чужих, таких идеальных страниц с отборными моментами из жизни она не испытывала ничего, кроме чувства неполноценности. И исписала стену с удовольствием, не абы где, а на здании администрации района. Тем же вечером ее добавили в списки, и в арках высветился анонимный чат. Каждые двадцать четыре часа чат удалялся и создавался новый, всегда с разным количеством участников.

Еще Соня была «куклой» – знакомилась с охранниками и с помощью бесконтактных устройств взламывала их планшеты. «Контрас» устанавливали на них приложения, отслеживали передвижения охраны, проникали в системы безопасности зданий. Она боялась, да, но вместе с тем хотелось больше адреналина, мрака пустых дворов, внезапного шороха проезжающих машин, холодного стука шариков в баллоне, колких мурашек за шиворотом – застукают или нет? Сейчас или потом?

Но ее не могли поймать. Со вступлением в ряды «Контранет» Соня стала чем-то большим, неуязвимой частью разросшегося организма.

Машина Руслана разогналась, и Соня с восторгом вжалась в сиденье, глядя, как за окном хлещут мимо елки и заборы.

– Кстати, красотуля, – гордо сказал Руслан. – У меня офигенная новость.

Новостью было то, что Руслана брали на баннер. Он давно хотел, чтобы ему доверили это важное задание: закончил курсы промальпа, облазил все заброшки, даже подрабатывал мойщиком на многоэтажках, готовился как мог. И наконец дождался.

– И знаешь чё? – Он вырулил из лесной тьмы на слепяще-яркий МКАД. – Ты едешь с нами, красотуля. Я обо всем договорился.

Соня замерла, чувствуя, как мурашки сбегают по затылку и спине. Она пока не понимала, восторг это или страх.

– Я не могу, ты что! Руслан, я же не умею лазить…

– Да не полезешь ты, не ссы, просто постоишь на крыше, нажмешь кнопку, когда я скажу. Там вообще будет халява. – Он махнул рукой. – Я спущусь метров на десять, приделаю провода к рамке и пожумарю обратно. Башня почти без охраны, ребята там всё проверили давно.

Глаза у Руслана сверкали. «Баннер, прикинь!» – он периодически восклицал и улыбался ночи за лобовым стеклом, влажному асфальту, пробкам, мегамоллам, 3D-рекламе на обочинах и светофорам с красным светом. Его радость оказалась заразительной, и вскоре Соня тоже улыбалась, представляя, как ловко они всё провернут и какие заголовки потом появятся в новостях.

– …а он, этот пекинский гусь, мне пишет, типа «ты понимаешь, что это серьезное задание?» А я не втыкаю – он там прикалывается, что ли? Я, блин, вообще всё понимаю и все умею, зря, что ли, полгода окна мыл? И откуда ему знать…

– Пекинский гусь? – оживилась Соня, вспомнив о книге на столе у Павла. – Кто это? Какой-то китаец?

– Не знаю, какой-то козел в чате, ник – «пекинский гусь». – Руслан покосился на Соню. – Мне, кстати, велели у тебя спросить, может, ты все-таки надумала…

Соня подозревала, о чем наклевывался разговор. Где-то с месяц тому назад «контрас» прознали о Пашиной работе. Руслан начал спрашивать, кто ее парень да чем он занимается, хотя видно было, что он и так в курсе всего. Затем он сказал, что «старшие» хотели кое-что записать на Пашин планшет. «Просто программку слежения, – сказал Руслан. – Ничего особенного. Откроешь письмецо, которое мы пришлем ему на почту, и всё».

Соня, разумеется, отказалась, она не была дурой.

– Слушай, ну просто ходят сейчас слухи насчет новых китайских чипов, нашим интересно, что да как, – протянул Руслан. – Пожалуйста.

– А Паша здесь при чем? Он не занимается никакими чипами.

– Поговаривают, что и у нас введут, Сонь.

– Да ну перестань, что за чушь. Об этом уже давно бы все узнали.

Руслан хмыкнул, и прозвучало это очень многозначительно.

– Это как с китайскими «контрас». Никто за пределами Китая о них не знает, а они есть, и их полно. Вспомни отключение в Шэньчжэне. А с чипами у них там стремные дела. Я не хочу, чтобы и у нас такое же началось.

В этом Соня была с ним согласна. Даже подумать страшно – в организм вживляют какую-то электронную штуку, пускай и крохотную, но всё же. А если отторжение? Если сепсис и летальный исход, если младенец или пожилой человек с диабетом – им тоже имплантируют этот девайс, потому что правительство сказало? Разумеется, в новостях о подобных случаях не сообщали, но они наверняка были.

Нет, Паша не мог быть с этим связан. Иначе что у него дома делала книга, скан которой Руслан хранил в зашифрованном виде? Старая, бумажная, ни года издания, ни типографии – ничего. И лежала она не в ящике под кроватью, а на видном месте, Паша явно ее читал.

Вот уже две недели как Соня считала его одним из «контрас». Недавно даже нарисовала слоган в его подъезде. Вышло спонтанно: Пашина коммуналка ей не очень нравилась – столпотворение людей в одной квартире напоминало Костеево. Но Паша мог решить, что она брезгует его комнатушкой, не просто же так он прятал это аскетичное сокровище два года. В его странную голову могла прийти любая мысль. Поэтому Соня напросилась на ночь снова. Лифт был сломан, и, когда она взбиралась по лестнице, подумалось: а почему бы нет? Вдруг надпись натолкнет Пашу на нужные мысли, если он и правда «контрас»? Вдруг он что-то скажет, выдаст себя? Баллона с трафаретом под рукой не оказалось, пришлось писать маркером. Но получилось все равно красиво. Об этой надписи Соня не сообщила в чат.

Она помолчала, раздумывая, сказать Руслану о своих догадках или нет.

– Скажи, а что с этим «Путем»? – спросила она.

– Что с ним?

– Почему ты его прячешь?

– Ну вроде как ей шифровали сообщения первые «контрас». Думали, в бумажных книгах никто ключи искать не станет. Я решил не светить на всякий случай.

Соне вспомнились выцветшие карандашные пометки на полях.

– А ты что думаешь? Правда шифровали?

Руслан пожал плечами. Как Соня заметила за время их знакомства, он в принципе не очень много думал, зато питал слабость к редким вещицам вроде своих перстней. Ну или скана «Пути». Может, и эта история была его выдумкой, красивой легендой, чтобы придать вес китайской мудреной псевдофилософии, обычным истинам, преподнесенным заковыристым путем.

Свернув с МКАД, «лифан» потолкался в остатках вечерней пробки и остановился у недавно открытой станции метро «Союзная». На площади перед «Союзной» красовался памятник – Лин и Енисеев. Енисеев с укоризной взирал на Соню, а на его гранитной голове сидели голуби, пометившие символ нации белым пятном у лба.

– Через две недели, не забудь, – сказал Руслан.

Соня кивнула, волнуясь. Но волнение было приятным: когда еще она окажется на крыше небоскреба? Так высоко – в прямом и переносном смыслах – она еще не забиралась.

Отсалютовав в открытое окно, Руслан дал по газам. Его машина выпустила облако выхлопа, вильнула, с пронзительным гудком подрезав лимончик такси, встроилась в автопоток и скрылась. А Соня записала в календаре: поездка к маме, машинально отметила взглядом камеры у входа в метро и поспешила в стеклянный вестибюль.

Состав в центр стоял пустой. С другой стороны платформы такой же состав опустошался, пассажиры строем шли к эскалатору, где скапливались в бутылочном горле, спрессовывались до гомогенной дышащей и полусонной массы.

На кольцевой было не в пример оживленнее. Москвичи спешили домой после работы, не видя никого и ничего вокруг, а у большой схемы метро, вкрученной в пол посреди вестибюля, собралась группа китайцев. Все в красно-синих куртках – цвета флага Союза, половина в кепках и панамках, кое-кто даже в темных очках, хотя на улице еще не стаял снег и царил глубокий вечер. Они галдели, водя пальцами по стеклу. Некоторые разбрелись по станции, вставали в самых неподходящих для того местах, например, у лестницы на переход, и снимали на последние модели очков и профессиональных камер барельефы и людей. Некоторые вообще сидели на полу, копались в сумках и фотографировали снизу. Прочие пассажиры их с недовольством обходили, но молчали.

– Глянь сюда! – гаркнула одна туристка прямо на ухо Соне, та аж вздрогнула.

Другая, что толклась с камерой на противоположной стороне станции, что-то проорала в ответ, но подъезжавший поезд заглушил ее слова.

– Простите, – сказала Соня по-китайски, пытаясь тетку обойти.

– Что?! – та крикнула подруге и принялась отчаянно махать руками, чуть не заехав Соне по лицу.

Над головой пронесся селфи-дрон, маленький жужжащий монстр размером с палец. И ведь на каждой остановке в поездах специально для таких вот по-китайски и по-русски повторяли про безопасность и запрет на летающие гаджеты в метро!

С протяжным высоким вздохом, будто ангелы тянули одну ноту, подъехал поезд и раскрыл двери. Подрагивая от раздражения, Соня зашла внутрь, в кондиционированную прохладу, и зацепилась за поручень у самого входа. Вагон был битком заполнен, люди слиплись боками, как пельмени на дне кастрюли. Двери закрылись. Поезд тронулся, снаружи замелькали колонны, за ними служащий станции спешил к китайцам, те галдели и водили пальцами по схеме, а дрон пикировал на макушки пассажиров.

Соня старалась любить всех человеческих существ, и даже того, прости господи, урода – пациента, продавшего квартиру престарелой матери и продувшего выручку в онлайн-казино. Но китайцы представлялись Соне саранчой, роем смуглых безликих насекомых, пронумерованных и зомбированных лично генсеком. Они исследовали всё новые и новые объекты, плавали в Байкале, покоряли якутские морозы, делали селфи в Карелии, всюду оставляя следы: фантики, использованные билеты, окурки, пластиковые бутылки, собственное семя. Они занимали всё новые пространства, как газ заполняет любой предоставленный ему объем, и мир всячески подстраивался под них.

И кто бы мог подумать, что она станет работать в магазине китайских товаров и встречаться с парнем по фамилии Чжан? Ведь это Соня решительно не понимала повальную влюбленность в актеров китайского «мыла», это она смеялась над подругами, когда те вздыхали по очередному (такому же, как предыдущий!) красавчику-азиату с гладким, как у девушки, лицом и напомаженными губами.

Свою иррациональную привязанность к Паше она оправдывала тем, что он на китайца не походил: выглядел иначе, да и по сути своей отличался. Трудился день и ночь и улыбался каждому встреченному китайцу, словно старый друг, – но от себя не убежишь. Он на всё имел собственное мнение и собственные правила, совсем не походил на единицу роя, не вписывался в офисный муравейник, думал, что хочет стать таким, как все, – а на деле стремился обойти всех, выделиться из общей массы. И у него прекрасно получалось.

Тогда, два года назад, Соня заметила его сразу. И дело было даже не во внешности, а просто взгляд зацепился, и всё. Актовый зал ломился от детей всех возрастов, дальше, у зеркал, собрались воспитатели, а за их нестройным рядом, у двери, стоял парень. Скрестив руки на груди, он привалился плечом к стене и наблюдал. Не улыбался, не подмигивал, но так пристально смотрел, что Соня все слова забыла. Как в дурацкой мелодраме, ей-богу, так и было.

Наверное, то был единственный раз, когда Соня сомневалась, что к ней подойдут знакомиться. Но Паша подошел. Пригласил в кинотеатр, и это было так старомодно и необычно – в эпоху vr-фильмов сидеть в гулком темном зале с одним экраном, выключить очки и просто смотреть кино. Случайно коснуться в темноте чужих пальцев, затем коснуться еще раз, уже неслучайно, взять за руку. Это было как впервые в жизни вместо суррогата выпить кофе. Потом они гуляли по ВДНХ и даже прокатились на колесе обозрения детского размера – в самой верхней точке с него были видны лишь павильоны, выстроившиеся вдоль главной аллеи и фонтанов, район до бывшей телебашни, а с другой стороны – извилистая нитка Яузы, лысый парк и железная дорога до Мытищ. Ничего особенного, но всё это, погруженное в мягкий весенний свет, казалось Соне божественно красивым.

Они с Пашей оказались на одной волне. Он симпатичный, умный, ответственный, не комплексовал из-за ее роста, как многие другие, ну или по крайней мере производил такое впечатление. Не играл, не имел страниц в соцсетях, четко дозировал проведенное в интернете время – он даже ставил таймер, что Соню восхитило.

То, как сдержанно он вел себя в постели, Соню тоже не смутило. Паше как будто требовалась разрядка и больше ничего, не близость, а пресный механический процесс в сумерках под одеялом. Сперва она, конечно, переживала. Думала, что дело в ней, хотя одноклассник и коллега с работы, с которыми она встречалась ранее, проявляли к сексу больший интерес. Собственно, только сексом они и хотели заниматься, сводя все разговоры к пошлым шуткам и приглашениям домой на растворимый капучино. Потом, понаблюдав за Пашкой, Соня пришла к выводу, что он сам по себе такой. Секс его не очень интересовал, и он им занимался потому, что так положено. Положено раз в неделю оставаться на ночь – значит, он будет это делать, не слишком-то стараясь, без акробатических чудес. Он экономил силы для своей работы, для других целей – и в этом они с Соней тоже прекрасно совпадали.

Соня никогда не получала особого удовольствия от занятий любовью. Всё было стеснительно, душно, влажно, пресно. Еще и это зеркало на потолке съемной квартиры, которое явно было сделано для розжига огня, но Соню зеркала́, наоборот, смущали. Лежа на кровати и глядя в отражение, она начинала думать не о сексе, а о том, как смотрелась с разведенными ногами, между которыми происходило поступательное однообразное движение. Как будто угодила в порнофильм, и кто-то наблюдал за ней со стороны, ждал выверенных поз и красивого, не перекошенного сладкой судорогой лица.

– Девушка, выхо́дите? – гаркнул кто-то сзади.

Соня мотнула головой, посторонилась, пропуская женщину в псевдонорковом пальто. Вставила наушники, не надевая арок – дужками они давили за ушами, и от этого болела голова, – и лекция заиграла с последней отметки.

«…При обострениях основного заболевания, которое и вызвало кахексию, может нередко возникать помрачение сознания в форме аменции, – сообщила лектор скучающим тоном. Голос ее был по-профессорски стерильным, очищенным от модуляций. – Сумеречное помрачение сознания, тяжелые или рудиментарные формы делирия, которые сменяются тревожно-тоскливыми состояниями, апатическим ступором, псевдопаралитическим синдромом [для просмотра гиперссылки подключите ar-очки]. Даже в случае благоприятного исхода основного заболевания, вызвавшего кахексию, всегда остается продолжительная астения. В ряде случаев она сочетается с различными по интенсивности проявлениями психоорганического синдрома…»

Тревожно-тоскливыми и астеничными в центре были практически все пациенты. Без гаджетов они не находили себе места, вздрагивали от резких звуков, очень суетились, в столовой ни с кем не говорили. Тяжело заводили знакомства, а если и знакомились, то общались очень поверхностно и быстро расходились.

Хотя, если подумать, так вели себя не только пациенты.

Соня осмотрелась, не встретив ни единого взгляда. И даже вздумай она раздеться догола, она бы их не привлекла; только линзы камер, только блики на стеклах очков в кондиционированной тишине метрошного вагона.

Усталость опустилась Соне на шею и плечи. Спину ломило: день в полусогнутом положении со шваброй давал о себе знать. Пациенты отпускали Соню неохотно, их тихая обыденная боль въедалась в память. Так хлорка впитывалась в кожу, несмотря на резиновые перчатки, и Соня еще долго пахла вокзальным туалетом.

Еще нужно было отправить документы в институт. Снова их перечитать, чтобы точно ни ошибочки в анкете не осталось, и выслать. При мысли об этом леденели пальцы, но Соня и так уже неделю тянула, дольше ждать было нельзя.

«…При психогенной анорексии лечение назначает и проводит психиатр, – сообщил учебник. – Могут применяться средства, повышающие аппетит [для просмотра гиперссылки подключите ar-очки]. Следует полностью исключить стрессовые ситуации и алкоголь…»

7

Игорь Лыков проснулся в семь часов утра на восьмом этаже дома номер двадцать пять по улице Пионерской города Коломны, недалеко от островка торговых центров, городского суда и юркой речки Репинки, которая петляла в овраге и впадала в пруд. За прудом крутили головами краны, похожие на удивленных птиц, и строился жилой комплекс. Дальше шоссе, пока пустое, но вскоре грозившее забиться, как ржавая труба, и встать утренней пробкой. Над ним свинцовая дымка – пригнало ветром от мусоросжигательных заводов.

Пробудился Игорь не до конца. Голова была мутной, похмельной. Ночью надо спать, а не сидеть в редакторе, сказал он себе, своим красным глазищам в отражении зеркала в ванной. Но как поспишь, блин, когда Михалыч радостно скинул на него китайские чипы и руководство группой, забыв (или не желая вспоминать) про парочку важных проектов, которыми Игорь уже занимался? А их надо было сдать «еще вчера», и почта пухнет от писем с пометкой «срочно», хоть арки не включай. Понятно, важная строчка в резюме, большое достижение, но…

Вспомнился отпуск, который он не догулял: домик на Селигере, клеклый снег и вода, скопившаяся в следах ботинок, лунка у берега и чай из термоса. Тогда лавруха хорошо клевала, лицо прихватывало морозцем, и над утренним туманом поднималось солнце. И тишина вокруг.

Лампа над зеркалом подчеркнула мешки под глазами, накинула лет десять. Вид цветущий, будто ночью вагон разгружал.

Игорь сунул голову в раковину, под струю воды, чуть не задохнулся от слепящего холода. Фыркнув, он взъерошил полотенцем волосы. Повернул голову так, затем этак, осматривая небритый подбородок. Жужжать бритвой не хотелось, очень манила кровать коконом из одеял. Но электронные часы в ванной напоминали: до выхода двадцать пять минут. Нужно успеть заехать в кофейню, затем посмотреть дом из объявления, через полтора часа Игоря будут ждать. А потом быстрее в офис.

– Игорюша! – из квартирных глубин донесся крик. – Ты здесь?

Игорь растер лицо ладонями, шумно выдохнул, снова глянул на часы. Может, ну его? Забраться в кровать и отрубиться еще на четверть часа, или по-тихому собраться, вроде как уже ушел, пускай сиделка разбирается… И тут же кольнуло: не спит бабка, зовет к себе, и хорошо. Жива еще.

– Иду, – гаркнул он через плечо.

На цыпочках он пробежался до дальней комнаты и заглянул в пахнущий лекарствами сумрак. Бабка сидела сизой тенью на кровати, в гнезде из одеял и пледов, и с хрустом давила таблетки из упаковки. Волосы лезли ей на лицо, спускались на грудь прозрачной паутиной. Шептало радио, в углу тикали дедовы часы.

Игорь хлопнул в ладоши дважды, включив свет и выхватив из тьмы отреставрированный советский шкаф с лакированными дверцами, ламинат под дуб и обои в полоску, похожие на старые обои из восьмидесятых, – Игорь заказывал их за границей, в Москве такими давно не торговали.

Обидно складывалось: когда он только переехал к бабке и она еще соображала, денег не было. Игорю едва исполнилось двенадцать. Жили они на бабкину пенсию, ели яичную лапшу, отваривали куриные ноги: вот тебе и суп, и второе на сковороде. Где Игорь мог, он приколачивал, приклеивал и красил, но всю квартиру не закрасишь. Бабка всё приговаривала: «Вот вырастешь, купишь нам дом. Красивый, с садом, с антоновкой». Она антоновку любила. Потом, в институте, с подработкой стало легче, но не настолько, чтоб устраивать ремонт. А стоило выйти на нормальные деньги, так бабка слегла и уже не видела новых обоев, была не здесь, а в каком-то своем мире из обрывков памяти и грез.

Не спеша она положила в рот таблетки и запила их водой. В образовавшейся тишине было отчетливо слышно, как она их проглотила.

– Ко мне сегодня Катя приходила, – сообщила она. – Сидела у кровати, красивая, как на свадьбе. Уже скоро, сказала. Скоро ко мне пойдешь, оставь Игорюше квартиру, ему понадобится.

Последнее время бабка напоминала о родителях всё чаще, упрямо бубнила о том, что жить ей осталось недолго и она вот-вот освободит жилплощадь. Говорила об этом, словно немного извиняясь за такое вот неудобство, что задержалась. Игоря эти разговоры только выводили из себя. Смерть давно поселилась в их квартире, стучала пальцем по часам. За бабкиными причитаниями Игорь слышал этот звонкий стук ногтя по циферблату: звяк-звяк. Звяк. Каждый раз он грубовато обрывал этот разговор, вот и сейчас сказал:

– Ты скоро в новый дом поедешь, рано помирать-то собралась.

– Да кудыть мне дом целый, Игорюш?

– Жить в нем, антоновку собирать. Ты сахар мерила уже?

Сахар она не мерила, конечно. Покопавшись в небольшом Эвересте на тумбочке – таблетки, капли, ватки, резинки для волос, ручки и очки с мутными от царапин линзами, всё вперемешку, – Игорь нашел глюкометр и чехол с инсулиновой помпой. Нацепил колпачок глюкометра бабке на тощий палец, а у самого не лезли из головы ее слова про квартиру.

Зачем так говорить? Да хрен бы с ней, с жилплощадью, не сдалась она ему сто лет в обед. Он давно мог уехать в Москву, зарплата позволяла, вот только с кем оставить бабку? Переезжать она отказывалась, отправлять ее принудительно в спецзаведение в Коломне было стыдно. Дома престарелых напоминали Игорю гараж со старыми вещами, которые жалко выкинуть, а дома держать уже нельзя. Ему казалось, что бабку там обязательно поселят в подвал, во тьму и сырость, где будут издеваться и кормить горелой кашей, или вовсе позабудут.

Глюкометр пискнул. Сахар все-таки подскочил, бабка наверняка опять наелась на ночь. Игорь щелкнул дозатором инсулинового шприца, зажал складку на бабкином дряблом животе и быстро кольнул.

От кровати несло мочой. Бросив взгляд на темное пятно на простыне, Игорь напомнил себе заехать за памперсами. Он помог бабке встать, закинул ее хрупкую, похожую на птичью лапу руку на плечо и повел из комнаты. Мог и донести, за последние годы бабка совсем высохла, а тело стало невесомым, как жучиный хитиновый панцирь, но врач велел разрабатывать ноги. Поэтому она стенала и охала, а Игорь терпеливо ждал, пока она сделает неуверенный шаг. И еще один, еще. Уже в ванной он поставил на бортики пластиковое сиденье, усадил бабку на него и помог ей стянуть мокрую рубаху. Бросил взгляд на часы: до выхода было пять минут.

Затем так же медленно они отправились в обратный путь, оставляя цепочку следов на полу. Устроившись на подушках в кресле и закутавшись в халат, бабка внимательно глянула на Игоря вылинявшими глазами. И – показалось? – в них мелькнул былой острый разум.

– Беги уже.

Второго приглашения Игорю не требовалось. Он сиганул в свою комнату, перемахнул кровать с развороченным хлопковым нутром и откатил створку шкафа. Натянул майку, толстовку и брюки, которые свободно застегнулись на бурчащем от голода животе. Затем махнул по столу рукой, сгребая документы, планшет и что-то лишнее в рюкзак, и выпал в коридор.

Вовремя – в двери зашуршали ключами.

На пороге стояла тетя Мила, как всегда, бодрая, в каждой руке по сумке, которыми можно было качать бицуху. Настоящая восточная женщина средних лет, черноглазая и языкастая. Вообще-то ее звали Асмира, но русским она представлялась просто Милой. Жила она в том же подъезде, двумя этажами ниже, и помогала с июля прошлого года, когда бабку привезли из больницы. Брала немного, сто пятьдесят юаней в день, готовила вкусно, лекарства давать не забывала, была строга, но ласкова, и, похоже, считала Игоря и его бабку непутевыми членами своей большой семьи.

– Драсьте, теть Мил.

– Драсьте. – Мила вжикнула молнией, потянулась, вешая пуховик на крючок, и на запястье под задравшимся рукавом мелькнула выцветшая татуировка. – Как она сегодня?

– Хорошо. Инсулин я уже сделал. Покормить не успел, приготовите, ладно? – бросил Игорь, засовывая ноги в ботинки и одновременно ища ключ от машины. Тот оказался погребен под перчатками и комками одноразовых платков. – Постель поменять надо, мокрая. И, теть Мил, не давайте ей есть на ночь. У нее опять сахар с утра повышен.

– Тебе бы почаще дома бывать, – строго ответила Мила, пропустив просьбу Игоря мимо ушей. – Жанна Петровна всё о тебе спрашивает, не хочет спать ложиться, пока ты не вернешься, мается туда-сюда. А ты приезжаешь черт-те во сколько.

Зашнуровав ботинки, Игорь набросил куртку. Мила всё еще стояла рядом, маячила на периферии зрения.

– Компьютеры не согреют. Тридцать уже, жену пора, детей.

– Работаю над этим, теть Мил, – гладко ответил Игорь и вышел в пахнущий кошками подъезд.

Кто там чего считал, его не касалось и не интересовало. Вот Мила, например. Ей просто надоело поздно возвращаться домой. Нужно накинуть юаней двадцать, может, подобреет. Не подобреет – придется искать другую Милу.

Снаружи занимался вялый рассвет. Лужи подернулись инеем, холод просочился в рукава куртки. Двор в кольце многоэтажек заполняли спящие машины, посередине высилась детская площадка – пластиковое царство поломанных качелей. На горке намалевано знакомое граффити «контрас»: ЖИВИ СВОЮ ЖИЗНЬ, НЕ СИДИ В СЕТИ. Снизу кто-то приписал кривыми буквами: КАРИНА ШЛЮ, а дальше стерто.

Игорь нажал кнопку на ключе, и горбоносая черная бэха мигнула фарами в ответ. Он опустился в сдвинутое до упора мерзлое кресло, тронул кнопку зажигания. Двигатель зарычал, из колонок рявкнуло гитарное соло, зашумел климат-контроль. Игорь выжал сцепление, ловко проскочил в щели между капотами машин, и кровь потекла быстрее, смыла остатки сна.

Сперва он заехал на автовокзал. Припарковавшись у закрытой, оклеенной выцветшими рекламными плакатами палатки, перебежал дорогу на сторону кремля, прошел в ворота между двухэтажными домами по стилизованному под советский плакат указателю, который гласил: «в Читальню».

«Читальней» звался небольшой бизнес Игоря – странный гибрид библиотеки, книжного магазина и инфодетокс-кофейни, устроенный на двух этажах небольшого здания. Здание это, несмотря на хорошее расположение, много лет было несчастливым, передавалось из рук в руки и побывало рестораном, столовой, магазином и даже ателье. Когда ателье закономерно прогорело – кто будет шить платья на заказ, когда есть фаст-фэшн магазины? – хозяин не выдержал и выставил здание на продажу, скинув цену. А у Игоря на тот момент как раз водились деньги.

Бумажные книги он собирал по помойкам, складам закрытых библиотек и окрестным деревням. Кофе привозил из Колумбии и Гватемалы, выпечку – из пекарни неподалеку. Интерьер тоже собрал по деревням и окрестным городам, владельцы были только рады перед ремонтом избавиться от хлама. Всё начиналось, как вспышка, безумная мечта, которую хотелось попробовать на зуб еще с тех пор, как Игорь, будучи студентом, сам готовил кофе в маленьком ларьке. Он был уверен – вложения не отобьются.

Но, как ни удивительно, старые книги, кофе и инфодетокс вдруг выстрелили. В последние годы многие хотели хоть ненадолго выпасть из потока и услышать наконец себя. Кто-то впадал в крайности и малевал эмблему «Контранет» на детских горках, ну а большинство же шло в «Читальню», где не было никакого интернета или связи с внешним миром: работали глушилки. Громкие разговоры запрещены, никаких телеэкранов на стенах, несмотря на настойчивые просьбы мэрии установить хотя бы один для новостной строки. Заставить Игоря они не могли и были посланы в пешее эротическое. Ну и был элемент эстетства в том, чтобы сидеть за шатким столиком, с хрустом корешка разламывать томик Пришвина и вчитываться в строки на пожелтевших пористых страницах, попивая латте. Понравившуюся книгу можно было купить или же взять с возвратом по абонементу.

Игорь не успел поймать момент, когда место стало модным. Просто однажды заехал и обнаружил, что ему некуда присесть. Уже с восьми утра и до закрытия два этажа кофейни ломились от офисных червей, подростков, забежавших после школы, пенсионеров в тоске по былому, туристов, которых манил советский интерьер, кофеманов, книгофилов города Коломны и любопытствующих.

Вот и сегодня на пороге уже стоял Заюкин – сгорбленный старичок-лесовичок с бородкой клинышком, постоянный клиент, владелец хозяйственного магазина через дорогу. Он терпеливо ждал, пока Игорь ковырялся с замком, затем без лишних слов повесил пальто на вешалку у двери и двинулся проторенной дорожкой к шкафу с русской боевой фантастикой.

– Васильвасилич, – окликнул его Игорь, – там Бушкова подвезли, вам должно понравиться.

– А где он, Игорек? – Заюкин задумался, поглаживая бородку и рассматривая обложки, на которых раскачанные самцы косили пулеметными очередями орков и морских чудовищ. Игорь показал, и благодарный Заюкин углубился в чтение.

– Вам как обычно?

Заюкин кивнул, не отвлекаясь.

Баристы опять задерживались, обе-две, будто сговорились, и – делать нечего – Игорь накинул фартук и принялся готовить раф. На стойке поблескивало липкое пятно – плохо протерли. В углу стояла стопка книг, которые не разложили перед закрытием. Всё пошло наперекосяк после того, как администратор Лиля ушла в отпуск.

Что Лиля хочет уволиться, Игорь понял сразу, еще когда она позвонила ему две недели назад и прерывающимся тихим голосом попросила о встрече. Виновато моргала длинными розовыми ресницами, из-за которых ее глаза казались чуть припухшими, будто она плакала. Хотя, может, она и правда ревела накануне.

Каким-то чудом Игорю удалось уговорить ее взять отпуск на месяц, не уходить вот так вот сразу в никуда. Лиля мялась, жалась, долго извинялась, что подвела. Если что-то будет нужно, то пусть он не стесняется и звонит, и Игорь знал, что она действительно явится по первому его свистку. Ведь приезжала же однажды, когда он был в стельку пьян. Но морочить девчонке голову он не хотел, сам справится, не маленький.

Наверное, стоило начать подыскивать ей замену: если человек решил уйти, то всё равно уйдет, через полгода или год.

Он залпом выпил эспрессо, оглядел стеллажи на первом этаже и на балконе второго: книги, сотни книг. Каждую из них он привез сам, а Лиля привела в порядок: классику, советские издания с печатями закрытых библиотек, постперестроечный глянец, миниатюрные книги в мягких обложках – предсмертные издательские судороги годов двадцатых. Красивые сборники «Ким Кардашьян: лучшее за 30 лет», «Pout_pussy и фэшн», «Стихи инстаграма: the best» – самые популярные посты самых популярных людей, прошитый корешок, глянцевая фотобумага, которая пахла вечностью. Между стеллажами теснились столики, пока еще пустые.

Баристы так и не было. Игорь глянул на часы, раздраженно цыкнул и случайно – случайно ли? – смахнул локтем стоящее на стойке блюдце. Услышав звон, Заюкин вскинул голову и вгляделся в Игоря сквозь мутные линзы очков. Казалось, он вот-вот шикнет, чтоб не шумели в библиотеке. Но Заюкин вдруг махнул томиком Бушкова и крикнул:

– Беру! Отличнейшая вещь!

Игорь успел обслужить человек пять до того, как явилась бариста, что-то соврала, краснея и глубоко дыша плохо прикрытой грудью. Сделав пометку найти и ей замену, Игорь выехал из еще сонной Коломны на полупустую Новорязанку. Проскочил многоуровневую развязку, на месте которой раньше – Игорь еще помнил – шумели сосновые леса. Ускорился, заставив бэху глухо зарычать, и вместо сердца в груди заухал пламенный мотор, совсем как в песне. В правых полосах щелкали мимо и стремительно отставали неторопливые автопилоты, электрокары, ползущие с «комфортным лимитом» в восемьдесят километров в час. Игорь как-то раз ездил на такой с коллегой, чуть не взбесился. Хотелось выбежать и подтолкнуть машину, чтобы та катилась побыстрее.

Он пересек Оку и свернул с шоссе на двухполосную дорогу вдоль поля. Снег на обочинах еще не стаял и лежал серыми ноздрястыми шапками, из которых торчала сухая трава. Справа виднелась полоса реки, тонкая издалека, а на деле широкая, с заболоченными берегами. Замелькали молодые елки. Казалось, они ловили бэху мохнатыми лапами, подходили ближе, но вдруг остались позади, и вдоль дороги расселись дома, невзрачные, как всё в апреле. Отражение машины мелькало в запыленных окнах, из-за чего казалось, что деревня следит за гостем. Кто такой? Зачем приехал?

Съехав на обочину у нужного дома, Игорь сверился с объявлением. Ну точно, он. Одноэтажный и кирпичный, с чердаком, снаружи выглядел крепко, крышу не так давно перекладывали и почему-то закрасили слуховое окно. Забор стоило поменять, этот, из узких деревянных планок, был Игорю по плечо и совсем сгнил. В саду росли яблони и сливы, сосна стряхивала хвою на крыльцо, плитки на дорожке, ведущей от калитки к дому, потрескались, часть выпала, в выбоинах блестела вода. Крытая беседка с мангалом вроде была в порядке. Веранда, увитая прошлогодним плющом, просела одним углом, надо приподнять или снести вообще.

Хозяйка дома неуловимо походила на шпалу осанкой и фигурой в целом. Лет сорока, даже симпатичная, она портила всю свою симпатичность настороженным и строгим видом: всё время отбрасывала со лба короткие темные волосы и глядела на Игоря так, что ему хотелось сдать на проверку тетрадь с домашней работой. Звали ее Мариной – Мариной Ахметовной, как она попросила к себе обращаться. И, как ни странно, только по имени-отчеству ее и хотелось называть, атмосфера дома смутно отдавала школой.

Чутье Игоря не подвело. Родилась и выросла Марина Ахметовна в этой самой деревне, получив высшее образование в Москве, вернулась и устроилась работать учителем китайского. Но школу, единственную на пять деревень вокруг, недавно закрыли и перевели детей на онлайн-обучение. «Оп-ти-ми-зация», – с легким отвращением произнесла Марина Ахметовна, подув на чай. После такой министерской оптимизации пришлось выставить на продажу дом и искать работу в Коломне. Цена была ниже рыночной, наверное, Марине срочно требовались деньги, и дело было не в закрывшейся школе.

– А у вас, Игорь, какая специальность? – поинтересовалась Марина, и Игорь почувствовал себя неловко под пристальным взглядом ее обведенных тенью недосыпа глаз.

– Я программист.

– Хорошо знаете математику?

– Скорее, повезло с железным задом.

Марина Ахметовна не улыбнулась. Разрешив Игорю обойти дом и сад, она осталась у кухонного окна, потягивая пустой чай и отрешенно глядя на дорогу за забором.

В доме было три небольших, но чистых и отремонтированных комнаты и чердак. Толстые межкомнатные стены, новая плита и старый газовый котел, стеллажи в гостиной, полки туго набиты книгами в алфавитном порядке. При виде них владелец «Читальни» в Игоре сделал стойку.

– Впечатляет. Сами собрали? – спросил он, выискивая новые экземпляры для коллекции. Таких оказалось много, в основном на китайском языке. На уровне лица стояла фотография: на крыльце серого здания, похожего на университетский корпус, выстроились Марина Ахметовна и шесть смеющихся парней и девушек лет двадцати. Не улыбался лишь один – высокий парень с родимым пятном на лбу и с ярко выделяющимся на неприметной черной толстовке принтом «NMSL»[13].

– До меня в этом доме тоже жил учитель, – услышал он ответ из кухни. – Великий человек. Это его библиотека. Я не стала выбрасывать, она дорога мне как память.

– Возьмете с собой?

– Что вы, в однушке и так места нет.

Однушка. Невесело, должно быть, переезжать в сорок квадратов из дома с участком.

– Игорь, – Марина предпочитала общаться с ним всё так же, через стену. – Вот вы, как программист, как относитесь к чипированию людей в Китае?

Игорь к этому никак не относился, ему было решительно всё равно. И разговоры о политике он не любил.

– Как программист, я считаю, что это удобно.

– Удобно для кого? – Голос Марины Ахметовны стал строже. Двойка тебе, Игорь Лыков, завтра с родителями в школу.

– Для всех. Марина Ахметовна, я могу осмотреть задний двор?

Туда можно было выйти прямо из гостиной. Узкая тропинка петляла между клумб с заборчиками из пластика, в углу участка рос дуб, тяжелым стволом подпирал забор. На его коре Игорь разглядел неровные зарубки, похожие на иероглифы. Под дубом на палой листве стояла кованая лавка, бабка могла бы сидеть на ней в теплую погоду, воздухом дышать.

Игорь сел, вытянув скрещенные ноги. Небо хмурилось, готовясь снова разреветься, влажная лавка холодила зад через штаны. Игорь надел арки – тут же посыпались сотни новых писем, – собрался позвонить Михалычу и предупредить, что опоздает, как вдруг прорвался звонок с неизвестного номера.

– Ответить, – нехотя велел Игорь, и в наушнике пошел гудок.

– Здравствуйте, я от Кирилла Максимовича, – важно сообщили с легким восточным акцентом.

Игорь тут же стал перебирать клиентов, вспоминая, что за Кирилл Максимович мог его искать.

– Когда мы с Кириллом Максимовичем общались? Напомните, пожалуйста, – спросил он, сдавшись.

– Вы с ним не могли общаться.

Вот это поворот. Игорь отломил дубовую веточку и принялся крутить ее между пальцами.

– Вы по какому вопросу?

– Кирилл Максимович хочет купить здание по адресу Зайцева, пятьдесят четыре.

– А почему вы решили, что я его продаю?

– Тебя обязательно заинтересует наше предложение…

– Вас, – автоматически поправил Игорь. С неприятными людьми он предпочитал говорить на «вы».

– Что?

– Я вас не знаю, поэтому давайте на «вы».

– Хорошо, – поспешно согласился голос в наушнике. – Так вот, хорошие деньги, быстро сделку оформим, вы приезжайте. У нас всё схвачено, свои юристы.

Что у них всё было схвачено, Игорь даже не сомневался.

– Еще раз повторяю: я ничего не продаю.

– Место же неудачное. Вам самому лучше скинуть его по хорошей цене, пока есть предложение.

Игорь сломал веточку пополам, швырнул за лавку. Злость сладким жаром поднялась по ребрам к горлу и вискам.

– «Читальня» – одно из самых посещаемых мест в старом городе. Не надо мне рассказывать, как идут мои дела.

– Слушай, друг, – голос опять перешел на «ты», и это «ты» было уже другого оттенка. – Зачем тебе ссориться с Кириллом Максимовичем? Ты знаешь, кто он?

– Расскажи.

– Очень влиятельный человек. Очень многими зданиями владеет. Тебе бы с ним дружить, знаешь…

– А то что? Разжуй, я не догнал краями.

– Птичка по зернышку клюет… – собеседник ответил поговоркой невпопад. – Подумай, друг, – и повесил трубку.

Игорь посидел, переводя дух. После разговора у него остался неприятный осадок, вроде песка на зубах. Он даже думал перезвонить и рассказать, куда их птички могут засунуть свои зёрна, но потом забил. Реагировать на каждого урода нервов не хватит.

Игорь набрал Маршенкулова, после вернулся в дом. Марина Ахметовна допивала чай. Она глянула над кромкой чашки, стараясь не выглядеть слишком уж заинтересованной.

– Ну как вам? – Не успел Игорь ответить, как она добавила, постукивая ногтями по фарфору: – Цену можем обсудить, договоримся…

– А яблоки – антоновка?

– Что? – Марина Ахметовна на миг потерялась. – Понятия не имею, если честно. Они здесь росли еще до меня.

Ну, решил Игорь, если что, можно и посадить, не проблема.

– Меня всё устраивает, – сказал он. – У вас документы на дом в порядке или нужно будет оформлять?

Он все-таки застрял в пробке и оказался в «Диюе» только к полудню. Офис стоял пустой, все разбрелись кто куда, а то и вовсе не приезжали. Даже Маршенкулов уехал до вечера, и только Павел Чжан работал на своем месте. Одетый как депутат, сидел в напряженной позе – чуть подавшись вперед, локти на столе, темные стёкла очков поблескивали, пальцы набирали что-то в воздухе, – как будто с пятницы не уходил домой.

Так сложилось, что Павел был у Игоря на особом счету. Стоило Чжану зайти в отдел, как тут же вспоминались старые друзья из Забайкальска, те самые, что одной ногой в России, а другой в Китае, так и живут на перепутье, с видом на новый приграничный комплекс, что тянется за горизонт. Наплывали картины из детства: «Ну чё, ага, погнали?» – и всей гурьбой по очкурам, до забора на границе и обратно, теряя шлёпки и взбивая пыль. Толик, хоть и мелкий, всегда прибегал первым. Потом уже Игорь, за ним остальные. А после они вдруг солдаты империи Цин или супергерои Марвел и, сцепившись, катились в кусты, все в одну кучу – смуглые и белые ладони, русые и черные макушки, писк и визг. И мама кричала с балкона: «Порвешь штаны – будешь в драном ходить, больше не куплю!», но Игорь знал, что купит всё равно, и продолжал валяться. Вот Толику и его братьям реально попадало за штаны, отец лупасил почем зря, а мать-китаянка страшно материлась на чистом русском, грозя папашу отравить.

Диковатый Павел походил на Толика. Вылитый воробей – поджарый, злой, всегда готовый стащить упавшую крошку. По-мальчишески гладкое, узкое, всегда бесстрастное лицо, прямая спина. И холодный цепкий взгляд в прорези век, который отрезвлял в момент. Он странным образом напоминал о сухой степи, о плоском ярком небе, прилипшем к крышам пятиэтажек, жизни до похорон, до переезда. Игорь старался не таращиться, но глаза сами находили Чжана на любом собрании, в любое время, как пальцы находят болячку и раз за разом расчесывают ее до крови. Если Павел замечал, Игорь тут же что-то спрашивал – неважно что – или отшучивался и наверняка выглядел при этом тупо. Но не скажешь же правду, кому эта правда нужна?

– Можно, я гляну код? – спросил Игорь у Павла.

Моргнув, Павел прервал работу и посмотрел на Игоря, готовый клюнуть.

– Он не готов еще, – ответил, а между словами читалось: «Тебе заняться нечем?» Но всё же подключил Игоря к своему планшету. Мигнуло стартовое меню, и перед глазами загорелись строки. Они стремительно росли в длину, множились и складывались в логичное кружево, белое на сером.

Игорю давно хотелось посмотреть на процесс, как Павел находит эти стройные, изящные решения. Сам он словно достиг потолка, уперся макушкой в стекло и следил, как над ним взмывает новая звезда, уходит в стратосферу. Странно, но обидно не было. Разработка надоела, Игорь планировал сместиться в бизнес, развить «Читальню» в сеть. Перевезти бабку из душной квартиры в купленный дом, нанять сиделку из местных, привести в порядок сад.

– Ну что? – прервал его раздумья Павел.

– Круто, – кивнул Игорь и завершил соединение. – У тебя хорошо получается.

– Отлично, – не улыбаясь, Павел стукнул по дужке очков и вновь погрузился в работу. Вышло грубо, но Игорь ему прощал, пускай его.

Кто обижается на воробьев?

8

Леся, сотрудница из группы Павла, обычно работала из дома. Сегодня она наконец появилась в офисе, но не могла сосредоточиться на плевой в общем-то задаче – других ей не поручали. Она без конца ерзала, словно ей давила юбка-футляр из псевдозмеиной кожи, немаленькая грудь вздымалась под кофточкой, сложносочиненные браслеты звенели, а по губам то и дело пробегал кончик языка, на котором поблескивала бусина пирсинга.

Павла сильно отвлекало это неостановимое движение, растущее напряжение недалеко от его стола. Он даже спросил у Леси, не нужна ли ей помощь, имея в виду не только код, но та наотрез отказалась и продолжила вздыхать. И наконец, когда Павел уже был готов встать и пересесть, отправиться с планшетом в переговорную или в туалет, куда угодно, мимо прошел Лыков – расслабленная широкая походка, очередная чашка кофе и неизменный разговор по аркам.

Леся приподнялась на стуле и махнула ему плотной загорелой рукой. Браслеты зазвенели, съехав с запястья. Поняв, что ее не заметили, она окликнула Лыкова по имени, но он с кем-то спорил и двинулся дальше по проходу.

Выбравшись из-за стола, Леся подхватила планшет и поспешила следом, семеня на крохотных модных каблучках. Догнав Лыкова, она как бы случайно его толкнула, тут же рассмеялась, показав улыбку от лучших стоматологов Москвы, и вцепилась коготками в рукав лыковской толстовки. Лыков закруглил звонок, снял очки, разулыбался и заглянул в предложенный планшет.

Почему она не спросила у Павла, если был вопрос? «Ну просто тебя отвлекать не хотела», – скажет она, хоть и отвлекала его битый час. Павел, конечно же, не ревновал, такие как Леся его не привлекали. Но насколько примитивны человеческие желания и их проявления, подумал он, чувствуя, как раздражение бежит электрическим разрядом по телу и угасает в центре груди. Работать в крупнейшей IT-компании мира, но думать не о проекте – великом, самом масштабном проекте последних лет, – не о том, как стать начальником отдела, не о тайм-менеджменте и эффективности, а о зуде в собственных трусах. И плевать, что занимаешь место, которое могло бы пригодиться специалисту, нацеленному на результат. Плевать, что служебные романы почти всегда ломают карьеры и отвлекают от важного общего дела. Сплошной MS-DOS в голове: пожрать, поспать и переспать.

У Павла же в голове сидел и множился вирус Краснова. Теперь он постоянно был незримо рядом, и Павел мысленно с ним спорил, задавал вопросы, орал от несправедливости и невозможности что-либо изменить. Всё свободное время он проводил в сети, выискивая зацепки, что угодно. При помощи письма из выдуманного ПНИ Павел даже заразил вирусом планшет Краснова, но ничего не нашел. Планшет периодически выключали часов на пять-шесть, из-за чего тот полностью пропадал из поля зрения, и эти временные пробелы Павел мысленно заполнял картинами красновских извращений.

Глава «Добродела» оказался ещё и ярым борцом с сетевой зависимостью. Он продвигал запрет на гаджеты в детских домах – якобы те не отвлекали детей от учебы, и поддерживал идеи «контрас» – впрочем, осторожно и лишь некоторые (за открытую поддержку можно было загреметь в тюрьму). Автопилота и противоугонных маячков в его машине не было.

– Думаешь, самый хитрый? – процедил Павел. В носу опять свербело. – А что с твоей семьей?..

От поисков он очнулся уже в семь, когда зажужжал таймер. Павел нехотя снял очки. За окном давно стемнело, офис опустел, от Леси остался только шлейф приторных духов, и Павел понял, что даже не обедал.

Заварив лапшу, он сел у окна офисной кафешки и набрал Соню, глядя с высоты на влажную городскую хмарь. Абонент находился вне зоны действия сети. Соня часто пропадала, а после появлялась, совсем как кошка, и говорила, что была в «Благих сердцах». Иногда Павлу даже хотелось забраться в базу центра и проверить, действительно ли Соня туда ездит. Дело нескольких минут, сколько раз он проворачивал подобное от скуки в институте. Но сейчас он сдерживался. Попытка контроля – это первый знак привязанности, а Павел не хотел привязываться.

Добравшись до дома по злым и тесным пробкам, в потоке алых фар, запотевших стекол и гудков, он оставил машину чуть дальше, чем хотелось, – за три панельных, в панцире щербатой плитки дома, в просвете между грузовичками с пробитыми колесами. Уже который год они занимали место на обочине проезда, покрываясь всё новыми слоями дорожной пыли, на которой местная шпана рисовала половые органы, слова из трех букв и даже неизменную петлю «контрас».

Павел пересек неосвещенный сквер с призрачными тенями собачников и их собак, по грязи доскользил до лаза меж домами – панельки стояли под углом в девяносто градусов, но смыкались не до конца, оставив метровую щель. В нее и проходили все, не желавшие огибать длинное здание через сквер.

Павел перешагнул невысокий бордюр под балконами, забитыми сросшимся в пестрые блоки хламом, и попал в колодец двора. Из сумрака, разбавленного светом фонарей, доносились крики и тугие звуки ударов. Их Павел не спутал бы ни с чем. Прошел бы мимо – но услышал звонкий детский крик, и ноги сами понесли к игровой площадке. Кровь прилила к рукам, ударила в голову. Мелькнула здравая мысль вызвать полицию, но тут же исчезла, утонула в накатившей злости.

Их было четверо: трое подростков ростом с Павла, и пацанчик лет десяти-одиннадцати, одетый дорого и чисто. Он казался еще меньше, съежившись у горки, обеими руками вцепился в сумку и вжимал ее в живот. Один из лбов пытался ее отнять, тянул за лямку, второй занес кулак, третий, в залихватской кепке в клетку, стоял и наблюдал.

– Это что здесь происходит? – спросил Павел, убирая арки в сумку.

Подростки вздрогнули, отшатнулись от мальца, но, разглядев, кто перед ними, слегка расслабились. Да, Павел совсем не походил на силача.

– Они тебя бьют? – Хотя глупый вопрос, понятно же: да, бьют, и сильно.

– Никто его не бьет, он наш друг, – тут же отозвался тот, что в кепке. Он улыбался, держал руки в карманах джинсов. Другие тоже заулыбались, один похлопал мальчишку по плечу, одернул перекосившийся ворот куртки.

Мальчик неуверенно кивнул. На его губе блестела кровь.

Ага, такой же друг шпане, как мышка кошкам. И Павел был давно знаком с его оцепенением, вот с этим чувством, когда ни рукой, ни ногой двинуть не можешь от шока, от страха, что сейчас опять примутся бить, и на этот раз больнее. А бить станут, ведь ты не отвечаешь. Не они, так кто-нибудь еще.

– Правда? А твои родители знают, что ты здесь?

– А тебе чё надо? – снова влез парень в кепке.

Павел ему не ответил, хотя внутри всё дрогнуло, забулькало, вскипая.

– Где ты живешь? Я могу проводить тебя до подъезда, – сказал он мальчику, выманивая его из обступившей стаи.

Но мальчик не отвечал и не шевелился. Тот, что в кепке, сплюнул себе под ноги, глянул на корешей. Кореша неуловимо подобрались.

– Паш-шел бы ты отсюда, китаеза, пока ноги не оторвали. Понаехали.

Он подошел и не спеша, лениво толкнул Павла в грудь.

Страх и злость, проект и весь культурный слой – всё тут же отвалилось, стихло. Остался лишь звон в ушах. Мир сузился до зыбкого просвета, а руки делали. Главного в кепке за шиворот о расписанную цветочками стену, второму в нос, а третьему по-подлому в живот и в пах, коленом, дважды. Еще раз в нос, и вроде как он тоже пропустил удар, но боли не было.

Привычка. Старые инстинкты. Как будто не было последних лет, и снова он на пустыре у пруда, где либо ты, либо тебя, и всем плевать, останешься ли ты в живых. Шваль вылезла на свет из Павла под молодой звериный рев: бей его, бей его, бей китаёзу!

Подростки всё быстро поняли и сбежали, драться с ними было легко и даже стыдно. Их жертва вжалась в угол между лесенкой и горкой, слизывала кровь с губы. У Павла на языке тоже было солоно. Он ощупал челюсть. Точно назреет синячище.

Тяжело дыша, он упер кулаки в бока, навис над спасенным:

– Ты чего с ними пошел, а?

Пацаненок молчал, с испугом глядя снизу вверх на Павла.

– Набери родителям сейчас же. Или дай планшет, я сам им наберу. – Павел протянул ладонь, но мальчишка вздрогнул, сжался.

– Не трожь меня, чего пристал? – захныкал он, размазывая сопли и грязь по лицу.

– Я тебя спас, мелочь. А в следующий раз никого рядом не окажется, и что будет? Ты хоть представляешь, что они могли сделать? Бежать нужно от таких сразу, понял? Ловить момент и драпать.

– Пошел ты со своими советами! Урод косоглазый! – крикнул мальчишка, но последовал совету – понесся прочь, за гопотой, только яркий рюкзак подпрыгивал на плече маячком.

В висках у Павла застучала кровь. На миг захотелось догнать и немного придушить парня, сжать пальцы на тонком горле до красноты, чтобы не смел так говорить, не смел…

Спокойно. Спокойно, Павел, ты ведь давно не шваль, ты выше этого.

Он взъерошил волосы, с силой выдохнул, подобрал улетевшую в грязь под горкой сумку и заторопился прочь. Он что, мальца ругал или себя? Боялся за кого? Дался ему этот клоп, в самом-то деле… Чужие проблемы. Уже не его, нет.

9

Раннее детство Павел мог назвать счастливым. Он помнил дом, казавшийся огромным, а по факту небольшой: три комнаты, чердак и кухня. Это отсыревшее нехитрое богатство досталось матери от бабки по наследству и стояло на участке в восемь соток, отделенном от Коломны неспешным течением Оки. В саду росли яблони и вишня, сосна, по осени терявшая часть пожелтевшей хвои, в углу поддерживал забор здоровый дуб. Под ним отец поставил старую скамейку с основой из чугуна, покрасил в черный цвет.

Еще Павел помнил главную улицу деревни, от которой уходили улочки поменьше, а в самом конце, у поля, вытянулась церковь, золотясь макушкой. По дороге через деревню гоняли машины, чаще в пятницу и на выходных, когда все ехали из города на дачу и обратно. Павел представлял, что за забором проносятся большие басовитые пчёлы, слишком тяжелые, чтобы высоко летать. Они чиркали брюшками асфальт, взметая пыль, пахли сажей и бензином, спешили за медом даже ночью, на миг освещая Павлову комнату слепящими глазами.

Отец, Чжан Шэнъюань, приехал из Китая за два года до рождения Павла. Ему было под сорок, роста невысокого, но с телом гибким, как молодое дерево. Всегда в костюме – он любил костюмы, всегда в очках с толстыми линзами, без которых он ничего не видел.

Он был специалистом по русской литературе и знал о русском всё, очень любил историю и преподавал китайский. Когда он пришел устраиваться в местную школу, там не знали, что и делать со свалившимся на их головы счастьем: они искали учителя литературы и русского, а к ним явился китайский доктор филологических наук из самого Шанхайского университета. Но на работу его взяли, причем на полторы ставки, вместе с литературой поручив ему китайский. Отец даже предлагал матери сесть дома и не работать, но, как только Павел подрос, она определила его в детсад и устроилась в магазин кассиром. Среди прочего персонала она сильно выделялась: рослая, красивая, всегда с безупречным макияжем, хорошо одетая – с модельно-инстаграмных времен у нее осталось много дорогих вещей. В том магазине у нее что-то не заладилось, она потом работала на почте и на каком-то складе, нигде подолгу не задерживаясь.

Дома отец собрал библиотеку: сам сколотил стеллаж, установил его вдоль стены в столовой и постепенно заполнил книгами, сперва русскими, а позже китайскими, когда их начали ввозить в больших количествах после обвала рубля и «великого сближения России и Китая». Читал он много, и Павла тоже приучил. Говорил с Павлом он только по-китайски. А как он умел слушать! Вникал в каждое слово, будто ему рассказывали что-то безумно интересное и важное, и все в деревне говорили маме: ваш Шэнька-то, какой воспитанный мужчина, даром что китаец.

Иногда заходили его ученики, стучали тихонечко в калитку. Отец откладывал дела, садился на лавку, ту самую, под дубом, и они подолгу что-то обсуждали, водили пальцами в учебниках китайского. В знак благодарности ему дарили книги. «Лучше бы деньгами, ты им целый урок провел», – ворчала мама, но обижаться на отца подолгу не могла. Он как-то унимал ее тревогу, прогонял темный холод, который порой сковывал ее лицо.

«Я заработаю еще, – так он говорил. – У нас будет столько денег, сколько нужно для хорошей жизни».

Павел так не умел. С ним мать была слегка в расфокусе. Она улыбалась, но будто бы не тому, что рассказывал ей Павел, а каким-то своим мыслям. Рассеянно говорила «да-да-молодец», глядя в телефон или телевизор, и отправляла Павла прочь. Порой, когда он слишком ей мешал, ее взгляд переставал блуждать, скользить по касательной мимо и наконец фокусировался, но от этого становилось очень неуютно, зябко. Павел съеживался и проваливался в черное ничто.

Однако отцовские уроки не прошли впустую: в четыре Павел уже читал про себя по-русски, в семь – по-китайски, если не очень сложный текст. Говорил на обоих языках ровно, без акцента, учился в школе тоже ровно и без интереса. Он не понимал, зачем просиживать на занятиях, которые не были ему нужны, и с жалостью следил, как сосед по парте с трудом выводит буквы, царапая строку.

Единственной терра инкогнита была информатика, которую ввели со второго класса. Все вокруг умели обращаться с планшетами, а Павел знал только, как их включать и открывать учебники и тесты. Ноутбуков и прочих гаджетов отец домой не покупал, только планшет для матери. Тот же планшет выдавали Павлу в школу, причем такой старенький, что на нем подвисали даже учебные материалы. Иногда он совсем замирал, и отец нехотя брал его в руки, куда-то лез и реанимировал, поразительно ловко набирая команды. Интернет он тоже дозировал по капле, а Павла тянуло к ярким, как небо, экранам, к ветвящимся меню сайтов и играм. Последние, правда, были скорее интересны своим устройством, кодом, взломав который, можно читить.

Пару приемчиков Павлу показал его сосед, мальчик постарше и побогаче. У него дома был свой ноутбук, телефон и самый модный планшет, навороченный и ультратонкий, – сплошь экран. Еще соседский мальчик учился на московских курсах программирования: каждый день занимался онлайн, читал много статей по теме и очень много знал. Когда появилось новое шпионское приложение, друг показал Павлу, как ломать аккаунты в мессенджере. Учеником Павел был способным, и лучшей игрой на две недели стала переадресация личных сообщений с чужих аккаунтов. Особенно смешно получилось, когда они ломанули аккаунт одноклассника Павла и нашли пошлое, не очень понятное сообщение его отца к любовнице – тот переписывался с телефона сына, после чего всё чистил. Думал, что чистил. В итоге то сообщение отправилось жене, всем начальникам, коллегам и теще.

Всё это было дико интересно, гораздо интереснее книг и всего, что преподавали в школе.

Потом они взломали мессенджер какой-то инста-телки из Рязани – друг давно за ней следил, – накачали фоток, которые она высылала ретушеру. После этого друг от нее отписался. Без фильтров и макияжа телка оказалась совсем обычной, уставшей, с заломами у рта и рябью целлюлита.

Прознав про эти игры, отец впервые в жизни Павла отлупил и запретил ходить к соседям. Спустя полгода друг переехал, и Павел остался с ломкой, невыполненным желанием, похожим на неистребимый зуд.

А когда ему исполнилось одиннадцать, отец сел на электричку до Москвы и не вернулся.

Он часто там бывал: в стране расцвело увлечение Китаем, китайский язык стал требоваться везде и всюду, хотя бы разговорный, и частные уроки с носителем разлетались как горячие пирожки. Отец, ярый противник гаджетов, вел занятия только лично и гастролировал по области, как цирк. Он должен был приехать в восемь, и Павел очень ждал его, хотел обсудить прочитанную книгу. Но часы утекали, за окном стемнело, а отец так и не шел.

Мать не спала всю ночь. Наутро, прикуривая одну сигарету от другой, она обзвонила всех учеников, больницы и травмпункты, все тюрьмы Подмосковья и Москвы, все отделения, куда он мог загреметь. Без толку, отец исчез.

«Наверно, в Китай вернулси. Чё здесь делать-то, в дерёвне? И с Дашкой жить та еще радость, орет как резаная, господипрости», – однажды сказала бабка из дома напротив. Она болтала с кем-то по телефону, стоя к Павлу спиной, не видела, что он идет мимо калитки. Так-то, наверное, промолчала бы. Но Павел всё расслышал хорошо, и с тех пор из головы не шла картина: папа собирает сумку, едет на вокзал в Москве, садится в поезд, похожий на железного червя, и червь везет его в Китай. Отец заказывает у проводницы чай в стакане с железным подстаканником, как делали герои старых фильмов, и глядит в окно.

Павел понимал отца, Китай был гораздо красивее и интереснее их деревни, вот только почему он уехал один? Может, Павел его чем-то расстроил? Не оправдал каких-то ожиданий?

Это позже он сообразил, что отец просто погиб. Пропал без вести и зарастал травой где-то в овраге недалеко от железнодорожных путей. Сядь он на поезд или самолет, его давно бы разыскали.

Мать погрустнела, впала в анабиоз. Помогать ей никто не помогал: баба Катя померла давно, когда Павлу было два, о прочих родственниках мать отказывалась говорить, сообщала лишь то, что они все твари. Оценки и успехи Павла ее не радовали, она вообще перестала его видеть, смотрела сквозь его лицо. Бросила работу, на этот раз в теплицах, но денег не убыло: к ней ездили разные мужчины, забирали днем, возвращали поздно ночью, иногда на следующее утро.

Через год исчезла и она, бесследно, как отец. Другой родни у Павла не осталось, и он угодил в детдом.

Режим дня – первое, что он усвоил. Подъем, уборка, завтрак, душный и валкий автобус, школа, потом обед, опять уроки, опять автобус, домашка, занятия по социально-бытовой ориентировке, час на телик или планшет в компьютерном классе, ужин, помывка и отбой. Иногда приезжали волонтеры и детей сгоняли в актовый зал, заставляя хлопать и смотреть. Себе же лучше было хлопать: директриса считала, что чем радостней и громче встречает всех детдом, тем чаще в него ездят и привозят помощь. Потому она ревностно следила за группами, и тех, кто баловался, потом ждала расправа. Дня два без планшета и телефона, например, или внеочередное дежурство.

У телика работало три канала, и в основном шла скукота, сплошная политика. В Кремле менялась власть каждые полгода, без конца жужжали то про внешних западных врагов, то про западных партнеров и друзей, про «глубокий кризис», необходимую цензуру в интернете, невыплату пенсий и зарплат. Показывали очереди у закрытых банков: люди с серыми лицами, в серых пальто безропотно стояли вдоль стены, а рядом сидел на картонке бомж и что-то набирал в смартфоне. Потом крупным планом курс валют, алые цифры на черном экране. Потом полупустые полки магазинов, старухи с годовым запасом гречки, девушки у шоссе в ночи, фары машин выхватывали голые длинные ноги, лица со злыми усмешками, точки сигарет.

Все были заняты Москвой, тем, что творилось в стенах Кремля, переговорами премьер-министра в Китае. Но Павлу эти сюжеты казались далеким фоном, каким-то фильмом, не имевшим отношения к его жизни, сделавшей полный разворот. Глядя на экран, он думал о том, что мама наверняка найдется скоро. Может, опять уехала куда-то с теми дядьками в битой машине и забыла о времени. Может, заблудилась, или осталась без денег, или заболела. Но она за ним придет. Нужно просто продержаться – месяц, два, а может, всего неделю. Немного потерпеть.

А ночью снова прятали одежду. Это ничего, было гораздо хуже, когда привязали к кровати. Павлу как назло захотелось в туалет. Кричать ему не дали, затолкав в рот чей-то носок, и всю ночь пришлось лежать на мокрых простынях, пока часов в шесть в группу не заглянула воспиталка.

Так прошла осень, началась и закончилась зима. Солнце стало робко пригревать, вытапливая лужи в ледяной коре. О матери Павел уже почти не думал, и снилась она ему изредка, обычно после того, как он видел в городе похожих женщин или слышал похожие голоса.

В школе, куда возили из детдома, он быстро стал звездой. Программа была слабая, к тому же с подачи отца Павел прочел столько книг из библиотеки, что знал практически всё, о чем рассказывали учителя. Из-за этого его определили в класс к ребятам постарше, но и там оказалась сплошная скукота.

– Во Франции, как и в Англии, в то время главой государства являлся кто, Денисова? Да, король, – зудела училка, расхаживая между рядами. – При нем имелся совет, считавшийся правительством, но монарх сам назначал его членов…

Так зевать хотелось, что сводило челюсть. Училка шпарила прямо по тексту, слово в слово. Вот и смысл рассказывать то, что они и сами в силах прочитать, причем в сети? Ну, многие, по крайней мере. С иллюстрации на Павла с презрением взирала черно-белая Елизавета. Над ней ручкой был нарисован член с волосатыми яйцами, кому-то, видимо, навеяло членами советов и парламентов.

Даже учебники в той школе были бумажными. Отец бы это оценил.

Сзади зашелестело, и под лопатку впился карандаш. Павел изогнулся от боли, со свистом выдохнул.

– Чжан, – прошипели сзади. – Эй, Чжан, ты китайский сделал?

Сделал, чего там было делать. Но Павел вновь склонился над тетрадью, прикинулся, будто что-то в ней чирикал. Еще не хватало помогать идиотам, пускай сами мозгами шевелят.

– Слышь, – вновь донеслось шипение, – китаеза.

Это тоже было привычно и на оскорбление не походило. Павел тайком от училки показал задней парте фак и вовремя убрал, пока за палец не схватили и не вывернули нафиг. Да, китаеза, потомок древней цивилизации, которая сейчас правит миром. Не нужно завидовать.

Одноклассники и одногруппники чуяли Павлово превосходство, но реагировали на него по-своему: толкались и обзывались, отбирали ранец, перекидывали его друг дружке, и тот терял карандаши и учебники, пролетая у Павла над головой. Прятали вещи, забирали еду, не приглашали в чаты, но писали в них про него – Павел догадывался по вибрации мобильных, смешкам и взглядам на него через плечо. И тычки в спину, под самую лопатку, отчего Павел всё время крутился за партой. Он не читал задания, а напряженно ждал, когда карандаш вопьется в очередной раз. А когда его совсем доставали, поворачивался, бросался на обидчика и стоял в коридоре до самой перемены. Слушал звонкий ладный хор: «Китаёза! Китаёза!».

Большинство училок он тоже раздражал. Русичке не нравился его безупречный русский и знание биографий всех авторов школьной программы. Учительницу китайского он бесил своими замечаниями – впрочем, не он был виноват, что она делала ошибки в тонах. На основах православной культуры он высыпался, математику выполнил на год вперед. Поэтому ему частенько старались занизить оценку, и изредка это даже получалось.

А вот Марьниколавна из компьютерного класса относилась к Павлу хорошо и разрешала брать планшет с собой до конца занятий. «Ты взрослый и ответственный мальчик, Паша, я тебе доверяю», – так она говорила, и Павел очень это ценил.

Еще к нему всегда приходили за домашкой.

– Привет, Чжан.

Павел обернулся, недовольный, что его сбили с мысли. Он устроился на подоконнике в конце коридора, хотел порешать задания ОГЭ по информатике, даже не за хорошую оценку, а интереса ради: ему нравилось разбирать и взламывать сложные задачи. Получить верный ответ было приятно, совсем как щелкнуть семечку или орех и слопать сердцевину.

Но теперь рядом облокотилась Зайцева из восьмого «В», смотрела на Павла ласково из-под паучьих лапок накрашенных ресниц. Светло-розовая кофточка расстегнута, в вырезе теснились усыпанные конопушками белоснежные груди, слишком крупные для ее лет. Груди показались еще больше, когда Зайцева подперла их сложенными руками. Пахнуло табаком и сладкими тяжелыми духами, как будто бабка надушилась.

– Скинь мне ответы по китайскому на мыло, – сказала Зайцева. – А я тебя поцелую.

Брезгливость подступила к горлу горьком комом, и одновременно дыхание перехватило, стало горячо внизу живота от одной мысли о том, что Зайцева коснется его вот этими припухшими губами, которые перецеловала половина школы.

– Зайцева, ты знаешь, что ты шлюха? – тихо и очень серьезно поинтересовался Павел.

Но Зайцева не обиделась и даже не удивилась:

– Придурок мелкий.

Она лениво отлепилась от подоконника и двинулась дальше по коридору, качая бедрами. Старшие пацаны проводили ее взглядами, перебросились шуточками. Павел уже видел, как спустя лет десять они спиваются, жарят шашлыки во дворе между гирляндами развешанных простыней, а Зайцева мерзнет у шоссе в тонких колготках. Зябко переступает заплывшими ножками, прячет под челкой синяк.

Всем им одна дорога – вниз, на панель или бухать. А у Павла была другая цель. Его манил Пекин, как перелетных птиц призывает юг. Земля обетованная, Эльдорадо двадцать первого века, Китай был полон ярких обещаний, подарков, заготовленных лишь для него, Павла. И эти обещания виделись повсюду: в вое дальнего поезда, что прилетал эхом из-за лесополосы, в свете заходящего солнца, который пробивался сквозь листву и ельник, в новостях, где всё чаще рассказывали о союзных проектах России и Китая и давней дружбе двух народов.

Он будет там, он попадет в Китай. Там его место, там его ждет успех, туда он вырвется, как вырвался тот же Гарри Поттер из чулана, это лишь начало большой истории успеха и борьбы. При этом ему чудился отец, молодой, в строгом костюме, в котором он ездил в Москву, он будто кивал и говорил: «Молодец, ты не подводил меня ни разу, и сейчас не подведешь».

После обеда все классы вышли погулять, и ученики бродили стайками по школьному двору, как по вольеру, наматывая круг за кругом и стараясь держаться солнечной стороны, где снег уже подтаял.

– Эй, китаеза! – от спортзала донесся крик. – Сюда иди!

Павел, стоявший без дела у грубо сколоченных столов со сваленными на них рюкзаками и мешками сменки, нехотя пошел. Зайцева смотрела, и, хоть Павлу было на нее плевать, совсем плевать, он не желал показаться трусом.

Кричали парни из девятого «В». Один, самый высокий и крепкий, всегда ходил с портативной колонкой в рюкзаке и принуждал всех слушать электронную долбежку, врубая ее на полную сразу на выходе из школы. Второй, главный, постоянно курил у мусорки и бросал в нее бычки, один раз та даже загорелась. Он щурился, будто солнце било ему в глаз, пил энергетики и задирал детдомовских. Третий был у него подпевалой, тоже с сигаретой, а четвертым оказался Мишаня, отпетый двоечник и одноклассник Павла. Учиться он не желал, но не терял надежды получить четверку и считал, что все ему должны. Очень настырный парень. Павел и не знал, что он дружит с девятиклассниками.

– Тебе сколько лет? – спросил главный, закуривая.

Павел обернулся, ожидая, что сейчас кто-то заметит – учительница, охранник – и влетит девятикласснику по первое число. Но нет, никто не обращал внимания, учителя стояли на том конце двора и следили за младшими.

– Двенадцать, – ответил Павел.

– Фигасе. Умный, значит, если с Мишаней в классе.

Мишаня важно кивнул, словно то была его заслуга. Хотя Павел на его месте стоял бы и не отсвечивал: четырнадцать лет, а учился в седьмом, второгодник.

– Ботаник у нас, – сказал Мишаня. – Всем списывать дает.

– Ничего я не… – начал Павел, но главный перебил:

– Пойдем.

– Куда? – спросил Павел, перехватив удобнее планшет, чтобы не выглянул случайно из-под куртки. Не успел отдать его Марьниколавне и теперь отчаянно жалел.

– Пойдем, пойдем, перетереть надо. – Поманив рукой, главный двинулся за школу.

Павел пошел, куда велели, сперва по инерции, потом вдруг никого не оказалось рядом, кроме четверых ребят выше его на голову. Они остановились у закрытых дверей, через которые столовка по утрам принимала контейнеры с едой.

– В общем, дело есть, – сказал главный. – Мишане надо бы домашку по китайскому, он не успевает. А нам ответы по китайскому ОГЭ, и еще что-нибудь сделай, математику, что ли. Мне передали, ты сечешь.

– Можете учить китайский сейчас, на перерыве. Это будет отличная практика. Вам всё равно пригодится, учитывая запросы на рынке труда, – предложил Павел, не видя проблемы.

Но девятиклассников его предложение почему-то насмешило. Качок с колонкой фыркнул, выпустив облачко табачного дыма, главный рассмеялся.

– А ты юморной. Не, на перерыве не пойдет, у нас свои дела, то-сё.

«То-сё» – это покурить и музон послушать, в телефоне залипать? «Хуже обычного лентяя лишь тот лентяй, который хочет выехать на чужом горбу», – так говорил отец. Своим ученикам он не разрешал не только списывать, но и снижал оценки тем, кто списывать давал.

Будь Павел постарше и поумнее, он запросил бы цену за работу. Это потом уже он понял, что старшим, на чьей стороне сила, лучше не отказывать, а договариваться и делать из лимонов лимонад. Но тогда он, потомок древней цивилизации, ответил просто:

– Не буду, сами делайте.

– Чё? Ты чё сказал? – Главный подошел, чуть сутулясь, как будто не расслышал, и вдруг вдарил Павлу ниже ребер. Боль ослепила, к горлу прыгнул горький ком. Планшет выпал, заскользил куда-то по обледенелому асфальту.

– Нам твой китайский нахрен не сдался, косоглазый. Вы тут понаехали, бля, а нам сиди сдавай экзамены, учи язык? Нет, бля. Делай домашку и ОГЭ. Передавать перед уроками, понял?

Павел молчал, не веря, что это происходит с ним. Он сам был где-то очень далеко от боли и бугристой корки льда, смотрел на всё со стороны и ждал развития событий.

Еще один удар, в голову, до звезд перед глазами. Что-то хрустнуло – нос? Экран планшета? За планшет будет особенно обидно.

– Ты понял?

Павел кивнул. Слёзы застили глаза, и вместо пацанов он видел лишь темные силуэты на фоне яркого хрустально-голубого неба. Пацаны, сплюнув, удалились. Павел вытер слёзы с глаз, кровь с губ и все-таки целого носа, ткнул пальцем в потухший разбитый планшет – вдруг оживет? Но тот молчал, через экран кривилась трещина.

А Шваль проснулась, потянулась, спросила тихо: «Ты точно хочешь так?».

С тех пор он стал делать за других домашку по китайскому, за всех подряд: девятиклассников, их друзей и девушек. Хорошо, самого страшного не случилось: Марьниколавна не запретила ему заниматься после уроков. Когда он к ней поднялся, весь в слезах, с кровавыми пузырями под носом, она про планшет и не вспоминала даже, только заохала и повела Павла в медкабинет. И после разрешала пользоваться планшетами, но теперь только в классе, под присмотром, когда она сама оставалась сверхурочно.

Летом Павел отдохнул, справил тринадцатилетие в компании единственного друга – забитого Марата, любителя комиксов и онлайн-порнушки. Марат подарил Павлу бонусный меч в сетевой игре, очень долго собирал на него очки. Павел сделал вид, что рад, хотя к тому времени он научился сам добывать любые бонусы.

В середине июля, когда на неделю установилась душная вязкая жара и вода прогрелась, воспиталки повели всех на реку купаться. Народ поскидывал одежду на песок и ринулся в Оку, даже Борисовна оголила телеса и забралась по пояс, ступая аккуратно и мелко вздрагивая рыхлым телом. Павел единственный остался на берегу. Он отворачивался каждый раз, когда кто-либо с визгом уходил под воду. Боялся снова посмотреть: вернулся ли нырнувший или навсегда исчез? Радостные вопли вместе с бульканьем и всплесками казались криками тонущих, и что-то темное сгущалось над рекой, над головами-поплавками.

Вскоре дергаться надоело, и Павел поднялся, двинулся вдоль берега, загребая кедами песок. В высокой траве стрекотали кузнечики, вспорхнула напуганная Павлом птица. Он проследил за ней взглядом, чувствуя теменем, спиной, как темное ползет за ним, гудит электричеством на проводах.

В воде плеснуло, затем чуть громче, почудился далекий слабый крик. Кузнечики затихли. Павел остановился, пригляделся к широкой простыне реки, рябой от бликов. Никого и ничего от берега до берега, лишь камыши.

– …ите!

Он подошел ближе, остановился на краю песчаного обрыва. На миг почудилось: метрах в двадцати от Павла всплыла светло-рыжая макушка. Лена из третьей? Но она вроде хорошо плавала. Или то была игра света?

Макушка показалась снова, чуть ниже по течению. Взметнулась тонкая бледная рука, ухватила воздух пальцами и тут же скрылась.

Павел оцепенел.

Надо было прыгнуть, но он не мог помочь, не мог себя заставить коснуться бурой, как заварка, воды. Он даже не сумел позвать на помощь, рот и горло будто залили смолой, ноги отяжелели, вросли в песок. Только и мог, что вглядываться за поворот, выискивая руку и макушку – что угодно, но не было ничего. Река вновь стала тихой, гладкой, кузнечики застрекотали.

Павел думал, что будет паника, когда он вернется. Полиция, воспиталки, кто-то будет плакать, кто-то – бегать, зовя Лену. Но всё было тихо. По команде Борисовны ребята вылезли из воды, девчонки переодевались за кустами, визжали, когда к ним ломились парни, а уже одетая Лена сушила волосы полотенцем, прыгала на одной ноге, вытрясая воду из уха.

Ему, должно быть, показалось, подумал Павел. Бывали глюки.

Но светлая макушка никак не забывалась.

Начался сентябрь, и в жизнь Павла, как наказание за трусость, вошел Краснов. Павел стал прогуливать школу, за что его лупили лишенные домашки старшие. Но было уже небольно и даже всё равно. Чувства притупились. Держал только Пекин, наверное. Павел чуял запахи лапши, жареного мяса, слышал людской гул на перекрестках, речь, которую он понимал. Он обставлял квартиру – обязательно на верхушке небоскреба, с окнами до пола, в которые будет врываться беспощадное рыжее солнце. Он повторял: там его место, не здесь. Всё, что здесь, нереально. Он вырвется отсюда им назло.

Но одно дело решить, а совсем другое – вытерпеть и дождаться.

Всё закончилось после первого снега. В тот день – день рождения Швали – Павел сидел на перекладинах на школьном дворе и смотрел на проносящиеся мимо облака. Хотелось оставить тело, зацепиться за одно из них и пролететь следом за утками над остывшими, подернутыми инеем полями, витками Оки и оставленными на зиму дачными домами. Вот он парит, расставив руки, как будто они крылья, и воздух наполняет легкие, такой холодный, что режет изнутри.

Каково это – лететь и не помнить ни о чем? Ни о Борисовне, неотвратимо возникавшей в дверях и манящей его толстым пальцем, когда так хотелось закричать, рассказать всем, попросить о помощи, но никто же не поможет, одногруппники только добьют. Ни о Краснове, рядом с которым Павел чувствовал себя живым бессловесным товаром. Раньше он считал, что всё в мире было для него, потом думал, что невзгоды временны и он всё преодолеет. Но становилось только хуже, как будто мир пытался его сожрать. Каждый раз – новая подсечка, и Павел устал подниматься на ноги. Хорошо бы просто сдохнуть, попутно утащив всех с собой: Краснова, Борисовну, училок, старшеклассников и их телок, физрука, который называл его Мао Цзэдуном…

Хлопнула дверь. Из школы вышел Мишаня и, завидев Павла, направился к нему. Павел чуть не застонал. Он совсем забыл про их домашнюю работу, ничего не сделал. После вчерашней поездки с Красновым тело болело и очень хотелось удавиться, какой уж тут китайский.

– Китаеза, где домашка? – Мишаня крикнул еще издали и усмехнулся.

В тот день его лицо было особенно отвратным, этот нос картошкой, эти белесые, выгоревшие за лето брови. И голос хриплый, уже низкий, не ломкий, как у Павла. Мишаня стал совсем как старшие и даже перенял манеру звать Павла «китаезой».

Павел решил не врать. Страшно уже не было.

– Я не сделал, – просто ответил он.

– Чё-чё? Я не расслышал.

Павел глубоко вздохнул. Спрыгнул с перекладин – падать с них куда больнее, чем просто с ног.

– Я не сделал тебе домашку.

Прилетела оплеуха, мир качнулся, смешался с резкой болью. Павел отшатнулся, внутри него как будто треснуло стекло.

– Ты попутал, да? Тебе сказали: приноси всё вовремя.

– Я вчера не мог, – ответил он, чувствуя, как тяжелеет голова.

Что-то поднялось из глубины, и руки Павла ему уже не принадлежали, ноги не были его ногами, превратились в две туго сжатые пружины. Захотелось сделать Мишане больно, очень больно, вырвать из него кусок, чтобы Мишаня тонко завизжал. Или схватить за волосы на затылке и ударить носом о стол.

А может, о чугунное ограждение дорожки, выступающий острый лепесток?

Услышать хруст лицевых костей.

Хрупнет, как разломанный кубик рафинада.

– А чем ты занимался, чучело? Договорились же: каждый день. Мне старших позвать?

Никого позвать он не успел. Павел со всей дури саданул его головой, лбом по носу. Чуть сам себя в нокаут не отправил, но Мишане было всяко хуже, кровь полила на подбородок и куртку. Драться Павел не умел и молотил, куда попало, без разбора, но оказалось, Мишаня тоже не был Брюсом Ли, и они сцепились в потный, шумно дышащий клубок.

Дальше был провал, сплошная муть. Он помнил хохот – его ли? Он вроде бил Мишаниной головой асфальт, держа ее двумя руками. Что-то хватанул зубами, брызнула кровь. Тело Мишани обмякло, и Павел ударил снова. Его схватили сзади, оттащили, Павел вырывался и брыкался, что-то орал, а Мишаня с окровавленным лицом сидел и плакал, зажимая нос.

«Иди сюда! – кричал Павел, как ему потом сказали. – Иди, возьми свою домашку, тварь!»

Во рту был небольшой кусок чего-то соленого и скользкого. Павел проглотил его.

На крик сбежались все, от завуча до завхоза. Приехали полиция и скорая, по скорой увезли Мишаню, полиции достался Павел. Уже в отделении навалилась слабость. Очень хотелось прикорнуть хотя бы на неудобном стуле, куда его усадили, но вечно дергали кислые дядьки в форме, задавали кучу вопросов. Павел даже сказал им про Краснова, но ему велели «закрыть пасть, пока зубы на месте». Потом его оставили в покое, несколько часов Павел провел в комнатушке без окон. Ненадолго задремал, сев на пол, на рюкзак, спиной к стене.

Вечером его выпустили. Павел ожидал увидеть директрису или на крайняк Борисовну, кого-нибудь из детдома. Но у выхода из отделения стоял Краснов. Без лишних слов он усадил Павла в машину и вернул в группу лишь следующим утром. Дня три Павел не мог сидеть, и срать нормально тоже. В психушку его так и не отправили, хоть и грозились часто. Наверное, Краснов подмазал.

После той драки Павла прозвали бешеным, а учителя морщили нос и тянули «шва-аль», совсем как Борисовна. Даже Марьниколавна теперь обходила его стороной. Мишаня в школе больше не появлялся, вроде как его перевели на домашнее обучение. Настало темное время, которого Павел почти не помнил. Он плюнул на Пекин, стал давиться дешевым китайским куревом с привкусом скошенной травы. Тряс мелкоту на мелочь, прочих не подпускал к себе, и дрался не на жизнь, а на смерть. Ни с кем не дружил. Перестал что-либо испытывать, когда приезжал Краснов, ни страха, ни стыда – ничего, лишь чистая ненависть, остывший и замерзший концентрат.

Спустя какое-то время он понял, что надо как-то выбираться, не себя топить, а тех, кто это заслужил. Прошел через скандал и суд, обжился в новом детском доме, наверстал упущенное в школе, писал простенькие игры для арок, увлекся мотивационными лекциями и IT-подкастами, на год раньше выпустился – не без помощи директрисы, та была лишь рада от него избавиться. Он сдал все экзамены на высший балл, прошел в «вышку», бросил курить, надел костюм. Отказал мужичкам, подкараулившим его у института и предложившим перебраться в академию ФСБ: он собирался эмигрировать, а не пожизненно сидеть в России. Он не бухал, не матерился, брился через день, мазал руки антибактериальным гелем, тренировался в зале и пил много простой воды без газа, комнатной температуры, не меньше полутора литров в сутки.

Но Шваль, сожравшая кончик Мишаниного носа, осталась в нем – и после возвращения Краснова оживилась. «Что будем делать, Паша?» – спрашивала каждый день.

Что делать-то?

10

– Привет, Лилёк! – зычно окликнул Игорь с порога. Лишь потом заметил, что кафе забито полностью, на крик пооборачивались люди. Неодобрительно смотрела колхозница с советского плаката, прижав палец к губам, под ней крупными буквами алело: НЕ БОЛТАЙ.

– Простите… – пробормотал Игорь и двинулся к барной стойке, за которой его ждала, улыбаясь, посвежевшая загорелая Лиля. Склонившись к ее уху, он прошептал: – Слушай, я не знал, что в субботу утром такой аншлаг.

– Так у нас через полчаса встреча с Терняевым, – бодро ответила Лиля.

– Терняев – это кто?

Лиля вскинула розовые брови. Теперь неодобрительно смотрела она, совсем как женщина на плакате.

– Он писатель. Игорь, о нем весь год блоги трубят. Ты не читал «Последнего волка»?

– Я блоги не читаю, – отмахнулся Игорь, подумав, что и художку он читал в последний раз в прошлом году, если не раньше. Он помнил только, что привез этого «Волка» пять штук и на обложке было что-то синее, абстрактное.

Маленькая и стройная, Лиля походила на пичужку с острым носиком, всегда носила очки – не арки, а просто фальшивку с прозрачными стеклами и стразами на дужках. Она облизнула пирсинг на губе, наклонилась, доставая зёрна с нижней полки, и платье облепило круглый зад. Игорю вспомнился этот зад с того же ракурса, но без одежды, крупная родинка на правой лопатке, похожая на мятую ягоду брусники, и блестящие от пота плечи. Теперь на этих плечах в вырезе платья Игорь заметил белую полосу от лямки купальника.

– Как отдохнула? – Снова вышло слишком громко, и Лиля приложила палец к губам.

– Хорошо, – ответила еле слышно. – Каталась на слоне, на каяке плавала.

«Одна?» – Игорю хотелось уточнить, но он прикусил язык. Не его это дело, с кем Лиля отдыхала. Еще решит, что он клеится.

Мало-помалу она разговорилась. Рассказала о Таиланде и каяках, о том, как быстро прошла таможню с новой идентификационной картой САГ, в обход шеренги туристов из других стран, как боялась стай рыжих обезьян у шоссе и наблюдала рыбок на мелководье, крабиков, что прятались в песке, быстро закупоривая норки. Как Игорь понял, она впервые побывала за границей и очень впечатлилась.

Он бывал в Азии, но остался равнодушен. Жара и высокая влажность делали его вялым и инертным, и даже прекрасное прозрачное море не помогало взбодриться. Только после захода солнца Игорь ненадолго приходил в себя и начинал соображать – ровно до бара, в котором они с другом ежевечерне оседали. В баре он опять проваливался в жаркое беспамятство, на этот раз другого толка, и приходил в себя лишь утром, дай бог в своей постели. В итоге Игорь отдыхал после того отпуска еще неделю, уже в Москве.

Их разговор прервала новая бариста. Широко улыбаясь, она вышла с кухни и по-мужски крепко пожала Игорю руку. Бывшая пловчиха с короткой стрижкой, она быстро выучила свои обязанности и по-спортивному ловко с ними управлялась. Симпатичная, общительная, то, что надо для кофейни. Лиля следила за их рукопожатием внимательно, что-то выискивая у Игоря в лице.

– А ты новую девочку нанял, – отметила с легкой тревогой, когда пловчиха ушла к клиентам. Кофе-машина под Лилиными мягкими руками послушно плевалась в чашку, урча и вздрагивая. – Оксана ушла?

Как будто она не знала, что ее подругу выгнали. Наверняка та Оксана еще в Таиланд писала Лиле и жаловалась на нелегкую судьбу.

– Ее ушли. Она хоть раз вовремя приходила?

Лиля отвела взгляд, дежурно соврала, мол, всегда вовремя, ну, опаздывала пару раз, но это потому что у нее ребенок маленький, ты не думай. Потом добавила, что все-таки решила увольняться.

Игорь упросил ее задержаться месяца на три, до осени. Лиля быстро согласилась и ждала еще чего-то; возможно, что Игорь вдруг одумается, призна́ется ей в любви, скажет, что наконец всё понял, прости меня, останься здесь навечно.

Но признаваться Игорь ни в чем не собирался. Так даже лучше было, что Лиля увольнялась: после той пьяной ночи между ними выросла незримая стена из невысказанных слов и Лилиных желаний и обид. А Игорь был бы и рад вернуть всё в дружеское и деловое русло, но поздно.

– Василий Васильевич свой магазин закрыл, ты видел?

Вот так! А Игорь даже не заметил. Он подался вперед, лег грудью на барную стойку и поймал за локоть ускользающую Лилю.

– Стой-стой. Это когда?

– Вчера зашел с утра и сказал, что переезжает. Обещал навещать нас иногда. Но не очень часто, наверное, он же теперь ближе к Голутвину будет, где-то там.

– У него же неплохо шло всё. Почему решил переехать, не сказал?

– Только то, что владелец расторг с ним договор. Продал кому-то здание. И еще. Вчера заходили странные мужчины. Такие… – Лиля описала руками двухметровый шкаф. – Трое в черных куртках, всё осмотрели и ушли. Я их окликнула, думала, может, помочь чем-то надо, но они вообще не ответили.

– Просто огляделись и ушли? – уточнил Игорь, и Лиля кивнула.

– А потом я их снаружи видела несколько раз, они стояли и курили. Может, турагентство искали?

В здании напротив располагалось турагентство, и какие только персонажи туда не приходили. Называлось оно «Ласковые берега», но выглядело совсем неласково, сокрытое за узкой лесенкой, курилкой и коридором со скрипучим полом, выложенным елочкой. Две комнатушки, заставленные столами, с битым кулером в углу. «Ласковые берега» отправляли жителей Коломны к берегам Египта, Турции, Таиланда, Хорватии и Крыма, всё включено, недорого и три звезды.

– Возможно, – задумчиво протянул Игорь и, выйдя из «Читальни», быстро зашагал в сторону васильвасильичевских «Хозтоваров».

На улице вовсю шпарило солнце, катилось яичным желтком по весенне-голубому небосводу. Сугробы на обочинах давно растаяли, только в тени под деревьями еще оставались островки грязного пористого снега. По дороге перед автовокзалом журчали быстрые ручьи, наполняли выбоины в асфальте, похожие на траншеи от танковых колес. Пыхтели старые автобусы, бесшумно катились электрические двухэтажные беспилотники до Москвы. У сувенирных лавок под стенами кремля бродила черная стайка туристов.

«Хозтовары» и правда были закрыты. Располагались они в длинном торговом ряду, поделенном на ячейки-магазины. За зиму перед ними слеживался многослойный ледовый пирог, который не брала ни одна уборочная машина. Его бугры просто посыпали толченым камнем, остро хрустевшим под кроссовками, а пешеходы обходили это место по проезжей части, там, где было ровно и не грозило сломанной ногой. Сейчас же пирог растаял, обнажив тротуар с щербатой плиткой, и на нем уже обосновалась торговка – ветхая местная бабка с лицом, похожим на русло высохшей реки, – сплошь морщины. В дутой куртке цвета детской жвачки, она сидела на раскладной табуретке. На одной картонке у ее ног лежали семена и удобрения, на другой – вязаные носки огромных и очень маленьких размеров, бабка распродавала коллекцию осень-зима.

– Вероника Ашотовна, утро доброе! – Игорь разлился соловьем, и бабка заулыбалась. – Как торговля идет у вас?

– Да потихоньку, Игорюш. Всё потихоньку.

– Как внучка ваша? В школу ходит?

– Да что ты… – отмахнулась Вероника Ашотовна, и Игорь сразу понял: тема злободневная. – Дочка в том году решила ее не отправлять в первый класс, говорит, пущай в саду посидит еще, успеет выучиться, в армию-то ей не надо. А я говорю: Света, как же так, восемь лет уже девке, вовсю пиликает в планшете своем. Ей давно учиться пора, но что там… – Ашотовна снова махнула рукой.

– Слышал, Васильвасилич съехал.

– И не только он, – доверительно сообщила Вероника Ашотовна. – Тут всех повыселяли. Надя из обувного сказала, через месяц снесут палатки эти.

Вот, значит, как.

– А что строить будут?

– Какой-то торговый центр. Большой. Глянь, булыжники навалили, черти.

И правда, в конце рядов, у сквера, за флагами, гирляндой к майским праздникам и полосатой сеткой заграждений, лежали бетонные блоки. На щите было написано: «СК Аврора».

– Это ж кому позволили вот так у кремля строить? Никогда не разрешали в старом городе, а тут нате.

– Знать не знаю, Игорек. – Конечно же, она всё знала, просто кокетничала и хитро щурила глаза. – То ли из администрации, то ли бандит местный, разве разберешь их?

Вероника Ашотовна проследила за взглядом Игоря вдоль торгового ряда, за которым кремовым пятном на фоне весенней слякоти выделялась «Читальня».

– Ты тоже съедешь?

У Игоря был тот же вопрос. Но из сомнений и тревог быстро выкристаллизовался ответ, который хорошо лег на душу.

– Нет, никуда не съеду. Переезжайте ко мне носками торговать.

Под ликование бабки Игорь двинулся к бэхе. Похоже, предстояло съездить в администрацию и кадастровую службу, разобраться в том, что же происходит. Вода просочилась-таки в кроссовки, ногам стало холодно. Руки тоже замерзли, и, нацепив очки, Игорь спрятал ладони в карманах. Поверх голубого неба легло пульсирующее изображение трубки: восемь пропущенных от Маршенкулова. Игорь сразу перезвонил:

– Да, Виктор Михайлович, искали?

– Игорь, тебя где носит?

– Сегодня суббота. Спал я, – машинально соврал Игорь. И к чему столько шума?

– А чё дышишь, как конь? Ладно, неважно. Китайцы хотят увидеть, что у нас есть. В понедельник припрется делегация, нужна презентация по чипам.

Игорь прикрыл глаза, чувствуя, что со свистом летит куда-то в пропасть, в жадную тьму. И на дне той пропасти лежит дерьмо.

– А что конкретно хотят увидеть?

– Всё, что есть. Запряги Диану из маркетинга, пускай оформит визуалку, предоставь ей текст. В десять утра в понедельник начало.

Маршенкулов отключился. Рядом кто-то оглушающе загудел, и, вздрогнув, Игорь уступил дорогу автобусу. Переваливаясь и расплескивая из траншеи грязь, тот поехал к остановке, где уже стояла очередь. Передняя дверь открылась, и люди, волнуясь и пихаясь, полезли внутрь.

А Игорь решил оставить запрос в администрацию на будни, прыгнул в машину и заторопился домой, готовить материалы.

11

Павел понял, что разучился водить, лишь попробовав следить за тонированным внедорожником Краснова. Тот мог свернуть налево, проскочив между двумя авто на встречке, а Павел терялся, не успевал перестроиться и проезжал поворот. Или пытался тоже проскочить, но подрезал кого-нибудь, и ему гудели и взбешенно орали вслед. Один раз он даже попал в небольшую аварию. Пришлось стоять, перегородив две полосы, и ждать гаишников, а пунцовая от гнева тетка всё осматривала разбитую фару «мерседеса», будто не могла поверить собственным глазам.

Но иначе было нельзя. Когда Краснов съезжал с шоссе и крупных дорог, он пропадал с камер наблюдения. Навигационной системы и автопилота в его машине не было. Вдруг у него на заднем сиденье пацан? Краснов мог заехать с ним в лес, мог остановиться прямо в поле, на обочине дороги. Павел это помнил: выцветшее небо с разводами перистых облаков и высокую траву, сухие метелки которой было видно, когда он лежал на спине. Запах кожзама. Шрам, бугрящийся на шее у Краснова.

Раздобыв график посещений «Добродела», Павел караулил Краснова у детских домов, слушая бормотание радио и чувствуя, как в ботинках леденеют ноги. А стоило включить печку посильнее, как окна начинали запотевать и ни черта не было видно. Когда Краснов садился во внедорожник, Павел выжидал несколько минут и следовал за ним поодаль. Гнал по шоссе, толкался в пробках, трясся на ухабах, резко и сильно проваливаясь в выбоины в асфальте, грозя оставить в них колёса. А после дежурил у подъезда, как гребаная Хатико.

Краснов жил в комплексе, сложенном из красного кирпича, на юге Новой Москвы. Машину он ставил на платную парковку на углу и скрывался во втором подъезде – всегда торопился, будто от кого-то убегал. Свет в его квартире к тому времени уже горел; должно быть, его ждала жена, которую Павел невольно представлял похожей на женщину из сна – всегда в ночнушке и босой. Ну а дальше начиналось ожидание, Павел сидел, смотря новости в арках или читая потрепанный «Путь».

Поверх новостного видео вдруг выскочил очередной спам «контрас» – нарезка ролика «Премьера» о санитарной вырубке леса в природном заказнике Иркутской области.

«Губернатору совместно с министром лесного комплекса удалось призвать на помощь китайских специалистов. Древесина из больного леса будет реализована, а выручка пущена на высадку молодняка», – бодро чирикала ведущая. На фоне краны перетаскивали брёвна в грузовики.

А ВЫ ИМ ВЕРИТЕ? – было подписано внизу.

Павел свернул все слои и выключил очки, оставив лишь радио в машине, которое бормотало, бормотало, что-то шептало об экономике, курсе юаня, который поднимался, а может, падал, как на американских горках, когда вагонетка тарахтит, переваливает через гребень и срывается, резко меняет направление…

Павел распахнул глаза, резко и глубоко вздохнул. Опять уснул. Во рту пересохло, стёкла запотели, а часы показывали два ночи. Первым делом Павел проверил внедорожник, но тот, слава богу, всё еще был на парковке. Окна в квартире Краснова погасли, только в одном осталось голубоватое мерцание – похоже, планшет или проектор.

Выждав еще минут двадцать, Павел завел машину. Еще один вечер насмарку. Краснов как будто знал, что за ним следят.

Вздыхающий и заспанный народ набился в конференц-зал с утра пораньше. В первом ряду сидели представители главного офиса, прямо из Пекина, все как на подбор в синих костюмах, в очках, с зачесанными набок, как у генсека Лина, волосами. Среди них господин Ли и господин Фань, похожие, как близнецы. Собранные, слаженные, сразу видно: деловые люди, а не просто абы кто в памперсе и VR-очках. Пример многим в российском филиале.

Еще в курилке Павел пожал им руки, осведомился, как идут дела, угостил «Пандой»[14]. Сам он не курил, но на встречи таскал в кармане пачку. Разговор был очень интересным, и Павлу вроде бы удалось произвести хорошее впечатление.

Но стоило войти в зал, как его тут же оттерли коллеги. Лыков вышагивал под голограммой, рассказывал о том, что́ команда успела сделать со времени запуска проекта. Презентация состояла из общих фраз и толком основные фишки не затрагивала, поэтому Павел иногда нашептывал китайцам пояснения – он сел во втором ряду, прямо за проект-менеджером китайского офиса, готовый если что помочь. Китайцы кивали, пытаясь поспеть и за Лыковым, и за дополнениями Павла, пока Маршенкулов жестом не велел Павлу заткнуться.

Почему о презентации не сообщили заранее? У Павла имелось несколько идей, которые стоило использовать, да и другие члены команды могли ее дополнить. И зачем так рано, еще не готово ничего. Чего показывать? По-любому всё это было инициативой Лыкова, захотел лишний раз покрасоваться перед китайцами, чтобы его точно взяли в главный офис.

Хотя настроение Павлу испортила не внезапная презентация. Он был не в духе с самого утра. Уже которую ночь по возвращении домой, продрогший и голодный, он не мог уснуть. Бессильная злоба точила его, как короед деревья, и он чихал и кашлял, пытаясь ее выплюнуть. Всю машину завалил носовыми платками.

Еще в конференц-зале было душно до тошноты. Даже с забитым носом Павел чуял чей-то одеколон, и табачный дым, и запах изо рта; они прилипали к коже. Павел выдавил в ладонь каплю антибактериального геля, жалея, что нельзя намазаться им целиком. Посмотрел наверх, на вентиляционную решетку.

– Кондей работает вообще? – спросил он у сидящего рядом парня. Тот пожал плечами и вымученно улыбнулся:

– Да вроде нормально, не жарко.

Не жарко, ну конечно.

От сухости в горле закололо, и Павел зашелся в приступе лающего кашля. Накрыл рот ладонью, стараясь сдержаться, затолкать кашель обратно, но проще было сдержать поезд. Павла словно разрывало изнутри.

Лыков умолк, Маршенкулов нахмурился, обернулся, выискивая взглядом, кто там надрывается, и Павел выскочил из зала, давя всем ноги и пригибаясь, как будто это могло сделать кашель незаметней. Шатаясь, он забился в туалет и напился из-под крана. Стало полегче.

Павел смыл слёзы с покрасневшего лица, оперся на раковину, сплюнул. Слюна была болотного цвета, в легких что-то булькало, мешало дышать. Будь у него сейчас вшит чип, тот сообщил бы об угрозе для здоровья и повышенном сердцебиении, посоветовал вызвать врача, а то бы уже и вызвал автоматически. Но чипа не было, а по врачам Павел принципиально не ходил.

Обратно в центр ряда он не пробирался, встал у выхода. Лыков заканчивал речь, на слайде улыбались люди всех цветов кожи – такой же использовали несколько месяцев назад для презентации фитнес-приложения. Видно, у маркетологов закончились картинки.

– Над проектом работают главные специалисты российского филиала, – сказал Лыков, улыбаясь так же белозубо и неестественно, как и люди на слайде. – Отдельно я хотел бы выделить лучшего разработчика нашей команды, Чжана Павла. Мы не успеваем записывать его идеи.

Все посмотрели на Павла, и тот кивнул, чувствуя, как кашель снова царапает горло.

– Надеюсь, в следующий раз Павел покажет нам свою презентацию. Уверен, ему есть о чем рассказать, – добавил Лыков, отчего в Павле с новой силой вспыхнула злость.

Хочет подколоть? Не выйдет, Павел и сейчас бы сделал в сто раз лучше, если бы ему предложили и предупредили.

Почему-то вспомнился выпускной год в школе, когда ему не дали золотую медаль, завалив на ОБЖ и технологии, хотя выпускные экзамены он сдал лучше всех, причем на год раньше. Она не имела большого значения при поступлении, эта медаль, но на душе скребли кошки. Хотелось выйти и крикнуть в лицо им всем: директору, завучу, училкам в гипюровых лоснящихся платьях – о несправедливости, о том, что он должен был получить на самом деле, и они все знали это. Но он промолчал, начало выпускного просидел в углу спортзала, глядя, как знакомая шпана притирается к девчонкам в танце, потом ушел, помня слова отца.

Он все получит, что заслуживает, только позже.

Господин Фань кивнул Павлу.

– Нужно добавить еще одну функцию, – сказал он. – Мы бы хотели не только отслеживать исходящие сигналы чипов, а иметь возможность выборочно отправлять входящие сигналы.

– Вы можете это делать, – с готовностью ответил Лыков. – Рассылать визуальные информационные сообщения отдельным пользователям.

Господин Фань улыбнулся, не размыкая губ.

– Мы знаем, вы проделали замечательную работу. Я говорю немного о другом. О возможности отдавать чипу команды. Скажем, менять настройки в целях общественной безопасности. Наши американские коллеги сказали, что это возможно.

Все посмотрели на Маршенкулова, а тот замялся, не зная, как объяснить и вместе с этим обойти увесистый намек на конкурентов.

– К сожалению, это трудновыполнимо. И будет не совсем этично с нашей стороны, противоречит законам САГ, понимаете? Вдруг доступ к этой функции попадет не в те руки? Миллионы людей окажутся в опасности.

– Мы понимаем, – закивали господин Фань и господин Ли. Если они и были разочарованы отказом, то не подали вида.

Кашель не отступал. Еле дотерпев до конца презентации, Павел вывалился в коридор и прочистил горло. Рявкнул, чихнув – в носу свербело так, что слёзы заволокли глаза. Нащупав в кармане брюк скомканную влажную салфетку из туалета, Павел кое-как ее расправил и высморкался. Кто-то толкнул его локтем, пронесся размытой слезами тенью.

– …Документы на здание и землю под ним у меня в порядке, – голос Лыкова стремительно удалялся по коридору, затихая. – Это моя собственность, за которую я плачу налоги, никаких договоров купли-продажи я не заключал. Если город попробует ее присвоить, я приду к вам с адвокатами и репортерами…

Павел усмехнулся, сжал салфетку в кулаке. Оказывается, и в мажорском королевстве не всё было спокойно. Маленькая, но радость.

Вернувшись в конференц-зал, Павел позвал китайцев выпить и вполне натурально удивился, когда ему сказали, что уже собираются вечером в караоке на Камергерском. Разумеется, его пригласили, и он очень этому обрадовался, ведь он знал назубок всю китайскую попсу, которую любили ставить в KTV, – не потому, что та ему очень нравилась, а по долгу службы. По той же причине он притворялся, что вливает в себя водку.

Поблагодарив еще раз господина Ли и господина Фаня, Павел поспешил работать, сделав пометку в календаре с напоминанием купить подарки. Приходить с пустыми руками к старшим по должности было нехорошо.

– Да, – ответил на звонок, раздумывая, что́ взять: водки, икры или всем по матрешке, и хватит.

– Паша, – сказала Соня в наушнике. Голос ее прерывался, будто она звонила из подвала. – Паша, я в полиции. Вытащи меня отсюда.

12

Валерка даже в детстве был проблемным. Добрый парень, но ходил по легким, давно проторенным дорожкам, которые вели из Костеева прямо на дно. Теперь, в свои двадцать пять, он так нигде и не работал, перебивался мелочью: то собирал металлолом по окрестным деревням, то помогал на стройках. И Соне всё меньше хотелось отвечать на его звонки, даже на простое аудио. Уже не вернуть брата, который чинил ей велик, разогревал обед и надавал по морде пацану из соседнего подъезда, когда тот отобрал у Сони куклу и бросил за забор воинской части. Того брата заменили долговязым гаденьким мужиком без определенных занятий и взглядов на жизнь.

– Ну и как там в Москве? Всё за прилавком стоишь? – спросил он веселым тоном.

Снова напился? Или просто настроение хорошее? Впрочем, грань между трезвым и пьяным поведением у Валерки давно стерлась, теперь даже с утра он говорил развязно, слегка мяукал, проглатывая части слов.

– Вроде того. А твои дела как?

Валерка фыркнул:

– А из моего окна тлен, разруха, днище дна.

– Работу нашел? – спросила Соня, заталкивая вещи в рюкзак. Глянула на часы: время еще было.

– Есть кой-чё. Я, короче, думаю через месяц покалымить, тут мужик один хочет с пчелами замутить фишку, мед гнать в Китай оптом. Типа экологически чистый, китайцы это дерьмо хавают только так. Я буду за ульями смотреть, когда он их в поле вывозит.

Очередной замок на песке.

– Ты где сейчас?

– У мамки, где ж еще.

Валерка затянулся, шумно выдохнул в трубку. Где-то в стороне галдели дети, и Соня представила, как брат сидит на лавке у подъезда, широко расставив ноги. За его спиной – похожая на коробок пятиэтажка, в которой они с Валеркой выросли, перед ним детская площадка, где они по очереди играли в «Майнкрафт» на телефоне, – Валерка отбирал его у мелкого Ромы, который таскался за ними хвостом.

Соне тоже захотелось покурить, и она потянулась к пачке «Шуанси». Вдохнув горький дым, она ощутила, как дрожит – то ли от разговора, то ли от предстоящей вылазки на небоскреб.

– Антон всё еще с вами живет?

Антон был новым маминым мужем, пародией на умершего отца. Невысокий, с волосами, стянутыми резинкой в жидкий хвостик, с влажным взглядом и зеленоватой кожей, он ходил по лесным озерам, которые знал наперечет, и всегда возвращался с рыбой. Сам же ее потрошил и чистил: мамка не умела, только бросала на сковороду, обжаривая до жесткой корки. «Хорошо идет под пиво», – говорила.

– Ну да. А ты с кем? Папика нашла?

– Валер, я сто раз повторяла: я здесь учиться, а не папика искать.

– Да ну хорош, дура, что ли? В Москве умнее тебя хватает, со всей страны едут. Мужика надо искать, пока не растолстела.

– С чего я должна растолстеть, Валер?

– Да вы все жирнеете, чё!

– По своим бабам не суди, пожалуйста.

Валерка хохотнул, приняв ее слова за шутку. Соня не улыбнулась, она злилась, что все кому не лень лезут в ее дела. Занялись бы сперва своими.

– Знаешь, я пока в завязке, – мечтательно сказал Валерка. – Свободен, как ветер, и всё такое.

Это означало, что его снова кто-то бросил. Может, руки распускал, может, мать помогла, ведь ее Валере не всякая подойдет.

Соня поискала шапку и тряпичную маску на лицо, тоже сунула в рюкзак.

– Ты калмыку своему предложи медом заняться, пускай деньжат подкинет. Будет сплавлять через границу.

– Он не калмык, он – китаец. Наполовину.

– А выглядит один в один калмык. Щас многие китайцами прикидываются, телочек так снимают, типа «я китаец, я китаец», а сам из села под Элистой приехал. Сколько ему, лет девятнадцать?

Соня пожалела о совместном фото, которое разместила в качестве юзерпика. Теперь начнутся ненужные расспросы.

– Нет, он старше тебя. И вообще, он вырос в России, а значит, русский.

– Ну да, а я – Димаш Кудайберген, платиновый голос Казахстана, – захохотал Валерка. – Ты скажи ему про мед, я серьезно. Вдруг захочет? Ему процент перепадет.

Меньше всего Паша ассоциировался с торговлей медом. Как и Валера, впрочем. Наверно, это было единственное, что их объединяло.

– Ладно, мне пора. Маме привет.

– Она обижается, что ты ей не набираешь. Боится, что ты у себя в Москве побираешься, без денег сидишь.

А вот это уже нечестно, мама могла и сама позвонить, но не звонила. И отвечала через губу, словно не хотела с Соней говорить, критиковала постоянно. Ну и смысл был ей набирать?

Но ничего из этого Соня не сказала вслух.

– Пока, Валер, – и положила трубку.

Когда звонок завершился, в очках возобновилось видео, которое Соня смотрела до звонка Валерки: новый ролик «контрас», заспамивший рунет. Обычно Соня находила их на пиратских сайтах с фильмами. Стоило запустить любой, да хоть «Иронию судьбы», – и поверх всплывали десятки окон с рекламой, порно, а между ними новостная сводка «Контранет» с неизменной маркировкой «скажи нет слежке».

«Не надо нам их здесь. – Мужик указывает на трехметровый сетчатый забор, что идет вдоль поля к горизонту. На поле за забором сонно летают квадрокоптеры, распрыскивают пестициды. Через дорогу примостился неказистый дом, обшитый сайдингом. – Всё застраивают, всю Чувашию скупили, на ихнем лопочут, ничего не понятно, только гав, гав, колючку накрутили – не пройдешь. По судам ходили – всё без толку. У нас сейчас китайцам везде зеленый свет. Общежитие на тыщу человек построили, магазин у них там свой, город целый. Ты вот ходил мимо, видел наверняка. С автоматами охрана на воротах. Они в кого стрелять собрались? В нас?»

«Вы говорите, что вам не понятна их речь, – говорит интервьюер. Его лица не видно, а голос изменен – слышны металлические нотки. – Вы не думали выучить китайский? Сейчас это международный язык».

«Да ты попробуй его выучи, международный язык этот! Пускай учат депутаты с торгашами, те, кто землю продает. А у нас русский поселок, и говорим мы по-русски, чуваши вон, у себя в деревне, на чувашском, а китайский тут куда? Зачем?»

«Другие жители с вами не согласны. Они говорят, китайцы им много платят».

Мужик морщится, борозды на отекшем, выдубленном лице приходят в движение.

«Да то так, – машет он рукой и отступает к крыльцу, шарит рукой под доской, вытаскивает пачку сигарет. – Идиоты».

«А бизнес свой хотите сделать? Как у китайцев. Или хозяйство свое, ферму».

«Чтоб бизнес делать, деньги нужны. А скот пасти негде, поля все частные…»

Раскисшая проселочная дорога, облупленное, когда-то голубое здание, вывеска «Чувашпотребсоюз ПРОДУКТЫ», трещина в стене, над трещиной блок кондиционера. Собаки грызутся, катаются в грязи. За полем трубы, дым.

«Ну а что, земля-то не нужна никому. – Бабка опирается на грабли, щурится, солнце бликует на стеклах очков. За приоткрытой калиткой мекает коза, рядом на досках свалены пластиковые тазы: голубые, розовые, будто разделенные по полу. – Сорняки одни, мусор валялся. Сейчас хоть перепахали ее, засеяли чем-то, хоть кто-то порядок навел. Работа появилась. Сын устроился, какие-никакие, а деньги. Пенсии-то нет у меня».

«Ваш сосед считает, что китайцев здесь быть не должно, – снова измененный голос. – Разве вы сами, местные, не подняли бы бизнес? Если бы дали деньги, вы смогли бы себя прокормить?»

«Так давали уже. Сколько раз давали, до санкций, после санкций, и где он, бизнес тот? Всё рухнуло в тридцать втором. Даже на карточке всё, что было, ушло, все накопления мои. – Бабка машет граблями, отгоняет собаку. – Кш-ш, пшла отсюда! Собак бродячих развелось – на улицу страшно выйти. Хоть бы китайцы те их съели».

Водитель в камуфляжной куртке откручивает гайки под капотом старого грузовичка, говорит тихо.

«Работа у нас хорошая, и платят хорошо. Не задерживают. Зарплата раньше знаешь какая была? Тыщи полторы юаней дай бог, только огородом и спасались, капуста, морковка. А теперь живем нормально».

«Нормально – это как?»

Водитель морщит лоб, заскорузлыми черными пальцами отвинчивает гайку до конца, взвешивает в ладони, любовно протирает тряпкой. Из дома за его спиной выглядывает женщина в халате и тут же скрывается, притворив деревянную дверь.

«Ну, в том году на Черное море слетали всей семьей. И мы тут не пьем, ты не думай. У меня вот что есть… – Он выпрямляется, указывает на vr-очки на сиденье грузовичка. Смущенно смеется, трет тыльной стороной ладони покрасневший глаз. Рукав куртки задирается, и на запястье виден участок покрасневшей кожи, похожий на ожог. – Вечерами сериалы смотрим, в игры играем. В деревне особо заняться нечем».

«А это что у вас? На руке».

«Пропуск. Здорово придумали, да? Чтоб не потерять. У китайцев такие же…»

Соня выключила арки, глянула на экран видео- звонка – никого – и вышла. Внизу уже ждал битый «лифан» с Русланом за рулем.

– Привет, красивая! – он крикнул в открытое окно, бодрый, как никогда. – Готова к представлению?

Честно говоря, Соню бил мандраж, но отступать уже было поздно. Поэтому она села на пассажирское сиденье, стараясь не испачкать комбинезон о замызганный порожек, и улыбнулась, как делала в любой непонятной ситуации.

Дорога оказалась короткой, но нервной. Сперва они угодили в пробку, и Соня поглядывала на часы – казалось, машина еле двигалась, а время, наоборот, бежало вскачь.

Припарковаться Руслан решил на соседней улице, от греха подальше, и до задворок стеклянно-стальной, совсем недружелюбной «Дружбы» пришлось идти пешком. Там, в слепой зоне камер, в компании длинного рулона их уже ждал Елжан – высокий, крепкий парень с широко посаженными раскосыми глазами и родимым пятном на лбу; прочее было скрыто за широкой медицинской маской и низко надвинутым капюшоном толстовки с принтом «NMSL» на груди.

Имя, скорее всего, не было настоящим. Первое правило «контрас» – никаких знакомств, участники сходились на месте акции и тут же расходились. Второе правило – никаких лиц, капюшоны и маски строго обязательны, из-за чего Соне постоянно не хватало воздуха.

Баннер напечатали на специальной тонкой ткани. Сверток, с виду легкий и тонкий, на деле был увесистым, и они несли его втроем через пожарный выход. Дублированные карточки и отпечатки пальцев Руслану передали накануне, мониторы на пульте охраны взломали «контрас» со стороны. Они же скинули сообщение, что всё готово, можно идти.

Дорога к лифтам оказалась свободна: охранники практически всегда сидели в холле и не слишком напрягались. Да и людей почти не было, только две женщины вышли из лифта. Соня сжалась, думала, всё, приехали, но женщины даже не глянули в их сторону и заторопились на выход, держа контейнеры с едой. Здание построили недавно, некоторые этажи занимали офисы компаний, но большая часть пустовала: цены на аренду кусались.

Минут через десять Соня уже боролась с ветром на крыше, натянутые веревки шли от баз за парапет, скрипели от натуги, а где-то там внизу, вне зоны видимости, на них покачивались Руслан, Елжан и баннер, раскатанный на пятнадцать этажей. По его периметру была пришита гибкая рамка. По сигналу с пульта она становилась жесткой, распрямлялась и прилипала к стене. Собственно, это и было Сониной миссией – нажать на кнопку, когда Руслан и Елжан закрепят углы, чтобы гибкий контур распрямился, натянув ткань.

Дело нехитрое, Руслан мог и сам справиться, но, похоже, он просто хотел покрасоваться перед Соней. Ходил важный, много говорил. А Соню подмывало именно сейчас набрать Валерке с мамой и показать им по видеозвонку Москву с высоты птичьего полета. Разве могла девочка с куриными мозгами стать частью «Контранет», попасть на крышу небоскреба? Разве могла такая девочка привлечь внимание миллионов граждан чем-то, кроме обнаженки в блоге?

Но – еще одно правило – никаких трансляций с места акции. Нарушителей банили и больше с ними не имели дел.

Ветер был злой, рвал с Сони одежду, пытался утащить к краю крыши. Солнце пряталось за горизонт, прокалывая лучами розовое небо, а Москву уже затопило тьмой, далеко внизу загорались точки-фонари.

– Соня, давай, – сказал Руслан в наушнике. Его было плохо слышно, ветер хлопал и завывал, глуша слова.

Не вынимая пульт из кармана, Соня нажала кнопку. Сработало или нет, она так и не поняла, а заглянуть за край боялась: еще сдует, только ее и видели.

– Порядок, – после недолгой паузы сказал Руслан. – Мы поднимаемся.

Спустя несколько минут над парапетом показалась лаковая макушка шлема. Руслан махнул Соне: всё клево, мол.

Что-то вжикнуло, лопнуло струной, и он беззвучно провалился за край крыши. Обрывок веревки с перетертым концом отскочил к ногам Сони, заплясал в агонии, затем затих. Веревка потоньше натянулась, дрожа и поблескивая.

Соня запоздало вскрикнула, будто ухнула в холодную воду. Фантазия дорисовала, как Руслан сорвался окончательно, расплескался по проезжей части в восемь полос. Или качнулся по инерции, влетел в ударопрочное стекло.

Елжан тем временем перевалился через парапет, ловко вскочил на ноги. Отбросил шлем – тот покатился в сторону, как запасная голова, – вытащил из рюкзака плащ и надел его. Маску, шапку и перчатки он снимать не стал.

– Руслан! Руслан упал! – прокричала Соня ему на ухо, с трудом себя слыша из-за ветра.

Елжан кивнул, не поднимая хмурых глаз. Его пальцы шустро застегивали пуговицы.

– Я говорил, дует сильно, не надо лезть сегодня, – крикнул он. – Видать, на маятнике перерубило. Там гладко – пипец, мотает, и присоски говно, еле держат.

– А зачем же вы полезли?.. Почему?..

Елжан ее не слушал. Он вернулся к краю и глянул вниз.

– Пока не подкидывает. Хорошо, что узел сделал, висит на уровне двадцать восьмого.

Сообщив это, он забросил «сидушку» на плечо и исчез на лестнице пожарного хода.

Соня ничего не поняла из того, что он сказал, за исключением двадцать восьмого этажа. Охрана наверняка уже вызвала полицию, и наряд мчался к «Дружбе» из ближайшего отделения. От них до небоскреба пять минут езды, Соня смотрела по картам.

Но разве можно бросить Руслана? Своих нельзя бросать, ее для того и взяли, чтобы помогла.

Соня кинулась следом за Елжаном. Тот учесал вниз на своих длинных ногах, его не было видно, только доносилось легкое эхо шагов. Прыгая по ступеням, Соня набрала Руслана – вдруг он в сознании? Гудки были, но никто не отвечал.

Остановившись на двадцать восьмом, она прислушалась. В лестничном колодце повисла тишина. Наверное, Елжан вышел здесь, решила Соня. Наверное, пошел вытаскивать Руслана.

Этаж был занят, на табличке рядом с дверью под иероглифами было написано: «Taoxin Industries». Что, если спросят, кто она такая? Можно прикинуться курьером, сказать, что заблудилась, ищет консалтинговое агентство. Да, отлично, агентство – то, что нужно. Сыграть глупую девицу – это всегда срабатывало.

Соня стянула шапку и маску, затолкала их в рюкзак. Ладони в полиэстеровых перчатках вспотели, виски ломило болью. Мыслей не было, совсем.

Она приложила карту, толкнула дверь и оказалась перед стойкой ресепшен. Две девочки-секретарши приподняли головы, как змейки, и, отметив Соню, снова ушли в киберпространство арок. Одна томно произнесла скороговоркой: «Добрый-день-таосинь- индастриз-слушаю-вас».

Господи благослови непрофессиональных секретарей! Прикинув направление, Соня заторопилась по коридору мимо стеклянных офисных сот. Сплошь кабинеты, кабинеты, большая комната, в которой люди в костюмах облепили периметр стола и смотрели в голограмму. Встреченные менеджеры провожали Соню взглядами и шли дальше по своим делам, трубки ламп под низким, составленным из шестиугольников потолком слепили, в воздухе что-то потрескивало, как трещит наэлектризованная юбка.

Чудился вой сирен.

Чудились голубоватые отблески мигалок на стенах, слышался голос Руслана – еле различимый, он звал Соню к себе.

Веревка качалась за стеклянной стеной кабинета какого-то китайца. На табличке у двери были только иероглифы, из которых Соня ничего не поняла, но ясно было, что китаец этот – большой начальник, раз ему выдали просторную ячейку с видом. Он был невозмутим, сидел к Москве спиной и что-то набирал, перебирая пальцами воздух и стискивая челюсти так, что на щеках играли желваки. Глаза его были закрыты тонированными стеклами очков.

Он не видел пятна крови на стекле, как будто снаружи швырнули свежим мясом. Ветер сдувал яркие капли, отчего те сползали наискось, чертя кривые до пола.

Недолго думая, Соня вошла в кабинет, обогнула стол и глянула наружу. Руслан висел между этажами. Шлем куда-то подевался, мокрые волосы облепили затылок, больше ничего нельзя было разглядеть.

А окна, как назло, глухие, не открыть. И как она собралась его вытаскивать? На что рассчитывала, дура же…

Она тронула китайца за плечо. Вздрогнув, тот сорвал с глаз арки, вынул наушники и с недоумением уставился на Соню. Смерил взглядом ее бесформенный черный комбинезон из прорезиненной ткани и рабочие ботинки на шнуровке.

– Что-то нужно? Технический отдел, – и дальше он быстро сказал по-китайски что-то, чего Соня не поняла.

– Мой друг сорвался. Нужна помощь.

Соня указала на дрожащую веревку и кровавый развод на стекле. Китаец подошел к окну, глянул вниз и в ужасе отшатнулся.

– Почему он оказался снаружи?

Боже, да какая разница?!

– Мы мыли окна, понимаете меня? Мыть окна. – Соня добавила на китайском и сделала жест, будто резиновой щеткой стерла пену со стекла. Рука ее дрожала. – Мой друг упал!

– Нужно вызвать службу спасения!

– Да! Да!

Китаец надел очки и быстро-быстро затараторил по-китайски. Соня же отвернулась к окну, прижалась лбом к стеклу. На счету была каждая минута. Что, если внутреннее кровотечение? Что, если он ударился головой или повредил позвоночник?

Ветер опять усилился. Руслан раскачивался, свесив набок голову. Под ним на головокружительной глубине мерцали вечерние огни.

Он так гордился, что ему доверили баннер, говорил, что это плевое дело…

– Подняла руки и встала на колени, – устало скомандовали сзади.

В дверях стояли двое в форме. Они глядели на Соню безразлично, из-под полуприкрытых век, совсем как святые с икон на кухне. Хозяин кабинета успел сбежать куда-то.

Один держал руку на кобуре, постукивал пальцами по рукояти. Зачем ему пистолет? Она ведь не вооружена.

– Помогите, пожалуйста, там человек сорвался. Его надо скорее вытащить. Я могу оказать первую помощь. – Соня указала на веревку за окном, но полицейские даже не посмотрели в ту сторону.

– Тебе особое приглашение сделать? – сказал тот, что с кобурой. – Подняла руки над головой, повернулась спиной и на колени.

В коридоре, по ту сторону стеклянной стены кабинета, собрались зрители, смотрели на Соню, как на тигра в клетке. Бликовали арки, кто-то уже снимал. Что «контрас» дальше сделает? Дернется, и ее застрелят? Или сдастся, и ее повяжут, положат мордой на стол? А потом все побегут на крышу и вниз, на тротуар, снимать с хороших ракурсов, как спускают тело Руслана, как срезают баннер. Пациенты «Благих сердец» душу бы продали за такое видео.

От этой мысли вдруг стало пусто и противно до горечи на языке. Она должна была заметить, что основная веревка перетерлась. Должна была предупредить.

Прости, Руслан, прости.

Подняв руки над головой, Соня встала на колени.

13

Вокруг УВД сгибались под ветром березы, пылили желтым цветом, заметным в воздухе на просвет. Часть пыльцы оседала тонким слоем на стенах здания, скапливалась в швах меж кирпичами. Под козырьком сбились в теплом облаке дыма курильщики: сплошь полицейские, лишь с краю пристроился дедулька в потертом пальто. Сосредоточенно, дрожащей рукой он подносил цигарку ко рту, долго затягивался и выпускал дым в гнойное, набухшее дождем небо.

Павел протиснулся мимо них в приемную.

– Снегирева Софья. – Павел склонился к окошку дежурной, стараясь говорить прямо в него. – Мне сказали, ее привезли сюда вчера вечером.

Дежурная, плотная и уставшая от жизни, вздохнула, нехотя оторвала взгляд от планшета, в котором что-то заполняла, отложила стилус.

– А вы кто?

– Друг ее, – ответил Павел, раздраженный пренебрежительным взглядом, таким же тоном и сходством с Борисовной.

– Друзья не допускаются к задержанным, только родственники или адвокаты.

– Хорошо, тогда я хочу узнать, на каком основании Софью задержали.

Про основания он зря завел, сразу понял. Тетка посерьезнела, уперлась наманикюренными сильными пальцами в столешницу и даже чуть приподнялась. Потребовала ID-карту, затем минут пять расписывала, кто он и все ему подобные, что никто ему здесь не обязан, пусть ждет начальника, а будет ли начальник сегодня – неизвестно, и нет, она не подскажет. Отчитала Павла, как будто он стоял перед доской, не выучив урок. Да какого чёрта?!

Он выскочил наружу, как ошпаренный. Небо прохудилось, ливень крыл стеной. Вода струилась с козырька, стекала по стенам, смывая в канализационный слив пыльцу. Курильщики разбежались, и Павел в гордом одиночестве встал на островок асфальта рядом с усыпанной бычками урной, не зная, что́ предпринять.

Павел нехотя набрал старый контакт. Столько лет прошло, вдруг его не вспомнят? Или абонент помер? Герман Львович был немолод еще тогда, и, если его нет в живых, к кому же обращаться, чтобы не кинули?

Но на вызов ответили, и в ухе раздался знакомый скрипучий голос.

– Алло, – сказал он с легким удивлением, будто не ожидал, что очки могут звонить.

– Герман Львович, добрый день, – заторопился Павел. – Это Павел Чжан, мы с вами…

– Да-да, я помню вас, Паша. Как у вас дела сейчас? Всё хорошо?

Павел даже растерялся, прикинув, насколько у него всё наперекосяк.

– У меня всё хорошо, – наврал. – Герман Львович, проблема у моей подруги.

– У невесты, значит, – удовлетворенно отметил Герман Львович.

– Нет, просто подруги. Она сейчас в полиции, мне не объясняют, что произошло. И я хотел бы попросить вас помочь, разумеется, не бесплатно, я всё оплачу…

– Паша, я уже на пенсии, отошел от дел…

В груди у Павла что-то ухнуло, сделав кульбит.

– …но могу посоветовать моего ученика. Он, правда, берет немало.

– Я заплачу, не вопрос, – как на духу ответил Павел. У него на счете были сбережения, кругленькая сумма на первый год в Пекине. Заработает еще, ничего, сперва бы Соню вытащить.

Он записал номер адвоката, но прощаться не торопился. Под языком свербел один вопрос, над ухом всё шептала Шваль.

– Герман Львович, а помните подозреваемого, которого так и не нашли? Который в детдом ходил. Я описание давал, фото высылал.

Герман Львович согласно мурлыкнул в микрофон.

– Скажите, – Павел облизнул пересохшие губы, – скажите, а его действительно искали? Его могли отмазать?

На том конце повисла пауза, помехи трещали, как сгорающие мошки.

– Тогда мы сделали всё, что в наших силах, Паша, – загадочно ответил Герман Львович и распрощался.

Ученик и правда стоил баснословно дорого, но приехал уже через час. Ухоженный и гладкий, лет пятидесяти, он выбрался из электрического «мерседеса» последней модели, придерживая полы кашемирового серого пальто. Представившись Михаилом и узнав имя задержанной, он стремительно вошел в здание УВД и через двадцать минут оттуда вышел.

Дело оказалось серьезнее, чем Павел думал. Соню поймали в небоскребе «Дружба» с двумя парнями из «Контранет». Одного закрутило ветром, и он сорвался, увезли в реанимацию с множественными переломами, другому удалось скрыться. Соня же пыталась убежать и напала на полицейского.

Пригрозить прокуратурой и обойтись без суда и взятки не получится, гладко расписал гладкий Михаил. Не левое же дело шьют, есть доказательства, видеозаписи, журналисты заинтересовались. А на плакате, кроме всего прочего, был националистический лозунг: «Россия для русских, долой САГ», и это еще одна статья, за разжигание. К тому же Соня – волонтер в «Благих сердцах», одиозном православном центре реабилитации от сетевой зависимости, где людей сажают в камеры, а не так давно один из пациентов убил себя. Дешевле выкупить, не поднимая волны, пока дело не передали дальше и не было официальных заявлений. Дать взятку, сумму, еще более неприличную, чем гонорар Михаила, – он уже договорился, – и Соню выпустят, проведут как свидетельницу по делу. Без права на выезд, разумеется. То, что успели наснимать и выложить в интернет, потихоньку замнут, скажут, полицейские ошиблись, что ее скрутили.

– Вам тоже нежелательно внимание к вашей подруге, – добавил Михаил, попивая водицу из маленькой, но очень дорогой бутылки. – Вы же понимаете, проверять будут всех ее знакомых и друзей.

Внезапно оказалось, что с Павлом два года встречалась какая-то другая Соня, а он и не заметил. Хотелось даже попросить фото задержанной, вдруг перепутали. Павел всегда представлял «контрас» лихими хакерами в балаклавах, и будущая врач-нарколог никак не укладывалась в этот шаблон. Чем Соня могла им помогать? Она же ничего не смыслила ни в программировании, ни в промальпе, и к политике не проявляла интереса.

Хотя что из этого могло быть правдой? Что вообще было правдой из всего, что вылетало из Сониного рта?

Павел вспомнил ее недавний визит к себе домой. Что, если Соня взломала планшет? Установила что-нибудь, пока Павел спал. Что, если она запустила вирус в сеть «Диюй», а после его отследят и придут разбираться? Надо проверить сразу же вечером, как приедет. И «Россия для русских», да? Вот, значит, как она считает.

А стоит ли за нее платить вообще?

Отмахнувшись от трусливой гаденькой мыслишки, Павел попросил Михаила подождать. Сняв деньги в банке неподалеку, он сунул пачки купюр в первое, что попалось под руку – промасленный пакет из «Макдоналдса», который лежал на полу в машине, – и передал их на заднем сиденье адвокатского мерса, чувствуя себя одновременно героем детективного сериала и размазней, которого развели на бабки.

А еще спустя минут пятнадцать вышла Соня, без ID-карты, но со справкой об изъятии и копией протокола. Растрепанные волосы стянуты в хвост, на подбородке грязь, на скуле ссадина. Одета она была в прорезиненный рабочий комбинезон, будто собиралась лезть на вышку, чтобы крутить там провода. Между коротковатыми штанинами и ботинками белели щиколотки. Она несмело улыбнулась, но, натолкнувшись на взгляд Павла, посерьезнела, молча села на пассажирское сиденье и вздрогнула от хлопка двери.

– Спасибо, что вытащил, – сказала тихо, когда он сел за руль.

Павел кивнул. Он завел машину, набрал координаты Сониного дома. Автопилот крякнул, подтвердив маршрут, и перехватил у Павла управление.

Некоторое время они ехали в тишине. Павел никак не мог оформить словами всё, что кипело у него внутри. «Почему ты не сказала мне?! Почему врала? Ты же могла свалиться, как тот парень, который сейчас в реанимации». Хотелось закричать, но говорил он сдавленно, пунктиром, как будто злоба застряла в горле, мешая звукам выходить.

– Ты чем, блин, думала? Ты этими протестами себе всю жизнь изгадишь.

Соня отрешенно молчала, и Павлу захотелось тряхнуть ее за плечи.

– Главные в «Контранет» не подставляются и по стенам не лазают. У них офшоры на Кипре, на Маврикии, везде. Зачем офшоры честным людям?

– Я знаю про офшоры, – ответила Соня. – Читала. Их вынудили так поступить.

– И всё равно с ними связалась. А на мента зачем полезла?

– Я ни на кого не лезла, Паша, они придумали всё это. И много чего другого хотели написать, если я не сдам своих.

– И ты сдала?

Соня качнула головой:

– Я не могу, я никого не знаю. Моим контактом был Руслан, и всё.

Соня, похоже, не врала, хотя актрисой была отличной, это Павел уже понял. Она могла исполнить не только «Колобка».

– Да у вас настоящая террористическая ячейка.

– «Контрас» – не террористы!

– А методы совсем как у них. Они киберпреступники, ты в курсе? И что, ты делала всё, что тебе говорили? Наркоту не перевозила?

Она закрыла глаза, как в приступе мигрени:

– Паша, ну что ты в самом…

– Они же наркотой барыжат, это везде писали. И воруют деньги со счетов.

– Никто там не барыжит и не ворует!

– А тебе откуда знать? Ты же только с Русланом общалась. Кстати, кто он, этот Руслан?

От этого имени Соня вздрогнула, побелела, и Павлу в голову ударила злая радость – значит, правда, у них там что-то было.

– Никто, просто друг, – бесцветно сказала Соня.

– Сказали, он в реанимации. Долго не протянет.

– Боже, Паша, не говори так!

– И будет поделом ему и таким, как вы! Жизнь просрать? Ради чего? Ради плаката?

Он ударил по рулю ладонью, и автопилот вопросительно пискнул, не распознав команду. Павел ткнул пальцем в сенсорный экран, закрыв всплывшее окно.

– Ладно, – сказал он с мрачным торжеством. – Когда чипы введут, сразу отследят реальных заказчиков.

– Какие чипы? – уточнила Соня.

В салоне стало тихо, всё торжество сдулось, как проткнутый воздушный шар. Шумел кондиционер, шуршала резина по асфальту. Павел смотрел перед собой, на вечерний проспект со светляками фонарей, на огромные цифры «9», мигающие на зданиях в честь грядущего Дня Победы, и судорожно думал.

Черт, вот болтать не стоило, конечно. Зря он проговорился. Хотя рано или поздно все узнают, в сети уже ходили слухи.

– Значит, это правда, – сказала Соня, скрестив руки на груди. – У нас хотят сделать, как в Китае.

– Я не могу тебе сказать.

– И этим занимаешься ты. Твой оч-чень важный проект.

Павел молчал, следя, как исчезают в зеркале белые полосы разметки. Он не хотел смотреть на Соню.

– Не связывайся с «контрас» больше, – попросил. Дал слабину, и Соня тут же ее почуяла.

– Вот ты мне говоришь забыть про «контрас». Или про центр, его ты ведь тоже не любишь, верно?

Павел промолчал, хотя ему и правда не нравилась сектантская атмосфера «Благих сердец».

– А ты сам готов бросить работу ради меня? Ты понимаешь, какой вред наносишь себе и другим людям своими программами? И чипы! Поместить в людей жучки – вот что твои китайцы хотят сделать.

– Они не мои. Они…

– Неважно. Китайцы получат наши данные, всё, что угодно, если потребуется.

– Можно подумать, им больше делать нечего. И что плохого в том, чтобы выслеживать преступников?

– А ты уверен, что преступников? Да убери ты эти очки, меня послушай! – Соня сорвала с глаз Павла арки, бросила их куда-то на заднее сиденье.

– Они не включены, – запоздало сказал Павел. Он не снимал очки просто потому, что забыл про них.

– Я же каждую неделю работаю в реабилитационном центре. Люди там пьют таблетки, не могут слезть с виртуалки, у мозгоправов сидят. Они детей бросают, старых родителей, с ума сходят, понимаешь? Это как наркотик!

Сонины глаза лихорадочно блестели. Она что-то выискивала в Павловом лице – может быть, ждала, что тот ахнет и вдруг поймет, что был неправ. Узрит темные замыслы «Диюя», тут же с визгом развернет машину на 1905 года, ворвется в офис и напишет заявление на увольнение. А после присоединится к «контрас».

– Как, зная это, ты можешь продолжать работать в айти? – спросила она. – Я-то думала, ты против чипов, я думала, ты с нами…

– Да с чего ты это взяла? Как я могу быть с вами, раз у вас Россия для русских? И как я могу уйти с работы? – рявкнул Павел, не сдержавшись. Он указал подбородком на брендовый рюкзак-мешок в руках у Сони, подаренный на Восьмое марта. – Вот это я на что купил, по-твоему? Откуда он у тебя появился?

Соня отдернула от рюкзака руки, будто тот кусался.

– Я у тебя его не просила! И неужели нет других занятий в жизни, чем можно денег заработать?

– Есть, конечно, есть. Можно мести улицы, можно мыть машины, можно обзванивать людей, впаривать им говно и на эти копейки жить. Можно и как ты. – Павел ткнул в Соню пальцем. – Как вот ты, лазать по зданиям, развешивать плакаты, ни черта за это не получать, кроме условного срока, да? А потом звонить мне в «Диюй», который вы дерьмом обмазываете, чтобы я вытащил, отвалил кучу бабла. Так тоже можно, получается? Ты не подумала, как скажется на моей работе, что у меня подружка «контрас»?

– А тебя волнует только это.

– Не только, но да, я ценю то, что имею. Я много для этого работал и терять не собираюсь.

Соня качнула головой, словно не веря в то, что слышит. Вечерние огни чертили на ее лице углы, подчеркивали впадины под глазами, заломы у поджатых губ.

– Я верну тебе деньги, – тихо пообещала она и отвернулась к окну.

Грош цена ее словам, такую сумму она могла накопить только за десять лет работы в магазине. Но разговор был окончен – и отношения, наверное, тоже. И не было ни сил, ни времени их восстанавливать.

Может, оно и к лучшему, доверия-то нет уже.

Они свернули в Сонин двор, проехав в узком перешейке между припаркованными машинами и парапетом, остановились. Соня с громким вжиком расстегнула рюкзак, рассовала часть вещей по карманам куртки, часть зажала под мышкой, и молча вышла. Рюкзак остался лежать на сиденье сброшенной кожей, раскрыв зубастый рот на молнии. На лямке всё еще висела желтая ментовская бирка.

Лязгнула, закрывшись, дверь подъезда.

Павел велел машине ехать. Притормозив у помойки, он открыл окно и баскетбольным трехочковым забросил рюкзак в контейнер. Затем глянул на время.

Еще успеет в караоке. Господин Ли и господин Фань будут ему рады. Что же купить, матрешек или водки?

II

Кэчан

Кто ходит по-тигриному,

тот быстро умирает.

1

Сулейменов курил невзатяг. Просто набирал в рот дым, немного держал и выпускал, щуря глаза, посматривая на Павла, – заценил, нет? Павел выжидал, не торопился раскрывать все карты. Пускай пацан думает, что кроме него есть и другие варианты, хотя других вариантов не было. Пятнадцатилетний Сулейменов – последняя Павлова надежда.

Два года назад, когда они познакомились, Сулейменов еще ждал папку с зоны. Рассказывал, как тот придет и «всем покажет», заберет Сулейменова обратно в Нур-Султан. А потом умер его папка. Убили сокамерники, как поведали Павлу воспиталки, говоря тихо, чтобы не дай бог никто не передал. Но кто-то все-таки сболтнул.

Павел однажды зашел в группу, приволок заказанные подушки, – а Сулейменов стоял на подоконнике, между горшков с цветами. Окно было открыто. Он испуганно обернулся на Павла, готовый сигануть. Павел застыл на пороге с сумками в руках. «С такой высоты насмерть не разобьешься, – сообщил, стараясь не выдавать охватившего его ужаса. – А вот ноги переломаешь или позвоночник. Всю жизнь по интернатам проваляешься, будут раз в неделю жопу мыть. Или в психушку отправят. Хочешь так?»

Сулейменов не хотел. Слез с подоконника, привалился к батарее и разревелся, размазывая сопли по щекам.

Павел о попытке самоубийства не рассказал, хотя, наверно, стоило. Он собрал нужные справки, прошел какие-то идиотские курсы в волонтерской организации, как обязывали, и записался в наставники Сулейменова. Приезжал раз в месяц на целый день, держался всегда под камерами, как будто сам себе не доверял, и с территории не увозил, как бы Сулейменов ни просил. Детский дом был новый, с хорошим ремонтом, персонал вроде нормальный, но жалко было пацана: хорохорился, пыжился, а на деле – испуганный ребенок. Потерянный.

Когда Сулейменов докурил, Павел спросил:

– Знаешь Краснова? Мужика из «Добродела».

– А я думаю, чего ты раньше времени приехал. – Сулейменов глянул на Павла с интересом. – Тебе зачем?

– Затем. Надо. Он забирал кого-нибудь на прогулку или выходные?

Сулейменов задумался:

– Пару чувачков. Клюева из пятой. Он типа его наставник.

Вот оно. Павел склонился ближе:

– Что за Клюев? Он здесь сейчас?

– Да, наверное. Он в первую смену учится, должен был прийти. Придурок еще тот.

– Позови его. Я полтинник дам.

– Сотню, – тут же нашелся Сулейменов, и Павел, для вида вздохнув, согласился. Показал заготовленную сотню юаней, свернутую трубочкой, но в руки не дал.

– Когда Клюев придет, тогда отдам.

– Кинешь же, – снова сощурился хитрый Сулейменов.

– Обижаешь. Я тебя кидал хоть раз?

Сулейменов оценил Павла, коротко кивнул и вразвалочку вернулся в корпус.

Этот детдом был в списке опекаемых на сайте «Добродела», единственный из перечисленных, где Павел мог хоть что-то выяснить. Нет, конечно, он разнюхивал и в других местах, но, как и ожидалось, там ему никто ничего не говорил.

И как только они с Красновым не пересекались до сих пор? Какая невидимая сила их разводила все эти годы? Список-то был огромный. Фонд Краснова колесил по всему Подмосковью, имел договоренности со всеми начальниками – наверное, помог папа-депутат. «Добродел» собирал большие суммы на ярмарках в моллах, с помощью блогеров, актеров и музыкальных звезд, и деньги, даже часть их, не выводил, всё пускал в дело. Или, по крайней мере, Павел не отыскал следов. Но что-то Краснов должен был оставить, какой-то косяк, он же не мог всё предусмотреть.

Минут двадцать Павел ходил у ворот. Расстегивал куртку и щурился, когда выглядывало солнце, кутался, когда оно пряталось за тучи и налетал пронизывающий ветер, – не конец мая, а чертов ледниковый период. Он чистил ботинки о плотный нестареющий газон на обочине, смотрел на шоссе, которое лежало широкой взлетной полосой у подножия холма. Всё время казалось, что оттуда вот-вот свернет похожий на катафалк внедорожник, взберется по извилистой грунтовке к детдомовским воротам. К встрече с Красновым Павел не был готов, он потел от одной лишь мысли, что его узна́ют. Гадкая, непростительная трусость, но поделать с собой он ничего не мог.

Павел уже отчаялся дождаться хоть кого-то, проклиная Сулейменова, который наверняка забыл о поручении, – как из дверей корпуса вышел подросток. Он был в оранжевом бомбере и узких штанах, чернявый, с печальными восточными глазами. Кадык сильно выпирал из тощей шеи, татуировка на ключицах в расстегнутом вороте рубашки – виднелись части иероглифов и завитки узора.

Клюев подошел к воротам, держа руки в карманах, и покосился на камеру, прикрученную к фонарю.

– Палевное место, получше нельзя было найти? – хрипло спросил. Кадык прыгнул поплавком.

– А чего прятаться? – парировал Павел. – Нам скрывать нечего.

Он протянул Клюеву початую пачку, и тот взял сразу четыре сигареты. Три сунул в нагрудный карман куртки, четвертую прикурил. По-девичьи повел плечом, оценивая Павла краем глаза.

– Ты насчет Краснова, – он сказал.

– Он же тебя забирает иногда?

– Ну да, и чё?

– Куда ездили?

Недолгая пауза, затяжка. Дальний шелест машин, похожий на звук проливного дождя. Вновь стало прохладно, Павел спрятал руки в карманы.

– В музей краеведческий.

– И как, интересно было?

– Ну такое… – Клюев пожал плечом.

– Когда?

– В марте. Ты мент, что ли? Блогер? Чего спрашиваешь?

– Ни то и ни другое. Вы куда-нибудь еще катались?

Клюев закатил глаза в раздражении. Павел заметил на нижнем веке полустертую линию карандаша.

– В парке гуляли. В автоматы играли.

– Он делал что-то странное?

– Нет, нормально всё было.

Еще одна затяжка, дрожащими пальцами Клюев заправил прядь волос за ухо. Что-то неуловимо поменялось в его позе и тоне, и от узнавания продрал мороз по коже. Павел видел это много раз в зеркале.

– Типа погуляли там, и всё?

– Да! – Клюев вдруг взорвался криком. – Вот привязался! Я тебе сказал раз десять – нормально всё было, как обычно!

– Как обычно – это как? Слушай, мне ты можешь рассказать.

Клюев мотнул головой, поджал губы:

– Да пошел ты, я всё сказал уже.

Казалось, еще немного, и он расколется, – но из дверей корпуса вышел и почесал в их сторону охранник. Какой-то новый, Павел видел его впервые. Он был выше Павла, толще раза в два, со злым оценивающим прищуром. Такие любят прессовать мальчишек.

Заметив его, Клюев умолк, одной затяжкой докурил, щелкнул окурок Павлу под ноги и унесся прочь.

Охранник подошел ближе. Нашивка на кармане куртки гласила: «Смирнов А. Ю.». Сама куртка сально блестела, топорщилась на животе.

– Тут чё происходит? Мне полицию вызвать?

– Можно и полицию, – кивнул Павел, закипая. – Но сначала отведите к Людмиле Ивановне.

Пропускать его Смирнов А. Ю. не торопился, смерил взглядом с головы до ног.

– Она тебя ждет? По записи пришел? – спросил он.

– Нет. Но могу прийти с полицией и записаться.

Павел тронул дужку очков и сделал вид, что звонит. Угроза сработала. Охранник велел ему подождать, неторопливым медвежьим шагом утопал что-то выяснить, затем позвал внутрь. Ликуя, Павел проследовал за ним по лестнице, устланной потертыми ковровыми дорожками винного цвета. Людмилу Ивановну он знал и очень уважал за строгость. Уж Людмила Ивановна спуску Краснову не даст. Сейчас-то они его прижучат.

Директор – милейшая женщина среднего возраста, в твидовом костюме мышиного цвета, с волосами, по-старушечьи собранными в пучок, – была на месте. Она предложила Павлу сесть, но тот не стал, не мог сидеть и принялся расхаживать по кабинету. Людмила Ивановна выслушала его с неизменным выражением лица, совсем как добрый доктор.

– Это очень серьезные обвинения, – сказала она в конце. – У вас есть доказательства?

– Спросите у мальчиков, – запальчиво бросил Павел. – Спросите у Клюева.

Людмила Ивановна вызвала Клюева. Павел ожидал, что тот со слезами поведает свою страшную правду, наконец облегчит душу. Но Клюеву почему-то было всё равно. Он долго отнекивался, стоял, опустив голову, и украдкой бросал на Павла взгляды, полные ненависти. Почему не рассказал всё, когда появилась такая возможность? Зачем молчать?

Уходя, он показал Павлу средний палец.

Полный провал. Павел попросил Людмилу Ивановну понаблюдать за «Доброделом», но это было пустым сотрясанием воздуха. Он понял: никто ничего проверять не станет, скорее, вызовут психушку для него самого.

– И, Павел, больше не приезжайте. Ваше поведение вызывает у меня тревогу, – сказала директриса напоследок, когда он взялся за ручку двери. Строго сверкнула очками и глядела с подозрением. С подозрением! На него-то!

Слепая, как курица. Или нет? Продажная, как и все они. За двенадцать лет ничего не поменялось.

Павел вышел, шарахнув дверью так, что та чуть не слетела с петель. Сулейменов ждал снаружи и, похоже, подслушивал. Закрутился вокруг, испуганно поблескивая глазами:

– Паш, чего, чего тебе сказали?

Павел задержался взглядом на его смуглом, круглом, как луна, лице. Можно устроить скандал. Можно позвонить в волонтерскую организацию, написать на директрису заяву в полицию, обвинив ее в соучастии. Но доказательств нет, а Сулейменову здесь еще три года кантоваться.

Знакомая ситуация.

– Сука ваша директриса, – сказал Павел. – Купленная сука.

Рука в кармане нащупала пачку сигарет, вдруг сильно захотелось закурить. Он встал спиной к камере наблюдения, сунул в ладонь Сулейменову пачку и несколько сотенных купюр. Тот растерянно уставился на деньги. Наверное, и не видал никогда такого количества сразу.

– Паш, ты чё?

– Держи и спрячь получше. Сразу всё не трать.

Сулейменов понял. Глаза его стали злыми, блестящими от подступивших слез.

– Не реви, ты же мужик. Когда выпустишься, меня найдешь. Если что – звони, номер тот же. – Поколебавшись, Павел тронул его за плечо. Неуклюже вышло, неестественно. Обычно он так не делал, не любил прикосновения. – К «Доброделу» не ходи, понял? Что бы ни говорили, что бы ни обещали, не верь.

– Ты чё, Паш, я же не дурак.

Павел очень на то надеялся. У Сулейменова должно было хватить мозгов не спиться и не сторчаться, пара лет наставничества прошли не зря. Но всякое бывало, не хотелось вот так его бросать.

Хотя чего лукавить? Павел всё равно бы его бросил и свалил в Пекин.

Домой он вернулся поздно. Тем вечером запах приготовленной соседями еды казался удушающим, наполнял комнату, впитавшись в покрывало на кровати и пиджак на спинке стула. Павел настежь распахнул окно, глотнул воздуха с железистым привкусом рельсов и шпал. Сперва полез в сеть, но в ленте то и дело всплывала статья со слухами о чипах и погибшем «контрас» с небоскреба «Дружба». Автор статьи расписывал опасность имплантации, цитировал редкие, а то и вовсе придуманные случаи несовместимости и прочих побочек в Китае и Тайване. Заказной материал – сразу видно. В статье упоминался «Диюй», и Павел тут же вспомнил Соню. Она рассказала? Наверняка она.

Крупные новостные ресурсы опровергали слухи и преподносили их как очередную страшилку «Контранет» и агентов западного мира, которые только и ждали, чтобы отнять Сибирь. Тоже перегиб, Павлу не нравилось, когда его пытались запугать хоть агентами, хоть побочными эффектами. Он любил факты, а обе стороны только давили на эмоции.

Погибший «контрас» словно подмигивал с фото, ухмыляясь бородатой рожей: «Знаешь, в каких позах я Соньку имел?».

Наверняка во многих. Такие девушкам нравились: веселые и здоровые, из породы Лыкова.

Соня с ее осенне-рыжими волосами, медовой кожей, будто подсвеченной изнутри, и грудью, умещавшейся в ладонь, никак не шла из головы. Теперь каждое упоминание о «контрас» вызывало в памяти ее образ, запах ее тела. Хотелось поговорить с ней, хотя бы позвонить, и Павел выключил очки. Так, на всякий случай.

Он попытался почитать «Путь», обычно это помогало, – но иероглифы плясали перед глазами, отказываясь складываться в слова и фразы. Даже воображаемый отец, обычно подбадривавший Павла, тем вечером стоял в углу и смотрел с горькой тоской.

«Избавиться от пут, перерубив их», – выхватил Павел строку с пористой желтоватой страницы. Как же перерубить их, подумал он, зачем-то всматриваясь в отцовские заметки на полях, будто искал в рандомных числах знаки.

А знаки прятались.

2

Реабилитационный центр «Благие сердца» располагался за МКАД и новым микрорайоном, похожим на вертикальные светящиеся соты. За ними рос жидкий лес с палками высохших сосен по обочинам шоссе. В этом-то лесу и прятался бывший детский санаторий. Теперь, окруженный бетонным забором с пружинной колючей проволокой, протянутой поверху, он больше походил на тюрьму строгого режима.

На КПП под прицелом видеокамер машину Павла осмотрели, проверили документы и пропуск, оставленный Соней на охране. Павел проехал между церковью и коробочками серых пятиэтажных корпусов с зарешеченными окнами. На торце одного из них сохранился рисунок, выложенный плиткой, – полинявшие от времени дети бежали по полю. Заводила, по-арийски белокурый загорелый мальчик, воздел руки к небу и смотрел наверх, будто ждал услышать, что́ оттуда скажут. Так бегать неудобно и опасно, отметил Павел. Нелогично: ты либо молишься и слушаешь, либо бежишь куда-то или ведешь народ.

Соня ждала у входа в корпус, зябко кутаясь в вязаную кофту. Павел впервые видел ее такой: осунувшейся, в безразмерном платье и похоронно-черном бабьем платке, который подчеркивал бледность и синеву под глазами. Руки она сцепила перед собой, до белизны сжав пальцы. И Павел не знал: обнять ее, поцеловать? Чего он хотел на самом деле?

Но он был рад, что Соня позволила ему приехать.

– Как хорошо, что ты пришел, – сказала она, не расцепляя пальцев, касаясь Павла только взглядом.

Они проследовали внутрь, держась на небольшом, но безопасном расстоянии, как одинаковые магнитные полюса. Прошли до конца длинного коридора, напоминавшего первый этаж детдома, свернули в раздевалку, где Павел нехотя оставил арки.

– Не волнуйся, здесь надежная охрана, – сказала Соня, указав на две камеры с датчиками движения, установленные по углам. В надежности такой охраны Павел сильно сомневался, но выбора у него не оставалось.

Все волонтерки центра ходили в платках и строгих платьях, прикрывающих колени. Мужчины были сплошь бородаты, как погибший Руслан, и серьезны, как ружье. Никто не улыбался и не разговаривал. Редкие посетители шастали по коридорам прямо в верхней одежде – из-под расстегнутых курток вываливались слои джемперов, рубашек, маек и шелковых шарфиков. Бахилы шуршали в тишине.

С каждым пациентом Соня здоровалась, знала по имени, о каждом беспокоилась – искренне, не показухи ради. Павел невольно им завидовал. Как она заботилась об этих взрослых людях, которые, если разобраться, сами пришли к такому, сами развалили свои тела. Павел заглядывал в их лица и не находил понимания. Он видел страх и боль, еще он видел, как эти люди, придя в себя, вернутся к старому. Нацепят памперсы для взрослых и выйдут в виртуал, иные – навсегда. А Соня, бедная добрая Соня, похоже, и правда верила, что они изменятся.

– И что, никто сбежать не пытается? – поинтересовался Павел.

Соня удивленно подняла брови:

– Нет. Они же здесь по своей воле.

По своей или нет, но вторая половина этажа была отделена решеткой, и на дверях комнат уже красовались врезные задвижки. Единственное окно в конце коридора тоже было зарешечено. Стены сплошь в плакатах с образами Богородицы и прочих святых, которые для Павла были все на одно лицо.

– Здесь у нас карантин, лежат те, кто недавно поступил. Решетки, чтобы никто не выпрыгнул, – тоном опытного продавца сказала Соня. – Пациенты подписывают договор, так что они знают, что́ мы будем делать. Они ведут дневники, потом собираются в группе и делятся впечатлениями. Это помогает. Даже то, что пациенты пишут от руки, в реальности, а не печатают на ar-клавиатуре, уже немножко перестраивает их мышление.

Всё это казалось сомнительным, но Павел решил промолчать, чуя назревающий конфликт. Не время спорить: сам позвонил и предложил встретиться. Он знал, зачем Соня пригласила его именно в центр, и всё равно поехал. Значит, терпи, воин ясного разума, и помни, ради чего ты это сделал.

Соня заглянула ему в лицо и погрустнела:

– Паш, если тебе здесь не нравится, мы можем поговорить на улице.

– Нет, все о’кей.

Павел старался не таращиться на очень полного парня, который облаком выплыл из камеры – по-другому зарешеченную каморку с видом на колючую проволоку и забор Павел не мог назвать. Пахло от толстяка совсем не воздушно, шаги давались ему с трудом, но совершал он их сам, придерживаясь за стену. Это Павел уважал.

Среди айтишников и геймеров тучных было много. Коллеги быстро округлялись в нижней части, врастали в кресла, с трудом добирались от паркинга в офис и обратно. Сплошной визуальный диссонанс: тощие руки, щуплые плечи, а ниже ребер тело будто раздувалось и растекалось огромной задницей, раздваивалось тяжелыми слоновьими ногами. Павел бежал от этого так, что беговая дорожка стонала, после чего исступленно и зло молотил грушу. С сидячей работой не стоило расхолаживаться и тем более резаться в игрушки на досуге. Ну или запойно следить за кем-то, как делал Павел.

Когда он последний раз был в спортзале? Павел вдруг понял, что не ходил туда с тех пор, как увидал Краснова. Ритм жизни сбился, график полетел к чер- тям, спал Павел урывками, по четыре – пять часов. Нужно было это прекращать – но как? Не очень ясно.

Придержав дверь, пока та не успела захлопнуться, Павел заглянул в комнату толстяка, в плотный, густо настоявшийся на поте воздух. Шкафов внутри не было, лишь открытые полки со сложенной на них одеждой, средствами гигиены, фоторамками и иконами, тетрадью – должно быть, тем самым дневником. На кровати даже лежала книга – самая настоящая, бумажная, с обложкой, расслоившейся на углах.

Показав доску с распорядком дня и достижениями вроде «лучшая поделка года», Соня предложила посидеть в столовой. Они спустились этажом ниже, по закрытому переходу прошли в другой корпус. Шли на запах булок и супа – время было обеденное, и из столовой доносился звон приборов и тарелок.

Большинство мест было занято, по периметру тянулся раздаточный стол с кастрюлями. Соня взяла куриный суп, Павлу не приглянулось ничего, потому он обошелся пышной слойкой и компотом. Сели в углу, напротив парня с ввалившимися пустыми глазами и таким худым лицом, что по нему можно было изучать строение черепа. Парень с омерзением взирал на манную кашу, стоящую перед ним на столе. Каша растеклась ровным нетронутым слоем, заполнив дно тарелки, всосала в себя ложку.

Лицо пациента было знакомо. Что-то такое Павел помнил – видео, где этот самый парень на фоне крашеной стены рассказывал о заработке в интернете и своих дорогих квартирах, которые на самом деле снимал на пару часов для съемки.

– Это Миша, – пояснила Соня. – Он у нас недавно, вот, откармливается.

– Не очень-то он старается, – пробормотал Павел. Теперь ему и слойку с компотом расхотелось, было желание выйти на свежий воздух. Подальше от тягостной больничной атмосферы.

– Ты не видел, каким его привезли. Ему дверь вскрывали, он сам не мог открыть. Полечился, пришел в себя и к нам поехал.

Павел представил, как это: лежать на полу, без сил подняться или просто доползти до двери и провернуть ключ в замке. Чувствовать щекой холод пола, смотреть на очень близкие соринки, пыль, липкие пятна от пролитого чая. В последние часы видеть вот это все, а не волшебный 3D-мир, к которому привык.

– Это ужасно, – сказал Павел.

– Он выкарабкается, – ответила Соня, поняв его слова по-своему. – Первые дни приходилось кормить через зонд. – Она указала на Павла вилкой: – Тебя скоро тоже придется. Ты исхудал, ты знаешь?

Еще среди пациентов Павел с удивлением заметил батюшку в измочаленной, потерявшей всякий вид и форму рясе. Батюшка приставал к сидящим рядом, тыча пальцем в потолок, что-то вещал о боге данных, который видит всё и говорит через рекламу в Baidu. Этого отправили на лечение принудительно. Он освящал криптовалюты и новые игры для арок, потом пропал куда-то; как оказалось, проиграл всё имущество в онлайн-казино и скрывался от кредиторов на церковном чердаке.

– Питался летучими мышами, – сказала Соня, доедая суп. – Чуть не устроил пожар, когда их жарил. Рясу не отдает, скандалит. – Она внимательно глянула на Павла. – Я таких пациентов помногу вижу каждый день. Теперь ты понимаешь, к чему ведет твоя работа?

Павел снова промолчал.

После обеда Соня показала ему теплицы – в них пациенты выращивали зелень, морковь, лук и салат. На грядках уже проклюнулись ярко-зеленые ростки, на первый взгляд неотличимые от прочих лопухов и газонной травки. Еще они зашли в церквушку, где пахло склепом, ладаном и сыростью. На скамьях у стен молились волонтерки, склонив головы в платках. Шаги отзывались неуютным эхом, и снова захотелось поскорее выйти.

После смены они поехали к Соне. Припарковались рядом с мусоркой, и Павлу вспомнился рюкзак, который он швырнул в контейнер. Соня про него не спрашивала, и хорошо, потому что Павел не сумел бы ей ответить что-то внятное. Поднявшись, они разулись и разделись, стряхнув с себя наморосивший дождь. Есть всё еще не хотелось, и Соня налила вина себе и Павлу. Свой бокал она осушила сразу, пятью жадными глотками, затем сменила монашеское платье на черный шелковый халат. Его полы то и дело распахивались, между ними высверкивали стройные ноги, и Павел поглядывал туда, ловя момент.

– Из полиции больше не звонили? – спросил он.

Соня качнула головой.

– А с ними ты всё еще общаешься? – Павел имел в виду «контрас».

Соня скрестила руки на груди, сощурилась:

– А ты всё еще работаешь в «Диюй»?

И пошел-поехал старый спор о главном, о том, что весь день стояло между ними, как прозрачная стена. О чипах и Руслане этом, будь он неладен. Соня принялась Руслана защищать, называла Павла глупым и слепым. Неужто он ничего так и не понял после визита в центр? Павел перестал видеть смысл в этом споре, в вопросах и ответах, которые повторялись по заколдованному кругу, и каждый глухо стоял на своем.

Когда они успели скатиться до такого?

Он приблизился, молча коснулся Сониных губ, словно запечатал, и Соня вздрогнула.

– Прости меня, Паш, – шепнула, прижавшись. Ее прохладная рука скользнула под футболку, щекотно сбежала вниз по животу.

Павел не ответил. Не очень понял, за что именно Соня просила ее простить. И не знал, сможет ли снова ей доверять.

Лишь в постели он понял, как соскучился. Исследовал Соню заново, целовал ее угловатое, пахнущее мылом и отчего-то хлоркой тело, скользкое от пота, каждую впадину, каждую родинку, держал за тонкие напряженные щиколотки. Ловил губы, глотая ее прерывистое дыхание.

В какой-то момент Соня оказалась сверху, сильно сжала его бедрами, склонилась, закрыв собою свет. Стало душно. Мир схлопнулся, вывернулся наизнанку, вытряхнул Павла в прошлое, в тенистый лес, и сухая хвоя вновь колола спину, а затем колени, и ладони, и щеку. Из зеркала на потолке уставилось бледное, как рыбье брюхо, лицо, в котором Павел с трудом узнал себя: глаза-провалы, рот-провал, черным отчеркнутые скулы. Над ним склонилась сумрачная неживая тень, тянулась к шее, рыжие волосы вызвали в памяти рыжий закат за частоколом деревьев.

Деревья шумели, качались, и Павел качался в такт.

Душно, тошно.

Он сбросил с себя Соню, вдавил ее лицом в подушку, держа за шею. Ухватил влажное бедро, сдавил сильно, желая вырвать ломоть. Соня шумно дышала из-под упавших на лицо волос, вздрагивала, вцепившись в простыню, а Павел вбивался всё сильнее, вбивая ум на место. Чтобы больше ни-ког-да ни-ка-ких секретов, бля.

Опасно было, он подумал после, лежа под цветастым одеялом и глядя на ставшее нормальным отражение на потолке. Думал, придушит или сломает что-нибудь. И что-то всё еще давило сверху, сжимало шею. Погано было. Противно от себя. Он даже извинился.

А Соня только отмахнулась и растянулась поперек кровати, глядя на Павла из-под редких и светлых ресниц.

– Знаешь, оно мне никогда не нравилось, – сказала вдруг, указав на зеркало, и рассеянно улыбнулась. – А сегодня прямо даже неплохо. Необычно.

Рыжий, как трубная ржавь, закат, и мох, и пот, и влажное сопение.

Павел спустил ноги на пол. Ламинат был теплым, словно его грели снизу.

– Дай сигарету.

– Ты же не куришь.

– А теперь курю.

Бессменный «Шуанси» и зажигалка лежали на подоконнике. Натянув джинсы, Павел взял пачку и вышел на балкон. Без футболки было прохладно, но возвращаться за ней в комнату не хотелось.

С каждой затяжкой его немного отпускало, как будто он ослабил узел галстука. Вдруг придумался участок кода, который можно было ввинтить в прошивку, чтобы чип слушался команд извне. Пока теоретически, конечно, но железо позволяло. Павел вспомнил, что записал контакты господина Фаня в караоке, и ухмыльнулся. К черту Маршенкулова и этику его, с ним потом договорятся. Как сверху скажут, так он и станет делать.

Ночь была прозрачной, как будто солнце не ушло, а прилегло за горизонт. Взвыла скорая на проспекте за домами, в зарослях жасмина во дворе пел соловей. Под балконом возился какой-то парень в vr-очках. Он вдруг выбросил руки перед собой, будто рубанул мечом, затем развернулся на мыске и рубанул еще раз, всё это в полной тишине и сосредоточении. Будущий пациент «Благих сердец», сто процентов. Ну или морга: когда теряешь связь с реальностью настолько, можно и под поезд угодить.

В чем-то Соня была права. Куда чипизация заведет таких вот? Совсем потеряются между информационными слоями, полно же психов. И как только она с ними работает, подумал Павел. Вот от такого, например, как спасут камеры в раздевалке центра? Никак, видеосъемка лишь складировалась где-то на серверах, так и оставшись не просмотренной ни разу, дни и годы, сжатые в облаке. Кого и от чего они могли защитить, если любой козел со связями может их почистить, уйти от наказания, а потом переписываться с ему подобными на площадках в даркнете?

Вспомнив о даркнете, Павел замер. Затем торопливо затолкал бычок в банку, заменявшую пепельницу, и скользнул в комнату. Соня уже спала, вытянув ноги поверх одеяла. На длинных гладких бедрах темнела россыпь синячков.

Павел не стал ее будить. Он убрал очки и планшет в сумку, оделся и защелкнул за собой замок.

Когда он вышел из подъезда, парень всё еще бился с невидимыми врагами. Затем оступился на бордюре, взмахнул руками и рухнул на асфальт плашмя. Очки усвистали под стоящий рядом внедорожник. Парень заохал, выкрикнул заклинание исцеления – похоже, еще не понял, где находится.

Павел прошел мимо, стараясь не глядеть в ту сторону.

«Теперь ты понимаешь, к чему ведет твоя работа?» – тихо сказал Сонин голос у него в голове.

Для того, чтобы попасть на нужные площадки в даркнете, требовалось приглашение админа или одного из участников. Кое-куда Павел был допущен давно, еще когда копал под Краснова двенадцать лет назад. Многие из них закрылись, в темах давно никто не писал, но один, «Пацанята», был живой. Выглядел он допотопно: просто список тем, синее на белом, никаких картинок, только буквы и иероглифы.

Павел на миг прикрыл глаза, унял дрожь в пальцах. Затем прошелся по заголовкам: «Отцы», «Какая часть тела вас больше всего возбуждает?», «Как обойти закон в отношениях с мальчиком 14 лет?», «Фантазии на тему усыновления», «Возбуждение интереса к себе», «Беленькие», «Творчество участников». Отыскав тему «Азиаты», Павел зашел в нее. Самым активным в теме был некто Papa Bear, который регулярно катался в Иркутск и Благовещенск, реже во Вьетнам и Камбоджу за удовольствием, расписывал, как это круто, и публиковал много фото. Ему возражали, что за деньги – это не по-настоящему, это не любовь. «Ты же хочешь поделиться с ним радостью и восторгом, дать первый опыт, а не насиловать», – возражал ему некто Искуситель. Павел пролистал дискуссию на сто страниц, борясь с подступающей тошнотой, но ни одного упоминания детдома не нашел. Тогда он тупо набрал «детдом» в поиске.

«Всё время думаю о нем, о его губках и попке, – нашлось в теме про усыновление, жаловался Рыжий Пес. – Встречаемся уже 2 года, сейчас ему 13, мне в три раза больше. Мы любим друг друга, но он боится, что меня могут посадить из-за отношений с ним. Непросто жить так:(((»

«В чем проблема? Усынови», – советовали в ленте.

«Работаю над этим, но жена пока против».

Рыжий Пес. Не Краснов ли, случаем? И Клюеву было как раз тринадцать.

Павел сделал скриншот. В других комментариях Рыжий Пес не писал ничего определенного, жаловался, что иногда западает на других подростков, сравнивал себя с набоковским Гумбертом. Советовал детские дома, в которых руководство не очень строго за всем следило; почти все совпадали со списком «Добродела».

Нужно было понаблюдать за этим аккаунтом: вдруг объявится снова и выдаст себя?

На новые площадки Павла пока не пускали. Он создал фейковую страницу в открытом доступе, с чужими фото и именем, сочинил историю о несчастном педофиле и разослал админам с просьбой добавить. Краснов наверняка был где-то там, Павел чуял его сандаловую вонь. Такие не могут оставаться одни, им очень нужно поделиться, убедить себя, что нет, они не извращенцы, это мир жесток и несправедлив.

Мир действительно был несправедлив – хотя бы потому, что эти мрази еще дышали.

Затем Павел проверил камеры клюевского детдома. Взломать их систему оказалось раз плюнуть: всё открыто, заходи, кто хочешь. Камер в детдоме было мало, несколько в коридорах на этажах, одна на выходе, одна на воротах. Подняв записи двухмесячной давности, Павел мотал, пока во двор не заехал тонированный гроб Краснова. Он припарковался за углом, и весь обзор закрыла крона дерева – кто додумался так поставить камеру? Павел прокрутил вперед. Выехала машина через полчаса, за рулем опять сидел Краснов и вроде бы кто-то еще на заднем сиденье, но лица не различить.

Забраться в «облако» ГИБДД было не в пример сложнее. Машина Краснова проехала километров десять по шоссе, затем свернула и исчезла. В следующий раз она появилась на камерах уже вечером, когда привезла Клюева обратно.

В краеведческом музее ближайшего городка Краснов и Клюев не появлялись. Снова пусто, ничего.

Вдруг заорал будильник. На часах оказалось восемь, за окном было уже светло, затарахтел, проснувшись, отбойный молоток – наступил сезон раскопанных дорог и свежих заплат асфальта. С каждым днем грохот становился громче, подбирался ближе. Казалось, скоро бур подгрызет фундамент и внешняя стена Павловой квартиры отвалится и тяжело осядет, осыплется с пылью, глыбами бетона и белым ламинатом на территорию примыкавшей к дому школы.

Павел помчался в душ. Из зеркала глянула красноглазая, почерневшая кусками морда – борода у Павла росла неровно, с проплешинами, – но побриться он уже не успевал. Нарушен распорядок дня, и из-за этого стало тревожно, как будто небритое лицо могло накликать неудачу.

Его ждет успех, напомнил он себе, Пекин ждет. И ничто, ничто ему не помешает.

3

Соня проснулась среди ночи – ее будто толкнули в бок.

В квартире стояла тишина. Простыня и подушка рядом были холодны, в туалете и ванной темно и пусто, на кухне и балконе тоже никого. Пашкиной машины, серебристой, с приплюснутой хищной мордой, у подъезда не было. Уехал, значит. Даже не попрощался.

Соня проверила, закрыта ли дверь, по привычке глянула на черно-белую лестничную площадку на экране видеозвонка. Никого.

Она прошла на кухню, включила чайник. Четыре часа утра, но спать не хотелось совершенно. На улице уже светало, небо белело с краю. Растворив ложку кофейных гранул в кипятке, Соня открыла окно, облокотилась на подоконник и закурила.

Паша стал другим, и она не могла понять, пугает это или нет. Из-под его бесстрастной маски и раньше выглядывало что-то, щерило зубы и тут же уходило на глубину – Паша возвращал контроль. Один леденящий миг, не больше. Но этой ночью то, скрытое внутри, показало себя во всей красе, до синяков на запястьях и бедрах, до злой хватки на горле. Потом Паша, конечно, извинился, сказал, что такого больше не повторится, поджимая губы и глядя куда-то мимо Сони. Но ему же самому понравилось, она видела. Впервые он действительно был с ней, весь, полностью, и их унесло в темное, пульсирующее жарким дыханием ничто. Такого с ними раньше не случалось.

Почему он ушел? Что она сделала не так? Неужто правда всё разрушила своей историей с «контрас»? Может, позвонить ему? Но нет, не стоит, тем более в четыре утра, наверняка он спит. И навязываться не надо, она же не такая девушка.

Если бы только Паша уволился и нашел другую работу… Когда он рассказал про чипы, Соню холодный пот прошиб. Сразу представились десятки, сотни реабилитационных центров, огромные ангары, и в них не люди уже – скот, с рождения пронумерованный, всегда онлайн. И тюрьмы с теми, кто был против, со шрамами на шеях, как в роликах «контрас» из Китая. Соня видела такое в закрытом чате, как удаляют чип: большой риск и антисанитарные условия. Она надеялась, что, побывав в «Благих сердцах», Паша наконец поймет грядущую опасность. А может, уже понял, лежит же у него эта книга, «Путь», и он ее читал.

Четыре года назад, уехав из Костеева, Соня пыталась обосноваться в Питере. Первое время жила у тетки в бывшей коммуналке с красивым видом, дорогой, но промозглой и неотремонтированной внутри, словно не созданной для живых людей и похожей на пустой этаж больницы. Сонина кровать стояла у окна дальней комнаты, из которой открывался вид на замерзшую Неву, на цифровой шум снега в ночи и огни на противоположном берегу. И Соня будто врастала в изголовье, становилась немой частью этой квартиры, гулкой и неуютной, с облупившейся краской в ванной, с желтоватыми прокуренными потолками и плесенью на плиточных швах. Тонко свистел сквозняк через неплотно прилегающую створку, отзываясь в пустоте в груди. Друзей в Питере у Сони не было, с теткой отношения сложились так себе, и всё это навевало такую неизлечимую грусть, что в Питере дольше двух месяцев Соня не выдержала и уехала в Москву.

Похожее ощущение она испытывала сейчас. Хотя, наверное, оно никогда и не исчезало, просто ушло на задний план на время, приглушенно бормотало из угла. Без Паши рядом это чувство пустоты поглощало Соню, даже в автобусе на загруженной Волгоградке, даже в вагоне метро, в теснине потных тел, даже с подругами или парнем, который так настойчиво предлагал свой номер. Она могла переспать с ним хоть на первом же свидании, но не захотела, ведь он совсем не походил на Павла: какой-то несерьезный, дерганый.

Руслан не выжил, об этом Соня узнала в «Благих сердцах». Коллеги скинулись на похороны, кто-то даже на них пошел, хотя большинство решило отделаться деньгами. Никому не хотелось привлекать внимание полиции, фигурировать в деле, связанном с «контрас». А Соня просто не смогла – в день похорон у нее скакнула температура под сорок. Она будто лежала в кипящей воде на дне кастрюли, смотрела в зыбкий потолок, потом ее рвало на пол у кровати. Потом из марева выплыло лицо Алины, подружки из «Благих сердец». Соня была готова ее расцеловать в обе щеки, не будь ей так нехорошо. Алиночка вызвала врача, сделала Соне укол, и жар ушел, сразу полегчало.

Примерно в то же время, между майскими праздниками, прислали отказ из института. Они не приняли документы «в связи с пунктом 6.14 Приказа № 402», который не допускал к экзаменам людей, стоящих на учете. И было почему-то очень жалко даже не себя, а время и деньги, которые она потратила на подготовительные курсы. В списке успеваемости Соня была на первом месте. Она бы точно поступила на этот раз.

Соня не стала доказывать, что она – лишь свидетель, а не подозреваемая, или как там у полицейских это называлось. Информация о том деле наверняка пришла в приемную комиссию совсем не из полиции, а из органов, стоящих куда выше. Руслан рассказывал про базы, которые собирают на людей, связанных с «контрас». В тюрьму ты можешь не попасть, но вот по-настоящему тебя никогда не отпустят, будешь всегда на крючке.

Может, по этой причине ее удалили из всех чатов «контрас» и больше не выходили на связь. Расставшись с Пашей в тот ужасный день после «Дружбы» и проплакав полночи, Соня открыла мессенджер, а там уже было пусто. Как будто «контрас» ей приснились. Соня даже не успела написать им про парня, который сбежал и не помог Руслану. Интересно, думала она, сидя на кухне и выкуривая одну сигарету за другой, этого Елжана тоже выкинули из списка контактов? Вряд ли, он же так ловко скрылся, ни разу не засветив лицо. Правда, мог спуститься и помочь Руслану, хотя бы попытаться, а предпочел сбежать. Но в сравнении с великой общей целью это мелочи, ведь так?

Неприятная мысль. Ее Соня предпочитала не думать.

Она включила арки. Скучая, пролистала новостную ленту: до сих пор с затаенным страхом искала свое лицо среди прочих, но нет, похоже, дело действительно замяли. В районном форуме какая-то дама собирала подписи. «Кошмар, почему все молчат об установке устройств распознавания лиц на детской площадке у 135 дома? Теперь нужно запрашивать разрешение, чтобы где-то погулять с ребенком! Цифровой концлагерь!» Другие пользователи над ней смеялись («Так лет двадцать везде стоят, доброе утро», «Одна из контранутых штоле?», «Уже обсудили, подали в суд и проиграть успели»), уверяли ее, что эти устройства для ее же безопасности («Сами же в случае чего будете записи поднимать, искать преступника», «Меньше пьяни будет на лавках рядом с детьми», «Так оно лучше, поверьте, чужие люди не зайдут»), стоял десяток еще не заблокированных пожеланий смерти – прокитайские онлайн-хунвейбины очень не любили тех, кто задавал лишние вопросы. После прочтения комментариев Соне стало грустно. О чипах так же будут говорить, когда объявят? Мол, это всё для блага и удобства?

Поверх страницы всплыли баннеры, один перекрывал другой. На верхнем был изображен жуткого вида мальчик с явно дорисованными тенями под глазами и синеватым ртом. Соня пробежала глазами убористый текст, кровавый шрифт на черном: «СТРАШНАЯ ПРАВДА о спецшколах, в которых ЗОМБИРУЮТ ДЕТЕЙ!» Поняв, что речь идет о некоем параноидном бреде, Соня махнула рукой, закрыв окно.

Со второго баннера ей улыбнулся Руслан.

Фото было сделано в каком-то баре, глаза у Руслана пьяненько блестели, но выглядел он как всегда обаятельно. Соня включила видео, и ей обстоятельно рассказали, как он умер, сколько провисел на страховке, ожидая, пока его снимут. «Контрас» призывали общество обратить внимание на произвол полиции и непрофессионализм спасателей, сообщали, что после несчастного случая к ним примкнули сотни человек.

Соня коснулась баннера, чтобы его убрать, и видео превратилось в черный прямоугольник чата, в котором было скупое:

«завтра пришлем ему на почту. поможем с ментами. ок?»

С минуту Соня изучала сообщение, будто искала в символах подвох. Все-таки решили выйти на связь? Общаться с помощью всплывающей рекламы? Только из-за Павла и программы слежения, которую они хотели установить ему на планшет, или действительно «своих не бросают», как говорил Руслан?

Руслан на фото всё улыбался и будто говорил ей: расслабься, красотуля. Откроешь письмецо, и всё.

Соня выключила очки, затушила сигарету, допила кофе и пошла в душ. А пустота в груди немного затянулась.

Хуэйлан Петровна Иванова была породистой белокожей блондинкой, полноватой, тихой, с печальными воловьими глазами. Родители ее, люди творческие и неординарные, вдруг соблазнились повальной модой на всё китайское и не подумали о дальнейшей судьбе Хуэйлан Петровны в русской школе. Собственно, она была не одна такая, лет пятнадцать назад страну наводнили Шуаны, Бохаи и Пенфеи, на детских площадках превращавшиеся в Шуш, Бош и Пеш.

Но главной бедой Хуэйлан Петровны стало совсем не имя. Лет в пять она встретила любовь своей недолгой жизни – первую модель очков виртуальной реальности «Huawei». Когда родители были заняты, они включали Хуэйлан Петровне мультики, и после погружения в объемный сочный мир мультипликационных грез мир настоящий казался унылой калькой виртуального. Скука переполняла Хуэйлан Петровну, руки зудели, и зуд этот унимался лишь когда она хватала очки и накрывала ими глаза. В школе мультики сменились играми, в перерывах между которыми Хуэйлан делала уроки – не хорошо, но и не плохо, средне, без удовольствия и понимания, зачем всё это нужно. Просто чтобы от нее отстали и разрешили поиграть. Других развлечений, как и друзей, у нее не было.

В десять она завела страничку в Weibo, а в тринадцать познакомилась с Николасом Stark Дьячковым – так было указано в его профиле. Еще там говорилось, что он – ее ровесник, живет в Канаде, любит панк-рок и мотоциклы. Он смело улыбался с фото, поджарый, похожий на кота, глаза его блестели – мечта любой девчонки, классный, как из сериала (Хуэйлан так и сказала: «как из сериала» – и помрачнела).

Их общение длилось три года. Николас ни слова не знал по-русски, но каждый день начинался автоматически переведенным «добрым утром» в личке и заканчивался «спокночи» и каким-нибудь смешным постом из блогов. Видеосообщения Николас делал от первого лица, и Хуэйлан Петровна будто сбрасывала собственное тяжелое тело и становилась им, сильным и высоким, гуляла по побережью, вдыхала тот же воздух, щурилась от солнца. Ник писал, что любит бургеры, и Хуэйлан их тоже полюбила. Ник хотел поступать в архитектурный, и Хуэйлан собиралась с ним. Они думали встретиться, когда им стукнет по шестнадцать. Воображали, как это будет, и грядущая встреча заслонила собой весь прочий мир. Громадная, готовая перевернуть жизненный уклад Хуэйлан Петровны и Николаса Stark Дьячкова навсегда.

А недели за три до встречи, когда Хуэйлан уже выбирала авиабилеты, Ник пропал. Страница и почта были удалены, номер не отвечал, аккаунтов в других соцсетях Хуэйлан не нашла. Ее просто выкинули из Колиной реальности парой кликов. Каждый день, как она потом сказала Соне, каждый божий день она тонула в отвращении к себе, в бессилии и беспросветной серости, в которую превратилась жизнь на фоне ярких картинок на чужих страницах, без постоянной переписки с виртуальным оттиском кого-то, кто другом-то и не был. Она всё дольше серфила по блогам, бездумно кликая по ссылкам, переходя от одной к другой, заполняя ими глухие черные пустоты. Вместо подготовки к экзаменам прогуливала школу, отсиживалась в кафе, играя в арках, и даже достигла высшего уровня развития персонажа в «Мими» – симуляторе обычной жизни, где она выросла, построила карьеру, вышла замуж и родила троих детей. Виртуальный муж, с которым она изредка переписывалась, в итоге оказался кошатницей шестидесяти лет из Петербурга, и интерес к игре совсем угас. Прочие виртуальные друзья лайкали ее посты всё меньше, постепенно забывая и затирая ее саму в реальном мире.

В семнадцать, спустя месяц после длительного курса лечения в «Благих сердцах», Хуэйлан Петровна Иванова выписала себе горсть феназепама, заверив рецепт печатью матери, и отравилась.

Обычный случай, очень частый. «Она не мучилась», – сказали Соне в раздевалке, когда она стягивала джинсы и влезала в черное форменное платье. И не хватило сил что-либо отвечать, как было каждый раз, когда сообщали о смерти пациента. Еще одна карта отправится в архив. Замрет еще один аккаунт в сети.

Но, к счастью, не все были такими, как Хуэйлан.

Мадина ворвалась в размеренную жизнь «Благих сердец», наполнив кабинет волшебным запахом цветов, тонким и дорогим, с пряной ноткой сандала. Собственно, дорогим у Мадины было всё: часы на тонком запястье, кольца и браслеты, одежда, сумка, красные туфли на каблуках, губы, зубы и духи. Она села, закинув ногу на ногу и перебросив тяжелые локоны через плечо. По просьбе Сони сняла очки и электронные часы, достала планшет из сумки. Всё это Соня сложила в ящик и запечатала. Потом включила камеру в углу. Вытягивать ответы на вопросы, как из некоторых, не пришлось: Мадина долго и со вкусом говорила о себе и рассказала гораздо больше, чем Соня спрашивала или хотела бы услышать. История у Мадины оказалась интересной.

Родилась она в Омске, была младшей из четырех детей. Отца не помнила. Лет с одиннадцати стала ходить по клубам, в пятнадцать познакомилась с местным прокурором.

– Толя был лапочка, – тянула Мадина, прикрыв красивые глаза и накручивая на палец иссиня-черный локон. – Он для меня ничего не жалел.

Из-за прокурора Мадина бросила парня, с которым встречалась. Тот выследил ее и избил. Мадина написала на него заявление, парня посадили – прокурор помог, но после предпочел исчезнуть. Тогда же она зарегистрировалась на вебкам-сайтах. Денег ей требовалось много: хотелось и сапоги, и туфли, и сумку – не масс-маркета, а хотя бы подержанную «праду».

– Ну там помурлыкала, похвалила их, сказала, какой большой, – и всё, постоянные клиенты. Им много же не надо.

В восемнадцать Мадина переехала в Москву и познакомилась с инвестбанкиром. Банкир был глубоко женат, но их с Мадиной это не смущало. Он снял ей квартиру на Кутузовском проспекте, потом купил машину, попу, грудь и новый нос. Верил, как после него и многие другие, что был у Мадины первым и единственным: она изображала благовоспитанную девушку с Кавказа и восстановила девственность хирургическим путем. Потом по утечкам из семейного бюджета про измену догадалась жена, банкир долго метался, не мог уйти, ведь дети, брак, что скажет мама. Дела его пошли наперекосяк, конкуренты наслали проверки, денег не стало. В итоге жена ушла сама, после нее – Мадина.

– Он злой какой-то был. И денег перестал давать, а мне чем косметологу платить? И маникюрше. Это же пипец, когда мне надо ужиматься, чтобы наращивание сделать. Хотя я, конечно, не ради денег с ним была, царство ему небесное, Господи прости. – Мадина перекрестилась и зачем-то поцеловала пальцы. – Я очень православная, знаешь? Каждую неделю в церковь к батюшке хожу. Свечку за Лешу ставлю, хороший человек же был.

Потом спонсоров Мадине стало мало, она начала летать в Дубай и Европу, там платили гораздо больше. Китайцев не любила, считая их уделом дешевых шлюх. Работала на закрытых тусовках, стала нюхать. Практиковала химкиберсекс, который был «улет, просто улет, как будто ты в раю». Смогла позволить себе дом на Новой Риге, отдых на Мальдивах и еще два авто.

– Девочки говорят: твое Новорижское – старперский отстой, никто уже там не покупает. А я им объясняю: у меня за забором с одной стороны участка министр живет, а с другой – Анжела, которая бывшая любовница Петрова, ну ты ее по-любому знаешь, у нее еще инстаграм-страница легендарная просто и линейка белья постельного. Когда у вас такие соседи были, говорю я им? – Она потрясла у Сониного носа пальцем с длиннющим розовым ногтем. На нем лаком был написан целый пейзаж: домик, луг, деревья, блестки – излюбленный китайский тренд. В кольце дивным огнем горел бриллиант. – Они молчат. Ну то-то же.

В общем, жизнь Мадины била ключом. Наладив в Дубае связи, она стала возить туда девочек помоложе, собирая с них процент. Некоторых устроила в известные порностудии в США, они даже получали премии. С химии Мадина слезла, иногда покуривала дурь.

– Но это так, баловство, – махнула она рукой.

– А что вы здесь делаете тогда? – не поняла Соня. – У нас лечат сетевую зависимость.

– А я зависима, дружочек, – закивала Мадина. – Не могу без камеры. Ну, ты понимаешь. Казалось бы, мне вот тридцать три уже, бабки есть, девочки работают на меня, сама могу ничего не делать. Меня шейх в Эмиратах ждет, ты понимаешь же, да? – Она подняла палец. – Целый шейх! Ждет меня, принимает, как богиню, как бо-ги-ню, понимаешь? А я в сети свою пусси показываю, ну капец же!

Соня кивала и мысленно делала пометки: демонстративность, неустойчивая самооценка.

– Ты не рассказывай об этом никому только, ладно? Я, знаешь, не доверяю всяким клиникам. Я ведь и к вам пошла только потому, что вы – православные, это же так много значит в наше время! И рекомендации у вас хорошие.

Соня заверила Мадину, что, конечно, не расскажет: все волонтеры подписывали соглашение о неразглашении данных пациентов. Видео делалось исключительно для защиты самого центра, ну и чтобы проследить динамику. И конечно, Мадине все помогут, и с батюшкой с утра она переговорить тоже сможет, отец Егор очень мудрый. Мадина даже прослезилась, с благодарностью приняла бумажную салфетку и аккуратно промокнула уголок глаза, стараясь не размазать тушь.

– Ты красивая, – сказала она. – Тебе бы очень много дали, даже онлайн, поверь мне, у меня большой в этом опыт. Не хочешь подработать?

Соня отказалась.

Она уже получала подобные предложения. В первый раз с ней это случилось, когда она только приехала в Москву. Они с подругой пришли на кастинг. Соня думала подработать моделью, а оказалось, что девушки требовались на частную вечеринку какого-то богатого наследника. Подруга согласилась, но после вечеринки ничего Соне не рассказала и по кастингам больше не ходила.

– Так нет, тебе же не нужно спать с ними! Просто на камеру поласкаешь себя немножко, и всё. Что-то пойдет не так – отключишься.

Ласкать себя на камеру Соня тоже не была готова. Мадина словно рвалась передать эстафету, разглядывала Соню с искренним восхищением в прекрасных оленьих глазах.

– Зря. – Она повела плечом, и запах цветов усилился. – Денежку бы заработала. Здесь-то вам денежки не платят.

– Мне платят в другом месте, – заверила ее Соня, внутренне содрогнувшись от одной мысли о проституции, пускай и онлайн. Но радовало стремление Мадины к Богу. Господь наставит ее на путь истинный, в этом Соня была уверена. Если человек хочет измениться, то у него обязательно получится, и даже стены будут помогать.

Дальше шел черед стандартных процедур. Выдав пижаму с тапками – Мадина взяла их брезгливо и уточнила, точно ли нельзя ходить в своем, – Соня распечатала распорядок дня и правила, обходной лист и пожелала удачи и выздоровления.

– И тебе, моя хорошая! Ты – замечательный человечек. – Покопавшись в косметичке, Мадина выудила оттуда визитку. На другой такой же записала Сонин номер. – Звони мне, если что. И подумай насчет… ну ты поняла. – Она выразительно подняла брови. – С твоей внешностью нужно рубить с мужиков бабло.

Почему хорошие природные данные считались разрешением на использование других людей, Соня не понимала. Зачем обязательно нужно кого-то «доить на бабки», вымогать подарки, искать, к кому бы прилепиться и сесть на шею, когда можно добиться всего самой?

Отдежурив в столовой, Соня собралась домой. Летний лес галдел, садящееся солнце сочилось по капле через хвою, но при взгляде на пустое шоссе было грустно. Соня всё ждала, что сейчас покажется битый «лифан», затормозит рядом и Руслан бросит привычное «Не спи, красавица, замерзнешь!». Но Руслан не ехал, и не приедет никогда. И, втиснувшись в автобус, качаясь на поручне у задней двери, Соня расплакалась, напугав бабульку на месте для инвалидов. А больше никто и не заметил: все были в арках, и Соне казалось, что они не заметят, даже если автобус загорится. Так и сгорят в нем, вместе с ним.

Спускаясь в метро (камера слева, камера справа, еще одна над эскалатором у выхода на платформу), она включила очки. Пашка не звонил, но пришло сообщение от Мадины: «привет Соня *смайлик-сердечко*. ты мой лучек света в этом аду…. я тебе аудио скину лады? не люблю писать».

– Привет! А откуда у тебя арки? – продиктовала Соня, огибая группу китайских туристов.

Снова жужжали дроны над головой, дежурная по станции что-то вежливо внушала, никто из группы ее не слушал, кто-то сидел на полу и ел пирожок, запивая минералкой.

Ответ пришел почти сразу:

«умею договариватся с людьми моя хорошая».

Дальше Мадина слала лишь аудиозаписи, каждая по пять минут длиной, в которых вздыхала и задавала миллион вопросов о Сониной жизни. Соня отвечала письменно и за этой половинчатой перепиской даже не заметила, как приехала домой. Мадина оказалась на удивление классной теткой, в доску своей и очень понимающей. Понятно, в центре ей было скучно, а Соне в последнее время очень не хватало такой вот ненапряжной болтовни.

С пациентами дружить нельзя, это Соня помнила. Но она совсем немного, ненадолго. Что страшного случится от обычной переписки?

Когда она добралась до дома, ей позвонили с незнакомого номера. Соня щелкнула по наушнику и зарылась в сумку в поисках ключей. Там лежало столько вещей, всё свалено в одном отделении, и самое нужное всегда оказывалось на дне. Рюкзак был куда удобнее в этом плане, зря она психанула и отдала его Паше…

– Да?

– Софья? – поинтересовался приятный женский голос.

– Это я.

– Добрый вечер, это Мария из отдела кадров «Али-xpress». Вы не могли бы завтра подъехать к нам в офис?

– Но завтра утром у меня смена, – возразила Соня, и Мария на том конце замялась.

– Как раз об этом я и хотела с вами поговорить.

4

– Ты слышала? Игорь сказал, что группа данных отстает от графика.

– Спасибо Чжану. Он с нами вообще связь не поддерживает, Коля ему вопрос отправил еще позавчера, до сих пор ответ не получил.

– Мне кажется, он заболел.

– Коля?

– Да не-ет, Чжан. Видела его на этой неделе?

– Он всегда такой, ты чё. Симпатичный, конечно, но псих. Яна, когда устроилась, хотела с ним контакт наладить, ну там, ты поняла, короче, а он ей что-то такое сказал на корпоративе, что она чуть не уволилась.

Тихий смех.

– Бедная Яна.

– Да, и ты лучше его не трогай. Зачем его поставили начальником группы, я не поняла? С ним же работать невозможно.

– Я тоже не знаю. Кстати, в сети уже везде о чипах говорят. Виктор Михайлович по-любому сократит сроки, скажет, чтоб мы к осени всё доделали.

– Ну это не реально. Июль на носу, два месяца осталось.

Павел, собиравшийся нацедить воды из кулера, развернулся и пошел обратно на рабочее место. Пить расхотелось, а заглядывать на кухню, чтобы узнать, кто говорил, было бы унизительно. Один из голосов походил на голос Леси. Работай она так, как чесала языком, давно бы стала гендиректором.

Заметив сальное пятно на галстуке, Павел сорвал его с себя и сунул в урну под столом. Свалить всё на Чжана, как же удобно! Конечно, он отставал. Но, в отличие от остальных, он нагонит быстро, он же профессионал и умеет отвечать за свои ошибки.

Открыв почту, Павел пролистал входящие и нашел письмо от «Коли». Вопрос в нем содержался идиотский, и Николай давно мог сам его решить, о чем Павел ему раздраженно и написал. На вершине нескончаемого списка непрочитанных сообщений ярко алело одно – очень важное! – от господина Фаня с Маршенкуловым в копии. В нем Павлу поручалось создать предложенную фичу с внешним контролем чипа. Рядом было письмо от Маршенкулова с одной строкой: «Не ожидал я от тебя».

Павел его удалил, совершенно не мучаясь совестью. Он тоже не ожидал, что Маршенкулов отдаст проект Игорю Лыкову, так что теперь они квиты. Ничего личного, Виктор Михайлович, это же просто бизнес.

В офисе поднялся шум. Он нарастал, как близкая гроза, все подтягивались к панели, занимавшей полстены у выхода. Включили звук на полную, и по отделу загрохотал голос ведущей «Премьера», отражаясь звенящим эхом от стеклянных перегородок. Сняв очки, Павел тоже подошел, примостился сбоку, подальше от Лыкова и его друзей.

С экрана вещала девушка. Волосы стянуты в пучок, белая рубашка застегнута на все пуговицы, руки сложены на столе перед собой – ни дать ни взять, примерная ученица в школе.

«Сегодня утром президент Российской Федерации Алексей Енисеев объявил о новом этапе интеграции России в состав Союза Азиатских Государств под председательством Китайской Народной Республики, – бодро отрапортовала девушка. – С января следующего года обязательным условием бесплатного медицинского страхования станут гражданские чипы, которые уже на протяжении десяти лет производятся и имплантируются в Китае».

Коллеги рядом с Павлом даже не дышали. С января следующего года, вот значит как. Осталось-то совсем немного времени.

Пошли кадры из Пекина: проспекты, небоскребы нового поколения, вид на город сверху. Смог лежал на горизонте мутной дымкой.

«Каждому гражданину Китайской Народной Республики с рождения имплантируют чип, на который вносятся все данные гражданина, начиная с ID-номера и заканчивая адресом почты».

Стерильно-белая лаборатория какого-то медицинского центра, сплошь стекло, пленка и пластик. Мужчина в очках, белом халате и маске что-то увлеченно ковырял под микроскопом.

«Как заявляют специалисты, никакого отторжения нет и быть не может. Каждый чип заключен в индивидуальную оболочку, выращенную из собственной ткани гражданина. Эта технология была разработана и запатентована в Китае еще в две тысячи двадцать девятом году».

Снова город, на этот раз вечерний, погруженный в сизый сказочный туман Шанхай. Дрожащие огни на набережной, реклама на небоскребах, прогулочные лодки, празднично светящиеся на воде. Павлу захотелось коснуться экрана, уйти туда, к голосам гуляющих, плеску мелких волн, сигналам автомобилей и кораблей в порту.

«Гражданский чип – это многофункциональное устройство, созданное совместно с китайскими специалистами исключительно для вашей безопасности и удобства», – заключила ведущая.

Дальше пошла реклама: повторили о множестве удобств, лучшем качестве жизни, безопасности и защищенности каждого гражданина государством. «Государственная программа чипизации населения. Мы думаем о вас», – приятно сказали за кадром, и на экране возник схематично нарисованный глаз – две алых линии и точка между ними. Такой же, но огромный, ночами светился на крыше небоскреба главного офиса «Диюй» в Пекине.

В офисе повисло тревожное молчание, и в ухе звенело что-то.

– Ура! – вдруг выкрикнул кто-то, и остальные подхватили:

– Ура-а! Мы лучшие!

Откуда-то вышел Маршенкулов и со слезами на глазах принялся хвалить всех, закатил вдохновляющую речь минут на десять. Держите языки за зубами, поменьше общения с журналистами, они сейчас будут наседать, готовьтесь, работать надо больше, стараться лучше и показать Пекину и всему миру, «на что способны наши». Когда он договорил, все зааплодировали, и даже Павел заразился всеобщей эйфорией. Казалось, что у них уже всё получилось, что они уже закончили проект.

Хотя успеют ли они? Пообещать с три короба и нарисовать рекламную картинку просто, а вот сделать действительно качественный продукт уже сложнее. За месяцы работы они успели много, но недостаточно.

По «Премьеру» показывали пожары в сибирских лесах, теперь без звука, сплошь лиловый смог и полыхающие сосны с высоты птичьего полета. Никто не смотрел в ту сторону, только Лыков замер у экрана и будто что-то выискивал в дыму. Выбравшись из скопления коллег, Павел вернулся на место, выровнял планшет по краю стола, надел очки и погрузился в наполненную символами черноту. Реклама, новости, болтовня на кухне и даже собственное прошлое остались за наушниками и тонированными стеклами, а внутри, в пространстве, где оказался Павел, сменялись таблицы и тек понятный и логичный код.

Часов в семь позвонила Соня: она ждала внизу на проходной. Павел побыстрей собрался – совсем забыл о встрече, – подхватил пиджак и утрамбовался в лифт.

Народу в холле было необычно много. Все о чем-то переговаривались, стояли группами, как на фуршете, и в поисках Сони пришлось побегать. Она нашлась у стойки ресепшен, рядом облокотился какой-то здоровый мужик. Они о чем-то оживленно говорили, мужик на миг склонился к Сониному уху, и Шваль внутри Павла заворочалась, ощерила желтые зубы. Выбесил неподдельный интерес, с которым Соня смотрела на собеседника. Так же она смотрела и на Павла, когда они начали встречаться. Как будто каждое его слово было потрясающе значимым и ценным. Как будто значимым и ценным был он сам.

Соня засмеялась, но, заметив Павла, посерьезнела.

Мужик обернулся и оказался Лыковым.

– А вот и Чжан. – Он улыбнулся Павлу. – Ладно, я пошел. Приятно было познакомиться. И вы лучше здесь не выходите.

Он указал на крутящуюся дверь и широким шагом учесал к лифтам.

Еще его советов не хватало.

Хмыкнув, Павел двинулся к выходу. Соня пошла следом, что-то сказала вдогонку, но ее голос растворился за поворотом крутящейся двери. Слушать ее сейчас Павлу не хотелось, злость пульсировала в голове, распирала виски.

Лыков! Когда она успела с ним познакомиться? То есть не могла и десяти минут переждать без флирта? Конечно, мужики липли к ней, где бы она ни оказалась, слетались, как осы на пролитое варенье. Но черт возьми, есть же какие-то границы, если ты в отношениях, должна же она понимать… Или это месть за его проект, за ту ссору? Черт возьми, черт…

Снаружи было еще оживленнее, чем в холле бизнес-центра: кругом люди с камерами, дронами и очками. Заметив Павла, они побросали сигареты, рассовали электронные вонялки по карманам и поспешили с микрофонами наперевес. Павел хотел обогнуть их, пройти мимо, но не смог. Его окружили. Черный глаз камеры оказался так близко, что Павел видел в линзе свое испуганное выпуклое отражение. Над затылком прожужжал дрон.

– Скажите, вы работаете в «Диюй»? Вы разработчик?

– Да, но я не… – промямлил Павел.

– Богохульники! Сатанисты! – заорал кто-то невидимый в толпе, и Павла облили водой. Ее было немного, хватило лишь на лицо и шею с воротником рубашки.

Блестящий глаз камеры приблизился. На миг из-за стены из микрофонов и очков показалось лицо: близко посаженные цепкие глаза, узкий нос и борода как войлочная рукавица. Павел вздрогнул, моргнул, и лицо оказалось совсем не тем, смешалось с десятками других, пропало.

– Вы как сотрудник компании одобряете введение государственных чипов?

– Китайцы выкупают Байкал, разливают его по бутылкам! А теперь еще и чипы! Вы нас на органы продавать собрались?

– Действительно ли тесты новых чипов провалились?

– Как вы относитесь к вырубке лесов в Сибири? По нашим сведениям, их специально поджигают ваши соотечественники, чтобы вывозить лес в Китай и застраивать освободившуюся территорию.

– Понаехали! Прочь из России!

Какие леса, какой Байкал, какие тесты? Откуда взяли эти байки? И при чем здесь он?

Павел схватил Соню за руку и под обстрелом вопросов ринулся обратно в здание.

– Из наших сосен стругаете палочки для своей жратвы!

Снова плеснуло, на этот раз мимо.

– А вы сами ели сосновыми палочками? – гаркнул в ту сторону Павел и затащил Соню в крутящуюся дверь.

Внутрь журналисты не могли прорваться – у входа дежурила охрана. Соня бумажным платком вытерла Павлу лицо и промокнула воротник рубашки. Платок стал алым: вода была с красителем.

– Ведь твой коллега предупредил: здесь лучше не выходить, – сказала Соня. – Он очень хорошо о тебе отзывался, между прочим.

Павел хмыкнул. Интересно, что же Лыков такого поведал? Может, нажаловался, что группа Павла отстает и из-за этого подвис проект? Коллеги об этом уже знают, а вот Соня еще не слышала.

Был и другой путь к машине. Они спустились на минус третий и пошли к соседнему корпусу через душный красноватый сумрак подземной парковки с низким, увитым трубами потолком. Соня продолжала что-то говорить, что-то о своей работе, а Павел думал лишь о том, что будет, если его имя опубликуют. Что, если его лицо покажут в новостях или блоге, Краснов увидит и… что тогда? Все узнают о его прошлом? Нет, такой известности Павлу не было нужно, по крайней мере сейчас.

В носу снова засвербело, зашевелилось что-то, щекотно перебирая лапками.

Но даже если огласка Краснова не спугнет, что делать в таком случае? Нет никакой возможности остановить его по закону, и эта проблема приводила Павла в ступор. Он не мог решить ее. И он не мог ее оставить.

В Сониной квартире царила духота, несмотря на то что все окна в ней были нараспашку, а снаружи снова моросило. Мухи водили хоровод под люстрой, урчал холодильник, под окном кто-то слишком громко говорил по аркам. Павел подумал бы, что Лыков, но Лыков вряд ли знал узбекский.

Соня поставила перед Павлом тарелку разогретого борща и присела на подоконник между распахнутых створок. Она обхватила себя руками, словно ей было зябко, смотрела на Павла холодно и отстраненно, и это было так знакомо, что выводило из себя, сводило с ума, как тихий монотонный писк.

Во рту пересохло, сердце забилось сильно, зло и редко. Последнее время это заканчивалось грубым сексом, дракой на смятых простынях, Соней, стоящей на коленях, смотрящей снизу вверх, – один этот взгляд заставлял Павла кончить. Он чувствовал себя прекрасно и вместе с тем отвратительно, будто на еще одну малую долю стал Красновым. Он балансировал на краю пропасти, откуда зябко тянуло могильным холодом и тленом.

Он не хотел к ней больше ездить.

Он не мог не приезжать к ней, и это походило на наркотик.

– Так как твоя работа? – спросил Павел, вспомнив, что Соня говорила об этом на парковке.

Она поежилась, разглядывая что-то за окном:

– Нормально. Я в отпуске сейчас.

Внезапно. Еще совсем недавно она говорила, что будет работать летом – до сентября все отпускные недели разобрали.

– Это из-за «контрас»?

– Нет. И на самом деле… на самом деле я думаю найти другое место. – Соня улыбнулась, но улыбка вышла кривоватой. – Что-то поинтереснее. Может, в больнице подработку. А ты? Как твои драгоценные чипы?

Павла передернуло от ее тона.

– Ты видела. Нас обвиняют во всех грехах.

– И как тебе реакция людей?

Павел пожал плечами. Он мельком видел панику в некоторых блогах, но паникеры находились всегда. Любителям теорий заговоров просто необходимо спускать свою тревогу на чипы или на вулкан Йеллоустон, извержения которого в САГ ждали с необъяснимым трепетом, – всё едино. А некоторым и не требовался повод, чтобы полить кого-нибудь водой и матом.

– Боятся нового, это нормально. Потом привыкнут.

Соня хотела услышать другой ответ, это понятно, но другого ответа Павел дать не мог. Он не «контрас». И он не Лыков. К чему снова и снова поднимать эту тему? Если ей что-то не нравилось, она могла найти другого. Любого.

«Она достала ныть», – сказала Шваль.

– Привыкнуть можно и к тюрьме, – сказала Соня. – Но надо ли? Зачем это всё? Неужели ты сам не боишься?

Опять.

И неостановимо потащило-понесло. Павел почти не сопротивлялся. Он поднялся – стул с визгом прочертил ножками по полу, – в два шага пересек кухню и ухватил Соню за подбородок, смял его до белизны. От ее тела исходил слабый запах духов и табака, на губах розовели остатки помады. Казалось, стоит вытянуть руку, резко выбросить ее вперед, и Соня, покачнувшись, выпадет спиной в окно.

От этого рот наполнился слюной.

– Я не хочу об этом говорить. Понятно?

– А то что?

Соня едва заметно улыбнулась, застыла в ожидании, глядя Павлу прямо в глаза. Чего она добивалась? Чтобы Павел ушел? Или специально выманивала Шваль, как делала последние разы, когда он приезжал с ночевкой? Всаживала в него слово за словом и ждала, когда он снова сорвется, вывернется наизнанку, а после трахнет?

Ей нравилось. Ведь ей же это нравилось. Она, дура, не понимала, что со Швалью играть опасно.

Желание и гнев вдруг схлынули, оставив в теле полости, как кариес, сосущую пустоту, от которой стало тускло и противно. Павел разжал пальцы, отстранился.

– Пойду рубашку застираю, – сказал и вышел в ванную.

На ночь у Сони Павел не остался. Всё думал о Краснове, о Сулейменове, который прислал сообщение про «в жопу воспиталку, в жопу всех» – он был очень зол и расстроен из-за проблем в школе. А Павел даже не мог к нему приехать. Закралась дикая мысль – а что ему самому с тех пацанят, которым он помогает? Вдруг он такой же, как Краснов? Вдруг его тоже надо изолировать и побыстрее, пока он не перешел черту?

Павел продолжал ездить по детдомам, но не к ребятам, – всё еще пытался поймать Краснова на горячем. Убил на это много дней и вечеров, забросил проект, но остался ни с чем. Краснов был неуловим, святой, как Ли Цюаньхуэй[15] и старец Никон[16]. Сегодня же ночью нужно было наконец поработать и побыть немного в тишине.

Соня погрустнела, не хотела, чтобы Павел уходил. Молча подала ему куртку, наблюдала, скрестив руки на груди, как он зашнуровывает ботинки. Попросила позвонить, как будет дома.

– Я поздно доеду, не хочу тебя будить. Завтра наберу, – сказал Павел и вышел.

В подъезде пахло недавним дождем. Его запах вливался через раскрытые окна на площадках между этажами, вместе с болтовней какой-то передачи из соседнего окна и тоскливым голосом собачника, зовущего непослушную и, по-видимому, толстую Цюцю[17].

Павел сбежал по лестнице, держась подальше от углублений квартирных предбанников, доверху залитых тенями. Он заглядывал в каждый из них, проверяя и немного успокаиваясь, когда этаж оказывался пуст. Машину Павел тоже осмотрел. Порой свет скользил по спинке заднего сиденья, как будто что-то шевелилось. Павел иногда ловил обрывок чьей-то тени в зеркале, отзвук движения.

А оборачивался – не было никого.

5

Пятнадцать лет назад седьмого сентября лил дождь. Шлепал по листьям сирени и дуба над лавкой, барабанил по крыше, как по жестяной кастрюле. Ветер сдувал первые желтые листья, гнал их над травой, вычесывал хвою из сосновой кроны. Яблоки падали в траву, разбивая налитые бока до трещин. Дом затопила сухая тишина. Изредка включался старый газовый котел, всегда внезапно, со звуком ракетного двигателя. Казалось, он вот-вот выпустит пламя из днища, пробьет крышу и улетит со свистом, только его и видели.

Время от времени Павел подходил к окну на кухне, откуда виднелись ворота, вставал на цыпочки и смотрел, не идет ли по раскисшей дорожке мама. Но никто не шел, и калитка со стороны поля тоже оставалась закрытой. Только ветер, листья, цветы золотого шара мотались, облетая.

Стемнело. В сумраке мерещилось всякое, и Павел зажег везде свет. Вскипятил чайник и заварил лапши, посыпав ее толченым бульонным кубиком. Включил телевизор, в котором бурчали новости, показывали улыбчивых школьников в новых школах каких- то московских районов, – скукота. За окном в саду уже было ничего не различить. Студеная тьма шевелилась, наблюдала сотней мокрых глаз, отражениями света на листьях, и, содрогаясь, Павел задернул занавески.

Он читал.

Пел.

Снял с батареи высохшие толстые осенние штаны, кофту и носки. Сложил их в шкаф.

Собрал лего, затем разобрал, усеяв ковер деталями.

Снова заварил лапшу, но не доел ее.

Написал матери в ватсап, рискуя получить по шее за то, что взял старый папин телефон.

Долго следил за галочкой в углу сообщения. Она не зеленела и не обзаводилась двойником.

Уснул на полу в гостиной, пристроив голову на диванную подушку. Из его комнаты не очень было слышно, когда кто-то приходил, а Павел хотел сразу вскочить, как только мама придет и хлопнет дверью.

Проснувшись, он первым делом заглянул в спальню под лестницей. Но кровать была пустой, холодной, бледно-синей в блеклых рассветных лучах. Нетронутой. Мама не возвращалась.

Может, от берега Оки ее забрали дядьки на битой машине? Такое в последнее время случалось, мать не приходила ночевать, а утром ее высаживали у ворот, и она шла через сад, загребая ногами, словно те отекли и туфли превратились в гири. Разувшись, она садилась в продавленное кресло у окна – как была, в мини-юбке и блузке – и задумчиво курила. Сигарета подрагивала в пожелтевших пальцах, лицо теряло краски, расфокусированный взгляд был устремлен куда-то внутрь. В такие минуты ее не стоило трогать, можно было схлопотать. Поэтому Павел тихонько играл в углу, поглядывая через плечо, ожидая, когда мать вдавит окурок в пепельницу и со вздохом пойдет в душ. Возвращалась она уже в хорошем настроении. Иногда просила помазать ей синячок на спине, там, куда она не могла дотянуться. Синяки возникали на ее теле повсюду, как пятна на лежалом яблоке: на бедрах, щиколотках, запястьях, шее, иногда на лице. Но мама брала из шеренги баночек одну, с тональным кремом, раз-раз – и исчезал синяк, как будто не было его.

Павел вжался носом в покрывало, втянул запах: табак, приторные духи. Вернулся в большую комнату, включил на мамином планшете канал с мультиками. Шли «Смешарики», по экрану прыгали розовый ёж и синий заяц, внизу тянулись жучки-иероглифы субтитров. Павел на них смотрел, но ничего не видел: он прислушивался к темному и тяжелому чувству, что разлилось под ребрами.

Часть его знала, что мама не вернется.

Потом, несколько лет спустя, Павел не раз просматривал ее аккаунт в давно заброшенном Инстаграме, в пыльном архиве с миллионом квадратных фото, напоминавшем семейный альбом. Однообразные селфи крупным планом – яркие губы вперед, лицо снято сверху, отчего выпуклый лоб казался лбом гидроцефала. Иногда вид сзади, немного снизу и в купальнике, на круглой намасленной попе бликовало солнце. Фото с китайцами, которые ее обнимали, восторженно заглядывая в глубокое декольте.

На самых ранних постах было море и башни Дубая, мать на балконе, всегда одна, выставив грудь и тонкую ногу напоказ. Татуировка на левой руке еще не выцвела в синюшную мазню, копна кудрявых волос, тяжелый макияж. Расхожие фразы про женскую долю, гордость и любовь, обязательно с тремя восклицательными знаками и килограммом точек: «Не воспринимай каждое оскорбление как брошенную тебе перчатку!!! Воспринимай, как мусор отодвинь ногой и двигайся дальше!!! Слова, какими бы красивыми они не были, для меня просто пыль. Если человек клянеться мне в любви, а на деле………. То в такую любовь не верю!!!». Фото в вечерних платьях с вырезами на всех местах – сплошь фильтры и маски, даже одежда виртуальная, тогда это было модно.

Иногда под постом проскакивала ссылка на аккаунт в Telegram, «по всем вопросам». Владела аккаунтом какая-то тетка, она же мелькала на инста-страничках еще нескольких девушек.

В закрытом Telegram-канале, где разоблачали сетевых эскортниц, Павел нашел скрины переписки той тетки с одним из клиентов. Тетка уточняла, что конкретно нужно, с презервативом или без, называла расценки. Заказчик остался, в общем-то, доволен и был готов платить, но зачем-то позже слил переписку в сеть. Не знай Павел о ней, ему было бы немного легче жить потом.

После прочтения стало очень стыдно. «У вас с матерью же было по любви?» – хотелось спросить у отца, но тот исчез; даже программы с диска не удалялись так бесследно. Как будто не существовало такого человека никогда, а поискать в Китае Павел не мог. А воображаемый им отец улыбался и качал головой: ну что ты, Павел, всё было только по любви, и для меня ты был желанным.

Мамино блогерское счастье с сотнями тысяч подписчиков закончилось за пару лет до рождения Павла. Сперва исчез Дубай, затем Париж и рестораны. В соцсетях остались лишь китайцы, бокалы с шампанским на Новый год, Богородица соседствовала с гороскопами, прыскали заметки про очередную «печальку». Когда пропал отец, пошли виды туманной Оки, как будто мать часто гуляла вдоль нее. Тяжелый пласт темной воды, кромка другого берега, баржи с песком. Небо, птицы, самолеты.

Павла на ее странице не было. Как не было и записей после седьмого сентября, ни одной.

Ранним утром, после запойной многочасовой работы Павлу приснились уже знакомые по другим кошмарным снам места.

Русалка вновь сидит на берегу, расчесывает волосы, проводит по ним гребнем из рыбьего хребта. Белые руки движутся в тишине, во тьме ночной, на фоне выжженного угольного неба и реки.

– Ох, как долго нету… – говорит она со вздохом, будто плачет.

Павел подходит ближе, затаив дыханье.

Рука русалки замирает, не выпуская гребень. Звенит комарик, над головой плывет монетою луна, подсвечивая поле тусклым ночником. На влажной коже капли, налипший на нее песок, напоминающий корицу в белом тесте. Сильно пахнет тиной и какими-то знакомыми духами – такими мама обливалась, прежде чем из дома выходить.

Оборотившись, она хлопает чешуйчатым хвостом, тот оставляет след в песке. Улыбка на ее лице, зубы во рту красны, по-щучьи остры.

– Как долго тебя нету, Паша, – она протягивает руку. Из-под истлевшей плоти просвечивает кость.

Павел бежит вдоль берега, всё дальше от русалки, всё ближе к устью. Река становится широкой, бескрайний лаковый простор, песок спускается к воде, а та темнеет нефтью до луны. В ней плещет изредка, кто-то невидимый бросает камни. Плюх. Тишина. И снова – плюх.

Опять дом, камин, жена Краснова читает книжку сыну, вся в сполохах огня. Рядом с ней Клюев, полностью нагой, держит поднос, а на подносе сласти. Краснов гладит Клюева по бедрам, смотрит ласково.

Павел стучит в окно. Никто его не слышит.

6

Правильно Соне говорили, что нельзя спать днем, кошмары сниться будут, сплошной морок. Теперь она и ночью толком спать не сможет, ворочаться станет до двух часов.

А она всего-то прилегла после обеда. За окном приятно шелестел дождь, на «Премьере» обсуждали «перебои с электричеством» в Чэнду – на самом деле ничего странного, просто «контрас» на пять минут полностью выключили свет и ролик об этом уже гулял по сети. Потом завели речь о востребованности российских IT-специалистов в мире. В кадре возник аналитик делового вида, который отрапортовал о том, как российская квалифицированная рабочая сила позволяет китайским компаниям удерживать превосходство в области инноваций, несмотря на растущее давление со стороны Запада.

«Существует не так уж много стран, в которых есть столько программистов и инженеров. Конечно, Россия – не единственная страна, которая может предложить сильных специалистов в этой области, но это один из наиболее распространенных вариантов, когда китайские компании находят работников именно у нас. Благодаря огромным финансовым ресурсам, у Китая есть хорошие шансы привлечь российские таланты».

Соня включила следующий ролик, надеясь вновь увидеть чат. «Контрас» же ей теперь должны, так? Рано или поздно они выйдут на связь, и тогда она попросит помощи с работой.

Но всплывающих окон не было. Ведущая говорила о погоде.

«Над европейской частью России установилась аномально холодная погода, – сообщила красивая девушка в брючном костюме. – По прогнозу синоптиков, незначительное улучшение можно ожидать лишь в августе…»

Бормотанье слиплось в монотонный гул, он удалялся, уходил во тьму, и Соня вдруг провалилась в сон, мертвенно-голубоватый и очень странный.

Они с Пашей на кухне. Опершись локтем на стол, Паша ковыряет ложкой в миске глиняной, карминового цвета, с нарисованным цветком. Родом та миска из сетчатых коробов на распродаже в продуктовом, где свалена фигня по семь юаней. В тех коробах Соня нашла половину утвари на кухню. Порой кажется, что Соню тоже отыскали в ящике в «Монетке», примерно на эти семь юаней она обычно чувствует себя.

Она стоит у подоконника, спиной к окну. На ней лишь фартук. Грудь Сони прикрывают скрещенные руки, а то, что ниже – ткань с китайским мишкой, на морде – брусничное пятно от соуса, не отстиралось. Вроде июль, но с улицы сочится холод, стекает по спине в ложбинку между ягодицами.

Что-то в Паше – отстраненное выражение узкого лица, то, как небрежно он держит ложку, прячет взгляд, – ужасно раздражает. Сейчас он витает где-то далеко. Опять о работе думает? Да видит ли он Соню, помнит ли, что та рядом? Наверняка на уме одни нули и единицы, бинарные компьютерные шифры, команды и пароли, вся его работа, на которой он женат. Чипы, гадкие чипы.

– Как борщ? – спрашивает Соня. Сама того не замечая, ногтями щиплет свое предплечье. Кожа в том месте горит.

Паша ковыряет в миске снова, вытаскивает ложку. На ней что-то темное и склизкое – водоросли, речные сопли. Одна сопля шевелится, обвила Пашин палец, скользит обратно в чашку. Остальное попадает в рот.

– Нормально.

Павел промакивает рот салфеткой, на бумаге расплывается болотное пятно. Он зачерпывает снова, вытаскивает много, столько в миске не уместилось бы.

Обида теснит грудь, жар распирает изнутри, нормально, всё ему нормально, да сколько ж можно? Что ему ни делай, нет благодарности в ответ.

– Вкусно хоть?

Паша кивает, не отрываясь от еды. Закончив, поднимает янтарные монгольские глаза на Соню. Взгляд их холоден, холоднее, чем сквозняк зимой.

– Спасибо за внимание, – говорит. – На этом я закончу.

Паша встает, одергивает серый шерстяной пиджак, почему-то кланяется, коротко роняет голову и уходит. Из квартиры снизу шум аплодисментов, как прибой, опять глухая тетя Шура парад врубила.

Соня выходит следом на площадку, а там Руслан пройти мешает, набрасывает ей на шею провод, кругом качаются веревки с мохнатыми кистями на концах. Гогочет кто-то, похожий на Валерку. Соня бежит за Пашей по ступеням, сор колет пятки, перила извиваются, скользят под пальцами. И вот он, двор, но Паши уже нет. Он растворился серым среди сугробов серых, голых деревьев и панельных стен.

Зря она открыла то письмо на его планшете, зря.

– Паша! – Соня кричит, и эхо бродит по двору, от пятиэтажки к пятиэтажке, той, что под снос в следующем году. – Пашка!

Ветер свистит, гудит снегоуборочный робот, неловкий холодильник на гусеницах, ледяная крошка тает между пальцами ног. За глухим забором в детском саду смеются дети, и смех их искрами ссыпается в вечереющее, с морозной коркой небо.

Соня идет по улице Тверской от площади Манежной, где Лин и Енисеев из гранита стоят на фоне пряничных куполов Кремля – бок о бок, руки сцеплены и подняты над головами, на лицах суровая решимость. Соня бредет по тротуару мимо Музея почты, когда-то бывшего главным телеграфом, вдоль длинной очереди туристов в пуховичках. Двери музея открываются, выглядывает Паша, и Соня машет ему рукой. Но Паша занят. Он поднимает красную табличку, гавкает что-то на китайском, и часть очереди, змеясь, втекает внутрь. Остальные терпеливо ждут, их запорошило, между шарфами и капюшонами видны одни глаза. Над головами вьются дроны, делают сотни снимков.

Ветер становится сильнее, немного холодно ногам. Сталинки с бугристой облицовкой, похожей на пористый шоколад, слепит неоновая реклама, голограммы МАТРЕШКИ ДЕШЕВО! САЛОН МАССАЖ! Выпрыгивают буквы и иероглифы, с мемориальных досок строго смотрят лица умерших. Коптит пробка, над проезжей частью порхает голограмма, опять реклама: прокладки, памперсы, чипы, шампунь. Мокрый снег липнет к щекам, тает на ресницах, путается в волосах.

Надо работать, приходит Соне в голову, в стылый туман ее мыслей. За дверью «Али» темнота, Соню не ждут там, Мария из отдела кадров ей сказала: к нам нельзя. Поэтому она плывет к туристу, заступает ему дорогу, выставив из-за фартука голое бедро – ведь так ей предлагали делать?

– Как тебя зовут? – спрашивает Соня с отточенной улыбкой: немного обещания, немного загадки, капельку насмешки (ведь так ей говорили делать, так?).

Китаец шарахается, обходит Соню, описывая полукруг. Соня идет за ним, ветер задувает под короткий фартук, приходится держать его руками.

– Девушка! – кричит на китайском. – Русская хорошая девушка!

Китаец ускоряет шаг и исчезает в белой пелене. Ему не нужна русская девушка, и следующей паре тоже не нужна. Прохожие огибают Соню по кривой дуге, если и замечают, то брезгливо морщатся. Их лица сливаются в одно, белое, со снежной крошкой.

– Да, я такая! – кричит им Соня вслед. – У нас свободная страна!

Стыдно возвращаться с ярких люминесцентных улиц в свой тихий двор без денег. А у подъезда Соню уже ждут, переминаясь, сантехник и электрик, один косой, другой хромой, мужик в тулупе и с подбитым глазом, таксист на стареньком «лифане», профессор из пятьдесят второй, блондин из Пашкиного офиса и бомж со станции метро, студентики, одноклассник из Костеево и оператор робота-погрузчика, робот-погрузчик стоит рядом, мигает габаритными огнями. Очередь тянется вдоль дома до самого угла, закручивается и пропадает. Блондин из офиса смотрит на часы, нетерпеливо машет Соне. Она торопится домой – как же, ее ведь ждут! – взбирается по лестнице, а мужчины на ступенях приветствуют ее хмурыми кивками. Быстрей бы отпереть замок, ноги помыть и в бой, как говорится, в комнату с зеркальным потолком…

Соня открыла глаза и расплакалась.

А если Паша уедет в свой Пекин, в новую жизнь? А Соня что? Ни института, ни работы. В Костеево вернется? Где мать звенит бутылками, и будет говорить с ухмылкой отчиму, что «Соньке дома бы сидеть, ну попробовала, всё хорошо, конечно, но сразу же понятно было – ничего не выйдет», как будто Сони нету рядом и она не слышит. Вот брат смотри чего добился, бизнес медовый, скажет, два процента с прибыли, и Соня вновь провалится в детское ничто и пустоту, когда убирала за Валеркой, «потому что девочка», не отсвечивала, всю жизнь по остаточному принципу была где-то в тени и за.

Вдруг она упустила свой единственный шанс? Почему все нормальные парни бежали от нее, как от чумы, а те, что липли, жили у мамки лет до сорока или ночами сидели в виртуале, зарабатывали копейки в сети и тут же их спускали на игры, как ее отец когда-то? Вдруг Паша – единственный нормальный вариант – и тот уедет? Бросит? И почему сейчас, когда у них наладилось в постели, разладилось во всем другом? Она не понимала. Она как будто стала маловажной, недостойной. Слишком многого хотела.

Глаза жгло, мир сжался до размеров острой боли где-то глубоко в груди. Ужас накатывал волнами, затягивал на беспросветную глубину.

Соня выбралась из постели и в чем была пошла на кухню, к сигаретам. Закурив, она остановилась перед полочкой, на которой стояли бабкины иконы: образы Спасителя, Николая Чудотворца, архангелов Михаила и Гавриила и главная ценность – копия иконы Иверской Божьей Матери. Богородица держала на колене упитанного Спасителя и смотрела на Соню с легкой усталостью, а из ранки на ее подбородке вытекала рубиновая капля.

Спокойный лик, красивый. И почему Соня раньше этого не замечала?

– И что ты посоветуешь мне? – спросила Соня. – Ты, покровительница слабых, что посоветуешь?

Богородица взирала на нее с легкой укоризной. Терпение, Соня, смирение, словно говорила она. Никуда он не уйдет, никуда. Приехал же вчера, и договорились встретиться еще раз на неделе. Да, она открыла то письмо на его планшете, прошла по ссылке, и что с того? Ничего, Пашка об этом даже не узнает.

Всё будет хорошо.

Солнце уже подкатилось к горизонту, проглядывая между разбухшими тучами. Снова зарядил дождь, косо хлестал по стеклу. Соня сделала последнюю затяжку и вкрутила окурок в пепельницу. Глянув на холодильник, отключила функцию автозаказа: он покупал онлайн без оглядки на цену, а Соне теперь стоило быть осмотрительнее с деньгами.

Она снова принялась чесаться, раздирать ногтями старые болячки. Поймав себя на этом, убрала руки от плеч, но через пять минут, открыв сайт с вакансиями, уже грызла заусенцы. За день ее резюме набрало еще тридцать просмотров, но на собеседование никто не приглашал. Только висела пара входящих сообщений с просьбой выслать фото в белье и предложением «поработать личным помощником руководителя-экспата, с ночными сверхурочными два-три раза в неделю». Соня даже не стала уточнять, что за ночные сверхурочные, просто забанила пользователя. Разослала резюме по новым вакансиям, всем сразу. Хоть кто-то да откликнется.

В ухе динькнуло. «Контрас»? Паша? Но, когда Соня открыла сообщение, кухню заслонила Мадина – в дорогом халате, накрашенная, с уложенными волосами, царственно сидящая на фоне зарешеченного окна. Точно как в жизни – ей, с ее ровной кожей, даже не требовались фильтры. Соня будто оказалась рядом, могла потрогать мягкую напудренную щеку.

– Здравствуй, дружочек, – сказала Мадина, улыбнувшись. – Как ты там? На этой неделе тебя не было видно, и я очень скучала…

7

Работа в офисе кипела, и без того короткие сроки сокращались, а голова у Игоря будто проходила нагрузочное тестирование – еще немного, и система ляжет. Впрочем, стандартная для аврала ситуация. Всё делалось слишком медленно, могли быстрее, но вечно кто-то тупил, Маршенкулов орал, политики нахваливали чипы с экранов, китайцы заявлялись в самые неподходящие моменты – считай, день насмарку, кружи вокруг них, бросив прочие дела.

Игорь нашел выход. Чжану очень нравилось болтать с китайцами, каждый раз он навязывался в караоке. Вот пусть и таскается с ними целый день, раз ему в кайф. Игорь заодно хотел переговорить насчет графика группы данных: все основные косяки были у них, а Павел не торопился что-либо исправлять.

Но рабочее место Чжана пустовало. Ни наушников, ни планшета, ни аниматора для делегации китайцев. И в груди зародилось неприятное ноющее чувство, так ныли бы зубы, имейся они у души. Какое-то предчувствие, хотя обычно Игоря они не мучили, волнения эфира, магнитные бури и прочие пятна на солнце всегда обходили его стороной.

Всё чертов «бизнесмен» Кирилл Максимович со своими братками. Звонили-названивали, гундосили в наушники не переставая. Курили у кофейни, пугая посетителей, и ментов не вызовешь, предъявить-то нечего: улица общественная.

Игорь проверил: компания «СК Аврора» и еще пять однодневок застроили полгорода, отжимая самые лакомые места для торговых центров. Рядом с автовокзалом тоже хотели возвести один вроде бы как многофункциональный комплекс, с большой парковкой, торговой зоной, развлекательными штуками и ресторанами. Конторы были оформлены на тещу и невестку, часть бизнеса де-факто принадлежала главе Коломенского городского округа, сам Кирилл Максимович был братом заместителя главы, всё как полагалось. Игорь подумывал нарыть на них побольше, написать в СК и еще распространить в сети. Позже, пообещал себе. Закроет проект с чипами – и нароет столько, что не отмоется «уважаемый Кирилл Максимович». Придется ему забрать намытое и свалить куда-нибудь на виллу за бугор на ПМЖ. Ну или в СИЗО, этот вариант Игоря тоже бы устроил.

Но это позже, пока о Чжане. Может, еще не успел приехать? На часах и одиннадцати не было.

– Да он третий день не появляется, – сообщил патлатый Коля, сняв очки. На бледном лбу и под глазами остались розовые полосы, совсем как у ныряльщика от маски. – А в личке не отвечает. Ты бы сказал Маршенкулову.

– Не надо никому говорить, – сказал Игорь. – Сам разберусь.

Менять коней на переправе было худшим вариантом для проекта, так они могли отстать еще больше. Он разберется с Чжаном, это обязательно, но после сдачи готового ПО, не раньше. Пока проще вправить ему мозги.

«А он еще весь проект хотел», – с досадой подумал Игорь, выискивая номер Павла в памяти планшета. Михалыч как-то раз об этом проболтался и добавил, что Павел ему подставу сделал: через его голову договорился с китайцами о разработке какой-то мутной фичи, из-за которой они все сильно рискуют. Если сказать ему о прогулах, Михалыч совсем взовьется, пойдет на принцип.

Номер Павла был недоступен. Игорь попробовал другой мессенджер, но ответ был тем же. Нулевым.

Кто-то мягко тронул за локоть, и Игорь обернулся. Рядом стояла девица из группы Павла. Ничего-такая-брюнеточка с большим размером груди и круглой попой, которую она любила выставлять, облокотившись на стол в офисной кухне, словно приглашая задрать узкую трикотажную юбку. Не во вкусе Игоря, но неплоха.

– Привет. Как твои дела? – спросила она, улыбаясь. Игорь улыбнулся в ответ.

– Всё так же.

– Не хочешь вечером со мной и девочками сходить куда-нибудь? Пятницу отметить.

В другой день он, может, и согласился бы, но сегодня не хотелось.

– Не смогу, прости, – ответил он, осторожно высвобождаясь. – Работы вал.

– Ой, и у меня, – погрустнела девица. – Я как раз хотела у тебя спросить…

Запиликал входящий. Вызов был от тети Милы, и Игорь, подняв палец, отошел в сторону. Режим включил беззвучный, нечего коллегам знать о его домашних делах.

– Да, теть Мил, – произнес одними губами.

Мила ворвалась в наушник с уличным гомоном и воем сирены. Ее обычно сильный голос истончился до прерывистых, скрипично-тонких звуков.

– Игорь, беда! Жанну Петровну сейчас забрали по скорой в больницу. Я захожу в комнату, а она лежит, открыла рот, губы синие, не отвечает, я уж думала, что всё, но нет, живая. Вызвала врачей, ей глюкозу вкололи, она хоть порозовела. Гипогликемия, говорят, а я второй день ее покормить не могла, отказывалась от всего, ну ты знаешь, я тебе говорила вчера, а они сказали, что это сахар упал сильно, ей-то кушать надо, а она не хочет, вливать только через зонд, а зонд нельзя…

– Какая больница, теть Мил? – забывшись, Игорь рявкнул вслух. Кое-кто обернулся, снял очки. – Номер какой?

– Девятнадцать, в новом районе которая. Я сразу тебе звонить…

Игорь нажал отбой и зашагал к лифтам.

Через пять минут он уже ехал в сторону Новорязанки, нарушая все правила и объезжая пробку с дачниками по выделенке. Кто-то там гудел, но Игорь плевать хотел, внимание сузилось до узкого оконца, в которое влезали лишь полоса движения и конечная цель через два часа пятьдесят минут, как обещал навигатор.

Игорь добрался за полтора. Гнал по полосе для спецтранспорта, в наушниках то и дело динькало – с карты списывался штраф. Холодный воздух врывался через опущенные стекла, бил по ушам, как басы сабвуфера, был горький на вкус. Над Новорязанкой низким потолком стянулись облака, цепляя крыши за полями. Дома рассыпались черными горстками – сперва загородные, после дачные, затем брошенные деревенские в районе МСЗ, покосившиеся, с проломами в бревенчатых стенах. За ними чадили заводские трубы. Кружили мелкие галочки птиц, живой небесный сор, то попадая в поле зрения, то снова исчезая. Бэха шла ровно, глотая стыки на мостах, медленно, но верно обгоняя желтые «ниссаны», старые минивэны, бензовоз, который в свою очередь обгонял КамАЗ на крайней правой полосе.

Больница оказалась новоделом скромного размера, белая пятиэтажная коробка, набитая людьми. Бабка дремала, Игорь не стал будить. Лицо у нее заострилось, было сероватым, как мокрая бумага. Дышала она хрипло, с присвистом, наверное, потому что лежала на спине. Игорь только сейчас заметил, как она сдала за эти годы. Помнил ведь совсем другую: коренастую, румяную, с сильными руками.

В палате, кроме нее, лежали еще четверо. Стоял кислый дух старости, густой, хоть топор вешай. Дежурного врача поблизости не было, пришлось искать его по всей больнице. Затюканный и совершенно выжатый, он нашелся в приемном отделении в осаде женщины и ее прыщавой дочки. Женщина говорила на повышенных тонах, врач отвечал всё тише, дочь, взрослая девица лет двадцати пяти, просто молчала, сложив руки на коленях, и глядела в пол.

Игорь зашел в кабинет без очереди, наплевав на крики в коридоре. Эндокринолога в тот день не было, «будет в понедельник, бабушка пока полежит на выходных», объяснил ему усталый врач. По поводу лечения и диагноза сказать толком он ничего не мог, всё в понедельник, а может быть, во вторник, приходите.

Игорь вернулся к палате. По дороге его выловила медсестра и велела привести бабушке сиделку, «круглосуточно, мы не успеваем, больница не резиновая, вас тут вон сколько, у нас персонал режут, а ей надо памперсы менять, как этой вот». Она указала на старуху на угловой койке – та лежала в беспамятстве, на спине, наставив костлявый подбородок в потолок. Сиделка рядом с ней смотрела что-то в арках и лузгала семечки в чашку.

Молча выслушав медсестру, Игорь набрал друга, который работал в Склифосовского в Москве, и попросил помочь.

На перевод в коломенской больнице согласились сразу, были только рады выписать бабушку под Игореву ответственность. Он отстегнул денег мужикам из скорой, чтобы довезли. Всё делал на автомате, как в бреду, чувства и даже усталость пропали куда-то. Была схема действий, и он действовал: подписал бумаги, отвез каталку на этаж, в палату, переложил на нее бабку, спустил к машине. Бабка что-то говорила, но так тихо, что не разобрать. Всё протягивала руку, трогала Игоря за плечо.

На звонки с работы он не отвечал, только скинул сообщение Михалычу, пусть разбирается, как знает. Хотел ехать следом за скорой, но тут позвонила Лиля.

– Игорь, – ее голос до странного походил на голос Милы утром, и Игорь напрягся. – У нас все окна перебили.

Значение имеют люди, а не вещи и места.

Справедливость этой фразы Игорь понял пару лет назад, вернувшись в старую квартиру в Забайкальске. Он давно хотел приехать – и боялся того, что́ увидит. Что всё сломали, поменяли, всё стало не так.

Он помнил город своего детства: старые дворы с разбитым асфальтом у подъездов, осыпавшиеся, чуть просевшие балконы. Помнил изнуряющее солнце и приграничный комплекс, синие корпуса которого виднелись из окна большой комнаты. Внутри того комплекса было много чего: концертный зал, торговое пространство и туристическая зона, всё для дружбы российского и китайского народов. Отец с матерью работали там сутки-двое, по очереди с еще одним арендатором-китайцем. Туда многие устроились из взрослых, и всем было удобно, пока не случился пожар.

Игорь помнил то давнее дымное лето. Помнил набухшую тень на горизонте, куда при первых слухах о пожаре унесся отец. Игорь хотел бежать следом, и Толик с ним, но тетя Сюли, мама Толика, их не пустила. Так они и сидели во дворе до вечера в ожидании новостей: Игорь – от родителей, Толик и его семья – от отца, еще сидела баба Шура, у ней в комплексе сын работал, и много, много еще кто.

Потом явились полицейские с изможденными, припорошенными сажей лицами, сказали, что папка забежал в комплекс в поисках мамы. Как уж он туда проник в обход оцепления, черт его знает. Хотя, когда папка чего-то хотел, он этого добивался: упертый был как сволочь. Он забежал, а тут стена не выдержала и обвалилась. В комплексе были нарушения пожарной безопасности, потом сказали. Замыкание, возгорание, давка, аварийные выходы заблокированы и закрыты.

Дальше в поселке только хоронили, что ни день, то похороны. Люди в гробах уже не походили на себя. Они напоминали набитых таксидермистом чучел, пародию на тех, кто жил, а некоторых, включая папу с мамой, вообще провожали с закрытыми крышками, и Игорю запретили их приподнимать. Каждый день он узнавал, кого еще не стало: привычных людей, шапочных знакомых вытерло из реальности, как вытирают буквы ластиком. И, что удивительно, всё осталось прежним: солнце двигало квадрат света по полу большой комнаты, от телевизора к дивану, люди шли на работу, в школе звенел звонок.

Всё осталось прежним, кроме Игоря.

Из Подмосковья приехала бабка, увезла его с собой. Игорь помнил душное такси, как он изворачивался, выглядывая в заднее стекло, а Толик и остальные становились меньше, пока совсем не слились с пыльным горизонтом.

Много чего Игорь успел перебрать в голове, пока ехал обратно в Забайкальск. За шестнадцать лет могло вообще всё поменяться. Но городок остался прежним, пятиэтажный дом стоял на месте, и даже обстановка в квартире была той же – тетка не делала ремонт, денег вечно не хватало. Игорь зашел в сумрачный и тесный коридор, тот самый, с обоями в цветочек и пятном зеленки на уровне колена. Та же деревянная вешалка прибита за дверью, тот же пыльный пузырь люстры. Выглядела квартира как в воспоминаниях, красочных, полных запахов и смеха, но была чужой. В ней не хотелось оставаться. За окном виднелся новый пограничный комплекс – такая же ярко-синяя полоса на весь обозримый горизонт, и Игорю все время чудилось, что она горит. Вздымается дым над обвалившимися торговыми рядами, люди мечутся, выходы завалены.

Он пересекся с Толиком, но общих тем для разговора не было, им оставалось вспоминать знакомых, обсуждать, как у кого дела. Толик курил, щурясь на солнце, отчего глаза совсем исчезали с его отекшего лица. Он часто кашлял, рассказывал о детях, которых было трое. На вопрос, где сейчас остальные с их двора, махнул рукой: часть уехала, часть померла. Работал Толик грузчиком в новом комплексе. «Не боишься?» – спросил его Игорь. Толик лишь пожал плечами: «Ну, вспоминаю иногда, но работать где-то надо».

Встреча вышла тягостной, и попрощались плохо, как-то торопливо. Игорь поменял билеты и погостил всего два дня вместо семи. Остаток отпуска провел в Коломне, в разъездах по делам.

Что же получалось – места лишались смысла без людей, их населявших? Так же как вещи обретали индивидуальность лишь благодаря своим владельцам и тем, кто помнил их. Для Игоря родительская кровать была целым миром хрусткого белья, в который приятно плюхнуться, когда папа с мамой еще спят, с верблюжьим одеялом, с той самой царапиной на спинке. Она была маминым объятием с запахом мыла и духов, отцовским смехом и щетиной, его курткой, все время висевшей на спинке у двери – Игорь примерял ее и расхаживал по квартире, подметая нижним краем пол. А для человека постороннего та кровать – всего лишь хлам с облезлым лаком. Все смыслы находились в Игоре, а не в предметах мебели или квартирке в Забайкальске.

Родной город тоже стал неинтересен. Тот Забайкальск образца безденежных двадцатых незримо существовал в параллельной с Игорем вселенной, как волшебная детская страна, где остались Наруто и советский Карлсон, смешарики и Леди Баг. Он изредка прорывался сполохами лесных пожаров, которые показывали в новостных роликах в сети. Огонь из Забайкальска полз в Москву, на запах Игоря, попутно выедая в тайге дыры.

Об этом Игорь думал на пути в «Читальню», всё еще не чувствуя ничего, даже вкуса сигарет.

Кофейня была закрыта. Под разбитыми окнами на асфальте блестела россыпь осколков. Накрапывал дождь. Под козырьком у крыльца стояли несколько постоянных клиентов, бариста по имени Егор (пловчиху Лиля заменила) и даже Ашотовна, которая все время охала и качала головой. Лили не было. Как оказалось, ее увезли по скорой еще полчаса тому назад, сразу после звонка. И снова вспомнилась бабка, как ее пристегивали ремнями к койке в скорой, чтобы не свалилась.

Произошло, со слов Егора, вот что.

Часа в два в «Читальню» зашли уже знакомые рыла в кожанках. Сели за столик, но заказывать ничего не стали. Минут тридцать сидели, говорили громко, всем мешали, пока их не вытурила Лиля, пригрозив ментами. Кожанки вышли с матерками.

– Потом раз – и в окно кирпич, стекло вдребезги! – Егор подрагивал, то ли от прохлады, то ли от нервов. – Лиля подошла посмотреть, хотела лица сфоткать, а эти еще один кирпич кинули, в другое окно, и зацепили голову ей. Кровищи было – жесть. Мы сразу скорую, полицию вызывать. Я выбежал, а уродов этих нет уже. По-любому они, по-любому.

Игорь был с ним согласен. Перешли от слов к действиям, значит.

Ну, будут им действия; под суд пойдут, уроды.

– Игорь! – Артур, владелец турбюро, заглянул внутрь. – Там менты приехали.

– Наконец-то, – сказал Егор, шмыгнув носом. – И года не прошло.

Из подкатившей машины вышли два правоохранительных субъекта с одинаково круглыми лицами, один помладше, другой постарше и пополнее.

– Стёкла выбили, ага, – флегматично заметили они. – Есть подозрения, кто сделал?

Игорь описал им всё, что происходило с апреля месяца. Сказал, что даже писал заявление в отделении по месту жительства.

– А доказательства есть, что это именно «Аврора»? – поинтересовался тот, что помоложе.

Его коллега вышагивал под окнами, хрустя осколками, и разглядывал пустые рамы.

Доказательства, конечно, были. И записи разговоров, и свидетельства Лили и постоянных клиентов. Игорь указал на камеру под крышей турагентства, попросил, чтобы проверили данные.

Полицейский покивал, попялился еще на здание, думая о чем-то, и двинулся к машине. Второй последовал за ним.

– А вы записывать-то показания будете? – растерялся Игорь. – Фотографировать там, данные с камеры проверять?

– На камеру запрос нужен, – протянул молодой. – Разрешение. Проверим, вы не волнуйтесь, всё проверим.

У свидетелей взяли контакты, обещали с ними связаться. Записи разговоров и прочее велели выслать на мэйл управления, затем сели в машину, сдали задом из переулка и укатили.

– Не будут они никого искать, Игорек. Продай ты лучше этот дом, – тихо сказала Ашотовна и ушла следом. Разошлись и другие: Егор домой, Артур, поматерившись в пустоту, вернулся в офис, зеваки разбрелись, оставив Игоря разбираться с бардаком и дожидаться замерщика.

Замерщик обещал вставить стёкла не раньше вторника. Рольставни не опускались до конца, пришлось выметать осколки из рамы. Кофейня стояла непривычно пустая и тихая для пятничного вечера, постоянно подходили клиенты, спрашивали, что случилось. Игорь отшучивался, извинялся, звал на следующей неделе. Лиля вот хотела уходить в сентябре, тоскливо думал он, работая веником. А теперь в больнице с черепно-мозговой, лишь бы без последствий обошлось. Надо заехать к ней, проведать. Цветов купить, конфет…

Вместо этого Игорь вернулся в Москву. В восемь вечера в противотоке доехал быстро, по пути на заправке без аппетита проглотил хот-дог. В Склифе он нашел друга, отблагодарил денежным знаком, ответил на вопросы по истории болезни, затем купил продуктов и памперсов в соседнем с больницей магазине и все-таки нанял местную сиделку.

Поднявшись в эндокринологию, Игорь отстегнул еще немного дежурной медсестре, чтобы зайти в палату, но бабуля спала – всё еще или уже, лишь макушка с седенькими жидкими волосами виднелась из-под одеяла. Игорь вышел покурить у крыльца корпуса, перебивая вкус горьковатого московского воздуха. Дождь шелестел, скатываясь по листьям, вздувались пузыри на лужах, блестящие в свете фонарей.

Куда теперь? Ехать в Коломну – он не уснет, он знал это. Игорь помнил, как было много лет назад, как стены опустели, будто жизнь выдули из них, и даже не хотелось заходить. И звенела мысль на заднем плане – вдруг так и не успеет попрощаться? Вдруг утром – всё?

Он не без усилия переключился на работу. Снова вспомнился Чжан, которого нужно было разыскать. Но вот что самое поганое – наезжать на него Игорь не хотел. И, более того, он очень Павла понимал. Может быть, лучше, чем кто-либо другой.

Докурив, он включил сеть и надиктовал Чжану сообщение, предложил где-нибудь бухну́ть. Отметить пятницу. Только потом вспомнил: Чжан вроде бы не пьет, говорил об этом. Но поздно, сообщение уже улетело.

И черт бы с ним.

8

Дождь всё усиливался, стекал по лицу и затылку, за шиворот насквозь вымокшей футболки, капли прыгали с ресниц, заползали в рот. Казалось, Павел вымок даже изнутри, но холодно не было. Было спокойно – смотреть, как ливень лупит по поверхности пруда, взбивает сорную пену у заросшего берега. Как вдалеке, за полем, буквой «Г» светятся краны. Москва строила жилой район, старый детдом снесли, а вот пустырь остался.

Павел вернулся к машине, забрался внутрь, хлопнул дверью, закупорив себя в теплом прокуренном салоне. Его мутило, в животе ворочалось что-то прохладное и скользкое, хотелось это срыгнуть, но даже срыгивать было нечего: он ничего не ел с утра. Павел стянул перчатки, ладонью отер лицо. Затем не без труда натянул их обратно и вернулся к пруду.

Ухватив тело за ноги, он потащил его вдоль берега. Гири и руки чертили полосы в грязи. Павел отыскал место, где сразу было глубоко, он помнил, и столкнул тело туда. Оно ушло на дно, выпустив пару пузырей из темноты.

И стало очень тихо.

Всё началось несколько дней назад. Павел снова залез в «Пацанят», а там объявился Рыжий Пес, сообщал радостную весть: жена согласилась на усыновление. Пес в экстазе исходил на мед и слюни, собратья его поздравляли, а Павел похолодел.

Сбывался сон.

Весь день Павел дергался, по нервам будто скрипичным ключом водили. Он снова и снова повторял про себя сообщения Рыжего Пса. Прикидывал, как те же слова звучали бы голосом Краснова, похоже ли? Мог ли Краснов сказать вот так? В принципе, мог.

Он может всё, как Павел уже понял. И за это ничего ему не будет.

Павел даже уехал из офиса раньше времени и застрял в шестичасовой пробке, которую обычно пережидал на работе. «ЖИВИ СВОЮ ЖИЗНЬ» – красовалось в подъезде на стене между третьим и четвертым этажами. Ровные маркерные буквы не по трафарету. И сюда добрались со своей агитацией, твари.

Павел с чувством харкнул, попав на слово «жизнь». Поднявшись на одиннадцатый, он ввалился в квартиру и закрыл дверь комнаты пинком, истратив на это последние силы. Дверь грохнула, разбив тишину. В правом виске пульсировала боль, глаз будто выдавливало из глазницы. Опять мигрень из-за смещения шейных позвонков, профдеформация тела. Остались ли таблетки?

Комната всматривалась в Павла прямоугольниками оконных створок, масляными на фоне уличной тьмы. Точками света на круглых ручках шкафа, склоненными к нему кувшинками на люстре. На единственном стуле грудилась одежда, печальный тряпичный сэндвич, который следовало погладить. Змеей вился белый провод зарядки. Расколотая столешница щерилась неровным краем. Нужно выкинуть и купить новый стол. Или вообще переехать – здесь же невозможно жить: тесно, душно.

Не разуваясь, Павел рухнул на кровать, накрыл лицо руками. Тут же из розоватого сумрака выплыл молодой Краснов – в парке цвета хаки, трениках, над кроссовками проглядывают вызывающе яркие носки. Павел снова почувствовал соленый вкус чужой ладони на губах. Запах машины – теплая кожа, сандаловое дерево, так пахли только «ауди». Сдвинутое назад сиденье, колючая трава в лесу, подъезд, кисло пахнущий по́том диван в «гостинице на час», сопение над ухом, и что-то булькало при каждом вдохе, словно легкие Краснова были наполнены водой. Столько лет прошло, а эта мерзость всё не блекла, настаивалась, как коньяк, обретая вкусовые ноты. Сандал, ваниль, кожа, металл, пот, ваниль, кожа, сандал, солоно во рту, тошнит и стыдно, мечты о Пекине и безнадега, в которой можно утонуть…

Что, если Краснов усыновит кого-то? Он же такой примерный семьянин, ангел, причиняющий добро в половине детдомов Подмосковья. И почему именно сейчас? За что? Павел что, мало пахал? Недостаточно карабкался, срывая ногти, мало огреб по жизни, чтобы в этот ответственный момент, когда все карты у него в руках, когда возможности прямо под носом – хватай не хочу, появился Краснов. Живет, дышит, ходит как ни в чем не бывало. Улыбается всем, бликует очочками, разбить бы их,

вдавить

втереть ему в глаза

сволочь.

Забыть бы, но это невозможно. Дыра в груди кровоточит, и гноится, и болит, в ней гудит ветер, – как тут забудешь?

– С-сука-а-а… – прорычал Павел в сомкнутые ладони.

Будь жив отец, он бы сказал: не торопись. Ты знаешь выход, но здесь нужно всё обдумать хорошенько, просчитать детали. Ты сможешь, Павел, я знаю, я в тебе уверен. Ты – настоящий воин. И ласково бы улыбнулся. Да, именно так всё и случилось бы, будь жив отец.

За окном взвыла сирена скорой, по потолку пронесся сиреневый блик. Откуда-то докатывался басовитый храп, в соседней комнате шептал планшет, белый шум, помехи связи. А Павел недвижимо лежал, не ощущая ног, но чувствуя, как медленно спускается пыль, капает с кувшинок люстры, устилает руки и лицо, мягко забивается в уши, в поры. Звуки становятся тише, исчезают, всё удаляется, мир удаляется, растворяется на границе яви.

Наутро Павел понял, что́ нужно сделать. Снова разыскав номер Краснова, он написал с левой виртуальной симки: «Почем прогулки в лес, педрила?». Отправив, поехал на блошиный рынок в гаражах недалеко от Шереметьево. Там, на расстеленных прямо на асфальте газетках и простынях, продавалось всё: от старых кукол до оргтехники и роботов для мытья полов. Между рядами прыскали цыганские дети, оценивали карманы покупателей. У тех цыган Павел купил втридорога, за нал, две древние битые гири и веревку, кинул их на заднее сиденье, накрыл тряпкой, вернулся домой и стал ждать.

Краснов ответил вечером, предлагал встретиться в одном из скверов в центре. Скверы Павла не устраивали совершенно, и он потребовал перенести встречу в Ростокино, ближе к Яузе, где еще остались тихие зеленые дворы между пятиэтажками. Камер там было мало, часть из них висела для вида и не работала. Вечером в пятницу все разъедутся по дачам, свидетелей не будет.

Больше всего Павел боялся, что Краснов откажется: не дурак же, соваться в такой район. Поэтому он добавил сообщение про компромат, видеозапись, на которой всё четко можно рассмотреть.

Краснов подумал и в итоге согласился.

Павел приехал в назначенное место к восьми, припарковался рядом, но не стал шататься по двору – поймал момент и зашел в подъезд с каким-то парнем. С лестничного пролета между вторым и третьим этажами хорошо просматривалась котельная, где он договорился встретиться. На ее стене, в круге фонарного света, был не очень умело нарисован подъезжающий паровоз с блестящим черным носом. На станции ожидали непропорциональные дамы в пышных платьях начала XX века: пугающе большие головы, нечеловечески узкие талии, белые зонтики, на заднем плане носильщик с тележкой. Почему это оказалось на котельной, Павел не мог понять, как, наверное, не понимал и глава управы, заказавший это безобразие. На боку паровоза уже кто-то накалякал: «НЕТ СЛЕЖКЕ».

Павел выключил в подъезде свет и облокотился на подоконник, выжидая. Всё было как во сне, в кошмаре, будто бы не с ним. И еще оставалась возможность всё отменить. Сесть в машину и уехать, выбросить чертовы гири и веревку, удалить виртуальную симку и все следы. Сделать вид, что ничего не было.

Но это же вранье.

Если хочешь победы, вспомнил он, наведи порядок в мыслях. Если принял решение, иди до конца. Беспорядочные мысли равны поражению.

«Ты где?» – пришло сообщение от Краснова.

На улице не было ни души.

«Подойди к котельной. Увижу кого-нибудь еще, сразу опубликую видео».

Вскоре на асфальтированной дорожке между домами показалась знакомая долговязая фигура в серой ветровке на молнии. Голову Краснов втягивал в плечи, словно мерз, и зыркал по сторонам. Он встал перед нарисованным локомотивом, держа руки в карманах. Что у него там? Павел сощурился, пытаясь разглядеть. Арки с включенным диктофоном, тревожная кнопка, баллончик, какой оттягивал карман Павла?

«Выверни карманы», – написал он.

Краснов прочел сообщение и закрутил головой, разыскивая Павла. Нехотя вывернул карманы, зажав в руках содержимое: ключи от машины, арки, что-то еще.

«Брось под машину перед собой».

Поколебавшись, Краснов выполнил и это требование. Развел руками в темноту, мол, будем говорить уже? Вроде он был один.

Еще оставалась возможность уйти.

Выждав еще немного и уняв дрожь, Павел спустился. На ватных ногах пересек проезжую часть и поманил Краснова в темноту под кронами деревьев за котельной. Он помнил: темнота Краснову больше нравилась.

Странно, но, увидев Павла, Краснов совсем не удивился.

– А я тебя помню, – сказал, внимательно его разглядывая. Глаза его казались больше, увеличенные линзами очков. – Красивый мальчик, но проблемный.

– Проблемный для тебя? – хрипло поинтересовался Павел.

– Для всех. Ты – человек-проблема, Паша. Единственный, с кем невозможно было найти общий язык.

Павел фыркнул от неожиданности. Ребенок бы повелся, застыдился, – но он-то давно уже вырос. И он понимал, что дело было совсем не в нем.

– Найти общий язык? Это так теперь называется?

Краснов кивнул. Привалился к стене, снова сунул руки в карманы. Он похудел за годы, что Павел его не видел, хотя, казалось бы, куда уж больше. У глаз собрались морщины, синеватые веки набрякли, из-за чего Краснов походил на печального бульдога. На тощей заросшей шее Павел узнал бугристый шрам. Как жирный червь, в начале тонкий и толстый в конце.

– Ты всё делаешь, не подумав, – сказал Краснов. – Вот сейчас чего вдруг объявился?

– Чтобы тебя посадить, например.

– Сомневаюсь, что это возможно.

– Если бы реально сомневался, тогда не стал бы скрываться. Ты же ссыкло, пропал, когда началось расследование. Чего с повинной не явился?

Краснов неопределенно повел плечом. На его лице не было ни страха, ни раскаяния – ничего. Только внимание и жалость.

– Я ничего дурного не сделал. Я – семейный человек, занимаюсь благотворительностью. А тут является бывший воспитанник и пытается меня запугать. Шантажирует, вымогает деньги.

– Я не шантажи…

– У тебя ведь нет никакого видео. Ты бы давно его использовал.

Ветер дунул Павлу в лицо, принес запах сандала, кожи, металла. Очень захотелось повернуться и уйти, пропало ведь, всё пропало, всё пошло не так.

Краснов, похоже, это заметил.

– Не буду врать, я попросил тебя пробить. После того, как ты полил меня грязью в двадцатом детдоме, – сказал он. – Людмила Ивановна была в шоке от твоего поведения.

– Борисовна тоже была в шоке, когда ее посадили. Помнишь?

Краснов качнул головой:

– Не помню, к сожалению, и не понимаю, о ком ты говоришь. Я работаю со многими детдомами и знать каждого воспитателя не в состоянии. Но про тебя я узнал многое. Про девушку твою. Она ведь из «контрас», да? У нее привод был. Может, и ты из «контрас», Паша? Киберпреступник, террорист. В компании знают, с кем ты связан?

Он сказал это почти с жалостью, сучий садист. А Павел похолодел, горло забилось грязью, он ничего не мог ответить. Как будто снова стал никем. Швалью детдомовской с низкой ценой.

Страх раскрыл свой черный рот, склонился над Павлом низко, задышал в затылок. Что будет с Соней? Что будет с его карьерой? Пекин снова ускользал, становился дальше, размывался акварелью на картоне.

Краснов улыбнулся ласково, совсем как на фото с сайта фонда «Добродел». Так он улыбался, закрывая дверь, зная, что Павлу некуда бежать.

– Я не хочу тебе зла, правда. Я ведь тебя от ментов и психушки отмазывал, хоть бы поблагодарил за это. И ты знаешь, я сегодня добрый. Подкинуть тебе деньжат? Сколько тебе нужно, Павлуш?

Павел моргнул, сжал кулаки. Голову будто пробило мягкой пулей.

– Что ты сказал? – переспросил он тихо.

– Сколько тебе нужно денег? – терпеливо повторил Краснов.

– Нет, не то. После.

Краснов нахмурился.

– Павлуша, поменьше МХАТа, это смешно. Давай уже договоримся и разойдемся. Ты же за этим пришел.

Павлуша, да. Давно он этого не слышал.

Шваль сделала глубокий вдох, хрустнула шеей. Протянула:

– Ах ты пидор.

И двинула ему под рёбра. Очки слетели с носа, хрустнув, погибли под ботинком. Повалив Краснова, Шваль добавила ему с ноги. Еще раз и еще. Орать не дала, зажала красновский хлебальник ладонью, струей перцовки залила глаза. Коленом навалилась на живот, а локтем на шею, придушила. Когда Краснов отключился, заклеила ему рот строительным скотчем, им же перетянула руки и ноги.

Ехать Краснову пришлось в багажнике. Но он хорошо туда вписался, Шваль помогла ему немного, трамбовала ногой, радостно вздрагивая, когда получался острый хруст. Красновские арки она разбила, свои гаджеты, навигацию и автопилот в машине Павел вырубил заранее, и Шваль была ему за это благодарна. Что Павел умел, так это продумывать всё до мелочей. Еще сиги купил, тоже ништяк.

Вырулив на Ярославку, Шваль закурила. С бычками не парилась, тушила их о панель и бросала в окно. Она помнила одно место, хорошее, безлюдное, без камер, на отшибе самого отшиба. Они с Павлом часто мотались туда после школы в старших классах, когда его перевели. Стрелки забивали, то-се. Туда и поехала, неловко крутя баранку и матерясь на Павла: совсем разучился ездить сам, расслабился с автопилотом.

Дождь ливанул. Небо разорвалось напрочь, дороги раскисли. Свернув с асфальта в грязь на поле, тачка чуть не застряла. Катиться пришлось еле-еле, так осторожно, что стал слышен стук из багажника. Шваль включила погромче музычку, насвистывала в такт. Добравшись до места, натянула перчатки и вытащила груз.

– Тихо, тихо, епт, – приговаривала, оттаскивая его к пруду. Краснов извивался, сучил копытами в грязи, но был слаб и драться со взрослыми не привык. Он что-то мычал, хрипел, вращал обожженными глазами, потом забулькал, когда Шваль ухватила его за волосы и погрузила в воду лицом вниз. Вода запузырилась.

– Видал? Совсем не больно, – сказала Шваль, любуясь пузырями. Те отливали радугой в свете фар. – Я же говорил, не будет больно, ты, главное, расслабься.

Краснов послушался, расслабился, затих. Подождав еще немного, Шваль разжала пальцы. Краснов смотрел в песок. Что-то знакомое было в теле под водой: волосы смешались с поднявшейся мутью, облепили макушку, всплывшую на поверхность.

Шваль покурила, обдумывая, как привязать гири. Решила примотать одну к шее, вторую к ногам. Затянула хорошенько узлы, чтобы не развязались точно, а после ушла, оставив Павлу труп, кучу окурков, которые следовало собрать, вкус крови на языке и пустоту. И ничего особо не изменилось, просто стало тихо. Мыслей не было. Павел словно выполз из темной и мерзлой норы.

Дрожа, но не чувствуя холода, он разделся полностью, сложил одежду и кеды в мусорный мешок, завязал горловину узлом и сунул в багажник. Выбросит в Москве, в каком-нибудь сквере с бомжами. В машине он надел сухое, заехал на мойку с самообслуживанием, почистил салон, умылся. Там же, на мойке, включил планшет, зашел в сеть и удалил записи с камер, всё за тот день и вечер – случилась ужасная системная ошибка.

Арки булькнули, отрыгнув новое сообщение. Писал Лыков и, что неожиданно, приглашал отметить пятницу. Хмыкнув, Павел продиктовал – да, через полтора часа в «Море Циндао» нормально.

Если что, Лыков подтвердит, что ночь пятницы Павел провел с ним. Свидетель пригодится.

Он взъерошил волосы, отдышался, послушал дробный стук дождя по крыше, посмотрел, как капли сползают по запотевшему стеклу. Всё будет хорошо, всё хорошо, как надо. Подумав, он зашел на «Пацанят» и отыскал прочитанную вдоль и поперек тему. На последней странице висел свежий комментарий, отправленный десять минут назад. Рыжий Пес писал:

«Спасибо всем вам за поддержку *смайлик* *смайлик* *смайлик*».

9

«Море Циндао» открылось на Цветном лет пять назад и сразу стало излюбленным местом китайцев и любителей китайского пива. Оформлена пивная была дорого, три этажа стекла и хрусталя, как ресторан с мишленовскими звездами, работала круглосуточно и почти всегда была битком.

Павел огляделся, выпутываясь из пальто. За столами в красноватом полумраке сидели парочки, порхали смешки и шепотки, напротив кто-то целовался. Тихо звучала музыка, что-то нежное и мяукающее, обстановка в целом склоняла к интиму, и Павел вновь почувствовал пальцы на теле, липкие отпечатки без срока давности.

Лыков сидел у окна на третьем этаже с видом на бульвар и цирк, который проглядывал сквозь беспокойное море листвы. Он уже дул пиво, широко раскинувшись на плюшевом диване. Был непривычно серьезен: под глазами залегли тени, подчеркнутые светом лампы над столом. Заметив Павла, он устало улыбнулся и салютовал бокалом.

А вдруг и он туда же?

– Я, если чё, не пидор. Чисто рабочие моменты обсудить, – предупредила Шваль из Павла, хотя он собирался сказать «здравствуй».

Лыков поперхнулся пивом.

– Хорошо, – кивнул. – Приветствую тебя, мой гетеросексуальный друг.

Павел сел, неудержимо багровея. Не зная, куда себя девать, засуетился: сначала пристроил сумку на стуле позади себя, затем переложил ее на подоконник, снял очки и повесил их на салфетницу. Взял ламинированный лист меню, перечитал по два раза с каждой стороны. Заказал бутылку красного.

Лыков следил за его манипуляциями, едва заметно улыбаясь.

– Может, будешь что-то более брутальное? – поинтересовался он со злым весельем. – Водяру, например.

Павел промолчал, глядя в меню.

– Ты поэтому на работе ни с кем не общаешься? Боишься, что кругом одни пидорасы?

– Я сейчас уйду, – сказал Павел. Он не собирался слушать выпады в свой адрес, тем более от Лыкова.

Лыков сменил тон, примирительно поднял руки:

– Ладно, ладно, неудачная шутка. Извини, я перегнул палку.

– Проехали.

Павел и сам перегнул, на самом деле. Далась ему эта ориентация. Сейчас любое странное было обычным: красить волосы и ресницы в розовый или жить втроем, с парнем и девушкой. Или сидеть годами дома одному, меняя памперсы, заказывая еду на дом и играя в игры.

Детей насиловать еще не было обычным, и обитатели «Пацанят» очень из-за этого сокрушались. Называли себя «педосексуалами».

твари

твари

Бутылку принесли раньше закуски, и Павел смело наполнил свой бокал. Обычно он старался не пить много: устойчивость к алкоголю была нулевая. Классика студенческих лет: вечеринка только начиналась, а Павел уже блевал в сортире. Теперь, конечно, уже не блевал, но уносило его знатно. Однако сегодня он решил напиться. Выпить столько, чтобы ненадолго забыть о пруде и мокром холодном Краснове.

Лыков больше не подкалывал. Наоборот, вел себя очень дружелюбно, говорил о работе, упомянул проблемы в группе данных, и да, Павел знал свои косяки, в которых он честно признался и пообещал исправить. Прогулы он объяснил пошатнувшимся здоровьем: температура, сопли, неожиданный понос, да, к врачу я обращался, нет, ничего серьезного, обычный вирус. Потом они перешли к обсуждению того, что оставалось сделать – немного, в принципе, хоть и времени до завершения проекта тоже было в обрез. Разговор тек на удивление плавно и спокойно, и вот это лыковское дружелюбие слегка пугало. Он чего-то хотел, это точно.

Сообщит об увольнении, решил Павел. А личной встречей вроде как смягчил пилюлю. Недаром он завел речь о недоработках. Тревога нарастала с каждой минутой, встала комом в горле, а руки стало холодить, как будто они всё еще были погружены в воду, держали шею и затылок…

– Чего ты хочешь? – Павел перебил Лыкова.

– В смысле? – Игорь вскинул брови.

– Мы с тобой не друзья, не приятели. Да мы в жизни не общались, и тут ты из всех в «Диюе» зовешь сюда меня. В чем дело?

Лыков замялся, отвел взгляд к окну, и Павел провалился в глухое отчаяние. Ну точно, Маршенкулов решил слить его после фичи для чипа. За полтора месяца до сдачи проекта, ч-черт. А Лыкова попросил сообщить об этом, у самого духу не хватило, старое ссы…

– У меня бабка сейчас в Склифе, – сказал Лыков. – Умирает, по ходу.

Такого Павел не ожидал. «А при чем здесь я? – хотелось спросить. – Последние друзья разбежались?»

– Вот только вернулся из больнички, – продолжил Лыков, глядя в стол и закручивая пальцем край салфетки. – Домой ехать поздно уже. Думаю, я лучше в Москве останусь, с Чжаном проект обсудим, раз он у нас в команде самый умный.

– Да? А я слышал, что моя группа отстает, задерживает весь проект, – не удержался Павел.

– За это я прошу прощения. – Лыков кивнул, не смутившись. – Я не должен был говорить об этом при коллегах. Лето не задалось, всё какая-то херня творится, то одно, то другое. Я не оправдываюсь, ты не думай, это не оправдание, конечно, просто…

– У меня тоже, – сказал Павел. – Херня всё лето.

Лыков замер, устремив на него настороженный взгляд ярких глаз. Затем слегка расслабился, обмяк и, ухмыльнувшись, поднял кружку:

– Выпьем за это, что ли?

Они чокнулись, выпили. Затем еще. И вроде бы еще. У Павла загудело в голове, и он взял тайм-аут, съел курицу, обжегшую горло и нутро. Лыков загоготал так заразительно, что Павел тоже рассмеялся. Затем долго кашлял – еда попала не в то горло, и Лыков лупил его по спине, грозя оставить инвалидом. Всё чертово вино, подумал Павел через розовый туман. Завтра будет плохо, очень.

Но пока было очень даже хорошо. С работы Лыков с легкостью перескочил на китайцев, с китайцев на китайские электрокары, а после на Пекин, и Павел с жаром принялся расписывать места, где он бы хотел пожить – конечно, в районе Чаоян, может, после Пекина уехать в Ханчжоу или Сямэнь с его пляжами, но только не в Шэньчжэнь, уж лучше в Тяньцзинь, еще можно поехать в Фэнхуан или остаться в Хайнани на всё лето. Про Китай и свои планы Павел мог трепаться вечно, а Лыков ржал и называл его помешанным.

Он в свою очередь рассказал о китайцах из его родного Забайкальска. Чтобы поддержать разговор, Павел спросил о единственном, что он помнил о Забайкальске, – пожаре в приграничном комплексе, случившемся почти двадцать лет назад. Отец несколько дней следил за новостями, как тушили корпуса, качал головой, когда называли количество погибших. На экране чадили синие коробки зданий, крыши проваливались внутрь. По обе стороны границы носились алые точки пожарных машин, сбрасывали воду самолеты.

Что он допустил ошибку, заговорив об этом, Павел не сразу понял: мешал винный туман в глазах. Потом он разглядел лицо Лыкова и умолк. Даже подумал, что сейчас их встреча и закончится, но Лыков не полез в бутылку и рассказал о своем детстве сухо и спокойно. А Павел весь обратился в слух. Ненавистный образ Лыкова-мажора разваливался на глазах: на самом деле не богатый, не избалованный сынок, не из Москвы и не везунчик. Или же все-таки везунчик?

– И что потом, в детдом? – затаив дыхание, спросил Павел.

Лыков качнул головой:

– Да не, нормально всё было, бабка забрала. Вырастила меня. Знаешь она какая – ух! – Он показал внушительный кулак. – Коня на скаку и всё такое. Сейчас сдала, но вообще-то…

– Уверен, ей станет лучше, – сказал Павел без особой уверенности. Было и жалко Лыкова, и немного завидно. Повезло, к бабке поехал. В детдоме сложилась бы совсем другая песня.

Жил Лыков, как оказалось, не на юго-западе Москвы, а в Коломне. Павел признался, что сам оттуда, точнее, из деревни неподалеку. На этом Лыков чуть не прослезился, кажется, назвал Павла «бро». Павел и сам плел что-то бесконтрольно, слова быстро растворялись, забывались в зыбком алкогольном мареве. Стало так легко выплескивать всё, что накопилось, что Павел чуть не проболтался про Краснова. Захотелось курить, и он вышел на улицу, всосал сигарету за три тяжки.

Незаметно закончилась вторая бутылка вина.

– А поехали ко мне, – вдруг предложил Лыков. – Или тебя девушка дома ждет?

– Мы расстались, – сказал Павел, и после слов Краснова это почти не было ложью.

– Понятно. Сочувствовать надо?

Павел мотнул головой:

– Так даже лучше.

– Ну и хрен с ней тогда, – пожал плечами Лыков и махнул официанту. – Счет! Не-не! – Он указал на карту, которую вытащил Павел. – Убери, я угощаю.

Расплатившись, он поднялся, выпрямившись во весь свой двухметровый рост. Вроде стоял на ногах крепко – а сверху слегка покачивался, как дерево на ветру.

– У тебя грязь, – рассеянно заметил он, указав Павлу на шею.

Павел торопливо вытер ее ладонью. Грязь, надо же; неужто не всё отмыл? Снова зашептала тревога. Зачем звать к себе домой, бухать один на один? Что Лыков задумал? Но Павел вспомнил: перед ним коллега, которого он знает уже давно. «А если чё, ты сам уже не маленький, в курсах, что можно сделать», – заметила Шваль, голодно дохнув в затылок.

Закружила пьяная карусель, тревога беспомощно уплыла куда-то, и Павел сам поплыл – к выходу, где скрылся Лыков.

Они сели в его машину – похоронно-черный БМВ с хищным разрезом фар. Внутри пахло, слава богу, не сандалом, а какими-то носками, бензином, машинным маслом и хот-догом – в двери лежала смятая, измазанная кетчупом обертка.

Лыков завел машину и вдруг выругался, хлопнул по рулю:

– Мы никуда не едем.

– Почему?

– Кто поведет-то?

Павел хохотнул – и правда, куда это они собрались, он ходил-то еле-еле, – потом задумался. Его тянуло в Коломну, как Сюаньцзана в Индию[18]: увидеть разбухшие, напоенные тысячами дождей деревянные дома по краям шоссе, устроить свидание с паршивым городом. И в коммуналку не хотелось, в мрачную пыльную нору, клетушку, в которой начинали одолевать всякие мысли, грязные, липкие, острые, голова была набита ими, как ватой мягкая игрушка. На машине Павла тоже не доедешь, автопилот не автопилот, но по ПДД водитель должен быть трезв и способен в экстренной ситуации перехватить управление. Поймают пьяным – лишат прав.

– Нам нужен третий, – сказал он, важно подняв палец. – Пускай везет.

Лыков хлопнул Павла по плечу:

– Я ж говорю, ты – голова!

Пара манипуляций в приложении, и через минут пятнадцать их отыскал мрачный, неразговорчивый, но трезвый водитель по вызову. Он сел за руль, Лыков с Павлом разместились сзади.

При разгоне машина непривычно, чересчур громко рычала, напоминая джип Борисовны. Лыков тут же уснул и растекся по сиденью, периодически заваливаясь на Павла. А Павел смотрел в дегтярную тьму за линией фонарей: сперва взгляд выхватывал лишь вывески закрытых магазинов, подсветку на уровне крыш и редкие освещенные окна. Потом стали проступать очертания домов, деревья, граффити под мостом – уродливые морды с раскосыми глазами, петли, лозунги, слова из трех и пяти букв. В Кузьминках они проехали мимо высокой девушки, которая спешила прочь, в арку дома, и Павел был уверен, что видел Соню. Но свет фонаря упал иначе, и девушка оказалась парнем, на спине были не волосы, а капюшон спортивной куртки, и как вообще можно было спутать – непонятно.

Вино начало выветриваться из головы. Вспомнилось, как по-козлиному он повел себя позавчера: сбросил Соню, отключил очки и потом не перезвонил. Был слишком занят, продумывая план. Захотелось набрать ее, спросить, как у нее дела, узнать – не обиделась ли. Но Соня наверняка спала, поэтому Павел просто написал что-то невнятное и глупое, сам не запомнил, что. Подождал ответа и, так его не получив, убрал очки в сумку.

«Про тебя я узнал много. Про девушку твою». Кого Краснов просил это узнать? Может ли этот кто-то связать его исчезновение с Павлом? Конечно, может. Значит, за ним придут, не сегодня, так на следующей неделе или через месяц. Придут за ним, и Соне в этот момент лучше быть подальше.

После случая с «контрас», когда они с Соней расстались на время, Павлу стало некому звонить, совсем, и в вечерах образовались темные пустоты. Они множились, подбирались ближе, напоминая беззвучный и безвоздушный космос, медленно поедали мир вокруг, и оставался только Павел наедине с собой. Он не хотел бы ощутить это снова. Конечно, они с Соней все равно бы разошлись рано или поздно, но не так и не сейчас. Не вынужденно, после слов Краснова.

Они выехали из Москвы. Мрак вокруг шоссе сгустился, углубился, в нем не угадывалось ничего. Воздух, затекавший в приоткрытое окно, стал сладким и густым, пах срезанной травой. На обочине мелькнула долговязая фигура в мокрой одежде. Она странно кренилась набок, будто надломленная в пояснице и придавленная сверху.

Вздрогнув, Павел привстал и выглянул в заднее стекло.

Никого, обочина пуста.

– Мы где? – Разбуженный Лыков толкнул его в бок.

– Поворот на Бронницы проехали, – не сразу ответил Павел.

Хорошо ли он затянул узлы? Мог ли Краснов на дне пруда распустить их разбухшими от влаги пальцами и всплыть? Пойти на запах Павла, переставляя сломанные ноги? Щелк! – щелкало бы перебитое колено. – Щелк-щелк!

– Я по этой дороге уже четвертый раз за сегодня еду, – сказал вдруг Лыков и рассмеялся. Смешного в этом было мало.

– Всё будет хорошо, – сказал Павел, и Лыков погрустнел.

– Конечно, будет. – Он тронул водилу за плечо. – Шеф, нам бы еще в магазин заехать. Я покажу, где свернуть.

Коломну Павел узнал, только когда они подъехали к кремлю. До этого были сплошь новые застройки и многоуровневые развязки, а потом раз – и пошли избы, утопленные в землю по самые окна. По этой улице они гуляли с матерью и отцом. Шли из кино, купили местной пастилы. Павел ревел: он ожидал сахарного воздушного десерта из яичного белка, а коломенская пастила напоминала сладкий липкий хлеб. Отцу она нравилась, он всё повторял, что в Китае такого не купишь, натуральное же, уговаривал поесть, вдруг Павел распробует. И мать тогда еще смеялась. Но Павел никак не мог вспомнить звук ее смеха, как будто из видео извлекли аудиодорожку.

Попетляв меж строительными заграждениями у стен кремля, они выехали к китайским закусочным и магазинам и остановились. Лыков сбегал в круглосуточный ларек, вышел оттуда с двумя звенящими пакетами и коробками пиццы. Дальше по улице за торговым центром бэха свернула и пошли многоэтажки, отделенные от проезжей части рядком деревьев.

Лыков жил в панельке на отшибе города. Здание было старое, настоящий образчик советского изыска с круглыми вырезами в бетоне вместо стандартных подъездных окон, отчего оно походило на многоэтажный скворечник. От стыков плит спускались бурые потеки. За домом зиял овраг, над ним метался ночной собачий перелай. С другой стороны оврага стояли краны и серебрился в лунном свете пенек недостроенного жилого комплекса.

На лестнице пахло кошками и мокрыми газетами. Вручив Павлу уже початую бутылку пива, Лыков пошебуршал ключами в двери и пригласил внутрь. Квартирка оказалась небольшой – обычная двушка с тесным пятачком прихожей, сжатым зеркальными шкафами. Напротив входа была спальня; кровать и пол завалены вещами, встроенный шкаф открыт, на столе тоже бардак. Налево по коридору находилась еще комната, побольше.

– Здесь бабка живет, лучше не заходить, – сказал Лыков, осторожно прикрывая дверь, как будто кто-то спал внутри.

Павел успел разглядеть лишь разобранную кровать и тумбочку с лекарствами. Пахнуло горьковатым медицинским запахом, и Павел вдруг почувствовал: пора.

– Где туалет?

Лыков указал на дверь в конце коридора, и Павел бросился туда, не включая свет.

Еле успел. Смахнув нитку слюны с подбородка, он сел на пол, раскинув ноги. Плитка была теплой, припекала снизу. Свет из коридора пробивался тонкой полосой, шел наискось от двери к доисторической эмалированной ванне с задернутой наполовину шторкой.

За шторкой темнел высокий силуэт. Он покачивался, будто переминался с ноги на ногу, затем сдвинулся вправо. Показались вымазанные грязью пальцы, рукав дутой куртки, с которого капала вода. Впалые, обведенные синевой глаза, разбитый рот. Губы шевелились, складывали слова. Пойдем к нам, Павлуша, сказал Краснов. Пойдем.

Не отрывая от ванны взгляда, Павел поднялся и вышел спиной вперед. Прикрыл дверь, чувствуя, как пот холодит спину и лоб.

– Ну как, лучше? – Лыков выглянул из кухни, заставив Павла вздрогнуть.

– Да. – Павел кивнул. – Да, спасибо.

– А непохоже. Не умеешь ты пить.

– Так я не пью обычно… – попытался оправдаться Павел, но Игорь уже не слушал, он открывал новую бутылку с пивом. Рядом на столе лежала коробка с пиццей. Из пакетов на стол переместились шпроты, яичная лапша, хлеб, майонез.

– Будешь? – Лыков протянул коробку пастилы. – Наша, коломенская.

К горлу снова подкатило, и Павел торопливо отказался.

– Сперва надо пожрать как следует, – сказал Лыков. – Ешь пиццу тогда. На голодный желудок бухать нельзя.

После пиццы Павлу и правда полегчало. Устроившись на кухне, они опустошили бутылок шесть, обсуждая какую-то ерунду. За распахнутым окном потихоньку светлело, изредка с надсадным гулом низко пролетали самолеты. Собаки перестали выть, дым перестал выветриваться, клубился под потолком. Не в силах сидеть на табуретке, Павел перекочевал на кожаный потрепанный диван. Сдвинув стол, Игорь сел рядом, на пол, где-то под рукой. Он рассказывал о чем-то, но смысл ускользал.

Почему они не общались раньше?

Павел не помнил. Он проваливался в голубоватый сон, и снизу с мягким свечением близился речной песок.

10

Нет, Чжан был прямо сам не свой. Глаза мутные, будто подернутые пленкой, часто курил, смеялся невпопад. Из ванной вышел в таком виде, что Игорь думал, скорую придется вызывать. Ну и нажрался так, что еле ходил, безостановочно метал коржи и в итоге завалился на диван. Что у него случилось, так и не сказал. Наверное, по девушке своей убивался, раз они расстались. Девушка и впрямь была хорошая, Игорь ее запомнил. Высокая, рыжая, улыбчивая. Такая все равно свалила бы от Чжана рано или поздно.

Стоять сил не было, и Игорь опустился на пол, привалился спиной к дивану. Он откинул голову, чувствуя затылком Павлову руку. Плашки встроенных светильников водили хоровод, размытые и едва различимые в сумраке.

– А крутое дело делаем, да?

Павел сзади что-то промычал, согласен, значит.

– Вот честно, ты извини, но думал про тебя: какой унылый дрищ. Думаю, ну, нос задрал, а ты на самом деле это… Я тя понимаю, бро, отвечаю. Но наладится всё. Доделаем проект, ты в Пекин укатишь, я уверен, китайцы от тя пищат. Ты молодец, прям бронепоезд, вижу цель, не вижу препятствий. Так и надо с ними.

Светильники над головой качнулись и покатились в другую сторону.

– А я уволиться хочу. Задолбало мотаться туда-сюда в Москву, далековато все-таки. Займусь кофейней, еще точку открою. Я вот дом купил, прикинь. Минут двадцать езды отсюда. Садик там такой, сосны-яблони, этот… дуб большой, красивый. Лес недалеко, и река рядом. К проезжей части близко, конечно, но это можно забор повыше поставить и деревьев насажать. Я думаю бабку там поселить, сиделку найти, чтоб жила с ней. Чё ей торчать в квартире в этой…

Он умолк, вспомнив. Опять навалилась тоска, легла камнем в груди, не сдвинуть и не убрать.

– С чипами офигенно получается. – Он решил перевести тему. – Представь: Союз, блин, Азиатских Государств. Какая сила, блин. А территория какая! Сделают чипы, и лет через десять – ни границ, ни документов, ни преступности. Дома запирать не надо, дети сами в школу топают, и родителям меньше стрессовать, что там собьют кого или утащат. У нас так в Забайкальске было. Сами в школу бегали, ну и нормально всё, хоть и граница рядом.

Хотелось покурить. Игорь попытался приподняться, но мир сделал полный оборот, и пришлось сесть обратно.

– Этот, как его… дядя Вася Ма, алконавт. У него раньше бизнес был, небольшой такой, возил товары, куча «кэмелов», все дела. А потом китайцы сами провозить стали, скупать у нас по дешевке, оптом, в обход Васи. А наших с товаром наши же таможенники на границе стали заворачивать, чухню какую-то гонят и не пропускают. Ну и разорился Вася, «тойоты» свои продал. В комплексе дорого стоять, выручки никакой, как, помнишь, у тети Светы Андреевой было из сорок пятой квартиры? Цены снижала вслед за китайцами, еле в ноль выходила. Но скоро у нас границ не будет. Пойдет у народа бизнес, всё-всё будет, арки дешевые, планшеты у каждой бабки, производство наладят, как в Китае. Да, Толь? – Он извернулся, посмотрел на друга.

Тот мирно спал, лежа щекой на смуглой узкой ладони. Павел, да, он снова перепутал. Толик-то спился и недавно помер.

С трудом поднявшись, Игорь махнул спящему рукой, как будто Павел видел:

– Спи, Павлух. Завтра вставать хрен знает во сколько.

Поставив будильник, он двинулся в ванную. Сунул голову в раковину под струю ледяной воды. Отмокнув, он с протяжным стоном выпрямился и краем глаза уловил движение. На миг почудилось, что в темноте за шторкой что-то пошевелилось, Игорь даже отдернул ее и проверил. Разумеется, в ванне было пусто. Допился, блин.

Добравшись до кровати – коридор вращался, как турбинный вал, – Игорь рухнул лицом в простыни и тут же отключился.

Звенит послеобеденное лето. Над головою растянулось выцветшее небо, под ним шуршат пустые и ломкие от зноя травы. Ветра нет, лишь изредка по полю пробегает рябь, доносит запах сена. Воздух давит сверху плотным и невидимым пластом, и лишь стрекозы нарезают его тонкими крылами. Стрижи ушли за мошкой далеко наверх и вглубь, в лазурь, и деловитой строчкой в горку лезут муравьи, обходят рытвины в песке, уходят в редкую прибрежную траву.

Под ногами рыхлый склон, звенит, журчит и булькает река, а по спине бегут мурашки в предвкушении прохлады. Мышцы гудят, кожа зудит под пленкой пота. Его бы смыть сейчас, так хорошо бы смыть, ополоснуться…

Оставив у тропы велосипед, Игорь прыжком спускается к воде, к янтарному речному чаю с сахарной крупой песка на дне. Футболку прочь, прочь шорты и трусы, которые прилипли к телу. Песок жжет ступни, Игорь бежит к воде и радостно рычит, по грудь забравшись в цепкий холод. Он плещет на плечи – хорошо! Зачерпнуть горстью и на затылок, взъерошить волосы. Поток речной скользит по телу, гладит студеными руками, и искры в нем горят, как будто звезд насыпали под ноги.

Вдруг колет под лопатку черная игла, и Игорь видит черный силуэт на берегу. Он невысок и строен, в черном пальто и черной медицинской маске на лице, босые ноги черны от грязи и крови, руки в карманах (что прячет он в карманах?), и с подозрением он смотрит на стрекоз.

– Павлуха! – Игорь узнаёт и машет Павлу.

Тот нехотя кивает, в обычной скованной манере.

Ему же жарко, догадывается Игорь. В пальто в жару – не шутка!

– Иди сюда! – он снова машет. – Водица – класс!

Павел мотает головой, смотрит на воду с подозрением. На воду и стрекоз.

– Давай, не бойся!

– Я не боюсь, – вещает Павел хмуро через маску, руки в карманы глубже, сощурены глаза.

– Раз не боишься, что стоишь? Снимай пальто.

Тот медлит, но снимает, скидывает к измазанным изрезанным ногам. Туда же офисный пиджак, рубашку и штаны. Маску не снял, он в ней ступает в воду и ежится, трет жилистые плечи и плоский смуглый живот. Он словно высушен на солнце, свит из жгутов, залит смолой, и Игорь рассматривает тело с интересом, как иероглиф на шелку.

– Ну как? – Игорь орет, с отмаха брызжет водой. Но Павел хохотать не хочет, отрывисто вздохнув, он закрывается рукой, срывает маску. На шее мелко бьется жилка, и рот искривлен болью, будто плеснули кислотой. Поток вокруг него темнеет, тяжелеет, закручивает спираль, сбивает Павла с ног.

Это не весело уже. Игорь идет вперед, протягивает руку, он хочет выдернуть, поймать, но тихий всплеск, и Павел исчезает под водой. Вот был он здесь, а вот и нет его.

Стрекочет лето безмятежно. Журчит чернеющий поток.

Круги расходятся в воде, Игорь ныряет в них, как тигр в рыжее от пламени кольцо. Внизу, во тьме, находит Павлово запястье, тянет, но тщетно – вдвоем они идут на дно, которое всё дальше. Скользит по телу тело, то ли рука, то ли нога, а после ледяная чешуя. Кругом черно и хлопья сажи, они плывут мимо огромных кольчатых червей без глаз и без мозгов, мимо треножников с ногами-щупами, мимо экранов, на которых топает парад, реет красно-синий флаг, едет кабриолет. За мутной толщей чудятся огни, котлы, спины лживых жен, убийц, коррупционеров. Павла с Игорем несет туда, тихонько прибивает теплым адовым потоком, но после тот меняет направление, выносит в море.

Хочется наверх, вздохнуть, увидеть солнца искры, но острохвостые ночные тени сужают круг в воде.

Нет выхода нигде.

11

Павел очнулся в семь. Его настойчиво трясли за плечо.

– Вставай, Павлух, пора на работу.

– Н-на… – Павел хотел сказать «нафиг», но не смог закончить слово.

– Надо, да. – Игорь продолжал его трясти. – Давай, сегодня общий сбор в офисе. И мне в больничку ехать.

– Меня тоже туда подбрось, – простонал Павел, попытался перевернуться и чуть не ухнул в пустоту: диван закончился. В затылке словно высверлили дыру, через которую вбивали гвозди. Глаза болели от утреннего света – как назло, утро выдалось ясным, солнце лезло в окно настырной мухой.

Когда Павел чистил зубы в душе – пальцем с зубной пастой, лишних щеток у Игоря не было, – он вспомнил прошлый вечер, неясный, как температурный сон. Снова наполз ужас, подминая Павла черным брюхом. Что, если он что-то не предусмотрел, забыл стереть? Что, если его видели?

Капли из лейки душа стали холоднее, и Павел обернулся, отдернул шторку, набрызгав на пол. Но в ванной комнате он был один.

В восемь они уже вышли. Игорь ускакал вниз по лестнице, Павел остался ждать лифт. Себя он ощущал с трудом, как будто тело нашпиговали заморозкой и кто-то тащил его на нитках, как марионетку из кукольного театра. Глаза сами закрывались, и сердце билось невпопад. «Интоксикация», – подумал Павел, выходя на первом этаже. Так это называла Соня. Нужно купить в аптеке гель и выпить, может быть, отпустит. Игорь еще предлагал опохмелиться, псих. От одной мысли об алкоголе становилось только хуже.

Сперва Павел подумал, что матерые мужики в черных кожанках перед подъездом – друзья Игоря. Но когда один из них заломил Игорю руки за спину, а другой врезал по животу, всё встало на свои места.

Похмельную дрему мигом сдуло. Шваль никогда не мучилась похмельем.

Она перемахнула оставшиеся ступени и отоварила того, кто держал. Мужик отпустил Игоря, ответил так, что перед глазами вспыхнуло. Шваль мотнула головой, второй удар не пропустила и сразу дала с локтя по уху, добавила в дыхалку. Когда мужик согнулся, взяла его за башку и двинула по соплям коленом. Раз, два, сильнее, пока не очухался.

Кто-то навалился сзади, стал душить. Плотный, тяжелый, зараза, Шваль никак не могла его сбросить. Ударила его затылком. Державший охнул, но не выпустил, и они продолжили покачиваться, как в интимном танце. Что-то острое впилось в шею, какая- то железка, молния на рукаве куртки. Шваль дернулась, молния содрала кожу.

Рядом ругнулся Игорь, слышны были сопение, возня, затем глухой удар, и хватка ослабла. Вдвоем они со Швалью завалили мужика в кожанке на асфальт. Мужик заорал, но Шваль заткнула его ногой в лицо – ай хорошо! Еще бы припечатала, но ей не дали.

– Помогите! Полиция! – взвыл бабский голос из какого-то окна. Крик заметался по двору. – Убивают!

Игорь ухватил Шваль за рукав и потащил прочь, за детскую площадку, к уже знакомой бэхе. Кожанки тоже смылись, ковыляя. За углом взревел мотор, звук быстро удалился.

– Это чё за депутация была? – поинтересовалась Шваль, когда они прыгнули в машину. Еще хотелось помахаться, аж скулы сводило. Догнать бы тех козлов, подрезать и мордой об руль или там пальчики сломать…

– Да один урод хочет бизнес отжать, – ответил Игорь, тяжело дыша. – Решил, что ему всё можно. Вчера окна побили, я на них в ментовку заявление написал, но без толку, по ходу. Они скорее нас с тобой закроют за нанесение побоев.

– Занятное у тебя кино.

– Так и живем. То окна разобьют, то башку. – Игорь закурил и восхищенно выдохнул с дымом. – Нормально ты кулаками машешь! Где научился?

– Понемногу тут и там… – уклончиво протянула Шваль и растворилась.

На смену ей пришла боль в челюсти, на шее и под ребром. Вопило чувство самосохранения: что, если после драки на него заявят? Что, если проследят до пустыря с прудом? Он не должен был светиться лишний раз, не стоило.

Надо было постоять в подъезде, переждать, а теперь что будет, что, что?

– Ты сам в порядке? Весь воротник в кровище.

Павел кивнул.

– Да-а, – протянул Игорь, изучая в зеркале разбитую губу, затем расхохотался. – Не, ну ты глянь на нас! Цвет и гордость «Диюя», куратор проекта и начальник группы данных. Явимся на важное субботнее совещание, Михалыч офигеть как рад будет.

Представив лицо Маршенкулова, Павел забрал у Игоря из губ сигарету с измазанным кровью фильтром, сделал пару глубоких тяжек и вернул. Игорь вскинул брови, но прикуривать новую не стал. Зажав сигарету зубами, он завел машину.

– Чжан, слышал про тихий омут с чертями? – сказал, выруливая на улицу. – Вот это про тебя.

Павел молча отвел взгляд.

За окном замелькали пыльные, вдавленные в землю избы и новые высотки. Они возникали и улетали прочь, в прошлое, на этот раз навечно.

12

Август выдался суматошным.

Готовое ПО нужно было представить в начале сентября, делегация из Пекина практически поселилась в офисе, как и Павел, который включился в работу на полную. Дома и у Сони он почти не появлялся.

Игорь часто уезжал пораньше. Его бабку то увозили в больницу посреди ночи, то привозили, с кофейней опять возникли какие-то проблемы. Он тряс ментов насчет разбитых стекол и угроз, в итоге зачастую работал из Коломны и просил Павла подменить его в офисе. Павел не возмущался. В конце концов, ему это играло на руку.

Когда Игорь все-таки появлялся, они странно синхронизировались: заканчивали друг за другом фразы, хвосты которых, казалось, можно было ухватить из воздуха во время разговора. Даже идеи им приходили в головы одновременно, одни и те же. «Я понял, – бубнил Игорь из наушников в полпервого ночи, пока Павел загружал редактор, лежа на кровати. – Я понял, что́ мы упустили, есть момент…», и Павел уже знал, что услышит дальше. В курилку и на обед они тоже ходили вместе. Правда, он больше с Игорем не пил: помнил, как плохо было и чем всё закончилось. Поэтому Игорь бухал в одиночестве, иногда прямо в офисе, когда приезжал особенно серым, а Павел пробавлялся чаем.

Фичу для чипа он сделал быстро, припрятав козырь в рукаве: уязвимость в коде, небольшую лазейку, при должном умении и доступе способную наделать дел. Решил: пусть только попробуют кинуть с повышением, о котором так долго пел Фань, сразу огребут.

Порой в сумерках под окнами коммуналки подолгу стоял высокий некто, делал вид, будто кого-то ждет, а затем просто уходил. Павел пытался снимать его на арки, но изображение получалось нечетким – одиннадцатый этаж, темно, лица не различить. А спускаться и снимать ближе он боялся. Наутро выходил из дома и считал рыжие бычки в траве под тополем. Всегда три, размазанных ботинком, все – «Хунхэ». Чтобы не забыть, он их фотографировал и сохранял в облаке.

Кто этот человек? Может, из Коломны? А может, за ним наблюдали люди Краснова, как наблюдал он сам весной? Из-за них Павел чаще ночевал в отеле рядом с офисом, дистанционно переводил режим в коммуналке на «дома, ночь», и комната сама опускала штору, включала-выключала свет. Простой трюк, но вдруг сработает и отвлечет преследователей на время? Хотя за отелем, кажется, тоже следили, Павел замечал подозрительных женщин и мужчин у входа в башню. Они притворялись журналистами, но Павел-то всё понимал и видел.

Так, в суете и паранойе, подошел день сдачи.

Перебежав дорогу от отеля к башне офиса, Павел первым делом пошел в курилку. Как он и ожидал, Игорь смолил, сидя в одном из пластиковых кресел, расставленных вокруг стойки-пепельницы. Он был в белой рубашке, правда, без галстука и пиджака, щетину подровнял, в общем, выглядел вполне прилично, если не считать мешка под каждым глазом.

– Здорово, дружище! – Он махнул рукой. – Готов?

– Всегда, – ответил Павел. Курить не стал: в который раз пытался бросить.

– Короче, я дополнил последнюю часть презентации, про медпомощь и вызов скорой. Мы же сможем сейчас показать вживую?

Кивнув, Павел сел напротив:

– Легко. К службе наше облако уже подключено, дадим сигнал о, скажем, инфаркте.

– Главное, не забыть отменить вызов, замучаемся объяснять. И я еще чего хотел тебе сказать. Бабка совсем плохая стала, а Михалыч говорит, что китайцам вотпрямщас нужен наш спец, чтобы довести ПО на месте, в главном офисе. Они хотят еще до Нового года начать у себя замену старых чипов на новые. Я рекомендовал тебя.

– Не надо. Ты вел проект, а не я.

– Я уже предупредил Михалыча, поздняк метаться. Радуйся, чё, – ухмыльнулся Игорь. Вздрогнув, он тронул дужку очков, и его взгляд расфокусировался. – Да, Виктор Михайлович. Сейчас? Уже иду.

Махнув Павлу рукой, мол, увидимся еще, он вышел. Дверь щелкнула, закрывшись, и Павел с шипением выпустил воздух, расплылся в счастливой улыбке. Нет преград, нет больше! Свалить подальше отсюда, в Пекин.

Забыть всё наконец.

От эйфории в голове немного помутилось. Даже солнце, сочившееся через крохотное окно над лестничным пролетом, казалось ярче и сочнее, как будто проходило через фотофильтры. Пальцы покалывало от прилива сил, хотелось вскочить и побежать работать, хотя еще вчера Павел впервые в жизни думал об отпуске.

Он вышел из курилки и пружинистым шагом направился к переговорной. Впереди, у лифтов, было какое-то оживление, собрались люди. Уловив тревогу в голосах, Павел замедлил шаг, ну а когда из лифта вышли трое полицейских, и вовсе остановился.

Это за ним? Они узнали про Краснова и пришли его вязать?

Павел повернулся и зашагал обратно. Скрывшись в курилке, он бросился вниз по лестнице.

Перекрыли ли выход на парковку? Если пока не поняли, что он сбежал, то не должны. Но всякое возможно… Он бросил взгляд на камеру, нацелившуюся из угла между пролетами. Вполне возможно, что он – всего лишь крыса в лабиринте, и каждый его шаг уже известен.

На минус втором Павел выскочил на парковку и пошел к машине. Шаги гулко отзывались под низким, увитым трубами потолком, пот катился градом по спине, жег лоб, как уксус. Мужик в заведенной машине говорит по аркам – мент? А та девушка? Что-то ищет в багажнике, поглядывает на Павла через плечо – что у нее там? Оружие? А может, за поворотом ждут трое крепких молодцов в бронежилетах, хотя зачем бы им бронежилеты, ведь он же не опасен…

Павел набрал Ольгу, помощницу Маршенкулова. Она ответила не сразу.

– Да? – спросила встревоженно.

На фоне кто-то спорил, хлопали двери.

– Оля, что там у вас происходит? – Павел протиснулся к своей машине через плотный ряд мордастых корпоративных «цзили».

– Паша, тут ужас! Игоря забрали! А тут Фань приехал из главного офиса, все ждут презентацию, и…

Павел остановился:

– Игоря? Подожди, как это – забрали? Почему?

– Не знаю. Они поднялись, показали им с Виктор Михайловичем какой-то акт на планшете и увели. Наручники надели, ты представляешь? Коля им помешать хотел, они и его чуть не арестовали. Виктор Михайлович тебя, кстати, ищет, ты где?

– Сейчас буду, – сказал Павел, увидев на второй линии входящий от Маршенкулова. – Скажи ему, я поднимаюсь.

Маршенкулов был на взводе, мелко качал ногой, глядя куда-то в стену. Увидев Павла, он резко поднялся и поманил его за собой. Закрывшись в переговорной, он затемнил стёкла и указал на стул:

– Сядь.

Павел послушался. Маршенкулов садиться не стал, принялся ходить из угла в угол. Переговорная была небольшой, расстояния от угла до угла хватало лишь на три шага, потом он разворачивался на каблуке и маршировал обратно.

– Ты знал, что у Лыкова проблемы с наркотой?

– Чт… – Павел осекся. Рассмеялся бы, но, когда Маршенкулов смотрит вот так, лучше даже не улыбаться лишний раз. – Виктор Михалыч, нет у него никаких проблем с этим, он не употребляет.

– Однако триста грамм у него в багажнике нашли.

Триста грамм? У Игоря? Может, Павел с Лыковым не так уж долго и общался, но нарика он смог бы распознать, особенно за шесть недель плотной совместной работы.

– Он бухает, да, но не более. У него трудности с бизнесом, ему недавно угрожали, могли подсунуть…

– Да мне плевать! – рявкнул Маршенкулов. – Китайцы сейчас на ушах стоят, спрашивают, почему полиция в офисе. Думают, что у нас с законом проблемы, а это знаешь чем грозит? Отзывом проекта, мля! Журналюги набегут, станут задавать лишние вопросы.

– Но я могу подтвердить насчет угроз. Сейчас съезжу в отделение, всё улажу. – Павел попытался встать, но Маршенкулов ткнул в него пальцем.

– Даже не думай. Не лезь в это, ты мне здесь и сейчас нужен.

– Но как же…

– Молчи и слушай. Начинай презентацию. Я скажу, что проект от и до по факту вел ты, а Лыков тут вообще ни при чем. Они это проглотят. Ты им и мордой подходишь, цзачжун[19]. Засветишься, поедешь в Пекин как ведущий разработчик. Ты же этого хотел? – Маршенкулов указал на выход. – Давай иди уже, задерживаем на полчаса.

Павел подчинился. Отправился в переговорную, где его уже ждали, и сгустившийся от напряжения воздух можно было нареза́ть ломтями. Включил голографический проектор, как во сне оттарабанил речь, которую они сочинили с Игорем на пару, и почему-то всю дорогу вспоминался сон другой, что-то про реку и жару. Марево, духота, Павел полез зачем-то в воду, ну и, конечно, начал тонуть. И кто-то держал его за руку, больно сжимал запястье, пытался вытащить, а Павел шел на дно, утягивая спасителя за собой.

Вот и сейчас сильный поток куда-то нес его, и сопротивляться не осталось сил.

– Прекрасно, – сказал после презентации господин Фань, крепко сжав Павлу ладонь. – Ты, Чжан, хорошо сделал свою работу, спасибо.

– Поздравляю, – добавил Маршенкулов не улыбаясь и направился к дверям. Остальные вышли, не сказав и слова. Как будто Павла не было. Как будто его удалили с серверов.

Павел хотел победы, но не таким образом. И он-то в чем виноват? Что больше знает и умеет? Что Игоря подставили? Он чувствовал себя по меньшей мере Гао Цю[20], убившим Игоря взятым взаймы ножом[21].

Спокойно. Плевать, что думают другие. Важен лишь результат.

13

«Компания ООО “Ай-Би-Эн Инк-122” пока не готова ответить вам согласием. Мы желаем вам удачи в поиске работы».

Соня допила чай, не отрывая взгляда от отписки, которую ей прислали. Ниже висела еще сотня прочитанных, совершенно таких же, эйчары даже не утруждались менять шаблонный текст, предложенный сайтом по умолчанию. Кофейни, магазины, офисы, которым требовался не кто-то важный, а просто секретарь, – все как сговорились и даже не приглашали на собеседования. Но это ООО на отшибе Бутово, подальше от метро, куда не ходили даже автобусы, – их-то что в Соне не устроило? Какая чудо- женщина с чудо-способностями им требовалась на входящие звонки насчет картриджей для принтеров, что Соня вдруг не подошла?

Подрагивая от злости, она надела очки и набрала номер, указанный на странице компании.

– «Ай-Би-Эн Инк», слушаю вас, – сказал тонкий девичий голос.

– Добрый день. Переключите меня на отдел кадров, пожалуйста.

– Да, я вас слушаю, – важно сказала та же девица.

Как Соня и думала, фирма своего отдела кадров не имела, а на агентства по подбору персонала жалела денег.

– Вы сейчас отклонили мое резюме на «Специалисте». Вы не могли бы объяснить причину отказа?

– К сожалению, нет. Очень жаль, что вы нам не подошли.

– Но почему? – Плечо чесалось страшно, Соня впилась в него ногтями. – Я подхожу всем требованиям, указанным в вашем объявлении. Что конкретно вас не устроило? Я могу сообщить номер моей заявки.

– Девушка, мы не обязаны раскрывать причину отказа, – сообщили на том конце и завершили звонок.

Вот и всё. И даже легче не стало, что обидно. Будь прокляты те базы, в которые внесли ее имя.

Поиск работы незаслуженно затягивался, отложенные деньги заканчивались, и Соню медленно затягивало в воронку, со дна которой уже не было возврата: поезд, Костеево, раскладушка на кухне материной двушки. Когда Соня думала об этом, она была готова даже мыть полы на рынке. Жаль, место уборщицы уже было занято – Соня узнавала.

Она всё еще смотрела новые ролики «контрас», ожидая, что с ней свяжутся. В последних обсуждали то, как Лин и Енисеев облетели горящие леса в Сибири. Соня будто смотрела православный боевик: вертолет описывает круг, под ним черное пепелище, валит густой и липкий дым. Смена плана, и в кадре Енисеев в костюме и больших наушниках, седую шевелюру треплет ветер, лицо встревожено, серьезно, в руках икона Николая Чудотворца. Председатель Лин иконы не держал, но шевелил губами, сосредоточенно прикрыв глаза.

«Мы молимся о дожде, – сказал митрополит Владимир на фоне ослепительного золота церковного алтаря. – С высоты птичьего полета лидеры государств благословляют нашу землю, читают молитвы, акафисты и каноны».

Соня глянула на бабкины иконы в красном углу, немного стыдясь того, что вот, и у нее стоят, как будто и она такая же, верит в то, что можно вымолить атмосферное явление. А с другой-то стороны, батюшка в храме при «Благих сердцах» вполне здравомыслящий и адекватный, не изображает из себя шамана. Соне нравилось с ним беседовать после смены. И, странное дело, ему она легко могла доверить то, чем не делилась ни с кем больше. Удивительный эффект, как во время психотерапии.

«Нам предложили помощь в тушении лесных пожаров. И это далеко не первый раз, когда китайские друзья выручают нас, – сообщил молодой, похожий на хорька член Общественной палаты. – Вот повод еще раз вспомнить, как Китай помог нам, когда наша экономика переживала спад, сильнейший кризис, вызванный незаконными санкциями, введенными против нашей страны. Создание САГ спасло Россию, об этом должны помнить Куколев и остальные так называемые оппозиционеры и сторонники децентрализации, а по факту развала страны…»

Ниже субтитрами шло перечисление западной недвижимости хорька: виллы, отели и спа-центры.

Сообщений для Сони не было.

Показали Китай, где готовились к празднованию столетия со дня образования КНР. Тяньаньмэнь одели в красные полотнища, бронетехника ездила по улицам, тысячи дронов создавали в ночном небе объемные картины: вот гигантский Мао машет всем рукой, а за его спиной председатель Лин. В разных провинциях маршировали с флагами дети, старики, монахи в даосских монастырях, на улицах прохожих поздравляли переодетые в того же Мао люди – предпраздничная лихорадка, казалось, охватила всю страну. Они выглядели счастливыми, эти китайцы, никаких проблем, только патриотические песни и цитаты из Красной книги. Может, поэтому Павла так туда тянуло?

Трансляция остановилась, пошла реклама – бес- пилотные электрокары, детское питание, кредиты. Что-то звенело в ухе, Соня никак не могла понять, в чем дело. Потом поняла – пришло сообщение. На видео Мадина утомленно возлежала на койке, волосы разметались по подушке так высокохудожественно, будто она специально их раскладывала перед тем, как включить камеру.

«Устала пипец, очень хочется в онлайн. Пишет кекс, зовет в приват, но я пока держусь. Вот, набрала тебе, чтобы не сорваться, как договорились. Как ты, дорогая?»

«Всё хорошо, ищу работу», – подумав, написала Соня.

Снимать себя на видео она не стала: в отличие от Мадины, она не была накрашена, ну и не хотела, чтобы та видела обшарпанную кухню на фоне.

«Зачем тебе эта работа, переходи ко мне, – вернулось через пару минут, Мадина на видео закатила глаза. – Девочка моя, не убивай себя в сраных офисах».

Ну вот уж нет. Мадинина альтернатива Соню тем более не устраивала. Раздвигать ноги на камеру? Соня слишком себя уважала. Во-первых, это все равно блуд, а во-вторых, ну что за средневековье, почему женщина должна жить исключительно причинным местом, а нормальную работу считать тяжким трудом?

Но написать об этом Соня не успела – зазвонил домофон. Сняв арки, Соня быстро глянула в зеркало, поправила волосы и побежала открывать.

Паша поставил доверху набитые пакеты у порога и клюнул Соню в губы. За неделю, что она его не видела, он осунулся, под глазами залегли синяки. Соня потянулась к нему, хотела обнять.

– Не надо. – Паша отстранился. – Нормально всё.

Нормально, как же. Соня помнила, в каком виде он явился к ней тогда. Лицо распухло, на скуле и челюсти темнели кровоподтеки, а кожа под ухом была содрана рваной длинной полосой, при виде которой Соня пришла в ужас. Паша так и не рассказал ей, что случилось, отмахнулся: мол, упал на лестнице, – и больше об этом не говорил. Допытываться Соня не стала: если он решил молчать, то из него клещами слова не вытянешь. Как минимум будет делать вид, что не слышит, или может вообще встать и уйти. Поэтому Соня просто вручила ему тональник и обрабатывала синяки и болячку мазями, когда он приезжал.

А приезжал Паша всё реже.

Он принес продукты: синеватую курицу, хлеб, овощи-фрукты, молочку и пирожные в дутой пластиковой упаковке. Как знал, что у Сони пустой холодильник. Пирожные она выложила на тарелку и поставила в центр стола, наскоро заварила чай. Спиной она чувствовала колкий Пашин взгляд. Молчание, повисшее на кухне, звенело от невысказанных слов.

– Я улетаю в Китай, – Паша наконец произнес. – На следующей неделе.

Сбывался сон. Острой непереносимой горечью поднялась злость: почему только сейчас сказал? Как мог держать это в секрете? Сначала хотел втихаря сбежать, но совесть заела?

А потом пришло спокойствие. Как сказал батюшка в храме, нужно уметь принимать повороты нашей жизни, каждый день учит смирению. Соня вспомнила все ссоры, которыми в последнее время неизменно заканчивалась каждая их встреча, все разногласия насчет Пашиного проекта… Расставание было неизбежно. И как она раньше этого не понимала?

Она наре́зала бутерброды и салат, села напротив. Паша пристально следил за ней, как за опасным зверем. Затем он спрятал взгляд, ему самому, похоже, было очень неловко.

– По работе, да? – спросила Соня, размешивая сахар в чае. Она рыдать и умолять не собиралась, это было ни к чему.

– Да. И я не смогу взять тебя с собой.

Соня кивнула.

– Я знаю. Ничего страшного. Ты давно шел к этому повышению.

– Я… первые месяцы я не смогу тебе звонить оттуда. – Паша ковырнул пирожное, и то развалилось на половины. – И буду невыездным где-то год, может, два.

– Я понимаю.

Молчание.

– Наверное, нам лучше расстаться.

– Думаю, ты прав.

Он облизнул губы. Смотрел на испачканную кремом ложечку, которую крутил в длинных, чутких пальцах.

– Как дела с поиском работы? – спросил, хотя не должен был, наверное. Он ничего уже не был ей должен.

– Хорошо. Есть пара мест.

– Может, тебе оставить денег? Чтобы были на всякий случай.

– Не надо, ты и так потратился на адвоката. Я справлюсь.

Паша кивнул. Вновь тяжкое молчание, разбиваемое тиканьем часов.

– Ты меня ненавидишь, да? – он вдруг тихо спросил.

– Нет, – ответила Соня, даже не соврав. Как она могла ненавидеть того, кого любила? Глупость же. – Мы просто слишком разные, я это поняла недавно. Но я благодарна тебе за всё, что было, за помощь…

Она умолкла, всмотрелась в его лицо. Пашины глаза были сухими, но их выражение заставило насторожиться. Соня много раз видела этот блуждающий пустой взгляд у пациентов, когда им было очень плохо. В такие моменты следовало звонить прикрепленному психиатру. Проверить, пьет ли пациент таблетки, вдруг прячет их под подушкой или в носки – одна женщина так делала, в ее носке нашли, наверное, таблеток двадцать, слипшихся в грязный волосатый ком. Посмотреть, не приготовил ли пациент веревку, резинку, пакет, осколок стакана, не отыскал ли вилку, спицу, ножницы, гвоздь. Вариантов самоубиться было много.

– Ты в порядке? – спросила Соня.

Паша молча кивнул, продолжая рассматривать ложку. Он закрылся, как лаковая шкатулка, и Соне это категорически не нравилось.

Она приблизилась, тронула колкие волосы на его макушке – всегда топорщилась прядь, сколько ни зализывай. Паша привлек ее к себе, уткнулся горячим лбом в живот, как ластятся большие псы. Несколько мгновений он не шевелился, ткань халата нагрелась от его дыхания. Соня погладила его по спине, чувствуя, как он моргает, как напряжены мышцы под ее ладонями и белым хлопком рубашки.

Он потянул за конец пояса, распуская шелковый скользкий узел. Пояс упал, свернулся на Сониных босых ступнях, халат распахнулся, и Паша, не спеша, перебрал губами кожу от пупка к груди.

Соня знала, что это в последний раз.

Ну и пусть, решила она, захлебываясь в сладкой духоте. Пусть. На несколько часов отсрочить одиночество – что в этом плохого?

14

Павел впервые написал в общий рабочий чат перед отъездом. Он обычно там не появлялся, непрочитанные сообщения копились сотнями, а тут решился.

«Коллеги! Игорь всё еще в СИЗО, давайте скинемся на адвоката, кто сколько сможет», и ниже номер карты. Он и сам перечислил сумму, плюс дал Игорю контакты лощеного адвоката Михаила. Оставшиеся деньги он снял со счета и зашил в подкладку сумки, с которой собирался ехать.

Но никто из коллег не ответил, словно не было такого человека по имени Игорь Лыков. Никто не желал знать про его проблемы в Коломне, всех интересовал только веселый мажор, успешный друг на бэхе, а не дилер с наркотиками в багажнике, не жертва произвола.

– Как ты? – спросил Павел.

Игорь по ту сторону видеокамеры пожал плечами. Заросший, небритый, одетый в синий комбинезон, он сидел на пластиковом табурете, широко расставив ноги. Он не улыбался, смотрел устало. Арок им там, похоже, не давали, выводили картинку и звук на монитор.

– Что там они начали про «контрас»?

Игорь неопределенно махнул рукой:

– Да они щас всех к ним приплетают. Как будто я вместе с «контрас» в своей кофейне торговал наркотой. Бред, короче.

– Я перевел деньги, ты получил? Адвокат сказал?

– Да, спасибо, Павлух. Ты реально помог.

– А кто-нибудь еще скинул? Я делал рассылку.

– Маршенкулов. Он заезжал недавно. Его, правда, внутрь не пустили, у ворот потерся и обратно покатил.

И больше никто, значит. Почему-то Павел не был удивлен.

– Ты позвонил Михаилу?

Игорь мотнул головой:

– У меня нормальный адвокат. Но спасибо.

– Ты ему скажи, что я выступлю свидетелем. Я же видел, как тебя лупили. Блин, да от них и мне досталось. Эта контора еще связана с помощником областного прокурора, я отправил твоему адвокату документы. Думаю, пригодится.

– Ты не лезь, – повторил Игорь за Маршенкуловым. – А то и за тебя возьмутся.

Павел молчал. Игорь как будто услышал его мысли, подался ближе к камере. То ли из-за освещения, то ли из-за качества связи казалось, что за время пребывания в СИЗО глаза его выцвели до блеклой голубизны застиранной джинсы.

– Павлуха, – сказал он тихо, – я говорю, вали, пока можешь. Толку-то, если будешь здесь торчать? Езжай в Китай, покажи им всем, как наши работают. Покажешь?

– Да, – неуверенно ответил Павел.

– У тебя все документы готовы?

– Почти.

– Ну вот и клево. Ты передай потом через Маршенкулова свой новый номер. Или не передавай, ну нахрен, смени всё вместе с почтой, чтобы точно без проблем, ага?

Павел не ответил. Он знал, что и так никому не передаст, что пропадет с концами, но озвучить это пока не мог. Что, если придут за ним? Менты или братки, неважно. Подбросят наркоту, как Игорю? Волей-неволей он представлял, каково это – сидеть по ту сторону видеозвонка в переговорной с зелеными холодными стенами. Наверное, так же, как жить в детдоме, только взрослым и без прогулок. И без звонков – кому бы он звонил?

Первым делом Павел продал машину, за бесценок. Вырученные деньги тоже отправились в подкладку сумки. Продажа метров в коммуналке затянулась: покупатели приходили, крутили носами и больше не перезванивали. Поэтому он решил пока оставить комнату в покое, закрыть, а потом, года через два, как всё уляжется, продать из Пекина. Подпишет электронный договор онлайн, через посредника, не страшно.

Он огляделся.

Голый матрац, раскрытый шкаф, перевернутый журнальный столик наставил ножки в потолок. Стальной прямоугольный остов, как цветник на деревенской могиле, рядом к стене прислонены части расколотой столешницы – два полукруга острыми краями вниз. И вроде всё было утрамбовано в чемоданы, такси ползло по карте к его дому, в аэропорту ждал самолет, но Павел продолжал метаться от разбитого стола к окну, от кровати в угол, не в силах остановиться. Дергал ворот пиджака из тонкой серой шерсти – постоянно казалось, что тот неправильно заломился на шее, натирал. В животе прихватывало холодком, снизу очерчивая пустоту в груди. Чего-то не хватало, но вот чего именно, Павел никак не мог понять.

К столу, к окну, мимо кровати в угол.

К окну, мимо стола, из угла, вдоль кровати.

Бессмысленное броуновское трепыхание.

Наконец в наушнике пискнуло, поверх комнаты развернулось уведомление. У подъезда ожидал Иванов Рустам Давидович в «лифане» белого цвета. Лифан четвертого размера, как говорили в школе.

Павел нахмурился, перечитал уведомление снова. Имя было странное, точно ли таксист? Увезет в ближайший лес, а там закопает. Или мент, отправит в отделение и скажет: «Привет, Павел Шэнъюанович, где ты был в ночь с шестого на седьмое?». Павел ментов под прикрытием никогда не видел, но отчего-то ему казалось, что они должны появляться именно так – под видом водителя на замызганном такси, в момент, когда преступник собирается бежать. Руки снова сделались грязными, мокрыми, выстуженными в ледяной воде пруда. Спина и шея взмокли, рубашка прилипла полосой между лопаток.

Ничего, он справится. «Не впервой нам, да, Павлик? – прошептала Шваль. – Справимся, куда мы денемся. Ты да я – маленькая гадкая семья».

Вытащив чемодан и сумку в коридор, Павел запер дверь комнаты на все замки.

– Хорошего пути! – крикнул ему сосед в неизменных хлопковых семейниках. Улыбаясь, он выглядывал из кухни.

Следил за ним?

Караулил, когда он выйдет?

Коротко кивнув, Павел заторопился прочь.

Белый «лифан» совсем не четвертого, а скорее второго размера стоял прямо перед подъездом. За рулем сидел лысеющий, сгорбленный по форме кресла мужичок средних лет. Помогать он не вышел, пришлось заталкивать чемодан в багажник самому, в свободное место рядом с ящиком для инструментов и упаковками строительных мешков. Мешки черные, большие – в такие можно и человека сунуть, вдруг пришло на ум.

В салоне пахло куревом, и на Павла накатила дурнота. Он даже подумал вызвать другое такси, а Рустама Давидовича услать вместе с его «лифаном», но времени уже не оставалось.

Водитель обернулся, положив руку на соседнее сиденье. Лицо у него было под стать имени, кол- лаж, составленный из черт разных людей: плоское, несимметричное, с густыми темными бровями. На подбородке рос клочок волос, неровная козлиная бородка.

– На Павелецкий?

Павел кивнул.

А если его ждут на вокзале? Если уже мониторят камеры видеонаблюдения и скрутят на таможне? Кто угодно мог следить за ним: сосед, уборщица в подъезде, парень, который крутился под балконом Сони… Кто его знает, вдруг он не играл, вдруг на самом деле снимал Павла, собирал доказательства?.. Вдруг Павел что-то забыл, когда топил Краснова, и уже на крючке, но пока не понял?

Водитель резко газовал и тормозил, все время перестраивался, пытался проскочить, пока движение совсем не встало. Но у съезда на Краснопрудную они все-таки застряли в пробке. На высотке рядом с эстакадой мигнула и выключилась реклама. Две-три секунды медиафасад оставался темным, затем на нем высветились слова в петле из патч-корда:

МЫ НЕ СОБАКИ И НЕ СКОТ

ОСТАНОВИТЕ ЧИПИЗАЦИЮ

Первыми, кого заметил Павел на вокзале, были полицейские. Они устало переминались под табло пригородных поездов, скользнули по Павлу взглядом (Павел съежился) и отвернулись. Пассажиры расходились по электричкам и поездам, подъехал экспресс с белой, вытянутой как утиный клюв мордой, и из него заторопилась по-осеннему сонная толпа. Под куполом метался голос диктора, отражался многогранным эхом, из-за чего слова сливались в набор гнусавых гласных звуков.

Никто не ждал Павла и в поезде. Звучала музыка, что-то ненавязчивое с флейтой. Еду развозила девушка в переднике, предлагала кофе, ростбиф, салат, лапшу, плесневелый тофу, соевый белок, политый соусом, сладкое желе, крабов из Владивостока. От волнения есть не хотелось и не спалось к тому же. Поэтому Павел заказал бутерброд, кофе и уставился в окно.

Вагон мягко покачивался, будто бы не мчался на огромной скорости, а плыл мимо пятиэтажек, деревень и редких хвойных пятачков. Павел никогда не уезжал дальше Московской области, и с каждым километром тревога становилась всё сильнее. Натягивалась пружина между ним и прокопченной Москвой, больно тянула назад, к уже известным улицам, к привычной терпимой жизни. И, казалось, в градиенте тьмы снаружи – от серого с сиреневым отливом к непроглядно-черному – что-то двигалось рывками: отставало, длинный прыжок – и вновь бежало рядом, напротив Павлова окна. Проблескивало белое лицо, холодное, как снег. Изломанные руки, пустые сгнившие глаза, остатки спутанных волос.

Поезд загрохотал по мосту, похожему на остов животного доисторических времен. Стальные рёбра загибались, смыкались далеко вверху, подсвеченные прожекторами. А под мостом была речная гладь, на берегу красным горохом помигивали маячки огней, и у Павла сжалось горло, стало тяжело дышать.

Чтобы отвлечься, он включил лекции о китайской мифологии, но там принялись рассказывать об аде в толще Желтой реки и десяти судилищах, где грешников всячески расчленяли, пытали и варили в масле.

«Китайский ад состоит из десяти судилищ, – сообщили Павлу. – В первом судилище судья Циньгуан-ван допрашивает души умерших. Безгрешных он отправляет в десятое судилище, где они получают право родиться вновь. А грешники проходят мимо “зеркала греха”, в котором отражаются все их дурные поступки. Души самоубийц Циньгуан-ван отправляет обратно на землю в облике голодных демонов, и, после истечения срока жизни, отпущенного им небом, они попадают в “город напрасно умерших” Вансычэн, откуда нет пути к перерождению.

Владения Циньгуан-вана включают “двор голода” – Цзичан, “двор жажды” – Кэчан, и “камеру восполнения священных текстов” Буцзинсо…»

На этом Павел не выдержал, всё выключил и стер.

Он проверил почту напоследок – нет новых писем, только спам, – вышел со всех аккаунтов и удалил их. Так же поступил с рабочим адресом: все равно в Китае им пользоваться не разрешат. Еще немного подождав, как будто кто-то мог позвонить ему за эти пять секунд, Павел вытащил симку из планшета.

Туалет нашелся в тамбуре за раздвижными стеклянными створками. Над одной из кабинок горел зеленый огонек, и Павел толкнул дверь.

Внутри все-таки было занято. У умывальника спиной к Павлу стоял мужчина в спортивном костюме и замшевых туфлях. Кабинку наполнял голубоватый стылый полумрак, в обведенном лампой зеркале отражались ухо и один печальный, словно немного стекший глаз.

– Простите, – сказал Павел. – Не знал, что здесь кто-то есть.

Мужчина не ответил. Он покачнулся, запрокинул голову, тихо и сдавленно забулькал. Поезд свернул, и Павел по инерции вывалился обратно в тамбур. Дверь хлопнула, закрывшись.

Спустя минуту мужчина вышел следом, держа в руке бутылку полоскания для горла. Обычный, розовощекий и живой.

– Теперь свободно, – бросил, едва глянув на Павла, и скрылся в вагоне-ресторане.

Поежившись, Павел ступил в кабинку, закрыл дверь и слился с пахнущим освежителем и мятой полумраком. Умывшись, он вытащил из кармана пластиковый квадратик симки, покрутил его в пальцах, бросил в унитаз, и прошлое всосалось в темное ничто.

Денег у братьев не было, потому они сунули тело сестры в мешок и бросили в высохший колодец на краю деревни.

Как ты можешь догадаться, Баолу, этим всё не кончилось.

Следующей ночью сестра вернулась, волоча мешок, и постучала в дверь. Посовещались братья, привязали к ее телу камень и скинули в ущелье. «Теперь-то точно не вернется», – решили они.

Но ночью снова раздались шаги, в дверь дома постучали. Сестра стояла на пороге, а у ног ее лежал тот самый камень.

Испугались братья. Нашли пустой ствол дерева, смастерили гроб, положили тело сестры в него и спустили на реку. Дух поблагодарил братьев и больше не тревожил их.

III

Вансычэн

Отсюда нет пути к иному.

1

Добравшись в Благовещенск из Игнатьево, Павел пообедал в ресторане русской кухни, найденном по дороге на автобусный вокзал: знал, что в ближайшие дни разнообразие в еде его не ждет. Заказав борщ, винегрет, оливье, картошку с грибами и блины с икрой, он попробовал всего понемногу, запоминая вкус. Блины попросил завернуть с собой и доел их позже, прогуливаясь по набережной Амура-Хэйлунцзян и пачкая руки и губы остывшим маслом.

С реки дул ветер, сдирал ледяными пальцами пальто. Павел прошел мимо бронекатера на постаменте. Дно катера было алым, ярким, будто река сорвала ему кожу. На противоположном берегу виднелось колесо обозрения, бликовало серебром здание таможни, похожее на терминал аэропорта. К нему и от него время от времени ползли суда, тяжело взрезая водную гладь, а в отдалении по узкой линии моста тянулись через границу машины, похожие на черных букашек, и гусеницы автобусов. Безоблачное небо шумно вспахал самолет, оставив борозды. Павел проводил его взглядом, гадая, куда же он летит. Может быть, в Москву? Туда, где с лета продолжаются дожди, лупят в окно брошенной комнаты в коммуналке, поливают детский сад и школу, куда в восемь утра, когда Павел собирался на работу, стекались дети. Павел представил, как капли стучат по остеклению Сониного балкона с видом на березу и двор, заставленный машинами. Соня забыла закрыть створку, и дождь хлещет прямо на пол, заливает плитку, половые тряпки, пылесос, банку с окурками и пеплом.

Он очень хотел набрать ее, ту милую теплую Соню, с которой он встречался до «контрас», чипов, Швали и Краснова. Дозвониться в Москву прошлой зимы, когда они сидели на полу и упаковывали в красную хрусткую пленку подарки для воспитанников. Та Соня бы за него порадовалась, а потом сказала: «Паша, не забудь поесть». А еще: «Как ты доехал? Выспаться удалось?» и «Я скучаю, Паша, приезжай скорей».

Интересно, она вспоминает о нем?

Но звонить было нельзя. Своим появлением Краснов переломал всё, что Павел успел выстроить после детдома. И тут же вспомнилась вскипающая под ливнем, похожая на нефть вода пруда. Дробь капель на лобовом стекле, как будто кто-то стучался, просился внутрь.

Павел облокотился на чугунный парапет, расслабил кулаки. Каждый раз, когда паника начинала бить в висок, он напоминал себе, что всё сделал правильно. У него не было выбора, его вынудили – система правосудия, Краснов, Клюев и персонал детдомов, которые Краснова покрывали. Они виноваты, а не Павел. Он ментам помог, на самом деле, сделал за них грязную работу.

Чем больше Павел об этом думал, тем почему-то тяжелее становилось.

В автобусе он сел у прохода, подальше от окна и от Амура, над которым они поедут на опасной высоте. Чемодан забросил на багажную полку, рюкзак поставил под ноги и оглядел пахнущий чистящим средством салон. Что, если тело уже нашли, и завели дело, думал Павел, пока автобус пробирался по улицам к мосту. Что, если на том берегу его скрутят и первым же рейсом отправят обратно в Москву?

Но на китайской стороне Павла ждали лишь толпы туристов. В вип-зале очередь двигалась чуть быстрее, и Павел встал в нее. Переплатив в четыре раза и пройдя таможню, он вышел на площадь, где с нетерпением ожидали помогайки с тележками, гиды с досками, на которые были наклеены фото достопримечательностей, лоточники с едой и зазывалы. Поодаль выстроились автобусы и такси. Люди покидали здание поодиночке, как пчёлы вылетают из летка, рассаживались по машинам, кто-то шел по обочине пешком, с грохотом катя чемоданы за собой.

Павел пошел вдоль здания таможни, сверяясь с ориентирами, которые ему выслали в письме. Отбился от таксистов и помогаек, обещавших тут же найти ему лучший отель, магазин и ресторан – «хорошие знаю, скажи, чего хочешь?». Павел на китайском популярно объяснил, чего, и помогайки растворились. Отыскав нужный автобус, оказавшийся тонированной маршруткой, он показал документы хмурому водиле. Водила их проверил, чиркнул пальцем по планшету и велел садиться. Внутри ждали еще пятеро: двое русских, трое, похоже, из Средней Азии. Несмотря на осеннюю прохладу, в салоне вовсю дул кондиционер, и Павел застегнул куртку под самый нос.

Маршрутка постепенно наполнялась. Рядом с Павлом сел крепкий парень с лицом, покрытым ямками угревой сыпи и оттого будто поеденным червем. На лбу под волосами краснело что-то, как синяк. Павел не сразу понял, что это родимое пятно.

Сосед радостно заговорил с ним по-казахски, но, сообразив, что Павел ни черта не понимает, спросил уже на ломаном китайском:

– Ты откуда?

Павел ответил, хоть и не желал ни с кем знакомиться. Сосед обрадовался, тут же перешел на русский. Звали его Елжан, родом он был из Алма-Аты, долгое время работал в Хабаровске, в китайской фирме, потом решил переехать в Китай.

– Жены нет, детей нет, чего не попытаться? Мамка, правда, осталась в Алматы, но за ней там присмотрят, я звонить буду, деньги присылать. Я ей звоню сегодня перед отъездом, говорю, мам, давай ко мне приедешь, будешь тут как сыр в масле кататься, а она: не надо мне ничего, ты купи жилье и жену найди, а то ходишь как… – и Елжан сказал что-то на казахском.

Своими широко посаженными глазами и носом-картошкой он походил на одного актера, громилу-весельчака, звезду китайского интернета. Елжан, похоже, об этом сходстве знал и вовсю им пользовался, заимствовав гримасы и манеру говорить. Еще он был утомительно болтлив, казалось, Павел ему требовался лишь в качестве свободных ушей, и из-за этого хотелось пересесть. Но в автобус вернулся водитель, зажегся свет, включилось радио. У входа сел полицейский, придерживая автомат. Увидев оружие, все, и даже Елжан, мигом затихли.

Они пересекли украшенный железными цветами мост и въехали в Хэйхэ. Увиденное из окна разочаровывало Павла всё больше. Он представлял Китай совсем другим. Хэйхэ очень походил на Благовещенск, ну или другой не очень большой российский город. Серо-бежевый, малоэтажный, он закончился быстрее, чем новости по радио, и автобус поехал через промышленный пригород, между бетонными заборами. У одного из них, пятиметрового, с колючей проволокой под напряжением, он остановился. Над воротами висел плакат: «Школа адаптации и патриотического воспитания» – сортировочный центр иммигрантов в КНР.

На КПП у всех проверили документы, сканировали сетчатку глаз, сфотографировали, измерили рост и вес. Спросили о родственниках, Павел ответил честно, что круглый сирота и родни у него нет. Личные вещи и одежду забрали, заперли в камере хранения и обещали вернуть при выезде. Выдали одинаковые комбинезоны, сапоги и куртки. Потом прибывших по одному вызывали в медкабинет, где отщипнули микроскопический кусочек кожи. Сидя в кресле, Павел всё пытался отыскать взглядом чипы – не те пустышки, которые он видел на презентациях в «Диюе», а настоящие, «боевые» образцы. Уже новые или старые? В какой упаковке? Но на столах и за прозрачными дверцами шкафов были лишь пробирки, пластиковые поддоны, гирлянды одноразовых шприцев, флаконы с жидкостями и инструменты устрашающей формы, холодные даже на вид.

«Школа адаптации» начиналась с небольшого плаца, над которым развевались флаги КНР и САГ. Дальше выстроились корпуса – длинные приземистые коробки с глухими окнами, стерильные снаружи и внутри. Душ был один на весь этаж, работал по расписанию, и, как Павел выяснил потом, мыться было лучше перед отбоем, когда людей становилось меньше. В каждой комнате – спальные места для четверых и туалет за сдвижной створкой, будто в шкафу.

Павел занял верхнюю койку, запрыгнув на нее вперед Елжана. Оттуда, если лечь головой к окну, была видна дорожка между корпусами и тонированная будка охраны, рядом с которой прогуливались вооруженные солдаты. Женщин в учебном центре не было. «Их с детьми отвозят в другой город», – сказал Елжан. Откуда он обо всём знает, Павел спрашивать не стал, его это мало интересовало. Зато Павел интересовал Елжана очень сильно: не было и дня, чтобы он не заводил разговор о России и Павловой родне. Павел на всё отмалчивался, еще в детдоме привык не чесать попусту языком и уяснил: чем меньше о нем знали, тем было лучше.

К режиму Павел привык быстро, быстрее многих, хоть тот и был ему противен. В шесть часов подъем, завтрак, гимн и патриотические песни на плацу. Потом уроки китайского, история партии, небольшой отдых, обед (рис, иногда лапша, овощной суп без овощей), просмотр роликов, в которых вышагивали солдаты, гордо глядя вдаль, а красивые девушки, встреченные на улице, говорили о величии компартии. Потом снова китайский, история партии, народные песни и танцы. Танцевать Павел решительно не умел, никогда не пытался и не хотел, особенно под китайскую попсу, всё это очень напоминало детство и детдом, когда под Новый год или Восьмое марта их разбивали на пары и заставляли кружиться в актовом зале. Но здесь выхода не было: либо ты танцуешь как умеешь, либо минус тебе в дело и социальный рейтинг.

Столовая тоже была до ужаса знакома. Павел вставал в очередь, повара с непроницаемыми лицами каменных божков у храма стряхивали еду с половника, обычно рис с добавками, и тот тяжелым шматком падал в миску. Павел ел это с трудом, стараясь не чувствовать вкуса, вообще не присматриваясь к тому, что он отправлял в себя. На такой диете он быстро исхудал, растерял остатки мышц. Спасали мысли о том, что ждет его в Пекине. О шашлычках на бамбуковых палочках, об интересных задачах, которыми его нагрузят в офисе, и он наконец перестанет испытывать информационный голод, скуку, изматывающую и сводящую его с ума.

Лишь побыв без планшета и арок, Павел понял Сониных подопечных из «Благих сердец». Он ощущал себя голым и немым, а мир вокруг превратился в пустое безмолвное пространство, в череду бесконечных часов, заполненных лекциями и уроками китайского, которые Павлу совершенно не были нужны. От этого всего хотелось заорать, вскочить с места и выбежать из класса вон, прорваться через КПП и охрану с калашами, и даже переплыть Амур.

На занятиях они читали «Белую книгу», особенно часть про борьбу с терроризмом и экстремизмом и защиту прав человека в САГ. В ней объяснялось, что школы адаптации являлись «одним из главных лекарств от бед терроризма, сепаратизма и религиозного экстремизма в Китае». Под террористами в основном имелся в виду «Контранет». На информационных табло в корпусах справа налево бежали новостные строки, алые жучки-иероглифы на черном фоне:

«За последние пять лет количество террористических акций увеличилось вдвое. Кибератаки на системы компаний “Диюй” и “Эксимбанк”, вмешательство в работу городских электронных сервисов и отключение энергоснабжения, публикация личных данных высокопоставленных лиц, хулиганство и нападения на сотрудников полиции – и это лишь малый список…»

«Сюй Чанфу, менеджер авиакомпании, перевозил наличность и незарегистрированные устройства для террористической организации “Контранет”. В прошлом году он был осужден и приговорен к смертной казни. Вчера в одиннадцать часов пятнадцать минут приговор был приведен в исполнение, после чего многоуважаемый главный прокурор сказал…»

«Было обнаружено и заблокировано еще одно приложение, позволявшее членам запрещенной организации “Контранет” связываться между собой для проведения акций…»

«Участились случаи кражи денежных средств с персональных чипов. Злоумышленники действуют в людных местах…»

«Как заявил министр общественной безопасности, западные агенты хотят нарушить порядок в нашей великой стране. Но мы им не позволим! Если вы стали свидетелем противоправных действий или подозреваете, что кто-то из ваших знакомых связан с террористами, просим немедленно отправить тревожный сигнал через личный кабинет вашего чипа. Всем партийным товарищам и многонациональному народу страны следует теснее сплотиться вокруг ЦК КПК и бороться за мир в нашей стране. Слава Коммунистической партии Китая!»

Здесь Соню точно не получилось бы отмазать, и как у людей в таких условиях хватало смелости протестовать, Павел понять не мог.

– «Тот, кто уверен в своей правде, не знает страха и сомнений», – сказал однажды Елжан, в точности процитировав отцовский «Путь».

Три раза в неделю в центре проводились учения. Павлу и другим выдавали деревянные палки, и они, как могли, отбивались от воображаемых радикалов. Правда, чаще попадали по себе и соседям в строю. Время от времени кто-нибудь вопил от боли и матерился, к нему тут же подскакивал инструктор и требовал, чтобы пострадавший матерился на китайском, ведь он приехал не куда-нибудь, а в Китай.

Свои учения были и у инструкторов. И в дождь, и в начинающийся снег они бегали в полной амуниции вдоль сетчатого забора в компании оснащенных камерами безголовых роботов-собак, похожих на тонконогих инопланетных монстров. Затем разбивались на пары и отрабатывали приемы обезвреживания террористов, но уже не палками, а настоящими дубинками. Первого октября в честь столетия со дня образования КНР инструкторы устроили целое шоу, а после вместе с «учениками» торжественно обошли корпуса три раза, держа в руках флаги и выкрикивая лозунги, – как будто они маршировали по Тяньаньмэнь.

Еще в учебный центр приезжали партийные начальники. Сунув большие пальцы за ремень, они ходили вдоль бараков, а инструктора семенили рядом и что-то тихо объясняли, сопровождая речь мелкими кивками. Начальники кивали редко, со значением, и большое внимание уделяли чистоте пешеходных дорожек. Ботинки у них были блестящие, красивые, а погода стояла премерзкая. Поэтому перед каждым визитом Павлу и прочим вручали грабли, метлы, тачки, и вместо тренировок они чистили территорию, в ужасной спешке разгребали недельные завалы листьев, смешанные с грязью. Павел подошел к одному из инструкторов и предложил устраивать уборку регулярно, ежедневно или раз в два дня, раз уж нет уборочных машин. Составить список дежурных, так и объем срочной работы уменьшится, и центр всегда готов к проверкам. Но его молча выслушали, отправили восвояси, и всё продолжилось в прежнем режиме.

Недели через три после прибытия всем новичкам имплантировали чипы. Павел сидел, прижав подбородок к груди, и ждал вспышку резкой боли, красных пятен в глазах. Но ему просто мазнули спиртом, кольнули в ямку под затылком, что-то тихо хрустнуло, доктор спросила, как Павел себя чувствует, велела не играть в онлайн-игры и не водить машину в ближайшую неделю, выдала брошюру и направила в хранилище за планшетом. В брошюре были популярно описаны симптомы, при возникновении которых следовало срочно обратиться к врачу, а также дежурный перечень запретов и предупреждений.

– Чип уже новый? – спросил Павел, помня о своей разработке.

Улыбнувшись, медсестра кивнула, и вслед за ее головой слегка качнулся кабинет.

Оказавшись в коридоре, Павел хотел спуститься в подвал – от предвкушения выхода в сеть подрагивали руки, – но голова вдруг закружилась, и пришлось сесть. Мир вокруг остался тем же, но в то же время немного изменился, свет и краски стали ярче, коридор и люди, ожидавшие в нем, – выпуклее и четче, и от этого Павла затошнило. «Ничего, братец, привыкнешь», – кто-то хлопнул его по плечу, и даже не было сил, чтобы отмахнуться или взглянуть, кто это сказал. Звуки тоже стали иными, громче и другой тональности, как будто выкрутили частоты у колонок.

Спустя какое-то время он заставил себя встать – через полчаса он должен был оказаться в классе, – придерживаясь за стену, добрался до лифта и спустился в хранилище, где ему отдали арки и планшет.

Набросив куртку, Павел вышел во двор, подгоняемый приступами тошноты. Над ним серым пластом нависло небо, откуда спускались редкие и колкие снежинки, больше похожие на крупинки льда. Голые деревья вдоль проезжей части изогнулись, мелко подрагивая, как на сбоящем экране, а дорожка, когда он взглянул на нее, стала приближаться и извиваться, отчего Павел чуть не упал. Он опустился на лавочку у входа в корпус, просто дышал, закрыв глаза, и тело его растеклось в пространстве, истончилось, пропуская сквозь себя порывы ветра.

Планшет сам подключился к чипу, и в очках появился сине-белый личный кабинет, где уже ждал идентификационный номер, аккаунты разрешенных соцсетей и мессенджеров, отчет о состоянии здоровья, социального рейтинга и счета – все время, что Павел провел в лагере, «Диюй» начислял ему зарплату. Поверх кабинета наслоились новости, реклама, развлекательный контент – щекастые русские в китайском ресторане с субтитрами: «Такое ощущение, что до Китая мы не ели!», китаянка с отбеленной кожей улыбалась, демонстрируя «новые улучшенные виниры специально для вас», на другом инфослое анимационный заяц бежал с рулоном «супермягкой» туалетной бумаги, и та развевалась на ветру, как лента у гимнастки. В наушнике рассказывали что-то о скидках на продукты в местной сети супермаркетов; мужской голос быстро перечислял цены на рыбу, орехи и приправы; в углу замигала кнопка «Нажми и выиграй миллион!», и Павел не мог найти, на что нажать, чтобы всё это отключить.

Быстро устав от информационного напора, он перевел арки в спящий режим. Девушка, заяц, новости и погода исчезли, осталась лишь строка, усевшаяся на горизонт в два ряда: «Учитель Лин сказал: мы строим правовое государство и каждый гражданин Китая должен заботиться о безопасности других и развитии страны». На миг Павлу показалось, что иероглифы – пластиковые алые громады, установленные за корпусами центра и колючей проволокой – и в самом деле реальны и все их видят. Но они исчезли, стоило снять очки.

Когда Павел надел арки снова, на горизонте уже пламенела цитата Мао.

После чипирования Павлу разрешили выходить за территорию и гулять по Хэйхэ. В первый раз он обошелся без автобуса и двинулся до центра пешком, дворами, встречая лицом налетевшую метель. Окраина была застроена восьмиэтажными панельками с застекленными балконами. Тут и там висели объявления – предлагались маникюр и массаж на дому. У подъездов лежали мешки с мусором, некоторые были с песком и осколками плитки – кто-то вытащил остатки своего ремонта. Вдоль стен выстроились велосипеды, запорошенные ржавчиной. Их даже не пристегивали – незачем, кому такое надо? Посреди одного из дворов, у детской площадки, стояла одноэтажная частная хибара с огородом, обнесенным частоколом. В окружении многоэтажек она выглядела сюрреалистично, будто Китай столетней давности вклинился третьим слоем между реальным миром и допреальностью с картой навигатора и красной нитью новостей от КПК. В седом от пыльной коросты окне показалась бледная фигура. Повеяло камышами, застоявшейся водой и сладковатой гнилью, и Павел заторопился прочь.

В честь выходного дня центральную пешеходную улицу заполнили продавцы еды и сувениров. Съесть предлагали всякое: куриное филе в панировке, сосиски, тофу, холодные пласты лапши с начинкой, чуррос, шашлычки и фрукты в золотистой карамели, нанизанные на палочки. На крыше торгового центра «Хуафу», расцвеченного реальной и виртуальной рекламой, озирался и махал рукой гигантский генсек Лин. По зданию напротив ползла строка: «Коммунистической партии Китая – слава!». Рядом в бочке с углями торговец пек бататы, а в самодельной печке, похожей на кастрюлю с приваренной трубой, торчащей вбок и вверх, жарили семечки в песке. Стояли манекены в шубах всех фасонов, их голые пластиковые ноги утопали в свежем снегу. Павел впервые видел столько шуб – в Москве даже зимой ходили в пуховиках, натуральный мех донашивали старики и проститутки, и выглядел он по меньшей мере странно.

Улыбчивая девушка продавала баоцзы[22], но стоило Павлу подойти к ней и попросить один, как она исчезла, превратившись в указатель, ведущий к магазину поодаль. Павел торопливо огляделся, но никто не обратил внимания на его ошибку. Туристы расхаживали между ларьками, столами и тележками, щупали шубы, лузгали семечки, ели орехи и шашлычки на палочках, громко читали названия магазинов, подписанные по-русски и с массой ошибок. Один, невысокий, широкий и округлый, будто немного приплюснутый сверху, покачивался в объятиях китаянки и громко обещал свозить ее в Екатеринбург. Китаянка терпеливо улыбалась и кивала. Бежал заяц, туалетная бумага реяла по ветру, женщина в национальном костюме звала Павла в местный музей, генсек Лин покачивался на крыше «Хуафу». «Союз Азиатских Государств, – пел женский хор. – Дружба прекрасных стран, надежда мира, рассвет цивилизации и светоч…», «Лепешки с пылу с жару!» – и Павел уже не понимал, реальны ли эти голоса или же звучат в наушниках. Но даже когда он вынул их и снял очки, реальность ускользала от него, он будто находился в фильме или ролике на Youku. Мир немного плыл и видоизменялся, подернулся радужной, как блики от экрана, пленкой.

С тех пор в город Павел выбирался только за едой – больше в Хэйхэ делать было нечего. Он ехал до центра в автобусе: при входе смотрел в камеру у кабины водителя и видел в уголке очков, как списываются деньги за проезд. Доехав, пробегал по улицам, стараясь не смотреть на рекламу и туристов, не обращать внимания на шубы и полупрозрачного генсека Лина, что махал над площадью рукой. От мельтешения и вспышек у Павла ужасно болела голова, но отключить рекламу и партийные сообщения было невозможно даже за доплату. Улыбчивая девушка с пирожками теперь поджидала его и в лагерном дворе: «Дорогой Чжан Баолу, 15 декабря вы интересовались нашими пирожками. Пожалуйста, взгляните на расширенный ассортимент…», а ее тщедушное тело продувало снегом.

Госчипы оказались не так уж хороши. Созданный командой Павла код превратился в неистребимого спрута: вся раздражающая реклама, показанная персонально, с учетом текущего местоположения и предпочтений владельца чипа, пропаганда, разводки на деньги, постоянные запросы о состоянии здоровья и счёта в итоге были его собственным творением. Участвуя в проекте, Павел представлял всякое, но не думал, что его работа будет использована для точечной рассылки спама и мошеннических схем. Значение его работы съежилось до пирожков, лотерей и туалетной бумаги.

Шел третий месяц, на носу был Новый год, а Павла всё не выпускали. Нет, он знал, что какое-то время ему, как и всем приехавшим работать, нужно провести в «школе адаптации». Но почему тянули? В конце концов, его отец был гражданином Китая, он сам – не мусульманин, его ждет важная работа. Несколько раз он звонил в главный офис «Диюя», где его ласково убеждали, что всё идет своим чередом и место остается за ним. Но как же запуск российских чипов и новой прошивки для китайцев, как же необходимость довести новое ПО на месте? Всё же срочно было, главному офису требовался специалист, – а теперь никто и никуда не торопился. По новостям показывали пробные запуски в России, улыбающиеся лица москвичей и петербуржцев, которым уже вживили чипы. Генсек Лин и президент Енисеев игнорировали обвинения в нарушении прав человека и с радостью выслушивали по телемосту истории успеха простых русских и китайцев, как будто тот успех был как-то связан с чипом.

Наверное, подействовал звонок в «Диюй», когда Павел в отчаянии потребовал соединить его с русским филиалом, – хотел спросить у Маршенкулова, в чем дело, но сам набрать не мог: звонки за границу не были ему доступны. Примерно через неделю в его комнату вошел охранник, бросил на кровать одежду, в которой Павел приехал, и велел переодеваться. Через четверть часа сборов и прощаний с новыми приятелями Павла уже везли к ближайшему вокзалу, откуда уходил поезд в Пекин.

2

Квакнул таймер. Соня раздраженно его сбросила: картошка подгорала, шипя и плюясь кипящим маслом, пришлось отдирать почерневшие дольки от исцарапанного дна сковороды. Но очки не успокоились, следом за таймером автоматически высветилось прочитанное сообщение от хозяйки квартиры, повисло, тревожно подрагивая, над сковородой:

«Софья, где плата за этот месяц?? уже двадцатое число».

Соня должна была перечислить десятого, но денег так и не нашла. Работы тоже не нашлось, даже в забегаловки вроде «Макдоналдса» ее не брали. Говорили: «Мы вам перезвоним» – и пропадали. На крытом рынке в Выхино ее приняли лучше, дали испытательный срок. На третий день этого срока владелец точки, румяный черноусый Азат, пахнущий чесноком и спе- циями, подкараулил Соню в закуте за прилавком и подошел так близко, что она мигом почувствовала всю крепость его намерений, и сбежала. Даже денег за отработанные дни не попросила.

Таймер настойчиво звякнул снова. Вспомнив, зачем она его установила, Соня бросилась в ванную, где на стиральной машинке лежала пластиковая палочка.

Ее край пересекали две неуверенные розовые полоски.

В прошлый раз Соня списала всё на бракованный дешевый тест. Как списывала задержку месячных на стресс, непереносимость кислого на проблемы с желудком, а смены настроения и сонливость на осеннюю хандру, потерю работы и расставание с Пашей. Но вероятность того, что бракованными окажутся три теста подряд, купленные в разных местах, была равна нулю.

А ведь Валерка прав, скоро ее и правда разнесет.

Сперва Соня позвонила Паше, но его номер был заблокирован и не обслуживался. Тогда она написала ему сообщение. Отправить не смогла: мессенджер, тонкой рамкой наслоившийся поверх кухонных шкафов, стал красным, возникла надпись: «Интернет-соединение отсутствует». Соня вышла в коридор, проверила кубик роутера, воткнутый в розетку, и лишь потом поняла, что не заплатила за интернет и только что его лишилась. А мобильный интернет она отключила сразу как уволилась, он жрал слишком много денег.

И эта ее глупая гордость… Кто, спрашивается, тянул за язык отказаться от помощи, когда Паша предлагал? Теперь что? Оставить залог хозяйке, с голым задом ехать в Костеево, к матери, которая будет каждый день попрекать ребенком «черт-те от кого» и пятью сотнями юаней, высланными на билет. И на аборт не пойдешь, грех-то какой…

Соня снова набрала Пашу – номер заблокирован.

В квартире было зябко, и Соня постоянно мерзла. Дыша на пальцы, она подошла к окну, прижалась коленями к еле теплой батарее. На глаза попалась черная, с золотыми вензелями визитка Мадины, которая лежала на самом верху вазы со всякой мелочевкой. Вспомнился звонкий хохот и блеск бриллиантов на браслете – только вчера была в центре, и они с Мадиной так посидели хорошо, как лучшие подруги. Какая же она красивая, легкая, и по жизни шла легко, красиво. Ей-то не нужно искать работу и оправдываться за задержку арендной платы…

Соня убрала вазу с визиткой на холодильник. «Прости меня, Господи, за мысли мои грешные, – сказала. – Прости меня».

Она подошла к иконам и прикрыла глаза, твердя подслушанные у волонтерок строки: «Богородица, благодатная Мария, не имею иной помощи, не имею иной надежды, помоги, аминь, аминь». Поможет ли? Должно помочь, хоть десять раз, хоть тысячу придется повторить.

Это чудодейственное свойство Соня открыла для себя недавно. От молитвы неправильность, неисправность внутри нее расправлялась, на время закрывала слепую тоскливую пустоту. Вот и сейчас на каком-то из поклонов и крестных знамений Соня вдруг поняла: это не дитя, это чудо, сотворенное Богородицей в ответ на ее мольбы. Просила же, чтобы Павел остался с ней, – и вот, сбылось. Сделав эти простые выводы, поняв смысл всего, что с ней про- изошло, Соня вновь почувствовала благодать, спокойствие и веру.

Она справится, раз это Божья воля. Они с ребенком справятся, с помощью Павла или без нее. И в животе шевельнулось, вторя ее мыслям, хотя она, конечно, знала, что на ее сроке плод был слишком мал для этого.

Соня позвонила Алиночке, описала ситуацию, на следующий день собрала вещи – немного, одну спортивную сумку, – накинула зимний пуховик, который был жарким, слишком толстым для середины осени, но в сумку не влезал, и поехала в «Благие сердца».

Каждый хоть раз в жизни нуждается в убежище, в этом Соня убедилась за годы работы в центре. Кто только не прятался в стенах «Благих сердец» от себя и своих демонов: студенты и бизнесмены, домохозяйки, военные и даже выгоревшие психотерапевты, давно не проходившие супервизию и подсевшие на виртуал. Теперь пришел Сонин черед.

Ей выделили комнату три на три в конце этажа, рядом с женским туалетом. Раньше в ней обитала мрачная девушка с выбритыми висками и татуировкой на лице, фанатка виртуальных игр. Подробностей Соня не помнила, не она ее курировала, и, даже когда приходилось мыть в той комнате полы, пациентка просто лежала на койке и смотрела в потолок. Ни здрасьте ни до свидания, как будто Сони не было. С другими пациентами она тоже не общалась, а недавно выписалась – так же незаметно, как и пребывала в центре. Ненадолго, как сказала по секрету Алиночка, у психотерапевта неутешительный прогноз: Виктория Степановна рассказала за обедом, да ну что ты, при чем тут врачебная тайна, это же мелочь, ничего такого, все и так всё понимают…

Теперь на той же койке лежала и смотрела в потолок Соня. В ответ из вентиляции на нее таращилась камера наблюдения, как будто Соня вдруг очутилась в реалити-шоу.

Мадина очень обрадовалась Сониному соседству. Беременности она не удивилась, скорее, расстроилась.

– Столько красивых девочек рожают рано, – сказала. – Доверяют себя не тем мужчинам. Приходит такой, молодой и красивый, живет с мамкой, работу нормальную искать не хочет, играет в виртуалке. Пися у него выросла, а как доходит дело до ребенка или свадьбы, тут же сваливает, только его и видели.

Сначала Соня пыталась объяснить ей, что Паша не такой, что он бы взял на себя ответственность, но он сейчас в Китае по работе, ему никак не дозвониться. Мадина лишь отмахивалась. Знаю я, мол, эти Китаи, просто переехал в другой район и симку поменял, а ты, дура, веришь. Конечно, будь она знакома с Пашей, сразу бы поняла, а так чего доказывать? Вот Соня и перестала, каждый все равно останется в итоге при своем.

Кормили в столовой бесплатно, но смены теперь поставили каждый день. На редкие собеседования Соня надевала просторные платья, хотя еще не было и намека на живот. Ей все время казалось, что эйчар посмотрит на нее, даже сквозь нее, и сразу всё поймет, скажет что-то вроде: «Ну что же вы приехали? Беременных мы не берем». Но она была уверена, что найдет работу. Хотя бы месяц-два перетерпеть в центре, а там что-нибудь придумается. Может, у знакомых найдется место, хотя бы временное, – уже неплохо.

«Контрас» на связь так и не вышли. Вечер и утро – временные дыры, полные безделья – заполнил храм. Соня ходила на каждую службу, просто так, садилась на скамью в углу и выпускала в ладанный полумрак всю тяжесть дня. Думала о Паше (Господи, храни раба твоего Павла, где бы он ни был), о погибшем Руслане, чье изломанное тело на веревке никак не шло из головы (помилуй и спаси раба твоего Руслана, упокой его душу, ни одна цель в мире не заслуживает смерти), о тошноте с утра, о животе, который рос (Господи, Господи, умилосердися надо мною, грешной рабой, услышь, прошу). После молитвы дышать становилось легче, ощутимей пахло ладаном и талым воском. Белесое декабрьское солнце изредка стреляло в прорезь под куполом, и луч рассекал храмовый зал по диагонали, как светлый знак, что всё будет хорошо. Так Соня и жила от дня ко дню, лишь настоящим, и отмирала суета. Честь и поклонение тебе, Пресвятая Мать Божия, во веки веков, аминь.

Это помогало.

Где-то через месяц-полтора пребывания в центре с Соней связалась хозяйка квартиры в Кузьминках. Сказала, что сломан холодильник, хотя тот был в порядке, когда Соня съезжала. Денег потребовала много, на эту сумму можно было купить такой же, только новый. Всё это походило на откровенное вымогательство, да и почему поломка обнаружилась спустя столько времени, тоже не было понятно.

– Я всего лишь отключила функцию автозакупки, – с отчаянием объясняла Соня. – Хотите, приеду покажу? Или вы сами сейчас нажмите на экран на дверце, в правом верхнем углу выберите шестеренку…

Но всё было тщетно, Соня будто говорила с виртуальным помощником в сети – слышала в ответ одно и то же:

– Ты его сломала, не работает ничего, и я пойду в полицию, завтра же пойду, ты поняла?

Хозяйка выплевывала эти слова так, что Соня поняла: пойдет, еще как пойдет. Как знала, что Соне там нельзя светиться.

– За преждевременное расторжение договора тоже полагается неустойка, вообще-то, – сказала она в конце звонка, и живо представились ее намазанные алым губы и недовольный прищур. – Нужно уведомлять за месяц, не позднее. Где я под Новый год жильцов найду?

Соня выключила очки, вышла из палаты в коридор и прогулялась на другой конец этажа. Там, у зарешеченного окна, ютились два кресла и столик со стопкой древних, двадцатилетней давности журналов с закрученными расслоившимися углами. На обложке верхнего выцветшие красотки позировали на берегу моря – наверное, то было море. Поверх вилась надпись: «Отпускное настроение».

А за окном выпал снег. Он наконец не таял, улегся первым слоем, блестящий на солнце и нежно-голубой в тени. На проезжей части между корпусами его уже смяли машины, превратив в кисель, который становился грязнее у шлагбаума. На территории было очень тихо, в центре тоже все разбрелись по комнатам, закрыли двери, и Соня осталась на этаже одна. Вдвоем, поправила она себя, погладив живот. Как ей казалось, он уже немного выступал.

Она опустилась в кресло и стала листать про «отпускное», разглядывая картинки. Вот она, жизнь: курорты и купальники, драгоценности и каблуки, лоснящиеся точеные тела, как у Мадины. У Сони своя, не глянцевая жизнь: беременность, отеки ног, секущиеся волосы, работа, хлорка, половые тряпки, наверное, Костеево. «Живи ее», как говорят «контрас».

Но как жить, если по всем фронтам обложен? Денег не осталось даже на проезд. Соня будто описала еще круг в воронке, скатившись ближе к дыре на самом дне. И что делать теперь, что? Вечный вопрос.

Господи, помоги, пожалуйста, помоги мне, Господи…

– Ты рано сегодня. Сейчас на смену?

Мадина опустилась в соседнее кресло, расправила складки халата, в вырезе которого на смуглой коже поблескивал бриллиантами кулон на едва видимой цепочке. Носить украшения и свои халаты в центре не разрешали. Но правила были написаны для таких, как Соня, а не для Мадины.

– Нет, у меня вечером.

Соня рассказала о звонке хозяйки, тихо, как говорят о чем-то обыденном и не слишком интересном.

– Я в полной заднице, Мадин, – сказала. – Она заявление напишет.

Почувствовав, что вот-вот расплачется, Соня отвернулась к окну. Лить слёзы при Мадине не хотелось: она представлялась Соне легкой, не любящей чужих трагедий и нытья.

А за окном поехала машина, грузовичок с едой в столовку. Надо бы думать о нем, какой он серый и квадратный, дверь кузова отъезжает сбоку, наверное, чтобы удобнее доставать кастрюли, и некуда пойти совсем, некому даже позвонить, грузовичок свернул за угол, оставив серый полукруг следов, широкую лыжню, и у Алиночки тоже не попросишь, у нее сестра больная, все деньги на лечение уходят, боже, что делать-то…

– Значит, так, – сказала Мадина. – Мы со всем справимся.

– Мы? – Соня удивленно повернулась к ней.

– Ну ты же не думала, что я вот так оставлю тебя в беде? У тебя карта к номеру планшета привязана?

Не успела Соня кивнуть, как Мадина вытащила из кармана халата очки, надела и что-то набрала в них. Булькнул сигнал улетевшего сообщения, ему тут же ответили Сонины очки в кармане.

Соня торопливо огляделась, не дай бог кто заметит гаджет, будет драка. Этаж, слава богу, пустовал.

– Спрячь, это опасно!

Не спеша Мадина убрала арки и сочувственно похлопала Соню по руке.

– Не волнуйся, никто нас отсюда не выгонит, дружочек. – Она совсем не поняла, что Соня имела в виду. – Я наладила контакт с Иваном Тарасовичем, он клевый дядька.

Интересно, каким образом она нашла общий язык с шестидесятилетним и по-военному строгим в плане дисциплины главой центра? На ум приходили разные варианты, но Соня решила не спрашивать. Это же глупые предрассудки, просто Мадина умеет договариваться. Налаживать всяческие контакты.

Соня хотела как-то посопротивляться, перевести деньги обратно, ну или хотя бы часть их, но, не сдержавшись, разревелась. Всё из-за гормонов, повышенная чувствительность, ничего криминального, на самом деле, но Соне было ужасно, оттого что она вот так захлебывается, закрыв лицо руками, некрасиво покраснела и слёзы разъедают щёки. А поделать ничего не могла, будто сломался механизм, сдерживающий боль внутри, и та полилась наружу.

Мадина приобняла ее, и Соня вцепилась в нее, как в спасательный круг. Локоны Мадины густо пахли духами, чем-то сладким и древесным – ваниль, сандал.

– Не беспокойся, – она прошептала на ухо. – Когда сможешь, тогда отдашь. Теперь ты в безопасности, хорошая моя. И если тетка будет еще наглеть, просто скажи мне. Есть у меня ребятки.

3

Павел столько раз прогуливался по виртуальному Пекину, что успел выучить все его улицы. Вот залитая светом рекламных экранов Ванфуцзин[23]. Вот новое здание Национального музея искусств, похожее на линию, проведенную кистью каллиграфа, а если завернуть за угол, то будет ресторанчик, по отзывам вполне приличный. Пройдешь дальше – и вот длинная аллея, существовавшая еще во времена династий Мин и Цин, там выгуливают крохотных собачек – тявкающий пух с глазами, играют в карты, рисуют иероглифы водой. Павел смотрел видео: старик берет кисть с метровой ручкой, макает ее в ведро и чертит линии прямо на плитах дорожки.

Живой Пекин сшиб Павла с ног. Громко говорили люди, кричали через маски в арки, не стесняясь. Гудели электротакси, пищали торговые автоматы, позвякивали велосипеды, дезинфицирующие роботы, реклама, которая вылезала отовсюду, начиная с медиафасадов и заканчивая велорикшами с прицепами, из которых на все лады призывали идти на распродажу. Магазинчики и рестораны все попрятались: на месте забегаловки, в которой Павел собирался пообедать, работал рыбный магазин, на месте продуктового – общественный туалет с поэтичным названием «Витающий аромат», и даже сами улицы, казалось, заворачивали не туда. Осмотреться толком невозможно, при взгляде с тротуара общая картина никак не складывалась, не умещалась в голове, а идти от одного дома-гиганта до другого оказалось дольше, чем в обманчивом Baidu. Воздух был плотный, непрозрачный, пах дымом и песком. Желтоватый смог заволок небо и верхушки зданий, которые проглядывали угловатыми тенями, и тусклое маленькое солнце висело, похожее на круглую фару в тумане. Арки тут же сообщили, что воздух весьма опасен для здоровья, показали цифры индекса и посоветовали надеть маску. К вечеру первого дня у Павла заболела голова – то ли от усталости, то ли от запахов и звуков.

Бетонная башня «Диюй» находилась в районе Чаоян, окруженная бульварами и парками в сереньком снегу. Здесь солнце проглядывало чаще – на зданиях работали большие вентиляторы. Они синхронно поворачивались, ловя направление ветра и сдувая гарь прочь. На крыше красовался бессменный символ «Диюя» и уже, наверное, Пекина – огромный глаз, ночью светивший, как прожектор. Такой же, но поменьше и хрустальный, стоял на стальной спирали перед лифтами на этаже, где Павлу предстояло работать, и был так подсвечен снизу, что резкие блики рассыпались по стенам. Твоя жизнь теперь не будет прежней, говорил он, заглядывая Павлу в душу. Больше ты не Шваль.

Жизнь и правда изменилась. У Павла даже появились приятели: тощий Ли Гоцзюнь и плотный коротышка Хун Янлин. Хун Янлин, ровесник Павла, походил на большого пухлощекого ребенка. Из его подбородка занозами торчала недобритая щетина, и Павлу хотелось выдернуть щипчиками эти волоски, сделать подбородок совершенно гладким. Хун Янлин очень интересовался русскими девушками: правда ли, что они стремительно полнеют после свадьбы, много пьют, неряшливы в быту? Вообще, в Пекине Павел у многих вызывал вопросы. Некоторые не могли понять, откуда он. Ты из Синьцзяна? Казахстана? Ты больше русский или китаец, Баолу? А девушки тебе какие больше нравятся: белые или азиатки? Сам Хун Янлин мечтал пощупать белые большие груди, завистливо вздыхал, когда Павел говорил о Соне, и всё порывался съездить в Россию. «Но холодно, – качал он головой. – Очень уж холодно у вас, даже самое ценное работать перестанет». Еще он почему-то восхищался, что у Павла свои палочки в футляре и он умеет ими есть. Это было оскорбительно.

Сорокалетний Ли Гоцзюнь о русских девушках не думал, он был женат и клял программу «каждой семье по три ребенка». У него дома жили дочь-подросток и два неугомонных спиногрыза, близнецы детсадовского возраста, которые страдали отитом, как по расписанию – переболел один, и тут же заболевал другой, из-за чего Ли Гоцзюнь не спал ночами и на работу приходил слегка растрепанный, иногда с пером из подушки в волосах, иногда с зубной пастой на шее. Еще у него была крикливая жена, из-за которой Ли Гоцзюнь не спал и днем в единственный выходной. «Потому я такой тощий, – говорил он. – Они меня сожрали».

Поселили Павла в бывшую квартиру его начальника, директора Син Вэя. Находилась она на третьем этаже панельки рядом с Ябаолу, такой же старой, как и прочие дома этого района, включая красные пяти- этажные коробки, все под снос в ближайшие четыре года. На потолке спальни дребезжал кондиционер, а стоя в центре кухни, можно было коснуться всех ее стен. В узком коридоре лежали вещи («Заберу через месяцок», – сказал директор Син), а в комнатах стояли аквариумы, бурчали аэраторы, рыбы пучили глаза на Павла. «Их тоже заберу попозже, как устроимся на новом месте. Ты их корми два раза в день, жратва у них вот здесь», – директор Син приподнял крышку пластикового контейнера, масса внутри беспрестанно шевелилась и блестела. Павел отвернулся, сглатывая тошноту. На подоконнике лежал окурок, пачка сигарет, журчала вода в унитазе с окаменелым налетом на стенках, кнопки «умного» сиденья были продавлены и, судя по всему, не работали. Зарешеченные окна выходили на «Коля аптека оптовых и розничных» – вывеска на русском, выше светились иероглифы. На косяке входной двери в квартиру потрепанная красно-золотая лента с пожеланиями всего самого лучшего, похоже, оставшаяся с прошлого Чуньцзе[24]. Асфальт во дворе вместо голубей занимали рабочие, сидели на корточках и ели рис. Доска объявлений была сплошь заклеена сообщениями о распродажах и аренде торговой площади.

– Отличная квартира, хорошие соседи, знают русский. Ты же русский, хорошо тебе здесь будет, от сердца отрываю, – гордо сказал директор Син и оттопырил большой палец, показал Павлу «класс». Вообще, «класс» он показывал часто, будто ставил всем лайки.

Русских среди соседей, и правда, было много: учительница английского, модель, работавшая на вечеринках, официант, повар русского ресторана, два веселых студента из Иркутска.

Сам директор Син переехал в квартиру в новом комплексе рядом с офисом, а там была своя подземная парковка, система «умный дом», парк на территории и даже открытый бассейн с подогревом на двадцать пятом этаже, на длинном перешейке между башнями. Он всем рассказывал, что платит за содержание бассейна ежемесячно и поэтому будет плавать в нем каждый день, даже зимой. В офисе смеялись: сидишь вот, глядишь в окно, а там директор Син из принципа плывет и быстро-быстро вылезает из воды, чтоб ничего не отморозить.

Ту квартиру компания выписала Павлу как иностранному специалисту, сказал ему по секрету тощий Ли Гоцзюнь. Они с Павлом взяли жареную лапшу и запеченные в яйце креветки из фургона, что в обед приезжал ко входу в офис, и присели на бордюр, застелив его газетой. Ли Гоцзюнь сразу принялся за еду, держа картонный стакан у самого лица, чтобы не набрызгать на рубашку. Начальнику, сказал он, прожевав, надоело тесниться в двушке с женой и тещей, вот и поменялся с Павлом. А кто станет с ним спорить и ловить за руку? «И ты не лезь. Дай ему сохранить лицо, кивай, улыбайся, поздравляй с новосельем. Начнешь ссору – тебе самому только хуже будет».

У Павла это получалось плохо. Стоило ему увидеть директора Син Вэя, как портилось настроение и улыбаться ну никак не получалось. Но Ли Гоцзюнь был прав – что здесь поделаешь? Пришлось Павлу обустраиваться в душной квартирке рядом с аптекой. С другой стороны, не худший вариант, если подумать и сравнить с московской коммуналкой. Какая-никакая, а квартира в самом Пекине, не каждый может себе позволить. Ну и много места Павлу не требовалось. Неподалеку парк, в котором по утрам занимались тайцзи, а вечером в небе за прудом и чередой высоток был виден алый отсвет глаза с крыши здания «Диюй». К пруду Павел старался не подходить. Ему то и дело чудилось шевеление в темной, как мазут, воде, и во рту сразу появлялся привкус тины.

Работал Павел с девяти до девяти формально, а неформально зачастую оставался до полуночи. Сверхурочные ему не были в новинку, он привык к такому графику еще в России, но странным казалась неторопливость всего, что происходило в офисе. То, что Павел мог выполнить за два часа, а обычный сотрудник – за пять, коллеги в «Диюе» растягивали на целый день. С утра все выходили на тимбилдинг, выстраивались на крыше в лагерном порядке и хлопали-топали под общее тунц-тунц в наушниках и крики Син Вэя, а сияющий глаз приглядывал за ними сверху, вращаясь вокруг своей оси. Затем все возвращались в офис, неторопливо набирали текст и код, уходили на обед на час пораньше и на час позже возвращались, отдохнув в парке неподалеку. На перерывах много говорили по аркам, не включая беззвучный режим и не стесняясь, чем напоминали Лыкова. Сосед слева чихал, не прикрывая рот ладонью, и всегда ужасно пах, будто не мылся. Когда Павел намекнул ему на это, как он думал, прозрачно, сосед фыркнул: «Это вы, лаоваи[25], потеете и воняете. Ты сам себя унюхал». Павел хотел его поправить: он же не лаовай, но после передумал.

Ужин тоже длился часа два, после чего все оставались на местах, пока Син Вэй не надумывал ехать домой. Стоило ему скрыться за дверью, как сотрудники собирались быстрее пожарной команды, и офис пустел.

Павел выполнял одни и те же однотипные задачи, с которыми играючи справилась бы и Леся. Поначалу думал, что его так проверяют, но вскоре с разочарованием понял: большего ему не светит. Он пошел к Син Вэю просить о задании посерьезнее. Директор Син обещал подумать, и на этом всё закончилось. Недели через две Павел пошел к нему опять, напомнил о себе. Директор Син пригласил его в кабинет, узкий и похожий на чулан, но с видом на Пекин. Он велел сесть, предложил выпить, но Павел отказался. Дверь приоткрылась, заглянула тихая, как смерть, Пан Цин, коллега Павла, тоже хотела что-то обсудить. Син Вэй тут же ее облаял, мол, что лезешь, не видишь – разговор идет, и велел ей принести Павлу кофе. Молча кивнув, Пан Цин скрылась и почти сразу же вернулась с чашкой. Павлу хотелось извиниться, хотя бы глазами показать ей, как он сочувствует, но Пан Цин вышла, на него не посмотрев.

– Чжан Баолу, тебе не нравится твоя работа? – спросил Син Вэй, поглаживая брюшко над ремнем.

– Конечно, нравится, директор Син, – опешив, ответил Павел.

– Может, она слишком тяжела для тебя?

– Нет, директор Син, – заверил его Павел, – как раз наоборот.

Павлу захотелось выйти, так пристально Син Вэй изучал его.

– Но ты пришел просить меня о других заданиях. Значит, то, что я поручаю тебе, мои решения тебя все-таки не устраивают?

Вот же хитрый черт, подумал Павел.

– Нет, ваши решения меня устраивают, вы прекрасный руководитель.

– Тогда чего же ты пришел? – торжествующе воскликнул Син Вэй, и Павлу пришлось ретироваться ни с чем.

С Маршенкуловым было куда проще договориться. Тот хотя бы поддерживал инициативность работников, когда та не мешала его собственным планам. Здесь же думать следовало начальству, а остальным лишь исполнять. И самое удивительное, что всех это устраивало. Сотрудники действовали по одним и тем же алгоритмам, никуда особо не стремились и принимать решения не хотели. Похоже, будь у них возможность не работать и получать зарплату, все бы радостно на это согласились.

Непросто было признавать, но очень не хватало Игоря: покорять новые вершины и соревноваться в пекинском офисе было не с кем. Павел даже начал забывать то ощущение полета, предвкушение собранного пазла, решения, которого до него никто не мог найти. Забывать, как это – выкладываться по полной на работе, существовать на пределе возможностей и получать в итоге нечто совершенно новое. Он поискал в интернете кофейню Игоря, но сайт не работал. Страниц в соцсетях он тоже не нашел – ни Игоря, ни Сони. И российских новостных ресурсов не обнаружил: великий китайский поисковик, встроенный в чип и планшет, работал отменно.

Павел пытался отыскать замену – писал приложения, слушал лекции, смотрел VR-фильмы, кормил рыб, бегал по утрам через парк и дальше, по лабиринту улиц, где вдоль заборов набились автомобили и мопеды, но всё это казалось бесполезным суррогатом. Один раз помог соседке закрасить иероглифы «НЕТ СЛЕЖКЕ» на стене в подъезде, «пока никто не видел», так она сказала. «Не то подумают чего». Мучаясь, как в наркотической ломке, он сократил сроки сдачи работ вдвое, но Ли Гоцзюнь посоветовал не выделяться, чтобы план не задрали всему отделу. «Поверь, тебе же лучше будет». И Павел чувствовал себя так, будто он, здоровый мужик со здоровыми ногами, вынужден ползти, как все вокруг него. Он мог встать и преодолеть два шага за секунду, но вместо этого елозил на животе, тратя себя на шаблонные задачи. Он ехал в Пекин покорять новые вершины – а по факту снова угодил в школу, в которой заняться было абсолютно нечем. Оказался в западне.

Тогда Павел взломал свой чип.

Взлом занял чуть меньше ночи. Закончив, он озирался, ждал, что к нему придут и депортируют обратно в Россию или же сунут в местную тюрьму. Затем Павел сообразил, что никто так и не понял, что́ он сделал. Или же всем было плевать.

Он осмелел вконец. Перепрошил свой чип, отключив рекламу и прочие входящие сигналы навсегда, оставив только навигатор и уведомления из банка. Исходящие он тоже ограничил, не желая, чтобы кто-либо отслеживал историю его действий в сети и планшете. Теперь для стороннего наблюдателя всё выглядело так, будто сеть была нужна Павлу исключительно для просмотра сериалов и страничек девушек в соцсетях.

Затем он обратил внимание на базу данных. База «Диюя» с данными носителей чипов и отчетами об их здоровье считалась неприступной, но не для Павла, мучимого скукой. Извне в облако забраться было невозможно, однако оставалась лазейка – через собственный чип с логинами «Диюй».

Сначала Павел ввел в поиске первый иероглиф имени отца, но остановился.

Куда исчез отец и почему? Где он умер, и, если его тело так и лежит где-то в России, могли ли эти данные оказаться в базе? Вряд ли. Девяносто девять процентов из ста, что Павел ничего не обнаружит. И оставался тот единственный процент, вероятность, что отец бросил их с матерью и вернулся в Китай.

Столько лет эти вопросы мучили Павла – а теперь, когда между ним и возможными ответами стояла пара команд, несколько символов кода, он испугался. Вдруг правда окажется хуже неизвестности? Вдруг повторится та история с Красновым, и мир, с таким трудом склеенный из осколков, опять развалится на части? И Шваль шептала: что, если отец и правда жив, что, если ты ему никогда и не был нужен? Ты точно хочешь это знать? Придуманный тобой мирок не так уж плох.

Сейчас не так уж плохо всё, Павлуша.

Поколебавшись, Павел стер написанное и вместо отца поискал коллег, начав с Син Вэя. Как оказалось, тот окончил инженерно-механический факультет, потом учился в США, по возвращении в Пекин прошел переподготовку в партшколе и сразу стал начальником. Покопав еще немного, Павел обнаружил, что отец Син Вэя, Син Гаоли, когда-то работал вместе с заместителем председателя совета директоров «Диюй» и дружит с ним до сих пор.

На этом Павел понял, что большое повышение ему не светит. Он давно заметил, что среди топ-менеджеров в главном офисе «Диюя» не было иностранцев или полукровок. Путь к вершинам бизнеса здесь был таков: вырасти в обеспеченной, насквозь китайской семье со связями, отучиться на Западе и привезти знания в Китай.

Один раз Син Вэй решил выказать благосклонность и незадолго до Чуньцзе пригласил Павла в караоке. Там главы отделов быстро напились, откуда-то возникли проститутки, кто-то кого-то хлестал по багровым от алкоголя и духоты щекам. Всё это совсем не походило на культурные посиделки в московских караоке-ресторанах, скорее, напоминало тусовки старшеклассников во дворах за деревенской школой. Для полноты картины не хватало блатных русских песен, и Павел под шумок слинял. Фальшивый хохот девиц – тройного сопровождения[26] с четвертым размером груди – и пьяные слюни его не привлекали.

Фальшивыми оказались не только хохот и должность. Фальшивыми были лица офисных менеджеров – ни одного натурального, сплошь черты актеров дешевых корейских дорам с тонкими носами-клювиками и прооперированными глазами. Обеспеченные люди заводили детей только с помощью ЭКО, и их генетически идеальные дети казались слегка ненастоящими. Фальшивыми были бренды на развалах, платежки левых компаний в электронном ящике, новости в очках. На юге даже провели конкурс фальшивых генсеков Линов. С ними под руку ходили фальшивые Енисеевы – загримированные китайцы в цыплячье-желтых париках, больше похожие на куклу экс-президента Трампа с «Алиэкспресс».

Фальшивыми были видео, которыми полнились Weibo и Youku. Люди улучшали социальный рейтинг, как могли: помогали бомжам и старушкам, снимали в подробностях, как показывают туристам дорогу и сажают деревья в парке, кто-то произносил на камеру речи во славу компартии и прославлял силу Китая в Tiexue[27]. Один парень каждый месяц ходил на Тяньаньмэнь, выкладывал фото в соцсети и подписывал их примерно так: «Праздник! Я плачу от счастья». Лайкать эти видео и фото тоже поощрялось, и сердечек под ними скапливалось даже больше, чем под младенцами, котами и попсовыми певцами. Павел один раз тоже лайкнул, но почувствовал себя идиотом и больше не стал.

Однажды Павел и Хун Янлин пошли в большой ресторан через дорогу от парка. Ресторан был дорогой, но именно в нем Хун Янлин задумал угостить Павла грудинкой «Хуншао». Павел не протестовал: других планов и способов потратить деньги у него не было.

– Лучшая, самая лучшая в городе! Сам председатель Мао не нашел бы вкуснее, – пел Хун Янлин в предвкушении, распахивая перед Павлом дверь.

Глаза его масляно блестели, а ноздри трепетали, вылавливая запахи из отфильтрованного вентиляцией воздуха. Сели они в углу гулкого зала, за круглый стол на десять человек. В отдалении группа туристов без особого аппетита ковыряла что-то на тарелках, больше посетителей не было.

Павел не был гурманом и в принципе рассматривал еду как способ поддержания жизнедеятельности организма, но Хун Янлин сумел заинтриговать даже его. Минут через пятнадцать грудинку принесли. На вид ничего особенного, нарезанное мясо с бурой подливой, а попробовать Павел не успел. Только он вытащил палочки, как у стола невесть откуда возник мальчишка лет восьми. Не уличный, опрятно одетый, но и непохожий на светлокожих туристов, он встал рядом с Павлом и почему-то принялся орать, хотя глаза его оставались сухими, а взгляд их цепко оценивал всё, что лежало на столе. Павел закрутил головой, выискивая родителей, – может, кто-то из персонала привел ребенка на работу? Но подошедший официант и знать не знал, откуда взялось такое чудо.

Снаружи, у входа в ресторан, стояла женщина. Родительница мальчишки, решил Павел, уловив сходство их лиц. Скрестив руки на груди, она смотрела на них через два стекла – очков и входной двери, а может, читала что-то, забыв про сына. Мальчишка продолжал орать. Хун Янлин перестал есть и внимательно следил за происходящим, но ничего не делал.

Шваль представила со сладким содроганием, как ухватит поганца за шиворот и бросит на пол, чтобы мальчишка заревел уже по-настоящему, чтобы мамаша подошла и тоже получила, давай же, зайди в ресторан, давай… Горло сдавило, ладони вспотели, и Павел повернулся, потянулся к пацаненку. Заметив это, Хун Янлин тронул его за локоть и качнул головой.

– Нельзя, ты что. Подожди, – сказал он и вышел из ресторана.

Через стеклянную дверь было видно, как он что-то спокойно объясняет женщине. Не желая слушать, та вопила и яростно жестикулировала. Тем временем мальчишка воспользовался отсутствием Хун Янлина и забрался к нему в тарелку. Перещупав все ломтики мяса, он подцепил тот, что посочнее, и отправил себе в рот. Затем блестящими от мясного сока пальцами ухватил очки Янлина за стекло, меж тем посматривая на Павла.

Павел старался дышать ровно и не наделать глупостей. Почему нельзя было просто взять мальчишку за шиворот и вытолкать вон? Зачем терпеть? Официанты тоже не помогали, лишь следили за происходящим издалека, туристы снимали всё на дрон как забавное видео для соцсетей. Аппетит у Павла испортился окончательно, хотелось встать и попросту уйти, оставив дурной отзыв ресторану.

Переговоры Хун Янлина продолжались. Он указал на Павла, на себя, затем махнул рукой в сторону офиса, откуда они пришли. Женщина притихла, подумала немного, после чего заглянула внутрь и отрывисто бросила: «Пошли отсюда!» Мальчишка тут же испарился, оставив очки Янлина на столе.

– Осторожно, он лазил руками к тебе в тарелку, – предупредил Павел Хун Янлина, когда тот вернулся, сияя, как начищенный поднос. – Что ты сказал ей?

Хун Янлин повязал на шею салфетку и, наплевав на предостережение, затолкал в рот кусок грудинки. Неспешно прожевал его, смакуя.

– Что мы работаем в «Диюй», – наконец ответил.

Как оказалось, мелкий поганец и его мать только и ждали, что Павел выйдет из себя и отвесит подзатыльник. Тогда мальчишка бы упал, истошно закричал, мать ворвалась и стала бы грозить судом.

– Они же всё на видео снимают, – сказал Хун Янлин, уплетая мясо. – Штраф очень большой здесь, тысяч пятьсот юаней ты ей бы заплатил. Членовредительство, все дела. И поди докажи, что ты не виноват.

– Но то, что я из «Диюя», значит, меняет дело? – спросил Павел.

Хун Янлин пожал плечами:

– Обычно им этого хватает.

То был последний раз, когда Павел ходил в ресторан. По дороге из офиса он просто заезжал в круглосуточный магазинчик на углу, брал всегда одно и то же: лапшу, орехи, фрукты, чай, если тот закончился. Дома ужинал, листая новости из России, те, которые были ему доступны. Потом ложился спать, выключая лампу, но оставаясь в светлой комнате: за окном мигала голубым и розовым неоном вывеска аптеки.

Жизнь кружила всё по тому же одинокому московскому маршруту без начала и конца – работа-сон-работа. Добавилась боязнь темных улиц, все время чудилось, что кто-то идет следом, догоняет, заносит руку над плечом. Иногда свет в душевой кабине зеленел, мигал и выключался, и Павел стоял, намыленный, всматривался сквозь запотевшее стекло, а снаружи ожидал, покачиваясь, тощий силуэт. Его очертания зыбились, сливались с полумраком ванной комнаты, и было слышно бульканье. Хотя как Павел мог его услышать, когда сердце бахало, закладывало уши гулким плотным пульсом?

Один раз электричество отключили на всей улице. Лампа мигнула и погасла, квартира вдруг погрузилась во тьму. Вода в аквариумах стала черной, непроглядной, в доме смолкло всё, от холодильника до аэраторов. Снаружи тоже потемнело: ни фонаря, ни отблеска в окнах соседних домов. Секунд через тридцать свет вернулся, залил комнату, но стал холодным, казался неуютным и непривычным.

Город будто выталкивал Павла из себя, как водяная толща воздушный пузырь, и боль от этого была почти физической, до судорог в плечах и шее.

Еще Павлу начало казаться, что в Пекине всюду дети: они бегали на площадке перед домом, в игровых зонах в супермаркетах, гоняли на велосипедах по дорожкам, позировали родителям в парках, пока те делали сотни фотографий. Жизнь в Китае вращалась вокруг детей и для детей, и, как бы те себя ни вели, им всё сходило с рук.

– Ма, на, – сказал круглый маленький божок в красном костюмчике и протянул измазанную шоколадом ладошку матери.

Та бросилась ее вытирать, папа стоял рядом и пищал желтой резиновой игрушкой, а божок, улыбаясь, хитро глянул на Павла: мол, смотри, как я их выдрессировал, какой я молодец.

Павел в ответ не улыбнулся. Каждый раз, когда китайцы задабривали своих божков сладостями и игрушками, его будто били кулаком в живот, вышибая дух. Его, Павла, так же обнимали и любили. Но недолго. Почему? Если отец погиб, Павел хотел знать, как это произошло. Если отец вернулся в Китай, Павел хотел знать, почему он бросил их с матерью.

Ведь он их так любил, у него наверняка была веская причина.

В конце марта он выбрался посмотреть достопримечательности. День выдался ясный, над городом растянулось раскаленно-голубое небо, какое бывает в февральские морозы над Москвой. Ли Гоцзюнь взял на себя обязанности гида и, как Павел подозревал, сделал это не из любви к коллеге, а из нежелания проводить воскресенье дома, в компании жены и троих детей.

Находившись до гудящих ног, они пошли в парк Юйюаньтань. Что место для отдыха они выбрали неудачное, Павел понял сразу: цвела вишня и в парк стекались люди со всего Пекина. У деревьев толпились желающие сфотографироваться, они снимали гроздья цветов снизу, сбоку, сверху, крупным планом, себя на их фоне. Играли музыканты, галдели дети, торговцы продавали еду и сувениры, гуляли девушки в ханьфу[28]. Куда ни пойди, везде были озёра.

Павел и Ли Гоцзюнь нашли у берега свободный плоский, как лавка, камень и сели, сняли маски. Павел никак не мог расслабиться, всё поглядывал на воду, высматривал в ней что-то, может, движение, может, мягкое колыхание волос на глубине. За озером и рядком деревьев виднелась телебашня, похожая на гигантскую иглу с насаженной на нее синей бусиной.

– На бензиновые машины с мопедами налоги задрали, даже алюминиевые заводы позакрывали, подальше перенесли, а смог остался, – сказал Ли Гоцзюнь. – Поставили вентиляторы на высотки в Чаояне, те вроде разгоняют что-то, но отойдешь на три квартала – и опять вот эта муть. Хотя, – он глянул на небо, – на этой неделе небо чистое. Наверняка что-то распыляют в воздухе. В Москве как? Так же?

– Ну, смога нет, небо чистое, а запах чувствуется. Не как здесь, у нас он горький, как от таблеток, что ли.

– Вот же душегубка! Тоже что-то распыляют, – обреченно кивнул Ли Гоцзюнь. – Правильно отец говорил, жить в большом городе – только здоровье тратить. А потом дети с семью руками.

– Что? – Павел отвлекся на шевеление в воде.

– Дети с семью руками, говорю.

– А ты их видел?

– Сестрица жены видала. У них в городе такой родился – страх. А цены за жилье конские, дай бог внуки кредит погасят.

Ли Гоцзюнь цыкнул. Пошуршав в бумажном свертке, вытащил два шашлычка на бамбуковых палочках, один протянул Павлу. Павел отказался, есть не хотелось, но Гоцзюнь не отставал.

– Ешь давай. – Он потряс шашлычком перед носом Павла. – Худой вон, как цыплячья шея, смотреть страшно. Как я прямо, но у меня-то всё от нервов, а ты просто не жрешь. – Он на миг задумался. – А знаешь что? Приходи к нам в гости, вот уж Люй Сюин тебя точно накормит, не отвертишься.

О своем приглашении Ли Гоцзюнь не забыл, и на следующей неделе Павел оказался у него в гостях на окраине Пекина. Квартира была побольше, чем у Павла, простая, с крашеными белыми стенами. В гостиной ждал низкий стол с маринованными утиными лапами, битыми огурцами[29], фруктами и пивом. На большом экране на стене шла мыльная опера, героиня красиво страдала под дождем у пруда. Хозяйка, круглолицая маленькая Люй Сюин, вышла с кухни, вытирая руки о фартук. За ней на детских машинках выкатились близнецы и принялись бибикать, перекрывая половину слов. Их отвлекла и выманила прочь старшая дочь Ли Гоцзюня, очень серьезная девица лет семнадцати.

На кухне зашипело, дым, смешанный с сытным пряным запахом мяса, повалил коромыслом. В ожидании еды Ли Гоцзюнь усадил Павла на диван и предложил закуски. Затем принес скатерть, они с Павлом накрыли и вытащили в центр комнаты круглый стол побольше. Сверху постелили вторую скатерть, уже одноразовую, из розовой пластиковой пленки. Когда вытяжка сдалась и дым перестал выветриваться совсем, Люй Сюин и старшая дочь вынесли миски с едой. Особенно удалась свинина: кислая и одновременно такой едкой остроты, что даже привычный к китайской кухне Павел слегка вспотел, – Люй Сюин была родом из провинции Хунань и не жалела перца. Но отказываться было неприлично, и Павел ел, чувствуя, как полыхает рот и пищевод. Ли Гоцзюнь занимал его беседой, поил сладкой настойкой своего изготовления; вернулись близнецы и, галдя, принялись ездить на машинках вокруг стола. Выпивший и раздобревший Ли Гоцзюнь сажал их на колени и целовал каждого в лоб, а близнецы угрями выползали из его объятий обратно на пол, с хохотом скрывались под столом, снова грохотали машинками, давили Павлу пальцы на ногах. На кухне шкварчало масло, девица в сериале выходила замуж и снова плакала, хозяйка выносила блюдо за блюдом, Павел все время вскакивал, порываясь помочь, его усаживали и потчевали дальше, а старшая дочь Ли Гоцзюня сидела напротив и не сводила с Павла глаз.

Это было приятно, непривычно и как-то даже неудобно. Столько внимания – и всё ему, Павлу? Он чувствовал себя ужасным вруном, ведь ни Ли Гоцзюнь, ни его жена не знали, что кормят – убийцу.

Обратно Павел ехал, чувствуя, что тонет, цепенеет на холодной глубине – чем дальше от уютной квартиры Ли Гоцзюня, тем холоднее. Время было позднее, вагон пустовал, голова гудела после выпитого, в ней, как в выскобленной тыкве, гулял ветер. Взгляд все время наталкивался на поспешную и оттого кривую надпись маркером, рядом с поручнем: «НЕТ СЛЕЖКЕ». В наушниках бубнили новости, говорили о том, как победитель конкурса фальшивых председателей Линов, будучи в образе, обнес ювелирку в провинции Хунань – хотел реквизировать золото на нужды КПК. Об ударных темпах чипизации России. О военных учениях и трагической смерти известного писателя и оппозиционера Чжу Пэна, который собирался в Америку на презентацию новой книги, но его хватил инсульт. Скорая сразу же приехала по сигналу чипа, но было уже поздно. Поклонники Чжу Пэна несли цветы к воротам его жилого комплекса, на каждом новостном ресурсе публиковали его помятое годами, широкое лицо в круглых очках – на конференции, на отдыхе, на встрече с читателями, на очередном митинге в Гонконге.

«Вчера количество скачиваний его книг достигло рекордных значений…»

На одной из остановок зашел парень, бряцая железными цепями на ботинках. Он с размаху опустился рядом с Павлом, хоть мест свободных была уйма, расставил ноги, заняв оставшееся на лавке пространство. Черная толстовка с капюшоном и принтом на груди «NMSL», спортивные штаны, медицинская маска на лице, родимое пятно на лбу и очки, из-за стекол которых внимательно смотрели знакомые, широко посаженные глаза. Вспомнилось улыбчивое лицо комика из сериала, торжественная музыка и хор: «Вставай, кто рабом стать не желает! Из своей плоти Великую стену поставим…»[30]

Надо же. Вот только волосы отросли, да и выражение глаз было совсем другим: внимательным и цепким. Шершавым, как асфальт.

Павлу стало неуютно.

– Елжан?

– Привет, Чжан Павел, – сказал Елжан. – Как делишки на работе?

Интонации тоже были не те: ни следа простодушного веселья. От этого Елжана веяло задворками, «розочкой» из пивной бутылки, швалью, и Павел мигом протрезвел.

– Базу ломанул уже?

– Что… О чем ты? – спросил Павел и огляделся.

– Да ты не дергайся, – сказал Елжан, – мне можно доверять. Мы же с тобой давно знакомы.

– Всего полгода.

Елжан качнул головой:

– Дольше.

– Ты что, следишь за мной? Почему? Кто заказал тебе…

– Я не могу сказать. Так ломанул или нет? Глянул папку своего?

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Павел не смотрел в сторону Елжана, но чувствовал пристальный взгляд щекой и ухом и, сам того не желая, покраснел. Размял онемевшие пальцы, а сердце колотилось прямо из глотки, билось за кадыком, трусливо, как у травоядного.

Даже позвать на помощь некого, случись что, лишь камера будет безмолвно наблюдать. Нужно потянуть время и выйти на первой же остановке.

– Нет? Мы думали, ты давно уж посмотрел. Раньше ты так не стеснялся.

– Кто «мы»?

– Не важно. Проверь папку. Проверь еще Чжу Пэна, например, и сразу всё поймешь.

– Того самого Чжу Пэна?

– Да. Или Ли Даи. Или Ху Цзишэнь.

Павел что-то слышал о них. Блогеры-любители, а может, журналисты, – он не помнил.

А в центре адаптации Елжан казался вполне нормальным. Веселый парень, простой, как дыра от бублика, такой же, как десятки прочих. Откуда он, из «Контранет»? Или обычный псих?

– И как я тебе это сделаю? Если нужно кого-то пробить – обратись в полицию, пусть они этим занимаются.

Глаза над маской сощурились – Елжан улыбался.

– Идти в полицию нет смысла, там давно все в курсе. И тебе лучше туда не соваться лишний раз. Ты – очень ценный кадр, Чжан. У нас для тебя есть дело.

– У кого «у нас»? – снова попытался Павел. – И что с отцом, что ты о нем знаешь?

Елжан вскинул руку, и Павел вздрогнул. Заметив это, Елжан усмехнулся, почесал нос под маской и вернул руку в карман.

– Да не ссы, не трону я тебя.

Поезд с гулом снизил скорость, подъехал к станции, и двери открылись, впустили легкий запах гари. Елжан успел встать прежде Павла и выщелкнул сигарету из пачки «Хунхэ».

– Проверь, – повторил он, салютовал и вышел.

Той ночью Павлу снился сон. На горизонте – зарево, яркая гематома взрыва. Павел спешит по улицам, сбивая ноги, дергает прохожих за рукава, говорит мамочкам с колясками, детям на площадках, старикам на лавках, всех просит, чтобы прятались, но никто его не слышит. Жизнь течет дальше, к неумолимому концу.

Он видит Соню в медицинском кабинете. Внешней стены в больнице нет, и внутренности видно с улицы: кукольный домик с кукольными кушетками и лампами, стены в плиточной глазури, матово-белой, как драже. Соня сидит, к ней со спины крадется медсестра с иглой, на кончике иглы поблескивает чип. Игла всё ближе к шее, Соня сидит и смотрит на экран, где крутят ролики «Премьера», сцепила руки на коленях. Павел кричит, она его не слышит.

Павел попадает в прошлое, на двадцать лет назад, в густой синеватый сумрак между пятиэтажками в оцеплении кустов и припаркованных машин. Под окнами одной разложен шаткий стол. На нем бутылка водки, огурцы и рыба, баклажка пива, чтобы водку запивать, и пачки сигарет. Около собрались мужики, хохочет Зайцева в розовой кофте в облипку, позирует для видео, танцует, пачкая колготы. Через листву сочится отсвет фонаря, падает полосками, и Павел видит Игоря. Тот курит, прикрыв глаза, лицо его расплылось, покраснело с возрастом, предплечья в выцветших наколках, под ногтями ободками грязь. Он кричит, чтобы ему налили. В ответ орут с балкона дома, чтобы заткнулся, дети спят, но срать он хотел на всех детей, пошла вон, тварь, наливай, Толян.

Он тоже не слышит Павла.

Впереди башня «Диюя», покинутый бетонный столб полкилометра высотой. Лифт не работает, Павел идет по лестнице, этаж за этажом, тридцатый, сороковой, выход на крышу. Толкает дверь плечом. Выходит в небо.

Павел летит обратно вниз, сороковой этаж, тридцатый, а рядом с ним Краснов. Он держит Павла за руку, сжимает пальцами запястье, притягивает ближе и шепчет хрипло на ухо, что больше не покинет никогда. Никогда, Павлуша, слышишь?

Никогда.

Кофе на столе пах жженой горечью, на вкус был как заваренный уголь. Но Павел поставил офисную кофемашину на один американо в час и по сигналу в арках подходил за дозой.

После встречи с Елжаном он всю ночь промаялся: сперва снились кошмары, и он всё падал, падал, бесконечно, под бесконечный шепот в ухо, а затем проснулся и уже не смог уснуть. Что-то стучало по оконному отливу коготками, скреблось в стекло. Павел вскочил, но между пластиковой рамой и решеткой не было ничего. Затем зажурчало в ванной, у душевой включались разные программы, и из-под двери по коридору растекался зеленоватый свет.

Павел не стал туда заглядывать, он просто закрыл глаза, но сон не шел. Снова и снова он прокручивал короткий разговор с Елжаном – если его на самом деле звали так. Как Елжан узнал об отце? Получается, он следил за Павлом. Но зачем это ему? Зачем им Павел, кем бы те «они» ни были?

В общем, на пятой чашке кофе Павел забрался в базу, посматривая через стёкла на пахучего соседа и закрытый кабинет Син Вэя. Честно говоря, он ожидал чего угодно, даже объявления Елжана в розыск, но Нургалиев Елжан Юрьевич две тысячи двадцать девятого года рождения оказался мертв. Погиб через месяц после завершения учебы в центре адаптации, сухая пометка: «несчастный случай».

Что еще за черт?

Павел выпрямился в кресле, проверил снова. По данным чипа, Елжан действительно был мертв. Но Павел же видел его своими глазами. Говорил с ним.

Хотя Краснова он тоже видел иногда.

«Проверь папку. Проверь еще Чжу Пэна, например».

Чжан Шэнъюаней подходящего возраста в базе оказались тысячи, искать вручную нужную анкету среди умерших или живых было все равно что перекапывать стог сена в поисках иголки. Дату и место рождения отца Павел не помнил. Тогда он отобрал Чжан Шэнъюаней, выезжавших в Россию с 2020 по 2022 годы. Таких осталось меньше, четверть уже умерли.

Проснулась смутная надежда, которая все эти годы тлела глубоко под выглаженной офисной рубашкой, под блекнущими синяками от чужих пальцев и подростковым растянутым свитшотом. Павел просматривал анкеты покойных Шэнъюаней осторожно, нарочно медлил, боясь и одновременно ожидая, что на него глянет знакомое лицо. А может, и не глянет, может, отца вообще нет в базе. Или он числится под другим именем, и тогда его не разыскать.

Но Павел нашел его в итоге.

Отец выехал из Китая в две тысячи двадцатом. Пропал из виду спецслужб, потом заметка – работал гидом в Москве, временная регистрация, дальше жена (имя матери Павла, даты рождения и смерти), сын (имя Павла, дата рождения, номер чипа, пометка – «особое внимание»). В тридцать третьем отец вернулся («экстрадирован», так указали в анкете) и сразу отправился в тюрьму по обвинению в пособничестве террористам.

Его приговорили к пожизненному, а два года назад он умер. Несчастный случай, было написано в медкарте.

Мир подернулся рябью, будто сигнал сбоил. Свет ушел, мерцал где-то наверху зыбким пятном, а стены сдвинулись, нависли в полумраке. Павел онемел, ослеп, оглох. Он лишь моргал, отсчитывая удары сердца.

С последнего фото смотрел старик с бородой и сонными потухшими глазами. Вне всяких сомнений, это был отец, – но одновременно уже не он, а что-то другое, лишенное жизни. Хитиновая оболочка, какая остается от мертвого жука. Вспомнился сад под Коломной, как в детстве Павел выреза́л на морщинистой коре иероглифами «Чжунго[31]» и «баба». Он так старался, словно это могло волшебным образом вернуть отца. Будто нацарапанные иероглифы вспыхнут изнутри, как угли, как руны на сказочном кольце, замшелый ствол расколется – и папа выйдет из него, смахивая с пиджака древесную труху. Но дуб молча сносил ковыряние ножиком, и никто не появлялся, ни тогда, ни через много лет.

Теперь понятно, почему.

Как папа угодил в тюрьму? Почему его обвинили в терроризме? Тот умный и увлеченный человек, которого Павел помнил, никогда бы не связался с кучкой радикалов и террористов. Скорее всего, его арестовали по ошибке. Информации об этом не было, да и самого дела Павел тоже не смог найти, как ни старался. Оно пропало без следа, как пропали заметки о розыске Краснова.

Но что, если отец действительно был связан с «Контранет»? Взять хотя бы его книгу, «Путь», – что это? Зачем Соня ею интересовалась? Совершенно посторонние люди вроде Елжана знали об отце больше, чем сам Павел. Может, его воспитал похожий на Краснова оборотень: для одних – тихий учитель, а для других – преступник, член запрещенной организации. Кто еще? Возможно, хакер? Агент ЦРУ? Вор в законе или наркодилер? Артист Императорского Пекинского цирка?

Краснов тоже вел двойную жизнь, и Павел никак не мог избавиться от этой параллели.

Павел нашел и Чжу Пэна, без особого интереса размышляя, что там Елжан имел в виду. Может, Чжу Пэн тоже на самом деле арестован? Или журналистам наврали, и его спустили с лестницы, и умер он от перелома шеи. Или жена травила потихоньку, узнав, что он завел любовницу в США. Или же это передозировка кокаином, или писатель любил себя душить во время мастурбации. Заигрался человек и помер в ванной на полу с женским шарфиком на шее. Всё это казалось полной ерундой в сравнении со смертью в камере с заточкой в животе.

Он быстро отыскал нужные данные. Ничего необычного, никаких сбоев в организме Чжу Пэна не наблюдалось – ну да, небольшая тахикардия, да, давление периодически скакало, аппендицит когда-то вырезали, но не больше. Чжу Пэн был здоров, как бык, и умер от инсульта. Бывает.

Странным было другое: сигнал об инсульте был, но организм Чжу Пэна о нем не сообщал. Чип получил команду, чью – неясно. Кто-то воспользовался чуть измененной фичей, созданной Павлом полгода назад.

Павел перепроверил данные. Нет, ему не показалось после бессонной ночи. Хорошо, решил он, глубоко вздохнув, если это не ошибка в архиве и не единичный сбой, то существуют и другие. Верно?

Подсказанные Елжаном Ли Даи и Ху Цзишэнь оказались блогерами, писали что-то о политике, защищали «Контранет», потом пропали из поля зрения на год. В базе они числились умершими своей смертью, хотя ничего не предвещало.

Ничего подозрительного, если не считать входящих сигналов на чип.

Павел копал всё глубже, и десятки похожих смертей стали бросаться в глаза, как золото в речном песке. Мог ли чип вызвать сбои в работе организма? Теоретически да, если заложить эту функцию в устройство при производстве. Но Павел не видел ничего похожего в материалах, которые ему присылали. Могло ли это быть случайностью? Заводским браком?

– Эй, Чжан!

Вздрогнув, Павел выключил арки. Стёкла очков прояснились, открыв взгляду улыбающегося Ли Гоцзюня.

– Иду мимо, смотрю, Чжан всё работает. Пошли с нами на обед.

Павел отругал себя за беспечность. А если бы мимо прошел Син Вэй и решил проверить, чем тут Чжан Баолу занимается?

– Не могу, – сказал он. – Сегодня без обеда, работы много навалилось.

Ли Гоцзюнь нахмурился.

– Что-то случилось? Плохо выглядишь.

– Устал просто, – Павел постарался улыбнуться.

– Себя не бережешь, говорю же – тощий, надо есть. Дочь о тебе сегодня спрашивала, хотела знать, когда еще придешь в гости.

Похоже, Ли Гоцзюнь совсем не был против ее интереса к Павлу. Хотел его в зятья? Павел не мог так его подставить.

– Я буду рад в любое время, если пригласите, – пообещал он, уже зная, что времени не будет, что все равно не пригласят. К следующей неделе весь офис будет на ушах. Всеобщая чипизация бракованным говном – шутка ли? Да весь «Диюй» за это сядет.

Он продолжал просеивать речной песок, записывая данные о сбоях в отдельный файл. Когда строки кода слиплись в единую полосу, лишенную смысла, а мир стал подрагивать и подтекать, как запотевшее стекло, Павел выключил арки и планшет. Его знобило. Как никогда остро он ощущал собственный чип, сидящий у него под кожей. На шее будто замер лазерный прицел, грел кожу в месте, куда медсестра сделала укол. Ждал своего часа детонатор, готовый в любой момент рвануть, прервать бесславное Павлово существование, отправив в базу сигнал о неожиданном инсульте.

Что это, ошибка системы или результат отданной кем-то команды? Мог ли Павел сообщить о ней начальству?

Нужно понять, что именно произошло, решил Павел. На первый взгляд умерших ничего не связывало, но программа должна была на что-то реагировать. У нее своя логика, по которой она отправляла сигналы.

Это конец карьере. Это конец всему, на самом деле, ужасная ошибка. Хотелось опустеть и вылететь из окна прочь, сбежать как можно дальше. Хотя нет, сперва найти отцовскую могилу, она же есть где-то? Или тела заключенных кремируют и сгребают куда-то в общую яму – Павел представил себе огромный пылесос, которым всасывают пепел, а затем огромная рука в перчатке вытряхивает контейнер в пустоту.

Под бормотание Швали где-то над плечом Павел собрался и вышел из уже пустого офиса навстречу ежевечерней пробке и писку светофоров. Первым, что он увидел, были слепящие фары. Машина неслась прямо на него по тротуару, Павел еле успел отпрыгнуть. Не сбавляя скорости, полицейский джип свернул за угол, а вдалеке, у парка, что-то отчетливо хлопнуло, и фонари на миг погасли. Павел как будто закрыл и открыл глаза.

Что за черт? Понятно, пробка, но зачем же гонять по тротуару, когда есть выделенная для спец- транспорта полоса?

Павел спустился в переход, – длинный, как тоннель под Янцзы, настоящая подземная улица с магазинами и кафе вдоль стен. Многие замедляли шаг у граффити на стене – свежего, еще с утра Павел его не видел. Черной краской была намалевана знакомая петля из патч-корда. Ее уже оттирал робот, вытянув телескопическую лапку, но безуспешно: краска не желала сходить с молочно-белой плитки.

Павел свернул в магазинчик, ему хотелось сигарет, хотелось заглушить боль как-то, чем-то. Но стоило пройти через турникет, как свет обморочно задрожал и снова выключился. Переход сожрали тьма и тишина, стихли автоматы, продающие воду и билеты на метро, беззвучно перемигивались аварийные маячки, как линия буйков.

Люди замерли, тяжело дыша, как единый многоликий многоногий организм: сперва глубокий вдох, затем протяжный судорожный выдох. Еще минута, подумал Павел, и свет включится, всё заработает.

Но свет так и не включился.

Где-то совсем близко с печальным звоном осыпалось стекло, раздался похожий на выстрел хлопок. Кто-то вскрикнул, рядом завизжали и заохали, очередь на кассе покачнулась и хлынула прочь от источника звука, прижала Павла к турникетам. В бедро впилась какая-то железка, в живот – чей-то локоть, больно упираясь под рёбра.

Павел нащупал створки, перелез через них и стал пробиваться к лестнице, следуя за аварийными маячками. Он сопел кому-то в спину, а кто-то сопел в спину ему. Наверху светлел квадрат слабого света, выхватывал из тьмы макушки, которые покачивались, будто подталкивали друг дружку, как шары на бильярдном столе.

Еще ступень наверх, еще одна.

Из донной тьмы за спиной звали на помощь. Впереди тоже кто-то тихо подвывал. Павла пихнули в спину, и он чуть не упал, вцепился в поручень, подхватил слетевшие очки. Грузное тело навалилось сбоку, подминая. Павел ударил локтем несколько раз, чтобы выстоять на ногах. Наступил на мягкое, податливое, воющее. Торопливо шагнул еще выше, не думая об этом. Ладонью размазал влажное на стали поручня.

Не важно. Вверх, вверх, в совсем иной Пекин.

Город остановился весь. Выключились светофоры, электрокары гудели в пробке. Автоматические двери магазинов заточили покупателей внутри, другие магазины закрывались, торопливо опускали рольставни. Кто-то бил витрины – то ли хотел выбраться, то ли лез внутрь, пока не работали камеры. Откуда-то тянуло гарью, воздух вибрировал от воя сирен, гудков машин, дальних хлопков и близких злых криков. Работало лишь уличное оповещение, меланхолично просящее всех сохранять спокойствие.

Медленно, как во сне, Павел глянул на свои ладони. Увидев кровь – чужую, вроде бы не его, – он вытер ее о брюки. Об этом не стоило думать. Не сейчас.

В конце улицы шли люди в черных масках и капюшонах. Они встали у выхода метро, откуда всё еще валили пассажиры, плеснули чем-то на информационный столб и турникеты. Полыхнуло, дым повалил жирными клубами. Люди заорали, отпрянули в метро, но места не было, их выдавливали обратно через огонь. У кого-то горели волосы, кто-то скинул с себя куртку и сбивал с нее пламя ногами.

С другой стороны улицы показались полицейские в полной экипировке, поджигатели вытащили дубинки, и, не дожидаясь продолжения, Павел бросился прочь, в тесный, заставленный велосипедами и мопедами проулок.

Он несся мимо разгромленных автобусных остановок, мимо надписей «НЕТ СЛЕЖКЕ», написанных баллончиком на перевернутых мусорных контейнерах, мимо машин с проколотыми шинами и вмятинами на дверях, провалов витрин и куч пустых коробок из-под планшетов, наушников и очков. Горели лужи на асфальте, дым разъедал глаза. Павел пробивался через удушливые облака вслепую, сбивая с ног прохожих, таких же, как и он. Маска схлопывалась от сильных вдохов, как больные легкие. За ним кто-то бежал, мелькал в чаду – полицейский? «контрас»? – и Павел принялся петлять по переулкам и дворам, навигатор еле успевал перестраивать маршрут до дома. Линии, обозначавшие улицы, стали ярко-красными, кое-где повыскакивали знаки «движение перекрыто».

Дверь в подъезд была распахнута. Взбежав по темной лестнице, Павел заперся в квартире, бросил сумку в коридоре, туда же швырнул маску и рухнул на диван. Немного посидев, прошел наощупь в ванную и стал скрести ладони под обжигающей водой. Он намыливал руки снова и снова, пока кожа на пальцах не сморщилась, затем взял зубную щетку, стал оттирать ею. В душевой кабине что-то шевелилось, наблюдало с интересом, чуяло кровь.

Тебе не отмыться, Паша, булькало оно, ты даже не надейся.

В дверь постучали.

Павел выключил воду и выглянул в коридор. Экран видеоглазка был темен. Не работает, конечно же, ведь света нет.

Кто мог прийти к нему так поздно? Уж точно не соседи.

Он вытряхнул содержимое сумки на пол, включил планшет и запустил скрипт зачистки. В дверь снова постучали, менее терпеливо.

– Сейчас, – крикнул Павел, наблюдая, как ярко вспыхнул и навсегда потух экран. – Минуту подождите, я оденусь.

Но ждать не стали: дверь выбили с ноги.

4

Остаток осени и декабрь прошли неплохо. Соня участвовала в крестном ходе в поддержку трезвости и свободы от интернет-зависимости, который был организован «Благими сердцами». Она смиренно давила ботинками жидкую снежную кашу на протяжении всего пути от церкви на окраине Москвы до памятника князю Владимиру. Возглавлял ход какой-то кандидат в депутаты. В рясе, расшитой золотом и похожей на ковер, он нес икону Божией Матери и под конец очень устал: несмотря на холод, пот скатывался по его изрытому морщинами лбу, но делиться ношей кандидат категорически отказывался. После завершения хода ему вызвали скорую и вроде даже увезли.

Еще в общем строю было два плаката против чипизации, и Соня очень им радовалась, ведь сразу после Нового года обещали начать имплантацию чипов. Не всем одновременно, разумеется, пока по желанию, но так или иначе очередь дойдет до каждого. А Соне рожать, и в роддоме точно подключат, и маленького тоже. Стоило представить, как младенцу проколют полупрозрачную кожу, похожую на отваренный рисовый лист, – становилось страшно. Что, если они этим его убьют? Занесут инфекцию, или чип не приживется, позвоночник повредят, что, если?..

Многие волонтеры в центре разделяли ее страхи, поэтому Новый год отметили тревожно: сплошные разговоры о чипах, слежке, всплеске сетевой зависимости, заполонивших сеть вирусных баннерах «контрас» с требованием отмены закона о всеобщей чипизации. Соня устала от этих обсуждений еще до боя курантов и просто устроилась на табурете рядом со стареньким экраном – у администрации он остался для таких вот случаев, чтобы хоть что-то пиликало на фоне.

Под Новый год по «Премьеру» шли концерты на фоне хромакея. Серебрились нарисованные елки, развевались флаги САГ, России и Китая, в такт музыке хлопали люди с приторными натянутыми улыбками и пластиковой радостью на лицах, чокались шампанским, подбрасывали в воздух «дождик» – мягкая седация зрителя. Потом выступил Енисеев с традиционной речью. На него сыпал анимационный снег, а он сам был серьезен и сосредоточен, будто и правда мерз на ледяном пригорке у Спасской башни. Затем показали поздравление Лина, уже на китайском.

Соне вдруг вспомнился их с Пашей совместный Новый год, первый из двух. Она уговорила Пашу поехать в центр, на Красную площадь, но в итоге они застряли в пробке на Тверской. Начали бить куранты – всюду, по радио, из окон; со стороны Кремля доносилось чугунное эхо, и все повылезали из машин, стали поздравлять друг друга на разных языках, обниматься и свистеть. Откуда-то появилось шампанское в пластиковых стаканах, и это чувство общности и радости было таким волшебным, что Соне хотелось плакать.

Теперь слёзы тоже подкатывали к глазам, правда, не от радости. Не успела Соня успокоиться, как впервые за два последних года ей позвонила мать и вместо поздравления сообщила, что Валерка запил, уже неделю не появлялся дома. Слышно ее было плохо, она будто вещала из длинной и гулкой трубы, но общий смысл Соня уловила, растеряла остатки праздничного настроения и поторопилась закончить разговор. «Ты не поедешь туда, обещаю, – сказала она одними губами и погладила живот. – Никогда, мой хороший. Куда угодно, только не туда».

После Нового года Соня поняла, что до родов уже никуда не устроится. Она все время была вялой и разбитой, клонило в сон, особенно после обеда. Ноги отекали. Даже простое мытье полов казалось пыткой, но попросить облегчить график Соня боялась. Она и так жила в «Благих сердцах» на птичьих правах, того и гляди выгонят. Поэтому она старалась не жаловаться, работать как можно усерднее и занимать как можно меньше места даже на собственной кровати, устраиваясь с краю, на боку. Она замерла в ожидании, впала в анабиоз, а за окном кружился снег, ложился на лапы сосен и укрывал петли колючей проволоки на заборе.

Мадина сидела на кровати, разложив на покрывале батарею дорогой косметики, и красила глаза. Набирала кистью тени, стучала ею по крышке коробочки, стряхивая излишек, и делала мазок. Получался не макияж – тонкая, почти художественная работа на лице. За окном уже набрякла мгла, но Мадина красилась не для кого-то, а просто от нечего делать. Зима у пациентов центра проходила скучно, никаких прогулок или работ в теплицах, только приемы пищи, сессии у психотерапевта и службы в церкви.

– Между прочим, многие мужички тащатся, когда девчонка уже с пузом. Готовы платить за приват в двойном размере.

Мадину готовили к выписке. И чем ближе становился февраль, тем чаще она уводила разговор в сторону клиентов, о том, как они любят беременных и сколько готовы за них платить. Соня понимала, к чему она клонит, но ссориться не хотела, потому молчала. Наверное, слишком долго – раздражение скопилось до осязаемого жара в горле и груди, хотелось прекратить это, ну действительно, сколько можно об одном и том же.

– Слушай, я рада, что ты заботишься обо мне, – сказала Соня. – Но работу я найду другую, я говорила об этом много раз. Ты меня извини, но просто не хочется снова трогать эту тему. Мне неприятно… правда неприятно, когда ты заводишь вот это всё про клиентов и беременных.

Мадина глянула на нее пристально, затем перевела взгляд на собственное веко в зеркале.

– Дружочек, я понимаю, тебе сейчас непросто, – сказала, выводя линию подводки. – Но не забывай: ты мне должна.

Такого поворота Соня не ожидала. Нет, она не забыла про одолженную сумму, но всегда думала, что Мадина подождет, она ведь сама предложила, сама перевела. Сама. Вот Соня пока и не искала, у кого перезанять. Она же не виновата.

– Что? – Голос предательски истончился, стал ломким, извиняющимся, надо бы звучать уверенней, но как? – Ты бы сказала, что они тебе нужны, я бы нашла. Я выйду на работу после родов и сразу же тебе верну.

Мадина качнула головой. Еще мазок, на этот раз на губы; жирный цвет перезрелой черешни. Пухлая нижняя губа стала глянцевой, как пластиковый рот манекена в витрине магазина.

– Да где ты ее найдешь, работу эту… Я же тебе с самого начала говорила: мне не нужны деньги. Отработай. Заодно еще поднимешь. Ребенка на какие шиши одевать-обувать собралась? А у меня хороший сайт, абы кто там не регистрируется, понимаешь? Человечки проверенные все.

Она ведь серьезно говорит, вдруг поняла Соня.

– Мадин, я не буду этого делать. Это же грех.

– Дружочек, ты на своей святой воде совсем поехала, не узнаю́ тебя. Раньше ты как-то больше понимала. Я же не с китайцами тебя зову спать, ты не дешевая шмара. Это просто вебкам-сервис. Не нравится вебкам – о’кей, есть Валид. Хороший дядька, щедрый, специально ищет беременяшек. Сам заберет и привезет обратно, накормит-оденет. Он классный, сама бы с ним спала, но… – Она рассмеялась, показав на свой плоский подкачанный живот.

Соня попятилась к двери. Надо выйти из комнаты, не слушать этот бред, и авось само всё рассосется. Завтра поздороваются, как будто не было словесной гадости. Просто Мадина не выспалась – такое случается с людьми.

– Я пошла, Мадин.

Мадина положила кисти на покрывало и глянула на Соню. Ее опушённые тяжелыми ресницами глаза были пусты, и в них таилось нечто острое, холодное, как скальпель.

– Ты хочешь здорового ребенка родить? – спросила она. – Если тебя пнут в живот, ты что думаешь с тобой будет, подруга?

Соне будто залепили леща. Гламурная Мадина вдруг обернулась кем-то из Костеева, опасным, с сигаретным огоньком у рта. В тени кустов зашевелилось что-то, кто-то, хрустнул снег.

Не сдаваться, только не показывать страх. Они же чуют страх, верно?.. Живот свело, в самом низу будто образовался камень, и Соня инстинктивно накрыла его рукой, надеясь, что тепло немного расслабит мышцы.

– Совсем с катушек слетела? Я полицию вызову!

– И что ты скажешь? – хмыкнула Мадина. – Кто тебе поверит? А потом тебя мои друзья встретят. На остановке, у шоссе.

На это у Сони не нашлось ответа.

Против людей из темноты, тех, кто ломает двери, кто караулит в колкой тишине у пустырей, она всегда была бессильна.

Мадина сказала, что это – закрытый вебкам-сервис для избранных. «Они уже выбрали тебя по фото, я лично всех проверила, – заверила она, садясь в машину. – На тебя лишь посмотрят с той стороны – и всё. Это иллюзия, картинка на экране и голос, не более того. Возникнут проблемы – звони моему помощнику, его номер у тебя есть».

К тому же, Соня заклеила камеру наблюдения на потолке: охранник не подсмотрит, чем она тут занимается. И пятьсот юаней за смену в пять часов – разве это мало? Правда, триста из них останется у Мадины, но это временно, всего на месяц или два, Соня ведь новенькая. Потом ее заработок вырастет.

Ничего из этого не успокаивало.

Соня поставила планшет на полку и села так, чтобы не было видно стула с наваленной на него одеждой, и камера захватывала лишь дверь и голый участок стены. Надела очки, зашла на сайт: цвета красного дерева, псевдоимперской мебели в дешевых ресторанах. По углам золотые виньетки, посередине два оконца для ввода логина и пароля, и больше ничего. Казалось, что кто-то уже смотрит через камеру на Соню, разглядывает пупок на обнаженном вздутом животе, бледный лифчик, ставший мал и оставляющий вдавленные красные полосы на коже.

Хорошо, вот она введет пароль – устрашающую гусеницу из букв и цифр, которую ей прислали. А дальше что? Она ни разу не видела, как работают вебкам-модели. Сколько будет зрителей (мемберов, так назвала их Мадина) – два, три? Восемь одновременно? Мадина говорила о десятиминутном перерыве – значит, и эфир будет точно не один. Еще она сказала, что за опоздания и отмену смены будет списывать юани с Сониного счета, потому что дисциплина и порядок очень важны. И слово «нет» ей следовало навсегда забыть.

Наверное, сначала со зрителями нужно говорить, подумала Соня (живот снова окаменел, накрыть его ладонью и согреть; но пальцы холодные, влажные, как жабьи лапки). Спросить, чего они хотят, да? Потом раздеться, чувствуя, как от холода мурашки сбегают по спине, за ними сбегает чужой взгляд, деловито ее ощупывает, проверяет крепость грудей, оценивает ширину бедер и длину ног. Потом ей скажут облизать палец, сексуально прикусить губу, потанцевать, поводить по телу дилдо (Соня покосилась на член-мутант, будто перетянутый черным латексом и оттого распухший).

В голове стучало: что она делает? Господи прости, что она делает сейчас? Она словно не была собой, видела себя со стороны, из камеры планшета. Свой обнаженный живот и серую, зернистую от плохого качества связи стену с дверью, небольшой угол, на который был завален горизонт. Себя в будущей съемной однушке, а рядом в кроватке сопит младенец. Или он уже подрос и ходит, заглядывает в дверь, – а она в этот момент широко раздвигает ноги и из планшета кто-то сопит. Как она объяснит это? Как объяснить, что за ней не стоит повторять?

Соня сорвала с глаз «арки», в два шага пересекла палату и сбросила планшет на пол. Села на мятое покрывало. Немного подумав, вытащила из-под шкафа сумку и затолкала в ее розовое нутро ком трусов, носки и свитер.

– Господи, помоги мне, Господи, помоги мне, Господи…

Где же эти «контрас», когда они так нужны?

Грязная, ужасно грязная, сама это накликала. Хотела острых ощущений? На́, получи.

Вали нахрен с Божьей помощью, пока никто не ждет на остановке.

5

Уволили Игоря быстро и заочно. Просто добавилась запись в электронной трудовой, а статус сменился на «безработный». Вещи из офиса уместились в небольшую коробку, но Игорь не стал ее тащить. Кружек у него было в достатке дома, принес их из «Читальни», фигня вроде распечаток и переходников тоже не была нужна. Поэтому спустился Игорь налегке, досадуя, что не удалось поговорить с Маршенкуловым: тот уже давно не отвечал на звонки, а в офисе его не оказалось. Помощница Оля сказала, что он уехал на встречу, быстро докурила и, извинившись, убежала. У нее тоже накопилось много дел.

В общем, не лучший день, чтобы спасать дамочек в беде. Но Игорь помнил это белое, по-странному красивое лицо с прозрачными глазами и россыпью веснушек, копну кудрей, которые теперь были скручены в увесистый пучок. Короткий пуховик, свободное трикотажное платье, по-мальчишески худые ноги в плотных колготках. Девушка облокотилась на стойку ресепшен, шмыгала носом и утирала покрасневшие глаза. Рядом на полу стояла большая спортивная сумка, чем-то доверху набитая. Секретарша Баочжай поглядывала на девушку неодобрительно, но пока не гнала.

Игорь видел эту рыжую с Чжаном. Он даже говорил с ней, как раз перед тем, как бабушка попала в больницу. Правда, совсем не помнил ее имя. Рыжая-бесстыжая – так он мысленно назвал ее тогда.

– Проверьте, пожалуйста, еще раз, – попросила рыжая на плохом китайском.

– Я уже проверила. Ничем не могу вам помочь. – Баочжай ответила бесстрастным голосом, совсем как система информирования в такси.

– Павел Чжан, он работает программистом, с программами, понимаете?..

– Ничем не могу…

– Чжан? – Игорь встрял в разговор.

Баочжай вскинула бровь: серьезно, мол? Ты действительно хочешь в это ввязаться? А рыжая подняла на него припухшие глаза. Заплаканные, но все равно красивые.

– Да, Чжан. – Она перешла на русский. – Павел. Вы не знаете, где он сейчас? Он в Москве?

Игорь кивнул, подыскивая нужные слова. Чжан свалил и девушке не сказал, долбоклюй, блин. Хотя они вроде как расстались, он упоминал.

– Вас как зовут? – начал по старой привычке. Клиенты любят, когда к ним обращаются по имени, это повышает доверие. – Меня Игорь.

– Соня. Мы с вами знакомы, вообще-то… – Она слабо пожала протянутую ладонь. Пальцы у нее были прохладные и сухие.

– Да? Прости, у меня память ни к чёрту последнее время, – соврал он, шустро перейдя на «ты». – Соня, его правда нет в офисе. Он теперь в Пекине работает.

Игорь сразу понял, что совершил ошибку. Рот у Сони округлился, она как будто не могла вздохнуть, потом закрыла лицо ладонями и зарыдала в голос. Игорь поспешил ее подхватить и отвел к креслам у окна. Поймав сердитый взгляд охранника, он махнул рукой: оставь, мол, разберусь. Анатольич свой мужик, они на Новый год бухали.

– Он приезжает в Москву хоть иногда? – спросила Соня. Она вжикнула молнией, расстегнув пуховик.

Игорь качнул головой, чем вызвал новый приступ рева. Помрачнев, Анатольич двинулся к ним через холл.

– Слушай, – зашипел на ухо, – сейчас генеральный приедет, а тут эта воет…

– Сейчас уведу, всё сделаю.

– Давай, Игорек, побыстрее. Влетит мне, понял?

– Да, да… – отмахнулся Игорь. Закинув на плечо спортивную сумку, оказавшуюся тяжелой, как автомобильное колесо с диском, он подхватил Соню и вывел ее через крутящуюся дверь на улицу. Соня не сопротивлялась, вышла, размазывая тушь по лицу и громко шмыгая. Не спеша, они двинулись к стоянке, где Игорь припарковался.

– Хочешь, домой подвезу? Ты где живешь?

Соня сморщилась, и Игорь приготовился к очередному шквалу слез. Но обошлось.

– Нигде, – просипела она, вынула из кармана смятый бумажный платок, в который явно уже плакали, и промокнула глаза. – Теперь нигде. Денег нет. Думала, может, Паша даст. Я ему писала и звонила, а он не отвечает.

– Не отвечает, да, – кивнул Игорь, вспомнив, как сам насоветовал сменить номер и почтовый адрес от греха подальше. Ну и кто здесь долбоклюй?

Порыв ветра прилепил Сонино платье к телу, обозначив округлившийся живот, и Игорь наконец всё понял. Его охватило изумление, детская радость от разгадки, затем всё это сменилось сочувствием, за которым зло ворочались эгоистичная зависть и неодобрение.

Сколько времени прошло со дня отъезда Чжана? Когда прекратились редкие звонки и иссяк ручеек денег, которые переводил Павел? После этого много воды утекло. Были два с половиной месяца в СИЗО, шконки и тонкие матрацы с комковатой сбившейся начинкой, длинный общий стол и крашеные лавки, дощатый темно-красный пол. Был тезка, сидевший с ним в камере и потом ушедший по этапу куда-то под Тверь. Другие ребята тоже подобрались неплохие, хоть один и стучал регулярно, всё допытывался, по какой Игорь идет статье и правда ли наркотой барыжит. Был парень на записи с камеры наблюдения – черная толстовка с принтом «NMSL», маска на лице, – крутился рядом с бэхой утром, когда Игоря забрали. Но часть машины закрывал кузов грузовика, не было видно, чтобы кто-то залезал в салон. Никто этого парня и не искал. Потом – похороны бабки, устроенные Милой и прошедшие без него, суд, освобождение, невеселый Новый год. По каким-то санитарным нормам закрыли «Читальню», Игорь был вынужден продать здание за бесценок, затем избавился и от квартиры. Мужиков, бивших стёкла, тоже не нашли – менты сказали, что видеозаписи не получились, работе камер мешали глушилки из кафе. Чушь полная, короче. Друзья-коллеги не отвечали на звонки – если и брали трубку, то говорили нехотя и под разными предлогами быстрей прощались. Лиля ответила лишь раз, прошептала срывающимся голосом: «Простите, не звоните, пожалуйста, больше».

Прошли месяцы – а казалось, годы. Чжан в памяти Игоря успел посереть, растерять весь свой гениальный шарм и схожесть с Толиком. Расчеловечился, стал полустертым экспонатом прошлого.

Но Игорь всё еще был ему должен.

Он открыл дверь бэхи с пассажирской стороны:

– Садись.

Пару мгновений Соня тупила, подрагивая, глядя внутрь салона, как будто видела там страшное. Затем всё же села. Тяжеленную сумку Игорь бросил в багажник, внутри что-то громыхнуло, звякнуло. Кастрюли она там таскает, что ли?

До деревни они добрались без пробок. По дороге Игорь попытался узнать о Соне хоть что-то, но понял лишь, что раньше она работала в сети «Али», а последние месяцы жила в реабилитационном центре, пока не сбежала оттуда. И ночь она провела в круглосуточной «макдачке» неподалеку.

Не закройся «Читальня», он мог бы дать Соне работу. Черт, да он сам теперь был безработным; конечно, с небольшой заначкой, – но надолго ли ее хватит? Хотя был у него на уме один проект, он мог вложить в него деньги, вырученные за квартиру. Это стоило обдумать.

Соня молчала, сжав бледные губы, провожала взглядом облитые солнцем заснеженные поля. Перед мостом через Оку Игорь свернул с шоссе на двухполосную дорогу с уже изученными выбоинами и поворотами, миновал ельник и спустя минут пятнадцать парковался на участке, пятясь задом по утрамбованным колеям в снегу.

Соня последовала за ним в дом безропотно, без вопросов. Надо так надо. Вошла, разулась, повесила пуховик, забрала куртку у Игоря и ее повесила тоже. Осмотрела груды коробок, кровать со смятым посеревшим бельем, вещи на спинках стульев, горы грязной посуды на кухне и на столе в гостиной.

Ее сумку Игорь поставил к себе комнату, свои же шмотки и остатки товара из закрытой кофейни решил перетащить в угловую, заставленную коробками с бабкиными вещами, которые он решил сохранить. Их следовало отнести на чердак.

Соня расстегнула сумку, полезла внутрь, и Игорь разглядел сложенные стопками иконы. Одну Соня поставила на тумбочку у кровати и перекрестилась.

Без сил Игорь прошел на кухню и опустился на жалобно скрипнувший табурет. Обхватив голову ладонями и запустив пальцы в волосы, он долго рассматривал бело-серый рисунок дээспэшного стола, ломаную трещину, тянувшуюся от угла, забившиеся в нее сухие крошки. Он вдруг почувствовал скопившуюся на кухне вонь: кисловатый больной запах лежалых овощей, старости, плесени и мокрых досок.

У бабки было очень много вещей, Игорь обнаружил это, лишь когда переезжал. Постельное белье, слежавшееся в шкафу в неразделимые пласты, пуховые платки, в них завернуты платки шелковые, ленты и ремни. Много летней обуви, часть Игорь выбирал ей сам. Платья, которые бабка не надевала лет десять, ворох лекарств, неполные наборы посуды, еще советские тарелки с царапинами от ножа. Кольца, старые рубли, бумажные документы: трудовая книжка, справки, пожелтевшее дедово удостоверение «Ветеран труда». Печать, которой она штамповала рецепты, когда еще работала. Два скальпеля, пуговицы, гнутые иглы, шило, линейка, серебряная ложка из Забайкальска, очки без одного стекла, старые фотографии, на одной бабушка и мама стоят перед институтом в Екатеринбурге, мама совсем молодая, улыбается в камеру.

Когда Игорь собирал всё это в черные пакеты для мусора, набивал их под завязку, в голову то и дело заползала мысль: а что останется после него самого, когда он умрет? Несколько коробок из закрытой «Читальни» с кофе и кружками? Электробритва, костюмы, кеды, лыжи? Придут узбеки, которые ходят по деревне и предлагают помощь, деловито растащат вещи, книги возьмут на розжиг, плохие пиджаки и брюки кинут в строительные мешки, хорошие, но не подходящие по размеру повесят на край помойного контейнера, что стоит в конце улицы. Те будут подрагивать на промозглом ветру, трепыхаться подбитой птицей, пока их не заберет какая-нибудь экономная бабка, чтобы распороть на лоскуты и пошить одеяло. Дом на время опустеет, остынет и заплачет пылью, а потом наполнится другими людьми, которые и знать не знали Игоря Лыкова.

И что, на этом всё?

За спиной шоркнули шаги, зашелестел, вскипая, чайник, звякнули чашки, хрустнула заварка. Не поднимая головы, Игорь следил за передвижением звуков по кухне, чувствуя, как по телу разливается тепло. Надо же, как успел отвыкнуть от живых людей. Как, оказывается, это по-звериному приятно – не быть одному.

Стукнула чашка – Соня поставила ее на стол перед Игорем.

– Ты с сахаром пьешь?

Игорь качнул головой, следя, как на поверхности кружатся три чаинки. Остальные утонули, окрасив кипяток в янтарный цвет. Сухо щелкали часы, урчал холодильник с гроздьями магнитов на дверце, включился газовый котел. А за периметром стола и Игорева внимания, в размытом пятне у окна, что-то происходило.

Соня расстегивала пуговицы на вороте платья буднично и просто, без выражения на бледном лице. Выпуталась из одного рукава, затем из другого, отвернулась и обнажила худую спину. Полупрозрачную кожу на ее лопатках тоже усыпали конопушки, будто кто-то дунул на нее пыльцой.

Чаинки кружились, замедляя ход. Фарфоровый бок чашки раскалился, обжег пальцы.

– Не надо.

Соня с удивлением глянула через плечо.

– Достань вазу, там вроде пастила осталась, – хрипло сказал Игорь и указал на шкаф рядом с плитой. – Местная, коломенская. Вкусная, попробуй.

6

Похожие на жуков люди в черных шлемах и панцирях бронежилетов оттеснили его в квартиру, не представившись и ничего не объясняя. Двое держали, заломив руки за спину, хотя он и не пытался сопротивляться или бежать. Четверо обыскивали комнаты. Они вывернули содержимое шкафов, перетрясли кровать, сканерами проверили стены и матрац и даже заглянули в холодильник. Распороли коробки Син Вэя, которые тот так и не забрал. Внутри оказались тряпки, три кастрюли, дешевые статуэтки, глиняные миски, исцарапанные арки без одной дужки и утюг, клубок проводов и поношенные кеды. Несколько мисок полицейские разбили, чему Павел даже был немного рад: он устал спотыкаться о коробки и еще на той неделе решил перенести их в офис. Объяснить, что же произошло с рыбами, будет гораздо тяжелее – аквариумы перевернули, пол был залит водой, и рыбы задыхались, пучили глаза на Павла. Но помочь им он не мог, он сам задыхался.

Очки и планшет конфисковали. Нашли в шкафу второй планшет, старый и пустой, еще российский, забрали и его. Один из полицейских вытряхнул на пол содержимое чемодана, поднял растрепавшийся «Путь» и показал остальным.

Обыск тут же завершился. Полицейские собрались, погрузили Павла в тонированный джип. Гнали по тротуару, объезжая пробки на дорогах и горящие покрышки, люди едва успевали отпрыгивать, и Павел даже зажмурился, ожидая, что вот-вот кто-нибудь расплещется по лобовому стеклу.

Машина остановилась у здания без табличек. Там Павла усадили за стол допросной и заперли под прицелом камер. Пока не били, хотя, возможно, руки можно было не выкручивать так сильно, да и заталкивать в салон машины аккуратнее, не обдирая Павлу лоб о дверной проем.

Павел громко потребовал адвоката, затем еще раз, но, похоже, его никто не слышал. Он бессильно облокотился на стол и закрыл лицо руками, тяжело дыша в ладони. В виске мелко пульсировала боль, как будто изнутри кто-то колол иголкой.

Надо было выбросить «Путь» в Амур. И что теперь? Павла тоже обвинят в терроризме? Вдруг полиция выяснила, что он взломал свой чип? А может, они узнали об убийстве? Он не хотел обратно в Россию, он не мог вернуться и оказаться на скамье в зале суда, за решеткой, из-за того, что…

«Сделал мир чище», – подсказала Шваль.

Через час или через два – время в закрытой комнате видоизменилось, безгранично растягивалось, – в комнату вошли двое. Они говорили по очереди. Один, лощеный и изящный, вылитый актер мыльных опер, обращался к Павлу исключительно официально. Второй, горластый, коренастый, глазками, короткой шеей и повадками похожий на вышибалу из недорогого клуба, звал Павла «свиной башкой», «тупой свиньей», «ублюдком». Не хватало «швали».

– Ты, Чжан Баолу, с какой целью приехал на территорию Китайской Народной Республики? – спросил Вышибала, опершись мясистым кулаком на стол. На запястье поблескивали золотом часы, увесистые, под стать владельцу.

– Работать, – ответил Павел, пытаясь угадать, к чему такой вопрос.

– Вы устроились в «Диюй», – спросил с другой стороны Актер. – Хотели совершить диверсию?

– Я? Нет!

– Но твоя баба в России из «Контранет». Она тебя завербовала или ты ее?

– Мы давно расстались. И я не имею отношения к «Контранет».

– Тогда как вы объясните наличие у вас вот этой книги?

Актер положил на стол помятый «Путь». Вышибала пригвоздил книгу пальцем, как опасного гада.

– Да, как ты это объяснишь, мешок с говном?

Павел сказал, что «Путь» он нашел в России, думал, что это сборник китайской философии, ну или что-то в этом роде. Следователи ему не поверили. В тот момент он сам себе бы не поверил.

– Кто твой координатор, свиная ты башка? Кому ты передавал данные «Диюй»?

– У меня нет координатора! И я не передавал данные, я просто…

– Молчать! – Вышибала шарахнул кулаком по столу, стальные ножки скрипнули по полу. Актер не повел и бровью, скучающе крутил стальную ручку между пальцами. На ней был выбит красный глаз. – Зачем приехал из России?

Павел дернул щекой. Опять этот вопрос.

– В адаптационном центре вы сообщили, что у вас нет родственников, – сказал Актер. – Вы подписали документ, у нас он имеется.

– Их и нет. Мои родители умерли, я не женат.

– Ты что, тупой? Папаша твой был террористом, недавно помер, – и тут ты нарисовался. Думаешь, мы не знали, зачем ты едешь? Кто сообщил тебе? Как он тебя нашел?

– Со мной никто не связывался.

– Да как же. – Вышибала погрозил Павлу кулачищем и повернулся к напарнику. – Врет он, ну врет он всё, свинья такая. Такой же, как папаша. Чжан, ты в курсе, что у него даже диплом был липовый? Доктор, блять, филологических наук. Киберпреступник, вот он кто. Все вы.

– Мне нужен адвокат, – сказал Павел, чувствуя, как помутилось в голове. Лишь бы не Шваль опять, надо дышать глубоко и ровно. Вдох-выдох. Вдох.

– Хрен тебе, а не адвокат. Кто вышел на связь? Кому сливаешь данные о чипах?

– Я не передавал данные, я приехал работать!..

Снова удар кулаком по столу. Павел вздрогнул, хоть и знал: его самого они лупить не могут, не имеют права, это сразу окажется в отчетах чипа.

Актер сделал знак, и Вышибала отошел в угол, переводя дыхание.

– Мы хотим предложить вам сделку.

– Какую?

Актер снова крутанул ручку между пальцев. Тронул «Путь», выровнял его по краю стола. Любопытно, Павлу хотелось сделать то же.

– Вы знакомы со многими людьми, – сказал Актер. – Разными людьми, если вы понимаете, о чем я.

– Террористами! Врагами китайского народа! – рявкнул Вышибала из угла.

– Мы бы хотели знать их имена.

– У меня их нет, – сказал Павел. – Я не знаю никого из «контрас».

Актер поморщился и отмахнулся.

– Прекратите. Если вы нам поможете, мы поможем вам. Вы же видели, что творится на улицах. Столько жертв. Это тяжкое преступление. А так на работу вы, конечно, больше не вернетесь, но останетесь на свободе. Это ли не главное?

– Если вы нам поможете, мы забудем про книгу и сокрытие важной информации при подаче документов.

– Вы же понимаете всю серьезность обвинения в пособничестве террористам?

– Вас приговорят к смертной казни.

– Обязательно приговорят, говна кусок.

Голоса едва пробиваются под воду, на дно, где оказался Павел. И он не очень понимает, о чем они. Швали пока нет, и это очень хорошо, сейчас не надо Швали.

– Мне нужен адвокат, – бесцветно повторяет Павел.

Актер придвигается, как будто хочет шепнуть на ухо, Павел чувствует его парфюм. Что-то мелькает в воздухе, и руку пробивает боль, мигом возвращает в комнату.

– Лучше бы вам сосредоточиться и вспомнить, кто ваш координатор, – с улыбкой говорит Актер и вынимает ручку из ладони Павла.

Камера в длину три шага, а в ширину два. Ни койки, ни матраца. В углу напольный унитаз – дыра в полу, по бокам ребристые пластиковые подошвы, слив с сенсорным датчиком. Дверь заперта, в ней щель шириной с ладонь, и Павел глядит через нее на зеленую стену напротив.

Душно, влажно.

Где-то течет вода, громкой жирной каплей бьется об пол: кап. Потом, спустя полчаса или больше, еще раз: кап, так, что Павел вздрагивает. Он проверяет унитаз. Идет вдоль стен, ведет ладонями по кирпичам, но те сухие. И потолок вроде сухой, и пол, но что-то капает. Может, за стеной, в соседней камере?

Вызвать адвоката Павлу так и не дали, пытали до утра, периодически грозили высшей мерой. Но с каждым упоминанием смертный приговор казался всё менее страшным, как лишается веса любая многократно и без последствий повторенная угроза. Его могут посадить и без суда, он видел это на их лицах. А это означало, что Павел снова в заднице.

«И долго не думай, свиная ты башка, – сказал Вышибала напоследок, через дверь. Чиркнула зажигалка, потянуло сигаретным дымом. – Живо отключим».

Отключим. Это слово запало в сознание, как смерть отца в тюрьме, как инсульты Чжу Пэна и десятков других. Они знают. Вышибала, его напарник, их коллеги, – они знают о том, что происходит, о гибели людей. Они этим угрожают – а значит, управляют. Это не производственный брак, не ошибка; это функция чипа.

Кто в курсе? Наверняка руководство компании и кто-то во властных структурах САГ. Может быть, Маршенкулов? Хотя он слишком мелкая сошка.

Конечно, можно притвориться, что речь о простом отключении чипа от каких-то неведомых служб, прикинуться, что ничего не понял, и врать самому себе, но Павел же знает.

Он всё знает, и с этим знанием нельзя смириться.

Он засыпает.

Сны теперь пусты и холодны, как московские дворы ночью. Видится что-то блеклое, и не отпускает гулкая горькая тяжесть, она прибивает к земле. Павел выплывает из сна, падает в него обратно, а тяжесть остается.

Раз в день ему дают синюю таблетку. Запихивают в рот, следят, чтоб проглотил. После нее он спит, потом шатается меж стенами, а те кружатся, волнуются, как занавески у открытого окна. Левая ладонь распухла, стала горячей, из-под треснувшей жесткой корки сочится сукровица.

– А чё ты хотел-то? – говорит Шваль. Она харкает на стену, харчок ползет по кирпичам наверх. Кап, слышится снова. – Эти косоглазые даже вникать не будут, делал ты там чё или не делал. Навесили всякого, и ладно. Им это всё по кайфу.

– Они не косоглазые, – машинально отвечает Павел.

– Не, ну а кто? Глянь на эти рожи. А ты для них лаовай, сам же давно допетрил. Вонючий лаовай. Знали бы они…

Павел молча глядит на бусину камеры в углу над дверью. Ее линза чуть больше ногтя на мизинце. В другом углу другая бусина. Всего бусин четыре.

– От тебя несет, как от бомжа. Сколько не мылся, дня три?

Больше, наверное, потому что таблеток было пять. Но от него и правда пахнет. Он замечает унитаз. Машет рукой у смыва и обтирается водой, что льется на его ладонь. Нельзя, чтобы грязь. Нельзя.

Шваль ржет:

– Чокнутый пиздюк.

Интересно, как мылись у отца в тюрьме? Какой был у него режим? В детском доме выдавали ракушки-мыльницы, в каждой лежал растрескавшийся брусок грязно-розового цвета. Стоит зазеваться – и он выскальзывает из мокрых рук, уже летит по полу, крутясь, исчезает в щели под соседней кабинкой.

А здесь нет и кабинок. Лишь дыра в полу и слив.

Кап.

Холодает, из углов что-то струится, мягко колышется, заполняя тень. За дверью кто-то ходит, подволакивая ногу. Павел крадется, выглядывает в щель, видит мокрую куртку, влажный длинный след на плитке и отступает в угол.

Он засыпает.

Он просыпается от лязга в дверь.

– Пой! – орут за ней, и Павел узнаёт Вышибалу, его деревенский говор.

Он начинает петь всё то, что выучил в Хэйхэ. Гляди ж ты, пригодилось.

Еще удар, звук прыгает от двери через камеру, настигает Павла со спины. Руки чешутся, особенно между пальцами. Может, грибок? И рана болит, горит, как будто внутрь налили кислоту. Павел полжизни бы отдал за спирт и антибиотик.

Кап.

– Громче пой, говна кусок!

Лязг чуть дальше, видимо, по соседней двери.

Павел поет громче, как пел когда-то в пустом доме, перекрикивая страх. Но теперь он не один, за стенами нестройный хор.

«Вставай, кто рабом стать не желает!..»

Они знали, ведь так. Они всё знали.

«Из своей плоти Великую стену поставим…»

За слабым хором слышится другой, народный русский вой, так в деревне запевают бабки, и вой этот забирается под рёбра ледяными пальцами, ощупывает душу, стекает по полям в липкий речной туман, в Оку, что тащит свои воды под мостом и через старую плотину. Трещина в дощатой стене на чердаке, сунешь в нее сосновую иголку, похожую на иероглиф «человек», отпустишь – и та исчезает в затхлом мраке. Улетает навсегда.

«Нас миллионы, но сердцем мы едины…»

Умер ли отец мгновенно?

Или он истекал кровью на полу, смотрел на потолок и чьи-то рожи?

Кап.

– Ему надо морду подрихтовать, – снова заводит Шваль. Она стала сильнее, больше, злее, мечется из угла в угол. – Этому свинорылому. Сука, вот так н-на ему в пятак!

Она бьет кулаком по стене, теперь на костяшках кровь.

– Ты чё делаешь?! Больно! – вопит Павел.

– Ой, ну не ссы, потечет и пройдет. На мне – как на собаке. А вот твои лапы херово выглядят.

Кожа между пальцами и правда выглядит не очень: уплотнилась, превратилась в перепонки. Павел присматривается: в порах что-то черное, черные колкие точки. Ну точно, грибок.

Кружится голова. Нужно что-то делать, – но только что?

Допустим, он будет и дальше молчать. Его назовут террористом и посадят пожизненно. Или расстреляют, а перед этим допытаются, как он проник в систему. Сломают руки-ноги? Перестанут кормить? На каком этапе Павел сдастся и выложит всё о баге?

Если поймут, что он знает о смертях, его убьют.

«Отключат» – сами же сказали.

А потом чипы усовершенствуют.

Допустим, код окажется в руках у психопата. Допустим, да. Никто же не застрахован. Объявит всех предателями, введет команду, да мало ли что.

Павел представляет, как люди падают на тротуары, одновременно, будто их отключили от источников питания. Обычно многолюдные Ванфуцзин или Тверскую вдруг накрывает тишина. Все лежат вповалку, и тихо-тихо кругом. Машины продолжают ехать, развозят отключенные тела до пунктов назначения. Может быть, поет реклама, звуки музыки разносятся поверх.

«Наши виниры – высший класс, высший класс…»

Кап.

Павел всматривается в угол между стеной и потолком. Там что-то темное – мокрое пятно размером с ноготь. Оттуда капает, точно оттуда.

Павел встает под ним и ждет, подставив лицо.

Кап.

Он зажмуривается, но капли нет.

Перепонки между пальцами чешутся. Обросли полупрозрачными чешуйками, острыми, как стеклянные пластинки. Какая жуткая зараза, как ее лечить теперь?

Как это – умирать? Ба, ты расскажешь?

Павел видит отца. Исхудавший и седой, тот сидит в углу похожей камеры, согнувшись, сцепив пальцы. Его о чем-то спрашивают,

поддевают мысом сапога, как ветошь на полу,

и он заискивающе улыбается, его так приучили. У него давно нет гордости, зубов, части волос.

Он ждет, когда всё кончится.

Допустим, Павел выдаст им Елжана. Выдумает что-то, лишь бы отпустили.

Но их же всё равно посадят, всех. Будут петь песни хором по утрам.

«Из своей плоти Великую стену…»

Во всех случаях его уволят, причем довольно скоро.

Возможно, и на работу взяли лишь для того, чтобы следить за ним и подобраться к «Контранет»?

«Особое внимание» – так было написано в анкете.

Китай – фальшивка, отец умер, кругом «контрас». Павел им не доверяет.

Управление чипами оказалось не в тех руках. А разве могло случиться по-другому?

Разве для таких вещей бывают «те» руки?

– Шевели извилинами, пока мы корни не пустили.

Швали тоже надоело это кап,

кап

кап

кап.

Капли выдолбили лунку в голове.

– Я шевелю… – бормочет Павел, обгрызая ноготь.

– Не похоже. Сидишь, кота за письку тянешь. Давно бы уже…

– Заткнись!

Шваль лыбится, но умолкает. Облизывает желтые зубы, изучает стену.

Он виноват, он знает.

Еще немного, и вина польется через уши, через нос, пойдет горлом вместе с кровью.

Перепонки почернели полностью.

Немного подросли до средних фаланг,

обхватили пальцы, соединили их друг с дружкой.

Чип напоминает о себе призрачной болью в шее, будто

рыболовным крючком поддели кожу и натянули леску.

И остро тикают часы где-то в стене, нарезают время.

Краснов шуршит за дверью, просовывает пальцы в щель,

рассеивает сумрак оловянным взглядом.

Тс-с-с, тихо, думай, Паша, думай.

Надо вымарать ту фичу отовсюду,

отмотать время назад,

не создавать ее.

Надо помыться.

Интересно, они пофиксили бэкдор?

С пальцев Краснова капает вода.

кап

Они же знали всё, всё про чипы знали,

команды отправляли.

А люди думают: инсульт.

Отец вообще погиб в тюрьме, здесь даже не притворялись.

Кому он нужен, да?

Кому он нужен, чтобы притворяться.

Павел виноват.

Думал, что он – Чжан Фэй[32], а не Чжан Павел,

хитрый, как Сунь Укун[33],

злопамятный, как Гоу Цзян[34],

не хватало хвороста вместо кровати

и подвешенного желчного пузыря.

А на деле мышь трусливая, да, Павел, да?

Только с Красновым и можешь разобраться?

Ты виноват, кивает Шваль, но можно всё исправить.

Пустить их всех в расход.

Есть баг, есть чип в шее.

кап

(что-то стекает по стене)

это можно, пока не нашли лазейку,

найдут – будет сложнее

у него у одного есть доступ и решение,

есть знания, талант

возможность

нужно время, совсем немного

он не свинья, не лаовай

не шваль бесправная

он больше не боится смерти

жизнь в постоянном страхе хуже

эй

Павел колотит в дверь

откройте, я вам всё скажу

он помнит с детства, как оно бывает

вокруг плотная тишина, как перед бурей

тучи прижимаются к земле

смыкаются на горизонте с полем

набухший влагой воздух давит

на темечко, на грудь

так и сейчас

в допросной непривычно ярко

я согласен

Павел прячет руки с перепонками под стол

Актер подается ближе

его глаза блестят

как чешуя

дайте пару недель, я договорюсь о встрече

только, пожалуйста, не заводите

дело

и не сообщайте

шефу

не хочу спугнуть

они за мной следят

меня и так долго не было,

будут подозревать

пожалуйста, я не хочу проблем

неделю, – говорит Актер

недели хватит

инструкции, гарнитура

дохлый планшет и планшет-пустышка

Павел всё принимает

мы выйдем на связь

мы знали, что вы благоразумны

у нас будут еще предложения, попозже

вы замечательный специалист

Павел на всё кивает

снаружи ночь

апрельский воздух льнет к телу

разбитый прокопченный Пекин

всё так же пахнет гарью

мимо бесшумно скользит такси

плещет светом фар

садись, говорит Елжан

потрепали они тебя

подумал над нашим предложением?

че делать будешь?

не твое сраное дело, отвечает Шваль

а идея пускает корни в голове

обретает форму

последовательность

очень красива, лаконична

лучшая из всех

как жаль, что

мало кто

оценит.

7

Краснов стоит перед аптекой в голубоватой хрусткой тени. Пять утра, еще не припекает, и небо не затянуло смогом. Солнечный свет отражается от окон верхних этажей, ложится на асфальт с ожогами от покрышек, на битые стёкла, на опущенные, исписанные ставни магазинов, на кроссовки Краснова в корке жирной грязи. Тот не двигается, следит за Павлом, с куртки и штанов капает вода. Лицо его разбухло, немного сползло с костей, поменяло цвет.

Павел едет мимо, старается не смотреть назад.

Странное ощущение – стремиться к чему-то, зная, что успех обернется смертью. Но хотя бы закончатся вина и стыд, отпустят наконец. Павел и раньше был невысокого о себе мнения, на самом-то деле, но теперь просто не может глядеть в зеркало без омерзения, быть жалким собой в этом жалком теле.

Я сам во всем виноват, он думает. Один, всегда один, а почему? Потому что люди видят, что ты шваль, говорит Шваль. Кинул Соню, Сулейменова, прочих мальчиков из детдома, вспомни, как ты им врал, показывал, что можно измениться, но это же брехня всё, Павел, внутри-то ты всё то же маленькое чмо. Ты хакнул базу «вышки», чтобы поступить. Они отца убили, а ты им сделал сраный код для чипа. Сколько народу сдохнет из-за них? Ты зассал, когда тебя продали, подложили под Краснова, какой из тебя потомок великой цивилизации? Говно собачье, вот ты кто. Выход-то был еще тогда.

Не будь тебя, этого бы не случилось, шепчет Краснов, сидя на багажнике велосипеда. Человек-проблема, навлек на всех несчастье. Если бы ты только не родился. Лучше бы ты утонул и не занимал чужое место, чужую должность и квартиру, не дышал не своим воздухом, речное ты отродье. Как ты распорядился полученной судьбой?

А может, это мать? Иди сюда, Павлуша, манит она, стоя в реке по пояс.

Иди ко мне.

Со мной иди.

Седьмого сентября мать взяла Павла за руку и повела через заднюю калитку, наискось по полю, по дороге с продавленными колеями, вниз к реке. Она сосредоточенно глядела перед собой и будто не слышала, что Павел ей рассказывал: о школе, новых детях, пришедших в класс, учителе ИЗО, который похвалил, о том, что ногу трет ботинок, мам, подожди, мне больно, но ждать некогда, мать шла вперед, по жухлой спутанной траве, по грязи, влажному песку, увлекая Павла в воду. Павел привык не задавать вопросов, но купаться было холодно и поздно, начинался дождь. Ботинки намокли, носки, штаны с лампасами, подштанники, трусы, течение крутило желтые травинки. Когда вода лизнула подбородок, Павлу стало страшно. Он остановился, отпустил мамину руку. Мама, сказал, пойдем домой. Но мать уходила дальше, на глубину, манила за собой. Так нужно, иди сюда. Кофта ее намокла, потемнела. Иди сюда, Павлуша, нам пора.

Он сделал шаг вперед. Он не хотел тонуть, просто хотел остановить ее, куда же она собралась? Нога провалилась в пустоту, воздух вышел с криком, река накрыла с головой, непроглядная у дна и цвета заварки наверху, она куда-то потащила Павла. Ботинки соскользнули с ног, что-то осклизлое на дне тронуло кожу. Павел поплыл, как мог, рубя руками воду, вслепую, что есть сил, пока не почувствовал под собой песок.

Выбравшись, он отполз подальше. Ока был пуста, никого вокруг, и мать на крик не отзывалась. Исторгнув на песок речную муть и отдышавшись, Павел пошел домой, раня босые ноги. Одежда отяжелела и разбухла, с нее текло. Павел развесил ее на батарее и стал ждать, когда вернется мать. Она ведь искупается и придет домой. А вечером подумал, что, наверно, ее забрали мужики, те самые, что подвезли на выходных. Может, она заболталась с ними, а может, ему вообще приснились и Ока, и берег, и травинки.

Он помнит тот день и одновременно не желает помнить. Он ведь и в этом виноват. Его оказалось недостаточно, чтобы задержать мать на этом свете. Его всегда или слишком мало, или неуместно много. Он навсегда застрял на берегу, уже не жив, еще не мертв – где-то между.

Иди со мной, иди.

«Иду, мама, я иду».

Он едет в офис, бросает велосипед у входа. Система считывает его лицо, запускает внутрь. Павел пересекает пустой холл, оставляя мокрые следы, почесывая перепонки, поднимается наверх. Там он заходит под своим логином в код прошивки чипа и всё меняет, загружает созданный им код. Это так легко, когда не нужно беспокоиться о том, что кто-нибудь узнает.

Через секунду вирус улетает с чипа в облако.

Через несколько минут он поразит сервера, как плесень, спутает данные, сделав непригодными все установленные чипы, удалив все наработки. Процесс уже необратим. Никто не успеет вмешаться.

После Павел идет в кабинет Син Вэя с видом на Пекин и жилой комплекс, где он не получил апартаментов, садится, ставит планшет на запись, так, чтобы было видно его лицо, и начинает свой рассказ о чипах и «Диюй», о слежке и детдоме, о трупе, что лежит на дне пруда, обо всём, что случилось и могло случиться, но уже не суждено. Раза два он прерывается, жадно пьет воду, закончив, сидит немного в тишине, глядя на солнце. Оно взбирается на крыши, глотает дальние дома, тычет лучами в небо, будит чуждый город.

Павлу не место здесь. Наверное, ему нигде нет места.

Он жмет «отправить». Сообщение разлетается по миру и лично на почту двум адресатам в России, которые действительно могут понять. Затем он подписывает дарственную на комнату в Москве, высылает юристу документы, выходит из кабинета. Во рту снова сухо, язык прилипает к нёбу, в конце коридора что-то булькает и плещется, Павел не глядит туда.

Он долго смотрит на хрустальный глаз, толкает его сперва одной рукой, но глаз тяжелый, приходится толкать двумя. Подставка скрипит по полу, скульптура, покачнувшись, падает и с дробным грохотом разлетается на куски. Осколок ранит щиколотку, кровь течет в ботинок, но Павлу не больно.

Он вызывает лифт, едет наверх.

Эпилог

Продуктов Соня набрала немного, только самое необходимое, на что хватило денег: мятый пакет молока, батон «нарезного», яичную лапшу, детское питание и пачку отсыревшей соли.

Обычно в магазин ходил Игорь: он запрещал лишний раз показываться на улице и светить лицом. Обстановка была неспокойной, на выходных в Коломне опять стреляли. После отключения повылезала разная гопота, в городе грабили средь бела дня или могла задержать полиция, отвезти в отделение и принудительно чипировать: они имели право имплантировать временный маячок между пальцами любому, по их мнению, подозрительному гражданину. А там уже и до вопросов о связи с Павлом было рукой подать.

Но сейчас Игорь ушел на рыбалку, а на участке сидеть надоело. В деревню, где они жили, мало кто приезжал: остались в основном старики, половина домов стояли пустые, занесенные снегом по самые окна, с распахнутыми настежь дверьми. К пятиэтажкам и баракам Соня не ходила, а новый ЖК, возведенный за полем, был далеко. Чего бояться? Нечего и некого.

Сложив продукты в тканевую сумку – «Защитим природу, нашу мать, скажем нет отходам и лишним расходам», – она набросила капюшон и выкатила коляску в белый слепящий холод. Коляска застревала на неубранной дороге, ее маленькие сдвоенные колеса не предназначались для зимы. Приходилось форсировать заносы, прикладывая столько сил, что Соня взмокла под своим пуховиком еще до поворота.

Деревня была небольшой: главная улица, через которую шла дорога на Коломну и Москву, малые улицы, кривые и короткие, расходились от нее, как сетка трещин на фарфоре, а на краю, у поля, золотилась свеча церкви, службы в которой Соня старалась не пропускать. Но даже здесь, на углу единственного магазина, кто-то намалевал грубый черный оттиск знакомого лица.

Где бы Соня ни оказалась, Паша приглядывал за ней: с забора детской поликлиники и площадки рядом, со стены роддома, с баннеров в сети, плакатов «контрас», наклеенных поверх рекламных экранов у дорог. Он был везде: в Коломне и Москве, на зеленом сетчатом саване аварийных домов, пыльных витринах магазинов, жевачно-розовой стене коломенского торгового центра и на предвыборном транспаранте его владельца – дубовидного лоснящегося мужика, который подставил Игоря и разорил его кофейню. Пашу изображали встревоженным, вполоборота, совсем как на заставке вирусной записи, разлетевшейся в сети весной. Внизу всегда приписывали «НЕТ ЧИПАМ» или «НЕТ СЛЕЖКЕ».

Соня прошла мимо, стараясь не смотреть. До сих пор было невыносимо вспоминать о нем, а шансов пережить утрату и забыть ей не оставляли. «Контрас» сделали из его комнаты чуть ли не музей (и Соня не могла ее продать), из его лица – логотип, речь распотрошили на цитаты. В новостях его клеймили террористом, в сети называли святым. Люди вели себя так, как будто знали Пашу, обсуждали, осуждали, но никто из них не понимал, кем он был на самом деле.

Он был парнем, который смеялся над глупыми шутками, хранил вещи в коммуналке, а сам жил на работе. Он забывал поесть, но ежедневно выпивал полтора литра теплой воды. Очень старался выглядеть безразличным – и вместе с тем постоянно ревновал Соню к прочим волонтерам. Чуть вздрагивал, когда она обнимала его со спины, любил порядок, не любил запах сандала.

Год назад Соня, конечно, не могла знать, что́ нужна ему, какие ужасы произошли с ним в прошлом, он же был очень скрытен, но всё же… Что уж там, она видела, что он далеко не в порядке. И ничего не сделала.

В интернете регулярно появлялись новые видео: вот Паша идет по парку, говорит на камеру на фоне неба и мемориала, вот он в занюханной квартире призывает бойкотировать дальнейшую чипизацию, комментирует текущую обстановку в САГ и заявления правительства, декламирует стихи, что было совсем уж неожиданно. Он превратился в героя разоблачительного сериала, говорил чудные, несвойственные ему слова, улыбался в камеру, но от этой не-его, совсем чужой улыбки бежал мороз по коже.

Игорь не верил этим видео, он говорил, что все они, кроме самого первого, упавшего им на почту, подделка, и Паша на них ненастоящий. Что они созданы «Контранет» при помощи какой-то технологии, название которой вылетело у Сони из головы. Желая утешить – безрезультатно, впрочем, – он уверял ее, что Паше в любом случае уже плевать, он мертв. Казалось, он хотел, чтобы Пашу наконец оставили в покое и забыли. Иногда Соня ловила на себе его взгляд, сумрачный, тяжелый. Потом Игорь моргал или отворачивался на миг, оттаивал и становился прежним. Хорошим, добрым, но не тем.

Соня ждала. Когда Игорь не видел, она просматривала ролики по кругу, пока ощущение другой, упущенной жизни не становилось невыносимым. Представлялись сцены, в которых они были счастливы втроем: она, Паша и Паша-младший. Непроизнесенные слова звучали совсем рядом, из мутной, как околоплодные воды, несбывшейся реальности, чуть приглушенные стенкой пузыря. Казалось, сделай шаг, чуть надави – и будешь там. Вдруг Паша не убивал себя, вдруг это и правда он на записях? Выглядел он очень натурально.

За это она ненавидела «Контранет» еще сильнее.

Может, Пашу остановили, или он сам остановился и сумел спастись.

Может, он пересек границу – скажем, с Казахстаном, – и теперь скрывается в России.

Может, стоит дать о себе знать, найти связь с «контрас», – и однажды он позвонит в дверь, отряхивая снег с пальто. Нашелся же его отец спустя десяток лет, на всё божья воля. Тогда Соня быстро соберется, напишет Игорю прощальное письмо, с сыном на руках сядет на заднее сиденье машины, и они уедут.

Но Паша всё не приходил. Иногда Соня чувствовала себя неплохо, сидела с гостями, помогала Игорю, когда приходили его ученики. А иногда хотелось запереться в комнате и хрипло выть – в подушку, чтобы никто не слышал. Не нужно Игорю об этом знать, она и так ему должна.

«Господи, помоги рабу твоему Игорю», – уже привычно повторила Соня.

Преодолев путь от магазина до калитки, она откатила коляску под дуб, в укрытый от ветра угол участка, и приподняла полог. Павел-младший крепко спал, изредка причмокивая соской, его лицо выглядывало из кокона одежек и одеял. Соня тронула тыльной стороной ладони щечку, покрытую светлым пушком. Теплая. Пускай еще немного погуляет и поспит, будет полчаса тишины.

Она вошла в дом через заднюю дверь, скинула сапоги и, держа их в руках, пересекла гостиную, быстрей, пока с них не накапало. Повесила пуховик на вешалку в прихожей, сапоги бросила на половую тряпку.

Дом был непривычно тих. Обычно в гостиной шумели гости – бывшие клиенты Игоря из «Читальни» – или же громко говорил сам Игорь. Он преподавал программирование и половину дня проводил в очках на связи с группой малышей. Деньги выручал за это небольшие, но в их положении любая копейка оказывалась кстати. Еще он часто ходил на рыбалку и приносил сковородных окуней с Оки, всегда полное ведро. Чистил и потрошил их сам, ловко орудуя ножом и напоминая этим Сониного молчаливого отчима из Костеева.

Не надоела тебе рыба, спрашивал он иногда. Нет, не надоела, сейчас все равно Рождественский пост, а после будет пост Великий. И с Пашей мне больше ничего нельзя, всё хорошо, не думай.

Переодевшись, Соня надела арки. Новости и ролики «контрас» она не включала уже давно, устала от тарахтения ведущих, тревоги, переживаемой вхолостую, и «мирской суеты», как говорил батюшка в храме. Обычно она смотрела сериалы: готовить было веселее под белый шум российских мыльных опер, душных и слезливых, и китайских, глупых и неправдоподобных. А тут перед «Лилией любви» пошла заставка новостного ролика под названием «Новые видеофейки Чжана», и Соня развернула всплывшее окно. Хотя она знала, о чем там будут говорить. Всегда одно и то же.

Шла трансляция выступления Енисеева на фоне белой стены и флага. Он что-то эмоционально говорил в микрофон, Соня успела поймать обрывок фразы: «…как главный экономический партнер России и основа Союза Азиатских Государств».

Енисеева сменили исписанные рольставни московских магазинов, улицы с прикипевшей к асфальту жженой резиной и перевернутыми на проезжую часть мусорными контейнерами. В Санкт-Петербурге картина была примерно та же: на Дворцовой площади разбили палаточный городок с требованием отменить чипизацию. Пока ее лишь приостановили, продолжать имплантацию и заменять испорченные чипы на новые власти не решались. Пекин больше не показывали, хоть везде и сообщалось, что отношения двух стран «никогда не были лучше».

Вновь завели речь о видео с Пашей.

«Для многих двадцать второе апреля стало черным днем, – сообщила ведущая за кадром. – Из-за рассылки, организованной запрещенной в САГ группировкой “Контранет”, аккаунты миллионов пользователей оказались заблокированы в мессенджерах и соцсетях. Ведь по закону блокировка аккаунтов с нежелательной для распространения информацией происходит автоматически и навсегда».

Уже который месяц «Премьер» пытался выставить Пашу в наихудшем свете, взывая к эмоциям граждан. А граждане были заняты своими делами: часть радостно подалась в криминал, часть митинговала, а часть пыталась выжить в хаосе. И в сравнении с этим блокировка ящиков казалась ерундой.

«Мне нужно было ответить на важное письмо по работе. Я включил очки, а аккаунта уже нет. Потом, часа через два, перестал работать чип», – докладывал мужчина в пальто, мерзнущий на фоне Сбера. Круглым лицом с мелкими чертами он неуловимо напоминал Валерку.

Валера недавно загремел в тюрьму: по пьяной лавочке хотел ограбить магазин, конечно же, попался, а мать потом названивала Соне и криком вымогала денег на судебные дела. Так достала, что Игорь не выдержал и сменил Соне номер, а старую симку выбросил в Оку. «Туда им всем дорога», – мрачно сказал, и Соня не посмела возразить.

«Я думаю, что это происки Запада. Хотят рассорить нас с Китаем», – уверенно заявил всё тот же мужчина в пальто, не уточняя, кого именно он имел в виду под Западом. На этот раз в нижней части окна всплыли его имя и должность – Дмитрий Матвеев, директор Финансового управления Сбера.

«Несмотря на блокировку, – продолжала ведущая, – видео с обращением Чжана разлетелось по сети, как и вирус, поразивший чипы и спровоцировавший отключение камер наблюдения во многих городах. Это повлекло волну преступлений, расследование которых оказалось затруднено. Особое внимание полиция уделяет зверским убийствам граждан Китая, приехавших в Россию. Прошлым вечером пресс-служба Главного Управления МВД России по Новосибирской области сообщила о еще одном теле, найденном…»

Соня помнила этот момент, странное ощущение, когда все вокруг стали обсуждать того, кто был в ее жизни, в ее доме, в ней самой. Она ждала, что на нее будут смотреть на улицах, шептать: это она, она. Девушка террориста и киберпреступника. Мать его ребенка.

Но никто не смотрел и не шептал, всем было не до нее, и страх быстро выветрился, как весной из дома выдувает сырость.

«Мы хотим повторить, – сказал весьма упитанный чиновник, Соня пропустила имя с должностью. Он кивал в такт своим словам – так, так, всё так, поверьте. – Видеосообщения, на которые все ссылаются, записывает преступник. В ходе расследования мы обнаружили тело. Убитый опознан нами как Краснов Сергей Константинович, который числился пропавшим без вести с лета прошлого года…»

Закричали журналисты, прозвучал вопрос о педофилии, чиновник с возмущением всё отрицал. Показали старый репортаж: видны спины водолазов, полицейских, что-то бесформенное и осклизлое у их ног, гирю в коросте жирной грязи.

Соня поморщилась и махнула рукой, сбросив видео. Педофил заслужил тот пруд и гирю (прости, Господи, за мысли грешные). Разве он жертва после всего, что сотворил с Пашей и другими? А другие были, у них даже брали долгие слезные интервью. Со смертью Краснова рассеялись чары, совсем как в книжке про спящую красавицу, которую Соня читала Паше-младшему. Тьма сменилась светом, заросли терновника вокруг замка превратились в парк, а спящие граждане очнулись и бросились в подробностях рассказывать о преступлениях, происходивших с ними или на их глазах.

Поставив сковородку на огонь и бросив на нее рыбу, Соня выглянула через окно гостиной на задний двор и, вздрогнув, замерла.

Рядом с коляской, спиной к Соне, стоял Павел- старший в темно-синем деловом костюме. Вернулся? Приехал наконец?

Но стоило моргнуть, как видение исчезло. Только коляска осталась у лавочки под дубом.

– Паша?

Соня кинулась к двери на задний двор, глупо замешкалась – защелка не сразу подалась, ее заело, – и выбежала в чем была, в одних носках и вафельном халате. Под полы тут же забрался холод, схватил ее за бёдра.

– Паша!

Вдали, по мосту над рекой, прогрохотал поезд, ветер засвистел, качая голые окоченелые деревья. Павел-младший лежал в коляске, хмурился во сне, сдвинув бровки-запятые. В свежем снегу цепочкой шли следы ботинок. Они вели к задней калитке, давно закрытой на ржавый навесной замок, а дальше исчезали в поле.

Послесловие и благодарности

Когда я писала «Павла Чжана», я, конечно же, обыгрывала конспирологические теории, которые вдруг расцвели в период карантина. Я не ожидала, что тема моего уже на то время завершенного романа вдруг станет одной из самых обсуждаемых в России и мире (да и самого карантина я, признаться, тоже совсем не ожидала, как и все мы). Но в первую очередь я хотела обратить внимание читателя на другое: на проблему сексуального, физического и психологического насилия и на преступления, совершённые над воспитанниками детских домов и интернатов. Можно вспомнить ужасающие случаи в Лазурненском интернате в 2018 году, Центре содействия семейному воспитанию № 8 в 2002–2017 годах, Топчихинском центре помощи детям в 2017 году, школе- интернате № 1 в 2010–2011 годах и школе-интернате № 6 в 2011 году в Кирове, в школе-интернате Даровского района Кировской области в 2007–2009 годах. Это те немногие случаи, которые оказались на виду.

Насилие, в частности насилие над детьми, остается одной из самых актуальных проблем, но, к сожалению, в нашей стране о нем не говорят открыто, в отличие от тех же чипов, которые можно так увлекательно обсуждать на кухне, хоть чипизация и не является (пока) чем-то реальным. А насилие уже есть, оно происходит рядом с нами, но разговоры о нем заминаются с поразительной скоростью. Помню, как меня удивили комментарии к статьям о преступлениях в вышеперечисленных детдомах. Чего там только не было (анонимно, конечно): и то, что у редактора портала обострение, раз он опубликовал материал на такую тему, и то, что это политики виноваты (а дальше про политику), а может, рептилоиды (дальше про рептилоидов), сами дети тоже виноваты, разумеется, потому что глупы и не хотят учиться, и вообще обсуждать нужно бомбежку в Сирии и Украину, вот это важно.

В тех анонимных комментариях я видела страх. Нежелание смотреть на неприятное, грязное, признавать, что это неприятное существует в одном пространстве с комментирующими, и искренняя вера в то, что, если не смотреть, оно само куда-нибудь исчезнет, рассосется, пройдет мимо, не затронув. Но без медийного и общественного внимания и должной психологической помощи жертвам проблема не рассосется никогда. И, надеюсь, благодаря всё более широкому обсуждению этой темы мы хотя бы на полшага приблизимся к миру, где дети – любые дети – будут максимально защищены как от насилия, так и от общественного осуждения, из-за которого многие жертвы предпочитают молчать.

«Павел Чжан и прочие речные твари» – это совместный труд многих людей, которые были так добры ко мне. Без их помощи я вряд ли смогла бы сделать роман таким, какой он есть сейчас.

Прежде всего я хочу горячо поблагодарить моего учителя и большого писателя Ольгу Славникову за веру в «Павла», ценнейшие замечания, слова поддержки и подаренное вдохновение.

Спасибо замечательному переводчику Николаю Караеву, потратившему личное время, чтобы в кратчайшие сроки выловить в тексте ошибки, связанные с китайским языком и именами и терпеливо объяснить их. А также благодарю не менее терпеливого друга, который сейчас работает в Китае и помог мне узнать больше о современном китайском быте. По личным причинам он пожелал остаться неназванным, но не упомянуть его вклад в роман я не могу.

Также от моей любознательности пострадал Сергей Раджабов, разработчик и настоящий друг. Это он снова и снова разжевывал мне организационную структуру работы над IT-проектом и внутренние моменты разработки, честь ему и хвала.

Спасибо за поддержку и доброе слово Ирине Котовой, Татьяне Богатыревой, Елене Афанасьевой, Дмитрию Захарову и Ирине Успенской.

Я хочу выразить признательность организаторам, экспертам и жюри литературной премии «Лицей», которые заметили мой роман среди присланных работ и голосовали за него. Спасибо журналу «Юность» за замечательный спецприз.

И, конечно, большая благодарность Елене Данииловне Шубиной за предоставленную возможность опубликовать «Павла Чжана», а также Алексею Портнову и Анне Воздвиженской – самым понимающим и внимательным редакторам, настоящим профессионалам, с которыми приятно работать.

Спасибо вам всем.

1

Weibo (кит. 微博) – китайский сервис микроблогов.

2

Государственный гимн КНР.

3

Youku (кит. 优酷) – китайский аналог YouTube.

4

Baidu (кит. 百度) – лидер среди китайских поисковых систем.

5

C-pop – китайская поп-музыка.

6

Китайские комиксы.

7

Виртуальная клавиатура, проекция клавиш, которую видит пользователь устройства дополненной реальности.

8

У Далан (武大郎) – персонаж классического романа «Речные заводи», очень маленького роста и неприятной наружности. Это имя стало нарицательным для людей, которые низки морально, не могут быть снисходительными и великодушными к другим.

9

Баба, ба (кит. 爸爸) – отец.

10

Сувениры (кит.).

11

1) Обращение к незамужней женщине, 2) проститутка (кит.).

12

Единица измерения объема текста в Китае.

13

NMSL (Ni Ma Si Le – кит., сокр.) – «[чтобы] твоя мама сдохла»; идиома, которую часто используют в сетевых спорах в Китае.

14

Премиальная марка китайских сигарет; одни из самых дорогих сигарет в мире.

15

Ли Цюаньхуэй (1837–1900) – китайский мученик, святой Римско-Католической церкви.

16

Никон Оптинский (1888–1931) – священнослужитель Русской православной церкви, иеромонах.

17

Цюцю (球球, кит.) – кличка собаки от 球 – «шар».

18

Сюаньцзан (602–664 гг.) – китайский буддийский монах, известен в первую очередь своим семнадцатилетним путешествием в Индию.

19

Цзачжун (кит. ) – 1) гибрид, полукровка; 2) ублюдок.

20

Гао Цю (?–1126) – пользующийся дурной славой военачальник и сановник конца периода Северная Сун (960–1127), возвысившийся благодаря случайному стечению обстоятельств.

21

Убить взятым взаймы ножом – делать грязную работу чужими руками.

22

Баоцзы – популярное блюдо, пирожок с начинкой, приготовленный на пару.

23

Одна из самых известных торговых улиц в Пекине.

24

Китайский Новый год.

25

Лаовай (老外, кит.) – иностранец.

26

«Тройное сопровождение» – работницы ночных развлекательных заведений, которые обязаны разговаривать, пить и танцевать с клиентами.

27

Китайский форум для любителей военной тематики.

28

Ханьская национальная одежда.

29

Китайская закуска, длинноплодные маринованные огурцы.

30

Отрывок из «Марша добровольцев».

31

Китай (кит.)

32

Чжан Фэй – военачальник эпохи Троецарствия (?–221), а также литературный персонаж романа Ло Гуаньчжуна «Троецарствие». В главе «Погром на мосту Чанбаньцяо» описывается, как Чжан Фэй в одиночку, одним своим криком обратил в бегство двухтысячную конницу злодея Цао Цао.

33

Сунь Укун – царь обезьян, китайский литературный персонаж, известный по роману «Путешествие на Запад» У Чэнъэня.

34

Гоу Цзян – герой китайского эпоса, правитель царства Юэ в 5 веке н. э. Он повесил дома под потолком желчный пузырь и лизал его, чтобы чувствовать горечь, которая напоминала бы ему о пережитом унижении.

Content

Вера Богданова
Павел Чжан и прочие речные твари

Пролог

I Цзичан

II Кэчан

III Вансычэн

Эпилог

Послесловие и благодарности

1