Оливье Норек

Мертвая вода

Olivier Norek

SURFACE

Copyright © Éditions Michel Lafon 2019

© М. И. Брусовани, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Бабетте, Янну, Коринне, Джейми и Стефану.

Раненым, возродившимся, живым

Амандине[1], деве вод

Пролог

Автомобиль на полной скорости мчался по парижским улицам, а двое парней на заднем сиденье остервенело пытались заставить ее выпустить из рук оружие. Повсюду кровь. Слишком много крови. И это лицо… О господи, это лицо! Точно из мясорубки… То тут, то там проступившие наружу, изрезанные сосуды, больше никуда не ведущие и непрерывно фонтанирующие красным. И эта изодранная почти в клочья и застывшая в гримасе боли правая щека.

— Вашу мать, я не хочу словить шальную пулю! — проорал водитель. — Да отнимите же у нее ствол!

Они проскочили на красный. Неизвестно откуда вылетевшая на перекресток легковушка не успела затормозить и под отчаянный визг покрышек снесла им правое крыло.

Двое на заднем сиденье еще яростнее ухватились за ее пальцы. Пытаясь разогнуть их, разжать. Тщетно. Сведенная судорогой ладонь стискивала рукоять пистолета. На каждом повороте и при малейшем толчке лежащий на спусковом крючке палец угрожал выпустить девятимиллиметровую пулю в свободный полет.

— Невозможно, она будто каменная!

Вцепившись в руль, водитель попеременно то следил за потоком машин на улице, то бросал взгляд на творившийся у него за спиной бардак. Избежать столкновения. Не дать продырявить свою шкуру.

— У нее судорога. Отогните ей большой палец!

Первый крепко ухватился за ствол пистолета, второй с такой силой дернул за большой палец, что вывихнул его.

Оружие наконец упало и звякнуло об пол.

Это был шквал боли и ужаса, но она не сводила с них взгляда. Парализованная, но остающаяся в сознании. Ее левый глаз был устремлен на них, а правый залит кровью.

В салоне автомобиля восстановилось спокойствие, и трое санитаров вновь сосредоточились на своем задании.

Спасти полицейского.

Часть первая. Прямо в лицо

1

На 16 минут раньше

5:59. Полицейские в штатском ждали перед дверью квартиры 22 на плохо освещенном третьем этаже какой-то развалюхи в предместье. По закону задержание разрешается с шести часов утра. Минутой раньше — и несоблюдение правил может завалить все расследование. На всякий случай члены бригады по борьбе с оборотом наркотиков приготовили винтовку и электрошокеры. На лестничной площадке установили опоры штурмового гидравлического тарана, способного разнести дверь на куски. С каждой секундой тревожное возбуждение нарастало. Стояла гнетущая тишина, которую нарушали только вызванные нетерпеливыми движениями случайные шорохи.

Они проверяли боеприпасы. Поплотнее затягивали лямки пуленепробиваемых жилетов. Мысленно освежали в памяти план проникновения и распечатанный накануне чертеж этого социального жилья. Коридор, гостиная, слева спальня, справа кухня. Ванная комната в глубине квартиры. Четыре окна. По словам консьержки, собаки нет.

5:59. Последние недели довели фликов до изнеможения. Гнусный отморозок Сохан мешал кокс с героином, что подсаживало клиентов с первой же дозы. Руки Сохана были обагрены кровью многочисленных конкурентов. Этого вооруженного до зубов дилера непременно следовало завалить. Для общей пользы. Убрать отбросы, как это делают мусорщики.

5:59. Через минуту начнутся грохот и крики. Извержение жестокости и адреналина. Сохан так просто не дастся, это понимали все.

5:59. Глаз тайфуна. Невероятное спокойствие.

Капитан Ноэми Шастен заняла позицию на первой линии. Как всегда. Командир группы — это не пустой звук.

5:59 и 58 секунд. Она сжала пистолет в потных ладонях.

6:00. На гидравлический таран подали давление в десять бар. Дверное полотно робко хрустнуло и тут же разлетелось на куски. Перед ними был коридор, черный, как бездна или дурной сон. Проникнув в квартиру, Ноэми нащупала выключатель и нажала на него пальцем. Лампочка загорелась и сразу лопнула. Какое-то мгновение, прежде чем помещение вновь погрузилось в темноту, нить накала еще светилась.

Ноэми бросилась в сторону спальни. Закрепленный на стволе ее оружия фонарик выхватил из мрака очертания квартиры. Коридор узкий: двоим рядом не пройти. Возбужденная присутствием выстроившейся цепочкой у нее за спиной команды, уверенная в своей непобедимости, поскольку у нее на плече лежала рука Адриэля, которому она доверяла, да попросту ее мужчины уже два года, — она двинулась вперед.

Удар ногой в дверь спальни. И одновременно яркая вспышка. Теперь Ноэми уже ничего не видела, даже стоящего в кровати на коленях совершенно голого наркоторговца, который выстрелил ей в лицо из охотничьего ружья.

Обжигающая волна, едкий запах пороха. В глазах, в носу, во рту — даже в глубине горла.

Ноэми отбросило назад. Она ударилась о стену спальни; как сломанная тряпичная кукла, рухнула на пол, ничего не чувствуя. А потом закричала от боли. Она прикоснулась к лицу. Одно развороченное мясо. Липкая жижа. Рассудок нашел спасение в полной отключке. Ладонь, словно тиски, сжалась на рукояти пистолета. То, что произошло потом, она уже не осознавала. Дважды выстрелил Адриэль. Попадание в левое плечо. Попадание в правое плечо. А затем задержание Сохана. Перекрикивая шум, новобранец, только что пополнивший их команду, почти рыдал в рацию: «Офицер ранен! Офицер ранен!» И этот истошный крик выдавал его испуг. Он только что осознал, что флики умирают не только в кино.

А Адриэль, теперь стоящий на коленях рядом с командиром, осторожно приподнимал ее, чтобы взять на руки:

— Ноэми! Ноэми, твою ж мать! Не уходи, останься со мной!

2

В бесконечных коридорах военного госпиталя Перси каталка стукнулась о двойные двери, распахнув их, словно порыв урагана. Старшая медсестра на бегу торопливо докладывала дежурному врачу:

— Это полицейский.

— Самоубийство? — привычный ко всему, спросил доктор.

— Нет. Утренняя полицейская операция. Огнестрельное ранение. В челюсть, в глаз, в нос и волосистую часть головы.

Она только раз бросила взгляд на лицо Ноэми и старалась больше в ту сторону не смотреть. В спешке и постоянно сменяющихся картинах коридоров, в неоновом свете и крови, доктор и сам не понял, что увидел. А потому довольствовался описанием медсестры.

— Собирайте людей! Мне нужен анестезиолог, офтальмолог, травматолог, челюстно-лицевой хирург, две бригады медсестер и свободный оперблок.

* * *

Бригада Ноэми по борьбе с оборотом наркотиков в полном составе столпилась в зале ожидания, никто не отважился указать им на то, что здесь не курят.

Адриэль сидел, прижав ладони к лицу и низко опустив голову, которую поднимал при малейшем скрипе двери. Новобранец Жонатан, прикуривая сигареты одну от другой, разговаривал по телефону с женой и старался, чтобы его речь выжившего звучала успокаивающе. «Я в порядке». «Позови детей». «Я в порядке». «Я в порядке». Хлоя тихонько плакала, утирая слезы рукавом розового свитера с принтом «U.P.D. Unicorn Police Department».

Медленно тянулось утро. Потом день. И солнце склонилось к закату.

Приходили другие полицейские из разных отделов. Коллеги, друзья, свои, сотрудники других управлений. В зале ожидания набиралось от четырех до тридцати посетителей, и все были на нервах.

Хирургам госпиталя Перси, специализирующегося на лицевых травмах солдат, а заодно и фликов, раненных при исполнении задания, пришлось работать вахтенным методом, сменяя друг друга. Ведь операция по спасению продолжалась семь часов тридцать минут.

3

Послеоперационный консилиум. Военный госпиталь Перси

— В 6:37, по «скорой», — ответил хирург на вопрос главного врача госпиталя.

— Дальше.

Хирург продолжил, вводя в курс сегодняшнего беспокойного утра интернов, сидящих в обширном застекленном помещении вокруг стола, который занимал почти все пространство. Он перешел к подробностям:

— Огнестрельное ранение в лицо. Вливание физраствора и болеутоляющей сыворотки. В пути интубация силами бригады «скорой». Жизненные функции удалось стабилизировать, когда ее поместили в противошоковую палату. Затем мы отследили объем поражения при помощи компьютерной томографии. Иммуногистохимическое исследование не делали, при наличии дроби это было бы безумием.

— А где у нее дробь?

— Да практически везде. В языке, в подбородке, в челюсти, во лбу и правой щеке, которая почти целиком разворочена выстрелом. Щеку мы пришили: хорошо поработали, но у больной навсегда останется полукруглый рубец диаметром двадцать сантиметров.

— Давненько у нас не бывало таких захватывающих междисциплинарных операций, — подытожил главврач. — Перейдем к подробностям. Череп?

При помощи пульта хирург включил прикрепленный к стене экран и продолжил отчет, иллюстрируя его рентгеновскими снимками и сканами компьютерной томографии.

— Череп не поврежден, но справа частично обгорела кожа волосистой части головы, и я понятия не имею, будут ли там расти волосы и как. В любом случае перед операцией мы все побрили, так что скоро узнаем.

— Ухо и слуховой проход?

— Серьезно раздражена барабанная перепонка. Возможна временная гипоакузия[2], но не обязательно.

— А что с глазом?

— Субконъюнктивальное[3] кровотечение, прекращенное. На несколько недель обеспечена гематома в периорбитальной области[4]. Просто наполненный кровью страшный глаз, однако ничего тревожащего по части зрения.

— Нос?

— Сломан. Прооперирован.

— Челюсть?

— Перелом восходящей ветви правой стороны нижней челюсти. Нам пришлось привинтить три стальные пластины. Заговорит она не скоро. В течение восьми или десяти дней питание через зонд, затем три недели протертая пища и желированная вода.

— Похоже, она была на волоске…

— Да, на пять сантиметров левее, и ей бы снесло все лицо. Но и теперь зрелище будет не из приятных. Кроме шестидесяти швов, которые мы наложили, чтобы прикрепить щеку на место, свой след оставит каждая дробинка. Но как бы то ни было, с хирургической точки зрения работа отличная.

Теперь взгляды всех присутствующих обратились к психиатру.

— Это отвлечет вас от ваших солдат, Мельхиор, — пошутил главврач.

— Не совсем, — холодно парировал специалист. — Раненная в ходе операции. Боевой полицейский. Она ничем не отличается от моих солдат. Если никто не возражает, мне бы хотелось курировать этого пациента.

Мельхиор четыре дня назад вернулся из командировки в долину иракского Евфрата, где сопровождал французские отряды группы «Ваграм»[5], и приступил к работе в военном госпитале Перси, где, пытаясь адаптироваться, изнывал от скуки у себя в кабинете. Случай Ноэми Шастен пробудил его от спячки. Возвышаясь над собравшимися на целую голову, увенчанную зачесанной назад седой шевелюрой, и с высоты своего шестого десятка он заговорил с присущей ему уверенностью:

— Я готов заняться ею незамедлительно, параллельно с послеоперационным уходом и реабилитацией. Чем раньше я начну разговаривать с ней, тем успешнее удастся определить психические нарушения. В данном случае в одном человеке у меня несколько пациентов. Флик, который рискует никогда не вернуться на службу. Женщина, которую пугает мысль о том, что она перестала быть привлекательной. Взрослый человек, которому предстоит обнаружить лицо незнакомки и жить с ним. И девочка, которая наверняка умирает от страха. Прежде чем пытаться заняться восстановлением, ее придется подготовить. Но только не лгать ей. Когда я смогу ее увидеть?

— После компьютерной томографии глазного дна, необходимой для того, чтобы исключить присутствие остаточного инородного тела, и восстановления челюстно-лицевой зоны, если вы хотите, чтобы она отвечала вам, — заверил его хирург.

— Мне не нужно, чтобы она говорила со мной. У меня и так есть что ей сказать, — закончил разговор Мельхиор, захлопнув блокнот.

4

Когда она открыла глаза, яркий свет неоновой лампы под потолком обжег ей сетчатку, точно выстрел. В мозгу образовалась связь с последним событием, и Сохан снова выстрелил в нее. Тело молодой женщины выгнулось, сердце бешено заколотилось, а кардиограмма словно взбесилась, спровоцировав смятение приборов, и те тревожными сигналами вызвали стремительное вторжение медсестер.

С их появлением все полицейские поднялись со своих мест.

Когда свет в палате погас, Ноэми успокоилась, снова закрыла глаза и погрузилась в медикаментозный сон, которому способствовали остатки анестезии.

— Вы не можете сейчас повидать ее, — сказала Адриэлю медсестра. — У нее все в порядке, но ей нужно время.

* * *

В следующий раз Ноэми пробудилась среди ночи. В темноте было спокойнее. Она пощупала одеяло: немного шершавое. Прикоснулась пальцами к простыне: помягче. В приоткрытое окно заметила черноту неба, затем разглядела расплывчатые из-за залившей глаз крови контуры палаты. Она подняла правую руку, увидела большой палец в лубке и вспомнила санитаров «скорой помощи» и как испуганно они кричали, пока везли ее в госпиталь. Она приложила здоровую руку к лицу и не ощутила своей кожи. Всю правую сторону покрывали бинты и компрессы. И все же Ноэми наконец улыбнулась, ведь в какой-то миг ей показалось, что она уже никогда не откроет глаза. Она почувствовала себя живой, вправду живой, к тому же под воздействием поступающего из капельницы морфина боль на мгновение отступила.

Рядом в зале ожидания, привалившись к плечу Жонатана и закинув назад голову, дремала побежденная усталостью Хлоя. Бодрствовал только Адриэль, встревоженный, любящий. Медсестра сделала ему знак:

— Она проснулась. Я должна предупредить врачей, но у вас есть минутка.

Он часами снова и снова твердил слова, которые скажет ей, чтобы успокоить, чтобы показать, что он здесь, рядом и любит ее. Наконец он вошел, присел в кресло возле кровати, положил голову на живот Ноэми и залился слезами. Чтобы успокоить его, сказать, что она все еще здесь, рядом, что тоже любит его, она нежно погладила его по волосам.

Дверь открылась, Хлоя и Жонатан остались стоять на пороге. В конце концов, того, что они видели оттуда, им было вполне достаточно.

5

Он вошел в палату, будто в собственную гостиную.

— Здравствуйте, солдат. Меня зовут Мельхиор. Врачи вас подлатали? Вы знаете, кто я?

Ноэми быстро рассмотрела собеседника во всех деталях и утвердительно кивнула. Док положил на ее постель планшет с белым экраном.

— Занятное упражнение: поскольку вы пока не можете мне отвечать, мы переиначим практику психиатрии. Сегодня говорить буду главным образом я. Вот увидите, я чудовищно болтлив. Так, во всяком случае, утверждала моя жена.

Он уселся возле Ноэми и раскрыл свой блокнот.

— У вас есть семья?

Ноэми схватила планшет и напечатала: «Мать. Лондон».

— Ее нет в вашем страховом полисе среди лиц, которых надлежит предупредить в случае несчастья. Впрочем, там никого нет.

«10 лет», — написала Ноэми.

Психиатр наклонился, чтобы прочесть, пока она печатает:

— Десять лет… как вы не виделись?

Ноэми утвердительно моргнула.

— А тот симпатичный парень, что болтается по коридорам, точно привидение… У него есть имя?

«Адриэль», — написала она.

— Итак, вы не одиноки. Это хорошо. И даже очень важно. Буду с вами честен, ваше лицо сильно изуродовано. Насколько сильно, мы узнаем через сутки, когда медсестры снимут повязки. А пока я бы хотел, чтобы вы сделали небольшое подготовительное упражнение. Нечто вроде проекции. Я буду называть поврежденные участки, а вы должны представить, как они сегодня выглядят.

Ноэми подняла глаза. Один бледно-зеленый, как молодой листок, другой — еще черный от кровоизлияния. Мельхиор заговорил спокойным тоном:

— Вас обрили, но это вы могли почувствовать на ощупь. Ваша правая щека почти полностью вырвана и снова пришита. Ваш сломанный нос теперь восстановлен. Он еще немного опухший, с несколькими кровоподтеками, но восстановлен. Хирурги извлекли из разных мест вашего лица пятнадцать дробин. Каждая из них оставит на нем свой след, от подбородка до лба, в виде звездочки, которая с годами постепенно уменьшится.

Ноэми замолотила по клавиатуре: «Когда я выйду?»

Мельхиора это позабавило.

— Вы отважный солдат, я в вас не ошибся, — заметил он, откладывая блокнот. — Вдобавок ко всему у вас вывихнут большой палец и сломана челюсть. Это что касается вашего физического состояния. Но с точки зрения психики это совсем другая история. Не обманывайтесь, починить вашу оболочку — не столь уж сложная задача. А вот вероятность устранить невидимые повреждения, разумеется, более проблематична, то есть непредсказуема. Полагаю, вы сможете расстаться с нами через месяц. Но после этого нам предстоит еще немало сеансов. Мы с вами станем друзьями, вы и я, или даже родственниками.

6

Военный госпиталь Перси. Четвертое утро

Медсестра дала Мельхиору время, чтобы успокоить пациентку. Последние семьдесят два часа Ноэми провела в ожидании этого момента, который теперь пыталась хоть немного отсрочить.

— Вы готовы? — спросил Мельхиор.

Ноэми отрицательно покачала головой.

— Хорошо. Тогда оставим как есть. Кто знает? Может, этим летом бинты на лице войдут в моду.

Периорбитальная гематома слегка рассосалась, а чернота вокруг зрачка уступила место карминово-красному, по правде говоря не более привлекательному. И все же в минутной тревоге пациентки Мельхиор уловил некоторое нетерпение.

— Отложим до завтра?

Ноэми осторожно взяла его за руку — как младший ребенок, цепляющийся за старшего. Мельхиор согласился на контакт, не слишком частый в психиатрии, и едва заметным пожатием заверил ее, что никуда не денется.

Бесконечно бережными движениями медсестра принялась разматывать бинты, постепенно обнажая бритый череп. Затем она последовательно сняла широкую повязку, закрывающую щеку, другую — предохраняющую сломанную челюсть, и, наконец, освободила лоб. Оставался только гипс в форме буквы «Т» на спинке носа.

По мере того как на вновь открывающихся участках кожи Ноэми ощущала холодок утреннего воздуха, ее дыхание учащалось. Она подняла руку к лицу, но не осмелилась прикоснуться. Прежде чем потрогать, ей хотелось увидеть, но, прежде чем посмотреть самой, она перевела взгляд на Мельхиора. Ад всегда таится во взгляде другого. Он словно суд. Взгляд, который изучает нас, мешает нам решиться, сдерживает, утомляет и печалит, заставляет нас любить или ненавидеть себя.

Ноэми присела на постели, осторожно спустила босые ноги на чистый линолеум и встала. Метр, отделяющий ее от стены, на которой висело зеркало, казалось, все растягивался по мере того, как она к нему подходила. Оказавшись наконец перед зеркалом, она ничего не узнала. Никого. Этот чудовищно оплывший кровавый глаз — как часто она видела такие у избитых женщин, — нависающий над гипсом, какой обычно облепляет носы поверженных боксеров; эта челюсть, распухшая из-за трех пластин и двенадцати шурупов, которыми они к ней привинчены; серповидный шрам на щеке, как будто выгрызенной бешеным псом, и мириады отметин, усыпавших всю правую сторону лица, отчего оно стало похоже на звуковой валик для старинных шарманок. Все это было бы невыносимо, если бы речь шла об отражении Ноэми. Но это была не она.

Она моргнула. Один раз.

Незнакомка по ту сторону зеркала тоже моргнула.

Ноэми приготовилась увидеть свое лицо, пусть даже изуродованное, но это уже не было ее лицом. Она не отождествила себя с анатомической моделью, уставившейся на нее из зеркала.

«Это я смотрю на себя мертвую».

Затаив дыхание, она застыла. Она не верила. В конце концов пальцы Ноэми легли на огромный рубец. Перехваченная хирургическими нитями опухшая дуга, которая брала начало от уха, пересекала скулу, подбиралась к носу и едва касалась губ, чтобы пройти вдоль линии челюсти до соединения с шеей.

Ноэми инстинктивно повернула голову, словно бы для того, чтобы в зеркале виднелся лишь незатронутый профиль. На ее прошлом блеснула слеза. Потом она предъявила зеркалу правый профиль. Женщина, которой она была прежде, исчезла, уступив место незнакомому и безобразному монстру.

Стены внезапно расступились, бездна раскрылась и поглотила ее. Мельхиор успел подхватить Ноэми, прежде чем она лишилась чувств.

* * *

Ноэми снова оказалась в постели, она специально натянула простыню на лицо, чтобы скрыть то, что ей не хотелось ни принимать, ни показывать — даже доктору, например Мельхиору. Она хранила молчание. Подавленная, растерянная, неспособная взглянуть в лицо реальности.

— Ваш рубец имеет форму полумесяца. Пройдет несколько лет, и он превратится в едва заметную бороздку.

Простыня поползла вверх.

— Известно ли вам, что в созвездии Козерога насчитывается пятнадцать особенно ярких звезд? Столько же, сколько на вашем лице.

Ноэми схватила планшет и яростно отбарабанила: «СТОП!!!!»

А потом дала волю гневу, которого ничто уже не могло сдержать.

«Картинки, чтобы меня утешить! Шрам как полумесяц. Рубцы как звездочки. Мне не пять лет. Это бесполезно. Я не верю вашим россказням. Убирайтесь вон вместе с вашим созвездием Козерога».

Мельхиор печально улыбнулся. Почувствовав неловкость, Ноэми напечатала: «Простите».

— Не извиняйтесь. Вы вправе оскорбить даже целую планету. Лучше скажите мне, что я могу для вас сделать.

«Я хочу домой. Хочу спрятаться. Увидеть своего кота. Отпустите меня. Умоляю вас».

— Уже скоро, Ноэми, очень скоро. Не будем спешить. И напоминаю, что сегодня днем у вас гость. Никаких обязательств, ритм задаете вы. Вы принимаете все решения. Адриэль прекрасно может и подождать.

Ноэми вздрогнула. Адриэль! И речи быть не может! Только не в таком виде. Только не с этой искромсанной физиономией.

— Знаю, вас это пугает, но свидание с близкими будет столь же благотворным, как любой сеанс, который мы с вами проведем. Адриэль может быть сильным за двоих, если у вас сейчас не хватает сил для одной себя. Не смотритесь в зеркало, увидьте себя его глазами.

«А если он не выдержит»?

— Тогда вы это поймете. Главное — знать, на кого рассчитывать. В случае необходимости мы найдем другую поддержку. Но прошу вас, не стоит заранее недооценивать его.

Прежде чем выйти из палаты, Мельхиор дал медсестрам распоряжение связаться с ним, как только появится визитер. Если возлюбленный придет, надо будет заранее его подготовить. Его тоже.

7

Пересменка охраны совпала с поступлением тяжелого пациента, что позволило Адриэлю пройти по госпитальному коридору, не повстречав ни одной живой души, и тихонько постучать в дверь палаты Ноэми. Никто не успел сказать ему и слова о том, что ему предстояло увидеть.

Еще в конторе он дал понять Хлое и Жонатану, что хочет повидать ее первым и наедине.

Он осторожно приоткрыл дверь и взглянул на задремавшую Ноэми. С порога ему был виден только левый профиль подруги, но, когда дурной сон заставил ее повернуться в постели, сердце Адриэля мучительно сжалось. В этот момент она вдруг открыла глаза и поспешно, как могла, спрятала лицо. Оттого что ее увидели против ее воли, у Ноэми возникло ощущение, будто она подверглась изнасилованию. Как показать Адриэлю лицо, которое ей больше не принадлежит, лицо, которого она никогда не примет? Изумление Адриэля и то, как он едва заметно отшатнулся, отпечатались в памяти Ноэми, хотя это было лишь мгновение.

Она так и лежала, прикрыв лицо, словно стараясь спрятать шокирующую наготу, когда ее мужчина приблизился и устроился возле нее. Ладонь Адриэля коснулась ее руки и мягким, ласковым движением он попросил Ноэми показать раны.

«Не стоит недооценивать его», — сказал Мельхиор.

Превозмог ли Адриэль себя? Сделал ли над собой усилие, пусть даже небольшое? Он этого ничем не выдал. На сей раз лицо его было совершенно непроницаемо, он внимательно, один за другим рассмотрел рубцы. Ноэми охватил стыд, словно она сама нанесла себе все эти шрамы. Каждое мгновение под его пристальным взором было для нее невыносимо. Вот бы время остановилось и пролетели десять лет, чтобы ее рубцы рассосались и от этого несчастного случая сохранились одни воспоминания, как после прошедшей войны остаются на стенах освобожденных городов следы пуль. Ей захотелось, чтобы окно палаты широко распахнулось и мощный порыв ветра унес Адриэля в другие края.

Но окно оставалось закрытым, а время текло еще медленнее, чем обычно. Утыканная шурупами челюсть едва позволяла ей что-то нелепо бормотать, и она не осмелилась прибавить к отталкивающему виду тела неудобоваримую кашу из неразличимых слов. Вдобавок Адриэль онемел, как и она, так что Ноэми все бы отдала, лишь бы умереть на месте.

Потом улыбка. Улыбка, заставившая ее сдаться при первой же встрече. И слова: «Ты пока отдохни, а я вернусь после службы». А самое главное — нежный, как кожа новорожденного младенца, поцелуй, коснувшийся ее губ.

«Не стоит недооценивать его, — сказал Мельхиор. — Он может быть сильным за двоих, если у вас сейчас не хватает сил для одной себя».

* * *

В больничном коридоре силуэт Адриэля четко вырисовывался в рассветном солнце. На полпути к лифтам он внезапно остановился. Привалился спиной к стене, перевел дыхание и сразу сбросил маску приличия, давившую на него, как свинцовые доспехи. Заливаясь слезами, он молотил кулаками по стене, все сильнее и сильнее, не ощущая боли и не замечая, как при каждом ударе у него на руках лопается кожа.

Это лицо. Простите. Это лицо… Он не справится.

Заступая на дежурство, Мельхиор столкнулся в коридоре с молодым человеком, раздавленным горем и одолеваемым множеством других демонов. Неприятие действительности. Надвигающаяся беспомощность. Готовящееся бегство.

Он без колебаний признал в незнакомце Адриэля, того самого влюбленного, что после несчастного случая слонялся по коридорам.

Принял ли он случившееся?

Или прикинулся, что принял?

8

Военный госпиталь Перси. Двадцать восьмое утро

На протяжении последних четырех недель Хлоя и Жонатан много раз проходили по этим коридорам. Нагруженные журналами, припрятанными сигаретами, а однажды вечером, с заговорщицкого согласия медсестер, даже с бутылочкой рома-аранже[6], который произвел ожидаемый эффект. Двум старым товарищам всегда удавалось найти правдоподобный предлог, чтобы объяснить смущающее всех отсутствие Адриэля. Трудное расследование. Операция по внедрению в каком-нибудь городке. Смена осведомителя. Однако Ноэми уже давно поняла. Наверное, после поцелуя в губы. Того самого, что она приняла за выражение любви, хотя он был всего-навсего прощальным.

Гипс с носа исчез, большой палец обрел былую подвижность, и после долгих сеансов реабилитации ей теперь удавалось правильно артикулировать: так, чтобы звук ее голоса не вызывал у нее самой желания смеяться, рыдать или же навсегда умолкнуть. Оставалось только минное поле этого лица. Невыносимого.

За двадцать восемь дней волосы отросли на добрый сантиметр, и Ноэми сменила стрижку скинхеда на прическу проходящего химиотерапию больного. Теперь стало совершенно очевидно, что в ответ на выстрел, повредивший кожу волосистой части головы, организм запутался в генетической информации и начал творить незнамо что. Весь правый висок покрылся седыми волосами. Некоторые назвали бы это шиком — одинокая серебристая прядь в рыжей шевелюре.

Ноэми сложила сумку, забрала парочку вещей из душевой, спокойно уселась на кровать и принялась ждать, болтая ногами, как нетерпеливый ребенок. С целью избежать возможности отразиться в зеркале, каждое ее движение в этой палате было рассчитано до миллиметра. Она могла бы попросту снять зеркало, развернуть к стене или разбить, но оно как бы предвещало будущие взгляды — взгляды людей, с которыми она столкнется, едва выйдет наружу. На улице можно опустить голову, отвернуть лицо или слегка прикрыть его, но она не вправе ни требовать от прохожих, чтобы они шли, глядя в небеса, ни выколоть всем глаза. Жаль. Так что придется привыкать.

Войдя к ней в палату и заметив, что она совершенно готова, Мельхиор ощутил, как у него сжалось сердце. Хотя «готова» — слишком сильно сказано. Ноэми понятия не имела, с чем ей предстоит столкнуться, и ему казалось, что он собирается бросить девочку-аутистку у ворот школы. Хотя по-настоящему готовой Ноэми не будет уже никогда, и сегодняшний день ничем не отличается от любого другого.

— Возвращаю вам планшет, — вместо приветствия сказала она. — Он мне больше не нужен, я посмотрела все фильмы, которые в нем есть. Среди них много французских черно-белых. Надо бы мне сводить вас в кино, после семидесятых годов прошлого века случилась куча всего интересного.

Мельхиор привык к этому автоматическому проговариванию. Шутки, пошлости, банальности — как если бы пациент не сосредоточился. По правде говоря, примитивный способ защиты — то ли лепет, то ли попытка скрыть глубокую травму.

Как бы Ноэми ни хотелось казаться уверенной, ей это абсолютно не удавалось. И Мельхиор решил еще раз напомнить пациентке о том, как ей следует воспринимать грядущие изменения поведения.

— Прислушивайтесь к себе и пытайтесь анализировать реакции. Если они отличаются от тех, что вы испытывали прежде, возможно, причина в несчастном случае.

— Например?

— Вы и сами поймете. Я предпочитаю ждать появления проблем, а не притягивать их. Порой достаточно лишь упомянуть о неком беспокойстве, чтобы создать его. Наш мозг прекрасно знает, как сделать нас больными.

— А вот я полицейский и сюрпризов не люблю. Так что давайте поточнее и ничего не упускайте.

— Как вам будет угодно, Ноэми, — сдался доктор.

Он потер виски, выиграв время на то, чтобы сообразить, с чего начать, — настолько многочисленны были побочные эффекты.

— Будьте готовы к некоторой агрессивности. Иногда по пустячным поводам. И наоборот, к поразительной пассивности относительно важных событий. В этом же ряду следует перечислить состояние тревожности, раздражительность, беспомощность при фрустрации, но и отказ от малейшего удовольствия.

— Короче, я превратилась в настоящий подарочек. Похоже, недолго мне ходить в девках.

— Вот-вот, и это тоже. Защита в виде вымученных шуток, — подхватил Мельхиор. — Демонстративные средства обороны. Ваш характер изменится вплоть до структуры. Не признав собственное лицо, вы рискуете удивиться своим реакциям, словно вы стали другой. Однако все это — всего лишь новая вы, причем преобладает та личность, которой вы были всегда.

— У меня такое впечатление, будто моя жизнь началась в этом госпитале. Теперь я даже не помню о той, кем была до того, как приобрела эту физиономию из сырого мяса.

Жестокость образа заставила его поморщиться. Неприятие себя следовало бы ставить во главу списка посттравматических реакций, но это был не тот случай.

— Кстати, относительно ваших воспоминаний и вашей памяти… Вы пережили мучительное испытание смертью, и ваш мозг отреагировал, как хороший солдат: он прикрыл вас, взял под защиту, постарался стереть токсичную информацию. Но то, что он старается скрыть, слишком сильно. Это как пытаться удержать дикого зверя в картонной клетке. В тот или иной момент непременно случатся потери, выгорания… Интрузивные мысли[7], внезапные импульсы, спровоцированные самым обыкновенным звуком или запахом. Во время выстрела или после него произошла мнемоническая гиперкаптация.

— Сейчас я вам про это расскажу, — усмехнулась Ноэми.

— Простите. Проще говоря, мы все в точности помним о том, что делали во время взрывов одиннадцатого сентября. Наша память каптировала, то есть ухватила этот момент и навсегда заключила его в себе. Но помимо этого, она каптировала и сведения-паразиты. Помещение, в котором мы находились, окружающих, как они были одеты, цвет неба или запах готовившейся пищи. Именно эти воспоминания-паразиты всплывают на поверхность и открывают путь травмирующим воспоминаниям.

— Угу, короче, от меня больше ничего не зависит, верно?

— По правде говоря, мало что. Во всяком случае, поначалу. Если же продолжить обсуждать тему памяти, существуют риски гипермнезии: например, способность помнить какой-то день в мельчайших подробностях, но также и прямо противоположный случай: ошибки кодирования кратковременной памяти, из-за чего вы напрочь позабудете, что произошло за последние пять минут или пять часов.

— Я в любом случае не предполагала в ближайшие дни включаться в социальную жизнь. Мне доставит огромное удовольствие провести их в собственной постели.

— Однако ночью будет не проще, — поспешил уточнить Мельхиор. — У вас могут случаться навязчивые кошмарные сны, острые переживания произошедшего, ранние пробуждения или бессонница. Если особенно повезет, все это может даже происходить в течение одной ночи! — пошутил эскулап, чтобы разрядить обстановку. — Конечно, я прописал вам несколько седативных средств, которые следует начать принимать сразу по выписке из госпиталя. Но помните, лекарства — всего лишь костыль, не вздумайте к нему привыкнуть, а это может случиться очень быстро.

— И вы что, всю эту тарабарщину вписали в заключение? — встревожилась Ноэми.

— А вы уже подумываете о возвращении на службу?

— Я всегда была только фликом. И не смогу научиться ничему другому. К тому же быть полицейским — это многое заменяет в жизни.

Мельхиор в недоумении вздернул бровь: он не привык терять нить беседы. Ноэми уточнила свою мысль:

— Так вот, сила — это сила. Все видят только это. Он — сила. Но сила в форме — это флик. Так что в нем видят только функцию. Вы помните полицейского, который принимал вашу последнюю жалобу? Не мучайтесь, вы его забыли. Вы видели только то, что он представляет.

— И вы полагаете, что, укрывшись за своим бронежилетом, вы заставите позабыть, кто вы?

— Совершенно верно. Спрятавшись за функцией, званием, властью, силой, оружием, я уже больше не женщина, и тем более не покалеченная. Я просто-напросто флик. Именно потому меня так сильно беспокоит ваше заключение.

Два дня назад в тишине своей парижской квартиры при голубоватом свете монитора компьютера психиатр начал писать имя пациентки. «Ноэми Шастен». Затем он выпил арманьяка, выкурил сигаретку и повторил эту процедуру еще пару раз, прежде чем бросить работу над почти девственной страницей.

— В моем заключении будет говориться только о необходимом тридцатидневном отпуске после болезни, — сымпровизировал он. — Я опасаюсь, что, лишив вас работы, причиню вашему организму гораздо больше ущерба, чем что бы то ни было иное. В остальном — решайте со своим руководством. В любом случае я настоятельно рекомендую вам один сеанс психотерапии в неделю.

— С вами?

— Хотите меня обидеть? Разумеется, со мной.

Похоже, Ноэми решительно успокоилась, и доктор ощутил даже некоторую гордость.

— Так что, значит, все? Вы закончили? Я чувствую себя Красной Шапочкой, которую мамочка инструктирует, прежде чем отправить через лес. Вы ведь хотите, чтобы я осталась еще на несколько дней, верно? Уж не влюбились ли вы, Мельхиор?

— Я бы не рискнул еще дольше разлучать вас с котом. Кстати, вы мне так и не сказали, как его зовут…

— Понятия не имею, — откровенно ответила она.

9

Ноэми сидела в холле госпиталя — клетке Фарадея[8], все еще защищающей ее от превратностей внешнего мира; рядом находился Мельхиор. На рюкзаке сохранилась самоклеящаяся этикетка с фамилией, именем и адресом — воспоминание о последнем путешествии с Адриэлем. Бали, Индонезия, синий нитяной браслет, который она привезла оттуда как сувенир, а несколько дней назад сняла с запястья.

Опечаленная этим милым воспоминанием, отныне отравленным поведением бывшего спутника, она дернула клейкую бумажку, и та порвалась, оставив на рюкзаке лишь крошечный клочок с уцелевшим обрывком имени: «Но».

Ноэми умерла в том предместье от выстрела в упор, и сегодня через широкую застекленную стену госпитального холла на толпу живых смотрела Но.

— Если улица и метро пугают вас, я заказал такси, — успокоил ее Мельхиор.

Она колебалась. Уйти. Обнять его.

— Даже не знаю, как вас благодарить за все, что вы для меня сделали, док.

— Мы только начали наше общее дело, солдат.

* * *

Перед ее глазами пронесся Париж. Шумный и многолюдный. В этом городе, все улицы которого Ноэми знала наизусть, она почувствовала себя чужой. Оробевшей и растерявшейся, как на выходе из аэропорта в незнакомой столице, в новой стране.

Шофер остановил машину у скромного пятиэтажного дома в спокойном квартале. Во время поездки он ни разу не взглянул на пассажирку в зеркало заднего вида.

Ноэми оценила его безучастность.

У входа в подъезд она поздоровалась со своим черным котом, от рождения раз и навсегда замершим под домофоном, там, где два года назад какой-то уличный художник нарисовал его при помощи аэрозольного баллончика. Ни один из жильцов не пожаловался, и никто не решился замазать изображение слоем белой краски.

Котик без клочьев шерсти на диване, без вонючего кошачьего туалета и корыстного мяуканья. Идеальный кот. Ее кот.

Когда дверь квартиры захлопнулась у нее за спиной, она обнаружила студию точно в том же виде, в каком оставила ее двадцать восемь утр назад, если не считать тех мгновений, что потребовались ей, чтобы вспомнить свое жилище. Какие-то шмотки, лениво брошенные как попало, наваленная в мойку грязная посуда и чахлый, полудохлый фикус. Квартира одиночки, впрочем она собиралась съехать отсюда как раз перед несчастным случаем, чтобы поселиться вместе с Адриэлем. Теперь же от него оставалась только забытая на неприбранной постели футболка.

Она размышляла, сложить ли ее или выбросить, когда в дверь позвонили. Даже не открывая, Ноэми узнала свою соседку. Мадам Мерсье. Та никогда не заявляла о себе одним звонком, но всегда долго держала на кнопке узловатый палец, будто так и заснула. Старая сова.

— И где же вы были все это время? — прошамкала восьмидесятилетняя старуха.

— Я получила целый заряд из охотничьего ружья прямо в лицо. И месяц провела в ремонтной мастерской.

Почти слепая и очевидно глухая соседка приложила ладонь к уху:

— Как-как? Что вы говорите?

— Я сказала, что была в отпуске. В ОТПУСКЕ! — почти крикнула Ноэми, прежде чем захлопнуть дверь прямо перед ее носом.

Вновь оказавшись в одиночестве, она горько посетовала на то, что мир состоит не только из равнодушных таксистов и старых, подслеповатых и тугоухих соседок.

Она принялась было за генеральную уборку квартирки, но вдруг неожиданно совершила крутой поворот из гостиной в ванную, где в засаде ее поджидало высокое зеркало в полный рост. Она нос к носу столкнулась с собой.

Рубцы и раны. Шрамы и чертовы созвездия Козерога. Желание привести в порядок и вымыть жилище внезапно показалось ей смехотворным.

Она откупорила пиво и проглотила анксиолитик — сделала все в точности так, как ей не велел поступать Мельхиор. Через пятнадцать минут она примет еще одну таблетку, чтобы уж окончательно отупеть и, рухнув на диван и уткнувшись носом в одеяло, с достоинством встретить первый вечер своей новой говенной жизни.

10

Кабинет руководителя Центральной службы судебной полиции[9]

Глава судебной полиции вызвал к себе комиссара, отвечающего за четыре бригады по борьбе с оборотом наркотиков (одной из них прежде руководила Ноэми Шастен, а теперь Адриэль), на верхний этаж Штаба на улице Бастион, 36[10]. Рядом с комиссаром сидел приглашенный на совещание психиатр службы оперативной психологической поддержки. Впервые получивший доступ в столь высокие сферы, он с интересом разглядывал кабинет директора и окружающую его террасу из металла и неструганых досок, кое-где засаженную какими-то выносливыми растениями. Вся эта конструкция нависала над самой непривлекательной частью Парижа: бетон и башни, серость и тяжелый дым из выпускных коллекторов всего в нескольких метрах от кольцевой дороги.

— Шастен хочет вновь взять на себя руководство своей группой, — с заметным недовольством объявил руководитель бригады по борьбе с оборотом наркотиков.

— Уже тридцать дней, как она вышла из госпиталя? — удивился директор.

— Нет. Двадцать семь. Но двадцать семь или сорок два — это ничего не меняет, на нее же смотреть невозможно!

— Меня беспокоит не это. Псу, получившему пинок под зад, нужно время, чтобы снова дать себя погладить. Флик, участвовавший в операции, которая выходит из-под контроля и плохо для него заканчивается, начинает сомневаться в силе оружия и своей бригады. Однако вы совершенно правы относительно внешности, потому что ее лицо видит не она, а мы. Это станет вечным напоминанием об опасности нашей профессии и о том, что наша бригада не смогла защитить своего офицера. Ее раны будут внушать страх и чувство вины, что не есть хорошо. Даже совсем нехорошо.

— Я рад, что мы одного мнения. Итак, если все согласны, мы подыщем для нее спокойную группу в финансовой полиции или в административном отделе, но в бригаду по борьбе с оборотом наркотиков она не вернется.

— А криминальная полиция? — предложил комиссар. — Все-таки она служила там шесть лет.

— Тут дело не в послужном списке. В криминалке вам скажут то же самое. Никто не согласится взять, ее надо перевести.

Психиатр отвлекся от созерцания террасы, чтобы наконец включиться в разговор.

— И как же вы предполагаете действовать? Вы же, как и я, прочли заключение доктора Мельхиора, который ее курировал?

— Послушайте, — вышел из себя глава судебной полиции, — это ведь вы состоите на должности полицейского психиатра, а не Мельхиор, верно? Ваши заключения будут иметь больше веса, чем его.

— Тем не менее он светило восстановительной психиатрии пациентов с изувеченными лицами. Лично я не стану ему противоречить. На кого я тогда буду похож? Если он скажет, что она готова, я ни словом не возражу.

Установившееся в кабинете молчание выразило ощущение полной катастрофы.

— У вас нет никаких тайных рычагов?

— Никаких. Разве что она промажет в стрелковом тире. Однако речь идет о капитане Шастен. Очень сомневаюсь, что она положит хоть одну пулю мимо цели.

— Это если не учитывать двадцать пять кило чистого кокаина, обнаруженного у наркоторговца Сохана Бизьена. Если разбодяжить и продавать по граммам, это около девяти миллионов евро. Вы отдаете себе отчет в том, что мы говорим о настоящей героине Национальной полиции Франции?

Глава судебной полиции понурился и сдался.

— Дождемся окончания назначенных тридцати дней, она пройдет медицинский осмотр для восстановления в должности, и отправим ее в стрелковый тир. А там посмотрим.

* * *

Когда в шесть часов вечера Ноэми позвонил комиссар, она постаралась изо всех сил сдержаться, чтобы голос не выдал ее волнения.

— Знайте, что, хотя ваше официальное возвращение состоится через три дня, вы вполне можете не торопиться, — сделал последнюю попытку начальник.

— Нет. Уверяю вас, я готова.

Ноэми, с мальчишеской стрижкой, в окружении груды промасленных упаковок от готовой еды, которую ей весь месяц регулярно доставляли на дом, сидела на диване скрестив ноги, в комнате с задернутыми занавесками. Пепельница была переполнена, вокруг валялись пустые бутылки. Так, под приглушенное бормотание телевизора, чередуя три пропахшие сном и сигаретным дымом футболки, она провела взаперти четыре недели и теперь напоминала пребывающего в глубочайшей депрессии грязного отшельника.

— Ага, я определенно готова.

11

Спустя три дня

«Вот тебе и день выхода на службу», — подумала она, утирая рот над унитазом: ее только что вырвало из-за сильного стресса.

Оказавшись в ванной, она наивно поверила в магические силы макияжа: так некоторые девчушки тщетно замазывают свои мордашки слоями тонирующего крема, чтобы скрыть следы прыщей.

Наложение толстых пластов пудры и крема на серповидный шрам и следы пуль скорее напоминало заштукатуривание фасада старого дома, чем эстетическую процедуру, поэтому она смыла краску мылом и водой.

На прямые брюки и обтягивающий темно-синий свитер надела черное полупальто, прихватила рюкзак, надвинула на лоб кепку и ринулась на улицу, как прыгают с парашютом.

Невероятная удача: столица оказалась совершенно пустынна. От ее улицы до проспекта, от проспекта к метро — ни одной живой души. Два миллиона парижан словно улетучились, были похищены, исчезли. Так, во всяком случае, она подумала по пути, передвигаясь с низко опущенной головой, уткнувшись взглядом в асфальт, надеясь таким образом сделаться невидимкой.

Ноэми автоматически позволила своей памяти вести ее переходами метрополитена, столкнулась с несколькими безликими силуэтами, нечаянно задела какого-то торопливого и мерзкого клерка в костюме и при галстуке, вошла в вагон, проехала пять остановок, перешла на другую линию на станции «Миромениль», вошла в вагон, выбралась на свежий воздух, прошагала определенное расстояние, ввела код замка, взглянула на своего кота, поднялась на четыре этажа и оказалась перед дверью своей квартиры.

Справившись с легким приступом паники, она вспомнила предостережения Мельхиора. Рассеянность, путаница и ошибки кодирования памяти. Это нормально, солгала она себе. Со временем все придет в норму. И Ноэми вновь пустилась в тот же путь, стараясь быть внимательнее.

* * *

Однако перед управлением судебной полиции опущенная голова уже не годилась. Таиться означало только одно: она не готова. Сегодня следовало быть уверенной в себе, как никогда, только вот вопрос: как этого добиться с потными ладонями, ватными ногами и кое-как подштопанной физиономией, которую придется выставлять напоказ.

Она поприветствовала дежурную, и та, после того как Ноэми прошла мимо и достигла двойного ряда лифтов, еще несколько секунд просидела с раскрытым ртом. Ноэми поднялась на пятый этаж, с каждым метром дыхание все учащалось. Согласно чертову закону, гласящему, что неприятность никогда не приходит одна, когда двери лифта открылись, перед ними должен был бы стоять Адриэль, но этого не произошло. Так что она зашагала по коридору, ведущему к ее кабинету.

Жестокие убийства, сцены кровавых преступлений, не стоит забывать также вскрытие трупов всех возрастов и во всех видах: эта обыденность делает полицейских не слишком впечатлительными. И все же она замечала, что все, с кем она встречалась в коридоре, все, кто обращался к ней с теплым приветствием и поздравлял с благополучным возвращением, слегка вздрагивали. На крошечную долю секунды. Но для Ноэми, чутко подстерегавшей каждую реакцию, мгновенно замечавшей ее, этого было достаточно. Какой-то пустяк, вообще ничего, что словами могло бы быть выражено так: «Ну да, меня предупреждали, но все же…»

Она толкнула дверь, на которой красовалась табличка с ее именем.

Бригада по борьбе с оборотом наркотиков — группа Шастен.

А там, нисколько не сдерживаясь, ей на шею бросилась Хлоя. Она надела — возможно, чтобы избавиться от тягостного воспоминания, — тот же розовый свитер с принтом «U.P.D. Unicorn Police Department», что был на ней в день трагедии и одиноко провисел два месяца в глубине платяного шкафа. Даже встреча сестер не могла бы выглядеть так трогательно.

— Как я счастлива! Ну как же я счастлива! — непрестанно твердила Хлоя, подкрепляя восклицания звонкими поцелуями. — Я каждый день по тебе скучала.

Жонатан просто пожал ей руку, однако частые визиты в госпиталь и радость, которую он испытывал, снова видя командира в строю и в исправном состоянии, мгновенно превратили это официальное приветствие в сердечное объятие. И столь же искренний ответ.

Пришел черед Адриэля. Он посмотрел на нее ускользающим, заискивающим взглядом, как-то снизу вверх, будто собака, распотрошившая содержимое помойного ведра на всю квартиру. И хотя Ноэми старалась повернуться ко всем левым профилем, тут она ощутила необходимость продемонстрировать ему худшее, что могла показать, и даже получила определенное удовольствие.

«На-ка. Получи по полной. Вот то, на что ты не хочешь смотреть. То, что ты не можешь выдержать. То, во что я теперь превратилась».

Сейчас, стоя перед мужчиной, который покинул ее, ничего не сказав, просто потому, что она перестала быть Ноэми и сделалась Но, она должна была решить, кем теперь будет: жертвой или воительницей.

Ноэми смирилась бы, если бы он не выдержал. Никого нельзя заставить любить урода. Но все-таки она заслуживала его искреннего признания, а не беспощадного забвения на долгие шестьдесят дней в то самое время, когда она сильнее всего в нем нуждалась.

Она взглянула на пуленепробиваемые жилеты своих коллег и уже покоящееся в их кобурах оружие:

— Вы собрались уходить?

— Да, — чересчур поспешно подтвердил Адриэль. — Наблюдение в предместье вместе с группой судебной полиции Девяносто третьего департамента[11]. Но тебя ждут в стрелковом тире. Это обязательная процедура. Руководство группой ты примешь только завтра. Приказ комиссара.

Он уже собрался выйти из кабинета, но стоявшая прямо возле двери Ноэми не сдвинулась ни на сантиметр:

— А ты что? Разве ты мне не скажешь, что скучал по мне?

— Ну да, конечно! Конечно скучал, — запинаясь, промямлил Адриэль. — Разумеется, все по тебе скучали.

— Разумеется.

* * *

В лифте, доставившем группу на парковку, Адриэль оставался угрюмым и замкнутым.

— Козел ты, — бросила ему Хлоя.

Молчание. Скрежет кабелей.

— Согласен, — добавил Жонатан.

* * *

Оставшись в кабинете одна, отважная Но, которая только что с преувеличенной бравадой встретилась с тем, кого, наверное, еще любила, заплакала и долго не могла унять судорожные всхлипы, от которых сердце буквально выскакивало из груди.

12

Штаб судебной полиции. Стрелковый стенд

— О’кей, — заявил инструктор. — Занимай стрелковую позицию. Оружие на предохранителе. Вставляй магазин на пятнадцать гильз и вставай на отметку пять метров для стрельбы с близкого расстояния пятью боевыми патронами.

Десятью минутами раньше она открыла чемоданчик, в котором хранился ее «зиг-зауэр» специальной полицейской модели, и посмотрела на него, словно это был готовый ужалить гигантский скорпион из черного металла. Она ощутила легкую дрожь в руке, сосредоточилась и разыграла остаток сцены, почти не дыша.

— Стрелок готов?

Замерев, подняв оружие перед собой и целясь в бумажную мишень, Ноэми не ответила.

— Ноэми?

Оружие, в точности как та, что держала его, молчало. Затем ее вновь охватила дрожь, еще более сильная, лишающая боеспособности. Инструктор незамедлительно, пока пистолет не выпал у нее из рук, завершил сеанс:

— О’кей, Ноэми. Не двигайся, сейчас я заберу у тебя оружие.

Он с осторожностью сапера положил ладонь на ее руку:

— Разожми пальцы. Вот так. Спокойно.

Освободившись, Ноэми смогла наконец набрать в легкие воздух. Инструктор без единого слова отщелкнул обойму и поставил оружие на предохранитель, вынув доведенный в ствол патрон. Отработанные до автоматизма движения позволили ему обдумать ситуацию.

— Мне известно, что такое безоружный флик, — признался он. — Это не что иное, как кастрат. Я тоже был таким — после депрессии. Но моя работа — это также твоя безопасность и безопасность твоей команды.

— Но ты меня провалишь? — забеспокоилась Ноэми.

— Если я это сделаю, придется упомянуть о твоей дрожи, и тебе запретят профессиональную деятельность, а взамен ты получишь серию бесед с полицейским психиатром. В тебя стреляли, и тебе просто нужно время, чтобы опять освоиться с оружием. А вовсе не доктор, который ни черта не смыслит в нашем деле.

Вопросительно подняв бровь, Ноэми ждала его предложения.

— Мы с тобой заключим сделку. Ты придешь завтра, потом послезавтра и будешь приходить столько раз, сколько понадобится, чтобы твой «зиг» прочно держался у тебя в пятерне. А пока я зачту сегодняшний сеанс, но пообещай мне оставаться в конторе. Никаких вылазок на местность, пока хотя бы пять раз не попадешь в мишень так же точно, как тот парень, что отделал твою физиономию.

Обращаясь с ней без всякого стеснения и деликатности, инструктор не мог даже вообразить, какую помощь он оказал Ноэми. Он говорил без малейшего уважения или снисхождения, как с любым другим. А она и была любой другой. В общем, нормально.

* * *

Возвращаясь с задания в 93-м департаменте, Адриэль сделал крюк и завернул в тир. И как бы между прочим поинтересовался результатами командира своей бригады. Инструктор, убежденный в том, что каждый член бригады должен поддерживать другого, не увидел в этом подвоха и в подробностях рассказал, что произошло.

— Мы договорились. Она тебе расскажет. Тебе невероятно повезло, что ты с ней работаешь.

— Ага, — подтвердил Адриэль. — Невероятно повезло.

13

Ноэми почти час провела перед зеркалом в ванной комнате, повернувшись вправо, чтобы видеть только тот профиль, который могла терпеть. Она тешила себя иллюзией возвращения в прошлое. Какая разница, она была такая хорошенькая, так что…

Мечтательное настроение Ноэми прервал звонок, на кухонном столе завибрировал телефон. Трубка сообщила, что ее ждет глава судебной полиции.

Через час быть на службе.

И все, больше никакой информации.

По пути Мельхиор послал ей привет, лаконичное сообщение: «Здравия желаю, солдат. Завтра утром у нас первый сеанс, помните?» Она ответила ему в лифте, который поднимал ее на последний этаж Штаба, и зашла к секретарю, прежде чем постучать в дверь шефа.

— Здесь вам очень рады, — сказал тот, жестом предлагая ей присесть.

Его замечание носило очевидно риторический характер, и Ноэми ждала продолжения. Неочевидного.

— Так уж вышло, моя работа заключается не в том, чтобы любить сотрудников, а в том, чтобы заставлять их работать, — продолжал он. — А вы явно еще не полностью оправились от болезни. Результат вашего испытания в тире был, похоже, более чем удручающим. Я бы даже сказал, вызывающим опасения.

Произнося эти слова, он барабанил пальцами по лежащему на середине стола документу, привлекая к нему взгляд Ноэми. И то, что она увидела, привело ее в полное уныние.

Шеф еще ни разу не взглянул ей в глаза, и она размышляла, как долго ему удастся не встретиться с ней взглядом.

— Я думаю, вам необходим отдых. В сельской местности.

Со дня ее возвращения шеф опасался, как бы она не снизила до ноля боевой дух команды, не стала напоминанием о личной уязвимости каждого, не выкачала из них смелость и отвагу, как вампир — кровь. Так что этот рапорт, обнаруженный на рабочем столе сегодня утром, оказался подарком небес.

— В сельской местности? — невольно повысив голос, повторила Ноэми. — Вы можете на время лишить меня оружия, но уж никак не уволить.

Осознав, что ступает по минному полю, патрон изменил тон:

— Кто говорит вам о подобных мерах? Поймите, я обсуждаю с вами обычный отпуск для выздоровления. Выздоровления с пользой для дела. Вы слыхали о Деказвиле?

Ей захотелось засунуть этот Деказвиль ему в задницу, где бы ни находилась эта сраная деревня.

— Я посовещался со специалистом по кадрам: там, на месте, нам нужен надежный сотрудник. Для командировки на месяц.

— И что мне за этот месяц предстоит сделать? — удивилась Ноэми.

— Мы закрываем тамошний комиссариат. Вы не будете проводить расследования, как можно меньше будете патрулировать, не станете подвергать опасности ни себя, ни тем более ваших коллег. Съездите туда, посмотрите, как они работают, разберитесь в криминальной обстановке и доложите нам, следует закрывать их службу или нет. В Министерстве внутренних дел грядут значительные бюджетные сокращения, а поскольку на месте имеется жандармерия, то начальство желало бы, чтобы она взяла все на себя. Короче, то ли это самая спокойная из всех французских деревень, то ли там собрались самые некомпетентные полицейские. Ваше дело — составить свое мнение и сообщить его нам.

— А потом?

— Потом? Вернетесь в контору, окрепнув после болезни, взбодрившись, и будете готовы снова принять руководство своей группой.

Собственная ложь не слишком смутила его. Он был убежден, что в течение месяца удастся устроить все таким образом, чтобы перевести ее на службу в какой-нибудь административный отдел, с глаз долой.

— А если я откажусь?

— С чего бы вдруг вам отказываться? Я предлагаю вам решение проблемы, которая могла бы повлечь за собой другие. Вы, конечно, вправе обратиться в профсоюз, сделаться досадной песчинкой, мешающей слаженной работе всего Штаба, начать продолжительную борьбу, чтобы оспорить мое решение. Все это, по самым скромным подсчетам, займет целый год и создаст вам определенное количество врагов. А те, что останутся с вами, будут вас избегать, чтобы не нажить себе неприятностей, так сказать, воздушно-капельным путем, за компанию. Итак, год конфликтов? Или месяц хлорофилла и кислорода? Что выбираете?

В бешенстве Ноэми вскочила со стула, схватила со стола рапорт с подписью, которую она узнала бы из тысячи, — с подписью Адриэля, и шваркнула дверью кабинета главы судебной полиции так, как никто еще прежде не делал.

* * *

По мере того как Ноэми приближалась к своему кабинету, ее бешенство росло, а когда она, готовая взорваться, открыла дверь, ее не смутило даже присутствие коллег из другой группы. Один из них представился, дружески протянув руку:

— Привет. Капитан Ронан Скалья, служба судебной полиции, Девяносто третий департамент. Мы сотрудничаем с твоим заместителем по делу…

Ноэми бесцеремонно перебила его:

— Потом. Департаментские, вон отсюда. Собрание группы.

Флики из Сен-Сен-Дени были наслышаны о том, какой нагоняй от нее можно схлопотать, а также о том, что это делается без посторонних глаз. Они покинули помещение, не дожидаясь, чтобы их попросили дважды.

Оставшись наедине со своей группой, Ноэми швырнула рапорт в лицо Адриэлю. Хлоя и Жонатан опустили глаза и стиснули зубы — они, очевидно, были в курсе и явно против принятого решения.

— Почему? — выкрикнула Ноэми. — Потому что ты не способен бросить калеку? Станешь меньше себе нравиться, так, да? Или у тебя просто яиц нет?

— Это временно, — начал было Адриэль.

— Временно, твою мать, сукин ты сын! Знаешь, как это будет? Как только я вернусь, меня запихнут в шкаф с бумагами. Ты просто даришь им время, чтобы они успели построить какой-нибудь покрепче, чтобы я из него не вылезла. Черт, с каким удовольствием я размозжила бы тебе башку!

Адриэль в этом не сомневался, он был уверен, что она вполне могла бы и одолеть его — в таком-то бешенстве.

Уже второй раз за день Ноэми с размаху хлопнула дверью, оставив за ней отныне расколовшуюся команду. Смущенный Адриэль попытался по возможности завладеть вниманием группы.

— Ладно, зовите департаментских. Не будем возвращаться к тому, что произошло.

— Не волнуйся, начальник, — с притворным уважением ответила Хлоя. — Мы не намерены иметь ничего общего с твоей подлостью. Сукин сын.

14

Ночь стала чередой кратких провалов в сон и панических пробуждений. Стоило Ноэми погрузиться в дрему, ее вновь и вновь посещало одно и то же сновидение.

Длинный, идущий вниз тоннель, совсем темный — чернее, чем китайская тушь, почти доводящий до головокружения. Она не способна повернуть назад, ощущает сильные руки, которые толкают ее вперед, во мрак. Она неуверенно делает шаг за шагом в невидимое. Затем где-то вдали обнадеживающее мяуканье — это ее оживший нарисованный кот.

Его лапы ни на что не опираются. Кот парит. Его глаза цвета желтого янтаря зажигаются, пронзают тьму ярким сиянием, мощным, словно два прожектора, указывают ей путь, на который она не отваживается шагнуть. Ей хочется отступить, но кот рычит, прыгает и вцепляется ей в лицо.

* * *

Утром, прежде чем позвонить Мельхиору, Ноэми надела широкие белые льняные штаны и растянутую футболку. Пока лежащий на кровати ноутбук искал связь, она прикрыла простыней скрещенные ноги и прихватила чашку горячего кофе. На экране возник психиатр.

Ноэми описала возвращение на службу, не упустив ни одного огорчения из случившихся за день. А поскольку док желал ей только добра, она не слишком преувеличивала их значение.

— Мне понятно ваше разочарование, однако я не могу расценивать это как дурную новость. Ваши коллеги знают Ноэми, а не какую-то Но, как вы теперь сами себя называете. Возможно, вам будет проще встречаться с людьми, с которыми вы пока не знакомы? Будь я адвокатом дьявола, я бы сказал, что одно ваше присутствие гораздо сильнее, чем шрамы, заставляет их снова переживать то мучительное событие, ту встречу со смертью, тот незабываемый арест — эти воспоминания напрямую связаны с вами. Возможно, временное расставание пошло бы им на пользу. И вам тоже.

Осознав, что ее рубцы отныне принадлежат всем, Ноэми помрачнела. Док успокоил ее:

— После того несчастного случая между вами установилась некая недосказанность, тайна, будто в вашем доме появился чужак. Когда вы признаете факт, что этот другой есть всего лишь часть вас, вы сможете снова стать единым целым. Но на это потребуется время, сейчас вы пребываете в полном физическом расстройстве.

Тогда она рассказала ему о коте с горящими, как маяки, глазами.

— Интересно. Изучение сновидений — это дверь в ваше бессознательное. Персонажи, которых вы создаете в снах, зачастую представляют лишь вариант вас самой. Этот кот, пытающийся указать выход из тоннеля, есть не что иное, как вы сами, стремящаяся вырваться на свободу.

Фрейд говорит о сновидениях как об осуществлении мечтаний. По правде говоря, я думаю, что вы уже согласились на эту работу. В самой глубине вашего «я» идет война. Это принято называть дефьюзинг[12]. По-французски мы определяем этот процесс как «reconnexion», восстановление соединения. Покой сельской жизни представляется мне более подходящим для ведения этой борьбы, чем бешеный ритм города. Вдобавок командировка не таит никаких опасностей, так что, признаюсь, для меня это убедительный фактор.

— Они ни на секунду не могут вообразить себе офицера, которого им предстоит принять. Я оскорбляю почти всех, разве что не вцепляюсь им в горло. Я не пощадила никого: начиная с моего шефа и вплоть до Адриэля.

Мельхиор живо представил свою протеже — гранату с выдернутой чекой — в кабинете шефа судебной полиции и развеселился.

— Если ребенку постоянно твердить, что он совершает одни глупости, он будет нарочно их множить. Повторяйте ему, что он идиот, и ребенок им станет. А все потому, что мы не любим разочаровывать. Именно те люди, на которых вы злитесь, комиссар и Адриэль, отталкивая вас, возвращают вам ваш изувеченный образ. Они не принимают вашу внешность, тогда вы вбиваете гвоздь еще глубже, становясь грубой и жестокой. Вы воплощаете в слова это отторжение, укрепляете их в том, что они думают. Вы стараетесь быть столь же отталкивающей, как ваше лицо. Чтобы не разочаровать их.

Мельхиор изменил угол наклона монитора, чтобы поиграть с освещенностью.

— Будьте добры, перестаньте прятаться. Я вижу только половину вашего лица.

В смятении, будто обнажаясь, Ноэми повернулась к камере анфас. Доктор внимательно рассмотрел ее.

— Скажу честно: в том, что я вижу, нет ничего отвратительного, но вы не готовы услышать и понять это.

На губах Ноэми появилась и мгновенно угасла легкая улыбка…

— Что же касается ваших ночей, если хотите, чтобы они были спокойнее, могу прописать вам локсапин[13], но он может угнетать ваши сновидения. А для нас было бы более продуктивным иметь возможность услышать то, что они нам расскажут. Запасемся терпением и подведем итог, когда вы окажетесь в… Простите, так куда вас отправляют?

— В Деказвиль, это Аверон[14].

— Аверон? Ах, ну да. Вот как.

15

Хлоя закрыла багажник, нагруженный двумя чемоданами Ноэми, и прислонилась спиной к машине. Пятью этажами выше, в доме напротив, Но готовилась покинуть свою квартиру. Через месяц я вернусь, пыталась она себя утешить. Изменюсь ли я? Станет ли мне вправду лучше?

На зеркале Ноэми губной помадой вывела вопрос: «Ну что? Ты себя любишь?» Ответ на эту записку она даст через тридцать дней. Она было сунула тюбик помады в косметичку, потом подумала, стоит ли брать, и оставила на бортике раковины. Два поворота ключа, а затем еще один разворот — невозможный: она добрый десяток раз позвонила в соседскую дверь, прежде чем старая сова наконец услышала:

— Здравствуйте, мадам Мерсье, я просто хочу предупредить, что некоторое время мы не увидимся. Я записала для вас свой телефон, оставляю ключи от почтового ящика и конверты с марками. Было бы очень мило с вашей стороны, если бы вы могли пересылать мне почту. Я пришлю вам адрес, когда узнаю.

— С удовольствием, малышка Жюли, — заверила Ноэми старушка.

Решительно, Ноэми не много оставляла после себя. Есть вероятность, что ее переписка окажется в Норвегии, однако следовало рискнуть, потому что никого больше в доме она не знала.

Ноэми закинула дорожную сумку на заднее сиденье и плюхнулась рядом с Хлоей.

— Какой вокзал?

— Аустерлиц.

Ноэми в последний раз взглянула на бежевую стену, с которой, как всегда на посту, наблюдал за ее отбытием кот.

— В любом случае я знаю, что ты за мной последуешь, — сказала она ему.

Часть вторая. Прямо в глушь

16

Вокзал Вивье-Деказвиль, Аверон

Кроме Ноэми, с поезда сошли еще только двое. После семи часов пути она покинула наконец «кукушку» — медленный местный состав, который сделал тысячу крюков, чтобы проехать деревни с неслыханными названиями, которых она, разумеется, никогда не вспомнит. Надо сказать, что, для того чтобы запомнить Ларок-Буйяк, Буас-Паншо и Лакапель-Мариваль, следовало иметь хорошую память или попасть там в аварию.

Никаких кварталов высотных зданий, только леса и поля с изредка попадающимися сельскохозяйственными постройками. Никаких широких проспектов, лишь извилистые улочки, которые порой превращались в грунтовые дорожки и выводили к уединенным домикам. Скирды соломы, трактора и лошади: Париж решительно исчез. Впрочем, станция Вивье-Деказвиль не обладала буколическим обликом предыдущих остановок.

Ноэми осталась у вокзала одна, на залитом солнцем паркинге. Прямо напротив был пустынный ресторан, изобретательно названный «Вокзал». Позади него — покрытые приземистой растительностью облезлые холмы, которые больше ста лет загрязнялись выбросами тяжелых металлов при производстве цинка; у подножия холмов на сотни метров тянулись серые железные склады. Невдалеке, на площади в добрую тысячу квадратных метров, — заброшенный завод: лабиринт ржавых металлических труб и переплетение старых ленточных конвейеров, замерших в шестидесятые годы прошлого века.

За спиной раздался довольно-таки приветливый голос:

— Капитан, не стоит это разглядывать.

И когда Ноэми повернулась, встречавший ее молодой местный лейтенант увидел лицо своего нового командира.

— Ровно это собиралась сказать вам и я, — ответила она.

Утверждать, что он не отпрянул, как другие, к чему Ноэми уже привыкла, было бы неправдой. Однако он мгновенно сориентировался:

— Я хотел сказать, что здесь есть по-настоящему красивые места, надо только немного знать наш регион. Достаточно просто покинуть вокзал. Он даже на меня тоску наводит. — А затем протянул ей руку: — Лейтенант Ромен Валант. Мое почтение.

— Капитан Ноэми Шастен.

Ему было от силы лет тридцать пять, всклокоченные светлые волосы и милое мальчишеское улыбающееся лицо, как будто хорошее настроение для него было привычным.

— У меня есть дядя, так у него прямо под носом взорвался рудничный газ на шахте в Обене. Ему тогда исполнилось двадцать. По правде сказать, вы ему в подметки не годитесь.

— Тогда насмотритесь раз и навсегда, это удовлетворит ваше любопытство, и мы сможем двинуться дальше.

Она тотчас поняла, что была чересчур резка, и рассердилась на себя за столь холодную отповедь при первом знакомстве. Однако, похоже, этого было явно недостаточно, чтобы поколебать обычную жизнерадостность лейтенанта Валанта. Он ответил с обескураживающим чистосердечием:

— Ладно, раз уж вы сами предлагаете, с удовольствием.

Тут Ноэми стало немного не по себе рядом с этим незнакомцем, который со своей чертовой, будто приклеенной к губам улыбкой внимательно изучал рубец за рубцом и как будто не видел ничего страшного.

— Ага, точно, мой дядька был совсем другое дело.

А затем сменил тему, как перелистывают страницу иллюстрированного журнала.

— Я отвезу вас к вам домой. Ну то есть если вам там понравится, то дом станет вашим. Кстати, можно и другой найти, в ином месте. Это в девяти километрах отсюда, в деревне Авалон. Но я говорю: вам там будет хорошо. Авалон красивый. Подождите, я возьму ваш багаж.

В своем семейном минивэне лейтенант Валант устроил чемоданы Ноэми сзади, рядом с детским креслом. Хотя он старался скрыть возбуждение, но походил на кипящий чайник. Одним вопросом Ноэми дала ему возможность сбросить давление:

— Вы введете меня в курс дел? Перед приездом я ничего не успела узнать.

А большего и не потребовалось.

— А знаете, у вас теперь все будет по-другому. Комиссариат Деказвиля отвечает за пять окружающих его коммун. Обен, Крансак, Фирми, Вивье и Авалон — это где вы будете жить. Общая площадь примерно равна Парижу, но жителей меньше пятнадцати тысяч, тогда как в столице вас больше двух миллионов. Так что представляете, какой простор! Всего сто лиц, помещенных в камеры предварительного заключения за год, тогда как в самой маленькой коммуне Девяносто третьего департамента — более полутора тысяч. Это чтобы вы поняли, есть ли у нас время. И всего сорок восемь полицейских, чтобы следить за всем этим. Это чтобы вы поняли, что нас не так много. Последнее убийство произошло пять лет назад. Ага, у вас теперь все будет по-другому.

Сам того не подозревая, Валант подтвердил все опасения министерства о реальной полезности работы комиссариата. А трогательное простодушие, с которым он вывалил перед Ноэми большую часть того, что она прибыла обнаружить, доказало, в свою очередь, что здесь никто и понятия не имеет о цели ее командировки. Внезапно она безрадостно осознала, что в ближайшие недели ей предстоит лгать всем окружающим. Не стоило бы связываться.

— А сколько тут офицеров? — спросила Ноэми.

— Комиссара у нас нет, службой командует майор. Выходит, он, я и вы: трое. Но офицер с таким послужным списком, как у вас: шесть лет в тридцать шестом, в уголовном розыске, и восемь в бригаде по борьбе с оборотом наркотиков — такого у нас не бывало… Должен признаться, для нас большая честь видеть вас в нашем комиссариате. Мы-то считали себя чуть ли не на скамье подсудимых, а тут нам присылают дополнительный контингент, да еще не абы какой. Это реально добрый знак, который всех успокоит.

— Похоже, вы обо мне все знаете. — Ноэми все труднее было увиливать от прямого разговора.

— Так точно. Я и про ваше лицо знал, эта история наделала шуму среди своих. Но как я вам уже говорил…

— Да-да, ваш дядюшка, шахта, все такое, — прервала она его.

Валант расхохотался — он постоянно смеялся чему-то своему. Ноэми предпочла бы, чтобы он оказался отвратительным…

Автомобиль свернул с национальной трассы, попетлял по окаймленным дубами узким дорогам и прибыл на вершину холма, под которым лежала деревня Авалон, которую Ноэми окинула одним взглядом.

Спокойная гладь озера, а по всему берегу — череда домов, разделенных замшелыми низкими стенами; при каждом домике огород или фруктовый сад. Короткая главная улица ведет от мэрии к храму. Справедливо разделенные закон человеческий и Закон Божий.

— Ну как вам? — с гордостью спросил Валант, радуясь эффекту.

Настоящий городской житель, Ноэми никогда и не помышляла жить на почтовой открытке. Какой-то узелок у нее в животе тихонько ослаб, словно пропала тяжесть. Один узелок из тысячи, что еще предстояло развязать, и все-таки это было начало.

Она хотела бы улыбнуться, но ничто не отразилось на ее лице.

Минивэн тихонько скатился по склону, проехал по главной улице через центральную площадь и спустился на ухоженную грунтовую дорожку, идущую через каштановую рощу. В конце дорожки, после крутого поворота, возник дом из камня и дерева, с огромным окном во всю стену, выходящим на лужайку, которая продолжалась мостками. Озеро овальной формы, с узким берегом, усыпанным галечником и коричневым песком, навевало покой.

Место действительно было великолепное. И в дополнение к нежданной роскоши, в ее личном распоряжении находился кусок озера. В животе Ноэми стало еще на один узелок меньше.

— Как я уже говорил, если это вам не подходит, есть еще комната для гостей рядом с церковью.

— А что с арендной платой? — встревожилась Ноэми, которая в Париже никогда не смогла бы снять больше пятидесяти квадратных метров.

— Обсудите с владельцем. Он мой отец. И это не срочно.

— Скажите, Валант, и много у вашего отца такой собственности?

Он провел ладонью по взъерошенным волосам, впервые немного смутившись.

— Пьер Валант — самый крупный землевладелец региона. И еще он мэр Авалона. Так что земли у него полно. И когда говорят: «Валант», чаще всего имеют в виду моего отца. А меня-то лучше звать по имени: Ромен, а то я могу и не обернуться, когда вы меня позовете.

— Хорошо. Передайте ему мою благодарность.

— Давайте уж лучше сами.

Ноэми уловила глубоко укоренившуюся враждебность между двумя мужчинами и убрала эту информацию в ящичек «следователь» своего мозга. Зацепка, какой бы она ни была, всегда может пригодиться тому, кто интригует. И сейчас же ей стало стыдно перед этим таким радушным молодым фликом.

— Ладно, судя по размеру ваших чемоданов, полагаю, вы мало что прихватили с собой. Идемте, сейчас откроем и проветрим дом, я покажу вам, где постельное белье и полотенца, дам код Wi-Fi для Интернета и расскажу, как включается котел. Он своенравный, но работает. А потом оставлю вас обустраиваться.

— А что, в комиссариат мы не зайдем? — удивилась она.

— Новый дом, новая деревня, новая служба и новые коллеги, вы что, хотите все сразу? Знаете, здесь надо уметь притормаживать. Странно, до чего плохо парижане сбавляют скорость.

Ноэми посмотрела на озеро, потом сквозь стеклянную стену заглянула в просторную гостиную, где вся мебель была накрыта белыми простынями, — точно маленькие привидения, которых ей предстояло выселить, и сделала вывод, что новый заместитель совершенно прав.

— За домом у вас есть гараж, ключи в машине. Это вы тоже обсудите с отцом. Кроме того, я кое-что прикупил для вас. Основное, чтобы было, с чего начать. Все это в шкафах на кухне. Завтра в девять утра я заеду, чтобы для первого раза показать вам дорогу к комиссариату Деказвиля.

— Если не трудно, лучше в семь. Мне бы хотелось бегло просмотреть все текущие дела — чтобы, прежде чем повстречаться с командой, иметь четкое представление о том, куда я попала.

Похоже, эта не сразу сбросит скорость, подумал Ромен, уже начиная мысленно готовиться к завтрашнему дню. Дочка, школа, все остальное.

* * *

Даже не притронувшись к чемоданам, Ноэми уселась на мостки и, касаясь босыми ступнями прохладной воды, отдалась долгому созерцанию озера. С удивлением заметив, что стемнело, она достала из сумки свитер, а остальную одежду забросила в шкаф в спальне. Широкая кровать, поставленная на старый неровный пол таким образом, чтобы в окно был виден лес, раскрыла ей свои объятия. Она пощупала ладонью матрас, растянулась на нем с мыслью об ужине и куче всякой другой ерунды и заснула, даже не откинув одеяла.

Около полуночи она внезапно проснулась от душераздирающего крика, горестной жалобы какого-то зверя. Она прислушалась, но все стихло. Тогда она нырнула под одеяло и свернулась калачиком в поисках сна, который потешался над ней до самого рассвета.

Ноэми надеялась оставить свои бессонные ночи в Париже, но и здесь они хранили ей верность.

17

В шесть часов утра после двух больших кружек кофе Ноэми обошла дом и направилась в гараж. По правде говоря, речь шла, скорее, о простом, незапертом деревянном сарайчике, по балкам которого вился совершенно затянувший его плющ. Войдя, она смахнула огромную паутину, занавесившую выключатель. Пыльная лампочка выдала лишь слабое свечение, в котором смутно вырисовывался силуэт машины, покрытой чехлом. Стянув его, она обнаружила кроссовер «лендровер» с шинами в дорожной грязи, но явно в хорошем состоянии. Тачка для лесоруба, сломать невозможно, припарковать в городе — тоже.

Ключи действительно лежали на приборной доске, двигатель завелся, будто только ее и ждал. Она проверила дворники, затем фары, которые тут же залили хибарку светом. Через ветровое стекло она заметила на стеллаже картонную коробку с наваленными в нее игрушками и прицепленной к ней серебристой звездой шерифа.

Ноэми вышла из машины, чтобы рассмотреть поближе. Несколько пластмассовых солдатиков, старые гоночные машинки и под всем этим, в самом низу, деревянная рамка с черно-белой фотографией. Сидящий на спиленном стволе мужчина лет сорока, с охотничьим ружьем на перевязи, а рядом с ним улыбающийся во весь рот мальчонка — уперев кулаки в бока, с приколотой к рубашке звездой шерифа, он буквально светился от гордости, что стоит рядом с тем, кто, похоже, приходился ему отцом. Ошибиться невозможно: несмотря на детскость черт, с фотографии улыбался Ромен. Ноэми снова убрала все в коробку и поставила на место, испытывая легкое чувство неловкости оттого, что покопалась в личной жизни своего нового заместителя.

Ромен появился с совершенно полицейской исполнительностью, даже на десять минут раньше назначенного времени. Он припарковал минивэн и нашел своего нового капитана, который хлопотал в гостиной, выводя дом из оцепенения. Он вежливо постучал в приоткрытое окно:

— Ну и как вам первый вечер в деревне? Тишина не слишком вас смутила? Вы хорошо спали?

Ноэми скинула со старого дивана коричневой кожи последний чехол.

— Этот вопрос мне лучше не задавать. Во всяком случае, пока. Я провожу ночи, как правонарушитель в бегах.

Не дожидаясь его реакции, она подхватила со стола ключи от внедорожника и одновременно надела пальто; ей не терпелось начать этот день, забыть о той женщине, которой она не хотела быть, и наконец снова стать полицейским. В лучах рассветного солнца рыжие вихры Ноэми приобрели медный отлив, и Ромен впервые заметил на ее правом виске серебряную прядь.

— Если хотите, проедем через Фирми, — предложил он.

Ноэми не удержалась от раздраженного вздоха:

— Я прекрасно вижу, как вы стараетесь, и обещаю, что все оценю, но я еще успею посетить все шесть наших коммун. А сейчас единственное, чего мне бы хотелось, это заступить на службу.

— О’кей, понимаю, — развеселился Ромен. — А если я добавлю труп? Это вас больше мотивирует?

— Нашли мое слабое место?

* * *

Полицейская машина была уже там. Она стояла перед узким, высоким, слегка покосившимся домиком, напоминающим криво вбитый в холм гвоздь. Перестроенный из бывшей голубятни, этот дом был невероятно тесным, и все его помещения: прихожая, гостиная, кухня и спальня — громоздились друг на друге, как детали детского конструктора.

Ромен похлопал по капоту автомобиля и разбудил одного из полицейских; второй, углубившийся в свой мобильник, вздрогнул от неожиданности. Оба поспешно выбрались из тачки и приступили к знакомству.

— Капитан Шастен, позвольте представить вам капрала Буске, перебежчика из марсельской бригады по борьбе с оборотом наркотиков; служит здесь уже шесть лет.

Предмет обсуждения, еще не совсем проснувшийся, источал здоровье и добродушие, чего ничуть не опровергло его вялое рукопожатие.

— А вот рядовой Солиньяк, исконно местного производства, родился и учился в Деказвиле. Знаком почти со всеми семействами наших коммун. Между нами, у него прозвище Милк[15].

— Мое почтение, капитан. Добро пожаловать.

Если бы не пистолет в кобуре, Солиньяка нельзя было бы принять не только за полицейского, но даже за совершеннолетнего парня. Казалось, этот мальчишка только что оторвался от материнской груди, так что прозвище Милк подходило ему как нельзя лучше.

— Вместе со мной, — продолжал Валант, — перед вами Опорный пункт охраны правопорядка[16] в полном составе.

Накануне лейтенант предупредил сослуживцев о ригоризме нового офицера и, разумеется, о лице. И если сегодня они старались вести себя корректно, то делали это чересчур усердно. Опасаясь глянуть куда не надо и не суметь отвести взгляд, Буске упорно смотрел Ноэми прямо в глаза; зато Милк пристально рассматривал носки своих ботинок, словно впервые их видел. Игра казалась посредственной, но их усилия были достойны похвалы.

— Заходим, — скомандовала Ноэми. — Перчатки есть?

— Вообще-то, это не потребуется, мы с Милком уже обнаружили убийцу. Это пробки, — прихвастнул Буске.

Не обращая внимания на трупный запах и первых мух, стоя на коленях перед винтовой лестницей, соединяющей все три этажа, Ноэми скрупулезно осматривала труп. Подбородок опущен к левому плечу, рот полуоткрыт, на губах засохшая желтоватая пена… Ладони намертво вцепились в рычаг застрявшего между этажами подъемника для инвалидного кресла. Остекленевшие глаза почти столетней жертвы смотрели в сторону домофона, стоявшего на накрытом салфеткой круглом одноногом столике, всего в двух метрах от покойника. На его лице запечатлелись тревога и отчаяние.

Как горько ощущать свое бессилие, немощность тела и духа, когда знаешь, как глупо тебе предстоит умереть. Ноэми задумалась о тех днях и ночах, когда он, запертый в своем одиночестве, надеялся на чей-нибудь приход. Да, почтальон пришел, но слишком поздно, и связался с комиссариатом: подобные мрачные находки стали для него почти привычными.

Позади Ноэми группа с любопытством следила за офицером в деле. Буске рискнул повторить свои выводы:

— Да точно, пробки выбило. Электричества нет, вот его там и зажало. Вызвать пожарных?

— И не только. Может, есть соседи, которые могли заметить какого-нибудь бродягу?

— Не ближе чем в пяти километрах отсюда. Семья Кроз, — сообщил Милк. — Владельцы пекарни в Фирми.

— Хорошо, пригласите их на допрос сегодня после обеда. Вызовите криминалистов для снятия отпечатков на счетчике и приводе кресла-подъемника. Определите серийный номер, чтобы проконсультироваться с производителем, — пусть пришлет специалиста. Свяжитесь с каким-нибудь родственником, пусть придет и проверит, не пропало ли что-то из дома. Я займусь наружным осмотром, чтобы исключить взлом, и опечатываем халупу.

Пораженные количеством заданий, которые представлялись им совершенно бесполезными, Милк и Буске переглянулись, а затем уставились на лейтенанта Валанта, который, по их понятиям, еще не передал власть капитану. Безвольно пожав плечами, Ромен подтвердил приказания. Оставшись наедине с Ноэми, он все же попытался умерить ее пыл:

— Капитан, понимаете, это точно несчастный случай.

— Я прекрасно знаю, что это несчастный случай. Или вы думаете, что мне повсюду мерещатся убийства? Я делаю необходимый минимум и стараюсь избежать неприятностей для нас. Не более.

Она внимательно осмотрела окна одно за другим, обошла дом сзади и поискала следы на рыхлой земле; затем, завершив обход, оказалась в метре от Буске. Тот кому-то звонил, стоя спиной к ней, напротив сидящего на капоте машины Милка. По-видимому, ожидая ответа абонента, Буске прикрыл ладонью микрофон мобильника и воскликнул:

— Твою мать, Милк, как тебе ее видок? Девчонки с такими рожами, должно быть, постоянно рыдают! Ну, я бы ее ни за что не трахнул даже твоим членом!

Капрал уже собрался было заржать, но смех застрял у него в горле, когда он увидел вылезшие из орбит глаза напарника. Буске обернулся, увидел Ноэми и оторопел. Исполненная достоинства, та даже не рассердилась. Беглый презрительный взгляд, и все.

— Вы с Милком дождетесь здесь пожарных и криминалистов. Встречаемся в конторе.

Парни виновато вытянулись во фрунт: «Есть, капитан».

Сжав челюсти, Ноэми забралась в минивэн и сгорбилась на пассажирском сиденье. Ей удалось быстро справиться с комом в горле. По правде говоря, нет никакой разницы между «знать» и «услышать». Буске всего лишь произнес вслух то, что у всех на уме. Она должна с этим смириться. Ее заместитель сел в кабину, однако не для того, чтобы тронуться с места.

— Капитан?

— Да?

— Вы в моей машине. Ваш внедорожник позади нее.

В зеркале дальнего вида она увидела солидный «лендровер».

Выходит, шеф был прав? Она не готова…

* * *

Спустя ровно двадцать четыре часа после прибытия на вокзал и первого шага по земле Аверона Ноэми наконец оказалась в комиссариате Деказвиля. Двухэтажное краснокирпичное здание, ведущая ко входу лестница в три ступеньки. Тихое место, покой которого тревожила лишь близлежащая школа на переменах между уроками. Однако вокруг явственно проступали признаки всеобщей спячки. Слева сохранял следы былого величия заброшенный отель с выбитыми стеклами. Справа на фронтоне кинотеатра с заклеенными газетами стеклянными дверями виднелось расписание сеансов фильма «Смертельное оружие — 2»[17], что точнее любой аутопсии позволяло определить дату его закрытия. Ромен заметил, что Ноэми очевидно разочарована.

— Я знаю, о чем вы думаете. Но все наоборот. Наши коммуны вовсе не угасают, они пробуждаются. Надо только дать им время. На долину имеются обширные планы, но мой отец, пожалуй, расскажет вам об этом лучше, чем я.

— Потому что?..

— Потому что он мэр Авалона, — уже во второй раз сообщил Ромен.

— Ах, простите, у меня вылетело из головы.

«Фокус, Ноэми, держи фокус!» — поднимаясь на крыльцо комиссариата, мысленно приказала она себе, чтобы сосредоточиться.

Лейтенант Валант постучал в дверь кабинета, а сам остался на пороге. Ноэми увидела, что начальник стоит возле окна и глядит вдаль. Майор даже не потрудился обернуться. Возможно, чтобы произвести впечатление или же попросту показать, что появление какого-то парижского полицейского для него не событие. Впрочем, он продолжил разговор, начатый, очевидно, раньше:

— Вам известно, что они обосновались в двух улицах отсюда? Прямо напротив нас. Мне отсюда видны их тачки последней модели.

— Кто?

— Да жандармы, черт возьми! Однако, когда они узнают, им придется разочароваться. Прибытие нового офицера в наши края доказывает, что министерство по-прежнему оказывает нам доверие. Хотел бы я взглянуть на их физиономии.

Тут он наконец развернулся и, не чинясь, медленно рассмотрел ее.

— Нда… Этот парень не промахнулся, — в заключение осмотра изрек он. — Но у меня тут не модельное агентство, так что все в порядке. Думаю, именно по этой причине вы оказались здесь. Нечто вроде отпуска после болезни. Поближе к природе.

— Можно и так сказать, — согласилась Ноэми.

Ей не показались неприятными его манеры, поскольку хороших в запасе явно не имелось. Каждый реагирует как может, более или менее пристойно, более или менее изворотливо, удивленно, болезненно или с искренним отвращением. Половина ее лица напоролась на мину: это ее проблема, и больше ничья. Она не могла ждать от каждого встречного адекватной реакции.

— Я майор Роз, если вам еще не сказали. Судя по вашему званию, вы должны стать моим заместителем, но я прекрасно и без вас управляюсь в лавке. Так что по документам мы с вами вместе руководим комиссариатом, а по факту вы отныне командуете пунктом охраны правопорядка. Вы там развлечетесь больше, чем следя за старым полицейским, который поджидает отставки, стараясь оставить место в таком же порядке, в каком его принял. Вдобавок, если вы постоянно будете ходить за мной по пятам, у меня сложится впечатление, что меня преследует служащий похоронного бюро, чтобы снять мерки для изготовления гроба. Так что оставляю на вас ведение расследований, а за собой сохраняю горстку дежурных подчиненных.

Ноэми предпочла играть в открытую.

— Я не прошла испытание по стрельбе.

— Знаю, — бросил он, пожав плечами.

— Я физически не гожусь для работы на местности.

— Тоже знаю.

— Я могу случайно подвергнуть коллег опасности.

— Именно так, как мне кажется, считает ваше руководство. Мне и это известно. Но я же не полный идиот. Я прекрасно понимаю, что из Бастиона мне не пришлют парижского офицера в полной исправности. Я подозревал, что имеется какой-то скрытый порок.

— Скрытый? Не совсем. Скорей… явный, я бы сказала.

Роз оценил ее самоиронию. Впрочем, он ошибся: то, что он счел принятием, представляло собой обыкновенную систему самозащиты.

— Рискуя обмануть ваши надежды относительно новой должности, доведу до вашего сведения, что последнее убийство в наших краях имеет пятилетний срок давности, а применить оружие в последний раз мне пришлось четыре года назад. Если и есть на земле место, способное восстановить вас, то оно точно находится здесь. Что касается оружия, то вы уже большая девочка, так что договоримся, что вы сами примете решение, когда снова станете его носить.

От ободряющего отеческого тона майора у Ноэми создалось приятное ощущение, что она опять, как в детстве, стоит перед взрослым, который говорит ей: «Теперь я сам обо всем позабочусь, а ты просто закрой глазки». Но как подобает отцу, решения Роз тоже принимал единолично:

— Что касается Лебеля, я приказал все отменить. Это решительно бесполезно.

— Лебель — это кто? — не поняла она.

— Тот старик, которого зажало между этажами. Вы потребовали чересчур много судебных действий. Лебель — бывший архитектор. Ему так и не удалось спроектировать что-то путное, и вдобавок не удалось ничего сделать хорошо. Кособокая голубятня, в которой он жил, стала его последним проектом. У него нет ни семьи, чтобы наследовать ему, ни завидных богатств и уж тем более врагов, которых можно было бы опасаться. Так что нет никакого повода предполагать нападение. Не стоит вызывать экспертов по части электрических подъемников, а также техников для снятия отпечатков только для того, чтобы констатировать банальный несчастный случай.

Ноэми уже собралась возразить, но передумала, решив не перечить новому патрону в первый же день. Роз удобно устроился в кресле, и она явственно ощутила, как тот подбирает слова, чтобы ее не обидеть:

— Понимаете, у вас там, в Париже, все по-научному. Отпечатки, камеры наблюдения, телефонная прослушка, геолокации, дроны, ДНК да баллистика. Будто это не полиция, а научная лаборатория. А все потому, что вы никого не знаете: ни виновных, ни жертв. А следовательно, поневоле ищете не там. Мы же здесь всегда начинаем с человека, потому что мы его знаем. Когда мы кого-нибудь задерживаем, то это зачастую сосед, иногда даже кузен или дядя, но почти всегда кто-то из тех, с кем мы постоянно общаемся. Нам известны его привычки, его окружение, его тайны, мы знаем его машину и адрес, знакомы с первой любовью, мы в курсе, к какой семье он испытывает неприязнь и почему. И я уверяю вас, что никто не стал бы специально выбивать пробки в старой халупе Лебеля, чтобы поймать его в ловушку на лестнице.

Однако, несмотря на логичность объяснения, Ноэми не собиралась так легко сдаваться:

— Я полагала, что вы займетесь личным составом, а я — расследованием?

Роз едва заметно улыбнулся. Шастен оказалась упрямой и въедливой, короче, занудой, и уже очень ему нравилась:

— Тогда предположим, что вы начнете завтра. Я в курсе, что отец Ромена вполне достойно вас принял. Так что пока обживайтесь в доме или посетите остальные пять наших коммун. Знать свой округ — вот что основное. Уговорите себя, что вы уже работаете, если это избавит от чувства вины.

А поскольку со вчерашнего дня все, кажется, только и мечтали, чтобы она занялась туризмом, Ноэми подчинилась и удалилась.

На служебной парковке комиссариата она столкнулась с Буске и Милком. Оба сразу смутились. Мальчишка-полицейский юркнул внутрь, а Буске принялся извиваться ужом, пытаясь как-то спасти положение.

— То, что произошло… Что я сказал…

Ноэми прервала его, чтобы не выслушивать жалких извинений:

— Чтобы между нами не было никаких недоразумений, капрал. То, что вы полный кретин, меня не слишком беспокоит. Поскольку вы хороший флик. Вы уже виртуозно заработали значок «полный кретин». Мои поздравления. Даю вам возможность получить следующий.

И она оставила его в полной растерянности, напоследок послав ему неслабый апперкот.

18

Деказвиль, Обен, Крансак, Фирми и Вивье. Ноэми потратила меньше получаса, чтобы объехать все и вернуться в Авалон, последнюю из шести коммун. Она решила прокатиться вокруг озера, величины которого не смогла оценить со своих мостков.

Берега тянулись между двумя долинами, а затем терялись в лесу. Дорога быстро пошла в гору, оставляя озеро под головокружительным уклоном все дальше и дальше внизу. За неожиданным крутым поворотом Ноэми увидела обсаженный деревьями участок земли. Прямо перед ней возвышалась внушительная бетонная стена, берущая свое начало сто тринадцатью метрами ниже.

Авалонская плотина.

Она пересекала озеро по всей ширине — так бестактно прерывают разговор на полуслове. По одну сторону низвергались в пропасть миллионы кубических метров воды, а по другую дремала спокойная река. «Сантинель»[18], — прочла Ноэми в GPS.

Тут она поняла, что Авалонское озеро — это творение человеческих рук, гигантская фабрика по производству электричества. Ноэми выбралась из автомобиля и подошла поближе к гидроэлектростанции. Вцепившись ладонями в холодный металл и свесившись над пустотой, она осторожно перегнулась через парапет. Растущие далеко внизу высоченные ели отсюда казались комнатными растениями. Почувствовав головокружение, она преодолела его усилием воли, но тут внезапный телефонный звонок заставил ее вздрогнуть и отпрянуть от пропасти.

— Мадам Мерсье, у вас все в порядке?

В шестистах километрах отсюда ее старая, почти слепая соседка совершенно неведомым образом справилась с телефонным аппаратом и набрала ее номер.

— Деточка, я потеряла ключ от вашего почтового ящика.

— И очень кстати, у меня нет никакого желания получать новости из Парижа.

— Значит, ничего не рассказывать о вашем мсье?

Адриэль. У него есть дубликат ключей от квартиры. Вот черт.

— Непременно расскажите, — нахмурилась Ноэми.

— Это было сразу после вашего отъезда. Я следила за ним до самой вашей двери. Выглядел он сильно раздосадованным.

— Он что-то вынес из квартиры?

— Нет. Я думаю, он пришел повидать вас. Разве можно вот так оставлять мальчиков. Когда их так оставляют, они могут наделать глупостей. Впрочем, он все равно очень приятный.

Ноэми не отличалась жестокостью, но ей бы очень хотелось в ту минуту оказаться там, лицом к лицу с Адриэлем, чтобы посмотреть, сколько пригоршней азиатских шершней она могла бы затолкать ему в глотку.

— Да, он очень приятный парень. Но если он снова появится, заберите у него ключи и положите их вместе с ключом от почтового ящика.

— Я его потеряла.

— Вот и отлично.

19

Ночь была населена зверьем.

Прежде всего, ее кот. Огромный — его голова занимала все пространство входа в комиссариат, каждый глаз смотрел в отдельное окно, хвост торчал из развороченной крыши и разгонял первые облака, когтистые лапы прочно стояли в коридорах, а от его мурлыканья дрожали и позвякивали стекла.

Затем пробуждение, в полном смятении чувств. Опять то же душераздирающее завывание, острое, как осколки стекла. Нечеловеческое — в этом Ноэми была уверена. Она в льняных пижамных штанах стояла перед широким окном, изо всех сил напрягая слух и пытаясь взглядом пронзить тьму, но, как и накануне, крик послышался всего один раз… если он вообще был реальным.

Ночь пропала, нечего было даже пытаться уснуть снова. Нанизанные одна за другой, как четки, минуты украденного сна не составляли даже трех полных часов. Придется этим удовольствоваться.

Она дождалась восхода солнца, поставила кружку с кофе перед монитором компьютера и, когда наконец появился Мельхиор, кратко изложила ему события двух последних суток.

Разумеется, сильнее всего его заинтересовало сновидение:

— Мне представляется, что вы их несколько потеснили. Образ вас самой, занимающей все пространство комиссариата и даже проломившей потолок, очень показателен. Кого же вы там нахлобучили? Своих подчиненных или начальство?

— Если честно, то практически всех. Я резкая, агрессивная и достаточно упрямая.

— Вы и прежде такой были?

— Вероятно, да, но не настолько. Мне смертельно скучно. Это не деревня, а просто настоящая дыра с почтовым индексом. Не припомню, чтобы я хоть раз улыбнулась с тех пор, как прибыла сюда.

— Очень жаль, улыбка освещает ваше лицо.

— Я его хорошо прячу.

Док не скрыл огорчения.

— Как же вы ошибаетесь… А вы задумывались о функции лица? Поняли, что оно есть отражение наших чувств? На нем можно прочесть печаль, радость, опасения, вопросы, боль — и наслаждение. Словом, оно выражает двадцать и одно чувство, двадцать и одно сообщение, которое вы посылаете другому человеку.

— И даже больше, если учесть ту микромимику, которую любой хороший флик отслеживает во время допроса, — добавила Ноэми.

— Вы превосходно владеете темой, отлично. Так что продолжим. Слепой от рождения не способен использовать этот способ мимического общения. Просто потому, что у него нет опыта визуального взаимодействия. Для самого человека выражение его лица не имеет значения, это всего лишь информация, которой он делится с теми, кто стремится его понять. Лицо представляет один из редких участков нашего тела, который мы не можем увидеть без зеркала. Зато это первое, на что обычно смотрят. Оно целиком для другого человека. Это также единственный участок, который задействует все пять чувств. Он полностью открыт миру. А вы хотели бы скрывать его?

— Предположим, тут дело в страхе — как у начинающей актрисы, которая не выучила текст.

Мельхиор искренне рассмеялся:

— Занятная метафора. Выходит, вы что, собираетесь дождаться, когда снова станете хорошенькой, чтобы показаться? Разве вы полагаете, что принятие себя зависит от красоты? Вы знакомы со статистикой самоубийств в мире модельного бизнеса? Она поразительна. Некоторые манекенщицы несравненно хороши, но несчастны, в то время как другие вполне заурядны и при этом совершенно счастливы. Хотя мы все должны были бы считать себя великолепными. Мы все должны были бы любить себя, не ожидая, когда нас полюбят другие. Вам ведь наверняка известно, что мы очень скудно используем возможности нашего мозга?

— Самое большее — приблизительно на десять процентов.

— Точно. Однако особенно огорчительный факт заключается в том, что мы — это «мы» всего лишь на тридцать процентов. Кто-то на десять, другие на сорок… но полностью — никогда. Мы носим в себе свои раны, тайны, комплексы — и все это не позволяет нам быть цельными, быть совершенными. На Земле почти восемь миллиардов человек, и Господь, если вы в него верите, каждому дал свое лицо, особенное, как код ДНК. Стоит по достоинству оценить его усилия, он сделал большую работу, но вывод таков, что ваше лицо среди восьми миллиардов других — это именно ваше лицо, и вам его не изменить. А теперь вы будете двигаться вперед либо останетесь топтаться на месте.

Ошеломленная, Ноэми выпрямилась на старом кожаном диване:

— Нельзя ли вас попросить во время следующих сеансов быть не таким резким?

— Если вы одарите меня улыбкой, договоримся.

— Посмотрим.

И Ноэми прервала связь.

20

Миновала первая неделя, неторопливая, как дрейфующий континент. Различные правонарушения вроде порчи личного имущества, украденной зерноуборочной машины, разумеется найденной спустя час после преступления ввиду размера добычи. Успешная работа Буске, бывшего сотрудника бригады по борьбе с оборотом наркотиков, который нашел целое поле конопли, но, к сожалению, не поймал его владельца; пара-тройка пьянчужек, оставленных в камере до протрезвления, и тяжкий груз глубокой тоски, что с каждым днем все сильнее наваливалась на капитана. Ноэми не покидало ощущение, что она работает вхолостую. И когда из коридора до нее донеслось слово «исчезновение», она выскочила из кабинета, как чертик из коробки. Она буквально на лету поймала Ромена Валанта, когда тот записывал первые сведения со слов дежурного патруля, и обрушила на него поток нетерпеливых вопросов:

— Кто жертва? Сколько времени прошло после исчезновения? Вы предполагаете облаву? У вас для этого есть обученные собаки?

Под этим напором он уже почти жаждал трагедии, чтобы суметь удовлетворить полицейские аппетиты своего офицера. Сгодилось бы все, что угодно: серийный убийца из детектива, эко-террористы, даже метеорит на деревенской площади.

— Мне очень жаль, капитан, но это всего лишь мадам Сольнье. Девяноста лет от роду. Она сбегает раз в неделю — ничего необычного. Мы незамедлительно обнаружим беглянку в одном из ее излюбленных местечек. В бывшем кинотеатре или в деказвильской медиатеке, на берегу Авалонского озера или на Вольфовой горке в Фирми.

— А какая связь между всеми этими местами?

— Пока не определили… Думаем. Прежде чем пускать в ход тяжелую артиллерию, предлагаю начать с этих мест. Хотя, вообще-то, решать вам.

Плечи Ноэми опустились так скорбно, как у ребенка, которого лишили праздника.

— Нет, вы правы, — сдалась она. — Поступим, как вы предлагаете. Распределяйте силы.

Таким образом, Милк и Буске получили кинозал, медиатеку и озеро, а Ноэми и Валанту предстояло бурить Вольфову горку.

— Вы поведете? — предложил он.

— Нет, мне не хочется.

Только усевшись за руль, Ромен осознал, что именно на пассажирском месте она оказывается к нему тем единственным профилем, который ей не отвратителен.

Через двадцать долгих минут, без сирены и мигалки, они прибыли к месту назначения, пропуская поворачивающих справа водителей, останавливаясь под красным светофором и соблюдая ограничение скорости. Настоящая мука для капитана Шастен. Они припарковались возле водоема, прямо у подножия горы. Валант достал бинокль, внимательно осмотрел вершину и включил рацию.

— Все в порядке. Я ее вижу, — сообщил он другому экипажу.

— На самом верху? — спросил Милк.

— Ага. На самом верху.

— В таком случае удачного восхождения.

Вольфова горка не отличалась особой высотой, да никто и горой-то ее назвать не мог, однако склоны она имела опасно крутые. Жесткая трава землистого оттенка и поросшие темно-зеленым папоротником-ужовником уступы; враждебный для растительности камень, острый и вылезающий отовсюду мерзким минеральным прыщом по всей высоте каких-то четырехсот девяноста метров над уровнем моря. Опасная и негостеприимная природа, создавшая этот нервный и неровный рельеф, мгновенно пленила Ноэми. А над всем этим — белый призрачный силуэт, который, казалось, танцевал на вершине.

— Вот черт, она в отличной форме! — удивилась Шастен, которая на полпути уже задыхалась.

— Сольнье? Да она неутомимая!

— А кто-нибудь знает, что ее туда привлекает?

— По правде сказать, я даже не больно-то уверен, что старуха на самом деле понимает, где она находится и уж тем более что она там делает.

Когда полицейские добрались до нее, пожилая дама направилась навстречу Валанту и прошла опасно близко к краю пропасти, образовавшейся между двумя некогда составлявшими единое целое скалами, на несколько метров вросшими в землю.

— Малыш Ромен! — приветствовала она лейтенанта. — Печальный мальчик. И зачем же ты пришел сюда?

Валант поспешил подойти к ней, чтобы взять за руку и не допустить случайного падения, опасности которого она даже не осознавала. Благодаря старческому слабоумию мадам Сольнье сильно выигрывала в уверенности, подобно детям, полагая себя бессмертной.

— Я тут бродил с подругой, — продолжал Валант, — и, увидев вас, подумал, как хорошо было бы воспользоваться нашей встречей, чтобы вместе вернуться домой. Мы на машине.

— А вы в ночной рубашке, — добавила Ноэми.

Старушка взглянула на облегающую ее тщедушное тело тонкую ткань в цветочек, будто увидела ее впервые.

— Давайте, — только и соблаговолила бросить в ответ Сольнье.

Пестрая компания, состоящая из флика, фрика и буки, приступила к спуску с Вольфовой горки, оставив позади себя расщелину, возле которой заблудилась Сольнье. На дне этой пропасти, под зарослями колючего дрока — единственного растения, что выжило на пятнистой скале, стоял небольшой полусгнивший деревянный крест, скрываемый как тяжкая тайна.

21

Ромен Валант выщелкнул заряженную обойму и убрал оружие в сейф, находящийся у него в шкафу. Имея в доме дочурку-исследовательницу, он ни в коем случае не хотел рисковать. Он никак не мог забыть леденящее душу происшествие, случившееся недавно совсем неподалеку. Рождество. Семья. Мальчонка. Ружье. У него перед глазами так и стояла картина: в гостиной наряженная елка, иллюминация, соперничающая с мигалками пожарных, пытающихся реанимировать ребенка. Впустую… А назавтра останутся все эти красиво упакованные подарки, которые никто никогда не развернет.

Владельцы оружия в три раза чаще рискуют кого-то убить или быть убитыми. Он запер сейф и набрал код безопасности.

Ромен прошел через гостиную, взъерошил волосы дочурки, сидящей перед камином и упершейся подошвами туфелек в решетку. Она была погружена в чтение такого толстого приключенческого романа, что с трудом удерживала книгу в руках.

Амината вышла из кухни с горячим блюдом и поставила его на стол. Разное меню каждый вечер, при этом даже не надо готовить — преимущество работы официанткой в ресторане «Форт» в соседней коммуне Обен. Ромен поймал ее руку и поцеловал. Его белая кожа на черной коже жены десять лет назад дала жизнь Лили, ребенку цвета карамели с глазами цвета лаванды. Впрочем, их браку удалось внести раздор между Роменом и его отцом, поскольку тот не жаловал смешения цветов, и даже появление Лили абсолютно ничего не изменило. С тех пор нога Пьера Валанта никогда не ступала в их дом, а сам он демонстративно шумно вздыхал, когда Ромен заводил речь о своем семействе. Таким образом, мужчины старались пересекаться как можно реже, и слова «отец» и «сын» практически исчезли из их речи. Пьер относился к сыну как к флику, а Ромен видел в отце только мэра Авалона. Все остальное упокоилось в области воспоминаний.

В прошлом остались совместные выезды на охоту. Приколотая к картонной коробке звезда шерифа. А фамильный дом возле озера слишком сильно скорбел по усопшей мадам Валант, от которой осталась лишь фотокарточка в рамке — совершенно одинаковая у каждого из мужчин.

— Ну и что потом? Она смягчилась? — спросила Амината.

— Я бы сказал, скорей, смирилась.

— И что, она осваивается в деревне?

— Как бы не так! — усмехнулся он. — Ей все еще кажется, что она в городе. Запирает на два оборота дом на озере, закрывает дверцы машины, если отходит хоть на пару метров, и ради мельчайшего расследования готова отправиться в крестовый поход. У меня впечатление, будто я работаю с миной замедленного действия. Я знаю, что она вот-вот взорвется, только мне неизвестно, когда именно. Но вот странно, это-то как раз меня не беспокоит.

Привлеченная распространившимся по гостиной дивным ароматом, Лили оставила свои приключения и устроилась за столом. Алиго — картофельное пюре, запеченное с расплавленным сыром «том» и приправленное чесноком, было подано с куском толстой и сочной колбасы. Снаружи по черепичной крыше скребли ветки, словно им тоже хотелось разделить трапезу с хозяевами дома.

— Мне кажется, у нее случаются провалы в памяти, — продолжал Ромен. — Забывчивость. У нее не все запечатлевается. Иногда я ощущаю, что она теряет над собой контроль. Мне даже кажется, что ее раздражительность сильнее ее самой.

— Значит, ты должен стать ее костылем. Подпоркой. Не позволяй больше никому прознать про ее слабости. Защищай ее. Ведь именно это делает помощник, верно?

— Да, именно это делает помощник. Что тут скажешь, я исполняю роль заплатки.

— Наверное, она ужасно страдает, — огорчилась Амината.

— Не думаю. Во всяком случае, она этого не показывает.

— Идиот, она страдает в душе.

Увидев, каким дурацким стало лицо ее папы, Лили громко расхохоталась, а потом, справившись со своей горкой пюре, как само собой разумеющееся, предложила:

— Пригласи ее в гости. Она ведь там одна-одинешенька.

— Я подумаю, — заверил несколько смущенный Ромен.

— Она красавица? — поинтересовалась малышка.

— Ты знаешь, какая она. Я тебе рассказывал.

— Ну и что? Когда я свалилась с велосипеда и ободрала щеку, ты все равно говорил, что я красавица.

— Ладно, согласен, — уступил папа. — Она такая красавица, как будто раз десять свалилась с велосипеда.

— Так ты ее пригласишь, да?

— Ешь, или я тебя съем!

— Как Людоед из Мальбуша? Который кушает детей, даже не жуя их?

— Он самый, мадемуазель.

* * *

Ноэми допивала чай на опушке каштановой рощи, удобно устроившись на наклонном стволе изогнутого дерева, поросшего мхом. Надев шерстяной свитер, она старалась мыслить позитивно, как советовал доктор Мельхиор, пыталась забыть о внешности или скрытых причинах своей миссии, отвлечься от раздумий о том, что вскоре ей предстоит совершить злое дело, закрыв здешний комиссариат. Позади нее в наступающую темноту светили окна дома.

Вдруг ей послышалось, будто кто-то ворошит листву деревьев, раздвигает ветки, чтобы пройти. Она прочно уперлась ступнями в землю и слегка согнула ноги в коленях, уже готовая бежать от волка, медведя, Жеводанского зверя[19] или любого другого фантазма истинной парижанки. Но это оказался всего лишь что-то вынюхивающий беспородный пес. Черный пес с белым брюхом, в роду которого много поколений подряд смешивались и перемешивались разные породы. Он направлялся вдоль озера в ее сторону, но все время держался на расстоянии, оставаясь на краю леса. Ноэми расслабилась и снова устроилась на поваленном стволе.

— Ну, привет тебе. Так это ты так шумишь по ночам?

Пес стал подходить все ближе, сантиметр за сантиметром. Теперь она смогла получше рассмотреть его. Язык нелепо свешивался набок из-за явно вывихнутой челюсти, а левый глаз непрестанно слезился. Поскольку одна из лап была повреждена, передвигался он враскачку и притом прихрамывал.

— Похоже, ты драчун, да?

Она слышала его хриплое дыхание и теперь уже почти могла прикоснуться к нему.

— Во всяком случае, ты в паршивом состоянии. Мы можем стать друзьями.

Наконец Ноэми положила ладонь на собачий бок и легонько погладила его. Мысленно она уже проводила ревизию в своих шкафах в поисках куска чего-нибудь, чем можно угостить вечернего визитера, когда вдали вдруг прозвучал громкий свист. Пес повел ушами, все его тело мгновенно напряглось, и он рванул на зов с такой скоростью, какую только могла позволить ему ненадежная лапа; очень скоро лес поглотил его.

— Рада была познакомиться.

22

Ноэми была знакома с хозяином дома только через его сына, и хотя Ромен никогда не говорил об отце ничего плохого, его молчание и горестный взгляд свидетельствовали о многом. Так что, когда Пьер Валант сам нанес ей визит в дом на озере, она была удивлена его приветливостью.

В длинном темно-зеленом пальто он почти сливался с окружающей природой, словно бы не желая нарушать ее, и Ноэми тотчас заметила, что у Ромена отцовские глаза.

— Возможно, первые десять дней показались вам чересчур длинными, — начал он, — однако это время, нужное, чтобы привыкнуть и войти в ритм. И, кроме того, вы, возможно, даже не заметите, но пройдет целый месяц, потом год — и вы уже не сможете вообразить себя живущей где-то в другом месте. Вы даже задумаетесь, как могли так долго оставаться в Париже, в квартире размером с кроличью клетку.

Поскольку была затронута тема жилья, Ноэми очень быстро перешла к серьезным вещам: логистическим вопросам, слишком долго остававшимся в подвешенном состоянии.

— Что касается платы за жилье… — начала она.

Старший Валант мгновенно уладил проблему:

— Скажем, в качестве платы за жилье я прошу вас поддерживать дом в нормальном состоянии. Согласны?

— Я бы с удовольствием, но, к сожалению, нельзя ничего дарить полицейскому, очень скоро это становится двусмысленностью. Граница между великодушием и субординацией — дело тонкое. Если однажды мне придется арестовать вас, я буду испытывать определенную неловкость и сомнения.

Он поморщился, однако очень тонко уловил холодный юмор и манеру поведения капитана полиции. Глыба льда, которую невозможно заставить улыбнуться. И тогда они сговорились о цене, столь смехотворной, что это больше напоминало подарок. Но аренда студии в городе всяко дороже аренды дома в любой деревне, убедил ее Валант. После чего она получила право прослушать сотни раз затверженную речь искренне заинтересованного и гордящегося своей деревней «господина мэра».

— Авалонская плотина дала нам множество рабочих мест, но это было двадцать пять лет назад. С тех пор наши коммуны снова погрузились в летаргический сон. И только благодаря проекту «Mecanic Vallée»[20] мы опять можем дышать! Заинтере-совались даже китайцы. Не говоря уже об англичанах, которые полюбили наш регион и скупают дома, как в игре «Монополия». На главной улице уже работают два новых торговых предприятия. Мир открывает нас, — взволнованно распетушился он, — а мы готовы принять его. Пока к нам приходят с правильной стороны шарика, если вы меня понимаете.

Эта последняя фраза мгновенно лишила Пьера Валанта всего его обаяния, и Ноэми вежливо свернула беседу, сославшись на назначенную в комиссариате встречу с майором Розом.

* * *

Однако спустя двадцать дней Ноэми пришлось согласиться, что Пьер Валант был прав хотя бы в одном: прошел месяц, а она этого и не заметила, убаюканная умиротворяющей природой и повседневностью без иерархических ловушек. Скука уступила место вялым, размеренным будням, и, несмотря на преступность, которая делала все возможное, чтобы существовать, комиссариат Деказвиля неспешно приближался к своему ненадежному будущему.

Впрочем, Ноэми изо всех сил старалась ни к чему не привязываться, несмотря на множество приглашений Валанта, любезность Милка и усилия бедняги Буске — тот день за днем пытался загладить страшную оплошность, допущенную при первой встрече. Даже майор Роз уже не знал, что бы такое еще придумать, чтобы Ноэми чувствовала себя как дома.

Но вердикт был очевиден, а его следствие — цена ее возвращения в Париж.

И тогда она устроилась перед компьютером, открыла чистую страницу и озаглавила ее недвусмысленно: «О деятельности комиссариата Деказвиля с шестью коммунами и о его передаче в подчинение жандармерии».

Где-то вдалеке завыл искалеченный пес. И его тоже, как и всех остальных, она оставит, когда ее предательство получит широкую огласку.

Она здесь для того, чтобы разрушить, а не для того, чтобы восстановить.

Ночь была невыносимой. Физически и морально. Не шелохнувшись в своей постели, она пробежала многие километры, сотни раз вставала и, стоя перед зеркалом, обзывала себя, помимо прочих лестных имен, «мерзкой шлюхой».

Впрочем, поутру она взяла себя в руки. Солнечный луч пересек гостиную и наполнил светом пустые открытые чемоданы, разложенные перед широким окном. Приняв решение покинуть наконец Аверон, она скачала свой рапорт на флешку.

* * *

Незадолго до семи утра в дверь постучал Ромен, он сильно осунулся, а его простодушие, которое казалось Ноэми несокрушимым, улетучилось.

— Вы что, вообще никогда не спите? — спросил он, удивленный, что видит ее если не свежей, то, во всяком случае, совершенно проснувшейся.

— Мне выбирать не приходится. Но вы-то что делаете здесь в такой час и с таким лицом?

— Кажется, найден труп.

— Вам кажется? В подобных обстоятельствах ничего не бывает наполовину. Мертвый или живой.

— Определенно мертвый.

— Снова несчастный случай на лестнице?

— Хотелось бы.

Она засунула флешку в карман джинсов и взобралась в его минивэн.

Днем она все уладит.

А главное, очень скоро займет свой пост руководителя бригады по борьбе с оборотом наркотиков в Штабе.

А случайная задержка — это всего лишь чертова случайная задержка.

— Где обнаружено тело?

— В пластмассовой бочке, в озере.

Часть третья. Прямо в бурю

23

Обнаруживший тело рыбак, давясь и всхлипывая, поглощал свой завтрак, укрывшись от посторонних взглядов за ближайшим деревом. Следственная группа на песчаном берегу поджидала только Шастен. Вокруг красной бочки высотой около восьмидесяти сантиметров и объемом приблизительно двести литров была протянута сигнальная лента ограждения. Поблизости лежала широкая крышка. Хотя действие происходило на открытом воздухе, от исходившего из бочки чудовищного тошнотворного запаха всех буквально выворачивало наизнанку. Буске протянул Ноэми пару латексных перчаток; прежде чем заглянуть в бочку, та предусмотрительно сделала глубокий вдох.

Внутри находились кости, органический материал в вязком и жидком состоянии, череп с лишенной зубов челюстью и несколько спутанных темных волос. Скелет и зловонная жижа.

— Место обнаружения?

— Примерно вон там, — ткнул пальцем Милк. — В воде, метрах в пятидесяти от берега.

— Слишком неточно, — раздраженно бросила Шастен.

— Увы, Фабр прицепил ее к своей лодке, чтобы вытянуть на сушу, не зная, что он тащит. А потом откупорил.

— Кто это, Фабр?

— Рыбак, который заливается вон там, за елками, — уточнил Ромен.

Отставив всякую деликатность, Ноэми потребовала, чтобы тот подошел.

— Вот у тебя девчонка, да? Ребенка какого возраста туда можно впихнуть?

— Я бы сказал, лет восьми-десяти… Даже двенадцати, если постараться.

— И никакого текущего заявления о пропавшем без вести, — добавил Милк.

Ошеломленная Ноэми опустилась перед бочкой на колени.

— Судя по состоянию тела, тут нет шансов установить хоть что-нибудь. Ни тканей, ни мышц, ни зубов — остаются лишь ошметки волос. Ребенок умер много лет назад. Задолго до того, как ты стал фликом.

Ноэми поднялась с колен, с громким щелчком стянула перчатки и продолжила протокольные мероприятия.

— Ни к чему не прикасаться. Вызываем сантранспорт, плотно завинчиваем крышку и предупреждаем их, чтобы прихватили ремни. Глупо будет, если все это разольется у них в фургоне. Следует отделить содержимое от содержащего сразу, как они доберутся до Института судебно-медицинской экспертизы в…

— Монпелье, — подсказал Валант.

— Ну да, Монпелье. А я сейчас составлю рапорт прокурору…

— Родеза[21].

— Будет чертовски обидно, если мне не удастся сбагрить это дело судебной полиции… Родеза? Монпелье?

— Нет, Тулузы.

— Вот и хорошо. Это несложно запомнить.

В голосе лейтенанта Валанта прозвучала нотка разочарования:

— А я думал, вы захотите оставить это дело себе…

Разочарования, связанного не только с уголовным делом, от которого она уже стремится избавиться, но и с тем сложившимся в воображении Ромена образом заслуженного, опытного капитана полиции, жаждущего интересного расследования, которое помогло бы ему отвлечься.

— Выходит, вы меня плохо поняли, — бросила она.

А случайная задержка — это всего лишь чертова случайная задержка.

Она свалит отсюда, что бы ни случилось, хоть сегодня.

Милк и Буске остались на месте в ожидании сантранспорта, а Шастен поехала в комиссариат. Автомобиль исчез за поворотом, и Милк наконец высказал вслух свои мысли, обратив взор на воды озера:

— Это древнее место высвобождает своих призраков. Что не предвещает ничего хорошего.

— Кончай со своими деревенскими россказнями, — грубо осадил его Буске. — Не то прослывешь местным дурачком.

24

В кабинете следственной группы Ноэми провела видеоконференцию с прокуратурой. Поскольку Деказвиль находится на расстоянии почти сорока километров от суда большой инстанции Родеза, это оказалось лучшим способом связаться с прокурором.

Она вкратце изложила ситуацию: бочка, тело, давность фактов, отсутствие необходимых технических средств; и попыталась дать понять прокурору, что единственным верным решением будет передача дела под юрисдикцию судебной полиции Тулузы.

— Тулузы? Это невозможно, — ответил прокурор. — Я уже отправил им подкрепление из Монпелье, они просто задыхаются. Сведение счетов, изнасилования и гигантский незаконный оборот наркотиков — розовый город[22] блекнет. К тому же нельзя сказать, чтобы ваши люди были чересчур загружены. Кто бы мог мечтать, что звезды так удачно сойдутся? У вас всего одно расследование и в вашем распоряжении целая служба. Сотрудник судебной полиции ничуть не лучше флика из комиссариата, и вам это известно.

— Вероятно, это убийство или сокрытие несчастного случая. И не дело комиссариата заниматься такими вещами, — сделала еще одну попытку Шастен.

— Слава о ваших парижских достижениях докатилась и до нас, капитан. И могу заверить вас в своем личном восхищении и уважении. Используйте багаж знаний, полученных за пятнадцать лет в судебной полиции, этого должно хватить, чтобы успешно провести первые следственные действия. А я подумаю, чем смогу помочь, если процедура усложнится. Вы согласны с таким решением?

— Вы задаете мне вопрос?

— Я предлагаю вам договоренность.

В ярости Ноэми хлопнула дверью и выскочила из кабинета, чтобы сделать еще один звонок. Разумеется, телефон Штаба она знала наизусть, а благодаря сквозным национальным картотекам шеф уже наверняка прослышал про это дело.

— Шастен!

— Вы сказали, тридцать дней, — рявкнула она.

Однако же этого оказалось недостаточно. Глава судебной полиции нашел множество укромных мест, куда можно было бы припрятать неудобного офицера, но не имел для этого никаких оснований. Ничто, абсолютно ничто не оправдывало ее удаления из столицы. Разве что оскорбительный провал, доказательство ее профнепригодности.

— Это дело всего лишь нескольких дней, — постарался он успокоить ее. — Ваша цель — доказать, что комиссариат там ни к чему. Ведь не с этими же сельскими фликами в заляпанных навозом сабо вы справитесь с таким делом. Особенно с висяком вроде этого, судя по состоянию тела. Запорите дело, всерьез наломайте там дров, пусть Тулуза отстранит вас — или жандармы, даже лучше. Ваш пост ждет вас здесь, как вам прекрасно известно. Нам же необходимо просто доверять друг другу.

Это давно забытое детское тельце в бочке становилось основным элементом плана шефа по окончательному и законному устранению капитана Шастен из судебной полиции. Единственным и непременным условием было только одно: чтобы она провалилась.

Когда Ноэми вошла в другой кабинет, к майору Розу, она застала там всю группу, ожидающую ее решения.

— Оставляем расследование за собой до нового приказа, — объявила она.

В восторге от услышанного Буске громко шлепнул по подставленной ладони Милка:

— Я знал, что вы не откажетесь!

— Молодчина, капитан, — добавил мальчишка-полицейский.

Один лишь Ромен понял, что новость эта хороша только для них, и Ноэми упорно старалась не встречаться с ним взглядом.

— Какие сроки обещают в Институте судебно-медицинской экспертизы?

— Вскрытие назначено завтра на десять утра.

— Хорошо. Буске, допросите рыбака. Милк, вы соберете для меня все протоколы дел о пропавших без вести в шести коммунах за последние пять лет. Валант, если в этих случаях производились пробы ДНК, предупредите лабораторию, что мы незамедлительно сравним образцы с обнаруженным телом. Подведение итогов каждый час.

Затем она обратилась к Розу:

— Знаю, что вам это не понравится, но мне бы хотелось также передать копию нашего расследования жандармам. Просто для консультации. Догадываюсь, что вы с ними мало сотрудничаете, но было бы обидно упустить какую-то информацию из-за вражды двух служб.

— Но если дать им какую-нибудь зацепку, они сразу же захватят все! — воскликнул Роз, извиваясь в кресле, словно на электрическом стуле.

— Да, это возможный риск. Но ведь главное — жертва, верно?

Роз сдался, а Валант все еще силился понять, что же на самом деле важно его офицеру. После месяца работы бок о бок с Ноэми он по-прежнему ничего не знал о ней и ее подлинных стимулах.

* * *

— Вы позволите мне говорить начистоту?

— Вы и прежде не были деликатны.

Ранним вечером Ноэми вернулась в дом у озера. Для начала она принялась пинать ногами чемоданы, затем с жадностью приговоренного к смертной казни стала курить одну сигарету за другой. А уж потом связалась с Мельхиором. Однако док был не из тех, кому свойственно заигрывать с пациентами или жалеть их.

— Чего вы в конце концов добиваетесь, капитан? Париж вас предал. Вам не кажется, что бегать за ним смешно? И для чего? Чтобы обнаружить там все того же Адриэля? В том же кабинете, в течение всего дня? Вы хотите быть полицейским, просто полицейским, как вы сказали. И вот вам предлагают команду, которая жаждет работать с вами; дело, за которое в другое время вы бы боролись; а вы все сердитесь и вечно раздражены. Хотя, может, это просто от страха? Вы боитесь, что уже не та, что прежде. Глава полиции полагает, что вы провалитесь. Вам хочется преподнести ему такой подарок? Вы по-прежнему стараетесь не разочаровать его? У вас только лицо изранено. Все остальное великолепно работает!

— Но если я останусь здесь, они выиграют.

— Если вы справитесь с этим делом, они проиграют. Тогда уж никто не сможет отказать вам в громком возвращении. Переведите дух, успокойтесь, а завтра, если хотите, подведем итоги. И примите снотворное, хорошо?

Перевести дух. Успокоиться. Ноэми, сжав кулаки, ощущая болезненные уколы в сердце, тщетно обошла гостиную по кругу, потом вдоль и поперек. Перевести дух, успокоиться… Легко сказать. Она находилась на грани нервного срыва, ей хотелось перевернуть все вверх дном в этом доме.

Потом завыла покалеченная собака. Опять. И в плохой момент.

Ноэми накинула пальто, побежала к дереву с наклонным стволом, где впервые увидела пса. Освещая себе путь фонариком мобильника, проскочила подлесок и оказалась перед каменным домом по другую сторону леса.

Снова нестерпимый вой.

Она перепрыгнула через стенку, ограничивающую огород, пересекла двор и замолотила кулаком в дверь.

— Полиция! — выкрикнула она, прежде чем изо всех сил заколошматить в деревянную дверь ногами.

Пес перестал выть. Послышались шаги, и дверь открылась.

В проеме возник мужчина лет пятидесяти в плотной рубашке и бархатных штанах, явно удивленный столь поздним визитом. Он открыл было рот, но не успел сказать ни слова. Ноэми дала волю своему гневу, грозно тряся перед его носом пальцем.

— Слушай меня как следует, выродок! Если эта собака завоет еще раз, я лично приду и оторву тебе яйца, чтобы они болтались на ретровизоре твоей тачки, а саму тачку подожгу на хрен.

Искалеченный пес подошел и прижался к ноге хозяина, верный ему до глупости. Нос его слегка кровил, ему было трудно дышать. Мужчина поискал что-то за дверью, и, когда Ноэми снова подняла на него глаза, он держал в руке охотничье ружье, направив дуло прямо на нее.

Ее тотчас будто отбросило в ту студию в предместье Парижа, с Адриэлем и бригадой у нее за спиной. Выстрел. Лицо разлетается в клочья, как горящая бумага. Оцепенение.

Пес мгновенно почувствовал ее уязвимость. Он судорожно двинулся в сторону Ноэми и тут же получил такой мощный пинок от хозяина, что откатился в глубину комнаты.

Не говоря ни слова, мужчина отступил на шаг и спокойно закрыл дверь. Ноэми трясло, она рухнула на землю прямо посреди двора, среди ночи, в разгар эмоциональной бури. Она потерпела неудачу, в который раз.

Потом медленно — так поднимается столбик ртути в термометре — сжались ее кулаки. В глазах у нее потемнело. И она наконец встала на ноги, полная решимости.

Да, она боялась, боялась всего: остаться здесь, вернуться в Париж. Взяться за оружие, взяться за это расследование. Противостоять тем, кто полагает, что она уже ничего не стоит. Разочаровать тех, кому хочется в нее верить. Больше не полюбить, больше не быть любимой. Да, она боялась. Этот страх существовал в реальности, как черное чудище, что пряталось в ее тени. Вездесущее, притаившееся, оно питалось ее силой.

На обратном пути полил сильный дождь и не стихал до самого дома.

Когда мужчина во второй раз за вечер услышал, как его дом с удвоенной силой сотрясается под ударами, он дал себе слово навсегда усмирить новую соседку. Он открыл дверь, Ноэми выхватила оружие и приставила ствол прямо к его голове. Однако в ее голосе не было ожидаемой твердости. Она почти плакала:

— Ну, давай, бери свое ружье. Доставь мне удовольствие.

Вид этой женщины, промокшей до нитки и дрожавшей, как осенний листок, держащей палец на спусковом крючке и явно более перепуганной, чем он сам, подсказал ему, что лучше не двигаться. Но была в глазах этого незнакомца какая-то жестокость, едва сдерживаемая ненависть. Бросая виноватые и тревожные взгляды на хозяина, пес проковылял к Ноэми, не решаясь подойти поближе, пока она не схватила его за ошейник.

— Если пойдешь за мной, задумаешь хоть что-то, убью на месте.

Чем дольше Ноэми оставалась там, тем ощутимее тяжелело оружие в руках. С минуты на минуту ее мог охватить приступ паники. Тогда она принялась отступать, постепенно, шаг за шагом, пока не исчезла во тьме.

25

Первое, что увидела Ноэми, открыв глаза, была кривая собачья морда с мокрым носом. Пес устроился на кровати у нее в ногах. Она крепко растерла себе щеки и разобралась в случившемся: так после пьяной ночи обнаруживают в постели незнакомого любовника.

— Случалось, я просыпалась с кем и похуже, — заверила она пса.

В последний момент ей удалось увернуться от мокрого языка и ласково оттолкнуть собаку.

Сперва она решила назвать его Адриэлем, но быстро передумала, потому что не испытывала ни малейшего желания повторять это имя по сто раз на дню. Подметив абстрактный окрас пса, она решила назвать его Пикассо, пообещав себе потом подыскать что-нибудь получше. Таким образом, подсознательно она только что допустила возможность этого «потом».

Теперь она была ответственна за кого-то. Мельхиор подсказал бы, что это такой же естественный способ принять свою судьбу, как любой другой. А она бы по привычке не согласилась с его мнением.

Кончиком ноги она заставила пса слезть с постели.

— Надеюсь, ты достаточно насладился спальней, потому что это в последний раз. Собака не должна жить в доме, говаривал мой отец.

* * *

Буске и Милк уже поджидали ее на парковке комиссариата, их лица не предвещали ничего хорошего.

— Тревога? Новое дело? — принялась расспрашивать Ноэми.

— Да ничего по-настоящему серьезного. Жалоба на угрозу смерти и кража собаки. От вашего ближайшего соседа. Какая-то байка про яйца и зеркало заднего вида. Я не совсем разобрался, но, похоже, он как раз вас имеет в виду.

— Мсье Видаль, — уточнил Милк, — специалист по генеалогии, которому нет равных в наших краях. Бывший легионер. Дело могло бы плохо кончиться. Всем известно, что он не слишком нежен со своими животными, однако было бы хорошо, если бы вы не имели к этому никакого отношения.

Именно в этот миг Пикассо поднял голову на заднем сиденье «лендровера». Со свисающим набок языком и приоткрытой челюстью он составлял полную гармонию с Ноэми.

— Вот черт, — присвистнул Буске. — Капитан, что теперь прикажете делать?

— Для начала пригласите ветеринара, а там посмотрим. Я мчусь на вскрытие, мы и так уже опаздываем.

Ромен уселся за руль, начало пути в машине без опознавательных знаков полиции прошло в молчании. Молодой лейтенант размышлял над одними и теми же вопросами, Ноэми тоже предавалась раздумьям.

— У меня есть собака.

— Да, я слышал.

Автомобиль выехал из Деказвиля и по национальной трассе направился в сторону Монпелье.

— И все-таки разве оружие, которым вы угрожали соседу, не должно было находиться в специальном сейфе? — спросил Ромен.

— Не будьте придирчивы. Завтра я его туда уберу, обещаю вам. И мы по-прежнему опаздываем, — добавила она.

— Вам хочется мигалку и сирену? Это доставит вам удовольствие?

— Угу, вполне.

Стрелка спидометра зашкаливала, а Валант очень осторожно, несмотря на скорость, прокладывал себе путь между машинами.

— Вы как-то странно выглядите.

— Странно?

— Заинтересованной. Увлеченной. И настоящей…

— Выбирайте.

— Тогда увлеченной. И настоящей…

* * *

Институт судебно-медицинской экспертизы Монпелье, представляющий собой неотъемлемую часть университетской больницы, не обладал обветшалой прелестью одноименного парижского заведения с его постройкой из старых камней и омывающей его подножие Сеной. Это была просто отремонтированная в прошлом году гигантская больница с белыми фасадами и нескончаемыми коридорами, как почти во всех подобных учреждениях.

По сравнению с этими прозекторскими, что сияли чистотой, как операционные блоки, и были оснащены оборудованием по последнему слову техники, парижский морг был похож за выставку редкостей или кабинет деревенского лекаря.

На столе из высококачественной нержавеющей стали покоились обнаруженные накануне фрагменты детского скелета, уже отмытые от органических жидкостей, которые теперь находились в больших резервуарах для отходов с этикеткой «Биологически опасно». К изумлению Шастен, которая еще не видела подобного устройства, огромный экран на стене позволял наблюдать за вскрытием в реальном времени.

— Значит, это тоже можно проводить в режиме видеоконференции?

— Вы бы предпочли такой способ? — спросил Ромен.

— Это дает возможность избежать запахов, — входя в помещение и протягивая руку для приветствия, сообщил судмедэксперт. — Впрочем, по моему опыту, следователи, как святой Фома[23], любят увидеть все собственными глазами.

Этот корпулентный мужчина, раз и навсегда сказавший спорту «нет» и многажды «да» всему остальному, заинтересованно разглядывал Ноэми как новый случай из практики, стараясь понять происхождение каждого рубца. Она терпела, пока хватало сил.

— То, что вы ищете, находится на прозекторском столе, — уточнила она.

— Приношу свои извинения, капитан, — сказал он, возвращаясь к останкам.

Натянув перчатки и опустив защитную маску, он щелкнул пультом и запустил видеозапись вскрытия.

— Субъект, взятый на учет как Х. Костная зрелость не достигнута, так что я не могу установить пол. Между восемью и двенадцатью годами. Обнаружен в герметично завинченной и погруженной в воду пластмассовой бочке. Эта емкость изъята для снятия проб, после анализа мы узнаем, для чего она использовалась изначально. На уровне позвоночного столба я наблюдаю явный перелом вследствие жесткой деформации, как будто его попросту сложили вдвое. Для чего, по правде говоря, требуется много силы, голыми руками это почти невозможно. В любом случае причина смерти в этом.

— У вас есть какие-то соображения относительно датировки?

— При подобном состоянии трупа? Между многими годами и немалым количеством лет.

— А с еще меньшей точностью, если можно? — огорчилась Ноэми.

— Я судмедэксперт, а не гадалка.

— А что насчет ДНК?

— В моем распоряжении есть только остеобласт и губчатая костная ткань. Надеюсь, этого будет достаточно.

Он взялся за хирургический бур, выбрал из костей самую подходящую, на мгновение остановился и обернулся к Шастен.

— Огнестрельное ранение, — заявил он, словно только что нащупал кончиком языка нужное слово.

— Вы о ребенке или обо мне?

— Вы ведь и есть тот самый офицер из Парижа, верно? И уже в деле? Подумать только, а у меня ассистентка засела на больничный из-за банального насморка!

— Я бы поступила точно так же. Сопли страшно мешают.

26

Обнаружение трупа ребенка вызвало настоящее потрясение в регионе, и когда они прибыли в комиссариат, Пьер Валант уже беседовал там с майором Розом.

— Вот черт, мэр… — присвистнул Ромен на парковке.

— У него в коммуне происходят неожиданности, неудивительно, что ваш отец приехал справиться.

— Угу. Оставляю его вам. А себе чуть-чуть.

Ноэми присоединилась к начальству, не успев даже поздороваться. Не дав ей отдышаться, мэр засыпал ее вопросами:

— Известно, кто этот ребенок?

— Нет еще.

— Это убийство?

— Вероятно.

— В разгар переговоров с китайцами об инвестициях в «Mecanic Vallée» это катастрофа.

— Вы правы. Я отругаю семью, как только мы их идентифицируем.

— Приберегите свой сарказм для тех, кого это касается. Вам неведомо, какие усилия я вкладываю в Авалон. Вы же знаете этих китайцев, они такие суеверные. Недобрый знак — и вот уже сворачиваются, как ежи. Но этого следовало ожидать, о чем я говорил в муниципальном совете! Принимаем у себя всех без разбору, поэтому нечто подобное должно было случиться. С начала года у нас интегрировалось двадцать шесть сирийских семей, и когда я говорю «интегрировалось», я понимаю, что это значит. Наверняка это их дикие нравы. Вы намерены вести расследование в данном направлении?

— Не думаю, нет, — смягчилась Ноэми, вспомнив сцену из черно-белого фильма Джеймса Уэйла «Франкенштейн»[24], когда разъяренные сельчане преследуют творение ученого. — Мне бы хотелось прежде всего узнать, когда он умер, кто он, а уж потом приступать к карательным операциям. Но обещаю, что при малейшем подозрении я приберегу для вас вилы и факел.

Никто никогда не разговаривал с мэром подобным тоном, и Ромен наслаждался, наблюдая за отцом, остолбеневшим на пороге комиссариата с разинутым ртом, словно заурядный гражданин, которого обуяло чрезмерное любопытство. Принеся извинения Пьеру Валанту, майор Роз бросился за Ноэми и обнаружил всю бригаду на рабочем совещании в кабинете следователей. Тут он сделал попытку немного остудить пыл присутствующих:

— Ладно, я не скажу, что он целиком прав относительно сирийцев. Зато Сен-Шарль уже пишет передовицу об этом деле, и беспокойство мэра очень скоро затронет и деревни. Убийство ребенка — такого в наших краях еще не бывало.

Ноэми достаточно было склониться к Милку, чтобы он восполнил лакуны в ее знаниях.

— Сен-Шарль, его зовут Юго. Это журналист газеты наших шести коммун «Ла Депеш», — шепотом сообщил он. — И мне неловко возражать вам, майор, — добавил он, — но у нас было убийство ребенка, в двухтысячном году, во Флавене. Один тип из ревности убил семью своей бывшей. Там был ребеночек пяти недель от роду. Так он его живьем сжег.

— Об этом я и говорю, — ответил Роз. — Девятнадцать лет назад и в сорока километрах от нас. Нет, в этом нет смысла!

Буске выложил на стол тощую папку и подпихнул ее поближе к Шастен.

— Как было приказано, мы вернулись на пять лет назад. Два упоминания об исчезновении детей. Одна случайная смерть в амбаре, другой ребенок спустя неделю был найден целым и невредимым. Побег.

— А я говорю, что это призраки старой деревни, — уперся Милк.

— Ну вот, ты снова хочешь выставить нас идиотами, — отчитал его Буске.

— А что такого? У них же в Париже есть призрак Оперы.

— Да, но призраки — это те, что летают, накрывшись с головой простынями, и кричат: «Бу», а не болтаются по волнам в пластмассовых бочках.

Из их перепалки Ноэми запомнила лишь один четкий пункт:

— А что вы называете старой деревней?

— Авалон не всегда находился на этом месте, — заговорил Роз. — Двадцать пять лет назад, в девяносто четвертом году, чертеж гидроэлектростанции еще не был разработан в деталях. Предстояло перекрыть речку Сантинель и создать искусственное озеро, затопив долину. Ту самую, где располагался старый Авалон. Поэтому такая же деревня была построена в нескольких километрах оттуда; население было перемещено, и мы оставили наши постепенно уходящие под воду дома. А потом зажили, как прежде, сохранив старое название Авалон. Морально это было не тяжелее, чем переезд.

Ноэми с трудом удалось скрыть изумление:

— То есть вы хотите сказать, что прямо напротив моего дома существует подводный город?

— Ну да, то, что от него осталось. Вместе с легендами о нем. Стоит случиться необъяснимому пустяку, как мы вытаскиваем на поверхность призраков своих предков. Но ведь в нашем расследовании это мало что меняет, правда?

— Труп ребенка, которого никто до сих пор не ищет, и деревня, замершая во времени четверть века назад. Или труп был брошен в воду недавно, или же больше двадцати пяти лет назад. Так что вы не правы, это меняет все наше расследование.

И Ноэми решительно отправила Буске в архив:

— Подберите мне все дела пропавших без вести за последние тридцать лет. Пока зона поисков сохраняется в пределах наших шести коммун, позже, если будет надо, расширим ее.

— А сирийский след? — ввернул Милк.

— Приложите его к делу о фантомах, они подружатся.

Шастен вышла из кабинета, чтобы сделать доклад дежурному судье, но вскоре ее нагнал заместитель:

— А знаете, мальчишка не так уж не прав.

— Насчет сирийцев?

— Нет, насчет призраков. Если зайти так далеко, как вы просите, вы разбудите того, кто был темой разговоров доброй части моего детства.

— Я вас слушаю.

— Превращение одного Авалона в другой не было безоблачным. Во время перемещения пропало трое детей.

— Почему вы не сказали об этом раньше?

— Прошло двадцать пять лет. Я не залезал так глубоко в свою память. Вы сами много происшествий помните из того, что случилось двадцать пять лет назад? В любом случае надо потихоньку разыграть эту карту, пока мы ни в чем не уверены.

— То, что вы рассказали, не выйдет за пределы комиссариата, если это вас беспокоит.

— Этого недостаточно. Мать Милка работает в магазине комиксов Деказвиля, она и распространяет все сплетни и пересуды. Если с утра что-то происходит, Милк в подробностях рассказывает ей в полдень за столом, и в два часа дня в курсе уже все. Поймите, что родные этих детей все еще живут в деревне. Представьте, какое землетрясение случится, если они прознают, что дело снова открыто. Особенно если станет известно, что оно поспешно переквалифицировано в похищение. Ни в коем случае нельзя подавать рапорт.

— Что за бардак! — взъярилась Ноэми. — Вы расскажете мне наконец всю эту историю, а, вашу мать?

Ромен уже попривык, так что его не смущали резкие выражения Шастен.

— Его звали Фортен. Он был сезонным рабочим и однажды утром почему-то сбежал, в самый разгар сбора урожая. Последнего перед затоплением. В тот же день внезапно пропали трое ребятишек. Разумеется, возможно, это и совпадение, но Фортен был хорошо знаком нашему брату-полицейскому. Бывший налетчик, освободившийся из заключения.

— Вооруженное нападение — и похищение людей. Это совсем другая песня.

— Людям на это плевать. Вам хотелось знать, какого призрака вы разбудите, я просто назвал его имя. Фортен.

— И никаких известий ни о детях, ни о Фортене?

— Никаких.

— О’кей. Не будем ничем пренебрегать. Останавливаемся на периоде в тридцать лет, и вы тащите мне это дело из архива. Незаметно передаете мне, а я вечерком спокойно его изучу.

— А приходите за ним сегодня вечером ко мне. Жена очень хотела бы с вами познакомиться. К тому же я приглашаю вас уже в третий раз.

— Она встревожена? Вы сказали ей, что моя внешность не опасна?

— Прошу вас, выпьем по стаканчику и разойдемся. Между коллегами ведь так принято? Зато потом она займется другими делами, а главное, прекратит расспрашивать об «этой загадочной мадам капитан Шастен из Парижа».

— Она так и говорит?

— Да. Не делая пауз между словами, как будто это ваше имя.

— Ну, если я могу спасти ваш брак… — сдалась Ноэми.

Она уже представляла, как позволит мадам Валант внимательно рассмотреть себя в лупу, чтобы умерить ее предполагаемую ревность, когда в кармане завибрировал телефон. Судмедэксперту было о чем сообщить.

— Несмотря на его опыт, — заявил он, — вы все же заставили побледнеть моего ассистента. Когда мы извлекли кости и пряди волос, ковыряться в этом органическом месиве стало сущим адом.

— И что вы там обнаружили, в этом аду?

— Только металлические предметы выдержали атаку желудочного сока и времени. Так что мы обнаружили…

Он зашелестел бумагами.

— …двадцать металлических колечек, наверняка обрамлявших дырочки для шнурков в обуви. Пряжку от ремня. Что-то вроде сплава, напоминающего зубную пломбу, и монетку в десять сантимов.

— Короче, ничего интересного.

— А что, если я скажу, что благодаря одному из предметов могу дать достаточно точную датировку?

Приняв вызов, Шастен замялась. Но ненадолго.

— Твою мать, десять су! Это ведь франки, верно?

— Браво! А я уж боялся разочароваться в вас. Да, это франки. А переход на евро произошел в две тысячи втором.

— Выходит, если ребенок не был нумизматом, он погиб не позже две тысячи первого года, то есть более восемнадцати лет назад. Это существенно сократит временной разброс поисков. Что-то еще?

— Отчет о пробах, взятых с бочки. Они содержали пропиленгликоль. Обычно его легко обнаружить у нас в организме: это пищевая добавка для молочных коров и овец.

Обменявшись информацией, Шастен и Валант бросились в подвал, где располагался архив. В длинном обшарпанном коридоре они миновали камеры временного содержания, фотолабораторию, где делались контрольные снимки задержанных, и гардеробные, чтобы оказаться наконец в помещении без окон. Там сидел Милк, окруженный стопками открытых дел и разбросанных вокруг листков отчетов, словно уже наступила осень.

— За тридцать лет пропало без вести четырнадцать человек. Номер один — несовершеннолетняя, спустя два дня обнаружена в Родезе у своего парня. Номер два был найден в Испании, номер три…

— Плевать на найденных, Милк. Нас интересуют незакрытые дела, в частности те, что начаты до введения евро. В кармане жертвы обнаружены старые сантимы.

— Старые? — удивился юный полицейский. — Так это, как минимум, пятидесятые годы прошлого века…

— Две тысячи второй, дурачок, — любезно поправила его Ноэми.

— Две тысячи второй год или четырнадцатый век — у меня в любом случае ничего нет. Ноль. За этот период не пропал ни один ребенок. В Авероне нет ни Эстель Музен[25], ни Марион Вагон[26] или Авроры Пенсон[27]. Единственный случай, который подходит по датам, — вот это дело.

Он с трудом приподнял стопку из многих томов, на корешках красным фломастером было написано «ФОРТЕН».

— Но я знаю, сейчас вы станете говорить, что тут нет ничего общего, потому что это похищение.

Ноэми и Ромен обменялись досадливыми взглядами. С соблюдением тайны они, скорее всего, промахнулись: мальчишка обладал достаточным нюхом и теперь шел по тому же следу, что и они.

— Полагаю, мы это прибережем и распространим в департаменте? — заключил Милк.

— Нет, будем заниматься тем, что имеем, по порядку. Такое расследование ведется по миллиметру. В деле Фортена брались пробы ДНК детей?

— Чтобы снова не промахнуться, скажу, что автоматизированный учет генетических данных[28] был запущен в девяносто восьмом году. У нас разрыв в четыре года, потому что похищение совершено в девяносто четвертом.

— Автоматическая картотека — да, — уточнил Ромен. — Но сравнения делались уже на пятнадцать лет раньше, особенно при пропавших без вести.

Милк, водя пальцем по строчкам, перелистал страницы толстенного дела и обнаружил ответ:

— Ты прав. Вот заключительный протокол анализа проб, взятых в ходе расследования. Фортен ночевал в одной из пристроек фермы Валантов, образец его ДНК найден во многих местах и тогда же зарегистрирован. Также имеются две пробы, взятые в спальнях каждого из трех пропавших детей. Один образец с зубной щетки, другой — с нижнего белья.

— Супер! Звоните в лабораторию и попросите сравнить ДНК ребенка Х из Института судебно-медицинской экспертизы в Монпелье с этими образцами, которые должны быть в их архиве. Просто сравнить, ответ нужен завтра. Лишь бы не было никаких затруднений, ведь это наш единственный след.

— Значит, за дело, да? Мы правда снова открываем это расследование? — спросил Милк.

— Главное, ты сейчас же закроешь пасть, — вмешался Ромен. — Я не хочу без повода распалять страсти в коммунах. Пока мы проверяем и снимаем вопросы. Тебе понятно?

— Ладно-ладно. Только не злись.

Возвращаясь на второй этаж, Ноэми прошла по тому же коридору и, минуя камеры временного содержания, услышала лай. Она заглянула внутрь и заметила Буске с миской воды в руке. Перед ним, в первой клетке, она увидела своего кривобокого и косорылого пса.

— Свяжитесь с Валантом, у него есть свежая информация по расследованию, — сообщила ему Шастен.

Буске подтолкнул миску к перепуганному псу, который свернулся клубком в углу клетки. Похоже, Пикассо знал, что в любом случае схлопочет, так что дичился и боялся любого действия человека, если оно отличалось от тычка или пинка. При виде Ноэми он наконец осмелился подойти к миске и жадно вылакал половину содержимого.

— Ветеринар был?

— Да. Час назад.

— Не замечаю большой разницы.

— Задняя лапа сломана уже давно. Кость срослась. Чтобы вылечить, пришлось бы снова ломать. Доктор говорит, слишком много труда ради пустяка, тем более что пес не страдает.

— А челюсть?

— То же самое, срослась, уже ничего не поделаешь. Теперь он навсегда останется с этой перекошенной челюстью, придется смириться, — развеселился Буске, но вдруг осознал свой промах. — Вот же черт, капитан, — огорчился он, — даже когда я не делаю это специально, все равно туплю…

И впервые за три месяца Шастен расхохоталась. Смех ее звучал так свободно, так приятно, что Ромен и Милк оторвались от архивов и высунулись в коридор — посмотреть, что случилось: они были удивлены больше, чем если бы она взвыла от боли.

Ноэми ушла, а они так и застыли с выпученными глазами.

— Чудо, — усмехнулся Ромен.

— А я знал, что она — человек, — встрял Милк.

27

Обычной веревкой Ноэми привязала пса к столбу опоясывающей дом Валантов крытой галереи, которая защищала деревянную террасу шириной в несколько метров. Гирлянда разноцветных фонариков, висящая на опорах галереи, как в кабачках на берегах Марны, дружески подмигивала в знак приветствия. Ноэми присела перед Пикассо на корточки.

— Сидеть на месте. Не гавкать. Не убегать, — приказала она, при каждой команде грозя пальцем и трепля его по холке.

Именно в таком положении строгой школьной учительницы застал ее открывший дверь Ромен.

— Если хотите, можете позвать его в дом.

— Нет, спасибо. Собаки не должны жить в доме.

— А если дождь?

— Отвалите, Валант. У меня никогда не было живности, так что я учусь на ходу.

— Кстати, у меня десятилетняя дочка, так что все эти выражения оставим за порогом, согласны?

— Буду изо всех сил стараться.

Придется продержаться всего полчасика, успокоила она себя.

Но едва Ноэми перешагнула порог, пьянящий аромат с любовью приготовленной еды буквально завлек ее в ловушку. Ловушка.

— Да, простите. Я, честное слово, хотел пропустить по стаканчику, а она превратила все это в ужин. Только сами скажите ей, что не останетесь.

Ноэми не успела даже рта раскрыть, как к дверям примчалась Амината, прижимая ладони к губам, словно встретила подругу детства.

— Загадочная мадам капитан Ноэми Шастен из Парижа! Как я рада тебя видеть, — сразу обратилась она к гостье на «ты».

Шастен попыталась расположить ее во вселенной. Сомали? Эфиопия? Гораздо проще оказалось найти место хозяйки на эстетической шкале. Амината обладала простой, совершенной и волнующей красотой; это была принцесса, ради которой можно умереть от любви или от ревности. И с кожей столь глубокого черного цвета, что Ноэми стал понятнее антагонизм между Роменом и отцом, не скрывавшим расистских взглядов. Появление этой африканки в сердце его сына наверняка стало для Пьера оскорблением и угрозой генетическому достоянию Валантов. Кстати, само достояние, безупречный результат союза пары, уже высунуло кончик носа из-за коленей матери.

— Познакомься, это Лили, и должна тебе сказать, она стала просто невыносимой, когда узнала, что встретится с тобой.

На протяжении всего ужина Ноэми едва отбивалась от вопросов о прошлых расследованиях. Самых сложных и самых чудовищных; рассказывая о них, ей приходилось мучительно подбирать слова, чтобы не наполнить кошмарами ночи девчушки, не спускавшей с нее глаз.

А главное, она вдруг осознала, что ни разу не заметила, чтобы Амината хоть на секунду задержала взгляд на рубцах или рассматривала ее лицо. Ей было абсолютно плевать на внешность Ноэми, можно было даже подумать, будто на пороге дома та мгновенно избавилась от всех шрамов.

Только сидящая справа от гостьи Лили украдкой косилась на нее — так, спрятавшись в норке, мышка следит за кошкой.

— Ты бы, детка, лучше рассмотрела все за один раз, но как следует, иначе твоя вилка промахнется мимо рта, — сказала Ноэми, с благожелательной полуулыбкой повернувшись к девочке.

Глаза Лили широко распахнулись, и она совершенно неожиданно потянулась пальцами к еще багровым шрамам. Не зная, чего ждать от гостьи, Амината с Роменом затаили дыхание.

— Если ты ко мне прикоснешься…

Ручка Лили замерла в воздухе.

— Если ты ко мне прикоснешься, то будешь первой.

Лили кончиками пальцев погладила шрамы Ноэми, а потом прихватила короткий вихор серебряной пряди.

— Ты красивая.

— Ты маленькая.

— Нет, ты красивая, — подтвердила Амината, нежно отводя руку дочери.

И взгляд Ноэми слегка затуманился.

Дьявольская ловушка.

* * *

На террасе Ромен поставил две чашки дымящегося кофе на служащий низким столиком поперечный спил дубового ствола.

— Вам удастся ее уложить? — с беспокойством спросила Ноэми.

— Она немного перевозбуждена, но история про Людоеда из Мальбуша все уладит.

— Тогда надо будет, чтобы ты и мне ее рассказал.

— Переходим на «ты»?

— Так что там, с этим людоедом? — Ноэми уклонилась от ответа.

— А, пардон. Людоед из Мальбуша. Это было в девятнадцатом веке, в черных горах Коса[29], в сотне километров отсюда.

Ромен протянул Ноэми чашку и придвинул жестяную коробку из-под печенья с кубиками сахара. Пикассо уселся у его ног, прикрыл глаза и казался спокойным. Судя по тому, как Валант излагал историю, можно было догадаться, что это любимая сказка Лили. Он не сочинял, он повторял текст, пересказанный тысячу раз.

— Один человек по имени Жан Грен, как говорят, почти великан, жил один-одинешенек в хижине с провалившейся крышей неподалеку от оврага Мальбуш. Он был охотником и одевался в шкуры убитых животных, так что случалось, трудно было понять, человек он или зверь. К несчастью для него, в тысяча восемьсот девяносто девятом году были похищены и съедены трое детишек, наверняка волком, ведь тогда в Авероне насчитывалось две тысячи этих хищников. Так вот, к несчастью для Жана Грена, этого оказалось достаточно, чтобы он прослыл Людоедом из Мальбуша — тем, кто пожирает детей, даже не жуя. Снарядили экспедицию, деревенские жители выследили, поймали Грена и заживо сожгли в раскаленной добела печи. Но кое-кто утверждает, будто спустя двадцать лет Людоеда видали на свадьбе его дочери. Легенды любят таинственность.

— Выходит, когда через столетие вновь были похищены трое детей, Жан Грен воплотился в Фортена и возродил легенду?

— Что-то вроде того.

— А Атлантида?

— Ты имеешь в виду старую деревню, затопленный Авалон? Это далеко не единственный случай и тем более не новая легенда. Для строительства гидроэлектростанций нужно преграждать реки плотинами, направлять силу воды, чтобы превращать в электроэнергию. А поскольку люди веками селятся на берегах, чтобы кормиться у водоемов, некоторые деревни попросту оказываются там, где будут затоплены. Эссертукс, Антиб, Сарран, Ле-Саль-сюр-Вердон, Драмон, Герледан, Сент-Мари-дю-Кессон… и это далеко не все.

Дом Ромена стоял на возвышенности, в конце извилистой дороги — как точка вопросительного знака. Перед глазами Ноэми и Ромена под защитой холмов простирались пять из шести коммун, за которые они были в ответе. Пять ярко светящихся в темноте островков человеческого жилья.

— Видишь, как здесь все спокойно? — спросил Валант. — Если когда-нибудь мы разберемся с этим делом, нам останется только поудобнее устроиться, чтобы наблюдать, как будет подниматься температура, пока не начнется пожар.

— Мы не отвечаем за побочные эффекты расследования.

— В больших городах, возможно, и так, потому что там у полиции нет лица. А вот в деревне — не уверен.

Ноэми бегло просмотрела дела, и теперь имена жертв непрестанно приходили ей на ум.

— Алекс Дорен, Сирил Кастеран и Эльза Сольнье. — Она неожиданно произнесла их вслух. — Ты знал этих детей?

— На шесть коммун было две школы. Значит, половина здешних тридцатилетних с ними общались. Но без фотографий из дела я бы не смог их вспомнить.

— Эльза Сольнье, случайно, не дочка той старой альпинистки, которую мы снимали с какой-то там горки?

— С Вольфовой горки, да. Но я не уверен, что дочка, скорее, Сольнье ее удочерили. Надо будет свериться с делом.

Появилась Амината с запыленной бутылкой без этикетки:

— Ну что, переходим к серьезным вещам?

Она тоже взглянула на освещенные деревни и, не спуская с них глаз, обратилась к Ноэми:

— Ромен сказал тебе, что мы собственники?

— Нет, мы об этом не говорили.

— Дом записан на нас двоих, — с гордостью продолжала Амината. — У меня есть свой кусочек Франции. Я не иностранка, с этим покончено.

И до краев наполнила три стакана напитком из безымянной бутылки.

28

Наутро по пути в комиссариат Ноэми получила эсэмэс от Ромена и попросила телефон прочесть текст вслух. Потрескивающий металлом голосовой помощник позволил ей не отрывать взгляда от дороги: «Войди через заднюю служебную дверь, потом объясню».

Она незаметно припарковалась, прошла через подвал по коридору отделения временного содержания, поднялась на первый этаж, успешно миновала кабинет майора Роза, через приоткрытую дверь заметив его стоящим перед Милком, который сидел, опустив глаза, словно провинившийся, а затем повстречалась с Буске и Валантом, поджидавшими ее на лестничной площадке возле широкого окна.

— Что-то случилось?

— Пока нет. Но все к этому идет.

Ноэми выглянула в окно. На парковке собралось человек двадцать, разделившихся на две группы. Одни слонялись и курили, другие уставились в мобильники, еще кто-то просто смотрел на окна полиции.

— Представить их тебе?

Ноэми кивнула именно в тот миг, когда Буске удивился, что они на «ты». Впрочем, среди офицеров так заведено.

— Итак, слева клан Доренов. Они фермеры, крупные землевладельцы, их земли уступают только владениям моего отца. Вот Серж, отец пропавшего мальчика Алекса, и Брюно — младший в семье. Надо сказать, грязный тип.

— А поточнее?

— Список судимостей у этого Брюно длинней, чем моя рука. В юности он переходил из одной камеры комиссариата в другую. Кражи со взломом, наркота, драки, мелкое жульничество — говорю тебе, в самом деле грязный тип.

— Принято. Продолжай.

— Справа клан Кастеранов, родители маленького Сирила. Отец был смотрителем старого авалонского кладбища, мать — сиделка, оба на пенсии. Очевидно, семьи услышали о запросе на сравнение ДНК своих мальчиков с образцами, взятыми с обнаруженного тела.

— Утечка идет от Милка?

— Даже не знаю, можем ли мы на него сердиться. Его мамаша опасный детектор лжи и тайн. Вероятно, что-то унюхав, она надавила и терзала его до тех пор, пока он не проговорился. Теперь Роз отчитывает его у себя кабинете.

— Одной семьи не хватает, — заметила Ноэми. — Родных Эльзы.

— Вот если бы мадам Сольнье нашла дорогу к комиссариату, не оказавшись вместо этого на Вольфовой горке или посреди озера… — сказал Ромен. — Да и в любом случае сама-то она убеждена, что живет с Эльзой. Она целыми днями просиживает возле окна, поджидая девочку из школы. У нас тут Дорены и Кастераны, и уж ты мне поверь, этого вполне достаточно.

— Они что, так и будут там стоять?

— Полагаю, чтобы они уехали, будет достаточно звонка из лаборатории.

— Тогда мы должны ускорить события, — сделала вывод Ноэми.

* * *

При наличии всех образцов сравнение ДНК делается в считаные минуты, так что лаборатория сдержала свое обещание. Результаты ожидали Шастен на другом конце провода.

— Ответ положительный, — сообщил лаборант.

— И кто это?

— Дорен. Алекс. Это продвигает ваше расследование?

— Полагаю, да, как все положительные результаты. Вышлете мне ваш отчет по электронке?

Ноэми вернулась к своей группе, в полном составе выстроившейся возле окна.

— Клянусь вам, я вообще не собирался говорить о сравнениях ДНК из дела Фортена. Но вы же знаете мою мать, она кого угодно заставит сознаться! — воскликнул Милк.

— Не важно, когда они узнали, вчера или сегодня утром, главное — результат, — успокоила его Шастен. — Ты всего лишь избавил нас от визита к ним домой.

— Это ведь один из пропавших, верно? — спросил Ромен.

— Да, это маленький Дорен. Алекс, сын фермера.

— Вот черт… И что будем делать?

— Что всегда делают — сообщать о кончине. Коротко и четко.

Увидев унылые физиономии подчиненных, Ноэми поняла, что объявлять плохую новость придется ей. На долю Шастен выпало взорвать спокойствие семейства, растоптать его жизнь. Поэтому она позволила себе чашку кофе, таким образом отсрочив на десять минут крики и слезы. Когда-то, много лет назад, она познакомилась с одним фликом, который подарил ей простую фразу: «Это не твоя семья, значит, не твоя беда». К сожалению, реальность обычно не столь проста, как поговорка. К тому же Ноэми всегда вела расследование, как играют в шахматы: с опережением на один-два хода, так что если Фортен, Людоед из Мальбуша, в самом деле похитил троих детей, то один из них не мог очутиться под водами старого Авалона. А раз он там оказался, возможно, где-то на дне вот уже двадцать пять долгих лет терпеливо ждут двое других.

Когда Шастен появилась на крыльце комиссариата, собравшиеся мгновенно смолкли. Ноэми абсолютно точно знала, о чем сейчас мысленно молится каждый из них: только бы это не оказался никто из наших, или: лишь бы это был кто-то другой.

Обе семьи восстановили свою жизнь на развалинах драмы, а какое решение они могли бы принять, если бы у них был выбор? Естественно, они предпочли поверить в то, что детей похитил Фортен. Только этим они и дышали. С трудом, подыхая или задыхаясь, но все же дышали. Теперь же новые вопросы в буквальном смысле всплывали на поверхность, и на них не было никакого ответа.

— Я капитан Шастен, руководитель следственной бригады, — сильным и уверенным голосом обратилась она к собравшимся. — В целях нормального хода расследования я попрошу вас разойтись и возвратиться по домам. Всех, кроме мсье Дорена.

Вердикт, точно пуля в полете, чуть не задел одну семью и поразил другую в самое сердце. Кастеран едва успел поймать потерявшую сознание жену, в то время как Дорен мгновение стоически держался, пока не разразился слезами, когда младший сын Брюно упал в его объятия.

Ноэми обернулась и обнаружила своих спрятавшихся в дверях смельчаков.

— Валант, ты мне проведешь краткий допрос Сержа Дорена. Под протокол сообщишь ему об обнаружении тела и отпустишь с самой общей информацией, пообещав, что мы будем держать его в курсе дела. Члены семьи и родственники только мешают, их следует успокоить, постаравшись сказать как можно меньше.

— Ладно, Ноэми.

Услышав свое имя целиком, Шастен поморщилась. Ей вспомнилось, как, уходя из госпиталя, она оторвала от дорожной сумки наклейку со своими данными, и теперь имя «Ноэми» сократилось.

— Капитан. Или Шастен. Или Но. Не Ноэми, пожалуйста.

* * *

В телефонном разговоре с прокурором Родеза Шастен сообщила о возможных последствиях дела, которое в любом случае становилось очень важным для комиссариата.

— Вы знаете, капитан, почему нет группы полиции, которая занималась бы только нераскрытыми делами?

Поскольку Шастен молчала, прокурор ответил на свой вопрос сам:

— Просто-напросто потому, что доля раскрытия таких дел почти равна нулю и подобные расследования растягиваются на неопределенное время. Висяк «остывает»[30] по понятной причине. Если дело не раскрыто, значит другие уже обломали на нем зубы. Снова взяться за него — если только не мнить себя самым крутым полицейским в мире — все равно что искать черную кошку в темной комнате. Вы мало что там обнаружите. Достаточно сказать, что все службы, которым я предложил заняться этим делом, сослались на самые веские причины, чтобы не браться за него.

— Вы могли бы заставить, отдать приказ.

— Чтобы они схалтурили и все провалили? Я не уверен в эффективности расследования. Вам придется снова выслушать все семьи, затронутые трагедией, погрузиться в их воспоминания. Думаю, что следствие пойдет успешнее, если его будут вести знакомые полицейские, которые знают всю историю.

Ноэми поплотнее устроилась в кресле. Она была уверена, что ее идея заставит прокурора подскочить до потолка.

— Вы понимаете, здесь все уже свыклись с мыслью о том, что трое детей похищены неким Фортеном. Значит, они должны быть далеко от Авалона. Обнаружение тела одной из жертв в водах озера наводит на мысль, что двое других тоже тут.

— Вы меня беспокоите, капитан.

— Почему? У вас есть другие идеи, кроме осушения озера?

— Вы шутите? — Ее предложение шокировало прокурора, он уже предвидел, как массмедиа станут смаковать подробности невероятного расследования.

— Не станем же мы нырять с маской и трубкой.

Ухватившись за идею, прокурор тотчас нашел решение на замену:

— Нет; разумеется, нет. Но я разрешаю вам привлечь бригаду речной полиции Парижа. Они обладают соответствующими полномочиями и бороздят Францию в связи со всеми делами, требующими их компетенции. Я уверен, что они не знают об Авалоне. Закажите им исследование при помощи гидролокатора. Потом, если ваша гипотеза окажется справедливой, рассмотрим необходимость более значительных работ.

Услышав такое неожиданное решение, Ноэми онемела. Даже когда прокурор положил конец разговору, она так и не нашлась что ответить.

29

Часы еще не пробили полдень, а в шести коммунах уже говорили только об Алексе Дорене. Следовало действовать как можно скорее, то есть сосредоточиться на самом главном. Прежде всего, надо было узнать абсолютно все о старом деле. Шастен один за другим запихала все тома следствия в служебный ксерокс, который то и дело грозил то зажевать бумагу, то вот-вот взорваться, и сделала по четыре копии каждого документа. Роз, Буске, Милк и Валант должны были знать дело так же хорошо, как содержимое своих карманов.

Она отправила запрос в речную полицию Парижа, спустя сорок минут пришел положительный ответ. Уверенный голос лейтенанта Массе по телефону пообещал, что его группа будет на месте через двадцать четыре часа. На всякий случай он попросил произнести по буквам название «Авалон», которое слышал впервые в жизни.

Затем Ноэми забралась в свой «лендровер», чтобы спокойно еще раз все проверить. Камин, собака, кофе и полная сосредоточенность.

Едва дверца открылась, Пикассо выскочил из автомобиля. Он сделал шаг, потянул носом, на миг замер и, прижав хвост и уши, поспешно спрятался под машиной и съежился там, как будто хотел вообще исчезнуть.

Перед застекленной стеной, с грозным видом засунув руки в карманы, их поджидал Видаль, бывший легионер, а ныне сосед Ноэми. Она подумала о своем оружии, спрятанном в платяном шкафу под свитерами в спальне. Откинув полу пальто, она приложила ладонь к бедру, как если бы в кармане был пистолет. В ответ в знак мирных намерений Видаль показал ей раскрытые ладони:

— Вы собираетесь возвращать мою собаку?

Главное, чтобы не задрожал голос. Возможно, короткие фразы позволят сбить его с толку:

— Этого не предвидится.

— Тогда я возьму другую.

— Чтобы тоже бить ее? Что у вас за проклятая проблема?

— Я был воспитан как легионер. Я воспитал жену как легионера. Какого черта мне изменять своим правилам ради шавки?

— Понятия не имею. Да мне и плевать. А теперь убирайтесь отсюда, пока я не всадила вам пулю в задницу.

Видаль посмотрел на эту изувеченную женщину, такую отважную и вместе с тем перепуганную. Со времен военной службы он умел сразу отличить солдата, даже если тот был совершенно раздавлен. И он пошел на попятную.

— Я еще вернусь, — на всякий случай припугнул Видаль. — Я не нападаю на безоружных.

Тогда Ноэми убрала ладонь с бедра и провожала его взглядом, пока тот спокойно углублялся в лес. Сердце ее бешено колотилось.

— Пикассо, ко мне! — скомандовала она.

* * *

Ноэми расшила и разделила все тома расследования, чтобы иметь под рукой сотню основных протоколов и относящихся к ним фотоснимков; теперь бумаги были разложены на полу в удобном ей порядке, который, скорее, напоминал беспорядок.

В течение долгих часов она читала, делала пометы и записи, иногда просто просматривала листы этого следственного дела двадцатипятилетней давности, невольно расставляя красные флажки в нужных местах.

Хотя глаза уже слипались от усталости, Ноэми не пропустила сеанса связи с Мельхиором. Она ввела его в курс своего личного состояния, а поскольку оно всегда самыми сложными нитями было сплетено с работой, в беседе сразу всплыло дело о пропавших в Авалоне. Вместе с сомнениями и страхами Ноэми.

— И все-таки удивительно, что вы настолько не в себе, — заметил психиатр.

— Полегче, док, у меня был очень тяжелый день, — предупредила она.

— Допустим, и все же. Вам не кажется, что вы участвуете в игре, затеянной именно ради вас? Невредимая половина лица — для чарующей деревни, вторая половина, искалеченная, — для затопленной деревни, пробуждающей чудовищные воспоминания. Все наоборот, как на фотонегативе, как на диапозитивах того времени. Это расследование все больше и больше становится похожим на вас. Осмелюсь даже сказать, что оно стало спасительным для вас в настолько разных сферах, что странно этого не замечать.

— Не стоит меня недооценивать, док. Я ровно это и вижу, и, похоже, именно это меня пугает. Что эта деревня, что я — у нас одинаковые шрамы.

— И что вы теперь собираетесь делать? Опять бежать? Спрятаться? Или снова стать тем исключительным полицейским, каким были всегда?

— Льстец… Я уверена, вы говорите так всем полицейским, которым снесло половину физиономии и которые затаились где-то во французской глубинке со старым черно-белым расследованием. В любом случае слишком поздно, я редко даю задний ход, особенно теперь, когда уже по уши увязла.

— Молодец, — завершил сеанс Мельхиор.

30

Кофеварка наполнена, круассаны на столе, а часы в кабинете показывают 8:30. После звонка Мельхиору Ноэми под удивленным взглядом Пикассо, который даже начал ее копировать, свернулась калачиком. И тогда она решила завершить ночь на рабочем месте. Когда рассвет потихоньку начал будить деревню, плоды ее бессонницы уже красовались на четырех стенах кабинета, сплошь покрытых копиями допросов, опознаний и фотоснимков из архивного дела.

Когда бригада наконец была в сборе и все, как в музее, осмотрели собственный кабинет, украшенный результатами давнего расследования, Ноэми объявила о полном пересмотре дела. Трое ее подчиненных смирно уселись за стол, не решаясь прикоснуться к выпечке.

— Двадцать пять лет назад, — начала она, — Авалон исчез под водой из-за строительства гидроэлектростанции. Появилась надежда на рабочие места для каждого на стройке, была создана программа переселения и строительства такой же деревни. Все руководство работами, от постройки до эксплуатации объекта, взяла на себя компания «Global Water Energy». И вот во время этой кутерьмы пропало трое детей. Сирил Кастеран, Эльза Сольнье и недавно нами обнаруженный Алекс Дорен. В их похищении был ошибочно обвинен некий Фортен, сезонный рабочий, занятый в аграрном хозяйстве мсье Пьера Валанта, нашего дражайшего мэра.

— Он владел одной третью угодий тогдашнего Авалона, так что имел один шанс из трех нанять этого работника, — встал на защиту отца Ромен. — Это где угодно могло случиться.

— Никто не собирается заковать его в наручники, — успокоила заместителя Шастен. — Мы всего лишь воскрешаем в памяти факты. Итак, продолжим. Именно в день тройного исчезновения пропадает и Фортен, а Валант обнаруживает, что у него украден один из пикапов. Зарегистрированный «форд-транзит»…

Ноэми пошарила по стене взглядом в поисках остальных сведений, но безуспешно, поскольку пазл еще не уложился полностью в ее памяти…

— Плевать, что зарегистрированный, ведь через несколько дней полностью обуглившийся пикап был обнаружен во дворе заброшенного зернохранилища в трехстах километрах отсюда. Я опускаю облавы, вертолетное патрулирование региона, использование собак-ищеек, четыре с лишним сотни допросов и тысячи донесений самодеятельных детективов, которые якобы видели детей: кто в Париже, кто в Реюньоне, кто в киношке. В конце концов, благодаря славному прошлому налетчика, Фортена стали считать признанным виновным, а пропажу детей переквалифицировали в похищение.

— Факт обнаружения одного из трех тел не доказывает того, что Фортен не похитил двоих остальных, — заметил Буске. — Всем хотелось бы, чтобы дети оказались похищены, но они могли быть убиты здесь, все трое. И все тем же Фортеном.

— Верно. И мы ничего об этом не узнаем, пока не увидим своими глазами. Вот почему, вместо того чтобы спускать озеро, мы вызвали из Парижа бригаду речной полиции.

— Ну, это вы круто.

— Поверьте мне, если бы мальчик был найден рядом с горой, я бы попросила, чтобы ее просверлили, как головку сыра грюйер.

Затем она обратилась к мальчишке-полицейскому, который следил за всем происходящим, точно зритель перед экраном телика:

— Милк, расскажешь мне об этих трех семьях?

— Конечно, — загорелся молодой человек, — я уже вчера расспросил маму.

— Оставь ты в покое маму, — грубо осадил его Буске, — тут дело серьезное. Если хочешь, пусть она пройдет конкурс в полицию, но прекрати впутывать ее в наше расследование.

Молодой флик покраснел, Буске дружески взъерошил ему волосы. Так обстановка разрядилась, чашки наполнились кофе, а от круассанов остались одни крошки. С набитым ртом Милк продолжил:

— Кастераны. Как вы знаете, отец семейства, Андре, был смотрителем старого авалонского кладбища, а его жена Жюльетта — сиделкой. Теперь оба на пенсии, хотя некоторые до сих пор не хотят менять сиделку и время от времени вызывают мадам Кастеран. Жюльетта Кастеран никогда не переставала верить в возвращение Сирила. Ей говорили, что его похитили, а она всегда отвечала: он просто сбежал из дому. Она записалась в Ассоциацию родителей детей, ставших жертвами[31], и регулярно звонит туда. Во всяком случае, она никогда не теряла надежды, потому что убеждена, что ее сын где-то далеко, что он жив.

— Однажды я заходил к ним в связи с ограблением, — добавил Ромен. — У них там обоев почти не видать, все стены увешаны фотографиями Сирила. Их надежда еще горше, чем скорбь, которая заполняет собой все, не оставляя места ни для чего другого.

— Самые нудные — это как раз родители, что еще надеются, — вздохнула Ноэми, — не хочу никого обидеть. Бесконечные телефонные звонки в Ассоциацию, разговоры с собеседниками, которые даже не притворяются, что верят им. Мне кажется, работать с ними сложнее всего.

Милк перелистал несколько страниц своего забавного блокнота, обложку которого украшал герб Гарри Поттера.

— Семья Сольнье. Представлять вам мадам Сольнье я не стану — вы однажды спасли старушку во время очередного восхождения на Вольфову горку. Муж и жена Сольнье не могли иметь детей и в восемьдесят седьмом году взяли приемного ребенка. Органы опеки доверили им трехлетнюю Эльзу, вскоре судья дал согласие на удочерение. Через несколько лет супруг ненароком упал с лестницы и скончался, оставив мадам Сольнье вдовой. И та целиком посвятила себя воспитанию Эльзы. После того, что у нас считают похищением, она быстро превратилась в эту старушку в домашнем халате, которую постоянно приходится искать то там то сям. Ее сознание замерло в девяносто четвертом году, с тех пор она не замечает ничего нового. Если Жюльетта Кастеран думает, что ее мальчик живет новой жизнью где-то в другом месте, то Сольнье, наоборот, убеждена, что Эльза никогда и не покидала деревню.

Этот с виду беспечный мальчишка явно обладал полезной полицейской жилкой и продуктивной склонностью к обобщениям.

— Ну и наконец, клан Доренов. Второй крупный землевладелец Авалона. Теперь не осталось никого, кроме отца, Сержа, и младшего сына, Брюно. Мать, Жанна Дорен, покончила с собой после исчезновения Алекса.

— Каким способом?

— Повесилась в сарае, среди коров и лошадей. С тех пор Дорены никогда больше не говорили про Алекса. И про нее. Они замкнулись и сожгли мосты, перестав общаться с большей частью обитателей деревни.

— Хорошо. Поблагодари мамочку, — поддразнила его Ноэми.

Совещание прервал Роз, с заинтригованным видом просунув голову в дверь:

— Там на нашем паркинге пытается найти себе местечко какая-то лодка.

31

В мэрии Авалона неистовствовал Пьер Валант. Он так скомкал дневную газету, что пришлось купить новую. Его негодование легко объяснял заголовок передовицы. И разумеется, подписана она была местным корреспондентом Юго Сен-Шарлем.

ПРОКЛЯТИЕ АВАЛОНА

Кто еще помнит старый Авалон, тот, что был специально затоплен? Умирающая деревня, которая бессильно взирала на конец своей эпохи, подобно старичку на скамейке, следящему, как утекает жизнь у него сквозь пальцы. Исход молодежи, объявленное обнищание и железные жалюзи на лавках, что закрывались одни за другими. Местная школа сражалась за то, чтобы оставаться открытой ради двух десятков учеников, смешавшихся в одном классе. Ни детей, ни будущего — последствия очевидны. Порой, бывает, начинают с чистого листа, чтобы наново сделать лучше. Но в Авалоне мы увидели, как вся деревня ушла под воду в надежде на возрождение. Компания «Global Water Energy» долго выбирала между тремя возможными площадками и в конце концов, благодаря решительности Пьера Валанта — молодого мэра, в то время тридцатилетнего, воодушевленного получением первого мандата, остановилась на деревне Авалон. Работы продлились три года, и вот, когда стройка подходила к концу, пропали трое детей. Сирил, Алекс и Эльза. И вместо того чтобы идти вперед, время замерло, сгустилось вокруг этой трагедии. Первое проклятие.

Хотя строительство гидроэлектростанции предоставило много рабочих мест и вдохнуло в Авалон новую жизнь, после окончания работ для эксплуатации сооружения оказалось достаточно всего около сотни человек, и деревня снова очутилась на грани «оцепенения», как любит выражаться наш дорогой мэр.

И вот через двадцать пять лет, перед объявлением о том, что китайцы привлекут миллиардные инвестиции в «Mecanic Vallée», на деревню обрушивается второе проклятие. Второе или то же самое? Ибо на поверхность в буквальном смысле слова всплывает тело маленького Алекса Дорена, воскрешая воспоминания, считавшиеся глубоко погребенными.

Сложное расследование поручается капитану Шастен, которую недавно перевели к нам из легендарного дома 36 в Париже. Именно на ее плечи возлагается тяжелая задача раскрыть то, что произошло здесь четверть века назад.

Призраки Эльзы и Сирила отныне присутствуют во всех разговорах, как если бы Авалону отказано в праве на покой.

— Все в порядке, господин мэр? — рискнул оторвать шефа от чтения его помощник.

— Вы что, издеваетесь надо мной? Нет, все не в порядке! Происшествию, случившемуся в восьмидесятые годы прошлого века, посвящены три статьи и репортаж. В наше время, с его социальными сетями и непрерывными каналами информации, это превратилось в национальную забаву. СМИ растреплют это дело до последней нитки, будут склонять его в тысячах статеек, пока что-то худшее не отвлечет их от нас.

Газета была отправлена в мусорную корзину, но мэр промахнулся.

— Позовите ко мне майора Роза. Мне бы хотелось раньше газетчиков узнавать, что происходит в моих коммунах. Если я, конечно, не слишком многого требую.

* * *

Ноэми отправилась на паркинг и прошла вдоль новехонького белого внедорожника «форд-рейнджер» с надписью «Национальная полиция — Речная бригада». К нему был прикреплен автомобильный прицеп с черной пятиметровой надувной лодкой, с которой кто-то как раз стащил защитный чехол, и обнажилось имя, которым этот «зодиак» был крещен. На черном пластике серебряными заглавными буквами было выведено: «Арес».

С подножки автомобиля спрыгнул незнакомый мужчина. Коренастый, с задубевшей под солнцем кожей и руками человека, который ходит по ярмаркам с медведем. Когда они здоровались, ладонь Ноэми буквально потонула в его лапище.

— Капитан Массе?

— Нет, я его помощник. Капрал Лансон.

Тут Ноэми взглянула на того, кто теперь взобрался на надувную лодку и проверял какое-то снаряжение, даже название которого было ей неведомо.

— Тоже нет, — перехватил ее взгляд Лансон. — Это специалист по гидролокации. Отвечает за сонар. Кстати, вы так и зовите его: Сонар. Так будет проще. А вообще-то, он лейтенант Радивоевич, да вы с этой его фамилией только язык сломаете.

Взобравшись наверх, Сонар поднял ладонь в знак приветствия, которое потом превратилось в оскорбительно выставленный в адрес Лансона средний палец.

— А Массе? — поинтересовалась Ноэми.

— Он уже на озере. Принюхивается. Обвыкается. Это такая же полицейская операция, как любая другая. Следует познакомиться с местностью, прежде чем действовать. Кстати, вы забронировали нам гостиницу?

— Да, в нескольких километрах отсюда. Отель «Парк» в Крансаке. Ваши ключи у администратора. Я здесь всего месяц, с регионом пока не знакома, но вам там наверняка будет хорошо.

Сонар с ловкостью кузнечика, которого он напоминал долговязыми конечностями, одним прыжком оказался рядом с ними. Кузнечик в круглых профессорских очочках.

— Говорят, под водой есть деревня? — нетерпеливо поинтересовался он.

— Так точно. Для вас это будет премьера?

— Это станет премьерой для многого, — заверил он. — Нам потребуется карта старой деревни, чтобы облегчить поиски. А также размер, форма и материал бочки, в которой был обнаружен мальчик.

— Мы пока в начале расследования, — уточнила Шастен, — и ничто не дает нам уверенности в том, что двое других детей тоже на дне озера или хотя бы в аналогичных емкостях.

— А было бы лучше, — продолжал Сонар. — Потому что, если ваши ребятишки двадцать пять лет лежали в воде без защиты, мы ничего не сможем выудить. Даже если они в состоянии скелетов, пористость костей помешает волнам отразиться, и мой гидролокатор их не засечет.

Закончив расчехлять агрегат, он достал с кормы судна два ярко-желтых чемоданчика. Один — узкий, как футляр для винтовки, а другой — широкий и высокий, как ящик для боеприпасов.

— Во второй половине дня я передам в гостиницу все данные, которые могут вам пригодиться. Вы будете готовы начать погружаться завтра с утра? — спросила Ноэми.

— Да. Если гидролокатор что-нибудь обнаружит. Затем, в зависимости от степени опасности, у нас будет выбор между двумя водолазами: человеком и роботом. Человек — это капитан Массе, он же принимает решение.

* * *

Дедок в лодке согласился ненадолго расстаться со своими крючками и удочками и выплыть на середину озера по просьбе этого молодого человека с неприятным парижским выговором. На парне был гидрокостюм с утеплением и нашивкой «полиция», который должен предохранять даже от температур морских глубин, потому что на глубине сорок метров могло быть всего плюс четыре градуса. Между ногами он зажимал эластичный рюкзак, раздутый, как автомобильная покрышка, с виду тяжелый и набитый до отказа. Он смотрел в темную воду, будто читал книгу, каждое волнообразное движение или рябь что-то значили.

— Здесь будет отлично, — решил незнакомец.

— Не больно-то мудрёно, — в свою очередь порешил дедок.

Пассажир проверил нож, укрепленный на лодыжке, надел водолазную маску, затем рюкзак: сперва на одно плечо, потом на другое, проверил лямки и без предупреждения опрокинулся спиной из лодки. Самое суровое — это вход в воду, в новую стихию, переход из воздуха в жидкость. Все остальное — всего лишь танец. Замедленные плотностью движения, невесомость полета в воде. Ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не весить — чем не мечта об абсолютной свободе! Тяжесть рюкзака потянула его ко дну. Он выпрямил ноги, скрестил руки на груди и потихоньку отдался плавному движению, головой вперед, ни в коем случае не стремясь увеличить скорость. Если максимально сосредоточиться, он мог даже слышать отдающийся во всем теле звук биения своего сердца. Гипнотизирующий ритм собственного пульса сопровождал его до того мига, когда он ощутил под пальцами смешанную с песком землю. Он взглянул на глубиномер на запястье и запомнил показания. Затем открыл рюкзак и по одному достал оттуда шесть больших камней.

Воды озера вокруг лодки были неподвижны. Затем на поверхности лопнули несколько пузырьков, возвестивших о подводной активности. Массе всплыл после долгой задержки дыхания, и дедок наконец выдохнул.

— Я опасался, как бы деревенские призраки вас не утащили, — приветствовал он водолаза, протянув ему руку.

— Я здесь как раз ради них.

И Массе уже знал, где их искать. Ровно на глубине тридцать шесть метров. Он-то надеялся, что поменьше. С такими глубинами все усложняется.

* * *

Прибыв в гостиницу «Парк», капитан Юго Массе обнаружил Лансона и Сонара на залитой солнцем террасе ресторана. На столике была разложена карта старой деревни, а по углам стояли три запотевшие пивные бутылки, чтобы карту не унесло ветерком. В загоне прямо напротив них, поднимая облака красной сухой пыли, брыкались молодые лошадки.

— Тридцать шесть метров, — сообщил Массе.

— С задержкой дыхания можно совершить прямое всплытие, но с баллонами это невозможно. Придется соблюдать режим декомпрессии, чтобы избежать серьезных инцидентов.

— Они и не предполагаются, — пошел ва-банк Юго.

— Они никогда не предполагаются.

Массе откупорил пиво и чокнулся с товарищами.

— За Амандину, — с ноткой грусти произнес он.

— За Амандину, — повторили двое других.

Они молча помолились. Хотя, может, это просто был момент сосредоточенности. А затем принялись за работу.

— Вся деревня с наших ласт глаз не сводит, — продолжал Лансон. — Шастен, капитан следственной бригады, просит, если можно, начать с семи утра, чтобы избежать наплыва публики.

— Вполне разумно. Сонар, ты в курсе, что ищешь?

— Ага, — кивнул тот, вынимая из папки фотографию, сделанную после обнаружения тела. — Бочку вроде этой. Или две.

Массе не торопясь рассматривал объект.

— Отлично. А вообще, как она тебе? — в конце концов лукаво поинтересовался он.

— Шастен?

Сонар и Лансон странно переглянулись.

— Это как посмотреть.

— Что значит, как посмотреть? Я задал простой вопрос: хорошенькая или нет.

— Вот то-то и оно, что непростой, — смущенно возразил Сонар. — Как посмотреть. Лучше не скажешь.

32

На сей раз Милк был ни при чем. Похоже, все жители деревни провели ночь под открытым небом на берегу озера, чтобы не пропустить ни малейшей подробности работы речной полиции. И если бы только они! Вскарабкавшись с фотоаппаратом на плече на камень, торчавший на опушке леса, Юго Сен-Шарль деловито описывал на диктофон каждое движение полицейских. Стоящая за ним камера местного канала «Франс-3» тоже освещала событие.

Лансон дал задний ход, и колеса прицепа вошли в озеро. Лодка была отвязана и поставлена на воду в ту минуту, когда на место прибыли Ноэми и Ромен. Увидев многочисленную публику, Шастен испытала неприятное ощущение, будто опоздала на собственный праздник. Ромен Валант припарковал машину и встретился взглядом с отцом, занимавшим самое удобное место и пребывающим в тихом бешенстве от такой активности в своей обычно спокойной коммуне.

Хотя Сонар засек, что она появилась, он не бросился навстречу Шастен, а только кивнул ей в сторону офицера, единственного из команды, с кем она еще не была знакома. Массе уже стоял в воде и смотрел на озеро, будто с почтением бросал ему вызов. Когда он наконец оглянулся, Ноэми сразу поняла, что продолжение расследования обещает быть невероятно сложным. Она машинально повернула голову на треть вправо. Массе заметил ее и уверенной походкой двинулся навстречу. Метр за метром, Ноэми все отворачивалась и отворачивалась, и когда он оказался рядом, она его будто не видела.

— Привет. Я Юго Массе, — представился он. — Мы с вами говорили по телефону.

Мгновенное волнение, которое она испытала, насторожило ее. Не желание и, уж разумеется, не влияние момента. Массе был невероятно хорош собой, от этого ей стало больно, как никогда, и Ноэми устыдилась своей внешности. Она ощутила недовольство собой, смущение, неуверенность в себе — и вместе с тем словно бы ожог и восторг. Но главное — стыд.

— Капитан Шастен, — ответила она с теплотой, какой мог бы обладать голос из GPS.

Если капитан Массе сразу и не понял ситуации, то все же он обладал достаточной чувствительностью и догадался, что его взгляд, задержавшийся на лице молодой женщины, должен был обжечь ее и что эта странно ведущая себя особа желает только одного: чтобы он поскорее исчез с глаз долой. Еще не вполне решившись, сомневаясь, стоит ли уйти или все же обсудить, как положено, предстоящий ход операции, он остался на несколько секунд. Тогда Ноэми предпочла упростить дело и послать подальше бесполезные ужимки принцессы. Она резко повернулась и посмотрела прямо в глаза Юго.

— Ну как? Ты приступаешь или тебе нужен спасательный круг? — без смущения обратилась она к нему на «ты». — Тебе надо отыскать двоих ребятишек, и, по последним сведениям, они не на суше.

— Приступаю, приступаю, — ответил он, смутившись от такого напора. — Но мы бы предпочли, чтобы ты находилась на судне. Если с нами будет офицер, который сориентирует нас и еще что-то расскажет о деле, это даст нам возможность выиграть время.

— Разумеется, — согласилась Ноэми. — Это верно.

Она обратилась к Ромену:

— Валант, в лодку! Спасибо. — Ноэми переключилась на другую мишень и развернулась, чтобы уйти. — А я останусь в машине.

Озадаченные парни молча погрузились в «зодиак», Массе устроился на надувном сиденье рядом с Валантом.

— Приношу свои извинения, — вздохнул Ромен. — Не знаю, что на нее нашло. Она частенько бывает не в себе, но не до такой степени. Приношу свои извинения за нее.

— Ничего страшного, мне кажется, я кое-что угадал. Твой капитан, она ведь из Парижа, верно? Бывший сотрудник отдела по борьбе с наркотой?

— Так точно, — подтвердил заместитель.

— Тогда я знаю, кто она такая. И никогда за нее не извиняйся.

* * *

Лодка медленно отчалила, потом Лансон прибавил скорость, и двигатель меньше чем за двадцать секунд буквально отстрелил их на пятьдесят метров от берега.

— Судя по единственному свидетельству, бочка обнаружена примерно в этом месте, — уточнил Валант.

Приняв его слова к сведению, Лансон скинул за борт якорь, и судно прекратило движение.

— Мы установили контакт с руководством служб эксплуатации плотины, — продолжил Массе, — они уверяют, что сбросов воды для регулировки уровня не было несколько недель. Значит, никакого течения. Если бочка была обнаружена здесь, она не могла продвинуться далеко от первоначального местонахождения. Уточним, где мы сейчас?

Сонар достал из герметичного футляра видеомонитор, активировал сенсорный экран и нажатием пальца открыл интерфейс программного обеспечения.

— Я скачал карту старой деревни. Остается только активировать ее, и я буду с точностью до метра знать, где мы находимся, а главное — над чем проплываем.

Программа произвела подсчеты и выдала результат: «44 градуса 31 минута 44 целых и 1 сотая секунды северной широты и 2 градуса 14 минут 54 целых и 9 сотых секунды восточной долготы».

— Судя по карте, мы находимся точно над улицей Алари. Между домами 2, 4 и 6 по четной стороне и 1, 3 и 5 — по нечетной. Из-за масштаба кадастра у меня вызывает сомнение строение под номером 6, оно кажется в три раза крупнее остальных. Возможно, это что-то другое. Карта пишет: «Авалонский О. Д.», вам это о чем-нибудь говорит?

Чтобы сохранить равновесие в раскачивающейся лодке, Валант ухватился за идущие вдоль надувных бортов тросы и подобрался поближе к монитору:

— «О. Д.» — это начальные буквы названия «общинный дом». Это что-то вроде центра деревенской жизни и одновременно складское помещение. Такие есть в каждой коммуне. Если этот дом похож на тот, что существует в моей деревне, в Обене, то там несколько комнат для приема посетителей мэрии, зал собраний, а также столы и навесы для благотворительных ярмарок и гуляний, склад, где хранились краски для подновления общественного имущества, моторное масло, различный инвентарь. Не все владеют обширными земельными угодьями, но у каждого есть хотя бы огород, а иногда и ферма с животными. Когда совершались оптовые закупки зерна или семян, бочки тоже складировались здесь для общего пользования.

— А мог в них содержаться пропиленгликоль? — поинтересовался Массе.

— Вы внимательно ознакомились с протоколом, — оценил его осведомленность Ромен. — Да, потому что пропиленгликоль представляет собой пищевую добавку для коров и овец.

Массе повернулся к Сонару и кивнул ему в знак того, что можно приступать к операции. Тот открыл узкий ярко-желтый чемоданчик, в котором оказался гидролокатор такого же цвета. Он имел форму снаряда длиной примерно метр. С одного конца он был закруглен, что облегчало гидродинамику, с другого оканчивался тремя стабилизирующими элементами в виде крылышек. На корпусе сонара красовалось его название, выведенное крупными черными буквами: «ЦЕНТУРИОН».

— Ваша лодка «Арес», которая носит имя бога войны, и гидролокатор «Центурион» имеют отношение скорее к мужеству и энергии, нежели к окружающей среде, — заметил Ромен.

— Ну да, а ты бы чего хотел? Не станем же мы называть их «Попкорн» или «Вкусняшка»![32] Они ведь не пони, — усмехнулся Лансон.

Видеомонитор подключили к закрепленному на металлическом тросе гидролокатору, погрузили в воду, и он опустился на глубину шесть метров, чтобы картографировать подводный Авалон.

Качество изображения на экране слегка разочаровало Ромена, ожидавшего более отчетливой картинки. А тут виднелись только какие-то оранжевые пятна и темные массивы.

— Пять квадратов, которые ты видишь, это жилые дома, — пояснил Сонар. — А вот это — твой общинный дом. Смотри, крыша как будто частично провалилась. Если бочка находилась здесь, это, возможно, место ее выхода через крышу, благодаря еще остававшемуся в ней воздуху.

— А вы видите что-нибудь еще? — заинтересовался Ромен.

— Под строительным мусором и обломками? Нет возможности. Прикинь: гидролокатор, он как летучая мышь, акустические волны отражаются от камня, но видеть сквозь него мы не способны. Боюсь, моя работа на этом пока что заканчивается. Теперь черед подсуетиться ТПА.

Лансон указал Ромену пальцем на другой желтый чемодан, широкий и высокий.

— ТПА — Телеуправляемый подводный аппарат наблюдения. Грубо говоря, это телеуправляемый робот с маленькими крепкими руками, чтобы перемещать то, что мешает его движению. Он служит для океанографических исследований, для восстановления подводных инфраструктур нефтяных платформ или осмотра обломков затонувших кораблей. Этот совсем новенький, он получен речной полицией специально для Олимпийских игр две тысячи двадцать четвертого года — на случай теракта на воде, под парижскими трубопроводами или Сеной. Честно говоря, теоретическому тестированию мы его уже подвергали, но на практике испытаем впервые.

— И мы сильно рискуем, — вступил в разговор Массе. — Он не сможет перемещать крупные камни, из которых построены дома, а если случится новое обрушение и он окажется под завалом — другого у нас не будет. Так что я предпочитаю сперва взглянуть собственными глазами.

— Если ты проникнешь в дом, это будет погружение в надголовную среду, «под потолок»[33]. Что-то вроде «пещерного дайвинга», а у тебя, как ты знаешь, на это нет права, — возразил ему Лансон. — Мы не первый день знакомы, я понимаю, что ты не останешься на платформе, а непременно захочешь залезть вовнутрь. Так что нет.

— Ты берегов не попутал? Твой начальник я.

— Только не тогда, когда ты становишься козлом.

Лансон резко прервал перепалку и обратился к Сонару:

— Поднимай «Центурион» и доставай робота.

Второй желтый чемодан был открыт, и из него появился ТПА. Поставленный на два поплавка длиной восемьдесят сантиметров пузырь из толстого пластика вмещал в себя вращающуюся камеру, позволяющую увидеть, что происходит вокруг. На пузыре был закреплен мини-прожектор, а слева и справа от него — пара суставчатых рычагов, заканчивающихся мощными клешнями. Сзади два винта, позволяющих двигаться при нейтральной плавучести[34].

— А у этого что, тоже есть имя? — пошутил Валант.

— Пока нет. Но мы назовем его «Попкорн», в память об Авалоне.

Лансон размотал кабель длиной метров сто, который должен был обеспечить связь между роботом и контрольным монитором.

ТПА был спущен на воду, и поплавки частично наполнились водой. Пластмассовый пузырик потихоньку стал погружаться. Десять метров. Двадцать метров. Тридцать пять метров. Наконец на расстоянии пятидесяти сантиметров от дна он остановился.

На борту лодки Лансон включил камеру подводного аппарата, и на мониторе появилась картинка.

Там, перед их глазами, находился старый Авалон.

«Попкорн» активировал фонарь, и сумерки расступились, открыв невероятный подводный пейзаж. Улица, покрытая песком и мелкой галькой, по сторонам которой колыхались высокие водоросли, была застроена поросшими различными мхами домами. Серебристая стайка любопытной мелкой рыбешки окружила робота, а потом юркнула в дверной проем какого-то дома и вынырнула через разбитое окно помещения, некогда бывшего кухней.

Лансон специально запустил винты на малой скорости, чтобы не поднимать облако ила. Отважный маленький робот-водолаз «Попкорн» двигался по этой забытой Атлантиде в свете лучика встроенного фонаря, словно деревенский воришка. Он миновал дома, которые вот уже двадцать пять сонных лет не видели ни одного гостя, и изображал туриста-путешественника, пока не добрался до номера 6 по улице Алари. Тогда ТПА привел в действие систему картографирования, каждые три секунды выдающую снимок. Как только он поднимется на поверхность, полицейские речной бригады смогут составить трехмерный план местности и внутренних помещений здания — если робот найдет проход в него.

Подняв оба винта вертикально, «Попкорн» набрал высоту, чтобы проплыть над общинным домом, в это время Лансон в лодке зафиксировал изображения пролома в крыше, однако отверстие было завалено внушительным куском балки и обломками досок, ощетинившимися кверху, словно копья. В некоторых местах виднелись проемы, достаточные, чтобы пропустить предмет размером с бочку, но «Попкорн» был гораздо шире, и заставлять его протискиваться там было совсем неправильно.

— Мы наверняка обнаружим дыру в стене или разбитое окно, — предположил Массе.

— О’кей, перехожу в режим «ограбление».

ТПА снова скользнул на глубину и занял позицию перед домом, направив свет на его фасад. Обрушение крыши серьезно повредило одну из несущих стен, которая частично развалилась, так что проникновение внутрь обеспечивала внушительная расщелина. Проворными движениями джойстика Лансон поместил «Попкорн» точно напротив пролома в стене, и едва заметным толчком вперед робот на добрый метр заплыл в дом: вполне достаточно, чтобы получить круговой обзор холла. Операция потребовала почти хирургической точности.

Из мутной воды, которую едва пробивал свет фонаря, ТПА посылал изображения гостиной с камином, креслами и диваном, разделенными низким столиком. Вероятно, прежде это был зал собраний. Окно в глубине помещения выходило в ночную темень воды; ее заслоняла пара гардин, обвисших, как уснувшие призраки. При других обстоятельствах обстановка могла бы показаться обыденной, но сейчас напоминала дом с привидениями. В конце помещения Лансон заметил коридор и, чтобы проникнуть туда, запустил винты на большую скорость.

Безмолвным посетителем «Попкорн» проплыл мимо растянутого на стене пластикового транспаранта образца 1993 года, возвещающего о сельском празднике, — до затопления Авалона оставался год. Он прогулялся по коридору и оказался в складском помещении, о котором говорил Валант. Груда хлама, школьные шкафы и парты, деревянные ящики, высокие кувшины, горшки самых разных форм, мебель и целые ряды металлических стеллажей, позеленевших и покрытых крошечными водорослями.

Развороченная крыша над роботом пропускала призрачный свет. Камера зафиксировала рухнувшую балку, нижний конец которой пробил ведущий в подвальное помещение люк с двойной дверью.

— Чтобы хранить тайну, погреб — лучшее решение, — прошептал Лансон. — Пошли посмотрим.

Он задействовал пульт управления, и робот встал точно над отверстием. Полученная тридцатью шестью метрами выше картинка была встречена в полном молчании.

На ней явственно запечатлелась раздавленная балкой красная бочка.

— Вы это искали? — спросил Лансон.

— Отчасти да, — выдохнул Ромен, впечатленный находкой. — Вы можете войти в подвал?

— К сожалению, нет. Слишком узко. На этом работа «Попкорна» заканчивается. Мне очень жаль.

Робот дал задний ход, снова проплыл по коридору, пересек гостиную и слегка задел оконные занавески, одна из которых намоталась на левый винт. Лансон послал робот назад — тщетно, вновь двинул его вперед — по-прежнему безрезультатно. «Попкорн» был парализован.

Ладно, решил Лансон, главное, спокойствие, попробуем отцепить его.

Один из суставчатых рычагов поднялся, повернулся на своей оси и прошел позади защищавшего камеру пузыря, чтобы добраться до ткани. Клешня раскрылась на десять сантиметров и крепко защелкнулась на ней. Поначалу легкое, а затем более сильное натяжение ничего не изменило. Несмотря на проведенные под водой четверть века, гардина крепко держалась на карнизе. Простым нажатием кнопки Лансон перевел клешню в режим ножниц, плотная ткань поддалась и была без усилий разрезана. Однако с инертным, совершенно обездвиженным запутавшейся в нем гардиной винтом управлять ТПА сделалось небезопасно. Следуя командам с поверхности, «Попкорн» дал задний ход, ударился о камин и принялся вертеться вокруг себя, словно собака, пытающаяся ухватить свой хвост. Единственный рабочий винт непрестанно посылал его в одном и том же направлении, так что становилось почти невозможно обуздать аппарат. Однако Лансон резкими толчками сумел заставить робота найти дорогу к прихожей. К несчастью, если коридоры были достаточно широки, то пройти сквозь небольшое отверстие в стене не получилось, хотя именно через него в дом проник ТПА. Операция стала напоминать попытку одной рукой продеть нитку в игольное ушко.

— Черт, в Париже нас сразу вышибут вон, — вздохнул он, как мальчишка, который только что загнал в кювет семейное авто.

— Прекрати! — потребовал Массе. — Полностью страви воздух из поплавков и дай ему погрузиться на дно. Мы у самого входа в дом, чтобы забрать его, мне придется проплыть всего два метра под «надголовкой».

— А вот для этого, Юго, тебе требуется согласие руководства. Без него не разрешу. Клянусь, я сейчас же выпущу газ из твоих баллонов!

— Ну, знаешь, это почти признание в любви!

— Почти.

* * *

«Зодиак» доплыл до берега, где майор Роз уже выставил предупредительное заграждение, чтобы на речную бригаду сразу по возвращении не накинулись с расспросами.

Шастен встречала их на песке, у воды, и Валант взглядом дал ей понять, что поиски увенчались успехом. Массе спрыгнул с лодки, вытянул ее на сушу и пришвартовал к прицепу. Засунув руки в карманы, Ноэми заставила себя не отворачиваться и смотреть прямо на него.

— Наш робот сбежал, — сообщил Массе. — Придется возвращаться за ним. Зато в подвале общинного дома мы обнаружили одну из ваших бочек. Тот же размер, тот же цвет и в непосредственной близости от места, где всплыла первая.

— Только одну?

— Из того, что было на виду. Как я уже сказал, мы утратили контроль над ТПА.

— Думаете, вы сможете вернуться?

— За роботом? Разумеется, он доступен без особого риска. А вот чтобы попасть в подвал, потребуется погружение «под потолок», что не входит в нашу компетенцию, поэтому мне нужно особое согласие руководства.

— Которого ты никогда не получишь, — резко прервал его Лансон.

Ноэми обернулась в сторону зевак, которые, судя по всему, представляли треть населения Авалона.

— Думаю, скрыть от них нашу находку будет трудно, — заметил Юго.

— Я к этому уже привыкла. Здесь ничто не остается тайной надолго. Но обнаружить всего одну бочку — это еще хуже. Это заставит их задуматься над ужасным вопросом.

— А именно?

— Кто внутри? Сирил или Эльза?

33

Судно бригады речной полиции. Набережная Сены. Париж[35]

На палубе судна майор Бержерон нервно вертела в руках снежный шар с Эйфелевой башней, с трудом сдерживая яростное желание швырнуть круглую стекляшку о стену. Висящий у нее за спиной огромный плакат фильма «Титаник» отлично символизировал кораблекрушение, о котором ей только что объявили по телефону.

— Вы в курсе увеличения счета?

— Могу только предполагать, майор, — признался Массе. — Однако повторяю вам, у меня есть возможность достать его без особого риска. Он ровно в двух метрах от входа.

— Погружение «под потолок»? Вы это мне предлагаете? Я действительно испытываю сильное желание утопить вас, Юго, но это всего лишь желание. На мой взгляд, вы обладаете все же большей ценностью, чем робот. Дописывайте ваши отчеты, позагорайте денек в Авероне и возвращайтесь на базу.

* * *

Комиссариат Деказвиля

Юго постучал в дверь кабинета, где нашел Ноэми, поглощенную своим настенным пэчворком из фотографий, газетных вырезок и выдержек из протоколов.

Операция бригады речной полиции хоть и не увенчалась полным успехом, тем не менее позволила подтвердить гипотезу, поверить в которую здесь боялись. Судя по всему, дети никогда не покидали деревню, а Фортен просто очень кстати подвернулся на роль виновника драмы, разыгравшейся в самом сердце Авалона.

— Я тебе помешал? — спросил Массе.

— Учитывая вашу сегодняшнюю потерю, полагаю, что могу уделить тебе пять минут.

— Я был бы менее категоричен относительно наших потерь. Мне кажется, решение есть.

— А вот твои коллеги, по-моему, склоняются к обратному.

— Мои коллеги — это не я; и я, между прочим, единственный ныряльщик. Да и в любом случае я получил согласие на то, чтобы погрузиться и достать ТПА.

Ноэми уселась за стол, а Юго примостился на краешке — ей показалось, слишком близко. Оттуда, где он сейчас находился, ни один шрам не мог укрыться от его взгляда.

— Я что-то не въезжаю, — продолжала Ноэми. — Ты собираешься рисковать жизнью ради какого-то робота? Ради жертвы — я бы поняла, в крайнем случае, но в подобной ситуации это полнейший идиотизм.

— Мне плевать на робота. Я не ради него погружаюсь.

Черты Ноэми немного смягчились, и она перестала обороняться.

— Тогда ради чего ты погружаешься, капитан Массе?

— С каких это пор флик не доводит расследование до конца? У нас три семейства, жизнь которых замерла, когда нашли тело, и ты намерена им объявить, что мы прекращаем дело, потому что это рискованно? Я должен пойти в этот подвал, я должен узнать, там ли находятся двое детишек, и попытаться вытащить их оттуда, если возможно. Я погружаюсь ради них. И чтобы произвести впечатление на тебя, если получится.

Ноэми пришлось опустить глаза, чтобы не покраснеть, как глупая девчонка.

— Ты что, получил зеленый свет и на это тоже?

Юго не мог ответить ей, не солгав. И сменил тему:

— Почему ты осела здесь?

— Меня скрывают.

— После того парижского дела тебя, наоборот, должны были бы продвигать.

— Ты обо мне не беспокойся. Закончу это расследование и вернусь в тридцать шестой.

— Твоя команда знает?

— Нет. Так же как твоя не в курсе, что ты без разрешения собираешься вернуться в дом, что бы ты там ни говорил. Каждому из нас известна тайна другого — это лучший способ не причинить себе зла.

Ноэми взглянула на разбросанные перед ней на столе подводные снимки, сделанные «Попкорном». Провалившаяся крыша и послужившая входом крошечная щель скоро займут свое место на увешанной снимками стене кабинета.

— Ты действительно уверен в этом погружении?

— Когда ты в шесть утра тараном выбиваешь дверь, ты ведь не знаешь, что тебя ждет, верно? Тогда с какой стати ты считаешь, что имеешь право быть храбрее меня?

— Храбрость — это достоинство. А безрассудство — слабость.

— Тебе остается только наблюдать завтра с лодки, — вызывающе бросил он.

34

Полночь. В Авалоне и в других краях

Светя себе под одеялом карманным фонариком, Лили перелистывала страницы «Бесконечной истории»[36]. Она читала роман уже дважды, но все равно из-за него завтра утром личико у нее снова будет помятое.

Рядом в спальне уснула в объятиях Ромена Амината. Словно заразная болезнь, к ее мужу привязалась бессонница Ноэми. Он вспоминал тот день, когда встречал нового офицера на перроне: тогда ничто не предвещало бури, которую принесла с собой эта парижанка, словно привезла в своих чемоданах.

В гостинице «Парк» Сонар уже упаковал багаж, его вызвали в Париж. Какая-то девчушка прыгнула с моста Искусств и не выплыла на поверхность. Он должен ее найти. Спасение «Попкорна» было тщательно разработано, и утром напарники совершат последнее погружение без Сонара.

Мадам Сольнье увидела, как перед окном прошла Эльза, и теперь, сидя в шезлонге в саду, как старая наследница, принимающая солнечные ванны на Лазурном Берегу, только при свете луны, терпеливо ждала, когда девочка появится снова.

Пьер Валант, чьи обязанности мэра и землевладельца заставляли его трудиться по восемнадцать часов в сутки, еще находился с ветеринаром у себя на ферме, в сарае, — единственный свет посреди многих гектаров его полей.

На пропитанной кровью и околоплодными водами соломенной подстилке только что отелилась одна из его лучших коров, Зора, и теперь отбрасывала дитя сильными ударами копыта. Из опасений, что она до крови искусает теленка, невозможно было приложить его к вымени. Тогда Пьер оперся спиной о загородку пустого бокса, взял в морщинистую руку огромный рожок и, держа детеныша между скрещенными ногами, заменил собой мать. Пока теленку этого вполне хватало. И все же его печальный взгляд, казалось, искал тепло мамы, а мокрая младенческая морда пыталась учуять ее запах, ему было не по себе.

Жюльетта Кастеран прежде не верила в Бога, но он пришел к ней в 1994 году, когда ей стукнуло тридцать пять и у нее украли сына. Андре Кастеран счел, что это неожиданное ханжество всяко лучше антидепрессантов, и не мешал появлению на стенах то тут, то там икон и других божественных картинок, которые вместе с мириадами фотографий маленького Сирила превратили их жилище в поминальную часовню. Не желая жить в мавзолее, Андре выходил из дома на рассвете и возвращался только с наступлением ночи, чаще всего крепко выпив: алкоголь, религиозность или медикаменты способствовали одному и тому же — бегству от прошлого. В тот вечер, раздраженный и напуганный тем, что в озере могут обнаружить еще одно тело, возможно их сына, он, едва держась на ногах, яростно сорвал со стен все фотографии, после чего, не раздеваясь, рухнул на постель. Жюльетта смиренно собрала свои усыпавшие пол скомканные и разорванные в клочья воспоминания, кое-как разгладила, подлатала и принялась снова прикреплять на привычные места. К возвращению Сирила все должно быть в порядке.

Серж Дорен сидел в гостиной, опершись ладонями на деревянную столешницу, и не осмеливался щелкнуть четырехцветной шариковой ручкой. Перед ним лежала открытая папка с похоронными документами. Труднее всего было ответить на три первых вопроса: фамилия — имя — возраст.

Дорен. Алекс. 10 лет. Написать это было просто невозможно.

— Это что? — проходя мимо, спросил Брюно.

— Кое-что, что я сделаю завтра, сынок, — закрыв папку, ответил старик.

Пикассо устроился у ног Ноэми, положив голову ей на колени; таким спокойным он, наверно, не был давным-давно. Ему приснилась воля, и пес принялся дергать лапами, будто бежал куда-то, а затем снова утих. Шастен взяла стоящую на низком столике кружку чая, натянув рукава свитера на пальцы, чтобы не обжечься. Она уже в третий раз пролистывала последние текстовые сообщения, по большей части полученные от членов ее бригады. Хлоя раз в два дня присылала ласковую эсэмэску: на последнюю Ноэми все никак не могла ответить. Глядя назад, исцелиться было невозможно. И все же Ноэми заставила себя написать: «Я тебя не забыла. Просто мне нужно время». Но она не хотела тратить силы, отвечая на остальные сообщения. Адриэль злился на себя. Адриэль извинялся. Адриэль проклинал себя. «Дай мне еще один шанс», — непрестанно канючил он. Десяток сброшенных звонков его не остудили, и он продолжал нелепо настаивать. Ноэми внесла его номер в черный список, чтобы он наконец исчез.

«Попкорн», ожидая помощи, дремал в темноте.

35

«Арес» был вновь поставлен на воду, и бортовой GPS привел их к середине озера, туда, где под водой находился общинный дом. Юго Массе и Лансон не перекинулись ни словом, каждый сосредоточенно занимался своим делом.

Ромен увеличил число полицейских, дежуривших на берегу. Они пытались сдержать натиск толпы, ставшей вдвое многолюднее после известия о втором трупе. Одни утоляли мрачное любопытство — так ищут в Интернете патологически мерзкие видео, другие собрались, чтобы поддержать Андре Кастерана, жена которого не пришла, уверенная в том, что ее сын не может быть мертв. Ромен следил, как удаляется лодка с Ноэми на борту.

Натянув утепленный гидрокостюм, Массе кончиками пальцев провел по поверхности воды. Он словно гладил ее, разговаривал с ней, приручал. Шастен наблюдала за ним, таким сосредоточенным, что казалось, будто все остальное вокруг исчезло. Лансон бросил якорь и, проходя мимо напарника, положил ладонь ему на плечо. Их дружба не нуждалась в напыщенных словах.

Лансон проверил вентиль баллона, а Юго два раза вдохнул и выдохнул через регулятор, чтобы убедиться, что воздух проходит хорошо. Потом проверил пояс с семикилограммовым утяжелением, уселся на борт спиной к озеру, прежде чем надеть маску, подмигнул Ноэми, и опрокинулся в воду.

Едва он исчез, Шастен охватила чудовищная тревога. Закрепленная на груди Юго камера «GoPro»[37] передавала на видеомонитор первые картинки, так что Ноэми увидела тьму, в которую он погружался. Она мгновенно оказалась возле Лансона.

— Он пойдет туда, — задыхаясь, заверила она. — Он не остановится на спасении робота. Он войдет в подвал.

Лансон неотрывно следил за картинками на мониторе.

— Разумеется, войдет, — спокойно ответил он. — Вы что, думаете, он способен солгать мне? Я так давно его знаю, что мог бы заранее расписать его жизнь день за днем. К тому же он взял нить Ариадны и надувной буй. Тут бы и дурак догадался.

— Это должно меня успокоить?

— Нить Ариадны — это чтобы найти обратную дорогу. А надувной буй — мягкая нейлоновая сумка, которую наполняют из баллонов, как воздушный шар, что позволяет поднимать на поверхность тяжелые грузы.

— Например, бочку?

— Я практически уверен, что именно так. Но прежде необходимо, чтобы он достал ее из дома.

Ноэми посмотрела на водную гладь, снова ставшую спокойной после погружения Юго.

— А он на это способен?

— Разумеется, способен.

— Но ты беспокоишься?

— В разумных пределах.

Ослабление света уничтожает некоторые цвета. На глубине пяти метров исчезает красный. На семи — желтый. Юго включил прикрепленный к каске фонарь, чтобы восстановить колориметрию: так настраивали бы старый телевизор. Затем под тяжестью грузов на поясе опустился на оставшиеся двадцать восемь метров.

Деревня возникла вдалеке, как китайский театр теней, затем, по мере того как водолаз приближался к развороченной крыше, картина становилась все более четкой. Он ухватился за спускающуюся вдоль стены водосточную трубу и воспользовался ею, чтобы достичь низа общинного дома. Направив туда луч фонаря, он без труда обнаружил расщелину, позволившую «Попкорну» проникнуть внутрь.

Одним движением ласт он переместился к ближайшему окну и выбил его рукояткой ножа. Словно в замедленной съемке, просыпался дождь стекла; чтобы не пораниться осколками, Юго расчистил края проема. А затем обеими руками ухватился за раму и протолкнул себя внутрь.

ТПА, маленький уснувший пузырик, терпеливо ждал его. Чтобы размотать застопорившую винт ткань, Массе пришлось в несколько приемов браться за дело. Наконец, показав камере «GoPro» поднятый вверх большой палец, он дал понять тем, кто оставался на поверхности, что «Попкорн» готов к работе. Робот включил свой фонарь, Лансон двумя ловкими движениями рукояток пульта убедился, что винты в исправном состоянии. Юго поставил робота перед узким проходом — так высвобождают рыбу из сетей — и едва заметно вытолкнул за пределы дома. Свою серебристую нить Ариадны водолаз прикрепил именно в этом месте, чтобы найти выход в случае, если фонарь выйдет из строя или облако ила и наносных отложений ослепит его.

Старые строения живут. Находятся они под водой или нет, по ночам разговаривают, скрипят, трутся, стукаются друг о друга или увеличиваются в размерах. Звук под водой скорей ощущается, нежели слышится. Волны, едва родившись, умирают в глухих и сдавленных вибрациях. Если бы камням стен было что сообщить Юго — предупреждение или предостережение, — он был готов его услышать. Так что он просто уселся в одно из стоящих в подводном зале собраний кресло, закрыл глаза, стал дышать как можно тише и прислушался. Своим молчанием дом одобрил его решение.

Взгляд на глубиномер. 36 метров. 11 минут погружения.

Он завязал вокруг подлокотника кресла еще один узел нити Ариадны.

В невесомости Юго двинулся к коридору, ведущему в складское помещение, и обнаружил там то же самое, что накануне видел на мониторе. Огромная, торчащая из крыши и уходящая в пол, словно столб, балка, закрывающая вход в подвал через люк с пробитой двойной дверью. Красная бочка преспокойно лежала там, но увидеть ее наяву и знать, что она может содержать, было как-то особенно тревожно.

Прежде чем сдвинуть бочку с места и нарушить неустойчивое равновесие, которое не давало дому рухнуть, Юго захотел проверить, нет ли в подвале второй бочки. Он распахнул левую часть люка, чтобы сделать лаз шире. Сперва завязал последний узел нити Ариадны, потом просунул в отверстие голову, за ней последовало тело. Он оказался в подвале — просторном помещении, в прежние времена служившем для складирования угля; даже при освещении мощным фонарем оно так и осталось черным от пола до стен. Черным и абсолютно пустым. Юго представил себе разочарование Ноэми — там, в сорока метрах над ним.

Он поднялся на уровень заклиненной балкой красной бочки и мысленно, как в игре «микадо», проанализировал вероятные последствия в случае, если ему удастся выбить ее. Оставаясь ногами еще в подвале, а туловищем поднявшись над люком, он легонько потянул ее кверху, потом подтолкнул — тщетно. Попробовал посильнее, даже попытался пролезть под нее, чтобы высвободить при помощи ножа. Результат оказался не лучше, тогда он неохотно смирился с тем, что достиг пределов своих возможностей, и перед камерой скрестил руки на груди, чтобы сообщить о завершении погружения.

На борту лодки Ноэми и Лансон наконец-то облегченно вздохнули, хотя новость их не обрадовала. Капитану Шастен придется искать другой способ, чтобы справиться с этой задачей. Они все испробовали, даже рискнули.

Массе снова сверился с глубиномером. Тот показывал 38 метров, то есть на два метра глубже, чем в доме, и 19 минут погружения. Несмотря на второй запасной баллон, пора было подниматься и покидать опасное место. Двигаясь вдоль балки, чтобы выйти из подвального помещения, Юго внезапно ощутил сопротивление, словно его удерживала какая-то невидимая рука. Он мгновенно замер, в поисках постороннего предмета внимательно осмотрел каждую часть экипировки, однако не заметил торчащей из разбитого люка у себя за спиной длинной деревянной щепки, которая воткнулась между одним из его баллонов и регулятором. Успокоившись, он оттолкнулся ногами, и шланг вырвался с фонтаном крошечных пузырьков. Все вокруг Юго превратилось в бешеный вихрь воды и сжатого воздуха.

Необходимо было сконцентрироваться, избавиться от паники и действовать, как во время выполнения простого упражнения. Ему хватило нескольких секунд. Юго выплюнул загубник регулятора и схватил тот, что был на запасном баллоне. Из-за стресса он стал дышать чаще и с ненормальной скоростью израсходовал воздух из второго баллона. В одно мгновение оторвавшийся шланг выпустил на свободу свыше кубического метра сжатого воздуха, который распространился по всему дому, взвихрив копившиеся двадцать пять лет минеральные и растительные отложения в гигантское темное облако. Тысяча литров воздуха заполнила все свободное пространство, просочилась между досками и камнями, и дом завибрировал; весь, целиком. Массе ухватился за серебристую нить, которая, узелок за узелком, отметила его маршрут, и, когда он уже был готов выйти из подвала, дом в последний раз выплеснул свою ярость, камни приглушенно заскрежетали, и верхняя часть балки обрушилась, придавив Юго ноги.

Лансон в лодке яростно сжал кулаки, а Ноэми не осмеливалась даже дышать.

Балка раскрошила бы Массе колени, но красная пластмассовая бочка спасла его, приняв на себя большую часть тяжести. Толстая пластмасса треснула под давлением, и в щель стала видна часть находящегося внутри черепа. На обездвиженного Юго уставились пустые глазницы, и ему показалось, что он видит свое отражение в зеркале.

Он обнаружил второго ребенка. Теперь он сдохнет здесь, вместе с ним, но он его нашел. Водолаз и ребенок мгновение смотрели друг на друга.

— Надувной буй, мать твою! Используй свой надувной буй! — надрывался наверху Лансон.

Несмотря на большой опыт, Юго растерялся и запаниковал, ему не удавалось вернуться к реальности. Прерывистое дыхание капитана поглотило почти весь воздух, у него было лишь около двадцати минут, чтобы принять решение.

Водолаз провел ладонью по бедру и открыл боковой карман комбинезона, чтобы вытащить оттуда надувной буй. Затем он привязал его лямками к балке и задумался.

У него оставался всего один баллон, заполненный только наполовину. Если он надует этим воздухом буй, всплывать придется на задержке дыхания…

— Задержка дыхания практически невозможна, — продолжил Лансон, словно их мозг работал как единый механизм. — Он должен как-то высвободиться из-под балки, выйти из дому и подняться почти на сорок метров, постепенно выдыхая воздух, чтобы ему не разорвало легкие. А усилия уменьшают наши способности задержки дыхания в два раза.

Но напрасно Юго снова и снова прокручивал в голове сценарий всплытия, каждый раз оставалось одно и то же затруднение, потому что выдыхать на протяжении всплытия было не единственной проблемой. Он должен был подниматься со скоростью меньше пятнадцати метров в минуту, чтобы содержащийся в крови азот не закипел и пузырьки не заблокировали сосуды головного и спинного мозга. Ему ни за что не хватит дыхания.

Наверняка Лансон думает так же.

Но это единственный способ выбраться живым. Сейчас он выйдет из общинного дома и совершит аварийное всплытие. Дальнейшее будет в руках его друга.

Юго сделал глубокий вдох, вытащил загубник изо рта и соединил с наконечником надувного буя, который за несколько секунд заполнился почти целиком. Балка зарычала почти по-звериному. Пока буй превращался в огромный подводный монгольфьер, Массе по циферблату манометра следил за тем, как убывает запас воздуха. Он надеялся, что сможет сохранить его на несколько вдохов, чтобы хотя бы покинуть дом. Но буй поглотил все без остатка. Под действием тяги балка сдвинулась едва ли на сантиметр. Этого оказалось достаточно. Именно то, что надо. Он напряг ноги, оттолкнулся руками, и последним усилием ему удалось вырваться из плена. Еще один невольный взгляд в сторону красной бочки… Потом Массе ухватился за свою нить Ариадны и как можно быстрее заработал ластами. Сперва склад, затем коридор, зал собраний, наконец, щель в стене — и он оказался вне дома.

Время задержки дыхания: две минуты.

Ему требовалась минута тридцать секунд, чтобы всплыть на тридцать шесть метров, выпуская из легких воздух контролируемой струйкой.

В бассейне, расслабленный, он выдерживал и по четыре минуты, но стресс, усилия и то, что ему приходилось равномерно выпускать из легких воздух, не имели ничего общего с тренировкой. Это грозило асфиксией. Надеясь, что Лансон поймет, Массе еще раз подал перед камерой знак завершения погружения. Потом закрыл глаза и, устремившись к поверхности, забил ластами так быстро, как только мог.

На борту лодки Лансон произвел те же самые подсчеты и понял, что Юго не избежать аварийного всплытия, так называемого «безэтапного» — то есть без остановок. На поверхность-то он выберется, но организм этого не выдержит.

— У меня есть меньше трех минут, чтобы вернуть капитана на дно, — вслух сказал он сам себе. — Иначе потом будет кессонная болезнь.

Он схватил баллон и бросился в воду. Ухватился за якорную цепь, и потянувшиеся там, посреди озера, секунды стали настоящей пыткой. Лансон озирался вокруг в надежде различить малейшую рябь, малейшее волнение. Его внимание привлекли несколько пузырьков, затем над поверхностью возник Юго, глотающий воздух широко раскрытым ртом.

С вылезающими из орбит глазами, задыхающийся, он выбрасывал руки во все стороны, словно все еще плыл. Лансон схватил его за плечи и заорал во всю мочь:

— Ты должен вернуться на дно, Юго, это твой единственный шанс!

Массе, точно пьяный, мог только кивать. Лансон засунул ему в рот загубник регулятора.

— Пять минут на глубине восемнадцать метров, десять минут на шести и тридцать восемь минут на трех. Не нервничай, я иду с тобой.

Лансон крепко схватил друга и, не отпуская якорной цепи, потащил его под воду. Они остановились на глубине восемнадцать метров, и Лансон прикрепил Юго к цепи, чтобы тот не поднялся. Тридцать секунд оба оставались вот так, в тишине и тьме озера, лицом к лицу, пока Массе, кровь которого постепенно освобождалась от азота, не стал дышать равномернее. Лансон дошел до предела своей задержки дыхания и должен был всплыть.

— Он в порядке? — спросила бледная от волнения Ноэми.

— Мне нужно пятьдесят минут, чтобы быть в этом уверенным, — задыхаясь, ответил Лансон. — Давай баллон, скорей!

Та повиновалась, и он снова исчез. В течение следующих пятидесяти минут, бесясь от собственной бесполезности и беспомощности, Ноэми могла только ожидать вердикта.

Первым всплыл и уцепился за борт «зодиака» Лансон. Юго появился несколько секунд спустя, оторопелый, но живой, и Ноэми протянула ему над водой руку.

36

Ноэми отбросила всякие формальности и теперь обращалась к прокурору как к провинившемуся ребенку.

— Я чуть не потеряла человека! — выкрикнула она. — И все это для того, чтобы не вызывать пересудов? Отлично придумано! Да у вас тут бунт начнется.

— Капитан Шастен…

— А что я скажу семьям? Что мы обнаружили второго ребенка, но он останется с рыбками, потому что вы не решаетесь спустить это чертово озеро?

— Капитан Шастен…

— А что выложит пресса? Что мы не можем туда добраться, потому что это слишком трудно? Слишком рискованно и затратно?

— Капитан Шастен…

— Я вас слушаю. Что «капитан Шастен»?.. Да, черт возьми, в конце концов!

— Я только хотел сказать, что даю вам зеленый свет. Спуск воды в озере начнется завтра утром. Префект и многие другие люди, занимающие гораздо более высокие посты, чем я, ясно дали мне понять, что необходимо способствовать вашему расследованию и предоставить вам полную свободу действий.

— О, простите, — мгновенно успокоилась Ноэми. — Могли бы так сразу и сказать, — добавила она явно в отместку.

Понимая, через что ей пришлось пройти, прокурор оставил едкое замечание без ответа.

— Озеро Анси осушили за шесть недель, а Сарранс — за четыре. Я навел справки. Авалонское озеро в два раза меньше. Полагаю, дней через десять вы увидите первые крыши домов. Сколько времени упущено для вашего расследования…

— Я вижу положение дел по-другому. Этого будет достаточно. Если доказательства находятся под водой, то необходимые мне сведения всегда хранятся в памяти. Теперь мой черед погружаться.

— Да, кстати, как себя чувствует ваш водолаз?

— Головокружения и страшная усталость. Он в гостинице, у себя в номере: дышит чистым кислородом под присмотром напарника. Поспит часов двенадцать, все должно быть хорошо.

— Отлично; признаюсь, мне полегчало. Вам что-нибудь нужно? Оборудование? Дополнительные кадры? На данной стадии я могу, если хотите, привлечь в качестве подкрепления бригаду судебной полиции.

— Нет! Никакой судебной полиции! Это мое дело.

Прокурор оценил изменение поведения Ноэми и не мог отказать себе в удовольствии сообщить ей об этом:

— Интересно, что произошло за эти три дня, капитан?

— Я снова стала полицейским.

— Рад слышать.

* * *

Шастен припарковала «лендровер» перед гостиницей «Парк» и открыла заднюю дверь, чтобы выпустить Пикассо, которого не решилась лишить прогулки. Пес выскочил из машины и тут же обнаружил дорожку к загону с лошадьми. Решив проблему присмотра за собакой, Ноэми направилась ко входу в здание.

Узнав у хорошенькой девчушки на стойке портье, какие номера занимают сотрудники речной полиции, она поднялась на этаж и тихонько постучала в дверь Юго. Не получив ответа, открыла сама — из профессиональной добросовестности. Исключительно чтобы убедиться, что все в порядке, поклялась она себе. Но обнаружила только разобранную постель и баллон с чистым кислородом возле прикроватного столика; она уже собиралась покинуть номер, когда дверь ванной комнаты широко распахнулась.

В обернутом вокруг бедер полотенце, изумленный не меньше, чем она, в клубах пара появился Юго. Они переглянулись — сперва смущенно, потом постепенно освоились с ситуацией.

— Пожалуйста, надень футболку.

— Прости, я думал, это малышка с ресепшен, — пощекотал ей нервы Юго.

— Как ты себя чувствуешь?

— Живым. — Он натянул тонкий черный свитер прямо на голое тело. — Даже чертовски живым.

— Мне это знакомо. Впрочем, длилось это недолго.

Ноэми инстинктивно отвернула лицо, чтобы он видел только левый профиль. Снова она прикидывалась простушкой. Так бы и надавала себе по морде!

— Я бы хотел помочь тебе гораздо больше, честное слово, — прошептал он, усаживаясь на широкую кровать.

— Да у тебя две жизни! Прокурор отдал распоряжение спустить озеро, и это благодаря тебе.

— Значит, моя миссия окончена. Еще двенадцать часов иммобилизации, сутки, чтобы завершить отчеты о погружении, и тебе останется только приказать мне отбыть, — произнес он, склонившись к ней.

Он мог остаться на дне. Он чуть не утонул. Ему неслыханно повезло. И теперь при каждом вздохе он словно бросал вызов судьбе, той участи, которой тогда избежал, задержав дыхание. Живой. Выживший. Жадный до всех секунд, которые еще предстоят. Свободный от страхов и помех. Ему больше нечего было терять. Он схватил Ноэми за запястье и притянул к себе, достаточно медленно, чтобы она успела высвободиться из объятия, если бы захотела.

— У тебя посттравматический шок, — сказала она, но не стала сопротивляться. — Сейчас ты натворишь дел, а потом будешь на себя сердиться.

Ноэми встала коленом на кровать, приложила ладонь к груди водолаза и ощутила, как бьется его сердце. Казалось, она еще сомневается, но Юго уже не слышал предостережений, притянул ее ближе и прикоснулся к ее губам. Первый поцелуй, едва ощутимый, как робкое прикосновение. Второй более долгий, настойчивый. Броня Ноэми разлетелась на куски, и, вздрогнув, она расслабилась, изогнулась, подалась вперед. Следующий поцелуй не имел бы конца, если бы Юго инстинктивно не коснулся ладонью ее искалеченного лица. Бешеный разряд стыда и отвращения к самой себе заставил Ноэми вскочить.

— Прости, мне очень жаль, — взмолился он.

Ноэми рвалась на части между желанием и чувством гадливости к себе.

— Только ты одна считаешь…

— Замолчи, замолчи, прошу тебя, — прервала она его. — Я прекрасно знаю, кто я. Я прекрасно знаю, что ты видишь. И ты не можешь хотеть это.

Испытывая смущение за себя и страдая, что ранил ее, Юго молча смотрел, как она уходит, и, едва дверь за ней захлопнулась, навзничь рухнул на кровать. Он не мог помочь Ноэми на том пути, который ей предстояло пройти.

37

Серж Дорен достал серый костюм, последний раз видевший свет три года назад на свадьбе дальнего родственника, к которому, впрочем, был безразличен. Сегодня церемония будет совершенно иной. То, что осталось от тела Алекса, было вручено ему в шкатулке черного дерева. Он подумал, что она, пожалуй, займет совсем мало места в гробу, и так не слишком большом… Затем он отправился на помощь Брюно в ванную комнату, где тот не мог справиться с узлом галстука. Сын ощутил дыхание отца, когда тот попытался ему помочь.

— Поговоришь с ним? — спросил Брюно.

— Не сегодня.

— Но ты хотя бы знаешь, что он тебе соврал?

— Я в этом не уверен.

— Не обязательно быть уверенным, чтобы поговорить с ним. Это у тебя руки в крови, а не у него.

— Не неси ерунду! — крикнул Серж. — В любом случае я по его глазам пойму, говорит ли он правду.

Наконец он поправил Брюно воротничок и выровнял по центру узел галстука.

— Ну вот ты и при галстуке, сынок.

* * *

Милк припарковал автомобиль с надписью «Национальная полиция» прямо перед стеклянной стеной дома Ноэми. Прежде чем волчком завертеться вокруг него, Пикассо для порядка рыкнул. Ноэми свистом подозвала его, чтобы освободить флика от назойливого спутника.

— Доброе утро, капитан! Ромен уже на месте. Я вот подумал, вам будет легче, если вы приедете не одна. Там толпа незнакомых людей.

— Очень мило, спасибо. Скажи, у тебя все в порядке?

В ответ Милк грустно улыбнулся:

— Я только довезу вас, капитан. Мне не до похорон: всем непременно захочется туда поехать, так что придется вернуться в комиссариат, останусь там дежурить.

Потом он окинул ее взглядом: черный костюм, прямые брюки и приталенный пиджак.

— Вы что, предусмотрели подходящий наряд? — удивился он.

— Я не люблю яркие тона, если ты заметил.

— Чтобы вас не слишком рассматривали? — простодушно догадался он.

— Именно. Чтобы меня не слишком рассматривали.

* * *

Авалонское кладбище притаилось между двумя холмами, словно старалось скрыться от всех, кроме тех, кто приходит сюда молиться. Ряды могил можно было разглядеть лишь из окон поезда, когда он влетал на нависающий над кладбищем железнодорожный мост. Ромен поджидал возле широкой кованой ограды, тоже одетый соответственно случаю. Подле него находилась его жена Амината, обворожительная и строгая в темно-синем платье. Лили отпустила ее руку, бросилась к Ноэми, обняла за талию и приникла головой к ее животу.

— Я знаю, в такой день нельзя радоваться, — доверительным тоном сказала девочка. — А вот я так рада тебя видеть!

Затем она обернулась к Милку и уверенно сообщила:

— Все хорошо, я о ней позабочусь.

Они вдвоем с девочкой молча двинулись по гравийной дорожке. Ноэми склонилась к ее уху:

— Там уже много народу?

— Ну да, увидишь. Там все.

— Как это?

Пройдя в ограду, Шастен встретилась со всей деревней. Здесь было больше шестисот человек: сосредоточенные лица, взоры обращены на пустую яму. Сперва к ней обернулся кто-то один, затем второй, потом десятки других людей, пока наконец весь Авалон не уставился на нее. Некоторые впервые видели этого знаменитого парижского флика со штопанным, словно после аварии, лицом и без смущения изучали его, как будто оценивали стоимость пострадавшего автомобиля. А она-то хотела остаться незамеченной…

Впрочем, Ноэми недолго привлекала внимание присутствующих. Неожиданно толпа расступилась в центре, давая проход двум мужчинам, — а больше-то и не требовалось, чтобы удержать маленький сосновый гроб с золочеными ручками.

Тут она осознала, что большая часть деревни долгие годы жила в полной неопределенности. Старики, словно оцепеневшие во время той жуткой истории, непременно пожелали быть здесь вместе с близкими, чтобы перевернуть страницу мучительной драмы.

Серж Дорен, казалось, пребывал где-то в другом месте. Его взгляд не останавливался на могильщиках, не скользил по лицам людей. Мельхиор наверняка сказал бы что-нибудь о травматической диссоциации.

Младший Дорен, Брюно, стискивал челюсти и кулаки, будто спустя двадцать пять лет еще можно было загладить несправедливость. Его старший брат исчез, когда Брюно было восемь, и он рос и взрослел с этой трагедией, которая заполнила собой все, отняла внимание родителей и в конце концов толкнула мать на самоубийство. Он помнил тот день, когда открыл дверь сарая и рухнул на колени в солому перед висящим на балке телом. Иногда, по ночам, он, случалось, ненавидел брата. Тогда Брюно был ребенком, теперь ему стукнуло тридцать три.

Дорен-отец не был человеком общительным, скорее, наоборот. Угрюмый, словно вытесанный из цельного куска, он даже не подумал о том, чтобы после прощания устроить поминки, да и в любом случае не хотел никого видеть. Бросив горсть земли на гроб Алекса, он покинул кладбище, Брюно тенью последовал за ним.

Серж приостановился возле Ноэми и ее команды, но слова застряли у него в горле. Однако через несколько метров, проходя мимо мэра, он шепнул тому на ухо:

— Пьер, так ты меня обманул?

В растерянности Валант не нашелся что ответить.

— Мой мальчик, — продолжал Серж, — в озере. Ничего не понимаю. Ему ведь там нечего делать, правда?

— Пожалуйста, поговорим об этом позже, — громко ответил мэр.

Кровь прилила к щекам Брюно, он встрял в разговор:

— Позже? Почему же позже? Если тебе есть что сказать, говори сейчас! Твои избиратели услышат, да? Тебя это смущает, господин мэр?

— Замолчи, сын! — оборвал его Серж. — Замолчи.

Брюно готов был снова закусить удила, но взгляд отца, следивший за новым капитаном полиции, которая направлялась к ним, мгновенно заставил его умолкнуть.

Ноэми просто кивнула мужчинам, и все трое сдержанно ответили. Расстояние помешало понять суть их бурной беседы, однако жесты и поведение выдавали настроения клана Доренов и Пьера Валанта. Враждебность. Новые сведения для Шастен. Кое-что для памяти, если та соизволит сохранить.

Перед оградой кладбища она догнала Буске и Валанта. Сама того не зная, она задавалась теми же вопросами, что и Серж Дорен.

— Трое детей, которых считали похищенными и увезенными далеко, — и два тела под водой. Одно принадлежит Алексу Дорену, в этом мы уверены. Кто второй, Эльза Сольнье или Сирил Кастеран, мы узнаем, когда осушат озеро. Однако я убеждена: все произошло в старом Авалоне, а Фортен был лишь отвлекающей гипотезой. Третий ребенок тоже где-то здесь.

— Разве что дело состоит из двух преступлений, — предположил Ромен. — Ничто не доказывает нам, что двоих детей убили здесь, а третьего не похитил Фортен.

— В одну ночь столкнулись убийца и похититель? Слишком много совпадений для такого крохотного местечка, — заметил Буске.

— Я склоняюсь к Фортену, — уперся Валант. — Он мог быть разом и убийцей, и похитителем.

— А я настаиваю на Авалоне, — не отступала Ноэми. — Все случилось тут, в девяносто четвертом году. Если вы не хотите задержаться здесь, предлагаю вернуться на службу и сделать прыжок на двадцать пять лет назад. Поскольку мы ничего не знаем и у нас все еще нет зацепок, надо восстановить картину деревни и всего, что здесь происходило. Нечто вроде полного рентгена, нет, скорей, вскрытия. Даже самые незначительные или анекдотические подробности. Я хочу, чтобы все было у меня на стене. И чтобы дверь в кабинет была заперта как для публики, так и для коллег.

— Кризис доверия, что ли? — удивился Ромен.

— Если у меня нет ни одного подозреваемого, я подозреваю всех. Ключи от кабинета и право входить в него будут иметь только Милк, Буске, ты, майор Роз и я. А тебе вдобавок я поручаю провести для нашего мальчишки-полицейского урок о понятии сдержанности и неразглашения информации о текущем расследовании.

— Проще было бы вообще вставить ему кляп, но это будет расценено как дурное обращение с детьми, — отшутился Буске.

Кладбище осталось позади, и Ноэми позволила себе передышку. Что-то не сходилось. Будто какая-то несовпадающая дата или улыбающееся в камеру лицо в толпе. Или галстук, не гармонирующий с костюмом. Какая-то деталь раздражала ее. Но какая? Мысленно она воткнула рядом с кладбищем красный флажок и поклялась себе туда вернуться.

Усаживаясь в машину, которую вел Ромен, Ноэми заколебалась, стоит ли заговаривать о перебранке, хотя она ничего в ней не поняла. Но не сдержалась:

— Знаешь ли ты, по какой причине Дорены сцепились с твоим отцом прямо в день похорон мальчика?

— Да по тысяче причин, как у всех. Зная его дерьмовый характер, проще спросить, с кем он не ссорится.

Ясное дело, заводить с сыном разговор об отце было по-настоящему плохой идеей.

38

Каждый получил свое задание. Милк был послан в расположенный в конце торговой улицы Деказвиля офис газеты «Ла Депеш». Буске, надев наушники и включив музыку, принялся шарить по Интернету в поисках иголки в электронном стоге сена. Ромен в подвале шерстил папки с делами того времени, а результаты работы команды постепенно стекались к Ноэми.

К вечеру Милк вернулся в бригаду, нагруженный ксерокопиями газетных вырезок, и все, что он приволок, немедленно нашло место на стене рядом с другими материалами.

— Проблем с Сен-Шарлем не было? — поинтересовалась Шастен.

— Нет, он даже провел со мной весь рабочий день, чтобы получилось более продуктивно.

— Это в его интересах, — признала Ноэми. — Если мы разберемся в этом деле, он получит собственную сенсацию. Сейчас он является частью нашей экосистемы.

Она закрыла почти пустую последнюю коробочку с кнопками и полюбовалась на стену кабинета с коллажем разнородных материалов. Происшествия, информация из первых рук, статьи, фотографии, опознания, допросы и жалобы за пятилетний период, предваряющий тройное исчезновение. Если все это действительно произошло в Авалоне, косвенные доказательства находятся во временном интервале, расположенном между днем совершения преступлений и предшествовавшими ему неделями или годами. Так что, вполне возможно, у них перед глазами.

Центр композиции представляли фотопортреты троих детей — исходная точка расследования, напоминающего постоянно расширяющуюся вселенную. Вокруг них теснились самые разнообразные, подобранные там и сям куски, причем некоторым, правильно связанным, предстояло создать зубчатую передачу, ведущую к разгадке. Это и вправду было делом отлаженности часового механизма, сочетания логики и удачи в неизвестных дозах.

Разумеется, на видном месте находилась первая газетная публикация об исчезновении Алекса, Сирила и Эльзы. Шок среди деревенских жителей. Первые предположения, первые подозрения. Майор Роз, в то время молодой лейтенант, обеспечивал связь с журналистами и заверял тех, что все живые силы подразделения пущены в ход, чтобы отыскать следы детей.

— Лейтенант Роз? — с удивлением повторила Ноэми. — Выходит, он всю жизнь служит здесь, в одном и том же комиссариате. Поразительно.

— Я бы тоже так хотел, — оправдался Милк. — Не все стремятся в большие города и переполненные вагоны метро.

Ноэми совершенно некстати вспомнились запахи, грязь и теснота парижского транспорта. Париж казался таким далеким.

Она вновь сосредоточилась на деле и допросах родственников, как близких, так и дальних. Родителям Кастерана, Дорена и Сольнье пришлось отвечать на сюрреалистические вопросы о детях. «Вам известно, есть ли у них враги?», «Имеют ли они дурные наклонности?», «Поддерживают ли дурные знакомства?», «Угрожали ли им в последние дни смертью или насилием?». Ноэми могла только представить, в каком состоянии растерянности и непонимания пребывали перед судебной машиной измученные родители.

— Действительно, а что нам известно об этих детях? — спрашивала она себя.

Что можно сказать про десятилетнего ребенка? Они были дети, просто дети. Однако все три допрошенные семьи единодушно сходились в одном: Алекс, Сирил и Эльза составляли неразлучную троицу. Сирил и Алекс были лучшими друзьями. Алекс и Эльза были влюблены друг в друга, но поскольку в таком возрасте любовь — это держаться за ручки, их роман не нарушал равновесия маленькой компании.

С протоколами допросов соседствовала статья о выигранной компанией «Global Water Energy» сделке на строительство гидроэлектростанции и затопление долины. Сюжетом другого репортажа стала демонстрация экологических активистов. Приехав в деревню, они тщетно пытались устроить здесь защитную зону, чтобы противостоять «Global» и защитить животных, существованию которых угрожала близость гигантской стройки. На фотографиях того времени экологов можно было видеть в одинаковых футболках с изображением рыжей цапли — этот вымирающий вид превратился в эмблему борьбы.

Сделав шаг в сторону, Шастен встретилась с другой гранью расследования, она была посвящена основному подозреваемому. С фотографии смотрел мужчина с густыми бровями под низко нависающим широким лбом. Если бы в те времена кинопродюсер объявил кастинг на роль мерзавца для детектива, Фортен отхватил бы эту роль, даже не успев раскрыть рта. Квадратный подбородок и крайне недружелюбный взгляд делали его идеальным претендентом. Фортена называли «монстром», потом «похитителем людей», «людоедом» и даже «педофилом», впрочем без всяких доказательств, только для увеличения газетных тиражей, не задумываясь о том, каково было родителям услышать последнее слово.

Был там и снимок пикапа, украденного у Пьера Валанта и обнаруженного полностью сгоревшим; тогда все сошлись во мнении, что Фортен скрылся именно на этой машине.

В верхней части стены, от фотографии к фотографии, от статьи к статье, можно было проследить различные этапы возрождения Авалона. Полное затопление долины и в то же время неподалеку, в нескольких километрах отсюда, строительство практически идентичной деревни. Там же на стене была помещена крошечная заметка о лагере отдыха для авалонских детей. Она называлась «Каникулы, чтобы забыть».

Забыть троих пропавших детей? Или забыть о том, что их деревню вот-вот затопят? — спросила себя Ноэми.

— Ты только вообрази, что они пережили, — заговорил Ромен. — Ты видишь, как твоя жизнь и воспоминания с каждым днем исчезают под водой, а в это время в соседней долине для тебя строят нечто похожее на твой дом, хотя это вовсе и не твой дом. Как декорации для съемок фильма: ненастоящие и нереальные. Или новелла из «Четвертого измерения»[38].

— Но ведь ты же там был, ты что, не помнишь? — удивился Милк.

— Нет, не особенно. Мне было всего десять. Помню только прогулки с отцом в тех местах, где потом разлилось Авалонское озеро. И еще большой лагерь. «Каникулы, чтобы забыть», как написано в статье. Компания «Global» подарила всем детям две недели отдыха в горах, якобы чтобы облегчить нам переходный период. Мысль, вообще-то, хорошая, однако никто в компании не догадывался, во что превратятся эти недели. Дети пропали, а с нашим отъездом в деревне остались одни взрослые. Как будто всем родителям суждено было испытать одно страдание. Тем не менее, когда мы вернулись, переселение уже произошло. Воды всё смыли, а у меня появилась новая спальня, побольше, чем прежняя. И дом побольше. «Global» расщедрился, выиграли все.

Затем Шастен сосредоточилась на той части стены, которая была отведена жертвам, в частности семье Дорен. Протокол с фотографией тела, висящего на балке, сообщал о самоубийстве Жанны в сарае. Как обнаружили тело мадам Дорен, одежда самоубийцы, отсутствие прощальной записки, а также наличие украшений, надетых в последний раз.

— Все эти побрякушки? — удивилась Ноэми. — Что-то многовато, пожалуй, слишком.

— Почти вульгарно для человека, раньше не замеченного в показухе, — подтвердил Валант.

— Может, она хотела выглядеть получше для встречи с сыном. В этом ведь есть смысл? — возразил Милк.

Шастен снова отступила в сторону, и ее внимание привлек другой снимок. Мадам Дорен. Прелестное голубое платье с узором из пересекающихся линий. Красиво уложенные волосы. И все ее украшения. Два золотых колье. Серьги с черными перламутровыми шариками. Шесть колец, из которых только два с камешком. И браслет-цепочка на запястье. Скорей, мужской.

На мгновение ее охватила дурнота… Она заставила себя перечитать протокол возврата, под которым, кстати, стояла подпись Сержа Дорена.

В нем фигурировали все украшения.

Все, кроме одного.

— Не хватает цепочки, — сказала Ноэми.

Полицейские собрались вокруг капитана.

— Здесь, в отчете, перечислены украшения. Но на фотографии она в браслете, которого больше нигде нет. И он не сочетается со всем остальным.

— Крупные звенья и широкая пластинка. Скорей, мужской.

— Браслет для парня, который носит женщина, — само по себе не слишком подозрительно, а вот то, что именно это украшение не зафиксировано в протоколе, уже поинтересней.

— Забывчивость флика, который делал опознание? Браслет украл кто-то из полицейских на месте?

— Думайте, — прервала их догадки Ноэми. — У нее было два сына. Если это браслет младшего, Брюно, то почему он был у нее? Но еще интереснее, если он принадлежал Алексу. Объясните мне, как цепочка могла оказаться на ее руке, когда мальчик уже исчез и к тому же должен был носить его сам?

Эта поразительная деталь застала ее парней врасплох, они молчали.

— Нет, я действительно задаю вам эти вопросы! Я жду, что вы загоритесь, воодушевитесь. Именно так я пахала в уголовном отделе. Абсолютно все ветви дерева гипотез должны быть придирчиво рассмотрены, вплоть до самых пожухлых листьев. Это не мои слова, а максима моего шефа в Штабе.

— Тогда гипотеза номер один, — отважился Милк. — Одному из детей не нравится носить браслет, а мать не хочет оставлять его в шкатулке с украшениями?

— Возможно.

— Вторая гипотеза: браслет принадлежит одному из родных — мужу, отцу или какому-то предку.

— Да, годится.

— Третья идея: это ее браслет, хотя модель и кажется тебе мужской.

— Вполне вероятно.

— И тогда что?

Ноэми склонилась над фотографией, почти уткнувшись в нее носом:

— И тогда мы отправляем снимок в фотоархив судебной полиции в…

— В Тулузу, — подсказал Ромен.

— Ну да, в Тулузу, и просим прочитать имя на украшении. Пока мы не узнаем, кому принадлежит браслет, мы не поймем, почему в ходе дела он исчез.

— Это след? — обрадовался Милк.

— Нет. Это всего лишь зона тени[39].

Ноэми отступила на три шага, чтобы иметь полную картину этого лоскутного одеяла, пока непонятного.

— Ладно. Здесь всё или почти всё. Лучшего у нас сейчас нет. Надо читать и перечитывать еще и еще раз, и, если что-то находится не на своем месте или отсутствует, в один прекрасный день это сработает. Даже писатели, когда не пишется, ложатся спать, чтобы во сне подсознательное нашло решение. Я не говорю, что вообще ничего не надо делать, надо просто дать отстояться, это может помочь.

Внимание Милка привлекла вибрация мобильника; читая сообщение, он слегка поморщился.

— Мамочка волнуется? — с издевкой спросил Буске.

— Нет, мамочка советует нам включить BFM[40].

— Этого следовало ожидать, — огорчилась Ноэми. — Мне уже стало казаться, что они как-то запаздывают.

Милк щелкнул пультом, и на экране незаметно стоящего в углу кабинета телевизора полицейские увидели журналистку в прямом эфире:

— А наблюдать за операцией будет Агентство по осушению, восстановлению и инспектированию озер[41]. Рядом с нами сейчас находится мсье Боскюс, начальник центрального поста гидроэлектростанций. Он только что сообщил нам об исключительности этого осушения, поскольку оно носит юридический, а не технический характер.

Тут корреспондентка протянула микрофон Боскюсу, который старался избежать сенсации:

— Вам известно, что процедура осушения, будь то по требованию правосудия или обслуживания турбин гидроэлектростанции, всегда одна и та же. Мы будем последовательно открывать затворы, чтобы осушить Авалонское озеро. Для того чтобы избежать выхода из берегов реки Сантинель, скорость сброса воды не превысит тридцати кубометров в секунду, Тем не менее мы готовы к тому, что уровень озера будет понижаться на пять сантиметров в час. Вместе с тем мы предполагаем использовать инфразвуковую систему, называемую «предохранительной решеткой» или «заграждением» для контроля движения рыбы, чтобы она следовала одним путем. Внимание к обеспечению биологической безопасности лежит в основе всей нашей деятельности.

И тут лицо чиновника побагровело, потому что он осознал, что увлекся скорее рассуждениями о судьбе щуки, нежели принятием мер по обнаружению тела ребенка. Он попытался продолжить речь, но корреспондентка отобрала у него микрофон, оператор перевел объектив на нее, руководитель Агентства по осушению пропал с экрана, и Милк выключил телевизор.

— Конец рабочего дня, господа, — объявила Шастен. — Завтра в восемь утра жду вас на мосту. И чтобы никто не разговаривал с журналистами. И с мамой Милка.

39

Усталая до изнеможения, Ноэми осыпалась во всех смыслах этого слова. Ключи упали рядом со столом, пальто пролетело мимо дивана. Она вскипятила воду и готовилась уже выбрать между ромашкой и солодкой, когда неожиданно осознала, что ей недостает потявкивания и радостной встречи.

За кухонным окном она увидела, что солнце, уже готовое потонуть в озере, касается его поверхности; а на краю мостков — к сожалению, слишком хорошо знакомый силуэт мужчины, рассевшегося как у себя дома, наслаждающегося видом и поглаживающего ее собаку. Она узнала его даже со спины.

Почти не владея собой, Ноэми выскочила в такой ярости, что Пикассо поджал хвост и пулей влетел в дом через приоткрытую дверь. Когда пес промелькнул мимо нее, она мрачно глянула на него:

— Скажи еще только, что ты можешь хоть на что-то сгодиться.

Она пересекла стриженую лужайку и едва удержалась, чтобы не спихнуть незваного гостя прямо в воду.

— Какого черта тебе здесь надо, Адриэль? Как ты меня нашел?

— Спросил.

— Я почти никого здесь не знаю.

— Зато тебя знают все. Тоже мне: найти парижского флика в Авалоне. У меня случались расследования и посложнее.

— Браво, ты в этом деле ас. Но спрашиваю еще раз: какого черта тебе здесь надо?

— Очень миленькое местечко эта твоя лагуна, — уклонился от ответа Адриэль.

Озеро мельчало довольно быстро, над водой уже виднелся крест, увенчивавший колокольню старой церкви. Внезапно появившийся среди вод простой каменный крест.

— Это не лагуна, а озеро. Впрочем, теперь уже и не озеро, а кладбище.

— Да, я видел по телику, и тебя тоже видел. У нас в тридцать шестом все следят за твоим делом, хотя вслух об этом не говорят.

— Послушай, признаюсь, было страшно мило повидаться, но теперь тебе пора отсюда валить, пока я не сделала тебе больно.

Он ничего не ответил и с осторожностью укротителя подошел к ней, не слишком уверенный в правильности такого решения.

— Я приехал, чтобы извиниться, понимаешь? Я страшно накосячил. Поступил как полное ничтожество.

— Мне плевать на угрызения твоей совести, Адриэль. Ты даже представить себе не можешь, как я тебя сейчас ненавижу. Так что скажи, где ты припрятал тачку, и я тебя туда провожу.

— Я приехал на поезде. И до завтрашнего утра другого нет.

Ноэми почувствовала, как ловушка захлопнулась. Невозможно попросить никого из членов команды приютить ее бывшего без объяснений. А гостиница «Парк» вообще не вариант, потому что там находится Юго. Ноэми сотни раз была готова сбежать из Авалона, как какая-нибудь воровка, так что наизусть знала расписание поездов до Парижа.

— Завтра в шесть пятьдесят шесть отходит поезд до вокзала Аустерлиц. Дом большой, и у меня есть диван, одну ночь вполне можно потерпеть.

— Я не боюсь бессонной ночи, в последнее время у меня было много таких.

— Сложность ситуации касается только меня, кретин. Подъем в пять тридцать, после чего ты исчезаешь из моей жизни. А угрызения твоей совести мне не нужны.

Адриэль сокрушенно сунул руки в карманы:

— У тебя хотя бы найдется что-нибудь пожевать или отбой в двадцать один ноль-ноль?

Чтобы попробовать, она выхватила из кастрюли спагетти и тут же обожгла и пальцы, и губы. Капля масла и соли, больше он ничего не получит. Вокруг нее распространился аромат туалетной воды Адриэля, который прежде ей так нравился. Два года счастливых, страстных отношений медленно, словно труп, всплывали на поверхность.

Она слышала, как Адриэль ходит наверху, в гостиной, потом спускается по лестнице. Его шаги приблизились, она не решалась обернуться.

Теперь его дыхание было совсем близко. Адриэль уверенно положил ладони на бедра Ноэми и, когда он поцеловал ее в затылок, его большие пальцы вонзились ей в поясницу. Он знал ее тело, как никто другой, умел сделать так, как ей нравилось; и его прикосновение пробудило воспоминание о тысяче проведенных вместе ночей. Она, будто обожженная, мгновенно развернулась к нему, потрясенная, злопамятная и оскорбленная:

— В приглушенном свете это, возможно, не так четко видно, но напоминаю тебе: у меня в точности такая же физиономия, как та, что три месяца назад заставила тебя бежать.

— Нет, уверяю тебя. Ты стала гораздо сильнее. Ты приняла себя. И я по тебе скучаю.

— Ты не имеешь права так говорить. Ты даже не имеешь права находиться здесь.

Она открыла кухонный шкаф и достала едва початую бутылку водки.

— Не подумай, что я предлагаю тебе выпить. Я просто пытаюсь убедить себя, что с крепким алкоголем вечер пройдет быстрее.

Ноэми плеснула себе в белую фарфоровую чашку.

— Обслужи себя сам, если хочешь. Мое гостеприимство так далеко не заходит.

Адриэль послушался, пока она не передумала, и заговорил на тему, которая, он знал, интересовала Ноэми.

— Хочешь узнать, как дела в твоей бригаде?

— Это теперь твоя бригада. Ты ведь упорно за нее бился, верно? А моя бригада здесь.

— Хлоя беременна, — без подготовки выпалил он.

Ноэми все оставила в прошлом: и Париж, и Штаб, и даже дружбу с Хлоей. Она поклялась себе позвонить ей и успокоить, но так ничего и не сделала. Ребенок, новая жизнь и новое будущее — во всем этом ей не было места. Оскорбленная тем, что подруга с ней не поделилась, и не имея возможности злиться ни на кого, кроме самой себя, Но одним глотком осушила чашку, снова наполнила ее и машинально съязвила:

— А ее вы куда собираетесь отправить? В Сен-Пьер и Микелон?[42] Флик со здоровенным пузом не слишком полезен в тридцать шестом доме, верно?

— Ты права, что злишься и сердишься на меня. Я заслуживаю всего этого. Приехать повидать тебя было глупо и эгоистично, я принес тебе больше боли, чем чего-то другого. Успокойся, ты даже не увидишь, как я завтра уйду.

Он налил себе еще, хотя первая порция уже распалила его. Ноэми подхватила бутылку, поднялась наверх и уселась перед камином. Забытые спагетти остывали в кухне, разгоревшийся огонь окрасил гостиную в золотистые тона.

— Она на каком месяце?

— На шестом.

Подсчитав, Ноэми поморщилась, и Адриэль подтвердил:

— Да, она была на третьем месяце, когда с тобой произошло несчастье. Она как раз собиралась тогда сказать нам об этом.

Тут Ноэми осознала, что в то время счастье Хлои должно было показаться ей неуместным. Жизнь, которая резко тормозит, против другой, новой, едва начавшейся… Это было бы достаточно жестоко, так что Хлоя предпочла ничего не говорить.

— У тебя хотя бы фотография есть?

— Конечно. Мы устроили безалкогольную вечеринку, чтобы отпраздновать такое событие. Было довольно нудно, но забавно.

Адриэль покопался в мобильнике и протянул его Ноэми. Ее глаза немедленно увлажнились.

— Я должна была бы переживать это событие вместе с вами. Но и его ты у меня украл.

Третья порция улетела с такой же быстротой, как две первые. Адриэль несколько утратил сдержанную осторожность, зато на Ноэми напал новый приступ гнева. Эти угли, как и те, в камине, еще не потухли.

— Но ты не права, — попытался оправдаться он. — Ты не права, что считала меня более сильным, чем я был.

Взгляд Ноэми мгновенно помрачнел, но Адриэль не заметил сигнала тревоги.

— Мне очень жаль, — продолжал он, — но твои раны не давали тебе выбора: жить с ними или без них. А у меня в какой-то момент выбор был. Всего мгновение, а я ужаснулся, что не смогу быть на высоте. Испугался, что не смогу помочь тебе выдержать это испытание.

Несколько месяцев, прожитых Адриэлем в одиночестве, позволили ему переписать историю в свою пользу, однако Ноэми по-прежнему ощущала всю жестокость его малодушия. Она никогда не просила продолжать любить ее. Просто забыть, бросить, если он хочет, но дать ей возможность вернуться на службу. Адриэль, не ощущая опасности, как мышь, которая не видит, что кошка вот-вот сцапает ее, снова пытался оправдаться:

— А то, что я подал рапорт о твоей неудаче на стрельбище, так это исключительно ради безопасности группы. Я принял решение, которое тебе следовало бы принять самостоятельно, потому что ты тогда была не способна это сделать.

Рука Ноэми едва заметно задергалась, и на поверхности водки в чашке образовались концентрические круги, будто вдали громыхало и ворочалось землетрясение. Будто где-то вдали маршировала армия.

Он вычеркнул ее из жизни, когда ее лицо было изуродовано. Удалил из бригады, когда она захотела вернуться к нормальной жизни. Отстранил от группы, когда она так нуждалась в поддержке. Он уничтожил ее жизнь с такой же жестокостью, с какой тот отморозок выстрелил ей в лицо. Внезапно Ноэми пришло в голову, что она ни разу не вспомнила про Сохана, человека по ту сторону направленного на нее ружья, но как же часто она проклинала Адриэля! Его, которому и теперь не удавалось дольше двух секунд смотреть на ее правый профиль.

Ноэми, возможно, сдалась бы. Ноэми, возможно, простила бы. А вот Но предпочла месть.

Она завалила Адриэля на диван, оседлала его и стиснула его голову в ладонях:

— Смотри на меня. Смотри на меня хорошенько. Вот что я теперь такое.

Как животное, она ластилась искалеченным лицом к его лицу, такому гладкому. Она бесстыдно поцеловала его жадно открытым ртом. Потом все так же бесстыдно разделась, одновременно стянув с него брюки, и почти заставила его войти в нее. Адриэль растерялся, не мог ни на что решиться, ему было не по себе.

— Я ненавижу тебя, Адриэль, — прошептала она, и слова коснулись его кожи.

Она схватила его ладони и приложила к своим рубцам. В приливе энергии он высвободился из ее хватки, стиснул руками ее груди словно для того, чтобы взять ситуацию под контроль, и все же Но грубым движением опять вернула его ладони на свои рубцы.

— Ты больше не сможешь сделать мне больно. Ты больше никогда ничего от меня не получишь.

Несколькими энергичными движениями бедер она достигла оргазма и покинула Адриэля, который не успел кончить.

— Я теперь больше не даю. Я беру.

Она не занималась с ним любовью. Она его отымела. Нет, не отымела, она его унизила. Прежде чем отправиться в спальню, оставив Адриэля на диване, она собрала в ком свою одежду.

— Подъем завтра в пять тридцать. Я отвезу тебя на вокзал. И если еще раз увижу тебя здесь, пристрелю.

Под душем, когда Ноэми до боли растирала себя жесткой мочалкой, ее невидимые слезы смешались с горячей водой. Потом как-то сама по себе на губах появилась неуловимая, почти незаметная улыбка.

В гостиной Адриэль по-прежнему не двинулся с места ни на сантиметр.

40

3:3 °Cельскохозяйственное предприятие Пьера Валанта

Разделить под конец жизни свое стойло с теленком, от которого с рождения отказалась мать, согласилась старая кобыла. Тепло лежащего на соломе животного вполне заменяло материнскую любовь, так что теленок прекратил наконец по ночам выплакивать свою боль и непонимание. Вокруг спокойно спали глубоким сном лошади и коровы, а два густошерстых и страдающих бессонницей барана пользовались отсутствием чужого внимания, чтобы потереться боками.

Металлический звук.

Кобыла встрепенулась. Остальные тоже насторожили уши, когда, распавшись надвое, замок сарая упал на землю.

Мягко ступая и неся в вытянутой руке две полные канистры, вошел какой-то человек и одну за другой отвинтил крышки. Когда он стал опорожнять их на соломенные подстилки и деревянные дощатые стены, в помещении распространился запах бензина, от испарений которого картинка странно исказилась.

Оказавшись опять снаружи, чужак пропитал бензином сухую сосновую шишку и подпалил от зажигалки. Этот самодельный снаряд он бросил в сарай. Подпрыгивая, шишка закатилась в глубину, при каждом контакте с полом провоцируя возгорание. Вскоре отдельные участки огня соединились в могучее пламя.

Температура быстро повысилась, и дым плотным белым облаком, которое росло на глазах, растекся по потолку, опасно опускаясь к полу и приближаясь к перепуганным животным.

Встревоженная кобыла поднялась на своих старых ногах и разбудила теленка, ткнув его мордой. Напуганные разгоревшимся огнем лошади из соседних стойл лягали двери своих узилищ. Свободные от пут бараны со всех ног бросились к выходу, но их шерсть в одно мгновение загорелась, они рванули назад и, заживо поджариваясь, метались, пока не рухнули замертво. Запах паленой шерсти и горестное блеяние растревожили остальных животных. Они застучали копытами, во тьме раздались крики.

Кобыла лягнула дверь со всей силой, какую только позволил ее возраст, и ей удалось расколоть древесину, а потом сбить задвижку. Перепуганный теленок свернулся калачиком в углу и отказывался выйти из стойла. Однако кобыла не воспользовалась последними секундами, чтобы убежать. Она ни разу не жеребилась, и этот детеныш, когда его подложили ей под бок, сразу стал ее ребенком. Она развернулась, обошла его сзади и толкнула. Хвост у нее загорелся, она встала на дыбы и опрокинулась на спину. Грива ее тоже занялась, и, когда она увидела, что теленок исчез в дыму, она прекратила биться, закрыла глаза и вздохнула в последний раз.

Коровы вообще не поняли, что происходит, и остались обжариваться и обугливаться, бессмысленно толкаясь боками.

Другие стойла не выдержали, но гораздо позже, и тогда, в кромешной ночной тьме, из сарая выбежали охваченные пламенем лошади и устремились в поля, подобно пересекающим небо молниям.

Ослепленные болью и пожирающим их огнем, жеребцы бешено мчались куда глаза глядят и ржали. Один из них неожиданно появился во дворе фермы обеспокоенного сильным шумом и уже выскочившего из дому с ружьем в руке Пьера Валанта. Конь едва не сшиб фермера и закончил бег, врезавшись в стену дома. Дезориентированный, он на мгновение рухнул на колени, затем в отчаянии поднялся на ноги прямо перед Валантом, весь охваченный пламенем, встал на дыбы и опрокинулся навзничь.

Есть в пожаре необратимая грань, когда ничего уже нельзя сделать — только смотреть, как он пожирает свою добычу. Стоя в носках на влажной земле напротив сарая, Пьер Валант дал костру догореть.

А потом пошел мимо дымящихся лошадиных туш, и, когда было надо, выстрелы клали конец их агонии. Затем, волоча ружье дулом вниз и оставляя за собой в горячей золе борозду, он направился к дому, чтобы позвонить пожарным.

Когда он вернулся во двор, ветровое стекло его пикапа вдребезги разлетелось. Валант замер, но вокруг него была только ночь.

Потом пришел черед окон, одного за другим. Некоторые покрывались паутиной трещин, другие вдребезги разлетались под градом пуль.

Однако Валант не шелохнулся, словно был уверен, что его не осмелятся пристрелить прямо здесь, перед его собственным домом.

Наконец выстрелы прекратились.

41

Ромен много раз пытался дозвониться Шастен на мобильник, но тщетно. Следуя за пучком света карманного фонарика, он обошел дом капитана и удивился, заметив, что в пять утра у Ноэми уже горит свет.

Ноэми появилась на крыльце в льняных пижамных брюках и облегающей футболке, совершенно проснувшаяся.

— Слишком рано для хорошей новости, — вместо приветствия бросила она.

— Самое время, потому что ничего хорошего нет. Но это тебя не слишком касается, как, впрочем, и расследования. Хозяйственные строения моего отца подожгли. Он потерял много голов скота.

— Черт. Сочувствую. Ты знаешь, как это случилось?

— Пожарные почти повсюду обнаружили следы углеводорода. Вдобавок кто-то обстрелял дом.

— Вот так новость… А как отец?

— Не беспокойся. Чтобы его напугать, надо гораздо больше.

Шастен на мгновение задумалась…

— Что бы ты ни говорил, это может касаться расследования, — сказала она. — Поскольку у нас нет никаких улик, все странное, что творится в округе в радиусе десяти километров, надо считать связанным с нашим делом.

За спиной Ромена на фоне рассветного неба появился еще один силуэт.

— Именно это я говорил твоему заместителю по пути, — подтвердил ее слова Юго.

Мгновенное удивление. Смущение. Теперь, в зависимости от развития событий и сдержанности Адриэля, все могло выйти из-под контроля.

— Привет, капитан, — улыбнулся Юго. — А мы-то рассчитывали тебя разбудить.

— Привет, водолаз. А с чего это ты рыщешь вокруг моего дома? — наигранно развязным тоном проговорила она.

— Из гостиницы были видны языки пламени, а потом и дым. Флик остается фликом, так что я решил сходить глянуть и на месте повстречался с твоим заместителем.

Он сделал шаг вперед, будто приглашение войти было совершенно очевидным, однако Ноэми не шелохнулась.

— Предложишь кофе или нам так и торчать на улице с собакой?

Именно этот момент выбрал Адриэль, чтобы выйти из душа с полотенцем, обернутым вокруг бедер, и глупой улыбкой на губах.

— Буду готов через десять минут, — бросил он, ни к кому не обращаясь, и тут заметил на пороге стеклянной двери полицейских. Без всякого смущения он подошел к ним, одной рукой придерживая полотенце, а другую протянув для приветствия.

— Здравствуйте, господа. Адриэль. Бывший коллега. Бывший бойфренд.

Мужчины поздоровались. Ромен не знал, куда деться, а вид Юго не предвещал ничего хорошего.

— Я делаю себе кофе, может, сделать для всех? — разворачиваясь, чтобы вернуться в дом, непринужденно и уверенно сказал Адриэль, будто всегда здесь жил.

Юго сквозь зубы процедил: «Жду в машине» — и растворился в еще робком утреннем свете. Ромен уже заметил, что Ноэми рядом с Массе всегда испытывает смятение, а тот проявляет к ней явный интерес, недаром всю дорогу к дому только о ней и говорил. Так что Ромен предпочел отвести глаза. Она же в растерянности схватилась за голову с желанием надавать себе пощечин.

— Что за идиотка, ну что за идиотка, вот ведь чистая идиотка! — бичевала она себя.

— Ага, капитан, ты здорово облажалась, — подтвердил Валант. — Да еще с этим бывшим из тридцать шестого дома, про которого ты мне говорила.

Через мгновение Ноэми взяла себя в руки и для начала решила избавиться от того, что ее больше всего раздражало:

— Искренне сочувствую твоему отцу, но не мог бы ты отвезти этого козла на вокзал? Пожалуйста!

— На шесть пятьдесят шесть? Я этим займусь. А ты беги давай!

* * *

— Подожди!

На неровной дороге Ноэми заляпала брюки влажной землей. Она ускорила шаг с зажатыми в руке ключами от «лендровера».

— Да подожди ты, ну пожалуйста! Позволь проводить тебя до гостиницы.

Юго неохотно остановился:

— Даю тебе время на одну задержку дыхания.

— Я накосячила, страшно накосячила…

Она произнесла то же слово, что накануне Адриэль! И не смогла закончить фразу. Ноэми умолкла, пытаясь найти объяснение полному отсутствию правдоподобного объяснения. Всплеск ненависти к Адриэлю. Потаенная месть. Идиотский вызов. По-прежнему жгучая обида. Подчинить его, а потом бросить. Она не могла придумать ничего, что могло бы действительно приглушить боль, которая читалась в разочарованной улыбке Юго. И тогда заговорил он:

— Ты скрываешь свои рубцы. Но для меня ты не хуже и не лучше, чем прежде. Я знал тебя только такой, и меня это не смущает. Они хотя бы честны, эти твои рубцы. Они не прячутся, не лгут. Они говорят о тебе. Но, вероятно, ты все обдумала? Наверное, встретившись с бывшим, ты допустила, что можно все стереть, начать жизнь с той точки, где все прервалось, с момента, когда ты себе нравилась? В таком случае мне в ней нет места. Да это и не важно, мы едва знакомы. Ничего еще не началось, никто не будет страдать.

«Это не то, что ты думаешь!»

«Я все могу объяснить».

«Он для меня ничего не значит».

Хотя все это было правдой, Ноэми мысленно произнесла и отвергла каждое из затертых оправданий, хотя отговорок и быть-то не может. Овладевшая ею немота знаменовала конец разговора. Юго протянул руку к ее ладони. Ноэми понадеялась, что так он дает понять, что прощает, но он просто забрал ключи от внедорожника.

— Оставлю машину на парковке гостиницы, а ты попросишь кого-нибудь из своих парней забрать. Можешь распорядиться жизнью, как сочтешь нужным. Ты знаешь, где я живу. Набережная Сены. Речная бригада.

В мрачном настроении возвращаясь в дом на озере, Ноэми столкнулась с Роменом и Адриэлем.

— Высылай на место криминалистов, я хочу, чтобы они отыскали мне все шальные пули и послали на баллистическую экспертизу. Потом вызовешь отца, пусть через час приедет в комиссариат. Если это поджог, значит у Пьера Валанта есть враг. Я хочу знать, кто он.

— Будет исполнено! — отрапортовал Ромен.

Подошел Адриэль, наверное, чтобы попрощаться. Но он успел только открыть рот…

— А ты заткнись!

42

Ноэми находилась с Пьером Валантом в кабинете наедине: таково было ее требование. И речи быть не могло, чтобы Ромен присутствовал при допросе отца и тем более принимал в нем участие, — конфликт интересов обязывает, даже если обоюдная неприязнь мужчин обеспечивала полную объективность. Официальный костюм господина мэра остался в мэрии Авалона, и сегодня утром перед Шастен предстал просто усталый фермер с седыми взъерошенными волосами, в одежде, покрытой черной сажей, воняющей бензином и горелой древесиной.

— Говорят, будто сельское расследование не имеет ничего общего с городским. Майор Роз мне сразу так и сказал, когда я сюда прибыла. Еще говорят, будто здесь все знают секреты соседей, чужое прошлое и помнят старые ссоры, а все наши научные методы гроша ломаного не стоят рядом с осведомленностью местных. Ну так что, мсье Валант? Кто нынче ночью запалил ваш коровник и стрелял в вас?

— Если мое ружье по-прежнему находится на своей стойке, значит я понятия не имею.

— Почему? Вы из тех, кто привык разбираться с обидчиками самостоятельно?

— Это такой оборот. Просто такое выражение, — спохватился он. — Я бы непременно известил сына.

Ноэми придвинула в себе клавиатуру компьютера:

— Ну, так я пишу, что вы не знаете? Слишком коротко для показаний.

— Сожалею. Вам осталось только сказать, что мы все здесь молчуны, люди земли, а не люди пера. Пополните свой длинный список банальных фраз о деревне.

Учитывая стиль беседы, Ноэми оставила компьютер и отошла к окну, встав спиной к Валанту. Возможно, это объяснялось и тем, что ей трудно было смотреть ему в лицо. Обнаруживая в повадках и жестах мэра определенные черты, полученные по наследству его сыном, она испытывала смутную тревогу.

— У вас есть завистники? — продолжала она.

— Я поддерживаю китайский проект «Mecanic Vallée».

— И как это связано?

— Люди боятся перемен. Тревожатся, что их лишат земли. Одни опасаются, что экономические перемены приведут к упадку сельского хозяйства. Другие попросту не хотят нашествия узкоглазых. Все это создает напряжение, порождает враждебность. К тому же я крупнейший землевладелец во всех шести коммунах. Вопрос не в том, чтобы узнать, кто мне завидует, а скорее в том, чтобы понять, кто не завидует.

— В этом есть смысл. Если вам не удается поладить даже с сыном, могу себе представить, что и с остальными тоже.

— Капитан, я не советую вам заходить на эту территорию.

— Сожалею, но вы же знаете парижан: мы бесцеремонны.

В этом матче банальностей мяч оказался на середине поля.

— Такое случилось впервые? — продолжала она.

— Пожар? Да. И заметьте: стрельба тоже.

— Не собираетесь ли вы в ближайшее время продать или приобрести имущество, есть ли у вас какой-то частный проект, коммерческий спор?

— Мне хватает работы, чтобы добавлять лишнюю. Я живу, как все крестьяне: стараюсь не околеть, вовремя платить работникам и приноровиться к Европе.

Доставленный от гостиницы «Парк» «лендровер» занял место на парковке комиссариата, из него вышел Милк. В знак приветствия он помахал снизу стоящей возле окна Ноэми, та в ответ улыбнулась ему. Наконец она развернулась:

— В городе, бывает, люди поджигают старые тачки и объявляют, что это уголовный случай, — есть такой способ получить страховку.

Валант распрямился на стуле, его честь была задета.

— Мое хозяйство — не старая тачка. Это трудно, не спорю, но я пока еще держусь на плаву. А если бы я дошел до таких крайностей, то спалил бы хлев без животных. Почти все они родились у меня на глазах, у каждого есть имя. Вы ничего не знаете о той связи, что нас соединяет.

Ноэми вспомнила про Пикассо. Ей почему-то не верилось в причастность Пьера Валанта к поджогу. Хотя в любую секунду она могла изменить свое мнение.

— А что ваше расследование? — спросил Валант.

— Должна сказать, продвигается довольно медленно.

— Я спрашиваю вас не как землевладелец, а как мэр, который ждет внятного ответа о расследовании трагедии, произошедшей в его коммуне. Следует ли мне напомнить вам, что по своей должности я являюсь старшим офицером судебной полиции Авалона?

Благодаря одной фразе роли переменились, и теперь Ноэми пришлось самой отвечать на вопросы.

— В бочке был обнаружен Алекс Дорен. Речная бригада нашла вторую бочку, в том же месте. Там тело Эльзы Сольнье или Сирила Кастерана. Но нет третьей бочки. Нет и третьего ребенка.

— Возможно, он где-то в другом месте?

— Я именно так и думаю, но это нерационально. Подвал общинного дома настолько просторен, что мог бы вместить в себя целое кладбище. К чему похищать троих детей и — предположим — убивать двоих, а не троих или прикончить троих, но спрятать их в разных местах? Если основываться только на предположениях, то мы имеем троих пропавших детей, двое погибли, таким образом, есть большая вероятность, что третий тоже мертв.

— Опираться на предположения разумно, но они никогда не станут решающими в расследовании, — заметил Валант.

— Они направляют меня именно к тому, что может привести к цели.

— Короче, вы топчетесь на месте.

Ощутив укол гордости, Шастен распахнула дверь кабинета:

— Я слишком задержала вас, господин мэр. Капрал Буске оформит вашу жалобу для получения страховки.

Когда Ноэми собиралась выйти из комиссариата, чтобы выкурить сигаретку на крыльце и успокоиться, она увидела Милка, болтавшего с молоденьким фликом из дежурной части. Она протянула руку, и Милк вложил ей в ладонь ключи от «лендровера».

— Есть новости от криминалистов?

— Да, капитан. Одна из пуль попала в пикап Валанта. Пробила ветровое стекло, прошла сквозь спинку водительского сиденья и застряла в подголовнике заднего сиденья. Как вы и просили, она уже отправлена к баллистикам.

Пока Ноэми слушала прилежный отчет напарника, ее внимание привлек нелепый горшок с цветами на коленях женщины лет семидесяти, которая сидела в комнате ожидания, вперив глаза в пустоту. Ноэми бросила на Милка вопрошающий взгляд.

— Это Жюльетта Кастеран, мать маленького Сирила. Вы уже видели ее здесь, когда было объявлено опознание первого тела.

Тут взгляды женщин встретились, и Ноэми поняла, что надо подойти и поздороваться.

— Я капитан Шастен, вы меня помните? — представилась она.

— Да, — поднимаясь с места, ответила Жюльетта. — Я как раз пришла повидать вас.

— Пройдемте в кабинет? — предложила Ноэми, засовывая пачку сигарет в задний карман джинсов.

— Я думаю, у вас полно дел. Я просто хотела попросить вас держать меня в курсе, когда вы вытащите из воды малышку Эльзу. Я никогда не смотрю телевизор и радио слушаю редко, так что мне не хотелось бы позабыть украсить цветами ее могилку.

Малышку или малыша, Эльзу или Сирила. Казалось, мадам Кастеран забыла, что по-прежнему есть два варианта, что там может оказаться ее сын. Однако Ноэми не решилась напомнить об этом. Она кивнула на горшок с цветами:

— Это для Алекса?

— Да. Ромашки. Знаете, ведь мой муж был смотрителем кладбища. И у меня вошло в привычку украшать цветами заброшенные могилы. Некоторые усопшие были моими пациентами. Муж частенько говаривал: «Если тебе не удастся их вылечить, я займусь остальным».

День был дождливым, и Ноэми заметила, что брюки Жюльетты Кастеран снизу намокли. Из этого она сделала вывод, что пожилая женщина пришла пешком, чтобы повидать ее.

— До кладбища путь неблизкий. Давайте подвезу?

43

Усевшись на каменную кладбищенскую ограду, Ноэми наконец закурила, дав возможность мадам Кастеран предаться скорби на могиле Алекса Дорена. Потом, засунув окурок в кустик лаванды, она подошла к Жюльетте.

— Наверное, у меня не получится сказать тактично, так что придется откровенно, — предупредила она.

— Я прекрасно знаю, о чем вы думаете, — прервала ее Кастеран. — Мадам Сольнье сумасшедшая, Дорены приветливы, как раненые медведи, а тут еще эта старуха Кастеран, которая отказывается верить в смерть своего сына.

— Я все же выразилась бы помягче, но смысл именно таков.

Жюльетта в последний раз поправила букет ромашек и выпрямилась.

— А чего вы ждали? Мы тут все частично лишились рассудка. Утрата ребенка, а главное, неизвестность, она заставляет предполагать худшее. Говорят, будто у одной матери, когда умер ее ребенок, случился разрыв сердца, хотя их разделял целый континент. А вот я ничего не почувствовала.

— И все? То есть, я хочу сказать, вам этого достаточно?

— Мне достаточно этого, чтобы надеяться. Я никогда не переставала верить. Каждую неделю звоню в нашу родительскую Ассоциацию, чтобы быть в курсе, каждый день молюсь. Я даже наняла частного детектива почти на четыре года, но только потеряла большие деньги. Я не сумасшедшая, я доверчивая. Рождения и похороны. Жизнь умещается между колыбелью и гробом. Одна могила за другой. Но моему Сирилу еще не пора.

Слушая Жюльетту Кастеран, Ноэми испытала ту же дурноту, что и несколько дней назад, когда покидала кладбище, и подсознание заставило ее мысленно воткнуть красный флажок. Что-то не складывалось, и ей вспомнились слова Мельхиора про обостренную память, которая могла стать следствием произошедшего с ней несчастья. Гипермнезия — вот что ей сейчас требовалось. Вспомнить цвет, запах, текстуру ткани, шум или мелодию — ту простую деталь, которая по ассоциации встревожила ее. И Ноэми была убеждена: это имело отношение к расследованию.

Она посмотрела, как вдалеке переходит от могилы к могиле и поливает растения кладбищенский смотритель. Одна могила за другой, как сказала Кастеран. Одна за другой, снова и снова. Чертова память.

И тут разум Ноэми выдал очевидное. Прямо у нее перед глазами. У ее ног. Эта стела с датой смерти в 1987 году. И эти аллеи, протянувшиеся на сотни метров. Все было слишком уж большим для такой маленькой деревни. Она оставила Жюльетту и бросилась к смотрителю, который подхватил лейку и отступил назад, словно она собиралась отругать его.

— Шастен. Полиция, — представилась она, показывая удостоверение с триколором.

— Э-э-э, ага, я знаю, — забеспокоился молодой человек в зеленой спецовке и сапогах того же цвета.

— Сколько здесь точно могил?

— Точно? Не знаю. С тыщу?..

— То есть тысяча человек, так?

— А, да нет. Если вы посмотрите на надгробные памятники, то увидите, что в большинстве здесь фамильные захоронения. В одной могиле может быть от двух до шести тел.

— То есть минимум две тысячи человек, умерших за двадцать пять лет.

Ноэми схватила мобильник и заговорила прямо с ним.

«Показатель смертности Авалон две тысячи восемнадцать», — отчетливо продиктовала она.

«За две тысячи восемнадцатый год в деревне Авалон насчитывается тридцать одна смерть», — металлическим голосом ответил ей телефон.

— Что дает нам за двадцатипятилетний период, если взять две тысячи восемнадцатый за среднее, максимум семьсот семьдесят пять смертей, — вслух размышляла Ноэми. — А никак не две тысячи. Если только в Авалоне не случились эпидемия, война или землетрясение, о которых мне не сказали, то это кладбище в три раза больше, чем надо.

Смотритель стал озираться вокруг и неожиданно осознал, что возраст кладбища никак не увязывается с его размерами.

— Ну да, — вяло согласился он.

Ноэми проверила даты, выбитые на мраморе или местном камне. Некоторые недавние, в районе 2000-х, что прекрасно соответствовало. Другие производили странное впечатление, демонстрируя годы, каких кладбище и знать-то не должно было: 1980, 1970, 1960.

Авалон был затоплен в 1994 году, так что им здесь нечего было делать. Она оставила смотрителя наедине с его лейкой и присоединилась к Жюльетте на гравийной дорожке, ведущей к выходу.

— Подождите, мадам Кастеран, я вас провожу.

— Вы очень любезны, но я живу всего в полукилометре отсюда.

— Ну так что, я все равно вас провожу. Ваш муж дома?

Пожилая дама взглянула на часы, болтающиеся на ее тощем запястье:

— Десять часов? Да. Но стоит поспешить. Меньше чем через час он окажется в баре. Тогда понять его будет сложнее.

* * *

В доме Кастеранов все было так, как описал Ромен Валант. На стенах не осталось ни одного пустого места: их сплошь покрывали фотографии Сирила всех возрастов. Ну то есть до десяти лет.

Жюльетта куда-то исчезла, и Ноэми оказалась наедине с Андре, ее мужем. Трясущиеся руки, изуродованное циррозом печени лицо в красных прожилках, испещренные коричневыми пятнышками, как горелая пластмасса, одутловатые щеки и нос. Он налил себе и гостье кофе: половину в чашки, половину на клеенчатую скатерть.

— Ну и что вы сказали моей жене?

— Ничего особенного. В основном говорила она.

— Не стоит морочить ей голову, ладно? Ее мальчик скоро вернется, вот все, что она может сказать. Жюльетта оставляет меня в покое на то время, которое тратит на свои надежды. А больше мне ничего не надо. Она зануда, но с кем мне еще жить. Не хотелось бы, чтобы тело под водой оказалось нашим мальчиком. Она этого не вынесет.

Ноэми смотрела, как он приправляет кофе эквивалентной дозой арманьяка.

— Но вы, мсье Кастеран, вы ведь точно знаете, что такая вероятность есть?

— Ага. Если это он, я приму меры.

— Вы полагаете, она никогда об этом не узнает?

— Она не смотрит телевизор, не читает газеты, не слушает радио — разве что музыку. Зато вот уже двадцать пять лет рассказывает людям о Сириле. Никто с ней не спорит, так что и теперь не станут. Всем известно, какая она хрупкая. Если это он, я повторяю: если это он, мы его тайно похороним. Все пройдет гладко.

Кивнув, Шастен дала согласие на каплю алкоголя в свой кофе. Дрожащая рука Андре Кастерана очень неудачно превратила каплю в реку.

— Кстати, в связи с захоронением я хотела бы задать вам несколько вопросов о кладбище. Вы ведь были его смотрителем в старом Авалоне? Но сегодня, после двадцати пяти лет использования, не слишком ли оно большое? И что это за могилы до тысяча девятьсот восьмидесятого года? Если это не ошибка в датировках, мне никак не удается понять, как они могут находиться здесь…

— Двадцать пять лет? Откуда вы взяли эту цифру? — удивился он. — У кладбища нет возраста. Оно всегда одно и то же. Это единственное, что не решились затопить. Его, гроб за гробом, перенесли в новый Авалон. Даже если кому-то не слишком нравится, когда тревожат мертвых, им еще меньше нравится идея оставить их под водой.

— А вы помните точную дату?

— Если уж мне удалось утопить в алкоголе память о сыне, то насчет переноса кладбища, скажу честно, я вообще ничего не помню.

— Может, есть архив? — не сдавалась Ноэми.

— Ну, наверняка… Правда, для этого придется вернуться туда, откуда вы пришли. Мне очень жаль, что вы зря потратили время.

— Не стоит. Возвращение назад — это основа расследования.

* * *

Ноэми пробралась между рядами металлических стеллажей, прогибающихся под тяжестью папок. Администрация кладбища располагалась в домишке из светлого камня с поросшей мхом плоской крышей; его единственное окно выходило на заднюю сторону внушительного семейного захоронения, чья стела заслоняла весь свет. Несмотря на худобу, Милку приходилось прижиматься к стене, чтобы не задеть капитана, когда они сталкивались в проходах.

— Что мы ищем? — спросил он.

— Точную дату переноса. Дети пропали двадцать первого ноября девяносто четвертого года. У нас имеется два тела из трех, тогда как все трое представляют собой часть одного дела.

— То есть мы ищем вторую табличку?

— Точно.

— А почему здесь?

Ноэми вернула на место пыльную папку и впервые вслух сформулировала гипотезу, основанную исключительно на полицейском чутье.

— Это простая проверка. Даже если мне не удается понять, почему они были спрятаны в двух разных местах, я могу только констатировать очевидное. А потому я задаюсь вопросом: где можно скрыть тело без риска, что оно рано или поздно будет обнаружено?

— На кладбище?

— Да, Милк. Там, где никто никогда не осмелится шарить.

Наконец Ноэми добралась до папки, дата на корешке которой охватывала два года: 1993/1994. Она принялась перелистывать пожелтевшие страницы и быстро наткнулась на копию государственного контракта, предусматривающего операцию по перемещению с 1 по 30 ноября 1994 года. По первой могиле с устаревшей датой Ноэми, возможно, обнаружила заслуживающий доверия след. Она показала документ мальчишке-полицейскому.

— Именно в те тридцать дней, когда это кладбище обустраивалось и могилы переносились на другой участок, кто-то должен был искать место, чтобы спрятать тело. Тем более что я не обнаружила никакого следа договора о надзоре.

— Понимаете, здесь у нас не Пер-Лашез. Здесь не найдешь готов[43], ночующих между гробницами, и уж тем более сатанистов, которых следует прогонять.

— Я говорю о надзоре во время перемещения в девяносто четвертом году. Кладбища были разворочены, как рождественские шоколадки. Тысяча земляных нор на первоначальном месте, другая тысяча поджидает заселения на новом месте. Одним больше, одним меньше — никакого контроля, никто ничего не увидит.

— Вы думаете, он может быть где-то здесь?

— Понятия не имею, но именно так я действовала, когда служила в уголовной полиции. Абсолютно все ветви дерева гипотез должны быть придирчиво рассмотрены, вплоть до самых пожухлых листьев.

Из уважения Милк не признался, что слышит эту фразу уже во второй раз.

— Как вы видите порядок операций, капитан?

— Мы поделим аллеи на четверых и точно сосчитаем количество могил и число их обитателей. Если окажется на одного больше, мы будем знать, где копать.

* * *

Новость быстро облетела деревню, хотя ни пресса, ни сплетни для этого не понадобились. Даже Пьер Валант, мэр Авалона, издали следил за развитием событий в окружении сотни зевак. Четверо полицейских скрупулезно вели учет обитателей отведенной каждому из четверых зоны, а закончив, объявили конечный результат.

И этот результат потребовал, чтобы все было начато с начала.

Они поменялись местами, чтобы пересчитать заново, и час спустя каждый из них повторил те же цифры, которые при сложении дали 2327 тел. Всего 2327 тел на 2326 записей. Где-то там, среди всех этих могил, находилась захватчица. Лишняя могила. Один неучтенный покойник.

На закате тихонько начал сеять мелкий дождик.

— Теперь предстоит сравнить каждую могилу со списком архивных актов о смерти.

— Через полчаса мы уже ничего не сможем разглядеть, — заметил Ромен.

— Значит, жду вас завтра на рассвете. Публика мне не нужна.

* * *

Вопреки острейшему желанию Андре Кастеран не юркнул немедленно в бар. Он вытерпел дрожь и чудовищные спазмы, которые выворачивали ему желудок, не прислушался к голосу крови, умолявшей хотя бы о нескольких каплях алкоголя. Издали, хотя и не особенно скрываясь, он внимательно проследил за операцией парижского флика, и теперь стресс и глубоко запрятанные дурные воспоминания заставляли его страдать гораздо сильнее, чем потребность в выпивке.

Он вытащил свой мобильник — старую модель с кнопками и терпеливо выслушал несколько гудков, чтобы дождаться ответа собеседника.

— Она на кладбище, — сообщил он, не назвавшись.

— С какой целью?

— Она считает, — встревоженным голосом ответил Андре.

— Даже если она найдет могилу, ума не приложу, как ей удастся добраться до нас.

— Ты готов поспорить?

Видимо, ответом на его вопрос было тяжелое молчание.

— Иди домой, Андре, я тебе перезвоню.

44

Вечером, в самом начале девятого, Ноэми получила мейл из баллистической службы. Пуля, обнаруженная в подголовнике автомобиля Валанта, была годной к использованию, но, к сожалению, не зарегистрированной в картотеках. Восьмимиллиметровый боеприпас, не слишком распространенный, но и не раритет. Нынче вечером тайна Валанта снова осталась нераскрытой.

Усаживаясь в «лендровер», Ноэми задумалась о безмятежном пути, ведущем в Авалон, о камине, о мостках, заходящих в воду, как неоконченный набросок дорожки, о своей собаке. Атмосфера «дома» — ее она ощущала впервые.

Она выехала с парковки, а следом за ней, соблюдая дистанцию, чтобы не быть замеченным, двинулся старый пикап с погашенными фарами. Ноэми миновала Деказвиль, проехала под мостом Обена и поднялась на холм, доходивший до вершины плотины. Внизу, под пологом наступающей темноты, разгорался огнями Авалон. Уровень воды в озере становился все ниже, то тут, то там появлялись крыши самых высоких домов. Еще всего несколько дней, и можно будет пройти по улицам старой деревни.

Дома она заварит себе чай в большой кружке. Позвонит Мельхиору. И если хватит смелости, снова попытается оправдаться перед Юго. Она думала обо всем этом, когда в зеркале заднего вида полыхнул яркий свет. Потом она почувствовала страшный удар в задний бампер «лендровера». Ее отбросило на несколько сантиметров вниз по склону, и, прежде чем выровнять автомобиль резким поворотом руля, она задела крепкий дуб. Но другая машина, с дымящимися покрышками и ревущим двигателем, буквально приклеилась к ее бамперу и столкнула внедорожник в овраг. Когда «лендровер» Ноэми, покинув трассу, на мгновение оказался в воздухе с крутящимися в пустоте колесами, она точно вспомнила высоту плотины.

113 метров.

Значит, 113 метров падения.

Автомобиль, совершив серию двойных переворотов, в сверкающем облаке битого стекла тяжело рухнул в пропасть. Пока он подскакивал, задевая в падении выступы почвы и густую растительность, фары на мгновение обнаруживали цвет скал и деревьев, которые он с корнем вырывал на ходу. Ремень безопасности так придавил Ноэми, что она почти задохнулась, пока тонна металла без усилий вспахивала горный склон. В салоне летали в невесомости различные предметы. И внезапно повалились, когда машина ударилась о песчаный берег реки Сантинель.

45

В темноте оранжевая мигалка техпомощи охватывала лучами стоявшие вдоль дороги деревья. Натянутый до предела металлический трос исчез в пропасти и сантиметр за сантиметром вытаскивал тяжелый пустой каркас с разбитыми стеклами.

Валант и Буске осторожно смотрели вниз на головокружительный склон, который даже их мощные фонари не могли осветить до самого конца.

— Вот что я нашел, — объявил Милк, показывая пакет для вещдоков. — Сколы белой краски, по всей дороге.

— Белый, как все пикапы, — заметил Буске. — И как «лендровер» капитана. К сожалению, это бесполезно.

* * *

Дежурный врач отделения неотложной помощи больницы Деказвиля подошел к специалисту, сосредоточенно изучающему подвешенную на световом табло рентгенограмму новой пациентки.

— Черт, да что же это такое? Боксер? Каскадер?

— Нет. Это флик. Женщина-полицейский. Не знаю, как назвать.

Дежурный врач снял со светового табло рентгенограмму и пошел по коридору, продолжая внимательно рассматривать ее и иногда приподнимая к свету неоновых ламп. Он постучал в дверь палаты:

— Мадемуазель Ноэми Шастен?

Падение ее автомобиля последовательно тормозилось деревьями, и только им она была обязана жизнью. Она очнулась, вцепившаяся в ремень безопасности, окруженная мутным облаком бензина, уткнувшись лицом в землю сквозь разбитое стекло, с заполненным черт-те чем ртом.

Теперь багровая ссадина шла у нее через всю щеку. Разумеется, через левую, словно судьба стремилась симметрично выстраивать свои подлянки.

— Судя по вашим анализам и рентгенограмме, — заявил доктор, — я полагаю, что для вас этот день ничем не отличается от любого другого.

— Когда я выйду?

— Черт знает что, — огорчился он. — Сегодня вы переночуете здесь, потом мы проведем обычное сканирование, и вы будете вольны бросаться в следующую пропасть.

— Не стоит ругать меня, это был не несчастный случай.

Врач прикреплял ее довольно увесистую историю болезни к изголовью кровати, но замер от удивления.

— Не несчастный случай? — повторил он. — Вы хотите сказать, что… Но тогда необходимо предупредить…

Тут он осознал, что разговаривает как раз с полицией.

— Ага, — прервала его Ноэми. — Я всем этим и займусь.

Левую часть лица пронзила боль, и она провела пальцами по новым ранам.

— Скажите только, очень ли глубокие порезы. Мне бы не хотелось, чтобы они обезобразили мое лицо, — усмехнулась она.

— Бетадин и зарубцовывающая мазь — и все заживет за неделю. Я выпишу вам рецепт. Зато ремень безопасности оставил вам зловещий синяк, который начинается от плеча и идет до самого бедра. Со временем он пройдет. А пока, знаете, уже час ночи, и я бы хотел, чтобы вы поспали.

— Мне понадобится помощь.

— Это в моих силах.

46

Проснувшись, Ноэми увидела возле постели маленькую девочку в костюмчике — будто ангел-хранитель сторожил ее сон.

— Как дела, Но? — спросила Лили.

Ноэми села и протерла глаза:

— Не беспокойся, бывало и похуже.

Потом она посмотрела на напарников:

— Так что, даже никаких шуток, вообще ничего? Вы меня разочаровываете, парни.

— Просто мы уже все сказали в машине, пока ехали, — заверил ее Милк. — Но это только чтобы разрядить атмосферу, на самом деле мы совсем не смеялись.

Ромен подошел к кровати:

— Ты видела что-нибудь? Или кого-нибудь?

— К сожалению, нет. Но посыл ясен. Мы рыщем вокруг кладбища, а час спустя меня насильно приглашают принять участие в самодеятельном краш-тесте. Причина и следствие. Так что я думаю, что мы недалеки от верного решения. Этой ночью вы установили наблюдение за кладбищем?

— Да, конечно, — заверил ее Валант. — Внутреннее и наружное. Все спокойно.

— Значит, возвращаемся туда, находим эту чертову могилу и заглядываем внутрь.

— Следи за речью, — предостерег Ромен.

— Ты сказала «чертову», — развеселилась Лили.

— Невозможно, я никогда не употребляю это слово. — Ноэми скорчила оскорбленную мину. — Но ты ведь должна быть в школе? Ты что, прогуливаешь? Тебе известно, что ты нарушаешь закон?

— Я хотела видеть тебя, — сказала Лили, дергая тоненькую золотую цепочку на шейке, чтобы найти прикрепленный к ней медальон. — И я за тебя молилась.

Ноэми ухватила медальон двумя пальцами, чтобы лучше рассмотреть:

— Дева Мария?

— Да. Это от моей бабушки из Африки. Я получила его на первое причастие. Он мне нравится больше, чем браслетики.

Цепочка или браслет.

Шастен снова ощутила все то же беспокойство, уже привычное:

— У нас есть ответ из фотоархива насчет браслета?

— Э-э-э, да, — удивился Милк. — Я вам еще вчера сказал, но вас, похоже, это не заинтересовало.

И тут же получил от Ромена удар локтем.

— Хотя я, наверное, забыл, — спохватился он. — Они ответили точно. Снимок сделан под правильным углом, но качество изображения не позволяет разобрать выгравированное на пластинке имя.

— Значит, он пропал в промежуток между фотографированием в сарае и составлением списка личных вещей. Родным было известно о том, что все предметы и одежда, находившиеся при покойной, будут возвращены в течение сорока восьми часов, если не представят интереса для расследования.

— Иначе они ни за что не позволили бы уйти с дорогими их сердцу вещами, — подтвердил Буске.

— Тогда к чему стараться забрать браслет прямо у жертвы? И почему только его? Разве что потому, что именно он может заинтересовать правосудие. Возможно, даже особенно заинтересовать. И как Серж Дорен мог не заметить, когда ему вернули украшения жены, что одного недостает? Что-то здесь не сходится. Или даже чересчур сходится.

— Ты слишком поспешно исключаешь наших коллег. Мы все знавали одного полицейского, который был нечист на руку.

— А вот ты представляешь себя снимающим украшения с трупа? Минус в карму. Ладно, допустим, ты человек, испорченный до мозга костей: ты что, возьмешь наименее ценную вещь? Почти все драгоценности золотые, а пропало серебряное? Нет, с этим браслетом связано что-то очень важное, поэтому его украли с тела мадам Дорен сразу же, чтобы он не попал в лапы к фликам. А поскольку в тот день, помимо полицейских, там были только Серж и Брюно Дорены, подозреваемых остается не много.

— Боюсь, нам не удастся толком пообщаться, — встревожился Ромен. — Дознавательные меры в отношении родственников детей будут сильно буксовать…

— А мне плевать.

— Да знаю я.

— Если считать кладбище, у нас теперь есть две зацепки, — отметил Буске.

— Кладбище — это зацепка. Браслет — всего лишь зона тени.

— Так с чего начнем?

— Прекрасно можно заниматься и тем и другим. Ромен, прошу тебя доложить майору Розу. Все усложняется, мы не можем оставлять начальство в стороне.

Лили потянулась к Ноэми, чтобы поцеловать ее, и шепнула на ушко, как это делают дети, желая поделиться секретом, то есть так, что это услышали все:

— Там в зале ожидания твой возлюбленный.

При мысли об Адриэле лицо Ноэми исказилось, Ромен мгновенно сообразил, о ком речь.

— Нет, не он. Другой, — успокоил он ее. — Должно быть, он в штаб-квартире узнал о несчастном случае с тобой. Так что, едва прибыв в Париж, сделал разворот на сто восемьдесят градусов. Думаю, это хороший знак, согласна?

Тревога Ноэми сменилась угрызениями совести. По крайней мере, на Адриэля она могла бы наорать, разозлиться; могла бы быть мерзкой, укрыться под броней ненависти… Но с Юго… с ним она будет совершенно обнажена, без щита. Самой собой.

— Ждем тебя в комиссариате, Но.

* * *

— Зачем ты вернулся? — В ее голосе прозвучала признательность, которая никак не вязалась с вопросом.

Юго присел на кровать сантиметрах в двадцати от нее:

— Потому что стоит мне на несколько часов отлучиться, как ты творишь глупости со своим телом.

— Ничего не случилось. Ничего особенного, клянусь тебе.

— Тогда не будем больше об этом говорить.

— Так просто?

— У меня тысяча гораздо более сложных вариантов, но я выбрал этот. Больше всего сейчас меня беспокоит твое расследование. Судя по тому, что произошло, ты кого-то сильно разъярила.

— Вот и я так думаю.

— Предполагаю, вместо того чтобы притормозить, ты прибавишь обороты?

— В этом мы здорово похожи, верно? — Ноэми придвинулась к нему поближе. — Ты останешься?

— У меня полно часов переработки, за них я могу взять отгулы. Вдобавок надо же кому-то за тобой присматривать.

Ноэми придвинулась еще чуть-чуть:

— А ты меня поцелуешь?

Юго посмотрел ей прямо в глаза и обвел взглядом все рубцы:

— Мне бы хотелось, но куда?

— Негодяй, — улыбнулась она.

Медсестра, не постучав, открыла дверь палаты и тотчас закрыла ее.

— Давай заходи, — поторопила ее напарница. — Пора делать уборку.

— Думаю, придется подождать.

47

Со вчерашнего дня дождь в Авалоне не прекращался. Между аллеями кладбища на козлах установили стол и воткнули в землю большой пластиковый зонт, чтобы предохранить архивные документы от воды. Милк склонился над списками и, по мере того как Буске и Валант громко выкрикивали выбитые на памятниках фамилии, откладывал копии свидетельств о смерти.

— Клэр Фаван?

— Угу, — подтвердил Милк. — Фаван, Клэр, есть такая.

— Жак Соссе?

— Соссе, Жак, есть.

Буске придумал было втыкать прутики и привязывать к ним красную ленточку, чтобы отметить проверенные могилы, но потребовались бы тысячи прутиков и красных ленточек, так что идея была отклонена. Зато у них в запасе было множество роликов пластиковой ленты, которой ограничивают места происшествий и преступлений. Таким образом, каждая прошедшая проверку могила получала красно-желтую ленточку с надписью «Национальная полиция».

Надгробные камни, стелы и земля постепенно темнели под дождем.

Оставив Юго в доме у озера, Ноэми поехала на его внедорожнике «форд», в котором тот в пожарном порядке вернулся из Парижа. До допросов Сержа и Брюно Доренов она сделала крюк и заглянула на кладбище, где с удивлением увидела новые украшения на авалонских могилах в виде красно-желтых бантов.

— Сильно напоминает современное искусство, — заметила она.

— А нам осталось проверить меньше половины, — доложил ей Милк. — Это занимает чертову тучу времени.

— Знаю, но либо в архиве ошибка, либо где-то здесь, под землей, нас двадцать пять лет поджидает один из ребятишек. Так что не расслабляйтесь, а я возвращаюсь в контору.

* * *

Теперь Серж Дорен не сводил с Ноэми голубых глаз, холодных и недобрых, как суровая зима.

— Вам что, больше нечем заняться?

— Кроме как искать убийцу вашего сына?

— Вы меня прекрасно поняли. В этой истории мы — жертвы. И при этом нас вызывают в комиссариат?

— Обычный опрос свидетелей.

— А вы вправду думаете, что пропажа браслета приведет нас к чему-нибудь?

— Это зона тени. А меня интересует все, что таится в зоне тени.

— Ну и грязная у вас работа.

— Знаю. Так, значит, первым мать обнаружил Брюно?

Стоило заговорить о сыне, Серж Дорен замкнулся еще сильнее:

— Он за год потерял мать и брата. Оставьте его в покое. Лучше найдите полицейских, которые в тот день были в моем доме. Меня не удивит, если один из них подрезал браслетик.

— У нас есть и такая гипотеза, — подтвердила Шастен, чтобы хоть немного его успокоить. — Ваши сыновья прошли крещение?

— Да, крещение и первое причастие. И получили по браслету, если это вас интересует.

— Однако, когда мы обнаружили тело вашего сына, браслета на нем не было. Мы нашли металлические ушки от ботинок, монетку в десять сантимов — и больше ничего.

Дорен сжал кулаки, лежащие на коленях:

— Значит, вы принимаете мысль, что Алекса убили, но не верите, что у него украли ценную вещь? Впрочем, поступайте как хотите. Вы признаете лишь то, что вас устраивает, и отбрасываете все, что не вписывается в ваши смутные предположения!

— Как раз наоборот. Я тяну за все ниточки, которые мне попадаются. Я не придаю большего значения одной в ущерб другой, какова бы ни была их длина или толщина. Я иду до конца. И поэтому мне придется задать те же вопросы вашему сыну.

— Но это же смешно, ему было всего восемь лет! — взорвался Дорен.

— Это необходимо для расследования. Я с вами согласна: до десятилетнего возраста воспоминания редко сохраняются, но травмирующие события остаются впечатанными в память, словно произошли вчера. Мне об этом кое-что известно.

Она уже представляла себе, как он поднимается и начинает орать, оскорблять ее или — почему бы нет? — опрокидывает стол. Но Дорен повел себя совершенно иначе. Его тело как-то безвольно обмякло, черты лица смягчились.

— Это я, — наконец выдохнул он, словно сбрасывая тяжкий груз с души.

— Придется уточнить.

— Алекс всегда носил браслет. А вот Брюно никак не хотел надевать свой, и тот оказался в шкатулке с украшениями жены. Тогда флики перерыли весь сарай, фотографировали, задавали вопросы. Веревка была перерезана, тело положено на носилки, и когда мне разрешили в последний раз ее поцеловать, я узнал браслет Брюно у нее на запястье. И тогда я его снял.

— Почему?

— Потому что он там был ни к чему. Я не мог понять, что это значит. Зачем лишать себя жизни, надев вещь своего сына?

— А сейчас? Где теперь этот браслет?

— Я долго хранил его при себе как память. Сперва носил в кармане, потом он валялся в машине, и однажды я его не нашел. Брюно ничего об этом не знал, задавать ему вопросы бесполезно. Разве что для того, чтобы еще больше его растревожить.

— Судя по материалам судебных дел вашего сына, он не такой уж ранимый. Употребление наркотиков, насильственные действия, мошенничество и вымогательство, кражи со взломом, порча частного имущества. Даже странно, что он избежал тюрьмы.

Серж Дорен вспомнил ночные вызовы в комиссариат и жестокие ссоры с сыном, доходившие до побоев, чего никогда не должно происходить между отцом и его ребенком.

— Не знаю, какое детство было у вас, мадам, а вот его закончилось с исчезновением брата и самоубийством матери. Но с восемнадцати лет он больше не имеет дел с полицией. Он трудяга, гораздо в большей степени, чем я, и теперь никому не создает проблем; так что забудьте о нем, прошу вас.

В запасе у Ноэми больше ничего не осталось, и она решила положить конец разговору. Спустя несколько минут она увидела, как отец с сыном, прикрывшись от дождя одним плащом, выходят из комиссариата и ныряют в заляпанный влажной землей и пылью старый белый пикап.

Она вышла на порог подышать и закурила, но тут к ней присоединился майор Роз:

— Как допрос?

— Как разговор спички с канистрой бензина.

— Он разговорился?

— Плохо.

— У вас складывается впечатление, что он вас послал к черту?

— Возможно. Но у него это хорошо получается.

— В любом случае в протоколах расследования против него практически ничего нет, — заметил Роз. — Только эта история с пропавшим браслетом.

С громким выхлопом черного дыма и ревом усталого двигателя старый пикап Доренов покинул парковку.

— Я склоняюсь к такому же выводу, — согласилась Ноэми.

Тут у нее в кармане зазвонил мобильник, и она жестом извинилась перед Розом.

— Ты что, на стационарный телефон вообще не отвечаешь? — спросил Ромен.

— Я уже не в кабинете. Закончила с Дореном.

— С обоими?

— Нет, сына я не слушала. Чувствую, сейчас неподходящий момент.

— Я на кладбище, с Милком и Буске.

Слушая заместителя, Ноэми раздавила каблуком окурок.

— Вызывай криминалистов, они мне нужны на месте и немедленно, — сказала она и нажала отбой.

После чего наконец повернулась к Розу:

— Они нашли могилу.

Часть четвертая. Прямо в сердце

48

Через два с лишним часа над найденной могилой был растянут брезентовый тент. На стеле виднелось выгравированное и наверняка вымышленное имя: «Полина Дестрель, 1972–1994».

Собравшуюся вокруг кладбища толпу сдерживал кордон полицейских, все с нашивками комиссариата Деказвиля.

— Вы пробили ее по картотеке? — спросила Ноэми.

— Неизвестна.

Она обратилась к своему специалисту по генеалогии:

— Милк, фамилия Дестрель тебе что-нибудь говорит?

— Нет. Во всяком случае, что касается наших шести коммун.

— По такому случаю разрешаю тебе разок позвонить маме, чтобы уточнить.

Милк зарделся, и Ноэми догадалась, что информация исходит непосредственно от матери мальчишки-полицейского. С помощью кладбищенской лебедки могильный камень Полины Дестрель был поднят, первые осторожные удары заступов обрушились на напитавшуюся водой землю. Криминалисты в белых комбинезонах поджидали глухого звука лопаты о дерево гроба, чтобы включиться в операцию. Но их надежды были обмануты. Раздался треск, как будто от сломанной ветки. Один из специалистов привстал на колено, погрузил руку в рыхлую землю и вытащил поврежденную временем и частично изъеденную насекомыми кость. Похоже, левую бедренную. Надо было определить ее размер.

С крайней предосторожностью находку очистили от земли. Уже наступал вечер, теперь картину криминальной археологии освещал прожектор.

— Это скелет взрослого человека, — уверенно определил полицейский из криминалистической службы. — Не совсем то, что вы ищете.

— Да, не совсем, — согласилась Ноэми, растерянная, как никогда.

Дождь зарядил вдвое сильнее. Крупные капли отскакивали от гравия, внизу сгустился туман, доходящий до колен.

Когда останки были освобождены от налипшей земли, Ноэми опустилась на колени перед пазлом из костей и с помощью шариковой ручки откатила в сторону череп с широким отверстием на затылке. Выстрел? Удар тупым предметом? И имеет ли это тело отношение к детям? Ноэми уже проклинала расследование, которое, похоже, никогда не закончится.

— Милк, когда криминалисты завершат работу, отправь скелет к судмедэксперту. Честно вам скажу, этот дерьмовый день возвращает нас в исходную точку. Увидимся завтра, когда выспимся.

— Писатели говорят, что текст должен отлежаться, — постарался выслужиться Милк.

— Вот именно.

Когда промокшая до нитки Ноэми покидала кладбище, позади постепенно расходящейся благодаря усилиям полиции толпы любопытных она заметила журналиста Сен-Шарля. Тот, укрывшись под зонтиком, бесцеремонно уселся на капот внедорожника Юго, заменившего «лендровер», который превратился в груду обломков.

— Ну что, топчемся на месте? — встретил ее журналист.

— Мне не очень нравится это выражение, но да. У меня такое впечатление, будто этот день начался неделю назад.

Сен-Шарль поднялся, держа наготове блокнот:

— А что говорят о вашей аварии?

— Если можно, я бы хотела избежать…

— А в могиле вы что-нибудь обнаружили?

— Да. Скелет взрослого человека.

Журналист еле сдерживался, чтобы не захлопать в ладоши, — столь неожиданной оказалась новость.

— А об этом я могу говорить?

Впервые Сен-Шарль просил у нее разрешения на публикацию, и Ноэми этим воспользовалась:

— Можете потерпеть несколько дней?

— Если получу приоритетное право на дальнейшее, то да.

Ноэми протянула руку, и Сен-Шарль пожал ее:

— Вы в Авероне, капитан. Известны ли вам все последствия рукопожатия? Вот уже сотни лет в наших краях главные коммерческие сделки и соглашения не требуют других подтверждений.

— В Париже обещания возлагают ответственность только на тех, кто их получает, но я охотно присоединюсь к местным традициям.

В знак закрепления соглашения он спрятал в карман ручку и записную книжку.

— Берегитесь, Шастен. Вы явно кого-то сильно разозлили.

— Спасибо, Сен-Шарль, мне уже об этом сказали.

49

Ночью на Авалон и округу обрушились полчища дурных снов. Давние воспоминания ожили и полезли отовсюду, словно оборотни и чудовища из шкафов и из-под кроватей.

* * *

Серж Дорен резко проснулся; кулаки сжаты, живот стиснут чьей-то невидимой рукой.

«Секу». Он вспомнил его имя.

Стоило ему снова уснуть, как кошмарный сон продолжился, словно был поставлен на паузу. Дорен вернулся на двадцать пять лет назад и оказался на строительстве плотины, среди ночи, с ружьем в руке, а перед ним стоял на коленях чернокожий парень, босой, дрожащий от холода в простой футболке.

— Моя есть Секу, — в страхе твердил тот.

Дорен взвел курок и прицелился в мокрый от пота черный затылок.

— Моя есть Секу, — все повторял незнакомец, как будто существовало некое недоразумение, которое можно было рассеять простым произнесением его имени.

— Стреляй, — раздалось за спиной Дорена.

Он отступил на шаг, закрыл глаза и выстрелил.

Тело африканца подалось вперед и ничком рухнуло на землю. Кровь текла и тут же исчезала, впитанная землей.

Дорен опять проснулся, с пересохшим ртом и сильно бьющимся сердцем.

В ванной он пустил холодную воду и освежил лицо.

Затем, незаметно пройдя мимо спальни сына, включил свет на лестнице, спустился в подвал, толкнул старую трухлявую дверь и нащупал позади пустых стеклянных бутылок шаткую этажерку. Достал оттуда пыльную красную коробку и ощутил, как сжалось горло. Словно в гнездышке разноцветных насекомых, он пошарил в золотых и серебряных украшениях и выудил браслет-цепочку с крупными звеньями и выгравированным именем Алекса. Он пропустил его между пальцами и разрыдался.

* * *

Андре Кастеран вертелся в постели; он истекал потом, вместе с удушливым запашком танинов выделяя все красное вино, которое влил в себя в течение дня. Сознание его осаждали образы, которые он пытался отогнать.

Кладбище. Его кладбище. И голоса.

— Надо его похоронить, — говорил один.

— Этот негр — убийца, — говорил другой. — Он получил по заслугам.

Во сне Кастеран копал яму руками, пока они не начали кровить. Тело бросили в яму даже без гроба и забросали землей.

— Ты делаешь то, что надо, Андре, ты делаешь то, что надо.

* * *

Ромену Валанту послышался какой-то шум в доме. Вроде влажного чавканья, как когда ешь сочный плод. Он поднялся с кровати и пошел в тумане, потихоньку расползающемся по старому паркету. Подойдя к закрытой двери дочкиной спальни, он заметил на полу идущий из комнаты лучик света. Чавканье становилось все громче и громче, прерываемое звуками высасывания. С оружием в руке он бесшумно приоткрыл дверь. Спальню Лили освещала только луна, но он ясно различил, что там происходит. Людоед из Мальбуша, вонючий и грязный, с покрытыми звериной шкурой плечами, стоял на коленях на детской кроватке и сжимал в мощных руках тело его дочери. Широко раскрытые, как у змеи, челюсти монстра целиком заглотили голову Лили и принялись за тело. Ромен стрелял, пока у него не кончились патроны и Амината не разбудила его:

— Тебе снится кошмар.

Ему пришлось добрый час просидеть на ротанговом стуле возле кроватки дочери, глядя, как сладко она спит, пока он не успокоился и не улегся снова в постель.

* * *

Ноэми уснула рядом с Юго, а ночью на постель вспрыгнул ее кот. Он осторожно залез ей на ноги, затем стал переминаться по животу, как будто делал массаж или размягчал его. Затем он ненадолго свернулся клубком, а потом стал подниматься все выше и выше. Добравшись до лица, кот шершавым языком лизнул ее щеки, после чего, широко разинув пасть, откусил ей нос. Никакой боли. Ни капли крови. Ее плоть не состояла ни из кожи, ни из мышц — а лишь из бисквитного пирожного «женуаз», легкого и воздушного, слои которого проявлялись при каждом укусе. Кот поглощал Ноэми, пока не вгрызся в ее голову из бисквита и с довольным урчанием не устроился в ней.

Поэтому, проснувшись, она решила связаться с Мельхиором, с которым давно не общалась, и запустила видеозвонок через компьютер.

— Черт-те что, — развеселился психиатр, выслушав отчет о ночи.

— Я так себе и сказала.

— И что же, вы расшифровали послание?

— Не совсем. У вас есть какие-то соображения?

— Пирожное — это десерт, его подают в конце трапезы. Быть может, вы близки к завершению расследования?

— И правда, я ведь давным-давно вам не звонила… Так что постараюсь подобрать точные слова, чтобы быть краткой. Я нахожусь в самом его начале.

— Однако кот представляется мне вполне сытым, он удобно устроился в вашем бисквитном мозгу. Возможно, у вас есть именно то, что нужно, но вы об этом не догадываетесь.

— В уголовной полиции меня научили другому. Улика ведет к доказательству, а оно устанавливает бандита и сажает его в тюрьму. У меня же нет ничего подобного.

— Разумеется, нет, ведь вы отстаете на двадцать пять лет. Улики, доказательства — все это уже давно пропало. Вы расправитесь с этим делом с помощью ума, логики и дедуктивных способностей.

— Финал с фейерверком в духе Агаты Кристи?

— Как вы думаете, что делали ваши предшественники до появления научных экспертиз и исследований?

— Напомню вам, тогда люди оканчивали жизнь в тюрьме по простому оговору.

— Во все времена встречались плохие полицейские, вы не из их числа. На этот счет я совершенно спокоен.

Юго прошел через гостиную, чтобы приготовить кофе, и на всякий случай украдкой бросил взгляд на экран.

— Скажите, пожалуйста, — удивился Мельхиор, — я увидел у вас за спиной какой-то силуэт! Вызвать полицию или вы расскажете?

Ноэми зарделась, как влюбленная школьница:

— Это Юго, водолаз из речной полиции.

— А вы знаете, что я счастлив узнать об этом Юго?

— Спасибо. У меня и собака есть!

— Превосходная новость! По правде говоря, ничего лучшего с вами и произойти не могло, я имею в виду Юго, а не собаку. Это так явно говорит о ваших успехах, что мне придется счесть вас выздоровевшей.

— Я запрещаю вам оставлять меня! — возмутилась Ноэми.

— Однако когда-нибудь придется.

— Может, вы немножко ревнуете?

— А вот этого вы никогда не узнаете. Но обещаю: пока я вас не бросаю. Расскажите-ка лучше о вашей команде.

— Точно, вы нашли правильное слово. Мы стали командой, этим все сказано.

— А что в деревне? Вам пришлось оживить события, о которых никому не хотелось вспоминать. Как воспринимают вашу работу?

— Увы, в этой связи вы очень пригодились бы в нашей группе. Мне приходится вступать в переговоры с довольно сложными жертвами. Множество глубоких рубцов, с моими даже не сравнить. У меня есть алкоголик в последней стадии, женщина, которая убедила себя, что ее сын еще жив, и землевладелец с содранной кожей, который, скорее всего, водит меня за нос. И еще одна сумасшедшая старуха, затормозившаяся четверть века назад, она постоянно бродит по всей деревне и теряется, но с ней я еще толком не поговорила.

Мельхиор одарил ее широкой улыбкой, которая сильно смахивала на насмешку.

— Вы говорите, что у вас есть старая дама, для которой девяносто четвертый год прошлого века был вчера; при этом главнейшую проблему в расследовании представляет давность фактов, а вы с ней до сих пор не встретились?

Онемевшая от смущения и желания провалиться сквозь землю, Ноэми не знала, куда деться от стыда.

— Да, спасибо, я, пожалуй, выгляжу полной идиоткой.

— Капитан Шастен, — мгновенно посерьезнев, сказал Мельхиор, — три месяца назад вам стреляли в голову, вам перфорировали челюсть, чтобы вживить в нее металлические болты, из вашего черепа извлекли ружейную дробь, а сегодня вы стоите во главе группы, вас уважают и вы руководите самым крутым расследованием в своей карьере. Да еще с собакой. И с неким Юго. Вы на высоте, Ноэми, поверьте, вы на высоте.

И, как в американских фильмах, Мельхиор исчез, не дождавшись ответа.

Ноэми спустилась в кухню и обнаружила на столе так много знаков внимания, горячих, сладких и полезных, что отблагодарила Юго долгим поцелуем. Ожидая, когда он нальет ей кофе, она вспомнила о мадам Сольнье. Она знала, что старушка склонна к внезапным прогулкам, и если обычно та плутала в одних и тех же местах, в этом наверняка был смысл. Против всякого ожидания Ноэми смогла в подробностях вспомнить разговор с Роменом, когда тот перечислял места, куда Сольнье приводили ее блуждания.

Медиатека и бывший кинотеатр Деказвиля, берега Авалонского озера и Вольфова горка. Все эти места должны быть как-то связаны с Эльзой.

Медиатека и кинотеатр — там, вероятно, Маргарита пробуждала любознательность дочери.

Озеро, а под водой — дом, где девочка росла, и начальная школа, где она научилась читать.

Из этого списка оставалась только Вольфова горка. Учитывая ее крутизну и сильно пересеченный рельеф, трудно предположить, чтобы это место было выбрано для прогулки. Тем более с девочкой. Нет. Решительно никакого объяснения этой горки нет.

Ноэми положила в кофе сахар и схватила Юго за руку:

— Пойдем на прогулку?

— Профессиональный интерес?

— Там узнаем.

Ноэми ждала своего водолаза на первых деревянных плашках мостков. Уровень воды у нее перед глазами не превышал даже окон домов. Еще двадцать четыре часа, и они наконец смогут заполучить вторую бочку. Сирил или Эльза.

У нее за спиной Пикассо уже вился вокруг Юго.

— Думаю, он унюхал прогулку, — улыбнулся тот.

50

Во время восхождения на горку Ноэми в подробностях рассказала Юго о расследовании, словно он был новым членом команды. Вместе с тем она постепенно сопоставляла в уме разрозненные факты.

— Ты не станешь считать меня слабаком, если я попрошу сделать привал? Подниматься — не по мне, я предпочитаю глубины.

— А вот Сольнье в девяносто делает это запросто.

— И куда она забирается? — спросил Юго, окидывая взглядом огромный холм.

— На вершину.

— Ну, ясное дело…

Задыхаясь и страдая от попранной гордости, Юго пропустил Ноэми вперед и продолжил подъем; за ними поспевал неутомимый Пикассо.

Ветер пригибал к земле дикие травы, камни выступали на поверхность куполами коричневого сухого мха. Иногда то тут, то там внезапно появлялись узкие и острые, как ножи, листья ужовника, похожие на торчащие из земли когти.

Достигнув высшей точки горки, они увидели несколько долин, а за ними — расстилающийся, насколько хватало глаз, потрясающий пейзажный парк Ваисса[44] — самый обширный акациевый лес в Европе. Сейчас, в мае, он был покрыт ковром белых цветов.

— Никак не могу понять, что она делает здесь, вдали от дома, в таком труднодоступном месте, — отметила Ноэми.

Зачарованный буйным великолепием природы, Юго не посмотрел, куда ставит ногу, и поскользнулся на голом валуне, вызвав крошечный обвал мелких камешков, что скатились по склону и исчезли в щели между скалами. Спустя долю секунды Ноэми и Юго услышали, как те горохом застучали по стенкам. Значит, там находится почти невидимая пропасть, в которую мадам Сольнье рисковала свалиться, когда Ноэми встретила ее здесь впервые. Теперь они обнаружили точное месторасположение расселины. Ноэми подошла к краю и глянула вниз. Пикассо тоже приблизился и зарычал.

— Тут не меньше трех метров, — прикинула она. — И все заросло чертовым дроком.

— Давай я пойду первым, — с неловкой любезностью предложил Юго.

— Хочешь меня обидеть?

Ноэми включила маленький фонарик, зажала его в зубах и, цепляясь за кусты, шаг за шагом начала осторожно спускаться.

— Ну как? Видишь что-нибудь?

Оказавшись перед колючей завесой, она опустилась на колени, сняла свитер, обмотала им руку и, не обращая внимания на вцепляющиеся в шерсть колючки, стала раздвигать ветки. Направив луч фонарика прямо перед собой, за зарослями дрока она обнаружила старый деревянный крест, стоящий у скалы.

На нем острием ножа было коряво нацарапано «Алекс. 1984–1994».

— Что за черт. Еще одна могила? — огорчилась Ноэми.

Она достала мобильник и, прежде чем подняться, сделала фотографию.

— Думаю, я догадываюсь, зачем Сольнье приходит сюда, — сообщила Ноэми, отдавая Юго совершенно разодранный свитер.

— Взгляни на свои ладони, можно подумать, ты сражалась с котом!

— В этой истории и правда есть кот, только если я о нем расскажу, ты решишь, что я сумасшедшая.

Ноэми вздрогнула от порыва холодного ветра, и Юго потер ей спину, чтобы согреть.

— Как пожилая дама может спуститься в эту пропасть, не переломав себе все кости? — спросил он.

— Пожилая дама — не знаю, но если ты скинешь ей двадцать пять годков — вполне возможно. И я не думаю, что сюда ходила Сольнье. Посмотри.

Ноэми вывела на экран изображение креста и продолжила размышлять вслух:

— На кресте имя Алекса. Поэтому совершенно логично, что его поставили Жанна или Серж Дорен. Но здесь снова что-то не то с датами.

— Да, тысяча девятьсот восемьдесят четвертый — тысяча девятьсот девяносто четвертый — это десять лет, возраст мальчика.

— Точно. Но попытайся влезть в их шкуру. Мальчишка пропал двадцать первого ноября девяносто четвертого года, тогда думали, что это простое похищение. Однако кто-то установил крест именно здесь, будто был уверен, что Алекс мертв. Понимаешь, что тут не клеится?

— Срок?

— Именно, срок. Этот крест был поставлен между двадцать первым ноября и тридцать первым декабря. Еще день, и на нем был бы помечен тысяча девятьсот девяносто пятый год, а не девяносто четвертый. Значит, тому, кто вырезал на дереве эти даты, хватило меньше сорока дней, чтобы убедиться, что Алекс мертв. Слишком мало, чтобы потерять надежду.

— Если я правильно понимаю ход твоих мыслей, значит кто-то из Доренов знал, что ждать уже нечего? Ты хочешь копать здесь?

— Нет смысла. Алекса уже нашли в Авалонском озере. К тому же ты видел, какая здесь почва? Скала. Никто не сможет без бурильного инструмента расковырять ее.

— Хоть это и странно, твоя находка все же не будет доказательством обвинения.

— Доказательства… Похоже, мне придется смириться с тем, что я больше не найду ни одного. Я только хочу восстановить реальную последовательность событий. Это новая зона тени, а учитывая историю с браслетом, уже вторая, которая витает над Доренами.

— Ты хочешь поговорить с ними?

— Нет, теперь я уже имею о них представление. Они скажут, что ничего не знают, что забыли, или спишут все на отчаяние матери. Как ты говоришь, у меня против них никаких доказательств. Зато есть кое-кто, кто гораздо охотнее согласится поговорить со мной.

Ноэми смахнула с экрана телефона фотографию и набрала номер Ромена:

— Давай встретимся у Сольнье? Я бы хотела напомнить ей о прошлом.

— А ты что, ничего не забываешь? — кольнул ее Валант.

— О да, многое. Можно сказать, это мой фирменный знак.

— У нас меньше чем через час экспертиза скелета по видеоконференции.

— Успеем. Так ты придешь?

— Мне надо отправить кучу протоколов и описей изъятий для Института судебно-медицинской экспертизы.

— В таком случае пошли Милка.

— Если не хочешь напугать Сольнье, советую пойти с кем-то, кого она знает. С фликом, которого она помнит ребенком.

— Майор Роз?

51

Ноэми припарковала машину перед трехэтажным домом из красного песчаника. Роз меланхолично разглядывал заросший диким виноградом ветхий фасад и покрытые налетом плесени оконные рамы.

— Человеческий мозг способен хранить в памяти столько же, сколько вмещает двести тринадцать тысяч DVD, — рассуждала Шастен. — Посмотрим, что удержала в памяти Сольнье.

Похоже, эта информация не поразила майора Роза.

— Все в порядке, шеф?

— Вы впервые назвали меня так, — заметил тот.

— Мне кажется, вас одолевают сомнения…

— Это просто тяжелые воспоминания.

Ноэми заглушила двигатель и развернулась, чтобы посмотреть ему прямо в лицо.

— Это ведь вы сообщили семьям о похищениях?

— Не всем. Но ей — я.

— Хотите, чтобы я пошла одна?

— Я тоже не из слабаков.

Пришлось позвонить много раз, прежде чем в доме послышались какие-то звуки. Сквозь матовое стекло они различили медленно приближающийся силуэт, и дверь наконец открылась.

— Да это мой малыш Артюр из полиции! — радостно воскликнула Сольнье.

— Здравствуйте, Маргарита, — ответил Роз нежным голосом и тоном того молодого человека, которого она знала и наверняка видела в нем и сейчас.

— Что случилось? Эльза натворила глупостей?

— Ни о чем не беспокойтесь. Вы прекрасно знаете, Эльза никогда не делает глупостей. Я просто пришел познакомить вас с Ноэми. Она тоже из полиции. У нее к вам несколько вопросов.

— Не откажусь поболтать в компании. Входите, входите, а я пока приготовлю кофе, — сказала она, прежде чем скрыться за занавеской из деревянных бусин, какую Шастен видела только у двоюродной прабабушки.

Под звяканье чашек Маргарита принесла в гостиную из кухни поднос, который и Ноэми, и Роз несколько раз были готовы увидеть летящим на пол.

— Вы помните нашу встречу там, наверху, на горке? — спросила Ноэми.

Сольнье улыбнулась ей. Той извиняющейся улыбкой, которая свойственна старикам с пошатнувшимся сознанием, когда они теряют представление о времени.

— Вообрази, что мы вернулись на двадцать пять лет назад, — шепнул Роз Ноэми.

Тогда Ноэми скорректировала опросник и приноровилась к перекроенной вселенной пожилой дамы.

— Как дела у Эльзы? — спросила она.

На губах у вновь оказавшейся в своем хронотопе Маргариты Сольнье расцвела улыбка.

— Ах, вы знаете, она так быстро растет! Даже перестала поджидать меня у ворот школы. Сама приходит домой, делает уроки, а когда я встаю — она уже ушла. Настоящая молодая девушка, которая больше ни в ком не нуждается. Мой муж был бы так горд!

— Вы приняли ее в семью, когда ей было три года, верно?

— А, так вы знаете, — помрачнела Маргарита Сольнье.

Она попыталась налить кофе, и Роз успел прийти на помощь и предотвратить неприятность.

— А все ты, Артюр, не умеешь держать язык за зубами, — пожурила она полицейского, укоризненно погрозив узловатым пальцем. — Главное, Эльза не должна ничего знать. Мне все известно: кое-кто говорит, что я чересчур ее балую. Но когда она у нас появилась, педиатр диагностировал у нее сонное апноэ. Я почти два года следила за тем, как она спит, и буквально с ума сходила, когда она не дышала больше нескольких секунд. Так что между нами образовалась очень тесная связь. Муж хотел рассказать ей, когда она станет постарше и сможет понять. Я всегда колебалась. А теперь, когда его больше нет с нами, я уж сама решу.

Она с трудом поднялась и взяла с буфета черно-белую фотографию мужчины в смокинге и женщины в пышном платье с фижмами, осыпаемых дождем конфетти.

— Вы только взгляните, какие мы были красавчики! Бедняга даже не успел увидеть нашей Эльзы, когда ей исполнилось десять. Через несколько лет после появления дочери он умер от нелепого падения. Перегорели пробки, муж светил себе свечкой, когда пошел менять их. А ведь всегда говорил, что рожден под знаком кота и прекрасно видит в темноте. Он много чего говорил, чтобы произвести на меня впечатление. Во всяком случае, на лестнице он оступился, полетел вниз и приземлился на последней ступеньке, раскроив себе череп. И больше уже не встал. Должно быть, это была его седьмая жизнь. Даже семь жизней и те проходят, дети мои.

У каждого своя память. Друг или враг. У Ноэми она была ни то ни се, словно еще искала, что выбрать. Память Маргариты, как верный союзник, защищала ее от невыносимого страдания. Смерть мужа, должно быть, входила в число случайностей, если и не приемлемых, то хотя бы ожидаемых. Но утрата ребенка, невозможный поворот событий, привела в действие механизм самозащиты, который позволял старушке проживать день за днем. Шастен снова привела Маргариту туда, куда ей требовалось.

— А Вольфова горка — это один из маршрутов ваших прогулок с Эльзой?

— Ах, эта горка… Да, это важно. — Сольнье как будто что-то вспомнила. — Ей бы это место понравилось, надо как-нибудь после уроков показать.

— Для кого это важно? — не отставала Ноэми.

— Да для Жанны, конечно! Это она меня туда приводит, чтобы поговорить с маленьким Алексом.

— Жанна Дорен?

— Я других с этим именем не знаю. Понимаете, мы подруги. То есть дружили, — исправилась она. — А теперь она уже давно не заходит за мной, чтобы вместе туда подняться.

Роз осторожно выложил на стол свой телефон, экран которого сообщил Ноэми, что у них осталось не больше десяти минут, чтобы успеть к началу экспертизы.

Капитан и майор оставили Маргариту на пороге, та следила, как они отъезжают. Ноэми на прощание помахала рукой, но старая дама этого даже не заметила. Тогда Ноэми поняла, что Сольнье уже далеко, в своем мире, и ждет окончания школьных уроков.

В машине Роз некоторое время молчал: он был не слишком уверен в успехе этой встречи.

— Узнали что-нибудь интересное?

Шастен показала ему телефон с фотографией найденного креста:

— Вот на что ходила смотреть Жанна Дорен на вершину Вольфовой горки. Крест с именем Алекса, датированный тысяча девятьсот девяносто четвертым годом.

Она ждала, пока майор осмыслит эту новость. Спустя пять минут автомобиль въехал в Деказвиль, и Роз наконец сообразил:

— Девяносто четвертым?

— Что-то беспокоит, малыш Артюр? — съязвила Ноэми.

52

В комиссариате она взбежала по лестнице, перескакивая через две ступеньки, обогнала майора Роза и ворвалась в кабинет следственной группы с раскрасневшимися щеками. Валант, Буске и Милк сидели перед компьютером.

— Я все пропустила? — встревожилась она.

— Капитан, мы вас ждали, — ответил голос с экрана.

Уже соответственно одетый судмедэксперт дружески помахал ей рукой в перчатке. Позади него виднелся стол из блестящей нержавеющей стали, а на нем — скелет неизвестного.

— Здравствуйте, доктор. Простите за опоздание.

— Здравствуйте, Шастен. Надеюсь, вы не станете снова спрашивать у меня дату смерти?

— Нет необходимости. Он умер между первым и тридцатым ноября тысяча девятьсот девяносто четвертого года, в период, когда переместили кладбище. Но это единственное, что у нас есть.

— Тогда давайте я вам немного помогу, — сказал судмедэксперт, и в его голосе послышалась нотка гордости. — Ваш труп — это мужчина. Судя по ширине переносицы, носового прохода и костям скул — африканец.

— Простите, но я в регионе недавно, — прервала его Ноэми и обратилась к своим парням: — Я не знаю истории иммиграции в ваших краях. Черный здесь в девяностые годы — это обычное явление?

— Обычное — нет, но случалось, — подтвердил Роз.

Ноэми не заметила, как он вошел.

— Металлургия, общественные работы, строительство, — продолжал майор. — Они никогда не представляли значительную часть иммигрантов, но действительно были здесь. Особенно в девяносто первом.

— Почему именно в этом году?

— Тогда компания «Global Water Energy» как раз начала строительство гидроэлектростанции. Кого, как вы думаете, они заставили бы вкалывать за жалкую зарплату, не заботясь ни о соблюдении трудового кодекса, ни о создании профсоюза?

— Таких бедолаг, как он, — ответила Ноэми, указав на скелет.

Судмедэксперт снял камеру со штатива и направил ее на останки:

— Как бы то ни было, дорогие мои полицейские, умер он не от несчастного случая на работе, это наверняка.

Все еще ближе придвинулись к экрану, где теперь транслировалось изображение с камеры.

— Полагаю, первое, что вы увидели, это отверстие на затылке, — продолжал доктор.

— Его сложно не заметить. Пуля? — предположила Ноэми. — Он был застрелен?

— Я думаю, да. Самоубийство не совершают выстрелом в затылок. Но если вы проследите траекторию, то заметите, что снаряд встретил на пути немало препятствий и нанес столько же повреждений.

Он достал из кармана халата лазерную указку и повел ее по изображению, следуя за движением камеры:

— Точка входа расположена в затылочной кости. Затем пуля проходит височную кость у основания черепа, потом верхнюю челюсть и застревает в нижней.

— Застревает? — повторила Ноэми.

— Да, капитан. Именно так я и сказал.

Он приблизил камеру к красной точке лазера и на экране блеснул круглый металлический предмет.

— Вы только взгляните, — наслаждался эксперт произведенным эффектом. — Она ждет нас здесь двадцать пять лет. Это почти трогательно.

Ноэми резко выпрямилась:

— О’кей, док, достаньте нам ее, не поцарапав, — для специалистов по баллистике это важно. Мы вышлем к вам транспорт, чтобы забрать пулю. Великолепная работа.

— Это я должен благодарить вас, капитан. С самого своего появления в наших краях вы оживляете мои будни.

Патологоанатом вернул камеру на место и обратился к Ноэми напрямую, так что его лицо крупным планом появилось на экране:

— У вас есть какая-нибудь зацепка, касающаяся третьего ребенка?

— Отвечу вам прямо: именно его мы ожидали обнаружить в могиле.

— Значит, вы разочарованы?

— Все будет зависеть от того, что нам скажет пуля.

— Я ею немедленно займусь, — завершил сеанс видеосвязи судмедэксперт.

Никто из сидящих в кабинете вокруг погасшего экрана даже не шелохнулся. Словно размышляя вслух, Ноэми внесла новые сведения в запутанную картину разнородных гипотез.

— События происходят в очень коротком интервале времени, — заключила она. — С одной стороны, пропадают трое детей, причем двое из них засунуты в бочки и спрятаны в подвале. С другой, мы имеем новый труп — застреленного в голову африканца. Если две эти истории имеют отношение одна к другой, то как это связано с Людоедом из Мальбуша?

— С Фортеном, — поправил ее Валант.

— Ну да, с Фортеном, я это и имела в виду. Идем от противного: если две эти истории не имеют между собой никакой связи, то в ноябре девяносто четвертого года здесь наблюдалась невероятная криминальная активность!

Четверо мужчин зачарованно смотрели на нее: так ждут развязки захватывающего телевизионного сериала.

— Господа! — проговорила она, повысив тон. — За работу, будьте добры!

Если Милк был самым юным и неопытным в команде, то, не утратив юношеского безрассудства, он и меньше всех боялся переходить в наступление:

— Может, Фортен и черный были в сговоре, а потом это плохо обернулось? И тогда Фортен от него избавился.

— Дуэты убийц встречаются редко, но почему бы и нет? — согласилась Ноэми.

— Неудобный свидетель, который видел Фортена? — продолжил Буске.

— И это может быть.

— Необходимость скрыть несчастный случай на производстве «Global»?

— Почему бы и нет.

Ноэми снова взглянула на свой настенный пазл, где появились новые фотографии. Обнаруженная бочка. Подводные снимки, сделанные речной бригадой. Дымящиеся остатки сарая Пьера Валанта. Разбитый в лепешку «лендровер». И наконец, этот покрытый землей скелет с авалонского кладбища.

— Дадим отстояться, решение не где-то там, а в том, что у нас уже есть.

— А помимо этого, — спросил Ромен Валант, — у тебя есть программа действий?

Ноэми взяла со спинки стула пальто и собралась выйти из кабинета:

— Завтра озеро будет полностью спущено. Мне нужна максимально подробная карта деревни. Милк, разрешаю тебе пойти поболтать с мамой. Пусть укажет нам, кто где жил до затопления. Вероятно, это займет у нее большую часть дня.

— Да она для вас это за час сделает, — расхвастался мальчишка-полицейский.

— А что потом? — спросил Буске.

— Потом? — повторила Ноэми. — Не знаю, как вы, а я куплю себе пару болотных сапог. Денек обещает быть топким.

53

Подобно надевшим сапоги фликам, мини-экскаватор Агентства по осушению, восстановлению и инспектированию озер тоже переобулся в пластиковые гусеницы, предназначенные для пересеченной местности. Он без устали разбирал груду камней, которые долгие годы были общинным домом Авалона.

Вокруг осушенного озера пришлось соорудить зону безопасности из металлических заграждений фирмы «Вобан», которые мэрия использовала в базарные дни. По другую сторону барьеров в операции принимало участие почти все население деревни, компанию которому составляли журналисты с микрофонами в вытянутых руках и камерами на плечах. Спустя четверть века Авалон вновь обретал свою печальную славу.

Ноэми столкнулась с Сен-Шарлем, кивнувшим ей в знак приветствия. Он ни словом не обмолвился ни про аварию, ни про обнаружение скелета. Их скрепленное рукопожатием соглашение было соблюдено, как он и обещал.

Какой-то оператор, едва не свалив с ног Буске, пытающегося натянуть резиновые сапоги, пробился сквозь толпу к сидящей в машине с блокнотом в руке журналистке.

— Ты что, поймал хорошего клиента? — спросила молодая женщина.

— Устанешь отбиваться, — ответил оператор. — Тут у каждого есть своя теория или хотя бы история, которую он готов рассказать. Но мне кажется, я нашел кое-что получше.

Корреспондентка отложила блокнот на пассажирское сиденье, вышла из машины и посмотрела в ту сторону, куда он указывал, — на ответственного за расследование капитана полиции.

— Видишь ее, да? А видишь шрам на щеке? Это флик из Парижа, капитан из отдела по борьбе с оборотом наркоты…

— Ух ты черт! Я ее хочу, — взбодрилась девица. — Сейчас забацаем классную передачку!

Они попытались незаметно перелезть через заграждения, но путь им преградил Буске, не упустивший ничего из их разговора.

— Попробуйте только приблизиться к моему офицеру, я разобью вашу камеру и заставлю вас сожрать ее.

— Вы не имеете права, — возмутился оператор.

— Я скажу, что она упала. И ты тоже, жирный козел; я скажу, что ты упал вместе со своей бандурой. — Буске схватил его за шиворот и заставил отступить на два шага. — Вы же видите, здесь заграждение, вот и стойте с правильной стороны.

В центре деревни под шатром из белого пластика организовали импровизированный генеральный штаб. На столе, утонувшем ножками в иле, была разложена испещренная пометками карта, и на нее были устремлены все взгляды.

— Проблема с прессой? — спросила Ноэми Буске, когда тот наконец присоединился к команде.

— Вы же их знаете, капитан. Они как дети, всегда хотят подойти поближе к огню. Теперь будут осмотрительней.

Закрывающее вход в шатер полотнище приподнялось, и появился рабочий в заляпанном грязью комбинезоне:

— Мы дошли до уровня подвала. Дальше будем работать вручную, приходите, если хотите.

Место было расчищено от обломков крыши и одной из стен — Ноэми узнала интерьер дома, который видела при помощи камеры «GoPro» во время погружения Юго, едва не ставшего для него последним. Вход, зал собраний, коридор, помещения для складирования и, наконец, ведущий в подвал и пробитый рухнувшей балкой двойной люк в полу. Надувной буй, который дал возможность немного приподнять упавшую опору, теперь представлял собой лишь спущенный шарик.

Там, красная, неподвижная, развороченная, местами покрытая мелкими водорослями и раздавленная сотнями килограммов балки, находилась бочка. Через широкую щель в пластике виднелся череп авалонского мальчика.

— Отправляйте тело в Институт судебно-медицинской экспертизы, — распорядилась Шастен, — вместе с требованием на вскрытие и заявкой на сравнение проб ДНК для лаборатории. Все срочно.

— Чтобы не заставлять ждать родственников? — спросил Милк.

— Не совсем. Если это Сирил, мать не признает очевидное. Ее муж даже не хочет, чтобы ей об этом говорили. Если это Эльза, Маргарита Сольнье нас просто не услышит. Результаты нужны срочно только потому, что у меня уже внутренности кипят оттого, что я ничего не знаю.

Один из рабочих сообщил, что бочка сейчас будет поднята и что по требованиям техники безопасности следует освободить помещение. Все покинули дом, предоставив главную роль гидравлическому подъемному крану.

Ноэми вернулась в шатер и вышла оттуда с подробной картой.

— Ну что, Милк, проведешь мне экскурсию по деревне?

Криминалистическая прогулка началась среди унылого, разоренного пейзажа, по болотистой почве, усеянной мокрыми камнями, в окружении окаменевших и ставших бетонно-серыми от минеральных наслоений деревьев с ветками, словно бы молящими о помощи и неподвижными, как жители Помпей. Войдя в старый Авалон, флики сразу ощутили постапокалиптическую атмосферу этого места. Город без единой живой души, развороченные дома, словно обгрызенные каким-то великаном, которому захотелось откусить по куску от каждого.

Они прошли по главной улице и остановились возле склонившегося почти до земли металлического фонаря. Слева от них, в центре двора, перед частично обрушившимся зданием в форме буквы «Г» сохранились заржавленная беличья клетка и горка с треснувшим и не доходящим до земли спуском. Ноэми подошла к указателю, покрытому вязким илом, и протерла его изнанкой своего пальто. Стали видны два держащихся за руки маленьких силуэта.

— Школа? — спросила Ноэми.

— Да, где учились трое ребятишек, — подтвердил Милк.

Она обошла двор и у основания той стены, где прежде был вход, обнаружила запечатленный на камне след детской любви. Там сохранилось неумело выцарапанное сердечко.

Они продолжили путешествие и углубились в прилегающие улочки. Милк показал ей бывший дом семьи Кастеран. На сотню метров дальше и почти на краю деревни — жилище Доренов, рядом с простиравшейся на многие гектары пустошью, свободной от каких бы то ни было строений; должно быть, прежде это были их сельскохозяйственные угодья. И наконец, прямо у границы старого Авалона, на широком холме с крутыми склонами и плоской вершиной, стоял дом семейства Сольнье, почти идентичный тому, что Ноэми видела накануне. Кованая железная калитка, где когда-то располагался вход, была еще крепкой, но внимание Шастен привлек один из камней в примыкающей к ней рухнувшей ограде. Она опустилась на одно колено, чтобы лучше разглядеть глубоко процарапанное на нем сердечко. Второе за день, и высказавшееся гораздо яснее. Она подумала про Алекса и Эльзу. Детская любовь, безграничная, всеобъемлющая, избавленная от всех страхов взрослой любви.

— Капитан!

Ноэми обернулась; ее окликнул специалист из бригады экспертов, одетый в комбинезон, который несколько часов назад, вероятно, был белым.

— Бочка изъята, согласно вашему приказу мы отправляем ее в Институт судебно-медицинской экспертизы вместе с находящимся внутри телом. А вот третьей жертвы мы не обнаружили. Ни в комнатах, ни в подвале дома.

Ничего удивительного, подумала Ноэми, хотя до сих пор так и не нашла объяснения, почему трое детей были разлучены.

— Ну что, Милк, сматываемся отсюда? Что-то это место наводит на меня тоску, — сказала она.

— А представляете, каково им? — ответил молодой флик.

Ноэми взглянула на берег озера, где ряд заграждений удерживал толпу любопытных. Те, кто жил в старой деревне, с горькой ностальгией взирали на то, что осталось от их воспоминаний, летних деньков, вёсен и детства, отныне омраченных ужасом произошедшей трагедии. Следствие топтало их прошлое, оскорбляло былое счастье, не оставляя ничего, кроме мрачного уголовного дела.

Когда Ноэми с Милком вернулись в центр деревни, из шатра вышел Буске с телефоном в руке:

— Капитан, звонят из отдела баллистики.

Ноэми отошла подальше от ревущих двигателей и, прикрыв рукой одно ухо, а к другому поднеся телефон, внимательно выслушала собеседника.

— Пуля не проходит по картотеке, — доложил специалист. — Но поскольку вы уже второй раз отправляете мне ту же модель боеприпаса, мы их сравнили.

— Ту же модель, вы хотите сказать, восьмимиллиметровую? Я полагала, что она довольно редкая.

— Вот именно. Настолько редкая, что при сравнении мы обнаружили, что они идентичны. Пуля, изъятая из подголовника пикапа мэра, выпущена из того же оружия, что и та, которая обнаружена в черепе вашего скелета.

Ноэми лишилась дара речи.

— Капитан, это вам что-то дает?

— Пока не знаю.

— Копию отчета послать вам по мейлу, а оригинал по почте?

— Да, сейчас я вам дам свой электронный адрес. И адресуйте почту на мое имя. Мне бы не хотелось, чтобы письмо пропало… Вы меня понимаете?

Жалкая ложь. Ей просто почему-то казалось важным, чтобы эта информация на некоторое время находилась лишь в ее распоряжении.

— Ну и?.. — поинтересовался Ромен. — Что говорят баллистики?

Краткое сопоставление фактов позволяло установить, что в ноябре 1994 года оружие, стреляющее восьмимиллиметровыми пулями, убило африканца в тот самый момент, когда троих детей будто бы похитил Фортен. А в 2019 году из того же оружия стреляли по пикапу Пьера Валанта в тот самый день, когда хоронили Алекса Дорена. Ноэми была уверена: то, что произошло тогда в старом Авалоне, отражается теперь в новой деревне и вовлекает в расследование гораздо больше участников, чем один Людоед из Мальбуша. Но и эти выводы ей пока хотелось оставить при себе.

— Ничего баллистики не говорят. Такая пуля в картотеке не числится.

* * *

Судмедэксперт пересмотрел свое расписание, чтобы в приоритетном порядке произвести обследование пропавших из Авалона. Потому что оно представлялось ему исключительным, а капитан Шастен, которой поручили ведение дела, тоже, на его взгляд, была необыкновенной. Он даже не дал Ноэми времени переодеться и соскоблить с сапог вязкую землю, как ей уже пришлось усесться перед компьютером. Контраст ее рабочего места с чистейшим залом Института судебно-медицинской экспертизы и его сверкающими, как столовое серебро, хирургическими инструментами был поразительным. Судмедэксперт натянул перчатки и обратился к Ноэми с экрана, установленного специально для демонстрации этого второго вскрытия по видеоконференции:

— Когда мой ассистент увидел, что прибыла вторая бочка, он чуть не упал замертво, если вы мне простите такой каламбур. Напомню вам, что именно он извлек из органического месива в бочке Алекса Дорена ту самую монетку в десять сантимов.

— Поблагодарите его, когда ему станет получше.

— Будет сделано. Перейдем к новому ребенку. Как вам известно, скелет не окончательно сформировался, поэтому я не могу определить его пол. Я применю тот же метод отбора проб ДНК, что и раньше, — сверление остеобласта. Что до датировки, то снова никакой уверенности, но, учитывая обстоятельства обнаружения ребенка в бочке на поверхности и другого — на дне озера, логично предположить, что она также относится к девяносто четвертому году; однако это входит в сферу компетенции следователя, так что оставляю это вам.

— Меня больше всего интересует причина смерти. Если вернуться к вашим заключениям, первый ребенок, Алекс Дорен, скончался в результате «открытого перелома позвоночного столба вследствие жесткой деформации, как будто его попросту сложили вдвое». Вы также уточнили, что подобное ранение невозможно нанести вручную. Что мы имеем сегодня?

Судмедэксперт вынул камеру из гнезда штатива и поставил ее на стальной стол рядом с телом.

— Здесь у нас иной случай. Разбиты тазовые кости, а все ребра позади грудной клетки переломаны в одном и том же месте, как будто по спине с размаху был нанесен удар. Я уже видел нечто подобное на жертвах дорожных аварий.

— Это может как-то вязаться с результатами вскрытия Алекса?

— К сожалению, нет. Если бы он тоже был сбит машиной или если он находился в этой машине в момент аварии, мы имели бы другие переломы или трещины. В его случае задет только позвоночный столб.

— То есть вы хотите сказать, что я ищу две разные причины смерти двух одновременно умерших и обнаруженных в одном и том же месте жертв?

— Боюсь, что так.

54

После долгого рабочего дня, который больше напоминал археологические раскопки, чем полицейское расследование, Ноэми вернулась домой в грязи и тине с ног до головы. Продолжительный душ без труда смыл с нее землю старого Авалона, которая смешалась с горячей водой, струящейся по ее плечам, вдоль спины и стройных ног, и ушла в сточное отверстие, которое поглотило коричневую жижу. Рядом с Юго она позабыла даже об усталости.

В широкой постели Ноэми свернулась калачиком возле своего водолаза. Больше всего она боялась, что заснет рядом с Юго, и тот увидит ее спящую, но в то же время чувствовала себя спокойно и в безопасности.

— Ты их обманула? — удивился Юго.

— Между Доренами и Пьером Валантом какие-то нелады.

— Пьер Валант — это отец Ромена? Твоего заместителя?

— Ну да. Как-то дурно попахивает. А поскольку мне непонятно, в чем дело, я предпочитаю действовать в одиночку. Я никого не обманула, просто отложила момент, когда поделюсь информацией.

— Можешь придираться к словам сколько хочешь, но они вправе обидеться. Отсутствие доверия в команде — это скрытый вирус.

Она потеснее прижалась спиной к животу Юго, чтобы ощутить его тепло.

— Сегодня я весь день размышляла над тем, что мы нашли бы под развалинами, если бы ты оттуда не выбрался. Представила себе твое зажатое балкой тело. Я бы этого не вынесла.

— Но сейчас я здесь.

— А завтра?

— Завтра? Мне казалось, я всего лишь роман на одну ночь, — пошутил он.

Ноэми наконец повернулась к нему лицом:

— Роман на одну ночь? Напоминаю тебе, мы с тобой пока ничего не сделали.

— Ну, это-то можно уладить прямо сейчас…

* * *

Назавтра Ноэми приехала в комиссариат на час раньше и нашла всю команду уже в сборе, а на столе кофе и какую-то выпечку. Она отрезала себе кусок и вгрызлась в него, будто не ела неделю.

— Все согласны, что это отвратительно? — поперхнувшись, заявила она.

Буске и Валант прыснули, а Милк огорчился:

— Это фуасса[45], мучная лепешка. Местное фирменное блюдо. Моя мама испекла.

— Ей не говори, но это правда несъедобно.

Ноэми уселась за свой компьютер и заметила лежащий на клавиатуре конверт с пометкой «личное», адресованный на ее имя. Результаты сравнения восьмимиллиметровых пуль. Специалисты-баллистики сработали быстро, и информация останется «отложенной». Ноэми включила компьютер и открыла письмо, пришедшее из генетической лаборатории. Сравнение было сделано между образцами ДНК тела, извлеченного накануне из развалин общинного дома, и биологическим материалом, взятым с нижнего белья и зубных щеток детей в день их исчезновения.

И естественно, обнаружилось совпадение с одним из двоих: Сирила или Эльзы.

Полицейские уселись: Ромен на край стола, остальные — на стулья.

— Это Сирил Кастеран, — сообщила Шастен.

Ромен крепко растер лицо ладонями, как делают, чтобы проснуться.

— Как поступим с семьей? — спросил он.

— Андре Кастеран попросил меня об одной услуге. Я рассчитываю сдержать данное ему слово. Сообщим только ему, пусть сам решит, говорить жене или нет. Боюсь, если она узнает, мы ее потеряем или она совершит глупость. Она живет только надеждой.

— Мы в любом случае не обязаны общаться со всей семьей, — добавил Буске. — Мы говорим мужу, а будет это обсуждаться между ними или нет — уже не наша ответственность.

— Она поверит, только если ей под нос сунут результаты анализа ДНК, да и то не факт, — согласилась Ноэми. — Вызовите мсье Кастерана.

— А если он спросит зачем?

— Не беспокойся, он прекрасно поймет, что случилось, если его вызывают в полицию.

Ноэми бросила в кофе сахар и помешала, думая о своем. Затем снова взглянула на конверт, который придется потихоньку спрятать в ящик до того дня, когда она решится рассказать им об этих восьмимиллиметровых пулях. Той, что обнаружили в голове поспешно закопанного неизвестного, и другой — из подголовника пикапа. С интервалом в двадцать пять лет. Однако встревожило ее другое: ведь конверт должен был перемещаться внутри службы? Из лаборатории в комиссариат Деказвиля. Выходит, на нем не может быть марки. Однако она есть. Тогда Ноэми пригляделась внимательнее и установила, что письмо послано из Испании. Она поглубже устроилась в кресле, аккуратно распечатала конверт и за уголок вынула письмо, стараясь не оставлять нигде отпечатков пальцев, на случай если бумагу понадобится подвергнуть анализу. Впрочем, кто-то, похоже, решил упростить ей работу, добровольно поместив в центре листа превосходный отпечаток, явно большого пальца, да еще красный. Рассмотрев поближе, она установила, что это не чернила. Глубокий красный цвет, местами карминовый, неровный. Кровь. А под отпечатком — адрес и инструкция: «Казанова. Церковь в Бьельсе[46]. Испания. Только вы».

Отпечаток пальца и свежий образец ДНК. Кто-то проявляет себя ей, и только ей, и хочет, чтобы она имела возможность уверенно его обнаружить. Ноэми могла бы отправить все в лабораторию и дожидаться результатов, но она была совершенно убеждена, что этот «кто-то» пытается привлечь к себе именно ее внимание.

— Есть новости? — спросил Милк, увидев, что, вскрыв конверт, она нахмурилась.

— Да нет. Или да. Небольшая оплошность. Я не заметила, как промелькнуло время, и пропустила прием у своего психотерапевта в Париже. Так что мне непременно надо туда поехать.

— Вам придется ехать на Север? — воскликнул мальчишка-полицейский, которому подобное путешествие казалось настоящим приключением.

— Думаю, да, если только какой-нибудь ловкач за ночь не перенес столицу.

— Это обязательно? Я могу сказать тем, в Париже, что вы абсолютно чокнутая и вам ни в коем случае нельзя покидать Деказвиль.

— Ты прелесть, Милк, но, увы, это обязательно. Если Юго согласится отвезти меня туда, мы будем в Париже сегодня вечером, а завтра днем я к вам уже вернусь.

Она подхватила пальто и набросила его себе на плечи:

— Ромен, предупреди, пожалуйста, майора Роза, хорошо?

И Ноэми покинула их, слегка удивленных столь поспешным отъездом.

* * *

В спальне Ноэми пошарила в шкафу, засунула руку между двумя свитерами и достала небольшой дорожный кофр для оружия. Она открыла его, вытащила за рукоятку пистолет, и ствол задрожал. Они все еще были чужаками, а так не могло больше продолжаться. Ноэми говорила, что снова стала фликом, но к такой службе прилагается оружие. И она пообещала себе, что по возвращении из Испании преодолеет эту последнюю преграду. Преодолеет сама, совершенно самостоятельно, без помощи Мельхиора.

На мостках она потрепала Пикассо по загривку, велела ему быть благоразумным, а затем бросила сумку на заднее сиденье припаркованного перед домом кроссовера «форд».

— Я прихватила кое-что на случай, если нам придется остаться там на ночь. Ты ничего не берешь? — спросила она водолаза.

— Все, что мне нужно, всегда у меня в багажнике. Личное снаряжение для погружения, потому что можно неожиданно нарваться на красивое место, и кое-какая сменная одежда, потому что можно неожиданно нарваться на красивого капитана.

Ноэми поморщилась:

— Думаю, я пока не готова к слову «красивая».

— А уж это твоя проблема.

Шастен стоило большого труда выволочь Пикассо из автомобиля, а когда тот наконец внял голосу разума, ей пришлось объясняться с Юго.

— Ты думаешь, я сбрендила?

— Я думаю, все уже обломали зубы на этом расследовании, и только ты одна способна успешно вести его. Но вот уверена ли ты в себе? Знаешь, дождаться результатов анализа ДНК или отпечатка пальца, вообще-то, было бы недурной идеей.

— Ты мне говоришь о научном подходе, а я тебе — о чутье и дедукции. Я должна найти ключ к этому делу. Перестать рассчитывать на науку. Поставить себя на место главных действующих лиц. Так я и поступила. Потому-то я прекрасно знаю, кто отправил мне это сообщение. Есть один тип, который, вероятнее всего, в девяносто четвертом году бежал из Франции, спасаясь от обвинений в похищении людей и даже в педофилии. Разумеется, ему пришлось все оставить и начать новую жизнь, конечно же, в другой стране. Теперь мы обнаружили две его предполагаемые жертвы в старой деревне. Выброси из головы похищение. Мне кажется, он хочет вернуть себе доброе имя.

— Фортен?

— Ага. Людоед из Мальбуша. И я хотела бы, чтобы он рассказал мне, что произошло той ночью, когда он покинул Авалон.

— И мы, значит, отправляемся туда с пустыми руками, как на прогулку, — без наручников, без оружия, хотя он прекрасно мог убить троих ребятишек, а потом сбежать.

— Прежде это было одной из моих гипотез. Но письмо доказывает другое. Он никогда не проявился бы, если бы был виновен. Мне написал тип, у которого есть желание поговорить. А я испытываю желание его выслушать.

Убежденный ее доводами, Юго ввел адрес в GPS и включил двигатель:

— Будем там через пять часов с минутами.

55

Через два часа они были в Тулузе. Там Ноэми сменила Юго за рулем, и еще через два они уже ехали вдоль Национального парка Пиренеев, приближаясь к французско-испанской границе. Им понадобился лишний час, они несколько раз сбились с пути, но все-таки прибыли в Бьельсу — приграничный городок, вторую Андорру, рай беспошлинного алкоголя, духов и курева. Он примостился на берегах Рио-Синка[47], у подножия массива Монте-Пердидо[48].

Найти церковь оказалось несложно: колокольня высотой пятнадцать метров с тремя вытянутыми в длину нефами. Однако, припарковавшись, они столкнулись с более деликатной задачей: Казанова.

Что это? Отель? Ресторан? Чья-то фамилия? Не помогли ни смартфоны, ни GPS. Следствие велось воистину по старинке.

— Прикинемся туристами и спросим, — предложил Юго.

— Иди ты. Я, со своей физиономией, лучше останусь в машине.

— Еще только не хватало, чтобы мы с тобой спорили.

— Знаю. Но пожалуйста, не доставай меня, — нежно ответила она.

Метрах в двадцати от церкви, на террасе кафе «Los Valles», Юго переходил от столика к столику, но не встретил никого, кроме туристов в бейсболках, с фотоаппаратами и рюкзаками.

— Casanova aqui?[49] — повторял он на ломаном испанском.

Отрицательные ответы на французском, итальянском и немецком едва не заставили его потерять надежду, когда какая-то добрая душа пришла ему на помощь:

— Бускандо Казанова?

— Si, — ответил Юго.

— Tu vas a deceptionar[50].

Спустя несколько мгновений Юго постучал в стекло «форда», держа в руке бутылку холодного лимонада:

— Я нашел Казанову.

— Это название места?

— Нет, имя покойника. Пошли.

Они обогнули церковь по спускающейся под откос дорожке, чтобы оказаться на небольшом квадрате заросшей травой лужайки позади нее.

— Опять? — вышла из себя Ноэми. — Надоели мне кладбища!

То тут, то там могильные плиты, накренившиеся, часто разбитые, с покосившимися стелами и клонящимися к земле коваными железными крестами. Повсюду торчали сорняки, а оставшееся пространство заполонил зеленый мох. Ноэми прогулялась среди трех десятков могил, прежде чем остановилась перед одной из них, из простого серого бетона, на которую кто-то положил чудовищно безвкусные пластиковые фиолетовые цветочки. На камне было выбито: «Хоакина Казанова, 1901–1955».

— Пятьдесят пятый — далековато от нашего Казановы, — заметил Юго.

— Я уже начинаю узнавать могилы, которые водят меня за нос.

— И что мы собираемся делать?

— Понятия не имею. В письме не было никакого другого указания. Мне кажется, надо подождать.

Запущенное кладбище обладало определенным готическим шармом в духе Тима Бёртона, и они не спеша — потому что никуда не торопились — стали переходить от могилы к могиле. Так что не обратили внимания на человека в сутане, который, заметив их, развернулся и ушел.

— У меня тут еще некий Дон Жуан, — развеселился Юго.

Надгробный камень был разбит на восемь кусков, между которыми пророс папоротник.

— Только вот Дон Жуан — персонаж вымышленный, а главное, у меня впечатление, будто над нами издеваются.

Когда они уже раздумывали, не пора ли им после получасового ожидания покинуть кладбище, по отлогой дорожке, которой воспользовались и они, спустилась какая-то женщина с букетом в руке, в простом белом платье и широком голубом свитере и зашла на кладбище. Незнакомка почтительно ступала по аллеям, которые вырвавшаяся на свободу природа сделала невидимыми, остановилась в нескольких метрах от Ноэми и Юго и заменила искусственные цветы на могиле теми, что принесла с собой.

Приезжие обменялись вопросительными взглядами.

— Я просила, чтобы вы пришли одна, — не оборачиваясь, произнесла молодая женщина.

Тут Ноэми осознала, как сильно она заблуждалась в своей дедукции. Но теперь все становилось очевидным.

— Эльза Сольнье?

— Вы как будто удивлены. Это ведь меня вы ищете уже столько недель, верно?

— Помимо прочих, — промямлила изумленная Ноэми.

Тыльной стороной ладони Эльза с бесконечной нежностью смахнула сухие листья, усыпавшие могилу, которую она украсила цветами.

— Разумеется, помимо прочих. — Она вдруг рассердилась. — Я уверена, что вы все еще преследуете Фортена. Вы точно никогда ничего не поймете…

Тогда Ноэми заинтересовалась могилой и стелой с именем какого-то Матео Шапиро, скончавшегося три года назад.

— Кто он? — спросила Ноэми.

— Матео? Когда много лет назад мы приехали сюда, за ним по пятам гналась вся французская полиция. Нам даже пришлось сменить фамилию и стать семьей Шапиро.

Уже во второй раз за день дедуктивные выводы Ноэми оказались разбиты наголову.

— Меня зовут Эльза Фортен. Ваш «монстр» — это мой отец. И единственное, что он совершил, — это то, что защитил меня, увезя из Авалона. И если я вышла на вас, то только ради него. Потому что он умер как беглец, ненавидимый и униженный.

Ноэми действительно ошиблась относительно личности того человека, с которым они только что познакомились, однако точно угадала мотив. Речь и правда шла о восстановлении доброго имени.

— Вы знаете место, где можно было бы выпить чего-нибудь покрепче?

56

Солнце неистово билось в тенты террасы кафе «Los Valles». Эльза, Ноэми и Юго устроились за столиком в тени.

— Как вы узнали, что мы приехали в Бьельсу? — спросила Шастен.

— Я официантка в баре, где мы сейчас сидим. А священник здешней церкви для меня гораздо больше чем просто друг. Я дала ему копию передовицы из газеты «Ла Депеш», там вас отчетливо видно на фотографии. Я узнала о вашем приезде задолго до того, как вы вышли из машины. Надо сказать, что…

— Что меня легко узнать? — договорила за нее Ноэми.

— Простите, но это так.

Затем молодая женщина посмотрела на Юго, который с самого начала разговора не проронил ни слова.

— А он что, тоже флик? — спросила она, указывая на него.

— Нет, я, скорей, бойфренд.

— Но и полицейский тоже, он из речной бригады Парижа, — предпочла уточнить Ноэми. — Это он обнаружил Сирила на дне озера.

Похоже, молодая женщина немного успокоилась.

— В любом случае я буду говорить только с прокурором, — предупредила она.

— Тогда к чему надо было выходить на меня?

— Потому что, если бы я обратилась к нему напрямую, он отправил бы меня в полицию. Так что лучше самой. К тому же я сообщила не полиции, а вам. Я выбрала вас.

— Почему?

— У меня, как у всех, есть иностранные каналы телевидения и Интернет. Вот уже месяц я смотрю, как вы в одиночку бьетесь, чтобы найти Алекса и Сирила. И у вас есть то преимущество, что вы не из Авалона. Я не доверяю жителям этой деревни. Если бы вы прочли все, что они в свое время говорили о моем отце! Нам пришлось бежать, сменить имя, начать все с начала и жить в страхе быть узнанными.

— Вам было десять лет. Как вы можете все это помнить?

— Я провела здесь большую часть отрочества, буквально запертая в нашей квартире. Скучающие дети, сами того не осознавая, шарят повсюду, и я обнаружила газетные статьи, которые сохранил мой отец. Так что ему пришлось мне рассказать. Мне было пятнадцать, когда я обо всем узнала: о похищении Алекса и Сирила, в котором его ошибочно обвиняли и за которое по другую сторону границы считали монстром. Тогда я поняла, почему мы прятались во время французских каникул, почему никогда не покидали этой деревни с ее пятью сотнями жителей. То есть почему были заперты снаружи.

Официант принес кофе, пиво и водку со льдом и приветствовал Эльзу, дружески положив ей на плечо руку.

— Когда мы бежали из Авалона, нам пришлось сперва заехать в Париж, — продолжала девушка. — У моего отца там был друг из его прежней жизни, он сумел сделать нам фальшивые документы. В тот день я стала Эльзой Шапиро. По прибытии сюда отец нашел помощь у человека, который не судит других: это священник местной церкви. Я вам уже сказала, что мы с ним больше чем друзья. Он стал моим крестным и следил за моим взрослением. Отец нанялся разнорабочим, и ему больше не пришлось отвечать ни на какие расспросы. Священник судил о нем лишь по его поступкам и никогда не интересовался прошлым; а когда отец умер, чтобы избежать административных хлопот, которые могли бы поставить меня под угрозу, согласился, чтобы он покоился здесь, среди других притворщиков, вместе с Казановой и Дон Жуаном. С составляющими гордость этой деревни тезками знаменитостей. Ради моей безопасности мы решили не хоронить его под настоящим именем, а сошлись на фамилии Шапиро. Священник договорился со смотрителем кладбища, чтобы тот заказал стелу и могильную плиту без свидетельства о смерти. Ямой больше, ямой меньше — никто и внимания не обратил.

Как на авалонском кладбище, подумала Ноэми. Слова «стелы» и «могилы» замелькали в ее сознании. Не пытаясь ни с чем увязать их, она снова обрушила на Эльзу шквал вопросов.

— Как он умер? — спросила Ноэми.

— Врач сказал, рак. Только вот лечиться отец не мог — чересчур дорого. И чересчур опасно, конечно, из-за фальшивых документов. Но я-то знаю, что отец умер из-за лежащих на нем обвинений, от которых так и не сумел защититься. Вы действительно хотите знать, что произошло в тот вечер в Авалоне? Его поймали в ловушку.

— Кто?

* * *

Ноэми расхаживала взад-вперед возле кафе, разговаривая по телефону с майором Розом.

— Эльза хочет говорить только с прокурором, — сообщила она ему.

— Это можно понять. Но вы? Как вы-то на нее вышли? Я думал, вы в Париже, на сеансе у психотерапевта, и вдруг нахожу вас в Испании.

— Это долгая история. Сожалею, что мне пришлось обмануть вас. — Внезапно Шастен диаметрально сменила стратегию: — Но теперь вы можете сообщить всем.

— Вы имеете в виду свою команду?

— Нет, всех. Мэра, Сен-Шарля и даже, если хотите, мать Милка. Мы вернемся сегодня ближе к ночи. Вы предупредите прокурора?

57

Ноэми поселила Эльзу во второй спальне дома на озере, которая, судя по небольшому размеру, наверняка прежде была детской Ромена Валанта.

— Знаешь, завтра будет очень странный день.

— Я так давно этого жду! Вернуться сюда и благодаря вашему расследованию наконец рассказать правду…

Ноэми бросила на кровать чистые простыни и толстое одеяло.

— Знаешь, ты могла бы рассказать мне все сейчас.

— Я не доверяю полиции, хотя мне очень хочется думать, что вы говорите искренне. Просто вы всего лишь звено, и если даже лично вы — звено честное, то остальная часть цепи прогнила. Разговаривая с прокурором, я могу не опасаться испорченного телефона. Ничего из того, что я скажу, не будет изменено, искажено, урезано или скрыто.

После двадцати пяти лет игры в прятки девушка стала непримиримой противницей полиции, и даже Шастен могла понять ее:

— Ну, устраивайся. Ванная рядом. Мы откроем бутылочку вина и будем ждать тебя в гостиной. Придешь?

— Провести вечер с полицейскими! В доме полицейского! Два месяца назад я не поставила бы на такой вариант, — усмехнулась Эльза.

— Двенадцать часов назад я не поставила бы на тебя, — возразила Ноэми.

Она уже собиралась выйти из комнаты, когда молодая беглянка задала ей последний вопрос:

— А как мадам Сольнье?

— В ее воображении ты никогда не уходила, — заверила ее Шастен. — Она по-прежнему считает, что вы живете вместе.

— Мне хотелось бы повидать ее.

— Если ты полагаешь, что для нее это хорошо… Решишь завтра. Но всему свое время.

Ноэми осторожно прикрыла за собой дверь и, прежде чем вернуться к Юго, зашла в свою спальню. Не включая свет, она направилась к шкафу, где находился ее кофр, и открыла его. Потом провела пальцами по холодному металлу пистолета и прошептала ему, как старому, слишком давно покинутому другу:

— Прекрасный вечер, чтобы воссоединиться, как ты думаешь?

Ноэми налила себе вина и подставила спину только-только разгоравшемуся в камине робкому огоньку.

— Вот я вижу ее, а поверить мне все равно еще трудно.

Юго молчал. Просто так или он чем-то раздосадован?

— Дуешься? — спросила она его.

— Нет, конечно же нет. Просто немного озадачен. Сперва ты изображаешь флика под прикрытием, скрывая от команды, что происходит на передовой линии расследования. А потом выкладываешь всей деревне, что обнаружила Эльзу Сольнье в Испании. В этом нет смысла.

— Я думаю, в конторе мои парни тоже ничего не поняли, когда Роз сообщил им о нашей иберийской вылазке. Но это исключительно потому, что мне следует сменить методику. Почти никто из полицейских не работал над висяками. Отсутствуют какие-то особые способы, потому что не осталось ни доказательств, ни улик. Приходится представлять, предполагать, приводить в порядок, а потом разрушать всю конструкцию, чтобы собрать по-другому, но непременно заслуживающим доверия способом. Мне необходимо получить подлинную историю, а Эльза может рассказать только малую ее часть. Если отец Эльзы невиновен, она может сообщить нам, как и почему ему пришлось бежать из Авалона. Однако это не объясняет смерти Сирила и Алекса, выстрелов в старшего Валанта, поджога его фермы, обнаруженного в лишней могиле африканца и таинственной тачки, которая отправила меня пересчитывать цветочки в овраге. Добавь к этому, что поиски Казановы поставили нас еще перед одним вопросом.

— Я что, должен догадаться или сама скажешь?

— На стеле ее отца выбита фальшивая фамилия: Шапиро. Камень надо было заказать, а в этом помогли священник и смотритель кладбища.

— Пока понимаю.

— Продолжая эту мысль: кто заказал стелу и надгробный камень с фальшивым именем Полины Дестрель, когда тело нашего неведомого африканца было брошено в яму на авалонском кладбище?

Юго принял удар, как если бы этот простой вопрос изменил все вокруг него.

— Ты думаешь про Кастерана? — наконец предположил он.

— Про него или его преемника на посту смотрителя. Пока еще в любом случае рановато вздергивать их на дыбу. Оркестр, даже состоящий из самых блестящих виртуозов, не сыграет без дирижера, сперва надо задать им темп.

— И ты полагаешь, что, сообщив всем о существовании Эльзы, ты получишь реакцию?

— Именно так! Того, кто замешан в этом деле, ее возвращение должно привести в дикий ужас. Я надеюсь на смятение, необдуманные поступки, реакцию испуга, подозрительное поведение. Сегодня вечером и завтра деревня придет в движение, засуетится. Фигуры запляшут на шахматной доске, и нам останется только проявить бдительность.

— Короче, ты пытаешься создать новые доказательства?

— На самом деле у меня нет выбора.

Он подошел к ней, чтобы погреться у огня, обнял ее за плечи, провел ладонью по спине, и его рука замерла, коснувшись металла.

— У тебя под свитером пистолет, это меня тревожит.

— Признаюсь, мы с ним только что возобновили знакомство, но я не верю в прямое столкновение. Никто сюда не придет. Если какая-то каша и заварится, то в Авалоне. Их враг — не я.

— Тогда к чему такая предосторожность?

— Потому что я уже несколько недель думаю о том, как задержать преступника, поместить в камеру предварительного заключения, отправить в тюрьму и вернуться домой, чтобы дожидаться там своей медали. Только вот все всегда происходит совсем не так, как мы себе представляем.

Пикассо прижался к еще теплому двигателю «форда». Через пару часов он пойдет скулить под дверью хозяйки, которая не станет сопротивляться и вскоре впустит его.

Метрах в двадцати от машины, на заднем фасаде дома, была открыта дверь, ведущая в подвал и котельную. Какой-то появившийся оттуда силуэт осторожно закрыл ее и как можно незаметнее удалился.

Они прикончили бутылку, огонь тихо погас, а они не стали больше подкармливать его. Эльза пожелала им спокойной ночи, хотя можно было побиться об заклад, что она глаз не сомкнет, неспособная унять волнение накануне разоблачений, которые ей предстоит бросить всем в лицо.

Юго убрал со стола остатки еды и стал спускаться по лестнице в кухню, но, почувствовав легкое головокружение, был вынужден на мгновение ухватиться за перила. Он объяснил себе эту дурноту почти двенадцатью часами сидения в машине и бутылочкой более крепкого, чем предполагалось, марсийяка, и быстро оправился. Однако, поставив посуду в раковину, Юго снова едва не потерял равновесие и уронил бокал, который упал на пол и разбился. Странный звук, как ему показалось, отразился от стен и все не прекращался. Он наклонился, чтобы собрать наиболее крупные осколки, и вдруг поспешно схватил помойное ведро. Его вырвало. Приступ мучительной икоты — и он остался сидеть на полу с широко раскрытыми глазами, неспособный шевельнуться.

«Ноэми!» — прежде всего подумал он.

В ванной комнате Ноэми разбирала туалетные принадлежности, которые прихватила на случай ночевки в Испании. Позади себя, возле душа, она услышала шум и обернулась. За занавеской появилась какая-то тень. Ноэми резко отдернула ее, так что на рейке застучали кольца, и обнаружила плавающий в отвратительной жиже скелет. От жестокого головокружения ей показалось, что пол валится на нее, и она оказалась лицом на кафельной плитке, мельчайшие детали которой различала теперь, словно под микроскопом. Она услышала, как этажом ниже, в кухне, разбился бокал. Юго!

Ноэми сжала руку в кулак и крепко уперлась им в пол. Потом проделала то же самое со второй рукой и поднялась на ноги с таким трудом, будто выбиралась из зыбучих песков. Она еще много раз падала, а вокруг нее рушились стены. Добравшись наконец до широкого застекленного проема в гостиной, она разглядела омерзительное, уродливое чудовище, которое с завываниями скакало туда-сюда. Ноэми сделала еще шаг и рухнула.

Снаружи оглушительно лаял обезумевший от страха Пикассо. Увидев, что Ноэми упала, он завыл по-волчьи. Затем отступил, разбежался и с размаху налетел на двойное остекление, которое не дрогнуло. Отброшенный на землю, оглушенный, он снова кинулся на стеклянную стену и при второй неудачной попытке разбил себе морду. В крови, с израненным боком, он бросился бежать и, хромая, исчез во тьме.

Юго нашел в себе силы проползти по полу и, ступенька за ступенькой, вскарабкался по лестнице, чтобы отыскать Ноэми. Та была в сознании, только неподвижна. Без сил, лишившись чувств, он тяжело свалился рядом с ней. Увидев, что Юго в столь плохом состоянии, Шастен вышла из оцепенения. Она провела тяжелой, будто свинец, ладонью вдоль своего бедра, достала оружие и взмолилась, чтобы ее руки не дрогнули. Ствол не отклонился от цели ни на миллиметр, и она дважды выстрелила. Первая пуля пробила стеклянную стену насквозь, оставив в ней лишь крошечную дырочку. От второго выстрела все стекло пошло мелкими трещинами и распалось на три части, но двойное остекление по-прежнему хорошо держалось. Ноэми попыталась снова нажать на спусковой крючок, но оружие выскользнуло у нее из рук и оказалось на полу. Авалон сохранит свою тайну, Ноэми в последний раз взглянула на Юго.

А потом стеклянная стена взорвалась тысячами осколков.

Две сильные руки подняли ее, она ощутила, что ее вынесли на свежий воздух, и с облегчением вздохнула. Со спины Ноэми увидела человека, который, обернув лицо платком, возвратился в дом и подхватил тело Юго. Когда мужчина положил его рядом с ней, Ноэми узнала Видаля, своего соседа-легионера. Благодарный Пикассо скакал вокруг бывшего мучителя.

— Эльза… — удалось ей прошептать.

Видаль снова вошел в дом, спустя несколько секунд воротился, словно персонаж театра теней, с телом девушки на плечах и бережно уложил ее на траву. Бездыханную.

Несколько раз глубоко вдохнув, Юго пришел в себя. Ему с трудом удалось добраться до Ноэми, которая ползла к безжизненному телу Эльзы. Эльзы со всеми ее тайнами.

— Это отравление, — еле ворочая языком, произнес Юго.

Ноэми сунула руку в карман, чтобы достать мобильник, и, несмотря на помутившееся зрение, набрала номер пожарных. Даже обыкновенная подсветка треснувшего телефонного экрана обожгла ей глаза.

— Это воздух в доме, — продолжал Юго. — И если это отравление, то он продолжает действовать. Они ни за что не успеют.

Юго обернулся к Видалю и указал ему на гараж:

— Моя машина. Баллон чистого кислорода.

Тот побежал и вернулся со всеми баллонами, которые обнаружил в багажнике «форда». В его могучих руках они казались не тяжелее былинки. Легионер разложил их перед Юго, который оттолкнул предназначенные для погружения баллоны со сжатым воздухом и схватил наполненный чистым кислородом, что был припасен для неотложных случаев при кессонной болезни. Он вставил загубник в рот Эльзе, и та, вдох за вдохом, потихоньку пришла в себя. Когда она открыла глаза, загубник стал переходить от одного к другому: Ноэми, Юго, Эльза. В ожидании помощи.

Мигалки сначала осветили лесную чащу, потом наконец появились на дороге к дому у озера. Ноэми поискала глазами вокруг, но Видаль уже исчез. Пикассо хвостом взбивал воздух, и она вырвала толстый пучок травы, чтобы вытереть его морду, из которой еще сочилась кровь.

— И тебе, мой чудесный, тоже помогут.

Он уткнулся мокрым носом в шею хозяйки и положил лапу ей на живот, как если бы все еще хотел защитить ее.

— Даже не вздумай, грязнуля, — сказала она, нежно отталкивая пса.

В тот вечер, чтобы спасти им жизнь, понадобился совершенно покалеченный пес, мизантроп с тяжелой рукой и чистый кислород водолаза.

58

Вскоре после двух часов ночи дежурный врач отделения неотложной помощи больницы Деказвиля просматривал истории болезни вновь поступивших и в одном из троих узнал знакомую пациентку:

— Ноэми Шастен? Да она что, издевается надо мной?

Он стремительно промчался по ведущему к палатам длинному коридору, постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа.

— Судя по тому, что я вижу, деревня подходит не всем. Вы ведь не любите жизнь, верно? Машины у вас больше нет, так вы совершаете коллективное самоубийство угарным газом?

Пооткрывав все окна и двери, пожарные спустились в подвал и обнаружили множественные повреждения котла. Достаточно серьезные, чтобы большая часть ядовитых продуктов сгорания, бесцветных, не имеющих запаха, устремилась в дом.

— И это опять не авария, док!

— Ну, как скажете… Но мне все труднее верить вам.

Он перелистал страницы истории болезни и составил по ним список симптомов отравления.

— Тошнота? Головокружение? Галлюцинации?

— Можете отметить все три, — подтвердил Юго.

— Кому принадлежит идея с чистым кислородом?

— Мне.

— Отлично сработано. Он ускорил отделение монооксида углерода от гемоглобина. Вы как-то связаны с медициной?

— Нет, просто полицейский водолаз. Так что немного разбираюсь в отравлении крови.

— Хорошая реакция. Но ведь вас в этой истории было трое?

— Мадемуазель Сольнье в соседней палате, — уточнила Ноэми.

Подождав несколько минут, чтобы не помешать медицинскому осмотру, Шастен решилась заглянуть к Эльзе.

— Пожарные сказали мне об отравлении воздуха. Нас что, попытались убить или мне приснилось? — встретила ее вопросом молодая женщина.

— Со мной, к сожалению, это уже не в первый раз, — призналась Ноэми. — А если быть честной, то третий меньше чем за четыре месяца.

— Хороший ритм. Браво.

— И две последние попытки были сделаны, чтобы заставить меня прекратить это расследование. Ну как, это годится тебе в качестве доказательства моей искренности?

— Тебе, наверное, пришлось нелегко. Прости. Я очень вам благодарна.

— Да я-то что. Какое-нибудь лакомство моему псу — и мы квиты.

Для большей задушевности Шастен закрыла дверь и присела на кровать:

— Послушай, Эльза, сейчас половина третьего ночи. Мне невмоготу дожидаться утра и поездки к прокурору суда высшей инстанции, чтобы узнать историю твоего отца. Сейчас вся деревня в курсе твоего возвращения, так что я должна прислушиваться к малейшей вибрации. Ход событий в любой момент может ускориться, а я не знаю мелодии и не смогу отличить фальшивой ноты. Ты меня понимаешь?

Льющийся с потолка холодный белый свет придавал помещению отвратительное сходство с операционным блоком или комнатой для допросов. Ноэми включила лампу у изголовья, погасив неоновый светильник, и палата приобрела более располагающий к признаниям вид.

После секундного колебания — а возможно, Эльза просто раздумывала, с чего начать, — та приступила к рассказу о четверти века мистификации.

— Мне бы хотелось заявить, что на самом деле мой отец — ангел, — сказала она, — но это означало бы начать с обмана. Мои родители были двадцатилетними детьми, когда появилась я. Меня не хотели, но сохранили. У обоих была тяжелая наркотическая зависимость, и отец принялся грабить мелкие лавки, чтобы каждый день иметь немного денег. Его задерживали, но стоило ему оказаться на свободе, как он снова брался за старое, пока вконец не рассердил правосудие. Судья недолго колебался между заключенным папочкой-налетчиком и мамочкой-наркоманкой, и их обоих лишили родительских прав. Меня, трехлетнюю, поместили в приемную семью Сольнье в Авалоне, подальше от Парижа.

— И как же отец напал на твой след?

— Увидел по телевизору, когда мне было лет семь. В репортаже о начале строительства плотины. Мы с классом каждый месяц ходили туда на экскурсию, чтобы смотреть, как продвигается проект. Один журналист воспользовался нашим приходом, чтобы оживить свой сюжет, и задал нам пару вопросов. Вот тут-то я появилась на экране, и отец меня узнал. Выйдя из заключения в девяносто первом году, он приехал в наш регион в поисках работы, и его взяли на самое крупное сельскохозяйственное предприятие. К Пьеру Валанту.

— Как сезонного рабочего, если верить расследованию.

— Ага, в первый год. Потом на постоянную работу, неофициально, с черной зарплатой и койкой в пристройке на ферме. Это всех устраивало. Однажды Валант застал отца, когда тот слишком уж пристально рассматривал школьный двор и играющих там детей. Отец отказался объясняться, а Валант вспомнил, что маловато знает о своем странном работнике, и решил покопаться в его вещах. И в них обнаружил мою фотографию. Прежде чем вызывать полицию, Валант, который к тому же опасался, что может накликать на себя инспекцию по труду, предъявил найденную фотографию моему отцу и потребовал разъяснений. Отец поведал ему свою историю. Рассказал об уголовном прошлом. О запрете не только видеться с дочерью, но даже к ней приближаться. Долгое время он издали смотрел, как я расту, и этого ему было достаточно. Потом в результате нелепой случайности мой приемный отец умер, и он отважился заговорить со мной. Я не стану описывать вам, с какой радостью встретила девятилетняя девчонка возвращение родного отца и как нам удавалось ежедневно встречаться тайком сразу после ужина, чтобы рассказать друг другу, как прошел день. Мадам Сольнье думала, что я провожу время с Алексом и Сирилом, она так ничего и не узнала. Это были девяностые годы, мы жили в сельской местности, подростки до наступления темноты успевали нанести свои «четыреста ударов»[51], это никого не шокировало. А вот что касается нашего общения с отцом, тут Валант не упустил даже мельчайшей подробности. Они на какое-то время даже как-то сблизились.

— Сблизились? — удивилась Шастен. — А вот Пьер Валант совсем по-другому говорил об этом во время допросов.

— Ну, в этом-то я не сомневаюсь. А на самом деле отца нередко приглашали к ним на ужин. Но однажды, уже ближе к вечеру, страшно перепуганный Валант ворвался в пристройку к моему отцу, чтобы сказать, что на ферму вот-вот явятся флики, что они вычислили его, Фортена, утверждал, что теперь его арестуют за то, что он общается со мной, что нас видела Маргарита Сольнье, которая и донесла в полицию, что ему придется вернуться в тюрьму, что он никогда больше меня не увидит, что ему надо поскорей бежать и он, Валант, ему поможет.

Ноэми прервала этот шквал несколько надуманных и дешевых угроз:

— Бывает, работодателя действительно предупреждают о задержании, но только в исключительных случаях. По крайней мере, официальных рекомендаций нет. И твоему отцу это не показалось подозрительным?

— Вы анализируете ситуацию с точки зрения полицейского. И бесстрастно. Конечно, сейчас-то я понимаю, что Валанту вообще никто не звонил. Однако надо воспринимать эту историю глазами отца, который только что обрел дочь, а теперь рисковал быть разлученным с ней и вновь оказаться в тюрьме. А я, разумеется, очень разозлилась на Маргариту за то, что та нас выдала, так что во время вечерней встречи согласилась бежать с ним, в чем была. Валант разрешил нам взять один из пикапов, и мы без оглядки бросились вон из Авалона. При мысли, что я покидаю Алекса, у меня сердце разрывалось на части, вот только папа все равно был важнее. Но утром, когда мы прибыли в Париж, нас будто холодным душем окатило.

— Ловушка?

— Именно. По радио и телевидению только о нас и говорили. То есть главным образом про Фортена. Про того монстра, который похитил троих деревенских детишек в департаменте Аверон. По телевидению непрестанно показывали фотографии Алекса, Сирила и меня, а Фортен стал врагом номер один. Так что нам пришлось покинуть Францию; старый знакомый отца согласился забрать пикап Валанта, чтобы спалить машину где-нибудь на востоке, а мы в то время бежали на юг, в Испанию.

Встраивание новых частей пазла и перераспределение информации почти болезненно отдавалось в мозгу Ноэми. Получалось, что, солгав о полицейском рейде, Валант спровоцировал бегство Фортена с Эльзой именно в день убийства Алекса и Сирила. И таким образом, Фортен становился Людоедом из Мальбуша. Но если Валанту требовалось создать фальшивого виновника, значит так или иначе он сам был замешан в этом деле. Могло ли это объяснить поджог его сарая и стрельбу по ферме?

Погрузившись в размышления, Ноэми вздрогнула, когда Юго рывком распахнул дверь, держа на ладони ее разбитый мобильник:

— Это Валант!

— Откуда ты знаешь? — удивилась Шастен.

— У тебя звонит телефон, это Валант, Ромен Валант, твой заместитель. Он у отца. В него только что стреляли.

— В кого, твою мать? В моего флика или в мэра?

— В мэра.

— А ты знаешь, кто стрелял?

— Брюно Дорен, если я правильно понял. Они все на ферме. Ситуация под контролем, они просят тебя присоединиться. Буске уже выехал за тобой. Ты была права, дело сдвинулось с места!

Ноэми резко вскочила.

— Оставайся с ней, — сказала она, указав на Эльзу. — И ни на секунду не спускай с нее глаз.

— Ты серьезно? — возразил Юго. — Это с тебя я не должен спускать глаз!

— Начинается развязка, я чувствую. Клянусь, что больше ничем не рискую. А слова Эльзы имеют огромную важность. Она должна дойти до прокурора, иначе все расследование ни к чему. Умоляю тебя, поверь мне.

И она поцеловала его в губы.

Во время этого поцелуя Юго обхватил ее лицо ладонями, и на этот раз Ноэми нежно накрыла их своими.

59

Авалон. Ферма Пьера Валанта. 4 часа утра

Мчась со скоростью больше ста километров в час по извилистым сельским дорогам, Буске попытался понять ускользающий от него смысл происходящего:

— Какого черта вы снова делаете в больнице, капитан?

— Потом объясню, если ты и правда хочешь.

Почти оскорбленный, Буске все же согласился не задавать лишних вопросов.

— Ты сердишься или просто сосредоточен? — спросила Ноэми.

— Знаете, сердиться на вас довольно сложно. Вы посылаете водолазов на дно озера, потом велите осушить его, потом вам удается обнаружить на авалонском кладбище новый труп, а в конце еще и устраиваете фейерверк: находите в Испании Эльзу. Я смиряюсь, потому что в жизни не видал такого флика, как вы, и потому что думаю, вы знаете, что делаете.

— Надеюсь, — ответила она, наполовину убежденная.

— А я пока довольствуюсь этим.

Подняв облако пыли, Буске резко затормозил во дворе напротив фермы Валанта, освещенной только его фарами. Все выбитые восьмимиллиметровыми пулями окна теперь были затянуты полиэтиленом.

— Вы вооружены? — спросил Буске, направляясь к входной двери.

— Нет. Мой пистолет остался в доме у озера. В любом случае если дело дойдет до оружия, значит я плохо справилась.

Она толкнула дверь и оказалась в вестибюле у подножия идущей полукругом лестницы. Тут еще виднелись следы потасовки. На полу валялись грязные сапоги и теплые куртки, из опрокинутого, словно выпотрошенного комода вывалилось содержимое: пожелтевшие фотографии, письма и счета.

— Наверх, капитан! — услышала она голос Ромена.

Добравшись до последнего этажа, Ноэми окинула взглядом сцену действия. Гостиная Пьера Валанта свидетельствовала о его одиночестве. Низкий столик перед старым телевизором в углу говорил о долгих однообразных вечерах. Пьер Валант, держась окровавленными руками за ногу, сидел в центре комнаты, возле письменного стола, заваленного грудой папок с лежащими на них очками с подклеенной скотчем сломанной дужкой. У него за спиной с ружьем в руке стоял Брюно Дорен и целился мэру в затылок. В метре от них находился Ромен, которому явно пришлось расстаться с пистолетом, который теперь валялся у его ног. С крепко сжатыми кулаками, с побагровевшим от гнева лицом, он только и ждал момента, когда Брюно отвлечется или ослабит внимание, чтобы вновь завладеть своим оружием и освободить отца. Подавленный Серж Дорен сидел в потертом кресле с широкими подлокотниками как зритель, вперив взгляд в пустоту и даже не пытаясь удержать сына.

Первый же вопрос Шастен вывел всех из неустойчивого равновесия:

— Брюно, ты держишь удар?

Старший Валант с простреленной ногой ошеломленно взглянул на нее. На мгновение ствол ружья опустился, но Брюно тотчас угрожающе нацелил его в то же место:

— Он издевается над нами! Вот уже двадцать пять лет, как он издевается над нами!

— Знаю. Эльза мне все рассказала.

— Эльза тоже должна быть мертва, — прокричал он со слезами на глазах. — Почему она жива? Почему, твою мать?

— Потому что Валант дал ей возможность уехать с Фортеном. С ее отцом.

Новость парализовала всех. Шастен следовало воспользоваться этим кратким мигом, чтобы молодой человек не совершил непоправимого. Другого шанса у нее не будет, все должно сложиться именно сейчас, хотя элементов по-прежнему недоставало.

— Дети не были похищены Фортеном, — сообщила она. — Он уехал вдвоем с Эльзой по просьбе Валанта, как раз в день предполагаемого исчезновения Алекса и Сирила.

Сбитые с толку, Буске и Ромен переглянулись. Они были так ошеломлены, что им только и оставалось, что позволить действовать своему капитану.

— Я к вам обращаюсь, господин мэр. К чему было выдумывать всю эту полицейскую операцию, чтобы заставить Фортена бежать? К чему было объявлять Фортена сезонным рабочим, если он два года скрывался у вас? К чему было позволять ему бежать с Эльзой, а потом заставлять нас искать их, перекапывать весь Авалон и погружаться на дно?

Валант молчал, и тогда ствол ружья с размаху опустился ему на голову. Потекла струйка крови и запачкала воротник его рубашки.

— Говори или сдохнешь! — рявкнул Брюно.

Мэр поднял глаза на сына, словно заранее моля о прощении. О боли в ноге он уже почти не думал.

— Я сделал это ради Авалона, — сдался он, не в силах ответить на все обвинения Ноэми. — Я сделал это ради всех нас. Чтобы спасти плотину. Чтобы спасти то, что позволило деревне не умереть в течение следующих десяти лет. Ребятишки не были ни убиты, ни похищены. Они нашли проход через снятую часть заграждения. Добрались до шахт, устроенных в основании фундамента, и упали в яму глубиной двадцать метров.

Один на голову, вспомнила Ноэми, и это спровоцировало скручивание позвоночника. Другой на спину, при падении сломав и раздробив всю заднюю часть грудной клетки. Так что нет разных причин смерти, как предположил судмедэксперт, а просто два разных падения.

— Кто-то из рабочих сообщил начальнику строительства, и тот оказался перед выбором, — продолжал Валант. — То ли вызывать полицию, то ли меня, мэра. Я так бился за этот проект, он прекрасно знал, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы избежать любых последствий.

— Скрыть несчастный случай только ради стройки?

— Только ради стройки? Да вы ничего не понимаете! Смерти двоих ребятишек достаточно для того, чтобы все застопорилось на время расследования. Потеря миллионов из-за задержки строительства. Все оборудование и сотни рабочих — все остановлено. Еще миллионы ущерба и потери прибыли. Ответственность «Global Water Energy» за отсутствие безопасности на объекте. Весь проект ставится под угрозу! Авалон мог лишиться школы, почтовое отделение уже за год до того позакрывало окошки, нас душила безработица, деревня теряла население — это было недопустимо. В тот момент лучшим способом мне представлялось сделать идеальным подозреваемым Фортена, позволив ему бежать вместе с его криминальным прошлым.

Ноэми передвинула фигуры на шахматной доске так, чтобы направить Валанта туда, куда ей требовалось, все крепче запирая его в логической последовательности минувших событий.

— Так что у вас на руках оказались два детских трупа, которые должны были исчезнуть.

— Да, и действовать надо было быстро, до рассвета, пока не возобновятся строительные работы.

— Поганый вечер, Пьер, — согласилась Шастен. — Почему вы выбрали общинный дом Авалона?

— Перемещение общественных учреждений уже началось, но закрыт был только общинный дом, а оставшееся там старье ни для кого не имело никакой ценности. Никто бы туда не возвратился, а уж тем более в угольный подвал. Я сходил к себе в сарай за двумя пластмассовыми бочками, мы подтянули тела и подняли их.

— Кто «мы»? — спросила Шастен.

— Начальник строительства и я, — уточнил Пьер Валант. И в свинцовом молчании, которым были встречены его слова, продолжал: — А потом я сходил в общинный дом и спрятал детей там. Они были мертвы, мы уже ничего не могли поделать. Стала ли известна правда или нет, это ничего не изменило бы в скорби родителей, но эта правда поставила бы под угрозу будущее всей деревни.

Серж Дорен выпрямился в кресле, в его усталых глазах тлела ненависть:

— Тогда зачем было говорить мне, что они похоронены под стройкой?

— Потому что все пошло не так, как было задумано.

Притаившись, словно зверь, выжидающий удобного момента, чтобы наброситься, Ноэми сосредоточенно вслушивалась в каждое слово, внимательно следила за каждым жестом. И вонзила свои когти в Дорена:

— Так, значит, Валант заверил вас, что дети случайно погибли на стройке и там остались? Но спустя двадцать пять лет, когда ваш сын Алекс был обнаружен на поверхности озера за много сотен метров оттуда, вы поняли, что что-то не так. За этим последовала ваша перепалка на кладбище. Но подобная логика не работает. Почему сразу не пойти и не рассказать полиции? Вы же не сделали ничего плохого, выдать Пьера Валанта проще всего. Разве что в этом деле вам тоже есть в чем себя упрекнуть? Есть что-то, что мешало встрече с представителями власти? Как бы то ни было, вы все же отреагировали. На следующий день после похорон Алекса сарай Пьера Валанта был подожжен, а в него стреляли из восьмимиллиметрового оружия, вероятно из мести. Я могла бы взять ружье, приставленное к затылку Валанта, чтобы отдать его на экспертизу в баллистическую лабораторию. Кстати, прежде я именно так бы и поступила. Но мне и без этого известно, что из него в тот вечер вы уже стреляли на ферме. И что оно заряжено восьмимиллиметровыми пулями.

— Мой отец ничего не сделал, — перебил ее Брюно, не отводя ствол от затылка мэра. — Это я решил заставить Валанта заплатить за его ложь. Это я поджег сарай, я обстрелял дом.

Тут Ноэми вытащила из рукава один из главных козырей:

— Только вот имеется информация, которую я сохранила для себя. Баллистическая лаборатория определила, что пуля, обнаруженная в подголовнике автомобиля Пьера Валанта, имеет такие же царапины, как и та, что была найдена в черепе нашего африканского незнакомца. Брюно, вам тогда было всего восемь лет. Из чего я делаю вывод, что на другом конце ствола находился ваш отец.

Теперь Ноэми обратилась к Сержу Дорену:

— Значит, тогда вечером, узнав, что ваш ребенок упал в дыру глубиной двадцать метров, вы убиваете того человека? Как-то нелогично. За это вы пойдете в тюрьму, но на год укоротите себе срок, если расскажете, как вы стали убийцей. А главное, по чьей вине?

Слова «тюрьма» и «убийца» задели Сержа Дорена больнее, чем две пули в живот. Он поднялся с места, вперив разгневанный взгляд в Валанта, который никак не реагировал, как будто уже приготовился к казни.

— Валант никогда не говорил мне о несчастном случае. В тот вечер он сообщил мне об убийстве. Мы с женой почти всю ночь искали Алекса: в лесу, в полях, везде, где он любил играть. Ко мне зашел Пьер и сказал, что моего сына убил один из рабочих и он знает, где его найти, что его предупредил начальник строительства, который сомневается, стоит ли вызывать полицию. Но что такое полиция для отца, когда ему сообщают, что его ребенок мертв? Я взял ружье, сел в машину, и мы поехали туда, к строительным баракам. Валант показал мне запертого в одном из них африканца. Когда мы вошли, тот уже был напуган, в глазах стояли слезы. Я словно обезумел. Бросился на него, принялся бить, спрашивал, где мой сын, но он постоянно твердил одно и то же: «Моя есть Секу». Он все повторял эту фразу, а я все бил его с неистовой яростью.

Секу. Бедолага, который обнаружил детей в шахте и сообщил начальнику строительства. Бедолага, который стал неудобным свидетелем, а значит, тем, кого надо убрать. Секу. Неизвестный с кладбища наконец-то вновь обрел свое имя.

— И вам оказалось достаточно слов Пьера Валанта, чтобы поверить, что этот человек убил вашего сына? — удивилась Шастен.

— Разумеется, нет. Вот что Валант нашел у него в шкафчике.

Серж Дорен порылся в кармане брюк и швырнул на стол тяжелый серебряный браслет с именем Алекса. Цепочку.

— Когда он мне его показал, я сделался сам не свой. Во мне не осталось места ни для чего, кроме ненависти. Этот человек должен был принять смерть, за Алекса, и от моей руки. Мы отошли подальше от барачного поселка, я приставил ствол к его голове, но не мог нажать на спусковой крючок. Сперва я хотел увидеть сына. И тут заговорил Пьер. Он сказал мне: «Этот черный — убийца. Он получит ровно то, что заслужил. Одному богу известно, что он заставил их вынести, прежде чем убил». Я представил себе своего ребенка в его власти. Взглянул на цепочку сына. И выстрелил.

Шастен мысленно увидела стену своего кабинета и фотографию висящей на балке в сарае мадам Жанны Дорен со всеми украшениями и цепочкой.

— Как она оказалась у вас, мсье Валант?

— Вероятно, она сорвалась с руки мальчика во время перевозки тела. Я обнаружил ее на ковровом покрытии своего пикапа. Дети были уже в бочках, в подвале, и мне не захотелось туда возвращаться. Так что я ее сохранил. И вытащил на свет божий в подходящий момент, чтобы обвинить африканца.

— А как же она потом оказалась на запястье вашей жены, мсье Дорен?

— Узнав о похищении детей, Жюльетта Кастеран и Маргарита Сольнье совсем обезумели. А Сольнье так и вовсе спятила. Моя жена последовала той же дорожкой, но я совсем не хотел для нее такого. Я хотел, чтобы она знала и постаралась жить с этим знанием, а не проводила каждую секунду возле телефона, словно он был ее связью с жизнью. И вот спустя несколько недель я ей все рассказал. И отдал ей браслет Алекса, чтобы доказать, что говорю правду. В тот день я, сам того не понимая, накинул ей веревку на шею.

— Похоже, и Брюно знает правду, потому что обстрелял ферму Валанта. Вы ему тоже все сообщили, несмотря на реакцию жены?

— С ним все было по-другому. Ему пришлось расти с братом-фантомом и матерью-самоубийцей. Его подростковый возраст дался нам очень нелегко. Наркотики, жестокость и депрессии — это ведь тоже форма самоубийства, только другая. Как-то вечером, приняв для храбрости немалую дозу алкоголя, я решился рассказать ему. Я убил убийцу Алекса, теперь мстить некому. Надо жить, а не сжигать себя на медленном огне, как это делал он. После этого Брюно образумился и направил всю энергию в наше производство. Тема Алекса больше не возвращалась в наши разговоры. Страница была перевернута. Во всяком случае, мы делали вид.

Ноэми поспешно перенаправила этот поток слов к той ночи на стройке. Как во время очной ставки, не следовало оставлять ни Дорену, ни Валанту времени на то, чтобы каждый мог осознать заявления другого.

— Значит, Валант превращает своего неудобного свидетеля в убийцу и провоцирует вас застрелить его. Наверняка Секу мог заговорить, кому-то довериться или шантажировать «Global Water Energy». В этом есть смысл. Итак, после этого убийства у вас на руках оказывается труп, который необходимо убрать со стройки, так что и речи быть не может, чтобы в последний раз увидеть сына. Следует как можно скорее найти тайник, где никто не смог бы его обнаружить. А правда, почему бы не похоронить его тут же, на месте?

— Перевозка детских тел среди ночи не грозила никаким риском, — ответил Валант. — Но в тот момент как раз занималась заря, так что у нас не было времени ни перенести африканца, ни выкопать яму.

— И тогда вы решили отправиться на авалонское кладбище.

— Это единственное место, которое пришло нам в голову. Леса могут спилить под корень, дома разрушить, поля вспахать, но вот кладбище… Никто никогда не тронет кладбище… Разве что при затоплении деревни, разумеется, но это вряд ли могло произойти с нами во второй раз.

— Полагаю, именно в этот момент появляется Андре Кастеран? Он тоже только что потерял сына, и, чтобы он выделил вам местечко на новом кладбище, Валант преподносит ему эту же историю про «африканца-убийцу».

Валант наконец поднял глаза и нашел в себе смелость встретиться взглядом с Дореном.

— Нет, Андре ничего не сделал, — заверил мэр. — Мы просто воспользовались перемещением могил.

На память Шастен пришли могилы Казановы, Дон Жуана, но главное — Фортена под фальшивым именем Шапиро. И прекрасно вписались в ее доказательную базу.

— Невозможно, — заметила она. — Бросить тело в яму вы могли и тайно. Но ведь есть надгробный камень и стела с выгравированным на ней вымышленным именем. В этом непременно должен был участвовать смотритель кладбища мсье Кастеран. Чтобы заказать все это без свидетельства о смерти. Знаете, Кастеран трясется уже с десяти часов утра. Сорок восемь часов в камере предварительного заключения, да еще на просушке, без капли алкоголя, — и он сам расколется.

Мужчины молчали, и Шастен восприняла это как достаточное признание:

— Таким образом, мсье Валант, вы устранили свидетеля, а из этих ослепленных горем отцов сделали себе двух сообщников, которые ни при каких условиях, даже когда их детей обнаружили совсем не там, где они должны были находиться, не смогли бы связаться с полицией, поскольку рисковали получить обвинение в соучастии в убийстве.

— Я не преступник. Все случилось под влиянием момента, я даже осмыслить этого не успел. Рефлекс сохранения жизни. Иммигрант, принесенный в жертву ради будущего моей деревни и всех тех людей, которые оказали мне доверие. В тот момент мне это показалось почти справедливым.

— Судья, разумеется, оценит. Но если вам удалось убедить их в виновности этого несчастного рабочего, к чему было устраивать побег Фортена?

— Я знал, что дело привлечет всеобщее внимание. Знал также, что мы наверняка наделали кучу ошибок, и, если в Авалоне начнется серьезное расследование, до нас обязательно доберутся. Так что я отдал Фортена на растерзание фликам; и они повсюду его искали, а здесь — нет.

— К несчастью для вас, я начала рыскать вокруг кладбища, и это вас напугало. Достаточно сильно для того, чтобы отправить меня в кювет. Это наверняка сделал один из вас. Кастеран, Дорен или Валант. Мне плевать, кто именно, потому что придумали вы это втроем. Зато я знаю наверняка, что несколько месяцев за решеткой сведут на нет ваш хрупкий союз. Вы заговорите, станете сыпать взаимными обвинениями, перекидывать ответственность с одного на другого, как все обычно и делают.

Серж Дорен впервые осмелился возразить капитану:

— Вы решили разобраться с кладбищем после того, как обнаружили, что где-то имеется одна лишняя могила. И нашли африканца. В наших интересах было просто ненадолго поставить расследование на паузу, чтобы мы успели выкопать тело. Я воспользовался своим пикапом. Я взялся сделать это. Но все оказалось ни к чему, потому что вы обеспечили охрану кладбища.

— Вы могли бы догадаться, что я не оставлю объект без наблюдения.

— Мы не профи. Мы отреагировали, как сумели, по-быстрому. Но клянусь вам, мы не хотели вас убить.

— Однако при падении с высоты ста тринадцати метров риск все же был. Но мне нравится думать, что я стала бессмертной. Особенно после прошлого вечера и второй попытки убийства.

Растерянные Буске и Ромен с удивлением переглянулись, как будто каждый из них старался догадаться, что известно другому.

— Поэтому я и ездил за вами в больницу? — спросил Буске.

— Так точно. Отравление угарным газом в доме у озера. И тут я прихожу к самому простому выводу, мсье Валант. Если вы оказались способны скрыть несчастный случай ради успешного хода строительства гидроэлектростанции, если вы оказались способны убить невиновного просто за то, что он увидел мертвых детей в шахте фундамента, если вы оказались способны обвинить Фортена и заставить его всю жизнь скрываться ради того, чтобы увести расследование из Авалона, то я вполне допускаю, что для вас не составило большой проблемы вернуться в свой дом и испортить собственный котел ради того, чтобы Эльза Сольнье не смогла дойти до прокурора.

Раздавленный двадцатью пятью годами жизни во лжи и тайнах, Валант снова опустил глаза.

— Брюно, — обратилась Ноэми к молодому человеку, — теперь тебе известна вся правда и перед тобой открыты два пути. Первый приведет тебя к тому, что ты пустишь пулю в голову Валанта, и я обещаю, что не стану слишком сердиться…

Ошеломленного всем услышанным, Ромена охватил страх. Валант оказался расистом, негодяем, лжецом, убийцей, но все же это его отец.

— Но затем этот путь приведет тебя к двадцати годам заключения, — продолжала Шастен, обращаясь к Брюно. — Выбрав второй, ты сейчас опустишь ружье и ответишь только за ущерб от поджога. Судья вникнет в твой случай, и ты будешь задержан всего на один день. Так что выбирай. Но выбирай быстро.

Серж сделал шаг в сторону Брюно:

— Мне понадобится кто-то на ферме, сынок. Не порти себе жизнь из-за нас.

Брюно опустил ствол ружья. Отец осторожно вынул оружие из рук сына и передал Ноэми. Буске спокойно ухватил Сержа Дорена за запястья и надел на него наручники.

— Доставь его в камеру комиссариата, — распорядилась Шастен, — разбуди Милка и мчитесь к Кастерану.

Затем она обратилась к Ромену, безвольно опустившему руки и не способному ни на что реагировать:

— Помоги Буске, я займусь остальным.

Она наконец повернулась к мэру и помогла тому подняться:

— Подъем, мы возвращаемся в больницу.

Заря застала Ноэми и закованного в наручники Пьера Валанта, когда они выходили с фермы. Граница леса пока неотчетливо проступала сквозь туман, а в нескольких метрах вырисовывался остов уничтоженного огнем сарая.

Вопреки распоряжениям капитана, Ромен не сел в автомобиль Буске. Он поджидал Ноэми, мрачно опершись о капот ее машины. Она спокойно усадила Пьера Валанта на заднее сиденье, захлопнула дверцу и тут только обнаружила своего заместителя:

— Все получилось немного жестко…

— Ага, немного, — согласился он, не разжимая стиснутых челюстей.

— Ты сердишься на меня, что я разыграла все соло?

— Обставить всех еще круче было бы невозможно.

Если Ноэми удалось влезть в голову подозреваемых, она могла проделать то же самое и с заместителем, чьего отца только что взяла под арест. Вызывающее поведение Ромена было понятно, и она попыталась объясниться:

— Ты только посмотри, сколько народу замешано, и все всё знали с самого начала. Так что можешь понять, что я всерьез призадумалась, кому доверять.

При этих словах ее заместитель потерял над собой контроль и хлопнул ладонью по капоту машины:

— Но мы твоя команда, черт возьми! И объединяет нас как раз доверие!

Столкнувшись с такой неожиданной горячностью, Ноэми вздрогнула:

— Успокойся, Ромен. Да знаю я все это. Но доверие надо заслужить, а я здесь всего семь недель.

Он сделал глубокий вдох, словно хотел сбросить напряжение, и, казалось, овладел собой.

— Всего-то? А у меня такое впечатление, будто с тех пор, как ты прибыла на платформу Деказвиля, прошли годы.

Затем он повернулся к отцу; тот сидел на заднем сиденье с закованными запястьями и омертвелой душой — пустая телесная оболочка.

— Я хотел бы присутствовать на его допросе, — попросил он.

— Сожалею, но ты не сможешь. Впрочем, никто из здешних не сможет. Ты лейтенант, занимающийся этим расследованием, а он — твой отец. К тому же, как мэр, он является высшим полицейским чином Авалона. Это дело непременно будет передано в другую юрисдикцию, и, чтобы быть уверенным в полной объективности, суд воспользуется судебной полицией Тулузы.

— В моей объективности? Пусть прокурор успокоится, если бы я сам мог бросить его за решетку, то сделал бы это.

— Знаю. Возвращайся домой, к семье. Воспользуйся коротким затишьем, прежде чем в Авалоне разразится буря.

60

Прибыв в комиссариат Деказвиля, Шастен передала своего пленника Розу. Задержание мэра всколыхнет деревню сильнее, чем землетрясение, и майор не испытывал никакого удовольствия, сопровождая эдила в камеру предварительного заключения.

Утомленная бессонной ночью, Ноэми осталась на крыльце и закурила. И тут же увидела внезапно появившийся автомобиль с логотипом полиции и Буске за рулем, а когда он резко затормозил практически при помощи ручника, поняла, что к сильно перегруженному списку проблем прибавилась еще одна.

Первым из машины выскочил Милк и бросился к ней:

— Что за подстава, капитан, мы перерыли весь дом, Кастерана нет, а его жена говорит, что в это время он наверняка еще отсыпается после попойки.

— Как поступим? — спросил подошедший к ним Буске. — Запускаем поиск, привлекаем дежурные бригады?

Ноэми спокойно затянулась сигаретой:

— Все в курсе возвращения Эльзы. И он, разумеется, тоже. Он все свое время проводит в барах, а информация туда уже прилетела. И он подозревает, что их карточный домик вот-вот развалится.

— О’кей, ну и?.. — попытался понять Милк.

— Который час? — спросила Ноэми; она так устала, что у нее не хватало сил поискать свой мобильник.

— Восемь утра.

— Тогда дуйте в больницу, чтобы забрать Эльзу и доставить ее к прокурору. По пути, если вас не затруднит, закиньте моего друга в дом у озера. И скажите ему, что я буду там через час.

— А Кастеран? — напомнил Милк.

— Я о нем помню. Он подозревает, что настал его последний день, а ему надо еще кое-что сделать. Я этим займусь.

* * *

Ноэми толкнула тяжелые кованые ворота авалонского кладбища и пошла по центральной аллее. В десяти метрах от нее Андре Кастеран, свесив руки вдоль тела и сгорбившись, наблюдал, как двое рабочих опускают в могилу маленький гроб с телом его сына Сирила. Как бывший смотритель этого места, он, не пожелав дать хоть какие-то объяснения, попросил оказать ему эту услугу немедленно, без публики и кюре.

Шастен присела на каменную ограду и, засунув руки в карманы пальто, стала ждать окончания церемонии.

Поспешное погребение завершилось, и, обернувшись, Кастеран заметил полицейского. Тогда Ноэми позволила себе пойти ему навстречу. Полицейский и правонарушитель обменялись приветствиями, как старые знакомые:

— Добрый день, капитан.

— Добрый день, Андре.

Они стояли рядом, глядя на могилу.

— Вы мне обещали насчет моей жены.

— Не обманывайтесь. Это дело будет очень громким. Она так или иначе узнает о смерти сына.

— И меня не будет рядом, чтобы поддержать ее.

— Да. Сожалею, но иначе не получится.

Кастеран пожал руку молодому смотрителю кладбища и, прежде чем поблагодарить могильщиков и попрощаться, сунул купюру в карман одного из них. Спустя мгновение он и Ноэми остались наконец наедине.

— Я прекрасно осознаю, что являюсь сообщником в деле африканца, хотя почти не участвовал в нем. И я также был в курсе вашей аварии. Я возражал. Пытался предупредить вас. Но когда они приняли решение, я уступил. Я не лучше их.

— Я не таю на вас зла, Андре.

— А должны бы.

— Я вижу в вас только отца, потерявшего своего ребенка. И все.

Ноэми сунула руку в карман, ощутила металлический холодок наручников и передумала.

— Скажете, когда будете готовы?

— Еще минуту, если позволите.

— Сколько угодно.

61

Что до обещаний, то Ноэми давала их только Андре Кастерану. После четырехчасового допроса у прокурора Эльзу сопроводили в Авалон, и на крыльце дома мадам Сольнье она присоединилась к Шастен и майору Розу.

— Вообще-то, я представляла себе встречу в более узком кругу, — огорченно произнесла Эльза, с ног до головы разглядывая незнакомого полицейского.

— Тебе теперь тридцать пять лет, — заметила Ноэми. — А мадам Сольнье знает только десятилетнюю Эльзу. Сама я дважды встречалась с ней, но сейчас совсем не уверена, что она помнит, кто я такая. А вот майор Роз никогда не покидал регион, и для нее он, так же как она, остановился во времени. Так что он здесь для ее спокойствия.

Прозвенел звонок, и дом ожил. Прошло не меньше двух минут между звуком колокольчика и моментом, когда мадам Сольнье открыла дверь. Как будто она по пути немного заблудилась.

— Малыш Артюр!

— Здравствуйте, Маргарита. Помните капитана Шастен?

— Да-да, — с некоторым сомнением, подтверждавшим обратное, закивала она.

— А вот еще одна молодая женщина, которую я хотел бы с вами познакомить.

Он отступил в сторонку, чтобы больше не загораживать Эльзу. Призрак и Сольнье наконец оказались лицом к лицу. На губах Маргариты появилась смущенная улыбка растерянных стариков. Она сложила ладони на уровне груди и переплела пальцы, будто хотела сделать гнездышко. Ее взгляд затуманился, веки набухли слезами, хотя она толком не знала почему. Потом каким-то тоненьким голоском хозяйка предложила им войти.

На сей раз приготовить кофе вызвался Артюр Роз, он мгновенно исчез в кухне за занавеской из деревянных бусин, чтобы создать некоторое уединение сидящим в гостиной женщинам.

Какая-то часть сознания Маргариты прекрасно понимала, кто эта незнакомка с такими родными глазами. Но чтобы защититься, эта часть уже так давно отступила в сторонку и сдерживалась, что вторая мешала ей поверить.

«Педиатр диагностировал у нее сонное апноэ. Я почти два года следила за тем, как она спит», — призналась Сольнье при последней встрече с Ноэми. Вопреки прошедшим годам и повзрослевшему виду сидящей перед ней женщины, старушка не могла не разволноваться.

— Спасибо, что приняли нас, — пробормотала Эльза.

Погрузившись в созерцание ее лица, пожилая дама провела по спине незнакомки рукой с узловатыми пальцами. Она дышала размеренно, спокойно, взгляд был безмятежен, как если бы долгое тревожное ожидание подошло к концу.

— Надо остаться, — прошептала Маргарита. — Надо дождаться возвращения Эльзы. Вы с ней похожи, как сестры. Но она поступает как хочет. Приходит, когда ей заблагорассудится. Хотите на нее взглянуть? У меня столько ее фотографий. У меня и фотоаппарат есть, да я его что-то больше не могу найти. Очень досадно.

Шквал противоречивых чувств, убеждений и сомнений. Сольнье потихоньку терялась в них и путалась в череде бессвязных фраз немного больше, чем обычно. Эльза ласково взяла ее за руку и успокоила:

— Конечно, я останусь. И конечно, мне хочется посмотреть ваши фотографии. Вообще все ваши фотографии.

— Ну вот и хорошо, — приподнимаясь с места, умиротворенно сказала Маргарита.

В тот оказавшийся вне времени вечер старый Авалон вернулся к жизни с истрепанных страниц потертых фотоальбомов. Пересохший клей не мог удержать всех снимков, иногда они, кружась и порхая, падали на пол или на стол.

— Я уверена, все мальчишки влюблены в вас, — заявила Сольнье, открывая первый альбом. — Точно как в мою Эльзу.

Все детство вместе с увековеченными событиями предстало перед взглядами присутствующих. Роз тоже присел на диван рядом с Ноэми и с ощущением приятной ностальгии принял участие в этом прыжке в прошлое.

Фотография смеющейся троицы: Алекс, Сирил и Эльза бегают вокруг совершенно белоснежного щенка. Ежегодные празднования Рождества, зимние свитера, один невозможнее другого, и елки, перегруженные украшениями. Алекс и Эльза, взявшись за руки, следят за плещущимися в луже утятами. Дни рождения, разноцветные торты, разодранные бумажные упаковки подарков, маленькие гости в маскарадных костюмах, готовые задувать свечи, которых с каждым годом, от страницы к странице, становится все больше.

На одном снимке, в стороне от других детей, маленький ковбой с серебряной звездой шерифа. Он почему-то выглядит несчастным. На другом снимке тот же ребенок, спрятавшись в уголке фотографии, смотрит на Эльзу восхищенным взглядом: так смотрят на звезды, прекрасные, но слишком далекие, чтобы к ним прикоснуться. Ноэми узнала его и положила ладонь на страницу, чтобы Маргарита ее не переворачивала:

— А этого мальчика вы помните?

— Это маленький Ромен, мой печальный мальчик, — подтвердила Сольнье.

Эльза Фортен с интересом склонилась к альбому.

— Ромен Валант! Сын мэра, — сказала она, погружаясь в воспоминания. — Он приходил к нам всего один раз, в самом начале, потому что я пригласила весь класс.

— Печальный мальчик. Я уже слышала, что вы его так называете, мадам Сольнье, — подхватила Ноэми. — Почему печальный?

— Потому что любовь делает мальчиков печальными, а девочек — глупыми. Он тоже ужасно влюблен в Эльзу, — пожурила мальчика со старой фотографии мадам Сольнье, которой удавалось говорить о детях только в настоящем времени. — Она сама вам расскажет, когда вернется.

— А я могу это подтвердить, — заявила Эльза. — Все называли его сынком мэра, вот как. Мой отец то, мой отец се, он постоянно бахвалился, говоря, что его отец — хозяин деревни. Помню, нам приходилось прятаться, чтобы он не таскался за нами. Не знаю, был ли он печальным, но вот чертовски странным точно. Как-то даже угрожающе странным.

Испытав неприятное чувство, будто она что-то упустила, Ноэми нахмурилась:

— Вы хотите сказать, что были знакомы?

— Не особенно, потому что мы его избегали. Но он хотел быть в нашей компании. Если уж быть честной, думаю, мы плоховато к нему относились, но его вечные преследования нас пугали.

— Простите, что сомневаюсь, но вы уверены?

— Конечно, я уверена, — ответила за Эльзу Маргарита. — Он частенько поджидает ее у ворот, а едва заприметив, сразу убегает. Слишком робок, чтобы заговорить, мой Ромен. Но эти сердечки — они сами говорят за него.

— Сердечко, выцарапанное на школьной стене? — не выдержала Ноэми.

— И на моем доме. Но сегодня я его что-то больше не вижу. А ведь оно точно там было.

— Ага, эти влюбленности меня ужасно огорчали, — подтвердила Эльза. — Но были еще и письма, рисунки и подарки. На моем подоконнике. Помню, отец даже пошел поговорить с мсье Валантом, потому что Ромен постоянно рыскал вокруг нашего дома.

— Это невозможно! — почти взорвалась Ноэми. — Он вас не знает, он не раз мне это повторял.

— Значит, он меня забыл, а вот я его прекрасно помню. Помню, потому что первые месяцы в Бьельсе постоянно думала про Авалон. Все осталось запечатлено в моей памяти. Ромен всегда хотел привести нас на стройку. Мой отец то, мой отец се, мой отец может нас пустить, когда я захочу, я знаю там все закоулки, это мое королевство. Так что под конец он постоянно там торчал, на этом своем строительстве, и сам себе рассказывал страшилки, чтобы испугаться.

Ноэми так и осталась с открытым ртом, да и Роз тоже никак не мог поверить.

— У него, бедняжки, совсем нет друзей, — объяснила Сольнье. — Он такого не заслуживает. Играет один. Печальный мальчик. Вы должны были видеть его, когда все дети ушли. Он один остался в деревне. Малыш Ромен. Он тоже ждал возвращения Эльзы.

— Когда все дети ушли? — повторила Ноэми. И вдруг резко вскочила. — Когда все дети ушли!

На крыльце дома Маргариты Артюр Роз, прежде размышлявший над тем, что может быть хуже, чем арест мэра одной из коммун, начинал догадываться об ответе на свой вопрос. Разъяренная и кипящая от гнева, Ноэми вцепилась в телефон.

— Юго, гони в редакцию «Ла Депеш», — приказала она, — это в конце улицы Гамбетта, и спроси Сен-Шарля. Я хочу видеть все номера газеты за ноябрь — конец декабря девяносто четвертого года.

— Ты тоже приедешь?

— Постараюсь как можно скорее.

Когда она закончила, Роз поделился своей озабоченностью:

— Почему не попросить Милка или Буске?

— Потому что они нужны мне для другого. Ромен Валант, как правило, дома, отправьте их для скрытого наблюдения. Расскажите им о том, что мы только что узнали, я больше не хочу держать их в стороне. А если Валант выйдет, пусть следят за ним. А мне, прежде чем говорить с ним, надо уточнить последнюю деталь. Там и встретимся, шеф.

— А Эльза? Оставим ее здесь?

— Нет, она мне тоже понадобится.

62

Юго и Сен-Шарль находились в зале заседаний газеты «Ла Депеш», перед большим столом, заваленным запрошенными выпусками.

— Что мы ищем? — спросил Юго у только что примчавшейся Ноэми.

— Статью про большой лагерь, сразу после пропажи детей. То есть после двадцать первого ноября.

— Почему она вас интересует? — спросил журналист, не отрываясь от поисков.

— Мне просто хочется кое в чем убедиться.

— Вы знаете, что задолжали мне историю? — напомнил он ей.

— Мы обменялись рукопожатиями, — заверила его Ноэми.

Юго не слушал их, сосредоточенно перелистывая старые газеты, и вдруг его рука замерла.

— «Большой лагерь. Каникулы, чтобы забыть, — громко прочел он. — Компания „Global“ дарит всем детям Авалона две недели отдыха в горах. Деревня пустеет без своей молодежи».

— Вот оно! — воскликнула Шастен. — Каким числом датирована статья?

— Пятое декабря тысяча девятьсот девяносто четвертого года. Не знаю, что ты там ищешь, но больше тут нет ничего особенного, даже фотографии.

— Знаю. Эта статья висит на стене у меня в кабинете. Мы здесь именно для того, чтобы обнаружить то, чего недостает.

Потом она повернулась к Сен-Шарлю. Тот прекрасно понимал, что развязка расследования принимает неожиданный оборот и что у него билет в первый ряд.

— Вы постоянно фотографируете, — сказала Шастен. — Надеюсь, ваш предшественник делал то же самое. А главное, что вы храните снимки.

— Разумеется, — заверил ее журналист. — Наша газета — это память наших деревень. Мы все сдаем в архив. Не повторите дату?

Сен-Шарль демонстрировал на экране компьютера фотографии. И те, что пошли в дело, и те, что были отвергнуты из-за дефицита места в номере или отсутствия интереса. Там реконструкция башни форта в Обене. Тут международный конкурс фейерверков. И наконец, общая фотография всех авалонских детей, с улыбками на лицах, в ладно сидящих на головах шапочках — перед автобусом, который сейчас увезет их на каникулы.

— Рискую повториться, — пошутил Юго, — но что мы должны здесь найти?

— Я ищу как раз то, чего здесь нет. Можете увеличить?

— Как прикажете, — повиновался Сен-Шарль.

Ноэми пошарила в кармане и выложила на стол, поверх груды развернутых газет, украденную из альбома Маргариты Сольнье фотокарточку:

— Я была бы удивлена, обнаружив этого ребенка в лагере.

Юго внимательно посмотрел на фотографии с празднования дня рождения:

— На твоего помощника похож.

— Потому что это он.

Она снова, уже во второй раз внимательно изучила все лица, одно за другим.

— Его нет в этой группе.

Сен-Шарль восторженно, почти алчно, приподнял бровь:

— То есть вы хотите сказать, что подозреваете в причастности к этому делу своего заместителя?

— Вы хотели свежей сенсации? Она начинается.

63

Юго припарковал свой «форд» в двадцати метрах от дома Ромена Валанта таким образом, чтобы спрятаться за поворотом. Ноэми схватила зажатую между колен полицейскую рацию:

— Буске, ответьте Шастен.

— Буске слушает, я вас слышу четко и ясно, капитан.

— Он выходил из дому?

— Нет. Все спокойно.

— Жена и дочь с ним?

— Капитан, сегодня воскресенье. Девочка немножко поиграла на улице, потом вернулась в дом. Насчет матери никакой уверенности.

— О’кей. Я пойду одна, но обещаю, что геройствовать не стану. Как только я окажусь возле двери, приближайтесь, но незаметно. Принято?

— Мы вас не оставим, капитан.

— Роз, ответьте Шастен, — произнесла она в рацию, сменив собеседника.

— Роз слушает.

— Только после моего сигнала, ясно?

— Ясно.

Ноэми приготовилась к последней, как она надеялась, схватке. Прежде чем она вышла из машины, Юго поцеловал ее ладони.

— Оружие при тебе? — спросил он.

— При мне моя команда.

Она поправила наушник, перевела рацию на громкую связь, чтобы все могли ее слышать, и спокойно прошла расстояние, отделявшее ее от дома. В находящихся в засаде автомобилях, сквозь потрескивание помех, было слышно ее ровное дыхание.

Она коротко позвонила, спустя несколько мгновений дверь слегка приоткрылась:

— Привет, Но, я не знала, что ты придешь.

Шастен пришлось опустить глаза, чтобы посмотреть на девочку:

— Привет, Лили. Скажем, я пришла без предупреждения. Папа дома?

Не отвечая, девочка исчезла, на бегу что есть силы крича: «Папа!» Ноэми проследила за своим дыханием. Звук шагов, спускающихся по лестнице. И на пороге появился Ромен:

— Но? Все в порядке?

— Я просто пришла узнать, как ты. Жена дома?

— Она в ресторане «Форт», готовится к вечернему обслуживанию.

— Могу себе представить, какой у тебя сегодня тяжелый день.

— Я пока еще все это перевариваю, спасибо за заботу. Может, зайдешь, выпьешь кофе? Или чего покрепче?

— Нет. И здесь нормально.

Если Ноэми обладала чутьем, то и Валант не был лишен его, поэтому сразу почувствовал неуверенность капитана. Во-первых, это, затем наушник рации и тянущийся от него под пальто провод. Он поверх ее головы взглянул налево, направо, словно опасность могла прийти отовсюду.

— Ты хочешь о чем-то поговорить со мной? — настороженно спросил он.

— Я пришла предложить тебе выбор… Перед тобой открываются два пути.

За сегодняшний день Ромен слышал это вступление уже второй раз.

— На первом ты все мне рассказываешь, чтобы я не задавала тебе ни одного вопроса. Это ничего не изменит, но ты выйдешь из испытания с поднятой головой. На втором ты вынуждаешь меня заставлять тебя говорить.

— Ты меня беспокоишь, Но. Понятия не имею, к чему ты клонишь.

— Ну что же, — разочарованно ответила она. — Это не тот путь, который выбрала бы я, ну да ладно.

Она пошарила в кармане пальто, вытащила оттуда две фотографии и протянула ему. Снимок со дня рождения и групповую карточку отъезжающих в лагерь.

— Ты был знаком с Алексом и Сирилом. И тем более с Эльзой, в которую был безумно влюблен. Ты печальный мальчик со своими детскими влюбленностями. Ты мне солгал.

Ромен мгновенно помрачнел.

— Ты знал каждый закоулок стройки как свои пять пальцев. Благодаря связям отца это была твоя площадка для игр. Твое королевство, как ты это называл. Ты мне солгал.

Теперь Ромен посмотрел себе через плечо, вглубь дома, словно опасался, что Лили может услышать.

— Ты никогда не ездил в тот лагерь на каникулы. В течение двух недель ты оставался в деревне единственным ребенком. Ты мне снова солгал. И странным образом все проясняется.

— Я рад, если ты что-то понимаешь, потому что лично я ума не приложу, что это меняет, — не испугался он.

— В таком случае, если я ошибаюсь, скажи мне просто, почему ты издевался надо мной на протяжении всего расследования? Я тебя слушаю.

Ромен молчал, он не знал, как объяснить.

Последняя схватка, сказала себе Шастен. Последняя схватка.

Опустив руку вдоль туловища, она сжала кулак, и Роз принял сигнал. Он тронул автомобиль с места, подогнал почти вплотную к дому и спокойно остановился. Дверца открылась, и из машины вышла Эльза. И осталась стоять в поле зрения Ромена, но на приличном расстоянии. Тот, потерявшись в воспоминаниях, какое-то мгновение всматривался в нее. Эльза, ее лицо, которое он никогда не забывал…

Шастен воспользовалась его явным смятением:

— Просто так не лгут. А три обмана должны наверняка скрывать очень тяжкую тайну. Не было никакой причины, чтобы ты не поехал в лагерь с другими ребятами. К чему оставлять тебя одного в Авалоне, когда все дети играют в снежки, силясь забыть, что в это самое время затопляют их дома и спальни? Просто потому, что десятилетний ребенок разговаривает, он делится с товарищами и с вожатыми, твой отец не мог рисковать, выпустив тебя из-под контроля. Одно неосторожное слово, и вся его хрупкая конструкция рушится. Но что такого уж опасного ты мог сказать, если только не находился на стройке во время несчастного случая? Твой отец никогда не хотел защищать ни Авалон, ни даже плотину. Он хотел защитить тебя. Потому что это ты привел Алекса и Сирила на стройку. И эта невыносимым образом связавшая вас тайна, вместо того чтобы сблизить, разлучила тебя с ним. Кстати, именно об этом он сейчас как раз рассказывает на допросе, после того как Буске показал ему такие же фотографии.

Маленькая ложь и удар ниже пояса. Она впервые видела у Ромена такое лицо, прежде она его не знала. Неприятное и злое. Даже голос у него изменился: стал низким и вызывающим. Он снова взглянул на стоящую в нескольких метрах от него Эльзу.

— Ты сама сказала. Это был несчастный случай. А я оказался бы ребенком, который привел к этому несчастью. Ты можешь упрекнуть отца в том, что он защитил свое дитя? Я показал им шахту. Алекс поскользнулся и, падая, ухватился за Сирила. Что у тебя есть против меня спустя двадцать пять лет? В чем ты меня обвиняешь, кроме того, что я был неосторожным мальчишкой?

— Я тебя ни в чем не обвиняю. Ты сам прекрасно это делаешь. Ты знал, что Эльза не могла умереть вместе с мальчишками, потому что ее не было с вами. В продолжение всего расследования ты позволил мне искать ее и подвергаться опасности. Ты знал, что ее слово установит вину твоего отца, и после случившейся со мной аварии заподозрил, что тот готов на все, чтобы заставить ее замолчать. Даже если нам с Юго тоже придется умереть. Но ты мне ничего не сказал. Это соучастие замалчиванием. Соучастие в тройной попытке убийства. Ты получишь двадцать лет, ты никогда больше не будешь полицейским, и ноги твоей больше не будет в Авалоне. Жизнь Фортена — это все, чего ты заслуживаешь.

Тут Ноэми вынула наушник и прямо на глазах своего заместителя отключила рацию. Остальное произошло между ними двумя.

— Однако есть кое-что, чего мне никак не удается понять, — продолжала она. — Я не могу поверить, как ты сумел вынести все последствия того, что называешь простым несчастным случаем. Фортену пришлось уехать с Эльзой, с этой девочкой, которую ты так любил. Жанна Дорен покончила с собой в гараже. Мадам Сольнье сошла с ума. Жюльетта Кастеран сидит взаперти в своем доме, увешанном фотографиями. И ты долгие годы при всем этом присутствуешь. Затем меня дважды пытались убить, а потом еще и Эльзу. И ты, который был свидетелем этих загубленных жизней, ты так долго скрывал все эти преступления по детской неосторожности?

Валант даже не моргнул, он держался прямо и горестно:

— Продолжай, капитан. Ты почти у цели.

— Скажи, Ромен, Алекс и Сирил правда упали? Или ты их столкнул, чтобы сохранить Эльзу для себя? Факты восходят к таким далеким временам, что утратили свое значение за давностью лет. Ты ничем не рискуешь, но я должна знать.

Тогда он склонился к ее уху:

— Ты уже знаешь все.

Милк и Буске вышли из машины и направились к дому. Они чувствовали себя довольно глупо перед тем, кто еще до Шастен был командиром группы, так что ей пришлось их встряхнуть:

— Милк, надень на него наручники.

Ошеломленный мальчишка-полицейский бросил на нее вопрошающий взгляд: «Почему я?»

— Пора взрослеть.

Когда лейтенанта Валанта с опущенной головой и руками в наручниках за спиной эскортировали к полицейской машине, в приоткрытую дверь дома высунулась маленькая мордашка:

— Что происходит, Но?

— Мне очень жаль, Лили. Мне очень жаль.

Эпилог

Ноэми нашла майора Роза в его кабинете, он стоял лицом к окну, в той же позе, как в тот день, когда она прибыла в комиссариат Деказвиля и они познакомились. И, как в первый раз, он заговорил с ней, не оборачиваясь:

— Судебная полиция Тулузы уже в пути. Дело будет передано. Судопроизводством займутся они. А нам следует оставаться в их распоряжении, они захотят выслушать команду.

— Так будет лучше для всех, — согласилась Ноэми.

— Исчезнувшие из Авалона[52] стали первым серьезным расследованием в моей карьере, — задумчиво произнес он. — И станут последним. Вы, капитан, оказались настоящей осколочной бомбой. Нам понадобится новый лейтенант, чтобы заменить Ромена, и новый мэр Авалона. Но мне кажется, я слегка подустал от этой работы. Я только что отправил рапорт.

— Об отставке?

— Нет, — ответил он, вернувшись к рабочему столу. — Я не хочу уходить, как вор. Я должен хотя бы закончить год. Мой рапорт содержит просьбу о представлении к званию майора. Для вас. Новый майор — это все, что нужно этому комиссариату.

В смущении Шастен не знала, что и ответить. Роз уловил ее замешательство:

— Вы имели в виду что-то другое?

— Мне надо позвонить в контору, шеф.

Он поднялся и переставил городской телефон на середину стола.

— Из моего кабинета вы сможете спокойно позвонить в Париж. Уступаю вам место.

Прежде чем покинуть помещение, Роз положил руку ей на плечо:

— Вам здесь будет хорошо, Ноэми.

* * *

Из секретариата сообщили, что на проводе Шастен. Глава судебной полиции не сразу поднял трубку, дав себе время вообразить предстоящий разговор. Шестой звонок показался ему правильным.

— Капитан Шастен, вы на всех информационных каналах.

— Я не смогла придумать ничего другого, чтобы постараться не дать Парижу забыть о себе, — пошутила она, вызвав нервный смешок собеседника.

— Я говорил вам, нет? Пребывание в сельской местности вас подновило и сделало еще лучше, чем прежде. Вы должны были проводить аудит, живя припеваючи, но на месте вы расследовали дело, которое всем представлялось невозможным, а резонанс оказался таким, что вашим дружкам — деревенским полицейским теперь не грозит в ближайшем времени увидеть закрытие своего комиссариата. Мы здесь очень гордимся вами. Вы знаете, что ваше имя прозвучало в связи с повышением в чине?

— Да, я слышала.

— Отлично. А теперь давайте организуем ваше возвращение. Ваша группа ждет вас, и, если вы хотите избавиться от Адриэля, никаких проблем. В любом случае в ваше отсутствие он звезд с неба не хватал.

— Я не отсутствовала, вы меня «сбросили».

— Не будем ссориться из-за слов, капитан. Если вы полагаете, что я вас «сбросил», тогда считайте, что ваша карта выиграла.

Ноэми переключила телефон на громкую связь, поднялась со стула, встала возле окна кабинета майора Роза. И принялась спокойно созерцать деревню.

— Вы слыхали про Аверон, мсье?

— Не уверен… Нет. Но сомневаюсь, что ваша служба там сможет перевесить легендарный дом тридцать шесть. Вашу карьеру именно здесь, а не в другом месте.

Через окно она заметила Милка, оживленно беседующего с хорошенькой брюнеткой постарше, чем он, с накрытым белой тканью блюдом для торта в руках. Вероятно, это его мать. И уж без всякого сомнения — ее несъедобная фуасса с сахаром.

— Мсье?

— Капитан?

— Подите к черту со своим легендарным домом тридцать шесть.

* * *

Ноэми заулыбалась, осознав, что впервые за долгие месяцы впереди у нее — будущее, и ей захотелось сделать еще один телефонный звонок.

— Хлоя Витали. У телефона.

— Даже в отпуске по уходу за ребенком ты представляешься как флик? — насмешливо спросила она.

— Ноэми? Это ты?

Глаза Шастен наполнились слезами, в горле застрял ком. Слова с трудом давались ей.

— Я тебя немножко забросила, моя дорогая, — наконец пробормотала она.

— Прекрати. Я запрещаю тебе так говорить. Просто невероятно, что ты там сделала.

— Спасибо, но я была не одна. Давай лучше поговорим о тебе. Как малыш?

— Некрасивый и сморщенный, как все младенцы. Я едва успеваю следить, как мелькают дни, с ужасом думаю о выходе на службу. Быть молодой мамой в отделе по борьбе с оборотом наркотиков, да еще с нашим расписанием, — это сущий ад. Я уже представляю, что будет: меня тоже отстранят…

— Кстати, об этом… Ты слышала про Аверон?

— Не говори ерунды!

— Нет, правда. Мне нужен новый заместитель, и лучше бы женщина. Сейчас у меня есть выбор между заместителем, который выставил меня из Штаба, и другим, который покрывает всех желающих меня убить, но я бы предпочла кого-то, кому доверяю.

— Аверон… — задумчиво повторила Хлоя.

— Ты очень скоро поймешь, что надо быть сумасшедшей, чтобы жить в Париже.

* * *

Юго поставил свой «форд» на парковке комиссариата. Его багаж лежал на переднем пассажирском сиденье. Ощущая пустоту в желудке, Ноэми пошла ему навстречу.

— Остаешься? — спросил он ее.

— Уезжаешь?

— Меня призывает речная полиция. Я не могу оставаться здесь вечно. У меня в Париже есть работа.

— Мы ведь это знали с самого начала, верно?

Из заднего окна внедорожника высунулась всклокоченная голова Пикассо.

— Извини, он отказался оставаться в доме у озера.

Юго открыл дверцу, пес выскочил и сразу прижался к бедру своей хозяйки.

Юго протянул к Ноэми руки и нежно поцеловал ее:

— Ты знаешь мой адрес: баржа на Сене.

— А ты знаешь мой, я живу в деревеньке к югу от Парижа.

Автомобиль удалялся, а Ноэми опустилась на колени перед искалеченным псом:

— Ну что? В конечном счете мы с тобой остаемся вместе? Предупреждаю, у меня в голове есть странный кот.

Вместо ответа Пикассо лизнул ее в лицо.

— Сен-Шарль оставил в отделе сообщение, — сообщил Буске. Она не заметила, как тот подошел. — Хочет пригласить вас пообедать. Похоже, вам есть что сказать друг другу.

Пикассо выражал нетерпение и принялся покусывать ботинки полицейского.

— Может, вы хотите, чтобы я занялся вашим пленником?

— Да, держите. — Ноэми протянула ему веревку, которая заменяла поводок. — Потом приведете мне его в предвариловку с водой и куском пирога от Милка.

— Как прикажете, капитан. Капитан или майор?

— Новости распространяются быстро.

«Форд» исчез вдали за поворотом.

— Ваш водолаз вернется?

— Не знаю. Это будет зависеть от течения.

* * *

Ноэми выставила свои сумки перед разбитой вдребезги стеклянной стеной дома у озера и в последний раз заперла двери. Милк пообещал, что его мать подберет ей такое же очаровательное, но не отягощенное дурными воспоминаниями место. А в ближайшие дни ее ожидал номер в гостинице «Парк».

В зеркале заднего вида лес все уменьшался и постепенно исчез совсем. Огибая осушенное озеро, чтобы выехать из Авалона, Ноэми заметила двоих детей, которые бегали друг за другом по пустынным улицам, среди разрушенных домов. Сердце у нее болезненно сжалось, она немного притормозила, и дети подняли головы. Сирил и Алекс помахали ей и исчезли, будто осели песчаным облачком.

Она прикоснулась к своему лицу и улыбнулась.

Она снова была Ноэми.

Надо бы поговорить об этом с Мельхиором.

Мои благодарности

Полицейским комиссариата Деказвиля и майору Верлаге, защитникам своих шести коммун. За их великодушие, терпение и ту крепкую социальную связь, которую они умеют сохранять с населением, связь, к сожалению так часто нарушенную в больших городах.

Франсине Буске, книготорговцу от бога. Я официально объявляю магазин комиксов Деказвиля «Presse-Bulle» книжным магазином. За твою любезность и твою улыбку. Прости, что вывел тебя в романе эдакой кумушкой.

Бригаде речной полиции Парижа и особенно майору Буржо, который стерпел приступы моей морской болезни (на Сене!) и дал мне возможность познакомиться с Никола Леклерком и Сержем Дени, чтобы расставить бакены всей подводной интриги.

Спасибо, господа, за рассказ о том, что происходит под водой.

Себастьену Лиссарагу, водолазу и искателю приключений, открывателю еще неведомых водных систем.

Марку Таккону, моему судмедэксперту с самого первого романа. С учетом того количества убийств, над которым мы работали совместно, присуждаю вам звание литературного серийного убийцы.

Полковнику Мельхиору Мартинесу из госпиталя Перси, психиатру наших «оловянных носов»[53] и фликов с ранениями. Целителю и реставратору душ.

Мари Доминик Кола[54] — за все, что я узнал из ее книги «Человеческое лицо» (изд. «Lavauzelle»).

Бабетте — Ноэми Шастен тебе обязана многим. У нее твоя отвага и сила.

Стефану Дельфосу, простому и «чудесному». Если бы не твой несчастный случай, ничто не заставило бы тебя преклонить колено.

Джеймиксу, человеку без памяти, за то, что ты знаешь, что значит создать себя заново.

Бенжамену Фурре и Бенуа Аббасу, экспертам-баллистам… спасибо за 8 мм.

Доктору Кэйоту и врачу отделения неотложной помощи Денису Грушке из больницы Деказвиля, которые помогли мне изуродовать, а потом починить мою героиню.

Флоранс Бонвьяль, за нашу испанскую эскападу к Казанове и Дон Жуану.

Моим первым читателям нового романа: Мартине, Клод Википапа, Бабетте, Брюно, Додо, Каролине, Жюли, Бернару-Юго, Мартену, Лили Ла, Аурелии, Анаис.

Додо — полицейскому 24 часа в сутки, маме 24 часа в сутки, спасительнице потерянных животных 24 часа в сутки, изобретательнице 72-часовых рабочих дней.

Обену, моей деревне.

Моей семье: Мартине, Клод, Коринне и Виктору. Как-то раз мне довелось задуматься о конце света, и я улыбался, потому что все мы сидели в нашем семейном доме в Обене и смотрели, как полыхает небо.

Денизе Солиньяк. Сожалею обо всех словах, которые не смог сказать тебе, когда повзрослел.

Мишелю Лафону. Ну и приключение, шеф, ну и приключение!

Югетте Мор. Еще шесть лет назад я не был знаком с вами, а теперь без вас я не смог бы ничего написать. Я вас люблю.

Беатрисе Аржантье, специалисту по ракушкам и повторам. Вернемся в кафе «Пушкин»!

Марго Мерсье — если бы ты была комнатой в доме, то стала бы моей «panic room»[55].

Онорине Дюпюи д’Анжак, которая рассылает мои книги по всему миру: в Россию, Испанию, Италию, Германию, Англию… В моем паспорте еще есть место для новой визы!

Аниссе Наама и Анаис Ферра, волшебной парочке, которая устроила мне путешествие по Книжным салонам Франции.

Алену Дерудилю — за этот невероятный год и рекламный куш. Если встретимся, я, пожалуй, займусь стряпней. (Прости, Мартен!)

Клэр Жермути, с которой все началось.

Издательству «Pocket», Карине, Шарлотте, Эмманюэль, Бенедикте, Камилле и таинственной мадам Pocket… Выходит, во время работы можно и посмеяться!

Матье Товену, художнику, автору моих обложек, всегда самых красивых.

Брюно Шаберу, официальному фотографу моих литературных приключений, музыканту, моему другу с наших семнадцати лет, моему названому брату.

Маню, спокойному и безмятежному… как глаз тайфуна. Спасибо за эти вечера, которые позволяют мне отключаться (иногда чересчур!). В 2019-м мы переходим на высший уровень, ты достоин лучшего, bro[56].

Виктору, моему младшему братишке, самой удачной версии Нореков. Греби к своей новой канадской жизни!

Фликам службы судебной полиции 93-го департамента, комиссариата Бобиньи и вообще всем полицейским. Еще один трудный год, а вас никто не поблагодарил. В Аргентине такая продажная полиция, что никому не приходит в голову набрать «17»! Только представим себе общество, в котором мы не сможем позвать на помощь!

Библиотекам, издательским домам, торговым сетям в больших городах или мелких деревушках: всем, кто бьется, чтобы не закрыться, всем, кто имеет смелость открыться, и даже тем, кто продает книги Никола Лебеля…[57]

Блогерам, особенно за ваши слова о романе «Меж двух миров»[58]: вы щедро содействовали успеху книги и раскрыли ее смысл. Вы — новые литературные обозреватели детектива. Соучастники завязки каждой интриги, обнаружения каждого трупа, вы открываете, проливаете свет, любите или ненавидите… со всей объективностью.

Журналистам, за их поддержку и благосклонность. К сожалению, я не могу вас перечислить, иначе это будет похоже на кумовство.

Жюли Кастеран, розовый пояс крав-мага[59], единственному психиатру без эмпатии. Мне бы хотелось когда-нибудь увидеть твой диплом, просто так.

Авторам детективов, моей литературной семье. Без вас и без Книжных салонов пропало бы 80 % удовольствия.

Сирилу Каниццо, моему гиперактивному агенту. Агенту, надеюсь, и не только.

«Лиге Воображаемого»[60] — за то, что приняли меня в общество необыкновенных джентльменов.

Жилю Паке-Бреннеру[61] — за его фильм «Меж двух миров» и Мишелю Монтейе за одноименный комикс. Адам, Килани и Усман в ваших руках, я вам доверяю.

Никола Кушу, Эрику Жеэльманну и великолепной Солен Бутон, этот год наш!

Марианне, Ксавье и Хлое, поцелуи от худшего крестного отца в мире!

Моим всегдашним друзьям: Бенжамену, Франсуа М., Матиасу, Валери Б., Алине и Мари Шаша.

Примечания

1

Амандина (1981–2018) была водолазом речной полиции Парижа. (Примеч. автора.)

2

Гипоакузия — снижение слуха. (Здесь и далее примеч. переводчика, кроме специально отмеченных случаев.)

3

Кровоизлияние под конъюнктиву, образуется, когда под ней лопается сосуд или сосуды.

4

Периорбитальная область — зона лица вокруг глаз.

5

Целевая группа «Wagram» — специальное подразделение союзников, фактически группа мобильной артиллерии.

6

Ром-аранже — смесь рома с травами, специями и фруктами.

7

Интрузивные мысли — бессознательные мысли, которые нарушают внимание или нормальную деятельность и могут стать навязчивыми.

8

Клетка Фарадея — устройство, изобретенное английским физиком Майклом Фарадеем в 1836 году для экранирования аппаратуры от внешних электромагнитных полей.

9

Центральная служба судебной полиции (DCPJ) подчиняется Генеральной дирекции полиции Франции и занимается борьбой с организованной преступностью.

10

В 2017 году Центральная служба судебной полиции перебралась из знаменитой штаб-квартиры на набережной Орфевр, 36, в современное здание под тем же номером, но на улице Бастион.

11

93-й департамент — Сен-Сен-Дени (SDPJ 93).

12

Дефьюзинг (от англ. defusing — раздробление, разъединение) — работа с малыми группами, проводимая сразу после критических инцидентов либо в течение первых 12 часов постэкстремальной фазы в целях диагностики, определения лиц, входящих в группу риска, и смягчения основных проявлений острого стрессового расстройства.

13

Локсапин — антипсихотический препарат, в основном используется при лечении шизофрении.

14

Аверон — департамент на юге Франции, в Окситании.

15

Milk (англ.) — молоко.

16

GAJ: Groupe d’appui judiciaire (фр. Опорная судебная группа) — объединяет полицейских, занятых расследованиями в одном комиссариате. (Примеч. автора.)

17

«Смертельное оружие — 2» (англ. «Lethal Weapon 2») — художественный кинофильм Ричарда Доннера, снятый в США в 1989 году. Популярный детектив.

18

La Sentinelle (фр.) — Стражница, Дозорная и т. д.

19

Жеводанский зверь (фр. La Bête du Gévaudan, окситан. La Bèstia de Gavaudan) — прозвище волкоподобного существа, зверя-людоеда, который охотился на севере французской провинции Жеводан (ныне департамент Лозер), а именно рядом с селением в Маржеридских горах, в 1764–1767 годах. За три года было совершено до 250 нападений на людей, 119 закончились смертью. Согласно другим источникам, произошло от 88 до 124 нападений. Об уничтожении зверя объявляли несколько раз, а споры о его природе не завершились даже с прекращением нападений. История Жеводанского зверя считается одной из самых известных загадок Франции, наряду, например, с легендой о Железной Маске.

20

Подобно Силиконовой Долине в области информатики, «Mecanic Vallée» сейчас включает в себя 213 предприятий и 13 000 сотрудников, которые способствуют продвижению французских технологий в области аэронавтики и автомобилестроения. (Примеч. автора.)

Кластер «Mecanic Vallée», который является основной движущей силой местной экономики на юге региона Центральный массив (юго-запад Франции), объединяет около 200 компаний, которые взаимодействуют между собой, сотрудничают и развиваются, усиливая при этом синергию и повышая квалификацию своих специалистов.

21

Родез — административный центр департамента Аверон.

22

Тулузу называют «розовым городом», потому что многие дома в ней возведены из красного (розового) кирпича, цвет которого становится особенно насыщенным на закате, что придает городу специфический розовый «ореол».

23

Судмедэксперт упоминает святого Фому, который уверовал в Воскресение Христа лишь после того, как «вложил персты свои в раны Спасителя». После воскресения Иисус Христос являлся ученикам, среди которых не было апостола Фомы (Ин. 20: 19–24). Но, узнав об этом из рассказов других учеников, Фома проявил неверие, сказав: «Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю» (Ин. 20: 25).

24

«Франкенштейн» (1931) — классический американский научно-фантастический фильм ужасов, снятый режиссером Джеймсом Уэйлом. Одержимый ученый вместе со своим ассистентом Фрицем выкапывает трупы, чтобы из частей тел собрать живое существо. В результате получается «монстр Франкенштейна».

25

Девятилетняя Эстель Музен пропала 9 января 2003 года. Расследование велось много лет, и лишь в 2020 году следователи выявили ее похитителя.

26

Десятилетняя Марион Вагон была похищена 14 ноября 1996 года. Ее следы так и не обнаружены.

27

Аврора Пенсон родилась в 1981 году, в 1995-м сбежала из дому, больше ее никогда не видели.

28

FNAEG — Национальная автоматизированная картотека генетических отпечатков. (Примеч. автора.)

29

Кос (фр. Causses) — группа плато во Франции, на юге Центрального Французского массива.

30

В оригинале: «cold case» (англ. холодное дело).

31

APEV — Association des parents d’enfants victimes (фр.).

32

Попкорн, Вкусняшка — персонажи популярной среди девочек-подростков многопользовательской сетевой игры «Pony town».

33

Погружение в надголовную среду тождественно спелеологическому погружению, то есть подземному: в пещеры, сифоны (тоннели естественного или искусственного происхождения), затопленные конструкции. (Примеч. автора.)

34

Понятие нейтральной, или нулевой, плавучести объясняется законом Архимеда: погруженное в жидкость тело имеет нейтральную плавучесть, если его масса равна массе вытесняемой им жидкости. На тело действуют две силы: направленная вниз сила притяжения и направленная вверх выталкивающая сила. Если выталкивающая сила равна силе притяжения, то сумма этих сил равна нулю и тело находится в состоянии «невесомости» — нейтральной, или нулевой, плавучести.

35

Долгое время штаб парижской бригады речной полиции располагался напротив знаменитого дома 36 на набережной Орфевр, однако с 1991 года находится на набережной Святого Бернарда, в Пятом округе.

36

«Бесконечная история» (нем. «Die Unendliche Geschichte») — роман, написанный немецким писателем Михаэлем Энде в 1979 году. Книга сразу обрела большую популярность и была переведена на множество языков. На русском языке книга впервые была выпущена в 1989 году в переводе Александры Исаевой и Лилианны Лунгиной. Сюжет книги перекликается с историей, описанной в романе Оливье Норека.

37

Камера «GoPro» — экшен-камера, предназначенная для активных видов спорта и отдыха. В сентябре 2016 года прошла презентация новой камеры «Hero5» (а также ожидаемого дрона «Karma») на горнолыжном курорте Скво-Вэлли. Спустя несколько недель «GoPro» пришлось признать «производственные проблемы» новой флагманской «Hero5 Black» (толщина стенок камеры в одной точке не превышала 0,2 мм, и тонкий пластик не выдерживал давления воды).

38

«Четвертое измерение» (англ. The Fourth Dimension) — совместный проект компаний VICE Films (от журнала «Vice») и Grolsch Film Works (от пивной компании «Grolsch»), киноальманах, состоящий из трех киноновелл, объединенных темой четвертого измерения. В создании фильма приняли участие режиссеры из трех стран: американец Хармони Корин, россиянин Алексей Федорченко и поляк Ян Квечински.

39

Иначе называется зоной молчания, по аналогии с акустикой.

40

BFM — первый информационный канал французского телевидения.

41

AVRIL — Agence de vidage, de refection et d’inspection des lacs (фр.).

42

Сен-Пьер и Микелон (фр. Saint-Pierre et Miquelon) — заморская территория Франции, расположенная на небольших островах в Атлантическом океане, в 20 км к югу от канадского острова Ньюфаундленд в проливе Кабота. Единственная территория, оставшаяся у Франции от бывшей колонии Новая Франция.

43

Милк имеет в виду представителей молодежной субкультуры, для которых характерен специфически мрачный образ, интерес к мистике, черному юмору, фильмам и литературе ужасов.

44

Лес Ваисса (Vaysse) — это широкое пространство, поросшее белой акацией (робинией). Впрочем, его название происходит от окситанского «vaïssa», что означает «орешник, лещина». Все дело в том, что в давние времена, до наступления промышленной эры, лещина представляла в здешних краях преобладающую породу.

45

Фуассу, или фугас, пекут во многих средиземноморских и южных странах; в переводе с французского это слово обозначает «мучная лепешка». Его выпекают разной формы — в форме листа, круга, овала или прямоугольника, но всегда с отверстием внутри. На юге Франции в тесто добавляют оливки, лук, сыр, свиное сало, сушеные или вяленые помидоры, анчоусы и душистые травы.

46

Бьельса — город в Арагоне.

47

Рио-Синка (исп. río Cinca) — река на северо-востоке Испании.

48

Монте-Пердидо (исп. Monte Perdido, или Мон-Пердю, фр. Mont Perdu, оба названия означают «потерянная гора») — третья по высоте горная вершина в Пиренеях.

49

Приблизительно как «Казанова здеся?» (искаж. исп.).

50

Ты будешь разочарован (исп.).

51

В своей исповеди Эльза использует название известного фильма Франсуа Трюффо «Четыреста ударов». Французское выражение «faire les 400 coups» возникло в эпоху осады Людовиком XIII Монтобана в 1621 году, когда французский король приказал произвести по городу 400 выстрелов из пушек («400 coups de canon»), надеясь посеять ужас в рядах защищавших город протестантов. Выражение означает «вести себя на грани приличий, нарушать моральные нормы». В частности, применительно к детским безобразиям, хулиганству. В русском языке этой идиоме примерно соответствуют выражения «33 несчастья» или «огонь, вода и медные трубы».

52

Возможно, это аллюзия автора на роман Пьера Вери «Исчезнувшие из Сент-Ажиля» (фр. Les Disparus de Saint-Agil), по которому в 1938 году режиссером Кристиан-Жаком был снят одноименный художественный фильм.

53

Во время Первой мировой войны во Франции был создан ветеранский союз для людей, получивших лицевое ранение, — «Gueules Cassees». Тогда медицина серьезно занялась пластической хирургией, пионером которой стал британец Гарольд Гиллис. В его «отделении реконструкции лица» в Лондоне работала доктор Кэтлин Скотт. Они иронически называли свою больницу «Магазин оловянных носов», так как пластинки для реконструкции носа в основном изготавливались из олова. Каждая маска весила 100–250 граммов и была тоньше визитной карточки.

54

Мари Доминик Кола — профессор, военный психиатр, специализирующийся на психологической адаптации и реабилитации людей, получивших лицевое ранение. Автор исследования «Человеческое лицо» («Le Visage des hommes»).

55

«Panic room» (англ. комната страха) — убежище, специально оборудованная комната в доме, где можно спрятаться.

56

Bro’ — сокр. от brother (англ. брат).

57

Никола Лебель (Nicolas Lebel) — современный автор детективных романов.

58

«Меж двух миров» («Entre deux mondes») опубликован в 2017 году.

59

Крав-мага (ивр. ‏קרב מגע‏‎ — «контактный бой») — разработанная в Израиле военная система рукопашного боя, делающая акцент на быстрой нейтрализации угрозы жизни. Система получила известность после того, как была принята на вооружение различными израильскими силовыми структурами.

60

«Лига Воображаемого» («La Ligue de l’Imaginaire») — группа французских писателей, основанная в 2008 году. Первоначально носила название «Les marmottes exhibitionnistes» («Сурки-эксгибиционисты»). Название связано с тем, что в помещении, где собрались основатели группы, было чучело сурка. С тех пор каждый новый автор должен был упомянуть «сурков-эксгибиционистов» в одной из книг. Авторы группы отличаются тем, что ставят воображаемое во главу угла.

61

Жиль Паке-Бреннер (р. 1974) — французский режиссер и сценарист.

Content

Оливье Норек
Мертвая вода

Пролог

Часть первая. Прямо в лицо

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая. Прямо в глушь

16

17

18

19

20

21

22

Часть третья. Прямо в бурю

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Часть четвертая. Прямо в сердце

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

Эпилог

Мои благодарности

Примечания