Айн Рэнд

Голос разума. Философия объективизма. Эссе

Переводчик Илья Русин

Редактор Надежда Ершова

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Деркач

Корректоры Е. Аксёнова, А. Кондратова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Фотография на обложке Ulf Andersen/Getty Images

© 1989 by the Estate of Ayn Rand and Leonard Peikoff

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Предисловие

Перед вами последний сборник статей и выступлений Айн Рэнд, который я планирую опубликовать. Это – собрание лучшего из ее работ, не вошедших в антологии. Ни одна из представленных здесь статей не была в составе ни одной книги.

Некоторые из 26 статей – короткие комментарии, адресованные читателям ее колонок в газете Los Angeles Times или собственных журналов писательницы. Другие – полноценные статьи из журналов и лекций, прочитанных перед разными аудиториями. Материал охватывает 20 лет – с 1961 г., когда она впервые выступила на ежегодном Форуме Форд-холла в Бостоне, по 1981 г., когда она последний раз выступала на публике, перед группой бизнесменов в Новом Орлеане.

Также я включил шесть сторонних эссе, написанных после смерти Айн Рэнд в 1982 г.: пять из них – мои выступления на упомянутом форуме, а шестое – статья Питера Шварца, редактора журнала The Intellectual Activist, где описываются современные события с позиции объективизма.

Содержание частей этой книги различается по объему и предмету обсуждения. Однако, как указывает подзаголовок, все эссе связаны одной темой – объективистским мировоззрением, то есть относятся к уникальной философской системе, созданной Айн Рэнд. В объективизме утверждается капитализм в политике, опирающийся на эгоизм в этике, который в свою очередь базируется на разуме в эпистемологии. Соответственно, все содержание этой книги демонстрирует практическое применение последнего принципа, то есть истоков и сущности философской системы Айн Рэнд. Если человек полностью полагается на разум (учитывая и его философское определение, и его последствия), то все остальное не заставит себя долго ждать. Этим видением и объясняется название книги.

Культура нашего времени, как наследие двух веков кантианства, сформирована борьбой противоположных идей: она – продукт мистицизма, альтруизма и коллективизма. Нас окружают противники эпохи Просвещения, открыто выражающие свою неприязнь к разуму и склонные к разрушающим мозг наркотикам, или служению Государству, или культам, призывающим вернуться «к природе» или «к Библии». В такое время есть лишь один настоящий мятежник: тот, кто ставит под сомнение корень зла, охватывающего мир, то есть радикальный поборник разума.

Разум – это способность человека интегрировать данные органов чувств в понятия и таким образом бесконечно расширять силу своего сознания. Такая интеграция – отличительный метод познания и источник всех достижений человека: она – его единственный способ понимания и взаимодействия с фактами реальности. Другими словами, разум – это практический инструмент, самый практичный из всех, что у нас есть. Разум – это основное средство выживания человека.

Столь важная способность не может быть безнаказанно скомпрометирована или подорвана. Разум не в состоянии выполнять свою функцию поддержания жизни, если с ним обращаться снисходительно, чередуя с приступами божественного откровения. Он должен определяться как необходимый принцип человеческого существования, а затем быть подтвержденным как абсолют.

Добродетель человека, согласно объективизму, состоит не в вере, социальном конформизме или произвольных эмоциях, а в мышлении, объективности, рациональности, постоянной деятельности ума при достижении ценностей, как духовных, так и материальных, которых требует человеческая жизнь. Отсюда исходит этика рационального эгоизма Айн Рэнд. Такая рациональность возможна, если к индивиду относятся как к самостоятельному субъекту и не применяют силу; у него должна быть свобода думать и действовать на основе собственного суждения. Именно поэтому Айн Рэнд защищала оригинальную политическую систему США, основанную на признании неотъемлемых индивидуальных прав.

Айн Рэнд приехала в Соединенные Штаты из Советской России в 1926 г., когда ей было 21. Она была уверена, что принципы, провозглашенные отцами-основателями, сделали Америку величайшей страной в истории человечества и полной противоположностью Советской России, которую она ненавидела. Во многом США оправдали ее ожидания. Здесь она обрела свободу писать и высказываться, стала знаменитым защитником индивидуализма, встретила своего мужа Фрэнка О’Коннора, которого любила почти 50 лет. Однако интеллектуально США ее разочаровали. Когда она приехала, американские интеллектуалы были на пороге того, что сейчас называется Красным десятилетием. Они скептически относились к эффективности разума и выражали, по ее мнению, поразительные антиамериканские настроения. Сначала она едва могла поверить, что в бастионе капитализма (как она представляла себе эту страну) слышит те же фундаментальные идеи, что и в России, то есть те, от которых она сбежала.

У нее не осталось выбора, кроме борьбы с тенденцией. Она знала, к чему приводят подобные настроения (при Ленине дело ее отца было экспроприировано, при Сталине вся семья погибла). Каждой клеточкой своего тела она боролась за разум человека и его свободу, и все крупные интеллектуальные группы отреагировали злобой и обвинениями: либералы набросились на нее как на реакционера, консерваторы – как на радикала, коммунисты – как на капиталиста, а церковь – как на атеиста. Ее взгляды были далеки от воззрений интеллектуального большинства, поскольку она боролась за обращение разрушительной тенденции вспять, и ни одна влиятельная группировка ее не поддержала.

Поддержку и восхищение она получала только от простых американцев. Многие годы я читал письма ее поклонников. Их авторы – солдаты, врачи, танцоры, генеральные директора, водители грузовиков, любознательные подростки, даже профессора и священники – благодарили за видение человека и жизни, представленное в ее романах, то видение, которое наделило их смелостью идти вперед тогда, когда они отчаянно нуждались в поддержке. Я видел, как ее окружают студенты, испытывающие те же чувства, из десятков университетов: Гарварда, Принстона, Йеля и других. Я видел очереди, когда люди ожидали на бостонском холоде по 10 и более часов, пока откроются двери в лекционный зал и в Форд-холле начнется ее выступление. Айн Рэнд предлагала людям то, чего они не могли получить в другом месте, и взамен они дарили ей свое обожание, уважение, достаток. От интеллектуалов она получила лишь ненависть.

Было несколько исключений, и среди самых выдающихся – Форум Форд-холла, организация из Бостона, которая ежегодно приглашала на свою сцену широко известных спикеров, чтобы обсудить текущие проблемы и ответить на вопросы слушателей. Подобно интеллектуальным влиятельным кругам, организаторы форума стремятся к справедливости и заявляют, что открыты для разных точек зрения. Они не лицемерят и действительно справедливы в отличие от большинства колледжей и средств массовой информации. По сути, они говорят всем инакомыслящим по фундаментальным вопросам: «Приходите и скажите, что вы думаете. Не факт, что мы согласимся, но вас выслушаем». За 35 лет, что живу в этой стране, я видел немного примеров такой справедливости. Несколько лет назад газета The Boston Globe описывала форум как «независимый, радикальный и неподкупный» и добавляла, что «он никогда не позволял себе быть кооптированным, упрощенным, предельно осторожным или недвусмысленным». Отношение организаторов форума к Айн Рэнд доказывает, что дань уважения не просто риторика, а чистая правда.

Когда Айн Рэнд впервые пригласили в 1961 г., она согласилась неохотно. Она не знала выдающуюся историю форума и ожидала увидеть группу разнузданных противников, но, ожидая худшего, все равно поехала – и не пожалела. В тот вечер слушатели не согласились с ней, но выслушали и засыпали умными вопросами, на которые она всегда любила отвечать. Позже она сказала мне: «Форум спонсирует многих спикеров, с кем я полностью не согласна. И это честно. Поскольку он открыт новым идеям, то действительно является интеллектуальной организацией и заслуживает поддержки». Она соглашалась выступать там из года в год, и ее поклонники ожидали ее приезда: они стали собираться в Бостоне каждый апрель, съезжаясь не только со всей страны, но и со всего мира. Однажды The New York Times назвала эти собрания «объективистской Пасхой». Я согласен с термином, поскольку слово «Пасха» (на англ. Easter) по одной из версий происходит от имени греческой богини утренней зари Эостры (Eostre) и символизирует веселое празднование прихода света после зимней тьмы.

Я хочу поблагодарить Форум Форд-холла за эти пасхальные собрания и за 10 самых длинных глав этой книги (многие из выступлений Айн Рэнд на форуме были перепечатаны в других антологиях). Особо хочу поприветствовать человека, олицетворяющего дух форума, – Фрэнсис Смит. Ее интеллектуальная строгость и честность, ее скрупулезная объективность и неподдельный энтузиазм к идеям и философии – все это редчайшие ценности в наше время, за которые жители Бостона должны быть ей глубоко благодарны.

Теперь я поясню структуру книги.

Первая часть «Философия» состоит из эссе, раскрывающих сущность философии объективизма. Сюда включены краткий обзор объективистского воззрения (глава 1), указание на его сходство с идеями Аристотеля (глава 2) и рассмотрение новых важных вопросов, делающих акцент на необходимости объективности в этике (главы 3 и 4), на различии между психологическим диагнозом и моральным суждением (глава 5) и на необъективной природе этики альтруизма (главы 6 и 7). Первая часть заканчивается осуждением религии, которую объективизм считает отказом от разума (главы 8 и 9).

Часть вторая «Культура» начинается с анализа современной ситуации интеллектуального банкротства (глава 10) и продолжается рассмотрением его проявлений: утраты культурных ценностей (глава 11) и возрастания числа «этнических» конфликтов (глава 12). Затем следуют глубокие размышления о недостатках трех групп: либеральных прагматиков (глава 13), консерваторов (глава 14) и бизнесменов, которых Айн Рэнд считала невольными спонсорами их собственных разрушителей, то есть университетов (глава 15). Далее анализируются два крупных культурных события. Одно трагичное: смерть Мэрилин Монро (глава 16); другое торжественное: полет космического корабля «Апполон-11» (глава 17). Последнее – одно из любимых эссе писательницы: ее свидетельское описание запуска корабля на Луну, которое красочно передает чувственную реальность, эмоциональный подъем и глубочайшую философскую причину исторического события; подобный репортаж под силу лишь величайшему мыслителю, по совместительству являющемуся писателем. Окончание программы «Аполлон» описывается в главе 18. Вторая часть книги завершается парой моих выступлений об американской образовательной системе. Первое эссе затрагивает всплеск антиамериканских настроений в наших университетах (глава 19), другое – обсуждает антиконцептуальную методологию, разрушающую наши школы (глава 20).

В третьей части «Политика» рассматривается ряд политических вопросов с точки зрения защитника laissez-faire-капитализма. В эссе анализируются система квот (глава 21), общественное телевидение (глава 22), антимонопольное законодательство (глава 24), помощь другим странам (глава 25) и социальная медицина (главы 29 и 30). Также предлагается практическое решение проблемы государственной монополии в сфере образования (глава 23), оценивается роль богатства в индустриальной экономике (глава 27), разбираются причины мирового голода (глава 28) и объясняется позиция Айн Рэнд по вопросу о том, почему рациональная женщина не хочет быть президентом США (глава 26). Третья часть завершается детальным анализом такого политического движения, как либертарианство (глава 31). Айн Рэнд всегда выступала против него и считала его противоположностью своей философии. В своей статье Питер Шварц объясняет почему.

Эпилог книги, статья «Мои 30 лет с Айн Рэнд: интеллектуальные мемуары», – мой очерк о мышлении гения. Пока не готова полноценная биография Айн Рэнд, эта лекция будет моим ответом на вопрос, какой личностью она была.

Теперь несколько слов о редакторских вопросах. В начале каждой главы я указал ее источник. Помимо небольших исправлений, состоящих из исключений ненужных запятых, лекции опубликованы без изменений. В квадратных скобках я вставлял исторические объяснения или неизбежные исправления в написании. (Прошу учесть, что квадратные скобки внутри цитат и круглые скобки вне их принадлежат Айн Рэнд и являются ее собственными заметками.) Как правило, я следовал практике писательницы и оставлял ссылки на сноски внутри самого текста, кроме случаев, когда сноски были объемными: тогда все сноски пронумерованы и даны в конце книги.

Хочу выразить особую благодарность своей верной помощнице Дайан Лемонт за ее легкость в условиях давления и за ее терпеливую и добросовестную работу над подготовкой рукописи.

Выбор статей для сборника в основном произволен. Многие прекрасные работы Айн Рэнд я был вынужден отбросить из-за недостатка места. Если вы хотите узнать об архивах всех выпусков периодических изданий – журналов The Objectivist Newsletter, The Objectivist, The Ayn Rand Letter, The Objectivist Forum и The Intellectual Activist – и получить информацию о движении современных объективистов, напишите по адресу: Objectivism VR, Box 177, Murray Hill Station, New York, NY 10157[1]. К сожалению, из-за огромного количества писем, которые мы получаем, личные ответы невозможны. Однако вам будет выслан список литературы, чтобы вы смогли больше узнать об идеях Айн Рэнд.

ЛЕОНАРД ПЕЙКОФФ

Саут Лагуна, Калифорния,

февраль 1988 г.

Часть первая

Философия

1

Знакомьтесь – объективизм

Айн Рэнд

Это эссе – первая из газетных колонок, написанных Айн Рэнд. Оно было напечатано в Los Angeles Times 17 июня 1962 г.

На конференции в издательстве Random House, предшествующей выходу романа «Атлант расправил плечи», один из книжных торговых агентов попросил меня в двух словах представить суть моей философии. Я сказала:

1. В метафизике: объективная реальность.

2. В эпистемологии: разум.

3. В этике: эгоизм.

4. В политике: капитализм.

Если перевести эти принципы на простой язык, то звучат они так:

1. «Чтобы повелевать природой, ей нужно повиноваться»[2] или «Желание этого не сделает»[3].

2. «Один пирог два раза не съешь»[4].

3. «Человек – цель сама по себе».

4. «Дайте мне свободу или дайте мне смерть!»[5].

Если вы последовательно придерживаетесь этих принципов, считая их основой своих убеждений, то в ваших руках оказывается совершенная философская система, способная указывать направление вашей жизни. Но вам необходимы невероятные умственные усилия, чтобы обеспечить такую последовательность, чтобы понять, определить, доказать и применить эти принципы. Именно поэтому философию нельзя обсуждать ни стоя на одной ноге, ни на двух, ни играя на два лагеря. Последняя позиция является сегодня доминирующей, особенно в сфере политики.

В рамках колонки я могу дать лишь кратчайший обзор своих убеждений, отправную точку своих дальнейших рассуждений. Моя философия, объективизм, утверждает:

1. Реальность существует как объективный абсолют: факты реальности тождественны и не зависят от чувств, желаний, надежд или страхов человека.

2. Разум (то, что идентифицирует и обобщает материал, предоставляемый органами чувств) – единственный способ человека воспринимать реальность, его единственный источник знаний, его единственный проводник для действий и его единственный способ выживания.

3. Каждый человек – самоцель, но никак не средство для достижения целей других. Он должен существовать ради самого себя, ни жертвуя собой в пользу остальных и не принося других в жертву себе. Преследование своих личных рациональных интересов и своего собственного счастья – высшая моральная цель его жизни.

4. Идеальная политическая и экономическая система – laissez-faire[6] -капитализм. Это система, где люди сотрудничают не как жертвы и палачи, не как рабы и хозяева, а как торговцы, посредством свободного и добровольного обмена, направленного на взаимную выгоду. Это система, где ни один человек не получает ценностей, обращаясь к физической силе, и ни один человек не может инициировать ее применение против других. Государство функционирует как полицейский, защищающий права человека; оно использует физическую силу только в ответ и только в отношении тех, кто сам использовал подобную силу, например преступников или интервентов. В системе всецело реализовавшегося капитализма государство и экономика должны быть полностью отделены друг от друга (чего исторически так и не произошло) по тем же причинам, по которым церковь отделена от государства.

Капитализм – система, берущая свое начало в Соединенных Штатах. Ее успех, прогресс и достижения не имеют аналогов в человеческой истории. Политическая философия Америки основывалась на праве человека на его собственную жизнь, свободу и стремление к счастью, то есть на праве человека жить ради самого себя. Это право стало неявным моральным кодексом Америки, но оно не было четко сформулировано. Отсутствие ясного определения стало брешью в интеллектуальной броне страны, и именно оно сейчас разрушает ее изнутри. Америка и капитализм погибают из-за недостатка морального фундамента.

Разрушитель – мораль альтруизма.

Альтруизм утверждает, что у человека нет права жить ради себя, что служение остальным – единственное моральное оправдание его существования и что самопожертвование – его высший моральный долг. Политически альтруизм выражен коллективизмом, или этатизмом, который заявляет, что жизнь и деятельность индивида принадлежат государству (обществу, группе, банде, расе, нации) и что государство может распоряжаться им по своему усмотрению ради так называемого племенного, то есть коллективного, блага.

«С самого начала Америку разрывали столкновения ее политической системы с альтруистической моралью. Капитализм и альтруизм несовместимы; они не могут сосуществовать ни в одном человеке, ни в одном обществе. Сегодня этот конфликт достиг своего пика. Выбор прост: либо новая мораль рационального личного интереса с ее последствиями в виде свободы, справедливости, прогресса и человеческого счастья на земле, либо примитивная мораль альтруизма с ее рабством, грубой силой, постоянным террором и жертвенными печами» («Для нового интеллектуала» (For the New Intellectual)).

Вы можете видеть воплощения альтруизма и этатизма по всему миру. Например, исправительно-трудовые лагеря Советской России, где 21 миллион политических заключенных работают на строительстве государственных объектов и погибают от запланированного недоедания, где человеческая жизнь дешевле еды. Или газовые камеры и массовые бойни в нацистской Германии, или голод и ужасы коммунистического Китая, или кубинскую истерию, где государство за деньги продает людей. Или Берлинскую стену, на которую беглецы прыгают с крыш или сползают по водосточным трубам, пока охранники стреляют в бегущих детей.

Обратите внимание на эти злодеяния и спросите себя, что из этих фактов стало бы возможно, если бы люди не согласились с идеей о том, что человек – жертвенное животное, которое можно уничтожить ради «общественного блага». Прочтите речи лидеров указанных стран и спросите себя, какие аргументы они бы использовали, если бы слово «жертва» считалось не моральным идеалом, а антигуманным злом, чем оно и является.

А затем вслушайтесь в речи своих нынешних лидеров (Кеннеди) и спросите себя о том же еще раз.

2

Обзор «Аристотеля» Рэндалла

Айн Рэнд

Книга Джона Германа Рэндалла «Аристотель» была опубликована издательством Columbia University Press в 1960 г. Данный обзор появился в The Objectivist Newsletter в мае 1963 г.

Если и есть философский Атлант, который на своих плечах держит всю западную цивилизацию, то это Аристотель. Ему возражали, неверно толковали его мысли, выставляли в плохом свете, а его учение, как аксиому, обращали против самого философа. Хотя весь интеллектуальный прогресс зиждется на его достижениях.

Аристотеля можно рассматривать в качестве культурного барометра западной истории. Преобладание его влияния прокладывало путь самым блестящим эпохам; его ослабление влекло за собой и угасание человечества. «Возвращение» философии Аристотеля в XIII в. привело к эпохе Возрождения. Интеллектуальная контрреволюция повернула людей обратно к пещере Платона, то есть к антиподу Аристотеля.

В философии существует единственная фундаментальная проблема: познавательная действенность человеческого разума. Противостояние Аристотеля и Платона – это противостояние разума и мистицизма. Платон сформулировал большинство основных философских вопросов – и не смог на них ответить. Аристотель же заложил основу для большинства ответов. Таким образом, противостояние этих мыслителей отражает когнитивные метания человека, стремящегося найти обоснование особенностей своего сознания.

Сегодня философия опустилась ниже полемики «Аристотель против Платона» – до примитивных споров Парменида с Гераклитом, чьи ученики не смогли совместить понятие интеллектуальной определенности с феноменом изменчивости. Элеаты, утверждавшие, что любое изменение нелогично, что в любом столкновении разума и реальности вторую можно сбросить со счетов и поэтому изменение – это иллюзия, выступали против последователей Гераклита, утверждавших, что сбрасывать со счетов нужно разум, что знание – это иллюзия и нет ничего, кроме изменений. По-другому: сознание без реальности против реальности без сознания. Или: слепой догматизм против циничного субъективизма. Или: рационализм против эмпиризма.

Аристотель стал первым, кто обобщил факты тождественности и изменчивости, таким образом найдя решение древней дихотомии. Точнее, он заложил основу и определил метод, по которому решение может быть найдено. Необходимо закрыть глаза на все его работы, чтобы вновь увидеть эту дихотомию. Даже после эпохи Возрождения она все еще в разных формах держится на плаву и всегда целится в понятие тождественности, сомнительными способами пытаясь продемонстрировать обманчивость, ограниченность и бессилие разума.

Понадобилось несколько веков неверного толкования работ Аристотеля, чтобы сделать из него «соломенное чучело», объявить его недееспособным и тем самым выпустить сильнейший поток иррациональности, который сбивает с ног современную философию и несет нас обратно – к досократикам, в прошлое западной цивилизации, в доисторические болота Востока через экзистенциализм и дзен-буддизм.

Сегодня Аристотель – забытый философ. Вокруг шатается прилизанная молодежь, бубнящая изношенные софизмы V в. до н. э. о том, что человек ничего не знает, в то время как их небритые товарищи говорят о познании на уровне инстинктов.

Именно в этом контексте необходимо оценить значимость необычной книги Джона Германа Рэндалла под названием «Аристотель» (Aristotle).

Спешу заметить, что все написанное выше – исключительно мои замечания, а не мистера Рэндалла. Он не презирает современную философию так, как она того заслуживает: кажется, он даже разделяет некоторые из ее ошибок. Тема его книги – актуальность и важность Аристотеля по отношению к философским вопросам нашей эпохи. Книга выступает попыткой снова вынести на свет учения Аристотеля, достать их из хаоса неверных толкований средневековых мистиков и современных платоников.

«Несомненно, – пишет он, – [Аристотеля] можно назвать самым страстным умом в истории: его свет проливается на каждой странице, почти в каждой строчке. Его трактаты с неразборчивыми записями отражают не холодную мысль, а страстные поиски хладнокровной истины. Для него не существует “середины”, умеренности в интеллектуальном совершенстве. “Теоретическая жизнь” для него не просто тихое, спокойное и лишенное эмоций созерцание, но горящая и чрезмерная, без границ и рамок жизнь νου~ς’а[7], теории, интеллекта».

Профессор Рэндалл указывает, что первые ученые Нового времени отвергали Аристотеля в знак протеста против его религиозных толкователей, однако ранние научные открытия, по сути, обладали непризнанной аристотелевской основой и воплощали то, что подразумевалось учениями древнегреческого философа.

Указав на эпистемологический хаос современной философии как на следствие механистической философии природы И. Ньютона, Рэндалл пишет: «Любопытно наблюдать, как благодаря возможностям XVII в. возродить теории Аристотеля мы, вероятно, спасли несколько веков от неразберихи и ошибок… Там, где мы лишь строим догадки, Аристотель предельно ясен, убедителен и плодотворен. Подобная характеристика верна по отношению ко многим его аналитическим результатам: его учению о целесообразности природы и всего мирового процесса (телеологии); его взгляду на необходимость не как на простую и механическую, а как на гипотетическую; его понятия бесконечности как потенциального, а не актуального; его утверждения о конечности Вселенной; его учения о движении; его понимания времени не как абсолюта, а как величины, то есть системы, фиксирующей изменения; его представления о пространстве как о системе мест, занимаемых телами. Аристотель был прав во многих вопросах, в то время как последователи И. Ньютона в XIX в. ошибались».

Возражая «бесструктурному миру Д. Юма, в котором “за чем угодно может последовать что угодно”», профессор Рэндалл пишет: «Взгляду, которого придерживались мегарики, Аристотель отвечает жестким отрицанием. Нет ничего, что может стать чем-то, кроме себя самого. Вещь может стать только тем, что дано ей особой силой, только тем, чем она уже есть, в каком-то смысле, потенциально. Любой предмет надо понимать как особую сущность особой силы; в то время как становление можно понимать только как действие, обновление, деятельность сил субъекта или их носителя».

В современной философии крайне редко можно встретить ясное и выразительное изложение аристотелевской системы с точки зрения ее основополагающих принципов (чего не скажешь о бессмысленных мелочах, в которых копошатся сегодняшние якобы мыслители), и этой характеристики достаточно, чтобы говорить о важности книги профессора Рэндалла, несмотря на ее недостатки.

Недостатков, к сожалению, много. Автор описывает свою книгу как «сделанное философом очертание Аристотеля». Поскольку в работах Аристотеля присутствует много противоречивых элементов и неясных пассажей (которые нередко поднимают вопрос об их принадлежности древнегреческому мыслителю), именно в силах философа (в разумных пределах) определить, какие нити сильно разорванной ткани можно представить как «аристотелевские». Однако нет ничего бесконечного и неопределенного, включая самого Аристотеля. А пока профессор Рэндалл пытается отделить свое представление от своего же толкования, что не всегда приводит к успеху. Одни его трактовки сомнительны, а другие выходят далеко за границы допустимого.

Например, он объясняет подход Аристотеля к знанию так: «Обладать знанием для него – очевидный факт… Он видит сущность проблемы в вопросе: “В каком мире возможно знание?” Что факт наличия знания говорит о нашем мире?» Это форма «предшествующей уверенности сознания» – утверждения, что человек может сначала обрести знание, а затем выяснить содержание этого знания, таким образом превращая мир в производную сознания; это картезианский подход, который Аристотель себе и вообразить не мог и который упорно опровергает сам профессор Рэндалл на протяжении всей книги.

У большинства недостатков книги один источник – неспособность или нежелание автора порвать с современными предпосылками, методами и терминологией. Проницательность, с которой он рассматривает идеи Аристотеля, исчезает при его попытках поставить знак равенства между Аристотелем и современными тенденциями. Так профессор Рэндалл заявляет: «В современных понятиях Аристотель может рассматриваться как бихевиорист, операционалист и контекстуалист» (а далее в тексте как «функционалист» и «релятивист»). Данные понятия настолько необоснованны и обобщены, что вообще теряют какое-либо значение.

У этих понятий нет точного определения, и они используются в современном философском языке как «мобильные», то есть передающие ассоциации, но ничего не обозначающие. Однако даже их общепринятые коннотации настолько антиаристотелевские, что заставляют человека задаться вопросом, кому мистер Рэндалл пытается что-то объяснить – современникам или Аристотелю. В книге есть несколько параграфов, говорящих в пользу обоих предположений.

С одной стороны, профессор Рэндалл пишет: «То, что мы можем знать вещи такими, какие они есть, что такое знание возможно, – это факт, который Аристотель стремится объяснить и не пытается, в отличие от Канта и его последователей, отрицать или отделаться от него». И вот: «Несомненно, любое толкование факта “знания”, будь оно кантианским, гегельянским, позитивистским, прагматистским или любым другим, кажется плодотворным, последовательным и лишенным пробоин, нерешаемых проблем и бессмысленных вопросов, только когда оно исходит из аристотелевского подхода и развивает его дальше… только в той мере, в какой оно построено на основе философии Аристотеля». (Хотя можно спросить: что останется от И. Канта, Г.В.Ф. Гегеля, Дж. Дьюи и позитивистов, если с них сорвать их не-аристотелевские элементы.)

С другой стороны, профессор Рэндалл, кажется, превращает Аристотеля в зыбкое сочетание лингвистического аналитика и гераклитовского диалектика, как если бы язык и реальность могли восприниматься как два отдельных, ничем не соединенных измерения. Подобная позиция видна в следующих высказываниях: «Когда [Аристотель] продолжает изучать, что такое существование… он приходит к формулировке двух наборов различий: первый соответствует пониманию любой “вещи”, или ousia, как предмета обсуждения, а другой – как результата становления, как действие или деятельность сил и в итоге как саму деятельность, то есть активность».

Однако у Аристотеля есть ответ на дихотомию «структурализм‒функционализм» профессора Рэндалла, и этот ответ сегодня чрезвычайно важен. Ответ древнегреческого философа полностью исключает указанную дихотомию, и потому ее невозможно решить через причисление Аристотеля к функционалистам, утверждающим, что вещи – это чистое становление.

Лучшими местами в книге Рэндалла можно назвать VIII, IX и XI главы, особенно последнюю. В обсуждении важности биологических воззрений Аристотеля и «биологической мотивации мысли философа» Рэндалл проливает свет на такой аспект аристотелевской системы, который крайне редко освещается в современных дискуссиях и который более глубинен, чем вопрос аристотелевского «функционализма». Этот аспект состоит в том, что центральное место в философии Аристотеля отдано живым существам, то есть феномену жизни.

Для Аристотеля жизнь – это не необъяснимая, сверхъестественная тайна, а факт природы. И сознание – это естественный атрибут живых существ, их природная сила, их особый способ действовать, а не бесконтрольный элемент в механистической вселенной, с которым надо разобраться в терминах неодушевленной материи; не мистическое чудо, несовместимое с физической реальностью, чей источник находится в другом измерении. Для Аристотеля «жизнь» и «знание» – это факты реальности; разум человека является не искусственным, не сверхъестественным, а природным, и именно здесь сокрыто величие Аристотеля, того огромного расстояния, которое отделяет его от других мыслителей.

Жизнь и ее высшее проявление, человеческая жизнь, – основной принцип в аристотелевском взгляде на реальность. И лучший способ его описать – сказать, что философия Аристотеля «биоцентрична».

В размышлениях Аристотеля доминирует активная озабоченность изучением живых существ, его неизменный подход «за жизнь». В странно неопределенной манере профессор Рэндалл, кажется, разделяет этот подход, который, несмотря на все противоречия, объединяет взгляды Рэндалла с Аристотелем.

«Жизнь – это цель живых существ, – пишет профессор, – поскольку они существуют ради того, чтобы жить». И еще: «Никакой вид не подчинен целям и интересам другого вида. В биологической теории цель, которой служит структура любого конкретного вида живых существ, – это благо, “выживание” этого вида». И, размышляя над целями и выводами естественных процессов, он пишет: «Только в человеческой жизни эти цели и выводы определены сознательно, только у людей есть цели. Для Аристотеля даже у Бога нет цели – только у человека!»

Худшее в этой зачастую очаровательной книге кроется в XII главе, где обсуждается этика и политика. Здесь противоречия очевидны даже без обращения к текстам Аристотеля. Поразительно читать следующее утверждение: «Этика и политика Аристотеля – его наивысшее достижение». Таковым они отнюдь не являются даже в своем оригинальном виде, не говоря уже о версии профессора Рэндалла, превратившего их в этику прагматизма.

Еще поразительнее узнать, что Аристотель, оказывается, радел за государство «всеобщего благосостояния». Какие бы недостатки ни были в политической теории Аристотеля (а их много), он не заслуживает подобного издевательства.

Профессору Рэндаллу, подчеркивающему, что знание должно основываться на эмпирическом опыте, следует хорошо ознакомиться с тем фактом, что историческое влияние философии Аристотеля (особенно его эпистемологии) вело в направлении индивидуальной свободы, освобождения человека из-под власти государства, что Аристотель (через Локка) был философским отцом Конституции Соединенных Штатов и, следовательно, капитализма, что именно Платон и Гегель, а не Аристотель, стали философскими предшественниками всех тоталитарных государств, возглавляемых, например, такими правителями, как Бисмарк, Ленин или Гитлер.

«Аристотелевский этатизм» – это понятийное противоречие и, возможно, подсказка к решению конфликта, не позволяющему наделить книгу профессора Рэндалла большей ценностью.

При критическом прочтении эта книга все же обретает высокую значимость в изучении философии Аристотеля. В труде Рэндалла дается краткое и всеобъемлющее изложение, в котором так нуждаются и которое так ищут многие люди, но не могут найти. Особой ценностью книга обладает для студентов колледжей, поскольку дает им отправную точку и ясное резюме обширной философской системы, а также способна помочь им усвоить смысл тех вопросов, которые фрагментарно и непонятно преподаются на курсах по философии Аристотеля.

Книга профессора Рэндалла еще более важна в культурном плане – как шаг в верном направлении, как признание того факта, что великий целитель, необходимый нашей умирающей философской науке, – это Аристотель и что выйти из интеллектуального хаоса настоящего мы можем только с помощью аристотелевского подхода.

«Очевидно, – пишет профессор Рэндалл, – что Аристотель не сказал всего; но без того, что он сказал первым, все остальные слова были бы бессмысленны, и об этом не стоит забывать».

3

К молодым ученым

Айн Рэнд

Эти заметки прочитаны в Массачусетском технологическом институте в марте 1962 г. Они обращены к «студентам – будущим ученым Америки». Перепечатано с отредактированной версии в журнале The Objectivist Newsletter за октябрь 1962 г.

Мы живем в мире, где каждая социальная группа борется за собственное разрушение и делает это быстрее, чем ее противники могли бы надеяться, где каждый индивид – враг самому себе, а все человечество на сверхзвуковой скорости мчится в пропасть Темных веков с ядерной бомбой в одной руке и кроличьей лапкой в другой.

Самый страшный парадокс нашей эпохи состоит в том, что разрушение человеческого разума, мышления, логики, знания и цивилизации совершается во имя и с согласия науки.

Понадобились века и тысячи страниц, чтобы довести нашу культуру до ее нынешнего состояния банкротства, – и еще тонны бумаги должны быть исписаны, чтобы разоблачить, оказать сопротивление и предотвратить полный интеллектуальный коллапс. Однако из всех смертоносных теорий, которыми вас сейчас разрушают, я хотела бы заострить внимание на самой опасной и важной: якобы существующей дихотомии науки и этики.

Вы слышали об этой теории так часто и из такого количества источников, что многие из вас воспринимают ее как должное, как аксиому, как абсолютную истину, которой научили вас те, кто говорит, что абсолютных истин не существует. Эта доктрина о том, что наука и этика (или знания и ценности человека, его тело и душа) – две отдельные, противоборствующие стороны существования человека и что он зажат между ними как коварный и вечный предатель.

Наука, говорят вам, это область разума, а этика – область высшей силы, ставить под сомнение которую слабый и ненадежный человеческий интеллект не способен. Какой силы? Эмоций.

Прежде чем согласиться с этой доктриной, точно определите, о чем она говорит. (Помните, что этика – это система ценностей, которая руководит предпочтениями и действиями человека, определяющими цель и направление его жизни.) Она указывает, что вы, ученые, способны открывать новые знания, но не способны судить о том, какой цели они служат. Ваше суждение должно быть опущено, если, когда и потому что оно рационально, в то время как цели будут определяться неразумными представителями человечества. Вы создаете средства, но они выбирают цели. Вы должны работать и в полной мере использовать всю силу, энергию и гениальность своего разума, стремясь к лучшему результату, совершать великие открытия, но «вышестоящие» другие будут распоряжаться вашими достижениями по милости и приказам своих эмоций. Ваш разум должен быть оружием и слугой их прихотей. Вы должны создать водородную бомбу, но грозная русская человекоподобная обезьяна решит, когда и на кого она захочет ее сбросить. Вы не должны спрашивать почему, вы должны лишь делать и предоставлять оружие другим.

Начиная с платоновского «Государства» все этатисты и коллективисты с тоской смотрели на муравейник как на социальный идеал. Муравейник – сообщество взаимозависимых насекомых, где каждый вид или класс физиологически способен выполнять лишь одну функцию: одни – дойные коровы, другие – труженики, немногие – управленцы. Долгое время планировщики коллективизма мечтали о том, чтобы создать идеальное общество методами евгеники, выращивая людей так, чтобы разные касты могли физически выполнять только заданную функцию. В таком обществе вам была бы отведена роль дойных умов, людей-компьютеров, которые бы производили что угодно по первому требованию и были бы биологически неспособны ставить под сомнение приказы обезьяны, раздающей продуктовые талоны.

Устраивает вас такая перспектива?

Я не утверждаю, что эта цель когда-либо будет физически достигнута. Я говорю о том, что она уже достигнута политически и интеллектуально. Политически – среди ваших так называемых коллег в Советской России, интеллектуально – в разуме каждого индивида, который соглашается с дихотомией науки и этики.

Я уверена, что многих из вас сфера науки привлекла именно такой дихотомией: чтобы убежать от истерического, мистического, субъективистского, эмоционального хаоса, в который современные философы превратили этику, и чтобы найти ясную, понятную, рациональную и объективную сферу деятельности.

Вы не нашли ее: не потому, что она не существует, а потому, что она не может быть найдена без помощи ясной, понятной, рациональной и объективной философии, частью которой является этика. Искомая сфера не будет найдена, пока вы не осознаете, что человек не может существовать наполовину ученым, наполовину дикарем, что все аспекты его существования есть, могут и должны быть предметом изучения и суждения его интеллекта и что из всех дисциплин именно этика, устанавливающая для человека цели, должна быть возвышена до науки.

Ни один человек или группа не может жить без системы ценностей. Если измерять уровень ее необходимости, то я бы сказала, что именно вам, ученым, она нужна больше всего. Природа вашей силы и ответственности слишком очевидна и не требует упоминания. Вы можете прочесть об этом в каждом газетном заголовке. Несомненно, что перед любым начинанием вы должны понять, какой цели вы посвятите силу вашего разума.

Если вы не задумывались над этим вопросом, то отошлю вас к роману «Атлант расправил плечи», где есть персонаж, созданный в качестве предостережения, но с огромной надеждой, что оно окажется лишним. Его имя доктор Роберт Стэдлер.

Многое из произошедшего за последние месяцы демонстрирует критические последствия дихотомии этики и науки.

Если бы профессиональный военный стал киллером, сказав, что его новая работа всего лишь бизнес и что он не обязан знать, кто и для каких целей пользуется его услугами, его встретили бы шквалом возмущения и назвали моральным уродом. Однако он не смог бы сотворить и доли тех ужасов, которые совершили заносчивые ученые-аскеты, просто передавшие математические вычисления в руки Н. С. Хрущева, Мао Цзэдуна и их американским копиям и которые объявляют себя сторонними наблюдателями, не прочитав ни одной газеты с 1914 г.

Именно поэтому мир переживает кошмар, превосходящий любой фильм ужасов или научно-фантастическую книгу: два советских спутника вращаются вокруг Земли якобы как триумф передовой науки, в то время как здесь, на Земле, истекающий кровью и молящий о помощи маленький мальчик лежит у подножия Берлинской стены, застреленный за попытку бежать и оставленный там примитивными монстрами из доисторических времен – советскими лидерами.

Нет, это не худшее зло сегодня на Земле. Есть и серьезнее: сознание западных ученых, готовых сотрудничать на цивилизованных условиях с теми коллегами, кто отстаивает одностороннее разоружение.

Если вы только начинаете научную карьеру, вам необязательно разделять вину этих людей, но вам необходимо возродить честь науки.

Есть только один способ, чтобы достичь эту цель: принять моральный принцип, гласящий, что никто не должен слепо жертвовать разумом в пользу убийц, что никто не должен пособничать Аттиле, производя оружие для завоевания мира, любому Аттиле – реальному или потенциальному, отечественному или иностранному.

Есть лишь один путь воплощения указанного принципа. Всю историю человечества, за несколькими исключениями, государство присваивало себе «право» управлять людьми при помощи физической силы, то есть терроризируя и разрушая. Когда возможности террора и разрушения достигают сегодняшних масштабов, то именно размах насилия должен убедить каждого индивида в необходимости уничтожить понятие диктатуры вместе с мнимым «правом» физически навязывать свои идеи или желания другим, если человечество, конечно, хочет выжить. Это означает, что люди должны установить свободное от принуждения общество, в котором государство будет играть роль полицейского, защищающего индивидуальные права, в котором сила используется только в ответ на применение силы и в целях самозащиты, в котором ни одна банда не сможет обладать законной силой вводить режим террора. Такое общество не надо изобретать: оно уже существовало, хоть и не в полном объеме. Название такому обществу – капитализм.

Капитализм не принуждает личность или нацию к коллективистскому рабству мирового правительства. Так называемый Единый мир – это лишь «одна голова, готовая для удара». Капитализм оставляет людям право защищать себя и не дает никому политических средств применять силу или начинать войну.

Не физическое, а политическое разоружение, отказ от узаконенной грубой силы, – единственный способ спасти мир от ядерного разрушения.

4

Кто решает в этике?

Айн Рэнд

Статья написана в ответ на вопрос читателя и напечатана в разделе интеллектуального вооружения журнала The Objectivist Newsletter за февраль 1965 г.

Есть вопросы, которые надо подвергать сомнению, тем самым добираясь до их основания, ведь они контрабандой, через неверные предпосылки, проникают в умы беспечных слушателей. Пример подобного вопроса: «Кто создал Вселенную?» Или: «Вы все еще бьете свою жену?» Название этой статьи тоже относится к их числу.

Вопрос «Кто решает в этике?» проявляется по-разному, как прямо, так и косвенно. Обычно он задается в следующей формулировке: «Кто решает, что – хорошо, а что – плохо?»

Изучающие объективизм обычно его не задают, хотя они слышали его от других и не понимали его природы. Однако я была поражена, увидев вариант этого вопроса в разделе интеллектуального вооружения: «Будет ли интеллектуальным плагиатом согласиться с философскими принципами и ценностями и использовать их, если они открыты другим человеком?»

Хотя процитированный вопрос не похож на оригинальную формулировку, но он тот же самый, так как возник благодаря одной и той же фундаментальной ошибке.

Природа ошибки станет понятна, если задать такой же вопрос в сфере физических наук: «Кто решает, что хорошо или плохо в электронике?» Или: «Будет ли научным плагиатом согласиться с медицинскими принципами и терапевтическими техниками и использовать их, если они открыты другим человеком?»

Очевидно, что источник таких вопросов – вид концептуального вакуума, который возникает при отсутствии понятия «объективность» в разуме того, кто их задает.

Объективность – метафизическое и эпистемологическое понятие. Оно имеет дело с отношениями сознания и бытия. Метафизически объективность – это признание того факта, что реальность существует независимо от сознания любого, кто ее воспринимает. Эпистемологически объективность – это признание того факта, что сознание воспринимающего реальность (человека) должно обрести знание о реальности при помощи особого метода (разума) в соответствии с определенными правилами (логикой). Это означает, во-первых, что, хотя реальность неопровержима и в любом контексте только один истинный ответ, истина недоступна человеческому сознанию автоматически и может быть открыта только через мыслительный процесс. Во-вторых, что нет ни замены такому процессу, ни способа избежать ответственности за его осуществление, ни коротких путей, ни особых откровений избранным и что нет и не может быть «высшей инстанции» в вопросах, имеющих отношение к человеческому знанию. Метафизически единственный арбитр – реальность; эпистемологически это индивидуальный разум. Первая – судья для второго.

Понятие объективности содержит в себе причину, по которой вопрос «Кто решает, что – хорошо, а что – плохо?» неверен. Никто не «решает». Природа не может решать, она просто есть; человек не решает ничего в вопросах знания, он лишь наблюдает то, что есть. Когда необходимо применить знание на практике, человек выбирает действие, основываясь на собственном знании и помня основной принцип рационального действования во всех аспектах человеческого существования: «Чтобы повелевать природой, ей нужно повиноваться». Это означает, что человек не создает реальность и способен обрести ценности, только принимая решения в соответствии с фактами реальности.

Кто «решает», как правильно собрать автомобиль, вылечить болезнь или прожить жизнь? Любой, кто стремится обрести подходящее знание и судить ради самого себя и на свой страх и риск. Где критерий его суждения? В разуме. Где его критическая опора? В реальности. Если он ошибается или уклоняется, кто его наказывает? Реальность.

Понадобились века (и влияние Аристотеля), чтобы обрести неустойчивое основание для понятия объективности в физических науках. Насколько оно неустойчиво, можно судить по тому факту, что большинство людей не может распространить это понятие на все человеческое знание, включая так называемые гуманитарные науки, то есть науки, изучающие человека. Относительно всех гуманитарных наук, сознательно или подсознательно, выраженно или неявно, многие обращаются к эпистемологии дикарей, то есть к субъективизму.

Субъективизм – это убеждение, что реальность – это не жесткий абсолют, а жидкая, пластичная и неопределенная сфера, которую можно изменить полностью или частично сознанием воспринимающего, то есть его чувствами, желаниями или прихотями. Эта доктрина утверждает, что человек – существо особой природы, который при взаимодействии с вселенной особой природы может жить, действовать и достигать своих целей в отрыве от фактов реальности либо в противоречии с ними, то есть в отрыве от собственной природы и природы вселенной. (Это «смешанная», умеренная или усредненная, версия субъективизма; чистая, или «крайняя», степень субъективизма не признает понятия тождественности, то есть того факта, что человек и вселенная вообще обладают особой природой.)

Мораль веками была монополизирована мистиками, то есть субъективистами. В современной философии эта монополия возрождается и утверждается неомистиками. Противостояние между двумя доминирующими школами этики, мистической и общественной, выступает простым противостоянием личного и общественного субъективизма: один заменяет объективное сверхъестественным, а другой – коллективным. Оба яростно настроены против внедрения объективности в сферу этики.

Таким образом, в отношении этики как науки большинству людей особенно трудно усвоить понятие рациональной, объективной этики, которая не оставляет места ничьему произвольному «решению».

Субъективизм – контрабандная предпосылка, лежащая в корне обеих формулировок вопроса нашего обсуждения. Может показаться, что двум версиям вопроса присущи противоположные цели. По сути, они – две стороны одной субъективистской медали.

Тот, кто спрашивает «Кто решает, что – хорошо, а что – плохо?», является субъективистом, который думает, что реальность управляется человеческими прихотями, и который стремится избежать ответственности независимого суждения либо через цинизм или слепую веру, либо через отрицание всех моральных стандартов или поиски «авторитета».

Но и человек, который спрашивает «Будет ли интеллектуальным плагиатом согласиться с философскими принципами и ценностями и использовать их, если они открыты другим человеком?», это не самостоятельный ум в поисках независимости от других, каким он хочет казаться. Он усвоил понятие объективности не лучше, чем первый: он – субъективист, который видит реальность как состязание прихотей и хочет, чтобы она управлялась его прихотями, чего он и стремится достичь через отказ от всего, что было открыто другими, как от неверного. В отношении философских принципов его в первую очередь интересует ответ не на вопрос «Это истина или ложь?», а на вопрос «Кто это открыл?».

Исходя из этой предпосылки, он должен разводить огонь через трение двух палочек (если он сможет этот способ открыть), поскольку он не Томас Эдисон и не может признать электрический свет. Он должен считать, что Земля – плоская, потому как Христофор Колумб опередил его в освидетельствовании ее шарообразной формы. Он должен защищать этатизм, так как он не Адам Смит. И он должен отвергнуть законы логики, так как он не Аристотель.

Разделение труда в обретении знания, тот факт, что люди могут передавать знания и учиться друг у друга, – одно из величайших достижений человечества. Только субъективист, который уравнивает факты с произвольными утверждениями, может представлять, что «учиться» – значит «принимать на веру», как подразумевает задавший вопрос.

Возможно, лейтмотивом такого мышления выступает желание не сбрасывать со счетов идеи остальных, а присваивать их. «Плагиат» – понятие, относящееся не к принятию идей, а к их авторству. Принять чью-то идею, а потом выдавать ее за свою – плагиат низшего пошиба, хотя он не имеет отношения к правильному, рациональному процессу изучения. Истинность идеи и ее автор никак не коррелируют между собой, и их не так сложно разделять.

Вопрос «Будет ли интеллектуальным плагиатом согласиться с философскими принципами и ценностями и использовать их, если они открыты другим человеком?» стоил упоминания только в качестве вопиющего примера субъективизма – той его степени, в которой идеи не принадлежат реальности и не имеют с ней никакой связи в уме субъективиста. Вопрос лишь иллюстрация того, насколько понятие объективности чуждо многим людям и насколько человечество в нем нуждается.

Заметьте, что большинство современных коллективистов, якобы отстаивающих человеческое братство, благотворительность и сотрудничество, подвержены субъективизму в гуманитарных науках. При этом разум и, следовательно, объективность – единственная общая нить между людьми, единственное средство коммуникации, единственная универсальная опора и критерий суждения. Ни понимание, ни общение, ни взаимодействие невозможны, если основаны на непонятных ощущениях и субъективных «порывах»; возможно лишь состязание прихотей, регулируемое грубой силой.

Субъективистский вопрос «Кто решает?» в политике возникает в разных вариантах. Он приводит не внушающих доверия защитников свободы к утверждению о том, что «воля народа», или большинства, – единственное одобрение в свободном обществе, что выступает противоречием в терминах, поскольку такое одобрение представляет доктрину безграничной воли большинства.

Ответ здесь, как и в других морально-интеллектуальных вопросах, один: никто не «решает». Разум и реальность – единственно верные критерии в политической теории. Кто определяет, какая теория верна? Любой, кто сможет это доказать.

Теории, идеи и открытия не создаются и не совершаются коллективно: они являются результатами деятельности индивидов. В политике, как и в других сферах человеческой деятельности, группа может лишь принять или отвергнуть теорию или продукт: сама она не участвует в его создании. Участниками являются те, кто выбирает конкретную область деятельности, исходя из своих амбиций и возможностей. Когда люди свободны, иррациональные теории способны держать пальму первенства лишь временно и лишь благодаря бездействию мыслителей, то есть тех, кто стремится к истине.

В политике, как и в других сферах, не утруждающие себя мыслительной деятельностью люди просто балласт: они по умолчанию соглашаются со всем, что есть у интеллектуальных лидеров. В соответствии со своей способностью мыслить люди следуют за человеком, который предлагает лучшую (то есть наиболее рациональную) идею. Этот процесс происходит не мгновенно, не автоматически и не конкретно, и именно таким путем распространяется знание, и такова модель прогресса человечества. Тот факт, что ни одна диктатура не смогла долго продержаться без жесткой цензуры, – лучшее доказательство мощности идей и разума для людей с разным уровнем интеллектуального развития.

Число последователей идеи не имеет отношения к ее истинности. Большинство может ошибаться так же, как и меньшинство или один человек. Голосование большинства «за» не является эпистемологическим обоснованием идеи. Голосование лишь верный политический инструмент внутри строго и конституционально ограниченной сферы действий для выбора способов воплощения основных общественных принципов. Однако сами принципы не определяются голосованием. Кем же они определяются? Фактами реальности, которые вскрывают мыслители, выбравшие сферу политической философии. Такой была модель величайшего политического достижения в истории: Американской революции.

Здесь важно отметить эпистемологическую значимость свободного общества, где стремление к истине защищено свободным доступом человека в любую сферу деятельности. (Свободный доступ не означает гарантию успеха, финансовую поддержку или всеобщее принятие и согласие; оно означает отсутствие навязанных ограничений или барьеров.) Свободный доступ предотвращает формирование принуждающей «элиты» в любой профессиональной среде и внедрение «монополии на правду» со стороны любой жаждущей власти банды. Он же защищает свободный рынок идей и держит все двери открытыми для разума любопытного человека.

Кто «решает»? В политике, этике, искусстве, науке, философии – реальность. Именно она ставит условия во всех сферах человеческого знания через деятельность тех, кто способен эти условия определить и превратить их в объективные принципы.

5

Психология психологизации

Айн Рэнд

Статья опубликована в журнале The Objectivist в марте 1971 г.

В некоторых местах романа «Атлант расправил плечи»[8] я затронула вопросы, которым сейчас хотела бы уделить больше внимания и дать теоретическое обоснование.

В одном из таких отрывков описывается сцена, где Хэнк Риарден, пытаясь понять поведение своей жены, размышляет, что ее постоянный, злобный сарказм рожден «не желанием заставить его страдать, а признанием в своей боли, оскорбленной гордостью нелюбимой жены, тайной мольбой… и что все эти тонкости и намеки, уклончивость и просьба понять выражают не открытое озлобление, а скрытую любовь».

Стремясь быть справедливым, он наделяет ее презумпцией невиновности и подавляет предупреждения собственного разума. «Его охватил мутный гнев; голос, которому он пытался не дать воли, кричал с отвращением: “Почему я должен слушать ее гнилую, коварную ложь? Зачем мне эти мучения – жалости ради? Зачем мне влачить безнадежное бремя, беря на себя тяжесть чувства, которого она не хочет признать, которого я не могу понять, осознать, даже попытаться оценить в какой-то мере? Если она любит меня, то почему проклятая трусиха не может сказать об этом открыто, поставить нас обоих перед фактом?”»

Риарден был безвинной жертвой популярной игры со множеством вариантов и последствий, где ничего нельзя назвать безвредным. По сути, она состоит из замены философии психологией.

Сегодня многие используют психологию как новую форму мистицизма: как замену разуму, познанию и объективности, как способ избежать ответственности за моральное суждение в роли судьи и в роли обвиняемого.

Нет мистицизма без утверждения непознаваемого, которое открывается лишь избранным и скрыто от остальных; это делит людей на тех, кто чувствует вину, и на тех, кто на этом наживается. Эти группы меняются местами в зависимости от обстоятельств. Когда его обвиняют, мистик плачется: «Я ничего не мог поделать!» Когда он осуждает других, то заявляет: «Вы не в состоянии знать, а я могу». Современная психология обеспечивает широкое поле деятельности для обоих вариантов.

Однажды сила, превосходящая человеческое сознание, уже была взята за эталон для предопределения судьбы, сверхъестественной воли, первородного греха и так далее; теперь эту роль играет собственное подсознание индивида. Правила игры остаются теми же: утверждается, что желания, убеждения, чувства и недостатки сознания человека освобождают его от ответственности познания.

Так же как для иррационального человека аргументация становится рационализацией, моральное суждение – монотонным повторением проповедей, психологические теории превращаются в психологизацию. Общий знаменатель, как скрытый мотив, здесь – извращение познавательного процесса.

Суть психологизации состоит в презрительном отношении или, наоборот, оправдании индивидуумов на основании их психологических проблем, реальных или выдуманных, при отсутствии фактов или в пику им.

Как наука психология едва делает первые шаги. Она все еще готовится стать наукой и находится на стадии наблюдения и сбора материала, из которого в будущем получится научное знание. Эту стадию можно сравнить в истории философии с досократическим периодом. Психология еще не нашла своего Платона, не говоря уже об Аристотеле, чтобы систематизировать свои материалы и задачи и определить свои базовые принципы.

Добросовестный психотерапевт любого направления знает, что задача диагностировать проблемы индивида необычайно трудна. Один и тот же симптом у разных людей нередко говорит о разных проблемах, если исходить из целостного контекста и взаимодействия исходных предпосылок. Необходимы многочисленные специальные исследования, чтобы выдвинуть обоснованную гипотезу.

Однако требование тщательности к постановке диагноза не останавливает психологизаторов-любителей. Вооруженные даже не толикой знаний, а непереваренными слоганами, они врываются без спроса и ставят диагнозы направо и налево. Высокомерие и претенциозность – верные спутники психологизатора: он не просто нарушает границы разума своей жертвы, он утверждает, что понимает ее лучше нее самой, знает о ее мотивах больше, чем она сама. С безрассудной безответственностью, которой позавидовал бы самый старомодный мистик, психологизатор приписывает своим жертвам мотивы, служащие его целям, и игнорирует любые отрицания. Поскольку он имеет дело с великим «непознаваемым», место которого раньше занимала жизнь после смерти или экстрасенсорные способности, а теперь человеческое подсознание, все правила логики, доказательства и факты лишены силы, и поэтому можно все (что и влечет психологизатора к такому мошенничеству).

Вред, который он причиняет своим жертвам, невозможно измерить. Люди с психологическими проблемами крайне смущены и легко поддаются внушению; не в силах понять собственное внутреннее состояние, они часто думают, что любое объяснение лучше, чем ничего (и это огромная ошибка). Так психологизатор достигает успеха и сеет новые сомнения в их головах, увеличивая их чувства вины и страха и усугубляя их проблемы.

Незаслуженный статус «авторитета», высказывать произвольные утверждения, пугать людей или манипулировать ими – самые безобидные мотивы психологизаторов. Основной мотив гораздо хуже. Заметьте, что психологизатор редко находит позитивные или добродетельные элементы в подсознании своих жертв; чаще всего он обнаруживает грехи, слабости, недостатки. Он ищет возможность уязвить и вынести негативное моральное суждение не на основании объективных свидетельств, а на почве непостижимых, недоказуемых, непереводимых на язык действий процессов в подсознании человека. То есть ищет возможность подорвать мораль.

Основной мотив большинства психологизаторов – ненависть. Вызванная глубокими сомнениями в себе, презрением к себе и страхом, эта ненависть выступает как защита, направляющая на других людей ту злобу, которую такой человек испытывает по отношению к самому себе. Называя злом в людях то, что представляет его личный недостаток, он чувствует хроническую потребность в оправдании самого себя через демонстрацию их зла, поиска зла, охоты за злом, придумывания зла. Обнаружение подлинного зла в индивиде – это болезненный опыт для морального человека. И заметьте почти триумфальный восторг, с которым психологизатор находит невыразимое зло в растерянной жертве.

Подрыв морали психологизатором ведет к следующей проблеме: примеряя на себя роль Великого инквизитора, ответственного за психологическую чистоту остальных, он вводит себя в заблуждение, что так он демонстрирует свою преданность морали и что ему самому нет необходимости применять моральные принципы к собственным действиям.

Именно эта позиция объединяет его с другим, более явным и более модным сегодня типом психологизатора – циником-филантропом. Циник превращает психологию в новую, «научную» версию детерминизма и посредством непостижимых жаргонизмов, созданных из понятий самых случайных теорий, заявляет, что человеком управляют слепые силы собственного подсознания, которое он не способен ни понять, ни контролировать, что он ничего не может поделать с позывами своего подсознания, что ни от кого ничего не зависит, что никого нельзя осуждать или презирать и что мораль – суеверие и потому можно все.

У такого типа психологизаторов есть множество версий, которые варьируются от грубых циников, утверждающих, что все люди от рождения свиньи, до сочувствующих циников, говорящих, что всё должно быть прощено и что мораль можно заменить любовью.

Заметьте, что оба типа психологизаторов, инквизитор и циник, меняются ролями в зависимости от обстоятельств. Когда инквизитора просят объяснить причину его собственного действия, он вскрикивает: «Я ничего не мог поделать!» Когда циник встречает высоконравственного человека, который не желает легко прощать, то первый извергает такой же поток обвинений, ненависти и злобы, как и инквизитор, забывая, что высоконравственный человек, предположительно, ничего не может с собой поделать.

Общий знаменатель остается неизменным: уклонение от познания и, следовательно, от морали.

Психологизация не ограничивается любителями, действующими в небольших масштабах. Иногда профессиональные психологи выходят в публичное пространство. Примером инквизиторского типа психологизаторов является группа психологов, оклеветавших сенатора Барри Голдуотера в 1964 г.: они нагло поставили диагноз человеку, с которым не были лично знакомы. (Сенатор проявил огромную смелость, когда возразил им и, невзирая на их грязную злобу, подал в суд, который выиграл. Верховный суд вынес надлежащий вердикт [Goldwater v. Ginzburg et al. 396 U.S. 1049].)

В качестве примера циника-психологизатора можно привести психологов, стремящихся защитить любого убийцу (например, Серхана Серхана[9]), утверждая, что он не мог ничего поделать, что вина лежит на обществе или окружающей обстановке, родителях, бедности, войне и так далее.

Такие заявления подхватываются любителями и комментаторами, предлагающими подобные высказывания в качестве оправдания ужасов, совершенных политическими активистами, бомбистами, университетскими хулиганами и другими. Утверждение, что бедность выступает психологическим корнем всех зол, – типичный пример психологизации, чьи пособники игнорируют тот факт, что тягчайшие преступления были совершены выходцами из обеспеченных семей.

Встречаются и смешанные типы: например, в психологизированных биографиях исторических личностей, авторы которых толкуют мотивы людей, умерших сотни лет назад, с помощью грубых, опошленных версий новейших психологических теорий, сами по себе являющихся неверными. Есть множество фильмов, объясняющих действия убийцы тем, что деспотичная мать не целовала его перед сном в шестилетнем возрасте, или указывающих на причину фригидности девушки в том, что однажды в детстве она сломала куклу, символизирующую ее отца.

Теперь посмотрите на известного драматурга, которого в интервью спросили о том, почему все его пьесы плохо заканчиваются. Он ответил: «Не знаю. Спросите моего психиатра».

Обман философствующих мистиков зиждется на утверждении, что человек не в состоянии познать внешний мир, тогда как мошенничество психологизирующих мистиков предполагает, что человек не в состоянии определить собственные мотивы. Конечная цель везде одинакова – разрушение человеческого разума.

Психологизаторы не ограничивают себя принадлежностью к одной психологической школе. Они берут из каждого психологического направления или теории то, что им подходит. Они побираются на обочинах любых движений. Они существуют даже среди мнимых студентов-объективистов.

Жертвы психологизаторов не всегда невинны. Многих искушает «освобождение» от ответственности за знание собственных мотивов. Многие стремятся переложить тяжкий груз оценки своей нравственности на плечи любого, кто согласится его нести. Даже люди, не принимающие чужой оценки о внешнем мире, нередко превращаются в тех, кто принимает оценку из вторых рук о своем внутреннем состоянии. Конечно, они не пойдут к шаману за медицинским диагнозом, но доверят свое ментальное здоровье первому попавшемуся психологизатору. Не так много вреда причиняет неудача в процессе интроспекции и болезненный хаос психологических конфликтов: по-настоящему разрушителен только страх моральной ответственности.

И психологизаторы, и их жертвы игнорируют природу сознания и морали.

Сознание индивида как таковое недоступно другим: его можно воспринимать лишь через внешние проявления. Только когда ментальные процессы выражаются в действии, они становятся заметны (через заключения) и им может быть дана оценка. В этой точке происходит разделение областей между двумя науками.

Оценка процессов, протекающих в подсознании человека, лежит в области психологии. Психология подходит к подсознанию не с моральной точки зрения, а с медицинской, то есть с точки зрения здорового проявления или дисфункции (когнитивная способность – стандарт здорового состояния).

Оценка идей и действий человека – задача философии.

Философия имеет дело с человеком как с сознательным существом, ведь именно сознательному существу приписываются определенные принципы действия, то есть моральные нормы.

Человек с психологическими проблемами – сознательное существо; его когнитивные способности нарушены, замедлены, отягощены, но не разрушены. Невротик не психопат. Только психопат страдает от полного разрыва с реальностью и не контролирует свои действия или процессы своего сознания (и даже это не всегда правда). Невротик сохраняет способность воспринимать реальность и контролировать свое сознание и действия (этот контроль для него лишь более труден, чем для здорового человека). Если человек не психопат, он не может потерять контроль и не должен его отпускать.

Мораль лежит в области философского суждения, а не психологического диагноза. Моральная оценка должна быть объективной, то есть основываться на заметных, очевидных фактах. Нравственность человека должна оцениваться на основе его действий, утверждений и сознательных убеждений, а не на основе заключений (зачастую иллюзорных) о его подсознании.

Человека нельзя презирать или оправдывать на основе состояния его подсознания. Его психологические проблемы – его личная забота, которые не стоит публично освещать и превращать их в тяжелую ношу для него или охотничье поле для рыскающих психологизаторов. Мораль требует, чтобы людей оценивали и обращались с ними как с ответственными взрослыми.

В этом случае делается допущение, что человек полностью осознает свои действия и слова, которые оцениваются философски, то есть так, как они есть, а не психологически, то есть не как ключи к тайному, спрятанному, бессознательному значению. Никто не общается с помощью шифров.

Если сознание человека повреждено заболеванием, задача психолога – помочь его подкорректировать, так же как задача доктора – помочь вылечить болезнь тела. В задачи инструктора астронавтов или хореографа не входит подстраивать техники космического полета или балета под требования людей с ограниченными физическими возможностями. В задачи философии не входит подстраивать принципы правильного поведения (то есть морали) под требования психологических инвалидов, как не входит давать разрешение психологизаторам превращать такие нарушения в моральную проблему.

Не подсознание, а сознание человека находится под его непосредственным контролем и открыто к моральной оценке. Именно сознание проходит оценку (на основании объективных свидетельств) для вынесения суждения о нравственности индивида.

В каждый вид психологизации входит ложная дихотомия, чьи крайности представлены инквизитором и циником. Альтернатива здесь не между бездумным, безразличным нравоучением и трусливым, уклончивым моральным нейтралитетом, то есть презрением без понимания или отказом понимать ради того, чтобы не презирать. Все это взаимозаменяемые варианты одного и того же мотива: избежать ответственности познания и моральной оценки.

При взаимодействии с другими индивид неизбежно делает выводы об их характере, куда включается и психологический аспект, поскольку каждая оценка относится к сознанию. Однако человеческое подсознание и его психопатологии должны быть отставлены в сторону, особенно в моральной оценке.

Обычному человеку требуется малая толика медицинских знаний, чтобы заботиться о собственном теле и знать, когда нужно вызвать врача. Тот же принцип применим и в психологии: обычному человеку необходимы какие-то знания в области психологии, чтобы понять природу своего сознания; но теоретическое знание не позволяет ему заниматься диагностированием психопатологических проблем особых индивидуумов. Даже диагноз, поставленный самому себе, зачастую опасен: существуют психологические ипохондрики, которые приписывают себе каждую болезнь, о которой они услышали или прочитали.

Не рекомендуется обсуждать свои психологические проблемы с друзьями (за небольшим исключением). Такие обсуждения могут привести к разрушительно ошибочным выводам (поскольку два любителя не лучше одного, а иногда и хуже), а также способствуют возникновению медицинской составляющей, которая может извратить основу дружбы. Дружба предполагает наличие двух решительных, независимых, надежных и ответственных личностей. (Это не означает, что человеку нужно врать, выделываться и скрывать от друзей тот факт, что у него есть проблемы; это означает лишь то, что не нужно превращать друга в психотерапевта.)

Вышесказанное приложимо к психологическим дискуссиям между двумя честными личностями. Возможности, к которым приводят такие обсуждения, очевидны: у психологизаторов они выступают приглашением для вмешательства. Инквизитор использует их, чтобы напугать и в дальнейшем манипулировать жертвой. Циник же через подобные беседы будет привлекать к себе внимание, вызывать жалость, лестью выманивать различные привилегии. Пожилая женщина, рассказывающая о своей операции, – известная зануда; но она слишком мила по сравнению с моложавой дамочкой, которая все говорит и говорит о своих психологических проблемах, да еще и с такой бедностью воображения, что это повествование точно нельзя назвать художественным вымыслом.

Психологические проблемы как таковые не позор; а вот то, что люди иногда с ними делают, чаще всего он и есть.

Поскольку психологические проблемы человека вредят его когнитивной оценке (особенно проблемы, связанные с ложной психоэпистемологией), на нем лежит ответственность ограничить их влияние, насколько это возможно, и обдумывать все со скрупулезной точностью и ясностью перед тем, как предпринять какое-либо действие, и никогда не действовать слепо, поддавшись эмоциям (именно эмоции извращают когнитивный аппарат во всех психологических проблемах). В отношении других людей его ответственность – сохранять принцип объективности, то есть быть последовательным и понятным в своем поведении и не выставлять напоказ свой невроз в ожидании, что другие будут в нем, его неврозе, разбираться, чего им, конечно, делать не следует.

Так размышления о психологизаторах привели нас к их низшему типу, в качестве примера которого выступает Лилиан Риарден.

Хотя ее поведение – просчитанный обман, такой же стратегии придерживаются многие люди, ведомые разнообразными сочетаниями коварства, пассивности и безответственности. Общий знаменатель здесь – сознательно пренебрежительное отношение к объективности в форме признанной неспособности и/или нежелания объяснять собственные действия. Обычно это происходит так: «Почему ты так поступил?» – «Не знаю». – «Чего ты хочешь?» – «Не знаю». – «Я не понимаю тебя, чего ты от меня ждешь?» – «Не знаю».

Подобное поведение зиждется на представлении, что содержание сознания не должно обрабатываться.

Только новорожденный мог бы считать себя беспомощным и пассивным наблюдателем хаотичных ощущений, наполняющих его сознание (но он бы не стал, так как его сознание слишком занято обработкой этих ощущений). Развитие человека, со дня его рождения и до перехода к зрелости, состоит в освоении им навыка обработки сенсорно-перцептивного материала, превращения его в понятия, интеграции этих понятий, идентификации своих ощущений и нахождения их связи с фактами реальности. Такая обработка должна выполняться непосредственно разумом индивида. Никто не может выполнить ее за него. Если у него этот процесс не получается, то он становится ментально отсталым. Только при допущении, что он способен выполнять такие процессы, к нему стоит относиться как к сознательному существу.

Зло сегодняшней культуры психологизации, особенно усиленное прогрессивным образованием, кроется в заблуждении, что процессов обработки не требуется.

Результат – ступор и апатия людей, которые не относятся ни ко взрослым, ни к младенцам, а лишь к ничтожным лунатикам, неспособным проснуться. Всё что угодно проникает в рыхлую массу внутри их черепов, и ничто не может выйти оттуда. Сигналы, которые они подают, – случайные отрыжки.

Они отринули ответственность за свои ментальные процессы, продолжив говорить, действовать, взаимодействовать с другими и ждать от них ответа. Это означает, что они скидывают на плечи других груз задачи, с которой они сами не справились, и ожидают, что смогут понять непостижимое.

Невозможно подсчитать количество людей, которых они превратили в жертв, степень мучений, которую они навязали жалостливым, добросовестным личностям, пытающимся их понять, и отчаяние тех, кого они привели к мысли, что жизнь бессвязна и иррациональна.

Сегодня необходимо озвучить очевидное: любой, кто хочет быть понятым, должен, черт возьми, полностью убедиться в том, что он понял самого себя.

Это тот моральный принцип, который мельком увидел Хэнк Риарден и на основе которого должен был сразу действовать.

Иметь дело можно только с сознательным в индивиде, и только о сознательном индивид должен заботиться и беспокоиться. Необработанный хаос в его уме, его неопределенные эмоции, непостижимые мотивы, безымянные призывы, несформулированные желания, непризнанные страхи и вся та выгребная яма, в которую он превратил свое застойное подсознание, не представляет никакого интереса, значения или беспокойства ни для кого за пределами кабинета психотерапевта.

Визуальный образ «необработанного» мышления представлен необъективным искусством. Его последователи заявляют, что они не смогли переварить воспринятую информацию, что у них не получилось достичь концептуального или полностью сознательного уровня развития и что они предлагают на обозрение публики сырой материал своего подсознания, загадку которого должны интерпретировать другие.

Нет никакой загадки.

Разум – это перерабатывающий орган, как и кишечник. Если кишечник не справляется со своими функциями, его выворачивает наизнанку; его необработанный материал – рвота.

Таков же необработанный материал, выпускаемый разумом.

6

Альтруизм как умиротворение

Айн Рэнд

Статья опубликована в журнале The Objectivist в январе 1966 г.

В марте 1962 г. на лекции в Массачусетском технологическом институте я познакомилась со студентом, который был серьезно и с пониманием сути озабочен тем, как надо противостоять набирающей силу тенденции к коллективизму. Я спросила его: «Почему сегодня так много молодых интеллектуалов становятся “либералами”?» Он не смог мне ответить сразу. Спустя несколько недель я получила замечательное письмо.

Студент пояснил, что серьезно обдумал мой вопрос и пришел к определенным выводам. Большинство студентов колледжей, писал он, предпочитают не думать; они принимают действующий статус-кво, следуют сложившейся системе ценностей и избегают ответственности независимого мышления. «Выбирая такой подход, они вдохновляются учителями, которые настаивают на имитации больше, чем на созидании».

Однако есть немногие, кто не хочет отказываться от своей способности мыслить. «Они интеллектуалы и аутсайдеры. Желание думать заставляет их казаться угрозой застойной безопасности эгалитаристов, в которую те погружены. Их задирают одноклассники. Глубокая вера в себя и рациональная философская основа нужны, чтобы выступить против того, чему учит общество… Человека, прославляющего честность, гордость и самоуважение, фактически не существует. Куда более распространен тип, ведомый подростковой нуждой быть принятым и потому подчиняющийся и идущий на компромисс. Здесь и ответ: результат такого компромисса – либерализм».

«Противостоящий обществу человек, стремясь быть рациональным, почти наверняка поддастся и обретет сильный комплекс вины. Он объявляется “виновным”, потому что отказался от всепроникающей доктрины “равенства посредственностей”… Так же и интеллектуал, в поисках искупления ложной вины, сегодня становится либералом. Он громко провозглашает братство всех людей. Он стремится услужить своим братьям-эскапистам, гарантируя им желание социального обеспечения. Он признает посредственность добродетелью, работает на их благосостояние и прежде всего ищет их одобрения, чтобы загладить вину, которую они на него навесили под маской абсолютной моральной системы, которую нельзя ставить под сомнение».

Молодой человек заслуживает похвалы за свое необычайное психологическое чутье. Однако описываемая им ситуация не нова; она стара, как и альтруизм, и не ограничивается «либералами».

Вскоре после получения письма я встретила знаменитого историка, которому было далеко за 70, человека большого ума и учености, защитника капитализма. Я была удивлена тем фактом, что множество его работ и строгая логика его аргументов наполнены противоречиями из-за его согласия с «общим благом» как критерием морали. Я спросила его о причинах. «Ну, человек должен сказать это массам, – ответил он, – иначе они не примут капитализм».

Между этими двумя возрастными крайностями, от колледжа до кульминации всей жизненной борьбы, лежит негласная психологическая история, наполненная ужасом. Это история людей, тратящих свою жизнь на извинения за собственные умственные способности.

Схема, которую я сейчас опишу, не охватывает всех способных людей – некоторым удается ее избежать; но во времена нашей антирациональной культуры она душит многих.

Ко времени поступления в колледж яркий, чувствительный и не по годам наблюдательный подросток обретает чувство, что он пойман в ловушку кошмарной вселенной, где его отвергают не за недостатки, а за его лучший атрибут – интеллект. Пока всего лишь чувство, а не твердое убеждение: ни один подросток не поверит в существование такого зла. Он лишь чувствует, что «отличается» в смысле, который не в состоянии определить, что он не ладит с людьми по причине, которую не может назвать, что он хочет понимать явления и серьезные проблемы, которыми, кажется, больше никто не озабочен.

Первый год в колледже – его психологический убийца. Он ожидал, что колледж станет для него цитаделью интеллекта, где он найдет ответы, знание, смысл и прежде всего тех, с кем он разделит свой интерес к идеям. Но ничего не находит. Один-два преподавателя оправдают его надежды (хотя с каждым годом таких преподавателей становится все меньше). Он ищет интеллектуальных компаньонов, но встречает тех же людей, что и в детском саду, на игровых площадках и пустырях, – злобных, визгливых, агрессивно неразумных людей, играющих в те же игры, с той лишь разницей, что латинский жаргон заменил куличики и бейсбольные биты.

В жизни можно принять множество неверных решений, но самое ужасное из них (психологически, интеллектуально и морально) – попытка присоединиться к группе ценой продажи своей души покупателю, не заинтересованному в сделке. Так человек пытается извиниться за свою интеллектуальную озабоченность и сбежать от одиночества мыслителя, отдав свой ум на службу какой-либо социально-альтруистической цели. Так в поступке обретается бессловесная форма признания: «Я не аутсайдер! Я – ваш друг! Пожалуйста, простите меня за то, что использую свой разум. Я буду использовать его только для того, чтобы служить вам!»

Если он и сохранит хоть какие-то личные ценности после такой сделки, самоуважение точно не будет входить в их число.

Такие решения редко принимаются сознательно. Они вызревают постепенно, под действием подсознательной эмоциональной мотивации и полусознательной рационализации. Альтруизм предлагает целый арсенал рационализаций: если личностно несформировавшийся подросток говорит себе, что его страх – это любовь к человечеству, его подчинение – это бескорыстие, его моральное предательство – это духовное благородство, то он в ловушке. Ко времени окончательного взросления, когда он будет все лучше понимать, степень разрушения его самоуважения будет такой, что он не осмелится пересмотреть проблему.

В психологическом портрете такого человека чаще всего есть небольшая доля социальной метафизики [принятия идей из «вторых рук»], но трудно сказать, она ли привела к его капитуляции или капитуляция послужила причиной такого состояния. В любом случае его основная мотивация другая и зачастую хуже. По сути, цель социальной метафизики – избежать ответственности за самостоятельное мышление, и индивид сдает свой разум, который боится использовать, предпочитая следовать суждению других. Так интеллектуальный умиротворитель предает мораль, сферу ценностей, чтобы ему позволили использовать свой разум. Здесь степень самоуничижения огромна: невыраженный взгляд на ценности (не относящийся к разуму) – ужасающий; невыраженный взгляд на собственный разум (как работающий по позволению тех, кто не обладает разумом) невозможно выразить словами (да и сам умиротворитель не станет об этом говорить).

Вариантов последствий так же много, как много и людей, совершающих подобную моральную измену. Но следы психологической деформации можно увидеть в большинстве таких случаев как общие симптомы.

Человеколюбие – то, чего никогда не достигнет умиротворитель. Наоборот, его бросающейся в глаза характеристикой станет смесь едкого презрения и глубокой, интенсивной ненависти к человечеству, – ненависти, непроницаемой для разума. Он считает людей злыми от природы, он жалуется на их врожденную глупость, посредственность, порочность, при этом яростно захлопывает дверь перед любым аргументом, который ставит под сомнение его оценку. Он смотрит на человечество как на безмозглого дикаря, наделенного необъяснимой всемогущей властью. Он живет в ужасе от такого образа, сопротивляясь попыткам его пересмотреть.

Когда его спрашивают, он не в состоянии обосновать свои взгляды. Интеллектуально он признает, что обычный человек – это не кровожадный дикарь, готовый к атаке в любой момент. Эмоционально же он везде чувствует присутствие дикаря.

Один молодой ученый как-то сказал мне, что не боится гангстеров, а вот официанты и помощники на заправках ужасают его, хотя он не может сказать, чего именно он в них боится. Пожилой и успешный бизнесмен рассказал мне, что делит людей на три группы в зависимости от уровня их интеллекта: выше среднего, средние и ниже среднего. Он не возражал против первых двух групп, но те, чей уровень интеллекта не дотягивал до среднего, наводили на него неконтролируемую панику. Он провел свою жизнь в ожидании кровавого восстания дикарей, которые захватят, ограбят, разрушат и искалечат все, что увидят; нет, он был не консерватором, а либералом.

В этом образе дикаря есть доля истины: не фактической истины, а психологической, не о людях в целом, а об индивиде, который боится людей. Дикарь – застывшее воплощение человечества, проецируемое на эмоции подростка-умиротворителя. Всемогущая власть дикаря, который должен совершить невообразимое зло, лишь рационализация; не физического насилия боится человек. Однако его ужас реален: монстр, обладающий такой силой, чтобы заставить его предать свой разум, несомненно, ужасное зло. И глубочайший, непризнанный источник его ужаса лежит в том факте, что никто не заставлял и не требовал от него сдаваться, что монстр был творением самой жертвы.

Именно здесь кроется причина, по которой умиротворитель активно интересуется тем, как сохранить свою веру в существование дикаря: даже жизнь, наполненная ужасом и оправданиями в том, что он ничего не мог поделать, более предпочтительна, чем столкновение с тем фактом, что самоуважение у него не украли, а он сам его выбросил, и что хроническое чувство вины не исходит от иллюзорного греха обладания интеллектом, а от реального преступления – предательства разума.

Как следствие у большинства интеллектуальных умиротворителей формируется «элитарная» предпосылка – догматическое, неопровержимое утверждение о том, что «массы не думают», что люди непроницаемы для разума, что мышление – это эксклюзивная прерогатива «избранного» меньшинства.

В сфере политики подобная установка ведет агрессивный тип умиротворителей, «либералов», к вере в физическую силу, к доктрине о том, что люди не подходят для свободной жизни, что «для их собственного блага» ими должна управлять диктатура «элиты». Отсюда стремление «либералов» к признанию со стороны правительственных органов и их острая подверженность взяточничеству со стороны сильного государственного аппарата, национального или иностранного, в виде незначительных должностей, громких титулов, официальных почестей или простых приглашений на ужин. Отсюда толерантная симпатия таких «либералов» к режимам Советской России и коммунистического Китая и их ужасающее безразличие к массовым зверствам в этих странах.

Более робкий тип умиротворителей, «консерваторы», берут другой курс: они разделяют понятие интеллектуальной «элиты», затем отбрасывают интеллектуальность как численно неважный показатель и концентрируются на умасливании дикарей («масс») детскими разговорами, пресными слоганами, льстивыми банальностями, братскими речами из двусложных слов. Действуют «консерваторы» согласно предпосылке о том, что разум не работает, что дикарь, скорее всего, побеждает через обращение к своим эмоциям, и, скорее всего, его можно одурачить и направить на истинный путь.

Обе группы думают, что диктатура «практична». «Либералы» выражают это открыто и смело, «консерваторы» робко. За безрезультатными, вялыми, извиняющимися попытками «консерваторов» отстоять свободу кроется признанное убеждение, что борьба тщетна, что свободное предпринимательство обречено. Почему? Непризнанный ответ таков: потому что люди – дикари.

Нравственная трусость – неизбежное следствие отказа от морали как от чего-то несущественного. Она общий симптом для всех интеллектуальных умиротворителей. Образ дикаря – это символ веры таких людей в превосходство зла. Отнюдь не в осмысленных понятиях, а в понятиях их отвратительной и ослепляющей паники это означает, что, когда их разум оценивает нечто как зло, их эмоции превозносят силу этого нечто и чем большее зло, тем оно могущественнее.

Для умиротворителя уверенность в добре – это позор, угроза его хрупкому псевдосамоуважению, тревожное явление из вселенной, существование которой он не может позволить себе признать, и его эмоциональный ответ – неописуемое негодование. Уверенность во зле подтверждена метафизически: это весточка из вселенной, где он чувствует себя как дома, и его реакция здесь – горькое послушание. Диктаторы, хвастливо говорящие о своем террористическом правлении, такие как Гитлер и Сталин, рассчитывают на такую психологию. Есть люди, на которых она прекрасно действует.

Нравственная трусость – это страх приверженности добру, потому что оно добро, и страх противостояния злу, потому что оно зло. Следующим шагом будет противостояние добру, чтобы успокоить зло, и спешный поиск благосклонности зла. Поскольку ни один разум не способен скрыть такое поведение от себя и никакая форма псевдосамоуважения не может долго подобное маскировать, то следующим шагом становится стремление ухватиться за любую возможность очернить природу добра и отмыть природу зла.

Таковы отношения разума и ценностей, и такова судьба тех, кто стремился сохранить свой интеллект, освободившись от морали.

Внутреннее состояние умиротворителя раскрывается в сфере эстетики. Его ощущение жизни доминирует в современных искусстве и литературе: культ порочности – нескончаемое проецирование космического ужаса, вины, бессилия, жалости, обреченности; навязчивая озабоченность изучением кровожадных маньяков, озабоченность, напоминающая мышление суеверного дикаря, который наряжает куклу вуду в надежде, что воспроизвести – значит освоить.

Это не означает, что все, кто занимается современным искусством или политикой, – люди, предавшие свой интеллект: большинству из них нечего было предавать. Это означает, что подобное искусство не распространилось бы без одобрения интеллектуальных предателей, которые и привнесли свою кошмарную вселенную в реальность, создав моду для претенциозных посредственностей.

Не все интеллектуальные умиротворители достигают статуса публичной фигуры. Многие исчезают по дороге, разорванные внутренними конфликтами, парализованные недостаточно развитой способностью уклоняться, исчезающие в безнадежной апатии после многообещающего старта. Другие продолжают толкать себя при помощи мучительного психологического усилия, функционируя лишь на незначительную долю своего потенциала. Невозможно подсчитать издержки такого умиротворения, проявляющиеся в растерянном, поврежденном, искалеченном или мертворожденном таланте.

Профессиональный успех или провал умиротворителя, так же как степень его нестабильной психологической адаптации, зависит от скорости процесса, общего для таких людей: разрушения его чувства ценности. Нивелирование ценностей, то есть принятие иррациональной морали, – особая форма его капитуляции. Притворная вера в альтруизм исчезает из его разума через несколько лет, и не остается ничего, что могло бы ее заменить: его независимая способность оценивать подавляется, и его страх перед дикарями превращает стремление к ценностям в безнадежно непрактичное занятие. Как следствие возникает сухая гниль цинизма, похожего на преждевременную дряхлость духа, которая становится тонким покрывалом воинственной аморальности над болотом безжизненной покорности. Результат – тихая, обедневшая, стертая личность, обезличенная личность человека с постоянно уменьшающимся кругом интересов, с отсутствием того, к чему надо стремиться, достигать, обожать или чему противостоять, и, поскольку уверенность в себе – это уверенность в своих ценностях, такому человеку не во что верить. Одним из горьких наказаний умиротворителей состоит в том, что даже самые блестящие из них превращаются в пустых, унылых обывателей.

Если их изначальное преступление состояло в желании быть «одним из тех парней», то в этом они преуспели.

Их окончательная расплата гораздо хуже. Ошибочная предпосылка не просто терпит неудачу – она переходит в свою противоположность. После многих лет интеллектуального притворства, ослабления, поиска легких путей ради того, чтобы пронести свои идеи мимо воображаемого цензора, чтобы ублажить иррациональность, глупость, бесчестие, предрассудки, злобу или вульгарность, разум умиротворителя допускает использование стандартов тех, кого он поклялся презирать. Разум не может бесконечно придерживаться двойных стандартов (если он вообще способен на это). Любой, кто хочет заглушить свой голос, то есть мысль, кто извращает собственные идеи, чтобы подстроиться под безмозглых, кто подчиняет истину страху, в конце концов становится неотличим от мошенников, угождающих мнимому «общественному вкусу». Он присоединяется к толпе, которая верит, что разум бессилен и бесплоден, что идеи лишь способ одурачить массы (то есть что идеи важны для легкомысленных, а мыслители знают лучше), присоединяется к широкому и неизменному антиинтеллектуальному кругу. Таков тупик им выбранного пути, начавшийся с жертвенного заклания интеллекта.

Ненависть к разуму – это ненависть к интеллекту; современная культура пресыщена обоими видами. Эта ненависть – конечный продукт поколений умиротворителей, прошлых и настоящих, людей, которые в страхе перед воображаемыми дикарями придерживались и увековечили иррациональную, бесчеловечную, грубую мораль альтруизма.

Нет, люди не дикари, но лишь немногие – независимые мыслители. Большинство людей не интеллектуальные новаторы: они принимают то, что дает им культура. Не то чтобы они не думают: они не поддерживают свой мыслительный процесс постоянно как образ жизни и их кругозор сильно ограничен. Трудно сказать, в какой степени они опутаны антирациональным влиянием наших культурных традиций. Однако известно, что большинство людей использует лишь малую часть своего интеллектуального потенциала.

Искренне и целенаправленно злые люди составляют незначительное меньшинство. Именно умиротворитель спускает их с поводка и позволяет набрасываться на человечество. Именно его интеллектуальное отречение приглашает их к захвату власти. Когда культурная тенденция склоняется к иррациональности, головорезы побеждают умиротворителей. Когда интеллектуальные лидеры терпят неудачу в воспитании лучшего в смешанном, несформировавшемся, колеблющемся характере людей, головорезы готовы взрастить в них худшее. Когда самые способные люди превращаются в трусов, обыватели становятся дикарями.

Нет, обыватель морально не безвинен. Хотя лучшее доказательство его цивилизованности, его беспомощной, смущенной, нечленораздельной мольбы об истине, о понятном, рациональном мире кроется в том факте, что ни одна диктатура не существовала без установления цензуры.

Нет, служить лидером или учителем для менее одаренных собратьев – это не моральное обязательство умного человека. Его главное моральное обязательство состоит в том, чтобы сохранить целостность своего разума и самоуважения, что означает: гордиться своим умом, не обращая внимания на одобрение или неодобрение других. Не имеет значения, насколько подобное обязательство трудно в такое извращенное время, как наше, – по сути, у него нет альтернативы. Выполнение этого обязательства – его единственный шанс в мире, где ум может функционировать, то есть в мире, где он и все остальные могут выжить.

7

Вопрос стипендий

Айн Рэнд

Статья опубликована в журнале The Objectivist в июне 1966 г.

У многих студентов, изучающих объективизм, возникают проблемы с моральной дилеммой, с которой они сталкиваются в современном обществе. Мне часто задают вопрос: «Правильно ли с моральной точки зрения принимать стипендии, частные или общественные?» И еще: «Правильно ли с моральной точки зрения принимать правительственный исследовательский грант или должность в государственном аппарате человеку, отстаивающему капитализм?»

Коротко отвечу: «Да». А теперь подробнее поясню свой ответ, так как существует много неясностей, связанных с этими проблемами, созданными под влиянием альтруистической морали.

1. Нет ничего плохого в том, чтобы принять частную стипендию. Тот факт, что человек не должен рассчитывать на других (то есть помогать ему не является моральным долгом других и он не вправе требовать от них помощи), не подразумевает и не запрещает щедрость со стороны других и не делает аморальным предложение или пользование добровольной, нежертвенной помощью.

Альтруизм извратил и искалечил доброжелательность между людьми, рассматривая того, кто дает, как объект жертвоприношения, а того, кто получает, как безнадежно жалкий объект сострадания, пожирающий жизни других. Эта доктрина одинаково вредна обеим сторонам, так как не оставляет людям другого выбора, кроме как стать жертвой или моральным каннибалом. Человек с чувством собственного достоинства не может ни предложить, ни принять помощь на таких условиях.

Как следствие, когда людям действительно нужна помощь, лучшие (те, кому она потребовалась не по их вине) часто предпочитают голодать, но не принимать поддержку, в то время как худшие (профессиональные паразиты) восстают и сполна на этом наживаются (например, студенты-активисты, которые не удовлетворены бесплатным образованием и требуют полной власти над университетом).

Чтобы взглянуть на вопрос о стипендиях с правильного ракурса, необходимо начать с отвержения альтруистических условий и всех их отвратительных эмоциональных послевкусий, а затем заново пересмотреть отношения между людьми. Морально верным будет принять помощь, если она предлагается не в качестве морального долга, а как акт доброй воли и щедрости, когда дающий может себе позволить этот жест (то есть с его стороны нет никакой жертвы) и когда помощь предлагается в ответ на добродетели получателя, а не на его недостатки, слабости, моральные зверства и не на почве его нужды как таковой.

Стипендии – одна из самых наглядных категорий правильного вида помощи. Они предлагаются в помощь способным людям, чтобы наградить интеллект, вдохновить стремление к знаниям, предвосхитить достижения, а не для поддержки некомпетентности.

Если родители талантливого ребенка не могут отправить его в колледж (или если он сирота), принять стипендию не будет моральным проступком ни с их, ни с его стороны. Конечно, отсутствие достаточных средств у подающего надежды подростка не вина «общества», и он не вправе требовать получения образования за чей-то счет; он должен быть готов отработать свою учебу, если это понадобится. Именно такая ситуация и такой подход создают пространство для добровольной поддержки. Если человек или частная организация предлагает подростку помощь в знак признания его способностей и таким образом сохраняет ему годы борьбы, у него есть моральное право эту помощь принять.

Ценность стипендий в том, что они обеспечивают амбициозной молодежи время как подарок тогда, когда оно больше всего нужно: в самом начале. (Тот факт, что в нынешней моральной атмосфере те, кто дает или распределяет стипендии, часто виновны в разных несправедливостях и альтруистических настроениях, не меняет описанного выше принципа. Этот факт лишь отражает неспособность распределителей жить согласно указанному принципу; их честность не находится в зоне ответственности получателя стипендии и никак не влияет на его право принять ее из благих соображений.)

2. Другой принцип и другой ход размышлений требуются по отношению к общественным (то есть государственным) стипендиям. Право принять их основывается на праве жертв на имущество (или его часть), которое было отнято у них насильно. Получатель общественной стипендии морально оправдан до тех пор, пока он относится к ней как к компенсации и противостоит всем формам государства «всеобщего благосостояния». Те, кто отстаивает правительственные стипендии, не имеют на них права; те, кто противостоит им, имеют. Звучит парадоксально, хотя ошибка кроется в моральных противоречиях государства «всеобщего благосостояния», а не в его жертвах.

Поскольку нет права одних людей отзывать права других и нет права государства отбирать собственность одних ради незаслуженной выгоды других, защитники и сторонники государства «всеобщего благосостояния» морально виновны в ограблении своих оппонентов. Тот факт, что такое ограбление узаконено, лишь усугубляет ситуацию. Жертвам необязательно мучить себя дополнительно к тем травмам, что нанесли им другие; им необязательно давать грабителям выигрывать, позволяя распределять деньги исключительно среди возмущенно требующих паразитов. Если законы государства «всеобщего благосостояния» предполагают возмещение, жертвам следует его принимать.

В данном контексте не имеет значения, уплатил или нет индивид объем налогов, равный полученной им стипендии. Во-первых, сумма его индивидуальных потерь не может быть подсчитана, поскольку в философию государства «всеобщего благосостояния» входит обращаться с доходом каждого своего члена как с общественной собственностью. Во-вторых, до достижения возраста поступления в колледж индивид уже уплатил посредством косвенных налогов гораздо больше. Если его родители не в состоянии оплатить его образование, только представьте, какую сумму налогов заплатили они как прямо, так и косвенно, в течение 20 лет жизни своего ребенка, и вы увидите, что сумма стипендии ничтожно мала даже для того, чтобы называться компенсацией.

В-третьих, самое важное: современная молодежь не несет ответственности за аморальное состояние мира, в котором родилась. Те, кто принимает идеологию государства «всеобщего благосостояния», принимают и часть моральной вины. Однако те, кто негативно настроен по отношению к коллективизму, – невинные жертвы, оказавшиеся в безвыходной ситуации: именно этатизм практически закрыл перед ними возможность пробить себе путь в колледж. Еще несколько десятилетий назад поступить было трудно, но возможно; сегодня этот шаг превратился в процесс, близкий к нечеловеческим пыткам. Практически нет трудовой занятости на неполную ставку, где бы оказывали финансовую поддержку при обучении. В качестве альтернативы предлагается работать на полную ставку и посещать учебные занятия по вечерам, что занимает восемь лет, нагруженных трудовыми буднями длительностью от 12 до 16 часов, вместо полноценных четырех лет в колледже. Если ответственные за подобные условия предлагают жертве стипендию, то его право принять ее не подвергается сомнению. И эта компенсация остается слишком незначительной, чтобы быть замеченной на весах справедливости, если учесть все остальные, нематериальные, неизлечимые травмы, которые были нанесены индивиду.

Те же моральные принципы и размышления распространяются и на вопрос о принятии социальных пособий, выплат по безработице и остальных субсидий. Очевидно, что в таких ситуациях человек получает обратно собственные деньги, которые были взяты у него насильно, напрямую и без его согласия, вопреки его выбору. Те, кто отстаивает такие законы, морально виновны, поскольку они соглашаются с «правом» принуждать работодателей и упрямых сотрудников. Жертвы, противостоящие таким законам, имеют полное право на возмещение собственных денег, и они не сделают и шага к свободе, если оставят свои деньги невостребованными, в распоряжении руководства государства «всеобщего благосостояния».

3. Тот же моральный принцип и ход мыслей применяются при рассмотрении проблемы правительственных исследовательских грантов.

Масштабы государства «всеобщего благосостояния» приближаются к стадии, где правительственные деньги становятся практически единственным источником финансирования научных исследований. (Разрушительные последствия такой ситуации и позорное состояние науки, спонсируемой государством, видны уже сейчас, но это предмет отдельного обсуждения; здесь мы занимаемся только моральной дилеммой ученых.) Налогообложение разрушает частные источники финансирования, в то время как государственные деньги наполняют и подчиняют себе сферу научных исследований.

В таких условиях ученый, принимающий грант от правительства, морально оправдан до тех пор, пока он противостоит всем формам государства «всеобщего благосостояния». Так же как в случае с получателями стипендий, ученому не стоит добавлять лишних мучений к тем несправедливостям, от которых он уже страдает. И ему не следует отдавать науку в руки таких людей, как доктор Флойд Феррис [злодею из романа «Атлант расправил плечи», государственному ученому].

Правительственные гранты в основном не влекут за собой никаких обязательств, то есть контроль за интеллектуальной и профессиональной свободой ученых отсутствует (по крайней мере пока). Когда и если государство начнет предпринимать попытки контролировать научные и политические взгляды грантополучателей, то это станет знаком для честных людей, чтобы отказаться от гранта. Сейчас они все еще свободны в своих исследованиях, и они больше, чем другая профессиональная группа, должны охранять свою деятельность от постепенно и незаметно увеличивающегося давления и молчаливого контроля через запугивания, подразумеваемые в таких условиях.

4. Те же принципы и размышления применяются и при устройстве на государственную службу.

Рост числа правительственных институтов уничтожил множество частных рабочих мест и возможностей для частного трудоустройства. Эта ситуация выражена в некоторых профессиях, например учителя, более ярко, чем в других, но спрут «общественного сектора» душит «частный сектор» практически в каждой рабочей сфере. Поскольку люди должны работать для собственного выживания, оппоненты государства «всеобщего благосостояния» не должны мучиться в поисках рабочего места на ограниченном рынке труда, особенно когда так много частных работодателей находятся в первых рядах защитников «общего блага» и тех, кто получает от этого выгоду.

Конечно, существуют моральные ограничения при устройстве на государственную службу: никто не должен устраиваться туда, где требуется идеологическая деятельность, то есть на работу, требующую использования разума для создания пропагандистского материала в поддержку этатизма или практикующую введение неверных, необъективных законов. Здесь действует следующий принцип: будет благоразумно выполнять тот вид работы, который не является плохим сам по себе, исключая тот, что правительство делать вообще не должно (например, медицинские услуги); будет неправильным устраиваться на работу, которую никто не должен выполнять (например, ту, что осуществляется Федеральной комиссией по торговле[10] и Федеральной комиссией по связи[11]).

Те же ограничения применяются и к трудоустройству в частном секторе: человек не несет ответственности за моральные или политические взгляды своего работодателя, однако сотрудник может отказаться от работы, которую он считает аморальной или где его задача состоит в нарушении и пренебрежении своими убеждениями, то есть в пропаганде идей, по его мнению неверных или даже губительных.

5. Моральный принцип, задействованный во всех перечисленных случаях, состоит в более точном, по возможности, определении характера и границ собственной ответственности, то есть характера того, что находится во власти человека, а что – нет.

Вопрос о стипендии и грантах в первую очередь идеологический, а не финансовый. Минимизирование финансового ущерба, нанесенного вам законами государства «всеобщего благосостояния», не означает поддержку этатизма (поскольку цель таких законов и состоит в том, чтобы этот ущерб нанести) и не выступает поводом для морального упрека. Тогда как создание, отстаивание или расширение влияния таких законов – выступает.

В свободном обществе считается аморальным оскорблять и противостоять источнику дохода, поскольку участие в его создании добровольно. В подконтрольной или смешанной экономике подобное противостояние обязательно, так как человек действует под влиянием силы и предложенная выгода выглядит как откуп.

Вы морально чисты, пока финансовые соображения не влияют на ваши убеждения, пока вы боретесь с этатизмом (и только пока вы боретесь) и готовы поступиться любыми выгодами в обмен на свободу, пока вы не продаете свою душу или голос. Суть проблемы – в вашем собственном разуме и подходе.

Это серьезная проблема, и есть много неоднозначных и сложных ситуаций, когда нельзя четко определить правильность своих действий. В этом проявляется одно из зол государства «всеобщего благосостояния»: его фундаментальная иррациональность и аморальность принуждает человека впасть в противоречие, где ни одно из действий не будет правильным.

Основная опасность в рассматриваемых вопросах психологическая: опасность быть подкупленным, опасность постепенной, неощутимой, подсознательной деградации, ведущей к компромиссам, уловкам, подчинению и покорности. В сегодняшних условиях человек морально чист, только пока остается интеллектуально неподкупным. В конце концов все эти вопросы – сложнейший тест на вашу собственную целостность. Вы – свой единственный защитник. Действуйте соответственно.

8

О живых мертвецах

Айн Рэнд

Лекция об энциклике Папы Римского Павла VI «О человеческой жизни» от 29 июля 1968 г. прочитана Айн Рэнд на Форуме Форд-холла 8 декабря 1968 г.

Желающие наглядно увидеть роль философии в человеческой жизни могут пристальнее приглядеться к конфликту, происходящему сегодня в католической церкви.

В этом конфликте хорошо виден страх человека определить или поставить под сомнение философские основы: обе стороны готовы противостоять друг другу в тихом смущении, ставя свои убеждения, карьеры и репутацию на кон битвы из-за неназванной причины. Одна сторона преимущественно состоит из тех, кто не смеет эту причину назвать; другая – из тех, кто не смеет ее опознать.

Обе стороны заявляют о своих огорчениях и растерянности от того, что они называют «противоречием» в двух недавних энцикликах Папы Павла VI. Так называемые консерваторы (в религиозном, а не политическом плане) были расстроены энцикликой «О развитии народов» (Populorum Progressio, 1967), которая защищала всемирный этатизм, в то время как так называемые либералы прославляли ее как прогрессивный документ. Теперь же консерваторы прославляют энциклику «О человеческой жизни» (Humanae Vitae, 1968), запрещающую использование контрацептивов, в то время как либералы расстроены. Обе стороны находят эти документы непоследовательными. Однако непоследовательны консерваторы и либералы, а не понтифик. Энциклики строго и безупречно последовательны по отношению к своей основной философии и конечной цели: оба документа исходят из одного взгляда на природу человека и нацелены на установление одинаковых условий для его жизни на земле. Первая энциклика запрещает амбиции, вторая – наслаждение; первая делает человека рабом других, вторая – рабом физических особенностей своего тела; первая проклинает достижения, вторая – любовь.

У доктрины о том, что сексуальность принадлежит к низшему, или животному, уровню человеческой природы, долгая история в католической церкви. Неизбежное следствие из этой доктрины: человек – это не целостное существо, а раздираемое на части двумя антагонистическими, несовместимыми между собой составляющими, то есть его телом, принадлежащим земле, и его душой, относящейся к другому, сверхъестественному миру. Согласно этой доктрине, человеческая сексуальность греховна и порочна независимо от того, с какой целью и каким образом она практикуется: здесь критикуется не ненасытное желание или промискуитет, а способность как таковая.

Веками доминирующее учение церкви считало, что сексуальность – это зло, что только потребность избежать вымирания человечества наделяет секс статусом необходимого зла, и поэтому только производство потомства может ее оправдать. В наше время многие католические писатели не согласны, что взгляды церкви именно такие. А какие они? Писатели так и не дали ответа.

Давайте посмотрим, сможем ли мы найти его в энциклике «О человеческой жизни»[12].

При обсуждении контроля за рождаемостью в энциклике запрещаются любые формы контрацепции (кроме «метода естественных биологических ритмов»). Запрет полный, строгий и недвусмысленный. Он утверждается как моральный абсолют.

Держите в уме все вытекающие отсюда последствия. Постарайтесь увидеть растянутые во времени и пространстве по всему земному шару на протяжении столетий образы ужаса: образ родителей, которые, как вьючные животные, скованы физическими нуждами подрастающего поколения; образ молодых родителей, преждевременно стареющих в бесконечной битве с голодом; образ костлявых масс нежеланных детей, рожденных без единого шанса выжить; образ матерей-одиночек, умирающих в антисанитарных притонах под руками бездарных врачей, делающих аборты; образ тихого страха, сопровождающего каждую пару в моменты любви. Если одновременно удерживать подобные образы в своей голове и слышать, что этот кошмар не остановить, то первым вопросом будет: «Почему?» Во имя человеколюбия можно предположить, что есть какая-то немыслимая и крайне серьезная причина, заставляющая человека безоговорочно поддерживать эту бойню.

Таким образом, первое, что надо искать в энциклике, – причину, то есть ответ на вопрос «Почему?».

«Вопрос о производстве потомства, – заявляется в энциклике, – как и всякий вопрос, касающийся человеческой жизни… должен рассматриваться так, чтобы они включали всего человека и все то служение, к которому он призван, которое не ограничивается только природными и земными вещами, но простирается и к вещам сверхприродным и вечным» (пункт 7).

И еще: «[А]кт взаимной любви, связанный с ущемлением способности передачи жизни, которую Бог-Творец всех вещей согласно особым законам в нем запечатлел, нарушает Божественный замысел, в согласии с которым установлен брак, и противится воле первого Творца человеческой жизни. Поэтому всякий, кто использует дар Божий, лишая его хотя бы частично, значения и цели, действует вразрез с природой как мужчины, так и женщины и с их интимными потребностями, а потому противится также и замыслу Божию, и святой Его воле» (пункт 13).

И это все. Во всей энциклике это единственная причина (много раз повторенная), по которой люди должны превращать свое высшее проявление счастья, то есть свою любовь, в источник пожизненного мучения. Делайте так, приказывается в энциклике, потому что такова воля Бога.

Я, как атеистка, тут же задаюсь вопросом: «Почему те, кто верит, стали бы приписывать Богу такой садистский замысел, в то время как Он должен быть архетипом милосердия, доброты и благожелательности?» Какой цели служит данная доктрина? Ответ с трудом отыскивается в запутанных формулировках, повторениях и наставлениях.

В темных закоулках этого риторического лабиринта можно найти наброски доводов в сомнительную пользу мистической аксиомы, но эти аргументы лишь возмутительно явные уловки подмены тезиса. Как пример: «…кто наслаждается даром супружеской любви, сохраняя [неповрежденными] законы деторождения, тот рассматривает себя не как господина источника жизни, но, скорее, как служителя замысла, инициированного Творцом. Ибо поскольку человек в целом не имеет неограниченной власти над своим телом, так и, разумеется, по особому замыслу, и над детородными силами как таковыми, ибо сии по своей природе направлены на воспроизводство человеческой жизни, началом которой является Бог» (пункт 13).

Что подразумевается здесь под словами «человек в целом не имеет неограниченной власти над своим телом»? Очевидно то, что человек не может изменить метафизическую природу своего тела, что, конечно, истинно. Однако человек в силах выбирать и направлять действия своего тела, особенно в отношении «детородных сил как таковых», и ответственность за использование этих сил полностью лежит на его плечах. «Рассматривать себя не как господина источника жизни» – значит избегать и нарушать эту ответственность. Здесь снова задействованы те же подмена тезиса и «философский комплект»[13]. Обладает ли человек властью определять природу своих способностей производить новую жизнь? Нет. Но, приняв эту природу как данность, решает ли он, производить жизнь или нет? Конечно, решает, и он (вместе со своим партнером) – единственный судья, а последствия такого решения влияют и определяют направление его жизни.

Вот ключ к разгадке смысла приведенного отрывка: если бы человек считал, что столь важный выбор, как продолжение рода, не в его власти, то во что бы эта мысль превратила его контроль над собственной жизнью, целями и будущим?

Пассивное послушание и беспомощное сложение ответственности по отношению к физическим способностям своего тела, рождение как неизбежный результат сексуального акта, есть природная участь животных – не людей. В энциклике делается акцент на высшие, духовные особенности человека, на его душу, на святость брака здесь, на земле, и при этом сексуальная жизнь человека опускается до уровня животного. Что это говорит о взглядах на секс?

Как бы предваряя конкретные возражения, в энциклике заявляется:

«Ибо ныне некоторые вопрошают: не разумно ли в данном вопросе при таких обстоятельствах искусственным образом умерять деторождение, если таковые действия лучше содействуют спокойствию и согласию в семье и обеспечивают более благоприятные условия для воспитания тех детей, которые уже родились? На этот вопрос можно дать ясный ответ: Церковь всегда шла впереди в прославлении и побуждении использовать человеческий интеллект в деле, которое человека, наделенного разумом, столь тесно соединяет с его Творцом, и укреплении человеческого интеллекта с тем, чтобы он осуществлял это дело, сохраняя порядок, установленный Богом» (пункт 16).

Чему подчиняется человеческий интеллект? Если ему запрещено думать об основополагающих проблемах своего существования, запрещено облегчать свои страдания, то что эти запреты говорят о выраженных в энциклике взглядах на человека и разум?

На этот вопрос может ответить европейская история. В ней есть период длительностью примерно 10 столетий, прозванный Темными и Средними веками, когда к философии относились как к «служанке теологии», а разум считался скромным приспешником веры. Результаты нам хорошо известны.

Не стоит забывать, что католическая церковь вела борьбу с научными открытиями с эпохи Возрождения: от астрономии Галилео до вскрытия трупов, начала современной медицины и изобретения анестезии в XIX в. – величайшего открытия среди бесчисленных страданий, от которых анестезия избавила человечество. Католическая церковь борется с прогрессом в медицине, руководствуясь тем же доводом: использование знания в целях облегчения страданий человека – это попытка перечить Божьему замыслу. Тот же довод приводится и относительно анестезии во время родов: Бог хотел, чтобы женщина страдала, давая новую жизнь, и у человека нет права вмешиваться (!).

В энциклике не рекомендуется неограниченное потомство. В ней нет возражений против всех способов контроля над рождаемостью – только против тех, что называются «искусственными» (то есть научными). Она не возражает ни против того, чтобы человек «противоречил воле Бога», ни против того, чтобы человек был «господином источника жизни», но при условии, если он использует одобренный церковью метод: воздержание.

При обсуждении вопроса «сознательного родительства» в энциклике утверждается: «Если мы коснемся физических, экономических, психологических и социальных условий, то можно назвать практикующими сознательное родительство тех супругов, которые или, благоразумно взвесив все обстоятельства и движимые великодушием, решаются на большее число детей, или, соблюдая моральные заповеди, ввиду серьезных причин принимают решение на определенное время или даже навсегда отказаться от рождения еще одного ребенка» (пункт 10). «Отказаться» – каким способом? Воздерживаясь от секса.

Строчки, предшествующие данному абзацу, такие: «Если, наконец, посмотреть на этот вопрос в аспекте врожденных инстинктов и душевных порывов, то сознательное родительство с необходимостью требует осуществления того господства, которое разум и воля над ними осуществляют» (пункт 10). Каким образом человек должен заставить свой разум соблюдать иррациональное предписание и что тогда произойдет с его психикой, не упоминается.

Далее под заголовком «Владение собой» в энциклике утверждается:

«Несомненно, что управлять природными импульсами с помощью разума и свободной воли требует аскетизма, ибо знаки любви, свойственной супружеской жизни, согласуются с правильным порядком; что особенно требуется для практики воздержания, соблюдаемого в определенные интервалы времени. В действительности таковая дисциплина, в которой обнаруживается целомудрие супругов, не только не препятствует их любви, но наполняет ее большей человечностью. И хотя таковая дисциплина требует большого напряжения сил, однако ее благотворным действием супруги себя совершенным образом воспитывают и наделяются духовными благами: ибо она придает домашней жизни обильные плоды спокойствия и мира и помогает решать трудности другого рода; она способствует заботе супругов друг о друге, помогает избавиться от неумеренного эгоизма, который противоречит истинной любви; пробуждает в супругах сознание того, что требует от них их призвание» (пункт 21).

Если вы в состоянии вынести стиль, используемый для обсуждения таких вопросов (я считаю его близким к невыносимому) и если вы сосредоточитесь на смысле, то увидите, что «дисциплина», «большое напряжение сил», «благотворное действие», «бо́льшая человечность» относятся к мучениям вследствие сексуального воздержания.

Нет, в энциклике не говорится, что секс – зло само по себе; в ней лишь утверждается, что воздержание в браке – это «бо́льшая человечность». Что подобный пассаж говорит о взглядах церкви на секс и на брак?

Ее видение брака лежит на поверхности. «[Супружеская] любовь чисто человеческая, то есть чувственная и духовная. Поэтому речь идет не только о простом импульсе природы или чувств и также, и главным образом, об акте свободной воли, а именно: воли, стремящейся к тому, чтобы любовь не только сохранилась, но и возросла среди радостей и скорбей повседневной жизни; так чтобы супруги сделались едины душой и сердцем и вместе достигали человеческого совершенства.

Затем речь идет о всеохватывающей любви; то есть о той особенной форме личностной дружбы, в которой супруги все великодушно разделяют, не допуская несправедливой исключительности и не пытаясь заботиться лишь о своих удобствах» (пункт 9).

Рассматривать уникальное чувство романтической любви как форму дружбы – значит уничтожать ее значение: эти эмоциональные категории исключают друг друга. Дружба асексуальна, и она чаще случается между людьми одного пола.

Есть много и других подобных указаний, рассыпанных по всей энциклике. Например: «Эти акты, которыми супруги интимно и целомудренно совокупляются и через которые передается человеческая жизнь, как учит недавний Собор, являются честными и достойными» (пункт 11). В сексе ищут не целомудрия, и описывать его таким образом означает лишать смысла понятие супружества.

В энциклике также есть множественные отсылки к обязанностям супругов, которые должны быть приняты во внимание при сексуальном акте: «обязанности перед Богом, перед самими собой, перед семьей, перед человеческим обществом» (пункт 10). Если есть хотя бы одно понятие, которое в сочетании с сексом превращает человека в импотента, то это понятие «обязанность».

Чтобы в полной мере понять значение изложенных в энциклике взглядов на секс, я попрошу вас определить общий знаменатель, общее намерение, следующих отрывков:

«Таковая доктрина, которая часто излагалась Церковным Учительством, основывается на нерасторжимой связи, установленной Богом, между знаменованием [супружеского] единства и знаменованием продолжения рода, которые оба присущи супружескому акту, и эту связь человеку расторгать по своей воле не дозволено. Ибо супружеский акт по причине интимного своего характера, теснейшим образом соединяя мужа и жену, делает их способными к зачатию новой жизни, согласно законам, присущим самой природе мужчины и женщины» (пункт 12).

«[Супружеские действа] не перестают быть дозволенными, даже если предвидится их бесплодие по причинам, никак не зависящим от воли мужа и жены» (пункт 11, курсив добавлен).

Церковь запрещает «всякое действие, которое как в преддверии, так и во время осуществления супружеского соития либо после него имеет целью или является средством, чтобы воспрепятствовать зачатию» (пункт 14).

Церковь не возражает против «препятствия зачатию», которое может возникнуть в результате исцеления болезни, «это препятствие по какой-то причине не являлось непосредственной целью» (пункт 15, курсив добавлен).

И наконец, церковь учит, что «каждый акт супружеской близости (“quilibet matrimonii usus”) оставался сам по себе нацелен на порождение новой человеческой жизни» (пункт 11).

Что общего у всех этих утверждений? Это не просто постулат о том, что секс как таковой есть зло, все гораздо глубже: это заповедь, благодаря которой секс становится злом, заповедь, отделяющая секс от любви, духовно кастрирующая человека и превращающая секс в бессмысленное физическое потворство. Формулировка заповеди следующая: человек должен считать секс не самоцелью, а средством достижения цели.

Продолжение рода и «замысел Божий» не являются главным предметом беспокойства этой доктрины: они лишь примитивные рационализации, в жертву которым должно быть принесено достоинство человека. Иначе зачем эта подчеркнутая настойчивость в отношении запрета мешать зачатию через волевое решение и сознательный выбор человека? Откуда терпимость к сексуальным актам пар, бесплодным по природе, а не по собственному выбору? В чем сокрыто зло такого выбора? Есть лишь один ответ: этот выбор зиждется на убеждении пары в том, что основная причина секса – их собственное удовольствие. Именно такое видение церковная доктрина пытается запретить любой ценой.

Именно такое намерение, сокрытое в доктрине, поддерживается мнением церкви относительно так называемых ритмических (календарных) методов контроля за рождаемостью, которые энциклика одобряет и рекомендует.

«Церковь верна себе и своему учению, как тогда, когда выносит суждение, что супругам дозволяется учитывать бесплодные периоды, так и тогда, когда осуждает как всегда незаконное использование тех средств, которые прямо препятствуют зачатию, даже если поступающие этим (недозволенным) образом приводят [в свое оправдание] аргументы, кажущиеся достойными и серьезными… Хотя нельзя отрицать, что в обоих случаях супруги по взаимному согласию желают по уважительным, быть может, причинам избежать рождения потомства и таким образом уменьшить число детей, однако следует также считать, что только в первом случае супруги могут воздерживаться от интимной близости в периоды, когда зачатие более всего вероятно, всякий раз, когда по уважительным причинам деторождение нежелательно; когда же они вступают в интимную близость в периоды, непригодные для зачатия, они используют эту близость для свидетельства взаимной любви и для сохранения обещанной ими супружеской верности. И конечно же, поступая так, они воистину являют свидетельство всецело праведной любви» (пункт 16).

На первый взгляд, этот постулат вообще не имеет смысла, и церковь часто обвиняют в лицемерии или компромиссах, поскольку она разрешает крайне ненадежный метод контроля за рождаемостью в то время, как запрещает все остальные. Но посмотрите на эти утверждения с точки зрения их намерений, и вы увидите, что церковь действительно «верна себе», то есть последовательна.

В чем психологическое различие между «ритмическим методом» и другими способами контрацепции? Различие кроется в том факте, что, используя «ритмы», супруги не рассматривают сексуальное наслаждение как самоцель и свое право. Они лишь прячутся под покровом лицемерия и пытаются отхватить хоть немного личного удовольствия, одновременно оставляя половой акт «открытым для продолжения рода», таким образом признавая, что деторождение – единственное моральное оправдание секса и что только по милости календаря они не способны зачать.

Такое признание – любопытный намек энциклики на то, что «воздерживаться от интимной близости в периоды, когда зачатие более всего вероятно» является добродетелью (воздержание, которое не требуется при других способах контрацепции). Только такое признание придает значение в противном случае бессмысленному утверждению, что, используя «ритмический метод», супруги «воистину являют свидетельство всецело праведной любви».

Часто говорят, что основная причина, по которой католическая церковь противостоит контролю за рождаемостью, кроется в желании увеличить численность католиков. Отчасти эта причина может быть истинной, что и прослеживается в мотивах поведения некоторых людей, однако все не столь очевидно. Если бы эта причина была истинной, то церковь бы запретила и «ритмический метод» наряду с остальными контрацептивами. И, что более важно, католическая церковь не стала бы бороться за отмену законов в области рождаемости: если численное превосходство было бы ее целью, она бы запретила контроль за рождаемостью для своих последователей, закрепив бы его за членами других конфессий.

Мотив церковной доктрины в рассматриваемом вопросе гораздо глубже и хуже указанного, если взглянуть на него в философском ракурсе. Здесь цель не метафизическая, не политическая и не биологическая, а психологическая: если человеку нельзя считать секс самоцелью, то для него и любовь, и собственное счастье не будут целью самой по себе. Идем дальше: его жизнь также не будет целью самой по себе, и тогда он никогда не будет обладать собственным достоинством.

Энциклика направлена не против уродливых, животных, физиологических теорий или сексуальных практик, а против духовного назначения секса в жизни человека (под «духовным» я имею в виду сферу сознания). Она направлена не против случайных и бездумных половых связей, а против романтической любви.

Для большей ясности позвольте мне кратко изложить рациональный взгляд на роль секса в жизни человека.

Секс – это физическая способность, а варианты ее реализации определяются разумом человека, его выбором ценностей, принятых им сознательно или подсознательно. Для рационального человека секс – это выражение его чувства собственного достоинства, чествование себя и жизни. Для человека с отсутствием самоуважения секс – это попытка подделать чувство собственного достоинства, завладеть его иллюзией.

Романтическая любовь в полном значении этого понятия – эмоция, возможная только для индивида (мужчины или женщины) с ненарушенным чувством собственного достоинства; это его ответ на высшие ценности в другом человеке, целостная реакция души и тела, любви и сексуального желания. Такой индивид (мужчина или женщина) неспособен испытывать сексуальное желание, оторванное от духовных ценностей.

Процитирую из романа «Атлант расправил плечи»: «Люди, думающие, будто богатство приходит из материальных источников и не имеет интеллектуальных корней, считают также, что секс – физиологическая способность, независящая от разума, выбора или системы ценностей… Но на деле сексуальный выбор человека – результат и сумма его базовых убеждений… секс – наиболее эгоистичное из всех человеческих деяний, которое невозможно совершить ни по какому мотиву, кроме собственного наслаждения. Разве можно подумать о том, чтобы заниматься любовью по причине бескорыстного милосердия? Секс невозможен в состоянии самоуничижения, он – выражение тщеславия, уверенности в том, что вы желанны и достойны желания… Любовь – наш отклик на наши высшие ценности, и ничем иным быть не может… Только мужчина, превозносящий чистоту любви, лишенной плотского желания, способен на безнравственность плотского желания без любви».

Другими словами, сексуальная неразборчивость должна презираться не потому, что секс – это зло, а потому что он – добро, слишком великое и важное, чтобы обращаться с ним неподобающе.

По сравнению с моральной и психологической важностью сексуального счастья вопрос продолжения рода незначителен и, по сути, не относится к делу, за исключением смертельной угрозы, – и благослови Бог изобретателей таблеток!

Способность зачинать новую жизнь всего лишь потенциал, который человек не обязан использовать. Решение иметь или не иметь детей морально опционально. Природа наделяет человека возможностями, и его разум решает, согласно индивидуальной иерархии рациональных целей и ценностей, что из данного он хочет использовать. Способность человека убивать не означает, что его обязанность – стать убийцей. Поэтому тот факт, что человек обладает физической возможностью продолжать род, не означает, что его обязанность – совершать духовное самоубийство, превращая размножение в свою первичную цель, а себя – в быка-осеменителя.

Только животные вынуждены адаптироваться к физическому окружению и к биологическим особенностям своего тела. Человек адаптирует свое окружение и использует свои биологические особенности для самого себя, своих нужд и целей. Именно такой подход отличает его от остальных живых существ.

Для животного появление потомства – вопрос временных циклов. Для человека дети – пожизненная и серьезнейшая ответственность, которая не может быть взята индивидом беспричинно, безрассудно или случайно.

Первичное право в моральных аспектах контроля за рождаемостью заключается не в «праве» неродившегося ребенка, семьи, общества или Бога. Здесь первичное право – то, которое мало кто осмеливается произнести вслух: право мужчины и женщины на собственную жизнь и счастье, право не считаться средствами ни для какой цели.

Человек – цель сама по себе. Романтическая любовь – глубокая, возвышенная страсть на всю жизнь, которая объединяет человеческие разум и тело в половом акте, живом свидетельстве принципу целостности.

Именно такой взгляд на человека и цель его жизни энциклика пытается разрушить или, выражаясь точнее, стереть, как если бы подобного видения не существовало и не могло существовать.

Заметьте презрительные отсылки к сексуальному желанию как «инстинкту» или «страсти», как если бы слово «страсть» было ругательством. Заметьте ложную дихотомию, предлагаемую энцикликой: человеческий выбор – это либо бездумное, «инстинктивное» соитие, либо брак, то есть институт, представленный не как союз страстной любви, а как единство «непорочной близости», «особой личной дружбы», «упражнений для очищения», бескорыстного долга, сменяющихся раундов отчаяния и беременности и такой невыносимой, второсортной скуки, что каждое полуживое существо было бы вынуждено бежать, чтобы спасти себя, в ближайший бордель.

Я отнюдь не преувеличиваю. В качестве своего последнего свидетельства взглядов католической церкви в вопросе о сексе я приберегла отрывок, где в переплетениях эвфемизмов и экивоков образовалась брешь, обнажившая истину.

Вот он:

«Разумные люди достаточно смогут убедиться в истинности учения, которое предлагает Церковь в этом вопросе, если обратят внимание на то, что может воспоследовать, если применять средства и доводы для искусственного сдерживания деторождения. Во-первых, они должны задуматься, как широк и легок путь, который таковой способ действий может открыть для супружеской неверности и для повсеместного падения нравственной дисциплины. Не требуется даже большой жизненный опыт, чтобы человек мог осознать свою слабость и понять, что люди, особенно молодежь, столь подверженная вожделениям, нуждаются в стимуле для соблюдения нравственного закона, и было бы нечестиво открывать для них легкий путь для нарушения этого закона. Следует также опасаться, чтобы мужья, привыкшие к этим способам предотвращения зачатия, не забыли о должном уважении к женщине и не стали использовать их как инструмент, служащий удовлетворению их вожделений, в ущерб телесному и душевному равновесию женщин, и более не воспринимать их как спутниц жизни, к которым следует относиться с любовью и уважением» (пункт 17).

Мне трудно себе представить рациональную женщину, которая не хочет быть инструментом эгоистичного наслаждения своего мужа. Мне трудно себе представить душевное состояние женщины, которая пожелала бы или смирилась с наличием мужа, который не испытывает эгоистичного наслаждения от секса с ней. Мне трудно себе представить человека, мужчину или женщину, способного поверить в то, что сексуальное удовольствие способно разрушить любовь и уважение мужа к своей жене, и в то, что относиться к ней как к племенной кобыле, а к себе – как к быку поможет сохранить и любовь, и уважение.

Зло слишком огромно, чтобы и дальше обсуждать эту тему.

Все же мы должны принять во внимание первую часть данного отрывка. Там утверждается, что «искусственная» контрацепция «может открыть для супружеской неверности» «широкий и легкий путь». Таков реальный взгляд энциклики на брак: супружеская верность покоится исключительно на страхе забеременеть. Не так уж много житейского опыта требуется для понимания того, что этот страх никогда никого не останавливал.

Теперь заметьте бесчеловечную жестокость, где в отрывке идет ссылка на молодежь. Допуская, что молодежь «подвержена вожделениям», и говоря, что молодые люди «нуждаются в стимуле для соблюдения нравственного закона», энциклика запрещает им использовать контрацептивы, тем самым демонстрируя свою идею морального стимула: она состоит в терроре – полном, неистовом терроре юношей и девушек, зажатых между первыми пробами в любви и примитивной грубостью моральной системы старшего поколения. Разумеется, авторы энциклики прекрасно знают о том, что жертвами запрета станут не малолетние маньяки и проститутки, а невинная молодежь, которая рискует жизнью в поиске любви: беременная девушка, брошенная своим парнем, или молодой человек, пойманный в ловушку нежеланного и преждевременного брака. Игнорировать агонию таких жертв (бесконечные самоубийства; смерти от рук неумелых врачей, делающих аборты; тяжелые жизни, потраченные на то, чтобы нести крест «бесчестия» и нежеланного ребенка) во имя «нравственного закона» – означает насмехаться над моралью.

Другая, подлинно невероятная насмешка проглядывает из того же пункта. В качестве предупреждения против использования контрацептивов энциклика утверждает:

«Наконец, надо тщательно взвесить, какую опасную власть даст это земным правителям, которые нимало не заботятся о соблюдении нравственных законов и заповедей… Кто запретит общественным властям благоприятствовать насаждению искусственных методов, препятствующих рождаемости, которые они будут насаждать как более эффективные или, более того, предписывать всем в обязательном порядке, если посчитают это необходимым? И это, конечно же, случится, если люди возжелают избежать трудностей, внутренне присущих божественному закону и испытываемых как отдельными лицами, так и семьями и обществом в целом, и с этой целью позволят правительствам вмешиваться в глубоко интимный и присущий лишь супругам дар [передачи жизни]» (пункт 17).

Никакая земная власть не пыталась (да и никакая частная группа никогда не призывала ее к этому) навязывать контрацепцию верующим католикам. А если вспомнить, что именно католическая церковь инициировала законодательный процесс в области контроля за рождаемостью по всему миру и поместила «самое личное на милость властей», то подобное утверждение становится еще более возмутительным. Если бы не вежливость по отношению к папской должности, то содержание энциклики можно было бы назвать дерзкой наглостью.

Теперь мы подошли к позиции энциклики на вопрос абортов и к другому примеру бесчеловечной жестокости. Сравните завуалированную сентиментальность стиля документа, когда в нем обсуждается «супружеская любовь», с ясным, грубым и военным тоном, в котором произносится следующее: «Мы должны еще раз заявить, что совершенно недопустимо использовать в качестве законного способа регулирования числа детей прямое прерывание уже начатого рождения и в особенности прибегать к аборту, даже если он делается в целях исцеления» (пункт 14, курсив добавлен).

После превознесения добродетели и святости материнства как высшего долга женщины, как ее «вечного призвания», энциклика повышает ее риск погибнуть при выполнении этого долга: бессмысленной смерти в присутствии врачей, которым запрещено спасать женщину, как если бы она была лишь кричащим сгустком зараженной плоти, не могущим даже подумать о своем праве на жизнь.

Именно такие меры отстаиваются сторонниками энциклики во имя их беспокойства о «святости жизни» и «правах» – правах эмбриона.

Полагаю, что только механизм психологической защиты заставляет этих людей обвинять своих оппонентов в настроенности против жизни.

Заметьте, что люди, придерживающиеся такого понятия, как «права эмбриона», – это люди, отрицающие и нарушающие права живого человеческого существа.

У эмбриона нет никаких прав. Права относятся не к потенциальному, а только к актуальному бытию. Ребенок не может обладать какими бы то ни было правами, пока он не родился. Живущее всегда идет впереди того, что еще не родилось.

Аборт – моральное право, которое должно быть оставлено на усмотрение женщины: с позиции морали ничто, кроме ее собственного желания, не должно быть задействовано в принятии решения. Кто вообще имеет право диктовать ей, как она должна распоряжаться собственным телом? Католическая церковь ответственна за позорные и варварские законы против абортов в США, законы, которые должны быть отменены и ликвидированы.

Степень важности, которую католическая церковь вкладывает в свою доктрину о сексе, измеряется количеством выраженного в энциклике безразличия к человеческим страданиям. Ее авторам хорошо известно, что человек должен зарабатывать на жизнь собственными усилиями и что на земле, в любой цивилизованной и не очень стране, нет той супружеской пары любого уровня дохода, которая бы смогла прокормить то количество рожденных ею детей, если бы буквально подчинилась энциклике.

Все так и будет, даже если мы возьмем богатейшую семейную пару и включим «выходные» в периоды «чистоты», поскольку физические и психологические усилия «призвания» родителей будут настолько огромны, что от них ничего не останется, особенно от матери, к сорока годам.

Возьмите положение средней американской семейной пары. Что стало бы с их жизнью, если бы они вырастили, скажем, 12 детей, работая с утра до ночи и участвуя в отчаянной гонке с регулярными поездками в роддом, оплатой аренды, продуктов, одежды, медицинских счетов, учебников, с корью, свинкой, кашлем, рождественскими елками, кино, мороженым, с летними лагерями, платьями, свиданиями, открытками, больницами, колледжами, с каждой зарплатой отца-трудоголика, проглоченной до того, как получена. Что бы осталось у них к концу жизни, кроме надежды на предварительную оплату за свое место на кладбище?

Теперь подумайте о положении, в котором пребывает большая часть человечества, существующая на уровне доисторической бедности. Никакие усилия даже самого способного и добросовестного отца на земле не помогут родителям прокормить даже одного ребенка, не говоря уже о взводе. Невыразимое убожество чахлых, болезненных, хронически недокормленных детей, которые толпами умирают в возрасте до 10 лет, широко известно. Папа Павел VI, в конце энциклики упоминающий свой титул земного представителя «святейшего и милосерднейшего Бога», не может не быть осведомлен об этих фактах, но может их игнорировать.

Этот вопрос безответственно отбрасывается в энциклике:

«Ибо мы вполне осознаем, какие сие дело повлечет за собой трудности для правителей, особенно в тех странах, которые стремятся к прогрессу. И мы, видя их справедливые заботы, угнетающие их, издали энциклику “О развитии народов”, в которой указали на оные проблемы… Мы считаем, что эту проблему можно решить только тогда, когда экономический и социальный прогресс будет поставлен на службу как отдельным гражданам, так и всему человеческому обществу и будет приумножать подлинные блага, достойные этого имени.

Воистину, речь идет о большой несправедливости, когда Божественному провидению приписывается то, что в действительности происходит от неразумного управления государством или от недостаточного чувства социальной справедливости, или от непомерного личного обогащения, или, наконец, от упорного нежелания взять на себя труды и заботы с тем, чтобы улучшить благосостояние народа» (пункт 23).

В энциклике «О развитии народов» отстаивается отказ от капитализма и установление тоталитарного, социалистического и фашистского режима, так называемого мирового государства, в котором основным принципом будет право на «необходимый для жизни минимум», а все «остальные права, в том числе на собственность и свободу торговли, должны будут подчинены основному принципу» (за подробным обсуждением этой энциклики обращайтесь к статье «Реквием по человеку»[14]).

Если отчаянный, поглощенный борьбой за жизнь человек из Перу, Китая, Египта или Нигерии примет заповеди данной энциклики и будет стремиться быть нравственным, но увидит своих детей умирающими, то единственный совет, который ему даст сей документ, будет следующим: подождите установления мирового государства. Что, во имя Бога, он должен делать до этого времени?

В философском плане отсылка к более ранней энциклике чрезвычайно важна: Папа как бы указал на мост между двумя документами и их общее основание.

Мировое государство, отстаиваемое в энциклике «О развитии народов», – кошмарная утопия, где все порабощены физическими нуждами других; его жители – обезличенные машины, запрограммированные быть альтруистичными, не иметь собственных амбиций, разума, гордости и чувства собственного достоинства. Но это чувство – упрямый враг всех утопий, и до конца непонятно, сможет ли только экономическое порабощение разрушить его внутри индивида. Цель, которую энциклика «О развитии народов» хотела достичь извне, затрагивает физические условия жизни человека, тогда как энциклика «О человеческой жизни» намеревается ее достичь изнутри, путем разрушения человеческого сознания.

«Не позволяй людям быть счастливыми, – говорит Эллсворт Тухи в романе “Источник”[15]. – Счастье самосодержательно и самодостаточно… Счастливые люди свободны. Поэтому убей радость в их жизни… Заставь их почувствовать, что само личное желание – зло… Несчастные придут к тебе. Ты будешь им нужен. Они придут за утешением, за поддержкой. Природа не терпит пустоты. Опустоши душу – и можешь заполнить это пространство, чем угодно тебе».

Лишенные амбиций, но приговоренные к бесконечному труду; лишенные наград, но вынужденные постоянно производить; лишенные сексуального удовольствия, но обязанные продолжать род; лишенные права на жизнь, но неспособные умереть – только в состоянии живых мертвецов добросовестные последователи энциклики «О человеческой жизни» будут готовы перейти в мир энциклики «О развитии народов»: им просто некуда будет больше идти.

«Если б кто-нибудь вроде Хью Экстона, – говорит Хэнк Риарден в романе “Атлант расправил плечи”, – сказал мне, что, принимая теорию секса мистиков, я принимаю теорию экономики грабителей, я бы рассмеялся ему в лицо. Теперь уже я этого не сделал бы».

Тем не менее ошибочно предполагать, что в подсознательной иерархии мотивов авторов двух энциклик вторая, «О человеческой жизни», была лишь духовным средством для достижения условий первой, «О развитии народов», выступающей материальной целью. Думаю, было наоборот: энциклика «О развитии народов» стала материальным средством для энциклики «О человеческой жизни» как духовной цели.

«…[С] предшественником нашим блаженной памяти Иоанном XXIII, – говорит Папа Павел VI в энциклике «О человеческой жизни», – повторяем сии слова: “Это проблемы… надо решать так, чтобы человек не прибегал к путям и доводам, которые противоречат его достоинству; которые не стыдятся ему предлагать те, которые считают, что сам человек и его жизнь должны объясняться только материальными причинами”» (пункт 23, курсив добавлен).

В понятиях реальности ничего нет более материального, чем существование, посвященное кормлению целого мира и рождению детей в количестве, ограниченном лишь физическими показателями. Однако когда они говорят «материальный», то имеют в виду все, что относится к человеческому разуму и земному миру; когда говорят «духовный», то имеют в виду все античеловеческое, настроенное против разума, жизни и прежде всего возможности счастья на земле.

Конечной целью доктрины обеих энциклик выступают не материальные преимущества, которые могут получить правители мирового государства. Ее конечная цель – духовное обессиливание и деградация человека, истребление его любви к жизни, к чему и призывает энциклика «О человеческой жизни», тогда как энциклика «О развитии народов» это целеполагание воплощает и увековечивает.

Способ разрушения человеческого духа – незаслуженная вина.

Мои слова в «Реквиеме по человеку» о мотивах «О развитии народов» с небольшим изменением приложимы к «О человеческой жизни». «А может, вы хотите сказать, что идеи энциклики никогда не претворятся в жизнь? Они на это и не рассчитаны. Они рассчитаны не на то, чтобы облегчить страдание или отменить бедность, а на то, чтобы вызвать чувство вины. Они рассчитаны не на то, чтобы их принимали и осуществляли, а на то, чтобы их приняли и нарушили из-за эгоистичного желания жить, которое сочтут постыдной слабостью. Люди, принимающие как идеал нереальные, недостижимые цели, никогда не смогут поднять голову и никогда не смогут узнать, что только склоненная голова и была достигнутой целью».

В указанном эссе я говорила, что энциклика «О развитии народов» была создана ощущением жизни не индивида, а социального института, чья движущая сила и одержимость питается желанием сломить человеческий дух. Сегодня я говорю то же самое и с большей уверенностью об энциклике «О человеческой жизни».

В этом и состоит основополагающая проблема, которую ни одна из сторон сегодняшнего конфликта не берется полностью определить.

Консерваторы, или традиционалисты, католической церкви, независимо от созданных ими рационализаций, вроде бы знают, что таковы истинное намерение и значение их доктрины. Либералы кажутся более невинными, по крайней мере в этом вопросе, и борются за то, чтобы не сталкиваться с проблемой лицом к лицу. Однако они поддерживают глобальный этатизм и в противостоянии энциклике «О человеческой жизни» просто ведут праведную битву по неправедным причинам. Если они выиграют, их социальное видение будет вести к тем же результатам.

Восстание жертв, то есть обычных католиков, несет оттенок здорового самоутверждения. Однако, если они отвергнут энциклику и продолжат пользоваться «искусственными» методами контроля за рождаемостью, но при этом будут считать их уделом своих слабостей и вины, то энциклика выиграет: именно такого результата она хочет достичь.

Американские епископы католической церкви, якобы старающиеся найти компромисс, выпустили обращение, в котором говорится, что контрацепция – это объективное зло, хотя применяющие ее индивиды необязательно виновны или греховны. Подобные утверждения косвенно указывают на отказ человека от морали и могут углубить в нем чувство вины.

Такова трагическая тщетность попыток бороться с экзистенциональными последствиями философской проблемы, не разбираясь в сути и не ставя под сомнение породившую их философию.

Вскрытая проблема не ограничивается католической церковью и значительно глубже, чем вопрос контрацепции: это моральный кризис, восходящий к своей кульминации. Ядро проблемы – видение Западом человека и его жизни. Сущность этого видения зависит от ответов на два взаимосвязанных вопроса – «Является ли каждый отдельно взятый человек самоцелью?» и «Имеет ли он право быть счастливым на земле?».

Всю свою историю Запад пребывал в глубокой нерешительности в ответах на эти вопросы: его величайшие достижения приходятся на периоды, когда оба ответа были «да», но, за редким исключением, философы, как выразители взглядов своих эпох, провозглашали «нет».

Ни индивид, ни цивилизация не способны долго существовать с таким нерешенным конфликтом. Наш век за него платит. И именно наш век должен его разрешить.

9

Религия против Америки

Леонард Пейкофф

Лекция прочитана на Форуме Форд-холла 20 апреля 1986 г. и опубликована в журнале The Objectivist Forum в июне того же года.

Призрак бродит по Америке – призрак религии. Измененная реплика Карла Маркса будет темой моей лекции.

Где я увидел религию? На политическом небосклоне 1980-х гг. появились «новые правые», проникшие в ряды республиканцев при президентстве Рональда Рейгана. Основная часть «новых правых» состоит из ярых протестантов, типичных представителей морального большинства. Они часто объединяются с другими религиозными группами по главным вопросам, включая консервативных католиков наподобие Уильяма Бакли[16] и неоконсервативных еврейских интеллектуалов из журнала Commentary.

Все эти группы пристально наблюдали за поведением «новых левых» и сделали очевидный вывод, что страна приходит в упадок. Они видели, как либералы идеализируют накаченных наркотиками хиппи и нигилистских йиппи; они видели распространение порнографии и сексуальных извращений, шумных и жаждущих власти людей, стремящихся в ряды демократов, чтобы требовать еще больше квот и подачек; они слышали от «левых», как те резко осуждают Соединенные Штаты и сочувствуют Советской России, и они не просто так заключили, что страна приходит в упадок из-за недостатка ценностей, моральных абсолютов и нравственности.

Ценности, возражали «левые», субъективны; никакой образ жизни или государство не лучше и не хуже других; больше нет чего-то абсолютно правильного или неправильного – если, добавляют либералы, вы не верите в вышедшую из моды идеологию наподобие религии. Вот именно, отвечают «новые правые», в этом и заключается подлинный смысл. Они говорят, что есть и абсолютная истина, и абсолютные ценности, которые выступают спасательным кругом для нашей великой страны. И есть только один источник таких ценностей – не земной человек и не его разум, а Бог, как дано в Священном Писании. Выбор, с которым мы сталкиваемся, – это либо скептицизм, упадок и этатизм демократов, либо мораль, абсолюты, американизм на их единственно возможной основе – старомодной, иудейско-христианской религии.

«Религиозная часть Америки просыпается как раз вовремя, чтобы спасти страну, – сказал мистер Рональд Рейган в 1980 г. – Наша сильная сторона в борьбе против тоталитарной тирании – это традиционные ценности, основанные на религиозной морали»[17].

«Религиозные устои, – говорит конгрессмен Джек Кемп, – лежат в основе политической системы. “Неотъемлемые права” на жизнь, свободу и достижение счастья покоятся на вере в то, что каждый человек создан Богом и обладает особой ценностью в Его глазах… Без общей веры в создавшего нас Бога не может быть ни свободы, ни спасения, если большинство соберется отбросить права меньшинства»[18].

Или, как резюмирует свою точку зрения министр образования Уильям Беннетт: «Наши ценности как свободного народа и основные ценности иудейско-христианских традиций идут рука об руку и дополняют друг друга»[19].

Американские политические деятели давно не уделяют внимания формальной набожности. Но «новые правые» здесь отличаются. Кажется, они серьезно относятся к своей религиозности и активно внедряют свои убеждения в политическую сферу. Также они стремятся сделать свои убеждения главными принципами в личных отношениях, в наших искусстве и литературе, в наших больницах и в образовании нашей молодежи. Что бы вы ни говорили, мистер Рейган превосходно выполнил одно из своих предвыборных обещаний: он наделил религиозных приверженцев возможностью определять национальную повестку, которой у них не было в нашей стране многие поколения.

Воодушевление новых республиканцев и те вопросы, которые оно за собой влечет, – вот наш предмет обсуждения сегодня. «Новые правые» – это ответ «новым левым»? В каких отношениях находится иудейско-христианская традиция с принципами американизма? Ведут ли Рональд Рейган и Джек Кемп, как заявляют их последователи, к новой эре свободы и капитализма или к чему-то другому?

Обсуждая эти вопросы, я не буду много говорить о самих «новых правых»: их убеждения широко известны. Я хочу исследовать это движение в широком, философском контексте. Я хочу спросить: «Что есть религия? Как она функционирует в жизни любой нации, в ее прошлом или настоящем?» Конечно, эти вопросы абстрактны, но неизбежны. Только после их рассмотрения мы сможем оценить отношения между конкретной религией, такой как христианство, и конкретной нацией, например американской.

Предлагаю начать с определения. Что такое религия? Что общего между всеми ее разновидностями, западными и восточными, и что отличает ее от других культурных явлений?

Религия подразумевает особый взгляд на мир и соответствующий образ жизни. Другими словами, термин «религия» означает тип (на самом деле предвестник) философии. Религия включает рассмотрение природы знания (что является предметом изучения такого раздела философии, как эпистемология) и реальности (то, что изучает метафизика). На основе своих метафизических и эпистемологических принципах религия выстраивает моральную систему (этику). Таким образом, вопрос начинает звучать так: какой тип философии определяет религию?

Оксфордский словарь английского языка определяет религию как «особую систему веры и богослужения» и как «признание со стороны человека высшей невидимой силы как обладающей контролем над его судьбой и правом на его подчинение, уважение и преклонение».

Основополагающим понятием здесь выступает «вера». Она означает убежденность при отсутствии доказательств. Именно она отличает религию от науки. Ученый может верить в не видимые невооруженным глазом сущности, такие как атомы или электроны, но лишь на основании логических доказательств их существования из наблюдаемых явлений. Религиозный же человек просто верит в «высшую невидимую силу», чье существование он не может логически доказать. За всю историю философии ни одно учение о вселенной не смогло обосновать переход в область сверхъестественного. Пять доказательств бытия Бога, данные Фомой Аквинским, величайшим из всех религиозных мыслителей, признаются многими философами как логически неверные: каждое доказательство было не раз опровергнуто, хотя эти обоснования существования Бога лучшие из когда-либо предложенных.

Многие философы идут дальше: они указывают, что Бог – это атрибут не столько веры, сколько любой религии. Бог, существование которого можно доказать, лишь навредил бы религии. Бог, открытый человеческой логике, научному исследованию и рациональному пониманию, неизбежно стал бы определяемым, ограниченным, конечным и понятийно пластичным, подвластным законам науки и поэтому неспособным творить чудеса. Бог стал бы лишь одним из природных явлений, очередной переменной для ученых, подобно новому виду галактики или космических лучей, перестав быть сверхъестественной силой, повелевающей вселенной и требующей человеческого послушания. Религия основана на истинном Боге не разума, а веры.

Если вы хотите конкретизировать идею веры, предлагаю вам посетить кампусы университетов Лиги плюща[20], где, согласно сведениям из The New York Times, сейчас происходит возрождение религии. Вы надеетесь найти там студентов, яро обсуждающих доказательства бытия Бога или стремящихся превратить древние библейские мифы в нечто согласованное с научными теориями? Наоборот. Студенты, как и их родители, настаивают, что Библию надо воспринимать как буквальную истину независимо от наличия смысла. «Студенты сегодня охотно мирятся с руководством сверху, – говорит религиозный представитель кампуса. – У них все меньше потребности в своей колокольне», то есть в упражнении их собственных разума и способности суждения. Почему? Они рады просто верить. Например, в Колумбийском университете новое студенческое сообщество собирается не для того, чтобы анализировать, а чтобы «петь, молиться и говорить на разных языках». «Люди возвращаются к религии тем же путем, как и уходили», – замечает университетский священник[21]. Это абсолютно верно. Заметьте, что они возвращаются не к логике и разуму, а к вере.

«Вера» определяет метод религии, суть ее эпистемологии; и, как утверждает Оксфордский словарь, вера в «высшую невидимую силу» – основное содержание религии, ее отличительный взгляд на реальность, то есть ее метафизика. Эта высшая сила не всегда представлена личностным Богом: в некоторых религиях она трактуется как некая обезличенная субстанция. Общий знаменатель – вера в сверхъестественное, в некий субъект, атрибут или силу, возвышающуюся над земным миром и контролирующую его.

Согласно религии, сверхъестественная сила – сущность вселенной и источник всех ценностей. Она образует сферу подлинной реальности и абсолютного совершенства. В противовес ей земной мир рассматривается как осязаемый и врожденно несовершенный, даже извращенный, и метафизически незначимый. Согласно большинству религий, земная жизнь лишь эпизод в путешествии души к своему последнему пристанищу, то есть отбрасыванию мирских ценностей для воссоединения с Богом. Выпущенный группой студентов-католиков памфлет гласит, что человек «не может достичь совершенства и истинного счастья на земле. Он может сделать это лишь в вечности, в жизни после смерти… Поэтому все, чем обладает или чего не достает человеку на земле, его привилегии и преимущества не имеют значения»[22]. Несколько месяцев назад Папа Иоанн Павел II в Нью-Дели призвал индийцев к жизни в «аскетизме и самоотречении». Вскоре в Квебеке он осудил «очарование современного мира продуктивностью, выгодой, эффективностью, скоростью и рекордами физической силы». Слишком много людей, говорил он в Люксембурге, «сознательно организуют свою жизнь, основываясь лишь на реалиях этого мира без уважения к Богу и Его желаниям»[23].

Эти послания приводят нас к религиозной этике, сущностью которой выступает вера – вера в заповеди Бога. Здесь добродетель состоит в послушании. Она не касается вопроса осуществления ваших желаний, какими бы они ни были, а относится лишь к стремлению исполнить предписания Творца. Она затрагивает не преследование своих эгоистических целей, будь они рациональны или нет, а готовность отречься от них как служение Господу. Религия проповедует этику самосовершенствования, самоотречения, самопожертвования.

Что препятствует на пути реализации этих этических принципов, согласно религиозным писателям? Грех гордыни. Почему гордость – это грех? Потому что метафизически человек – несовершенное существо. Его интеллект беспомощен в важнейших жизненных вопросах. Его воля не властна над его существованием, которое полностью контролируется Богом. Его тело поддается всем искушениям плоти. Иными словами, человек слаб, уродлив и низок, он – типичный продукт ущербного, иллюзорного мира, в котором живет. Поэтому правильным отношением человека к себе, как и ко всему подлунному миру, должно стать смирение. Для земных созданий, таких как вы и я, «познай себя» означает «познай свою никчемность»: честность влечет за собой самоуничижение, самоотчуждение и самоотвращение.

Религия выстраивает существование человека вокруг веры, Бога и жизни в служении Ему и навязывает презрение к четырем важнейшим элементам: разуму, природе, индивидуальному Я и самому человеку. Религию нельзя отождествлять с ценностями, моралью или философией как таковыми: она символизирует особый подход к философским вопросам, включая особенную моральную систему.

К чему приводит такой подход к человеческой жизни? Необязательно отвечать на этот вопрос дедуктивным методом, поскольку история Запада представляет последовательность религиозных и нерелигиозных времен. Современный мир, включая Соединенные Штаты, – это результат объединения таких периодов, как греко-римская цивилизация и средневековое христианство. Поэтому для понимания Америки необходимо взглянуть на исторические свидетельства этих периодов – на их видение религии и на практические последствия ее деятельности. После такого рассмотрения уже не возникнет проблем с пониманием сути Соединенных Штатов.

Древняя Греция не была религиозной цивилизацией – по крайней мере не по упомянутым ранее признакам. Божества с Олимпа выступали для человека подобием старшего поколения, вредными родственниками с ограниченной властью; они были ближе к инопланетянам Стивена Спилберга, чем к тому, кого мы привыкли называть «Бог». Они не создавали вселенную, не формировали ее законы и не оставляли откровенных посланий или требований жертвенной жизни. Не воспринимались они серьезно и ведущими деятелями культуры, такими как Платон и Аристотель. Большинство древнегреческих мыслителей не признавали священных текстов, безупречной святости или интеллектуального превосходства за пределами человеческого разума, как и не допускали наличия веры. Эпистемологически многие из них были убежденными индивидуалистами, ожидающими от других достижения истины собственными силами благодаря чувственным наблюдениям и логике. За подробностями я отправляю вас к Аристотелю, основному выразителю греческого духа.

Метафизическим результатом такого подхода стала греческая культура. Человек сбрасывал со счетов сверхъестественное, и его энергия направлялась на веселье и жизненные излишества. Присутствовала смутная вера в бессмертие, замечательно высказанная Гомером в «Илиаде», один из героев которой, Ахилл, сказал, что он лучше будет рабом на земле, чем «править среди усопших».

Греческая этика выстраивалась именно на такой основе. Все древнегреческие мыслители соглашались с тем, что добродетель корыстна. Цель морали, по их мнению, в том, чтобы позволить человеку достигать личного совершенства и счастья через развитие его природных качеств и прежде всего его познавательной способности, то есть интеллекта. Чтобы понять, как греки оценивали человека, взгляните на их статуи, воплощающие человеческую силу, славу и красоту, и прочтите у Аристотеля о такой добродетели (да, именно добродетели), как гордость.

Должен заметить, что Платон во многом был исключением из общей тенденции нерелигиозности греков. Однако его идеи стали определяющими значительно позже. Когда философия Платона взяла верх, греческий подход уже себя изжил. Его заменила эпоха христианства.

Интеллектуально период Средних веков был полной противоположностью классической Греции. Один из важнейших философов христианского периода, Августин Блаженный, считал, что вера – основа всей духовной жизни человека. «Я не знаю, чтобы верить, – говорил он, – а верю, чтобы знать». Другими словами, разум – ничто, кроме как прислужник откровения; он – придаток веры и его задача – прояснять религиозные догмы. А если догма не может быть прояснена разумом? Тем лучше, отвечает Тертуллиан, один из первых отцов христианского вероучения. Подлинно религиозный человек, говорит он, радуется поражению своего разума, поскольку это показывает его приверженность вере. Отсюда знаменитый ответ Тертуллиана, когда его спросили о догме про самопожертвование Иисуса Христа: «Credo quia absurdum» («Верую, ибо абсурдно»).

В Средневековье к физической природе относились как к иллюзорной дымке, переходной стадии в божественном замысле и потому мучительной, как к галлюцинации и ловушке: галлюцинации, поскольку люди ошибочно принимают земной мир за реальность, а ловушке – из-за воздействия на человека постоянных искушений, способных навредить его бессмертной душе. Соблазняет же его возможность земного наслаждения.

Какую жизнь требуется вести бессмертной душе на земле? Самоотречение, аскетизм, решительный отказ от искушений. Разве справедливо – отказываться от жизненных удовольствий? Августин Блаженный отвечает так: чего могут хотеть создания, испорченные первородным грехом, создания, «сгорбленные и омерзительные, грязные и покрытые язвами»?

Каковы же результаты двух противоположных способов жизни – древнегреческого и средневекового?

Древняя Греция создала философию, логику, науку, математику и великолепное, прославляющее человека искусство; она дала нам основы современной цивилизации и научила Запад мыслить. Косвенно, через Древний Рим, выстроенный на греческой интеллектуальной основе, она снабдила нас законами и первым представлением о правах человека (впервые о них упомянули языческие стоики). В политическом плане древние государства так и не смогли подняться до общественного строя с полностью сложившимися индивидуальными свободами; ни одна нация до Соединенных Штатов такого уровня не достигла. Однако древние заложили теоретическую основу концепции свободы, а на практике в некоторых греческих полисах и римских республиках многие люди были относительно свободными. И они были куда более свободны, чем их современники в религиозных цивилизациях наподобие Древнего Египта и других.

Каковы результаты средневекового подхода? Темные века получили свое название не просто так. Августин Блаженный боролся со светской философией, наукой и искусством; он считал их мерзостями, которые необходимо отбросить; особенно же проклинал науку как «искушение для глаз». В отличие от многих нынешних американцев, которые ездят в церковь на кадиллаке или включают любимую проповедь на магнитофоне, чтобы не прерывать игру в теннис, средневековые люди относились к религии серьезно. Они создали антиматериалистическое и антиинтеллектуальное общество. Мне не нужно напоминать вам о житиях святых, основных героях того периода. Жития рассказывали о людях, питавшихся желчными пузырями козлов или пеплом, утолявших жажду водой для стирки и спавших на камнях. Так называемые святые решительно противостояли природе, телу, сексуальным отношениям, удовольствию – всем соблазнам земной жизни, и именно за это противостояние были канонизированы согласно законам своей религии. Повсеместная стагнация и ужасающие бедность, безграмотность и невежество, выкашивающие города болезни и продолжительность жизни в пределах 20 лет – все эти экономические и социальные последствия доминирующей моральной системы были неизбежны. «Горе вам, смеющимся ныне!»[24] – говорится в Нагорной проповеди. Ну, здесь можно быть спокойным: у них было мало поводов для смеха.

Как насчет свободы? Изучите исторические сведения о крепостных крестьянах, всю жизнь привязанных к одному месту, их благородных хозяев и всепроникающих указах церкви. Если вы хотите наглядный пример, то взгляните на американских пуритан (средневекового анахронизма, несколько столетий назад пересаженного на девственный континент), которые продолжили устанавливать теократическую диктатуру в колониальном Массачусетсе. Такая диктатура, заявляли они, необходима по существу самой религии. Вы находитесь во владениях Бога, объясняли они каждому несогласному, и поэтому вы – слуга, который должен поступать так, как указывает Всевышний через своего представителя на земле. Кроме того, говорили они, вы с рождения порочны, поэтому диктатура необходима для управления толпой с их греховными импульсами. И, добавляли они, у вас не может быть собственности: богатство, как и другие ценности, – это небесный дар, передаваемый во владение лишь временно и контролируемый, как все остальное, наместником Бога, то есть главой государства. И что с того, если такое положение вещей делает вас несчастными? Вы и не должны быть счастливы в этой жизни.

Увы, нет философской пропасти между мышлением и действием. Последствие религиозной эпистемологии обнаруживается в политике тирании. Если вы не можете познать истину собственными силами, а должны покорно подчиняться когнитивному авторитету, то вы себе не хозяева: вы не можете управлять своим поведением через собственное суждение, а в своих действиях должны быть послушны другим. Именно здесь скрывается причина, по которой исторически (и Айн Рэнд не раз на это указывала) вера и сила всегда тесно взаимосвязаны: каждая требует наличия другой.

Ранние христиане действительно привнесли в мир несколько прекрасных идей, оказавшихся крайне важными для формирования будущей свободы личности. Здесь я должен отдать им должное. Особенно хороша идея о том, что человек как индивид обладает ценностью, что его душа бесценна, и такое представление – большой вклад в западное мировоззрение. Впервые эта идея возникла в постулате, что человек, несмотря на первородный грех, создан по образу и подобию Бога. Такое понимание человека противостоит дохристианскому представлению о том, что определенная группа или народ обладает монополией на человеческую значимость, в то время как все остальные – либо рабы, либо варвары. Однако заметьте: указанная христианская идея, взятая сама по себе, оказалась исторически бессильной. Она совсем не повлияла на то, чтобы освободить крепостных, остановить инквизицию или превратить пуританских старейшин в томасов джефферсонов. Только когда религиозный подход себя исчерпал, когда идея ценности личности смогла вырваться из христианского контекста и войти в рациональную, светскую философию, только тогда она принесла практические плоды.

Что или кто положил конец Средним векам? Я считаю, что Фома Аквинский, представлявший Аристотеля и разум в средневековой культуре. В XIII в., впервые за тысячу лет, Фома Аквинский вернул в западную культуру языческий подход. Разум, говорил он в противовес Августину Блаженному, опирается не на веру; он – самостоятельная природная способность, основанная на чувственном опыте. Его главная задача – не прояснять божественные откровения, а, как говорил Аристотель, накапливать знания о земном мире. Люди, воинственно заявлял Фома Аквинский, должны и применять разум, и подчиняться ему; все, что человек в состоянии доказать при помощи разума и логики, истинно. Сам Фома Аквинский думал, что сможет доказать бытие Бога, и считал веру важным дополнением к разуму. Эти заблуждения не изменили сущности произведенного им переворота, утвердившего концепцию свободы, морально и философски одобряемой, в которой западная культура так отчаянно нуждалась. Его послание человечеству после затяжного испытания верой состояло в следующем: «Все хорошо. Вам больше не нужно подавлять свой разум. Вы можете думать».

Как результат в исторически короткое время происходит мятеж против авторитета церкви, распад феодального строя, начало Ренессанса. Этот термин означает «возрождение», то есть возрождение разума и озабоченность человека земным миром. Как и в период язычества, мы видим светскую философию, естественные науки, прославляющее человека искусство и поиски земного счастья. То были медленные, мучительные изменения, с каждым веком становящиеся все более мирскими, от Фомы Аквинского до эпохи Возрождения и до своей кульминации – XVIII в., эпохи Просвещения. В этот век отцы-основатели Америки получали образование и создавали Соединенные Штаты.

Эпоха Просвещения представляет победу (правда, недолгую) греков-язычников и особенно аристотелевского духа. Основной принцип эпохи – безграничное уважение к человеческому интеллекту и полный отказ от веры и откровений. «Разум – единственный оракул человека», – говорил Итан Аллен[25], который высказывал сугубо атеистические мысли и высмеивал примитивные противоречия в Библии. «Пока мы находимся во власти священников… – говорил он в 1784 г., – в их интересах всегда будет обезоруживать закон природы и разум, чтобы установить несовместимые с ними системы»[26].

Элиу Палмер[27], другой американец эпохи Просвещения, выразился более ясно. Согласно христианству, пишет он, Бог «должен быть свирепым, мстительным тираном, находящим радость в жестокости и наказаниях своих созданий за грехи, которые он же вынуждает их совершать. Он создает миллионы бессмертных душ, которые никогда бы его не оскорбили, ради их вечного мучения». Подобные утверждения, говорил он, преследуют «величайшую цель всех светских и религиозных тиранов, призванную для подавления всех действий разума, для убийства энергии мысли, чтобы таким образом подчинить весь мир их собственному благополучию». «До сих пор думать было преступлением», – замечает Палмер. Сейчас у людей есть шанс: они наконец избавились от «долгой и скорбной ночи» христианского закона и усвоили «безграничную силу человеческого разума», «разума как величия природы»[28].

Аллен и Палмер – радикальные представители эпохи Просвещения, но они ее выразители. Тогда их подход был новым и не особо рьяно применялся отцами-основателями в качестве ключевой, революционной предпосылки. Томас Джефферсон поддерживает этот подход более спокойно и менее провокационно по отношению к религии, хотя сам подход остается тем же. «Хорошо укрепи свой разум, – советует он племяннику, – и призывай на его суд любой факт и любое мнение. Смело ставь под сомнение даже бытие Бога, ведь если он есть, то должен одобрять наличие разума больше, чем слепого страха»[29]. Обратите внимание на философские приоритеты в этом совете: на первом месте стоит разум, тогда как Бог лишь производная, если удастся доказать его бытие. Абсолют, который должен управлять человеческим мышлением, – это принцип разума, и любая идея должна пройти его проверку. Именно в полном отказе от веры заключается нерелигиозность эпохи Просвещения.

Последствие такого подхода – отрицание всех религиозных приоритетов. В метафизике: земной мир считается реальным, значимым, лишенным чудес и подчиненным безличному природному закону. В этике: успех в этой жизни стал главной целью; стремление к аскетизму заменено поиском человека своего земного счастья, которое должно быть достигнуто собственными усилиями и с чувством собственного достоинства, – качествам, ведущим к личностному процветанию. Может ли человек достичь совершенства здесь, на земле? Да, отвечает эпоха Просвещения, ведь у человека есть средство – мощная способность мыслить, необходимая для достижения его целей и ценностей. Человек может и не быть совершенным, но способен свое несовершенство исправлять, потому что он – рациональное существо.

Такими были заповеди того периода: не вера, не Бог и не служение, а разум, природа, счастье, человек.

Многие из отцов-основателей продолжали искренне верить в Бога, но эта вера была рудиментом, остатками прошлого, которые не формировали их способ мышления. Бог, так сказать, был низвергнут. Он стал рассматриваться как сторонний наблюдатель, который не отвечает на молитвы, не дает откровений и не требует самопожертвования. Такая точка зрения, известная как деизм, не может классифицироваться как религия. Деизм – стадия в процессе исчезания религии; это шаг от христианства к атеизму.

Деистская атмосфера возмутила и напугала религиозных деятелей эпохи Просвещения. Например, на церковной службе в 1739 г. проповедник Питер Кларк из города Сейлем, штат Массачусетс, утверждал: «Бывшая строгость религии, проявляющаяся в рвении к порядку и указаниям Евангелия, подвигу наших Отцов церкви, сейчас отринута и многими недолюбливается… и преобладает у нас противоположность пути Божьих людей»[30]. Через 50 лет проповедник Чарльз Бакус из Спрингфилда, штата Иллинойс, говорил, что религии угрожают «превалирующее безразличие» и «насмешки». Человечество, предупреждает он, «подвергается большой опасности быть высмеянным из-за религии»[31]. Священники боялись не просто так, и их описание атмосферы эпохи Просвещения было верным.

Таков интеллектуальный контекст Американской революции. Каждый аргумент в пользу свободы, выдвинутый отцами-основателями нашей страны, противоречил доводам пуритан о необходимости диктатуры. Человек, как говорили отцы-основатели (с подсказкой Джона Локка и других мыслителей), – это рациональное существо, и никакой авторитет не может требовать его слепого послушания ни в сфере мысли, ни в сфере действия. По своей природе человек волен использовать разум и действовать согласно ему, то есть свободен руководствоваться собственным рациональным суждением. Поскольку земной мир чрезвычайно важен, добавляли они, то мотивом любого человеческого действия должен быть поиск своего счастья. Поскольку именно индивид, а не сверхъестественная сила, создает богатство, то человек имеет право на собственность, право хранить, использовать и торговать плодами своего труда. Поскольку человек по своей сути добр, то нет потребности его связывать: не надо бояться свободы рационального существа.

В сущности, так звучало американское доказательство неотъемлемых прав человека. Доказательство того, что разум требует свободы. Поэтому нация индивидуальной свободы, Соединенные Штаты, не могла быть создана в другой, отличающейся в своей философии стране. Необходимо было то, что предложила эпоха Просвещения, – рациональный, светский контекст.

Когда вы ищете источник длительно формировавшейся идеи, вы должны учитывать ее философские основы, а не поверхностные утверждения или заблуждения, на которые можно поначалу натолкнуться. Даже самые благонамеренные люди порой не могут избежать ошибки в определении интеллектуальных корней своего подхода. К сожалению, допустили оплошность и отцы-основатели Америки. Все люди, говорил Томас Джефферсон, наделены определенными неотъемлемыми правами «своим Творцом», что формально привязывает индивидуальные права к вере в Бога. Несмотря на высокое положение Джефферсона, его утверждение (наряду с контраргументами из рассуждений Джона Локка и других) интеллектуально необоснованно. Принцип индивидуальных прав не проистекает и не зависит от идеи Бога как создателя человека. Он происходит из самой природы человека, каким бы ни был ее источник; он вытекает из требований разума человека и его выживания. Как я уже говорил, концепция прав несовместима с представлением о сверхъестественном. Это верно не только логически, но и исторически. В Средние и Темные века вера в Создателя доминировала, и только с упадком религии идея о Боге как об авторе индивидуальных прав возникла как историческая сила, формирующая нации. Какая основа заслуживает доверия в новых условиях – тысячелетняя вера или новая философия? Что выступает подлинной интеллектуальной причиной и защитником человеческой свободы – Бог или разум?

Мой ответ очевиден. Америка основана на моральной системе ценностей – в этом «новые правые» не ошиблись. Но, учитывая философские и исторические свидетельства, нельзя сказать, что в этой системе есть религиозные ценности или идеи. Америка основана на их полной противоположности.

Наверное, вам вдруг стало интересно: «А что насчет коммунизма? Разве он не является логичной, научной, атеистической философией, которая тем не менее ведет напрямую к тоталитаризму?» Кратко отвечу: коммунизм – это выражение не логики или научности, а их противоположностей. Несмотря на антирелигиозное позерство, коммунизм не что иное, как современная производная религии: он соглашается с ее сущностью по ключевым вопросам и просто дает им новую оболочку и прикрытие.

Коммунисты отрицают аристотелевскую логику и западную науку в пользу «диалектического» процесса: реальность, заявляют они, это поток противоречий, разобраться с которыми «буржуазный» разум не в состоянии. Они отрицают само существование человеческого разума, утверждая, что слова и действия не отражают ничего, кроме нелогичных, предопределенных сгустков слепой материи. Они действительно отрицают Бога, но заменяют его светским аналогом – Обществом или Государством, который они рассматривают не как совокупность индивидов, а как непостижимый, всемогущий, сверхъестественный организм, как «высшую невидимую силу», которая управляет всеми людьми. Человек, говорят они, лишь социальный винтик или атом, чей долг – подчиняться этой силе и жертвовать всем в ее пользу. Такой атом не имеет права думать о себе: обязанность индивида – соглашаться и выполнять указания общественных руководителей, потому что именно они – голос Общества, независимо от того, понимает ли он его. Словно Тертуллиан, коммунизм требует от своих последователей веры в буквальном, религиозном смысле. Во всем остальном вывод один: коммунизм – это не новая, рациональная философия, а жалкое, раболепное подражание религии.

Вот почему коммунизм не смог победить на Западе. В отличие от русских, нас не так долго топили в религии – в вере, самопожертвовании, смирении, служении. Мы все еще слишком рациональны и приземлены, слишком индивидуалисты, чтобы подчиниться откровенной тирании. Мы до сих пор защищены увядающими остатками, доставшимися нам в наследство от эпохи Просвещения.

Однако нам осталось недолго, если «новые правые» добьются своего.

В философском плане «новые правые» придерживаются тех же основополагающих идей, что и «новые левые»: религиозность первых выступает разновидностью иррационализма и требований к самопожертвованию и приведет к тому же результату – диктатуре. Это не абстрактный пример моей теоретической дедукции: представители «новых правых» открыто говорят о желаемом результате. Заявляя, что они – защитники американизма, они в то же время ставят своей политической целью чистый этатизм.

Яркий пример – их оголтелая настойчивость на государственном запрете абортов даже в первом триместре беременности. Женщина, по их мнению, не имеет права на собственное тело и, как добавляют наиболее прилежные представители «новых правых», даже на свою жизнь. Ее нужно заставить принести себя в жертву во имя государства, поступиться своими желаниями, жизненными целями и собственным существованием ради сгустка протоплазмы, которое, самое большее, потенциальное человеческое существо, даже неактуальное. «Аборты, – говорит Пол Вейрих, один из основателей Комитета по выживанию в Свободном Конгрессе, – всегда неправильны. Я уверен, что выбор между новой жизнью и уже существующей всегда должен быть в пользу первой. Человек, у которого была возможность пожить, получил ее в дар от Бога и должен уступить место новой жизни»[32].

Другой пример: мужчины и женщины, говорят «новые правые», не должны свободно, согласно собственному выбору и ценностям, вступать в сексуальные и романтические отношения; также законодательно необходимо запретить сексуальные практики, осуждаемые религией. Или: детям, слышим мы, необходимо прививать государственную религию в школе. Например, учебники по биологии должны быть переписаны под государственным надзором, чтобы представить книгу Бытия как научную теорию, стоящую на равных или даже превосходящую теорию эволюции. И, конечно, ритуал молитвы должен быть привит насильно. Разве подобные требования не противоречат Конституции? «Вовсе нет, – отвечает Джек Кемп. – Если молитва произносится вслух, то ей не нужно быть ничем больше, чем простым признанием бытия, силы, авторитета и любви Бога-Творца»[33]. Всего-то лишь, и ничего противоречивого в этом нет!

Или: когда студенты выходят из школы после подобной идеологической обработки, могут ли они самостоятельно находить ответы на интеллектуальные вопросы? Нет, говорят «новые правые». Взрослым запрещается свободно писать, читать и публиковать, исходя из их собственных суждений: вся литература должна проходить государственную цензуру, осуществляемую по религиозным стандартам отсутствия похабного и оскорбительного.

Неужели все эти явления и есть движение американизма и индивидуальных прав? Движение, согласующееся с принципами Конституции?

«Конституция установила свободу для религии, – говорит мистер Кемп, – но не от нее». Это чувство разделяет и Рональд Рейган, и движение «новых правых»[34]. Что станет с интеллектуальной свободой? Разве такие встречи, как сегодняшняя, не попадают под защиту Конституции, ведь отстаиваемая мной точка зрения не отвечает «свободе для религии»? А что произойдет, когда одна религиозная секта решит, что утверждения другой извращают истинную религию? Кто решает, что попадает под стандарт «свободы для религии, но не от нее»? Можете предсказать судьбу свободы мысли и «жизни, свободы и поиска собственного счастья», если мистер Кемп и его приверженцы полностью завладеют судами и конгрессом?

Сейчас мы видим то же средневековое пуританство, но без его оправдания в форме невежества. Мы видим эти воззрения у современных американцев, которые жили не до героического эксперимента отцов-основателей, а после него.

«Новые правые» – это не голос американского духа. Это голос контроля за мышлением, который стремится захватить власть в нашей стране, извратить и отменить Революцию.

Но, скажете вы, разве «новые правые» не защищают право на собственность и капитализм, в отличие от либералов? Нет. Капитализм – это четкое отделение экономики от государства, условие, которое не подумал бы защищать ни один из современных политиков и ни одна группа влияния. «Новые правые», как и остальные игроки на сегодняшней политической сцене, принимают смешанную экономику государства «всеобщего благосостояния», созданную Новым курсом и его правопреемниками: наши консерваторы сейчас лишь торгуются на обочине системы по конкретному закону или поблажке, которая им не понравилась. Здесь «новые правые» движимы сугубо силой традиции. Эти люди не хотят никаких изменений в первоначальном курсе, они просто желают замедлить наступление социализма, заморозив экономический статус-кво. И даже относительно этой крайне ограниченной цели они безоружны и бесполезны.

Если вы хотите знать причину, то я направляю вас к опубликованным черновикам писем за 1986 г. американских католических епископов, которые рассуждают куда более последовательно и философски, чем любой представитель «новых правых». Епископы рекомендуют сделать гигантский шаг по направлению к социализму. Они просят активного присутствия нового правительства в нашей экономической жизни, которое бы следило за правильным перераспределением богатства в пользу бедных как внутри страны, так и за ее пределами. Они просят вмешательства государства в экономику с единственным обоснованием – соблюдения христианских учений.

Возможно, кто-то из вас задастся вопросом: «Если епископы настолько озабочены судьбой бедных, то почему они не превозносят и не рекомендуют капитализм, величайший в истории двигатель продуктивности, делающий всех богаче?» Если вы немного задумаетесь над ответом, то поймете, что епископы никогда не согласятся с капитализмом.

Могут ли они восхвалять получение выгоды одновременно с бескорыстием? Могут ли они проповедовать привязанность к материальной собственности одновременно с тем постулатом, что мирское имущество совершенно не важно? Могут ли они призывать людей жить добродетелью продуктивности и долгосрочного планирования, одновременно сравнивая человека с полевыми лилиями? Могут ли они чествовать риски предпринимательства, одновременно говоря, что большее достается смиренному? Могут ли они прославлять и освобождать творческую изобретательность человеческого разума, реального источника богатства, утверждая веру выше разума? Ответы очевидны. Независимо от бездумных амбиций «новых правых» ни одна религия по своей природе не может взывать или тяготеть к капиталистической системе, если религия честна по отношению к себе. Как не может и освободить человеческую силу для создания нового богатства. Если верующие озабочены бедностью, как того требует Библия, у них нет иной альтернативы, кроме как взывать к перераспределению уже созданного богатства. Вот блага, говорят они. Как эти блага здесь оказались? От Бога, отвечают они, и надо убедиться, что Его щедрость распределена справедливо. Епископы формулируют эту позицию так: «Земные блага – это общественная собственность и… люди должны быть добросовестными распорядителями, а не корыстолюбцами, присваивающими предназначенное для всех»[35].

За подробностями отсылаю вас к указанным письмам: учитывая предпосылки, невозможно ответить на их доводы. Если, как заявляют «новые правые», есть духовное обоснование государственному контролю за сексуальной жизнью человека, то, несомненно, еще больше обоснований должно быть для вмешательства государства в экономическую деятельность. Представление о Библии (или «протестантская этика») как основы капитализма смехотворно как логически, так и исторически.

В экономическом плане, как и во всех остальных отношениях, «новые правые» ведут к тому же, что и их оппоненты, либералы. В соответствии с первоначальными условиями движения они поддерживают победу этатизма в нашей стране и коммунизма во всем мире. Когда свободная нация предает собственное наследие, у нее не остается ни сердца, ни уверенности, чтобы дать достойный ответ иностранным захватчикам.

В интеллектуальной основе Америки есть недостаток – пытаться объединить в политике подход эпохи Просвещения с иудейско-христианской традицией. Какое-то время последняя, заглушенная духом XVIII в., была крайне осторожной, и поэтому Америка смогла набраться сил, созреть и стать великой. Но только на какое-то время. Благодаря Иммануилу Канту, о чем я писал в своей книге «Зловещие параллели: Конец свободы в Америке» (The Ominous Parallels: The End of Freedom in America), основа религии – вера и самопожертвование – была возрождена в начале XIX в., и почти все современные направления философии приняли коллективизм в форме социализма, фашизма, коммунизма или государства «всеобщего благосостояния». Сегодня идеи, находящиеся у истоков Америки, забыты или отброшены. И они не вернутся через обращение к религии.

Где решение? Не в атеизме как таковом, утверждаю я, несмотря на свой атеизм, так как я объективист. «Атеизм» – негативный термин: он означает отсутствие веры в Бога и оставляет широкий простор для веры как таковой. Бессмысленно вести борьбу за негативное, ведь коммунисты тоже говорят, что они атеисты. Ответ «светский гуманизм» также не подходит, хотя мы часто слышим о нем сегодня. Этот термин используется настолько пространно, что практически лишен содержания; его можно совместить с большим количеством противоречащих друг другу воззрений, включая тот же коммунизм. Подобные термины и идеи, оторванные от контекста, бесполезны, чтобы победить доктрины, разрушающие нашу страну. Нам нужна целостная, последовательная философия, особенно в двух важных областях – эпистемологии и этике. Нам нужна философия разума и рационального эгоизма, то есть философия, которая вновь освободит силу разума человека и энергию, присущую его поискам счастья. Ничто больше не спасет Америку или индивидуальные права.

Много хороших людей исповедуют религию, и многие из них придерживаются достойных идей по социальным вопросам. С этим фактом я не спорю. Но их религия – это не решения для наших проблем: это сама проблема. Утверждаю ли я, что должна быть только «свобода для атеизма»? Нет, я не мистер Кемп. Конечно, религия должна быть свободной: никакое философское воззрение, истинное или ложное, не должно подвергаться государственному вмешательству. Однако я говорю, что пришло время патриотам громко обозначить свою позицию и публично назвать те предпосылки, на которых построена Америка, и почему ими не являются ни христианство и ни иудаизм.

Сегодня некоторые отстаивают свободу и признают, что в ее основе лежат идеи, но затем начинают призывать к «практичности». Слишком поздно, говорят они, давать людям философское образование, и поэтому мы должны воззвать к их верованиям, мы должны притвориться, что одобряем религию из стратегических причин, даже если мы не одобряем ее в частном порядке.

Таков совет интеллектуального бесчестия и полной непрактичности. Слишком поздно для стратегии обмана, которая по своей природе дает, да и всегда давала, обратный эффект, поскольку зиждется на утверждении и поддержке тех идей, что должны быть уничтожены и заменены. Пришло время сказать людям неприкрытую правду: надо защищать человеческий разум и нашу землю и выступать против любой версии религии или мистицизма. Пришло время сказать им: «Вы должны выбрать между антиразумом и Америкой. У вас не может быть и то и другое. Выбирайте».

Если для будущего и есть шанс, то этот выбор – единственный.

Часть вторая

Культура

10

Интеллектуальное банкротство нашей эпохи

Айн Рэнд

Первое выступление Айн Рэнд на Форуме Форд-холла 26 марта 1961 г.

Свое выступление сегодня я подготовила, исходя из предположения, что моя аудитория по большей части будет состоять из либералов, то есть моих оппонентов. Поэтому я начну с объяснения, почему я решила перед вами выступить.

Кратко: в 1930-х годах я завидовала либералам, потому что их лидеры инициировали политические кампании, вооруженные не вялыми банальностями, а интеллектуальными доводами. Я не соглашалась со всем, что они говорили, но я бы боролась до конца за их метод: за интеллектуальный подход к политическим проблемам.

Сегодня у меня больше нет причин завидовать либералам.

Многие десятилетия либералы были интеллектуальными представителями Америки если не по содержанию, то хотя бы по форме своих идей, методу и умелой эпистемологии. Они утверждали, что в основе их взглядов лежат разум, логика, наука. И хотя они прославляли коллективизм, их манера была уверенной, с видимой интеллектуальностью, в то время как большинство так называемых консерваторов, якобы защищающих индивидуализм и капитализм, извиняющимся тоном произносили такие примитивные лозунги, что любой второсортный комикс наподобие Li’l Abner нашел бы их позорными. Этот памятник до сих пор можно увидеть в коридорах Нью-Йоркской фондовой биржи, где на дорогих экранах с графиками и моделями гордо красуется: «НАРОДНЫЙ КАПИТАЛИЗМ».

Сегодня два лагеря сближаются и пересекаются. Становится трудно не только отличить Республиканскую партию от Демократической, но и их представителей друг от друга. И пока консерваторы в поиске философской основы для своих взглядов неуклюже идут по направлению к Средним векам, всегда находящиеся в авангарде либералы перескакали своих бывших оппонентов и сейчас с той же целью несутся галопом в Индию V в. до н. э. – к истокам дзен-буддизма.

Какая социальная или политическая группа сегодня стала домом для того, кто хочет быть человеком интеллекта? Никакая. Интеллектуалы (в строгом, буквальном смысле этого слова) сейчас бездомные беженцы, отброшенные назад кризисом, природу которого они оказались не в состоянии определить. Они рассредоточены и разрознены и боятся узнать, что стали бездомными из-за монстра, которого сами же и выпустили, – доисторического пропагандиста грубой силы.

Как защитник разума, свободы, индивидуализма и капитализма, я стараюсь выступать перед интеллектуалами там, где их еще можно найти, и считаю, что больше всего их можно найти среди бывших либералов, чем среди нынешних консерваторов. Я могу ошибаться и хочу разобраться.

«Либерал» и «консерватор» – два пустейших понятия в современном политическом словаре: это резиновые слова, которые можно растянуть настолько, чтобы подогнать к любому желаемому значению и которые может использовать любой с целью быть неверно понятым. В то же время каждый вроде бы интуитивно понимает эти слова, словно они – кодовое обозначение темной, тайной вины, прячущей проблему, с которой никто не хочет сталкиваться лицом к лицу.

Когда целая культура виновна в подобных уклонениях, тому, кто не хочет избегать и уворачиваться, прежде всего необходимо определить проблему, которую люди боятся увидеть. Что прячут в себе термины «либерал» и «консерватор» сегодня?

Заметьте любопытную последовательность в наших интеллектуальных тенденциях. В популярном, политическом применении под термином «либерал» понимается тот, кто отстаивает больший государственный контроль в сфере экономики, а также защитник социализма, в то время как термин «консерватор» подразумевает оппонента государственного контроля или защитника капитализма. Однако исторически значение двух терминов и их использование в XIX в. было иным. Изначально термин «либерал» применялся к защитникам индивидуальных прав, политических свобод, laissez-faire-капитализма и оппонентам авторитарного режима, а термин «консерватор» обозначал того, кто отстаивал власть государства, традиции, установленного политического порядка, статус-кво, то есть оппонента индивидуальных прав. Сегодня уже много раз указывалось на обретение термином «либерал» своего противоположного по отношению к XIX в. значения. Если бы два понятия просто обменялись своими значениями, то интеллектуально подобная рокировка не была бы столь ужасна. Зловещий подтекст имеет тот факт, что в наши дни определенные группы пытаются вернуть понятие «консерватор» к его первоначальному значению, незаметно навязав его общественности, без открытого обсуждения вопроса, надеясь на то, что люди постепенно убедятся: консерватор – это защитник власти, но власти традиционной. Если семантическое искажение будет принято повсеместно, если политическая уловка будет ставить нас перед выбором между либералами-этатистами XX в. и консерваторами-этатистами XIX в., то какая политическая система тихо исчезнет? Какая политическая система уже разрушается посредством уловок без намека на то, что именно разрушается? Капитализм.

Именно масштаб и вредоносность уклонения должны заставить каждого рационального человека остановиться и обдумать проблему. Те, кто сделает это, увидят, что исторические, политические и экономические основы капитализма так и не были опровергнуты и что единственный способ, которым надеются взять верх этатисты, – никому не позволить обсуждать капитализм.

Вот такая проблема скрыта под кажущейся небрежностью сегодняшних политических терминов. Большинство людей этой проблемы не осознают; тем не менее они не ощущают опоры для своих политических взглядов независимо от того, либералы они или консерваторы, не ощущают ни философского основания, ни морального обоснования, ни действующих принципов, ни действенных методов.

Обратите внимание на степень нынешнего интеллектуального разложения политических дискуссий, сжатие вопросов и дебатов до уровня изолированных, отдельных, поверхностных проблем, не обладающих контекстом и отсылками к базовым принципам, без упоминания основных предпосылок, доказательств, аргументов – ничего, кроме случайных утверждений «за» и «против». В качестве примера обратите внимание на уровень, на котором велась последняя президентская кампания [Кеннеди против Никсона в 1960 г.]. Обсуждали ли кандидаты внешнюю политику? Нет, только судьбу Кемоя и Мацу [двух островов между Китаем и Тайванем]. Обсуждали ли они социальную медицину? Нет, только стоимость и процедуры медицинской помощи престарелым. Обсуждали ли они государственный контроль за образованием? Нет, только вопрос о том, кто должен платить учителям зарплаты: федеральное правительство или штаты.

Сегодня большинство людей избегают осознания того факта, что их бездействие и вялая поддержка антитоталитарной кампании становятся их согласием со всеми исходными предпосылками тоталитарной философии, а все остальное – лишь вопрос времени и степени. Они не знают, как пришли к такому положению, и большинство не хочет принимать предпосылки тоталитарной философии, но они не видят альтернативы и слишком напуганы, и им недостает храбрости найти замену этим воззрениям.

Чья работа – предлагать альтернативу? Кто снабжает страну идеями, знанием, политическими теориями? Интеллектуалы. Однако именно интеллектуалы довели нас до такого состояния и сейчас трусливо прячутся, то есть бросают интеллектуальное лидерство тогда, когда оно больше всего необходимо.

Когда интеллектуальное разложение достигает абсурдных крайностей, где располагаются, с одной стороны, заявление консерваторов, что США – продукт традиции поклонения, а с другой – такие политические обозначения, как «тоталитарный либерал», пора остановиться и осознать, что нет больше интеллектуальных сторон, философских лагерей и политических теорий, нет ничего, кроме серой толпы дрожащих этатистов. Именно они торгуются о том, насколько быстро мы провалимся в тоталитарную диктатуру, чья банда будет править и кто и кому будет принесен в жертву.

Я бы хотела обратиться к «нетоталитарным» либералам и «нетрадиционным» консерваторам. Сегодня все они – беженцы, поскольку не имеют твердого философского основания своих политических лагерей. Эти лагеря наспех построены на смертоносном разломе, который разверзся широко и уже поглотил низкопробные подпорки. Отпустите их и дайте нам возможность перестроить фундамент.

У этого разлома много философских наименований: душа против тела, разум против сердца, свобода против равенства, практичность против морали. Однако эти дихотомии лишь вторичные последствия, полученные мистиками из одной реальной, основной проблемы: разум против мистицизма или, говоря политическими терминами, разум и свобода против веры и силы.

Позвольте мне дать определения моим терминам: разум – способность воспринимать, идентифицировать и интегрировать материал, предоставляемый человеческими ощущениями; мистицизм – склонность к внечувственным, внерациональным, неопределяемым, сверхъестественным способам обретения знания.

Только три коротких исторических периода отмечены культурным доминированием философии разума – Древняя Греция, эпоха Возрождения и XIX в. Эти периоды стали источниками величайшего прогресса человечества во всех сферах интеллектуальных достижений и эпохами крупнейших политических свобод. Остальная часть человеческой истории была охвачена разнообразным мистицизмом, то есть убежденностью в бессилии человека, в бесплодности и порочности его разума, в обязанность человека руководствоваться иррациональным «инстинктом», или чувством, или интуицией, или откровением, получаемым через слепую и безрассудную веру. Все века, в которых превалировал мистицизм, были временами политической тирании и рабства, правления грубой силы – от примитивного варварства первобытных племен до древнеегипетских фараонов, до римских императоров, до феодалов Темных и Средних веков, до абсолютных монархий в Европе, до современной диктатуры Советской России, нацистской Германии и всех их уменьшенных копий.

Индустриальная революция, Соединенные Штаты Америки и политико-экономическая система капитализма были продуктами и результатами интеллектуального освобождения эпохи Возрождения и в столетия Разума находились под доминирующим влиянием философии Аристотеля, несмотря на атаки платоников. Как же после столь яркого начала Соединенные Штаты скатились до нынешнего уровня интеллектуального банкротства?

Чтобы ответить на этот вопрос, советую прочитать вам интереснейшую книгу, дающую необходимые сведения и описывающую исторический фон. Сразу хочу сказать, что все выводы – мои, а не автора, что я не согласна с авторской точкой зрения и считаю, что он, скорее всего, не согласился бы с моей. Сама книга – замечательный, научный, хорошо задокументированный труд об истории интеллектуальной жизни Америки. Кто-то может не согласиться с авторской интерпретацией фактов, но сначала эти факты необходимо узнать, и в этом отношении книга обладает огромной ценностью. Называется «Упадок американского либерализма» (The Decline of American Liberalism), профессора Артура Экерча-младшего.

Профессор – либерал, но не тоталитарного толка. Он не предлагает решения для нынешнего состояния либерализма и не дает объяснений его упадка. Его основной тезис: либерализм действительно приходит в упадок, и наша культура движется в сторону «крайне вероятного нелиберального будущего».

Вот определение либерализма от автора книги:

«Вероятно, станет лучше, если мы будем воспринимать либерализм не как четко определенную политическую или экономическую систему, а как совокупность идей или принципов, которые образуют мировоззрение или “склад ума”. Однако в либеральное общественное мнение, как бы широко или узко оно ни определялось, необходимо включить принцип ограниченного государственного представительства и самой широкой свободы индивида как в интеллектуальном, так и в экономическом плане».

Профессор Экерч – историк и потому дал точное определение. При этом философ бы заметил, что оно содержит подсказку о причине упадка западной цивилизации и ее интеллектуалов. Обратите внимание, что либералы (и XIX в., и сегодня) придерживаются «совокупности идей или принципов», которая никогда не была переведена в «четко определенную политическую или экономическую систему». То есть они придерживаются определенных ценностей и целей без знания о том, как претворить их в реальность, и без понимания того, какие практические меры помогли бы достичь их целей. При таком плохом интеллектуальном вооружении могли ли либералы стать достойным соперником первобытным силам тоталитарного мистицизма? Не могли и не стали. Сами интеллектуалы предали свои либеральные идеи, не смогли достичь целей, проложили дорогу своим врагам и не знали об этом, пока не стало слишком поздно.

Они не знали, что политической и экономической системой, которую они никогда четко не определяли, то есть единственной системой, которая могла достичь ограниченного государственного представительства наряду с интеллектуальной и экономической свободой индивида, идеальной системой, был laissez-faire-капитализм.

Вина интеллектуалов XIX в. состоит в том, что они так и не открыли капитализм, – как не сделали этого и сегодня.

Если вы хотите знать философские и психологические причины предательства интеллектуалов по отношению к капитализму, то я отошлю вас к первому эссе в моей книге «Для нового интеллектуала». Из-за краткости сегодняшней дискуссии я ограничусь лишь указанием на природу и последствия такого предательства.

Основополагающий принцип капитализма – это разделение государства и экономики, то есть освобождение экономической активности людей, производства и торговли от любых форм вмешательства, принуждения, навязывания и регулирования со стороны государства. Именно в этом состоит сущность капитализма, которая и подразумевается в его теоретической основе и в деятельности свободного рынка, но не так видит большинство его защитников, и не так он интерпретируется на практике. Термин «laissez-faire-капитализм», которым сегодня надо пользоваться, чтобы быть понятым, на самом деле плеоназм: только экономика полного laissez-faire является капитализмом. Сочетание (в разных пропорциях) свободы и контроля, свободного выбора и государственного принуждения, индивидуализма и коллективизма должно определяться понятием «смешанная экономика».

До сих пор в истории человечества не существовало полной и совершенной капиталистической системы. Разная степень государственного вмешательства и контроля была во всех смешанных, полусвободных экономиках XIX в., подрывая, вредя, извращая и разрушая деятельность свободного рынка. Однако именно в XIX в. человечество наиболее близко подошло к экономической свободе – впервые и единожды в истории. Обратите внимание на результаты. Обратите внимание на зависимость степени прогресса страны от степени ее свободы от государственного вмешательства. Америка была самой свободной и больше всех достигла прогресса.

Когда два противоположных принципа включены в рассмотрение одной проблемы, то научным подходом к их оценке будет изучение их проявлений, детальное отслеживание всего спектра их последствий и только затем вынесение суждения. В случае со смешанной экономикой первым делом мыслителя или ученого будет изучение исторических фактов и выявление достижений, обусловленных как свободным частным предпринимательством, свободными производством и торговлей на свободном рынке, так и государственным вмешательством в экономику. Вы сильно удивитесь, но до сих пор не было проведено ни одного подобного исследования. Насколько я знаю, по этой теме нет ни одной доступной книги. Желающему изучить этот вопрос потребуется собрать сведения из случайных источников и ссылок на книги по другим темам или из негласных следствий известных, но непроанализированных фактов.

Те, кто возьмется за такое исследование, увидят, что все экономические бедствия, традиционно приписываемые капитализму, возникли не из-за частного предпринимательства, не из-за свободной торговли на свободном рынке, а из-за государственного вмешательства в экономику, правительственного контроля, одолжений, субсидий, франшиз и привилегий.

Злодеями были не бизнесмены, делающие состояния благодаря своей способности производить и вести свободную торговлю, а бюрократы и их друзья, то есть люди, сколачивающие состояния через политические рычаги давления и правительственные одолжения. Но именно бизнесмены, то есть жертвы, взяли на себя вину, в то время как бюрократы и их представители из числа интеллектуалов использовали вину первых, чтобы расширить свою власть. Те из вас, кто читал роман «Атлант расправил плечи», знают различие между такими бизнесменами, как Хэнк Риарден, то есть представителями капиталистической системы, и бизнесменами наподобие Оррена Бойля, типичным продуктом смешанной экономики. Или исторический пример: поразмышляйте на досуге над карьерой Джеймса Джерома Хилла, построившего Северную железную дорогу без единого цента федеральной помощи, практически единолично ответственного за колоссальное развитие американского северо-запада и всю жизнь преследовавшийся антимонопольным законом Шермана как якобы монополист. Затем сравните его деятельность с карьерой знаменитых калифорнийских бизнесменов, известных как «Большая четверка», которые проложили Центрально-Тихоокеанскую железную дорогу на федеральные субсидии, вызвав разрушительные последствия и потрясения в экономике страны, и которые держали 30-летнюю монополию на железнодорожные перевозки в Калифорнии благодаря привилегиям, предоставленным им законодательством штата и сделавшими невозможным легальное существование конкурентов.

Различие между двумя типами карьер в предпринимательстве никогда не было четко определено в общепринятом взгляде на капитализм. Постепенное переписывание нашей экономической истории (сначала через поражения так называемых защитников капитализма, затем через намеренно неверные представления и подтасовки его врагов) привело к всеобщей уверенности в том, что все экономические кризисы и катастрофы последних двух столетий вызваны свободным предпринимательством, так называемым частным сектором смешанной экономики, а экономический прогресс стал результатом государственных действий и вмешательств. Сегодня людям говорят, что впечатляющие промышленные достижения Америки, которым никогда и нигде не было равных, случились не благодаря продуктивной гениальности свободных людей, а благодаря особым привилегиям, которыми те были наделены заботливым правительством. Тот факт, что более крупные автократические правительства с большим масштабом раздачи привилегий не достигли тех же результатов, вычеркивается сторонниками этой теории.

Единственный аналог гротескной инверсии указанной теории и моральной несправедливости – мистическая доктрина о том, что за все свои добродетели человек обязан Богу, а за все грехи он должен винить только себя. Получается, что в обоих примерах философские мотив и цель одни и те же.

Если вы хотите увидеть современное свидетельство достоинств и проявлений свободной и контролируемой экономики (свидетельство, сильно похожее на лабораторный эксперимент), то взгляните на условия жизни в Западной и Восточной Германии.

Именно капитализм, как никакая другая политико-экономическая система, красноречиво доказал свою ценность и принес наибольшую выгоду человечеству. И при этом ни одна система не подвергалась такому количеству диких и ничем не подкрепленных нападок, как капитализм. Почему большинство интеллектуалов с самого начала повернулось к нему спиной? Почему их жертвы, бизнесмены, безмолвно терпят атаки на себя? Причина – в доисторическом зле, в котором вплоть до наших дней человек не смог усомниться: мораль альтруизма.

Альтруизм был руководящей моральной системой большую часть истории человечества. Он принимал разные формы и версии, но его суть сохранялась: альтруизм утверждает, что у человека нет права жить ради себя, что служение другим – единственное оправдание его существования и что самопожертвование – его высший нравственный долг, добродетель и ценность.

Философский конфликт, который с эпохи Возрождения раздирает западную цивилизацию и который достиг кульминации в наш век, – это конфликт между капитализмом и альтруистической моралью. Капитализм и альтруизм – философские противоположности, которые не могут сосуществовать ни в одном человеке, ни в одном обществе.

Моральная система, заложенная в капитализме, никогда не была четко сформулирована. Основная предпосылка этой системы состоит в том, что человек, любой человек, есть цель сама по себе, а не средство для достижения целей других; что человек должен жить ради себя, не жертвуя собой ради других и не принося других в жертву себе; что люди должны взаимодействовать друг с другом как торговцы через добровольный выбор и взаимную выгоду. По сути, это и есть моральная предпосылка, на которой основаны Соединенные Штаты: принцип права человека на свою жизнь, на свою свободу и на поиск собственного счастья.

Именно этот принцип философы и интеллектуалы XIX в. не смогли или решили не определять, пока оставались верны морали альтруизма. Если положительный, добродетельный, моральный идеал заключается в страдании и самопожертвовании, тогда капитализм должен быть проклят как зло. Капитализм призывает людей не страдать, а стремиться к удовольствию и достижениям здесь, на земле; он говорит не служить и жертвовать, а производить и получать выгоду; он восхваляет не пассивность, смирение и покорность, а независимость, уверенность в себе и опору на собственные силы, и он никому не разрешает ожидать, требовать, отдавать или отнимать незаработанное самим человеком. Во всех взаимоотношениях между людьми – частных и публичных, духовных и материальных, социальных, экономических, политических и моральных – капитализм требует, чтобы индивиды руководствовались принципом, выступающим антитезой альтруизма, – принципом справедливости.

Пока интеллектуалы XIX в. придерживались моральной системы альтруизма, они были вынуждены закрывать глаза и не замечать истинной природы и значения капитализма, что привело их к предательству всех своих первоначальных целей и идеалов.

В либеральном взгляде на капитализм кроются две крупные ошибки, которые и повлекли за собой катастрофу. Одна состоит в отношении либералов к бизнесменам, другая – в их отношении к физической силе.

Поскольку богатство в столетия стагнации, предшествовавших капитализму, формировалось путем завоеваний, физической силы либо политической власти, интеллектуалы приняли за основу, что материальные ценности могут добываться только силой, и отказались разъединять этот психологический комплект, то есть отделять бизнесмена от феодала.

Цитирую из своей книги «Для нового интеллектуала»: «Закрывая глаза на различие между производством и грабежом, они называют бизнесмена вором. Закрывая глаза на различие между свободой и принуждением, они называют бизнесмена рабовладельцем. Закрывая глаза на различие между наградой и мучениями, они называют бизнесмена эксплуататором. Закрывая глаза на различие между купюрами и оружием, они называют бизнесмена диктатором. Закрывая глаза на различие между торговлей и силой, они называют бизнесмена тираном. Самое важное различие, на которое они закрыли глаза, – это различие между заработанным и незаработанным».

Интеллектуалы отказались называть тот факт, что источник индустриального богатства – в человеческом разуме, что достигаемые в свободной экономике благосостояния являются продуктом ума и способностей. Игнорирование этого факта привело интеллектуалов к современной версии древней дихотомии «душа‒тело», то есть к противоречию в утверждении о свободе разума с одновременным запретом пользоваться им наиболее активным представителям созидательного ума, бизнесменам, к противоречию между обещаниями освободить разум человека и порабощением его тела. Эта дихотомия привела интеллектуалов к позиции, когда они стали считать бизнесменов «вульгарными материалистами», дикарями и бэббитами[36] [отсылка к роману Синклера Льюиса], то есть низшим видом существ, рожденных для служения им, а себя – элитой, рожденной для управления этими варварами, для контроля за их жизнями и распределением продуктов их труда. Убогим монументом такой предпосылке стала идея об отделении производства от распределения, то есть утверждение права распоряжаться тем, что произведено другими. Единственным способом претворить в жизнь эту идею, или следующим шагом к моральному упадку интеллектуалов, стал их альянс с преступниками, с защитниками грубой силы, – тоталитарными коллективистами.

Вторая ошибка интеллектуалов (их подход к использованию силы) вытекает из первой. Пока они отказывались определять природу свободной торговли и социальной системы, основанной на добровольных, непринужденных, нежертвенных отношениях между людьми, пока моральный каннибализм альтруистической системы морали позволял им думать, что жертвовать одними людьми ради других – это добродетельно и правильно, интеллектуалы были вынуждены соглашаться с политическим кредо коллективизма, то есть с мечтой об установлении совершенного альтруистического общества под дулом пистолета. Они думали о таком обществе, где все приносились бы в жертву неизвестному идолу, называемому «общественное благо», где они сами бы судили о том, что есть «благо» и когда оно становится «общественным», – об идеальном обществе, которое достигается средствами физической силы, то есть средствами политической силы и тоталитарной диктатуры.

Последний отрезок истории Запада – 150 лет позорного и уродливого интеллектуального развития.

В политической теории смена либерализма XIX в. на коллективизм XX в. была завершена, когда активно начал распространяться марксистский взгляд на природу государства, согласно которому государство есть и должно быть посредником экономических интересов одного из двух классов, и потому здесь единственный вопрос – «Какой класс следующим захватит правительство, чтобы навязать свои интересы остальным группам?». Так капитализм стал рассматриваться как экономическая система, где государственное принуждение применяется для выгоды бизнесменов, работодателей или богатых в общем. Это видение служило оправданием либералам, социалистам или другим коллективистам, когда они предлагали использовать вмешательство государства для выгоды рабочих, сотрудников или всех бедных. Как следствие, существование, возможность, исторический опыт и даже сама теория свободного общества оказались стерты из общественных дискуссий.

В ранние годы американского капитализма вмешательство в экономику со стороны государства было минимальным: его роль в основном была ограничена функциями полицейского и арбитра с целью защиты прав граждан и их собственности. (Печально известное исключение было лишь в аграрном, неиндустриальном и некапиталистическом Юге, где государство поддерживало институт рабства.) Попытки получить особые экономические привилегии от государства были инициированы бизнесменами, а не рабочими, однако теми бизнесменами, которые разделяли взгляд интеллектуалов на государство как на инструмент «позитивной» силы, служащий «общественному благу», и которые взывали к нему с заявлениями, что «общественное благо» требует каналы, железные дороги, субсидии или протекционистские цены. Не великие промышленники Америки наподобие Джеймса Хилла бежали к государству за одолжениями, а случайные авантюристы с политическими рычагами или, чуть позже, впитавшие доктрину интеллектуалов претенциозные личности, что мечтали об этатизме как о «предначертанной судьбе».

Не бизнесмены, не промышленники и не рабочие с профсоюзами начали восставать против свободы и требовать большей государственной власти и возвращения к абсолютизму и тоталитарному государству – то были интеллектуалы. За подробностями о деятельности немецких интеллектуалов, приведших страну к тоталитаризму и режиму нацистов, обращайтесь к блестящей книге «Всемогущее правительство»[37] Людвига фон Мизеса. За детальным описанием роли либералов в американской жизни отсылаю вас к книге профессора Экерча, о которой упоминала ранее.

Профессор Экерч разделяет многие ошибки либералов. Он считает капитализм системой государственного принуждения, приносящей выгоду богатым, и приписывает американский прогресс государственному вмешательству в экономику; он не ставит под вопрос право государства инициировать применение силы в якобы «благих целях»; и он, конечно, не бросает вызов морали альтруизма. Однако он слишком честен и добросовестен как наблюдатель, чтобы не беспокоиться о симптомах тоталитарного духа в истории либералов, и предлагает тому доказательства, но без определения философских последствий.

Например, он приводит такую цитату из книги Герберта Кроули «Обещание американской жизни» (The Promise of American Life), опубликованной в 1909 г., которая нападала на теорию laissez-faire-капитализма и оказала огромное влияние на членов так называемого прогрессивного движения, в частности на Теодора Рузвельта:

«Обещание американской жизни должно выполняться не только максимальным объемом экономической свободы, но и конкретными дисциплинарными мерами; не только путем обильного удовлетворения желаний индивидов, но и значительной долей личностного подчинения и самоотречения… Об автоматическом выполнении обещания необходимо забыть, потому что традиционная американская уверенность в индивидуальной свободе привела к морально и социально нежелательному распределению богатства».

Если вы все еще сомневаетесь в роли альтруизма при разрушении капитализма, вы полностью убедитесь, перечитав этот отрывок. И если вы сомневаетесь в ненависти коллективистов к одаренным людям, то заметьте ее в другом отрывке из той же книги: «Национальное правительство должно вмешаться и дискриминировать, но делать этот шаг нужно не от лица свободы и индивида, а от лица равенства и среднего человека».

Если вы приписываете политику империализма «эгоистичной» индивидуалистической идеологии капитализма и его «жажды» завоеваний, то вот цитата из книги Роберта Осгуда «Идеалы и личный интерес во внешней политике Америки: Великая трансформация XX века» (Ideals and Self-Interest in America’s Foreign Relations: The Great Transformation of the Twentieth Century): «Дух империализма был превознесением долга над правами, коллективного благополучия над личными интересами, героических ценностей над материализмом, действий над логикой, природного импульса над слабым интеллектом».

Если вы приняли марксистское учение о том, что капитализм ведет к войне, то прочтите в книге профессора Экерча о том, как Вудро Вильсон, президент и либеральный реформатор, толкнул Соединенные Штаты в Первую мировую войну. «Казалось, он чувствовал, что миссией Соединенных Штатов было распространение своих институтов, которые он рассматривал как либеральные и демократичные, в самые темные уголки мира». Не «эгоистичные капиталисты», не «акулы бизнеса» и не «жадные производители оружия» содействовали Вильсону в его стремлении втянуть мирную нацию в мировую истерию военных походов – то были альтруистичные либералы из журнала The New Republic, возглавляемого тем же Гербертом Кроули. Какой аргумент они приводили? Вот пример от Кроули: «Американская нация нуждается во встряске от серьезного морального приключения».

Если вы до сих пор удивляетесь безответственности, с которой так называемые гуманитарии обращаются с такими проблемами, как сила, насилие, экспроприация, порабощение, массовые убийства, то, возможно, следующие отрывки из книги профессора Экерча дадут вам представление об их мотивах: «В 1932 г. Стюарт Чейз ринулся публиковать свою популярную работу по экономике под названием “Новый курс” (A New Deal), где вопрошал: “Почему Россия должна одна получать удовольствие от перекраивания мира?”».

Видимо, мистер Чейз протестует против «тирании слов», а не против тирании людей.

История говорит сама за себя. Начав как защитники ограниченного представительного правления, либералы закончили как пропагандисты безграничной тоталитарной диктатуры. Начав как защитники индивидуальных прав, они закончили оправданием кровавой бойни в Советской России. Начав как апостолы человеческого благополучия, молившихся о небольшом контроле для облегчения тяжелого положения бедных, они пришли к Джону Кеннету Гэлбрейту[38], который требовал контроля ради контроля и постоянного уменьшения дохода не потому, что люди слишком бедны, а потому, что они слишком богаты. Начав как смелые заступники свободы, они закончили тем, что приползли на животе в Москву во главе с Бертраном Расселом, умоляя: «Сделайте меня рабом, но не убивайте!» Начав как заступники разума, уверенные в человеческой силе достичь благополучия и совершенства на земле, они закончили сгорбленными в темнейших уголках старого подвала, мямлящими, что разум бессилен, и листающими грязные страницы книги с оккультными практиками дзен-буддизма.

Таков результат морали альтруизма.

Теперь я прошу вас подумать вот о чем. Интеллектуальная тенденция, приведшая нас к такому состоянию, – это союз мистицизма, коллективизма и альтруизма, и она набирает силу с XIX в., выигрывает бой за боем и сейчас доминирует в культуре. Если бы истина и реальность были бы на ее стороне, если бы она представляла правильную философию для жизни людей, то можно было бы ожидать постепенного улучшения мирового положения с каждой ее победой, ожидать атмосферы растущей уверенности, свободы, бодрости, жизнестойкости и радости жизни. Это ли мы видим в последние десятилетия? Это ли нас сегодня окружает? Сегодня, в момент своего практически тотального триумфа, в голосах мистиков-коллективистов-альтруистов слышится безысходное отчаяние, провозглашающее, что существование на земле – это зло, что бесплодность – суть жизни, что беды – метафизическая судьба человека, что он сам – убогое существо, развращенное природой и непригодное для жизни. Отнюдь не этим путем разум-индивидуализм-капитализм достигли своего триумфа в XIX в., и не такой взгляд на человека и его ощущение жизни они принесли.

Я приведу отрывок из книги «Для нового интеллектуала»: «Профессиональный бизнесмен и профессиональный интеллектуал вместе пришли в этот мир, как братья, рожденные индустриальной революцией. Они – сыны капитализма, и если они погибнут, то вместе. Трагическая ирония состоит в том, что они разрушают друг друга и большая часть вины лежит на интеллектуале».

Тем из вас, кто все еще является либералом в первоначальном смысле этого слова и кто, возможно, ушел от всего, кроме верности разуму, пришло время проверить свои предпосылки. И тогда вы увидите, что однажды идеальное общество было на расстоянии вытянутой руки от человечества. Интеллектуалы разрушили это общество и затем совершили самоубийство, но будущее принадлежит новому типу интеллектуала, новому радикалу – борцу за капитализм.

11

Утрата ценностей нашей культуры

Айн Рэнд

Лекция прочитана на Форуме Форд-холла 10 апреля 1966 г. и опубликована в журнале The Objectivist в апреле этого же года.

В 1951–1954 гг. группа ученых из Университета Макгилла провела серию экспериментов, вызвавших большое внимание и приведших ко множеству дальнейших исследований. Эти эксперименты стали известны под общим названием «сенсорная депривация».

Они состояли из наблюдений за поведением человека в условиях изоляции, заметно ухудшающей зрение, слух и осязание. Испытуемый помещался в небольшую, слабо пропускающую звук комнату, на него надевали толстые перчатки, картонные наручники и очки, дающие лишь рассеянный свет, затем он ложился на кровать и два-три дня практически не двигался.

Результаты экспериментов оказались индивидуализированными, хотя прослеживались и общие реакции: испытуемым было сложно или вообще невозможно сконцентрироваться и сохранять ясность мышления; они теряли чувство времени и пространства, ощущали себя оторванными от реальности и неспособными различать сон и бодрствование; многие испытывали галлюцинации. Эти эффекты исчезали вскоре после окончания эксперимента.

Проводившие описываемые исследования ученые подчеркивают, что пока нельзя сделать теоретически обоснованных выводов ни из этих, ни из схожих экспериментов, поскольку они включают огромное количество переменных и не учитывают различие между психологическими характеристиками испытуемых, дающими значительный разброс между реакциями. Однако все эксперименты показывают, что сознание человека требует постоянной активности, постоянного потока разных раздражителей и что монотонность или недостаточная стимуляция вредят его эффективности.

Когда человек концентрируется на интеллектуальной задаче, он иногда игнорирует и блокирует данные своих органов чувств, однако они остаются его контактом с реальностью, который не статичен и поддерживается постоянным активным процессом, и, когда этот процесс искусственно замедляется до недостаточного уровня, его разум теряет обороты.

Сознание человека – его наименее изученная и самая пострадавшая жизненно важная сфера. Большинство людей думает, что сознание как таковое – это некая неопределенная способность, не имеющая природы, особой идентичности, потребностей и правил применения. Простейший пример подобной уверенности – желание людей лгать или мошенничать, подделывать реальность, исходя из предпосылок «Я один, кто об этом узнает» или «Это только в моей голове», совершенно не беспокоясь о негативном воздействии на свой разум, о возникновении в нем сложных, неуловимых, разрушительных отклонений, о его сильнейших повреждениях.

Потеря контроля над собственным сознанием – самый страшный опыт в жизни человека: сознание, сомневающееся в своей эффективности, – невероятно тяжелое состояние. И все же люди оскорбляют, извращают и морят свое сознание голодом так, как никогда бы не сделали по отношению к своим волосам, ногтям или желудку. Они знают, что эти органы обладают особой природой и требованиями и что для их сохранения необходимо расчесывать волосы, постригать ногти и не глотать крысиный яд. Но разум? Да ладно, он ни в чем не нуждается и проглотит что угодно. По крайней мере такова позиция большинства. И они продолжают так думать, пока в агонии корчатся в кресле у психолога, уверяя, что их разум пребывает в состоянии хронического ужаса по непонятной причине.

Ценность упомянутых экспериментов состоит в привлечении внимания к тому, что не хотят признавать ни обычные люди, ни психологи: сознание человека обладает особой природой и особыми когнитивными потребностями, оно не вечно и не может, как пластилин, принимать любую форму личных уловок или общественных «условий».

Если сенсорная депривация несет такие серьезные последствия, то что будет после «концептуальной депривации»? Этот вопрос остается нетронутым психологами, поскольку большинство современных психологов не признают высокую значимость концептуального уровня деятельности человеческого сознания и того факта, что мышление – познавательный процесс, характерный для человека как такового. Разрушительные последствия «концептуальной депривации» можно наблюдать повсеместно. Необходимо различать два взаимосвязанных аспекта этой проблемы: первичная причина – индивидуальна, вторичная – социальна.

Решение мыслить – добровольно. Если индивид склоняется к тому, чтобы не думать, результатом станут задержки в умственном развитии, когнитивное голодание, застойная, истощенная тревогами внутренняя жизнь. Социальное окружение и не заставляет человека думать, и не запрещает ему. Однако оно может как стимулировать, так и чинить препятствия, может облегчить или затруднить применение рациональных способностей, может поощрять думать и наказывать за нежелание, и наоборот. Сегодня наше социальное окружение управляется нежеланием мыслить, укрепившемся и институционализированным, в то время как разум пребывает в изгнании и практически вне закона.

Наглая, агрессивная иррациональность и антирациональность современной культуры забрасывает индивида в интеллектуальную пустыню. Он лишен концептуальных поощрений и взаимодействий; он не способен ни понять других, ни быть понятым. Он заперт в эквиваленте экспериментальной комнаты, только размером с целый континент, где его сенсорно стимулируют для визга, крика, конвульсий, содроганий, но отрезают от идей: его звуки не разобрать, его движений не понять, его действия непредсказуемы. В подобных условиях лишь самые могучие интеллектуальные гиганты в состоянии сохранить безупречную способность мыслить, хоть и ценой мучительных усилий. Остальные сдаются (обычно в колледже) и бросаются либо в истерику (становятся активистами), либо в вялую апатию (становятся конформистами); некоторые начинают страдать от концептуальных галлюцинаций (становятся экзистенциалистами).

Вопрос о «концептуальной депривации» слишком объемен, чтобы мы смогли полностью рассмотреть его в одной лекции, и может быть обозначен лишь схематично. Сегодня я хочу обсудить один его аспект – утрату ценностей.

Ценности – это то, что человек стремится приобрести и/или сохранить. Они выступают мотивирующей силой действий человека и необходимостью для его психологического и физического выживания.

Ценности индивида контролируют его подсознательный, эмоциональный механизм, который работает как компьютер, собирающий его желания, опыт, достижения и разочарования, как бдительный страж, наблюдающий и постоянно оценивающий его отношения с реальностью. Ключевой вопрос, на который этот компьютер запрограммирован отвечать, – «На что я способен?».

Есть определенное сходство между вопросом чувственного восприятия и вопросом ценностей. В эссе «Когнитивные последствия ранней сенсорной депривации» (The Cognitive Consequences of Early Sensory Deprivation) доктор Джером Брунер пишет: «Можно предположить, что одним из основных источников тревоги является состояние, в котором представление или восприятие индивидом окружения, с которым он вынужден иметь дело, не совпадает с реальным и не поддается прогнозу так, чтобы он мог действовать» [Sensory Deprivation: a symposium at Harvard Medical School, edited by Philip Solomon et al., Cambridge: Harvard University Press, 1961]. Если долго находиться в таком состоянии, то отсутствие нормального, активного потока сенсорных стимулов разрушает сложную структуру и разъединяет взаимозависимые функции человеческого сознания.

Эмоциональный механизм человека работает как барометр результативности или бесплодности его действий. Если долго находиться в таком состоянии, отсутствие нормального, активного потока ценностного опыта может разрушить и парализовать сознание человека, указывая на невозможность любого действия.

Форма, через которую человек проживает свои ценности, – удовольствие.

Цитата из эссе «Психология удовольствия»[39]: «Для человека удовольствие – это не роскошь, а настоятельная психологическая необходимость. Удовольствие (в самом широком смысле слова) – это метафизическая переменная в жизни, награда и последствие успешного действия, точно так же как боль – признак неудачи, разрушения и смерти… состояние наслаждения подтверждает эффективность действий человека, его способности взаимодействовать с реальностью, достигать целей, жить… Как удовольствие эмоционально влечет за собой ощущение эффективности действий, так боль эмоционально связана с ощущением неспособности что-либо сделать. Таким образом, удовольствие позволяет человеку почувствовать, что жизнь – это ценность и что он сам – это ценность, и таким образом служит эмоциональным топливом для человеческого существования».

Где в современной культуре человек может найти хоть какие-то ценности или значимое удовольствие?

Если человек придерживается рационального или хотя бы наполовину рационального взгляда на жизнь, то где он может найти своему воззрению какое-то подтверждение, какие-то вдохновляющие или обнадеживающие примеры?

Хронический недостаток удовольствия, положительного, вознаграждающего или стимулирующего опыта приводит к медленному, постепенному разрушению эмоциональной жизнеспособности человека, которую он может подавлять или игнорировать, но записи о которой хранятся в неутомимом компьютере его подсознания. Именно подсознание регистрирует сначала убывающий поток, затем струйку, затем последние капли топлива, вплоть до того момента, пока внутренний мотор останавливается, и индивид, неспособный найти причину своего безнадежного, хронического чувства усталости, начинает отчаянно пытаться узнать, почему у него нет желания идти дальше.

Да, несколько гигантов духа смогли устоять. Но невозможно просить или ждать подобного подвига от большинства людей, неспособных генерировать и сохранять поток собственного эмоционального топлива – своей любви к жизни – на мертвой планете или в мертвой культуре. И отнюдь не совпадение, что именно такую му́ку – смерть от удушья ценностей – навязывает захваченная якобы гуманитариями культура миллионам людей, нуждающихся в ее помощи.

Особенность подобных видов удушья, например от угарного газа, состоит в том, что жертвы не замечают смертельной опасности: струйки газа не вызывают у них потребности в свежем воздухе. Особый симптом утраты ценностей – в постепенном снижении наших ожиданий. Мы уже впитали так много культурных испарений, что принимаем как должное постоянное давление иррациональности, несправедливости, извращения и разбоя, словно от жизни нельзя ожидать ничего лучшего. Только временами в чертогах собственного разума люди протестуют и тут же подавляют свое негодование как «нереалистичное» и «непрактичное». Человек, для которого ценности более не реальны, человек или общество, считающее стремление к ценностям, то есть благам, непрактичным, – психологически безнадежен.

Если подсознательно, бессвязно и невразумительно люди все же ищут возможность вдохнуть свежего воздуха, то где им найти его в нынешней культурной атмосфере?

Основой любой культуры, то есть источником, ответственным за все ее проявления, выступает философия. Что предлагает нам современная философия? Единственное, в чем сходятся современные ведущие философы, – это признание отсутствия философии как таковой, и именно это знание дает им право называться философами. С пеной у рта, как ни странно для скептиков, они доказывают, что не существует достоверных философских систем (то есть нет интегрированного, последовательного, понятного взгляда на существование), ответов на основополагающие вопросы, истины и разума и что битва ведется лишь за то, чем их заменить – «языковыми играми» или «безудержными чувствами».

Превосходный обзор состояния современной философии дается в журнале Time от 7 января 1966 г.:

«Философия мертва? Часто кажется, что да. В мире войн и перемен, вооруженных бомбами принципов и ищущих принципы технологий вызывает беспокойство не то, что философы говорят, а то, что они не могут выразить. Когда разум отстранен, тогда свирепствуют слепые страсти, и когда поднимаются важные вопросы, тогда люди обращаются за ответами к… любому, кроме своего традиционного проводника – философа… Современная философия копошится внутри собственных проблем, а не смотрит на человека, и размышляет о философии, а не о жизни».

И далее:

«Для обоих движений (представителей аналитической философии и экзистенциалистов) становится невозможным ответить на вопрос “Что есть истина?”. Логический позитивист скажет, что конкретное утверждение может быть истиной или ложью согласно эмпирическим свидетельствам – другое не имеет значения. Сторонник философии языка займет себя анализом всех способов применения слова “истина”. Экзистенциалист сделает акцент на том, что является истиной для человека в конкретной ситуации».

Чем тогда заняты современные философы? «Если обычный человек посмотрит выпуск Journal of Philosophy от 10 июня 1965 г., то увидит парочку аналитических статей, в которых обсуждается, какой формулой лучше записать предложение “Есть коричневые вещи и есть коровы” – ($x) Еxw · ($x) Еxy или ($x) Bx · ($x) Cx».

Если же кто-то все еще надеется найти что-либо ценное в современной философии, то он подвергнется порицанию.

Сегодня многие американские коллеги согласны с Дональдом Калишем, заведующим кафедрой философии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Он говорит: «Нет ни одной философской системы. Нет этических истин, а только разъяснения конкретных этических проблем. Пользуйтесь этими комментариями и работайте над собственной жизнью. Вы ошибаетесь, если думаете, что когда-либо были ответы на эти вопросы. Ответов не существует. Наберитесь храбрости и посмотрите этому факту в лицо».

Это означает: искать этические истины (то есть моральные принципы и ценности) – значит быть трусом и смелость состоит в отказе от этики, истины, ценностей и в поведении, подобном нетрезвому водителю или толпе, протестующей на улицах городов по всему миру.

Если человек ищет наставления, то тот же мотив, который приводит его к философии, – желание понять – заставляет его и сдаться. Вместе с философией человек отказывается от амбициозных стремлений своего разума, поиска знания и чистоты определенности. Он сужает диапазон своего видения, снижает уровень ожиданий и опускает глаза и идет дальше, считая квадраты плитки под своими ногами, и больше никогда не поднимает головы. Он стремился к интеллектуальным ценностям, но нашел лишь презрение и отвращение.

Если кто-то пытается уйти от философии в религию, то он сталкивается с еще худшей ситуацией. Когда религиозные лидеры организуют новое движение под девизом «Бог мертв», то нет более циничной мешанины.

«Теолог называет “болтовню Бога” нерелевантной», – кричит заголовок The New York Times от 21 ноября 1965 г. В статье не указано значение понятия «релевантный», а в описанной истории больше двусмысленности, чем пояснений, о чем можно судить из следующих отрывков: «Даже если когда-то и был Бог, то Он больше не часть человеческого опыта, и поэтому все, что Он говорит, сейчас незначительно и нерелевантно». И еще: «Функция религии заключается не в том, чтобы помочь человеку преодолеть реалии зла, безнадежности и страданий через апокалиптическое видение, а в том, чтобы научить людей жить с этими проблемами и делиться ими с религиозным сообществом».

Значит ли это – не противостоять и сопротивляться, но делиться «злом, безнадежностью и страданием»? Вы понимаете, к чему я.

Однажды из телевизионной дискуссии в Денвере, штат Колорадо, я увидела, как один из представителей этого движения обозначил цель и значение чуть более ясно. «Бог, – сказал он, – процесс созидательного социального сношения».

Это, скажу я, возмутительно по́шло. Я, как атеист, шокирована такой наглой попыткой отобрать у религии ее последнее достоинство и философский замысел, которым та, возможно, когда-то обладала. Я шокирована таким циничнейшим презрением к интеллекту и чувствительности людей, особенно тех, кто, как предполагалось, войдет в это движение.

Если люди откажутся от всех отвлеченных размышлений и обратятся лишь к конкретным условиям своего существования – к сфере политики, то какие ценности и моральное вдохновение они там найдут?

Есть популярное высказывание о том, что алкоголь и бензин нельзя смешивать. Как нельзя смешивать мораль и цинизм. Однако политическая система, сочетающая контроль и свободу, способна смешать что угодно – с теми же результатами на темных тропах человеческого духа.

С одной стороны, из-за умерщвляющего восприятие однообразия, возникающего вследствие моральной депривации, мы пропитаны скользкими, затасканными, липкими догмами перезрелого альтруизма, ставшего неуправляемым и впитывающего деньги, кровь и пустые слова о мировом благосостоянии, которому каждый жертвует и о котором никто больше не услышит. С другой стороны, все мы знаем, говорим и читаем в одних и тех же газетах, что связанные с благосостоянием проекты – всего лишь циничная политическая игра, то есть игра покупки голосов на деньги из общественных фондов, выплат «избирательных долгов» группам давления и создания новых групп, поскольку единственная роль политической силы, думают люди, в том, чтобы сохранить свою власть, и тогда для граждан существует лишь единственный выход – сбиваться в банды и маневрировать, решая, кто и кому должен жертвовать.

Первое делает возможным второе: альтруизм дает людям оправдание мириться с политической ситуацией. Альтруизм служит им разрушающимся и истончающимся прикрытием, чтобы они могли укрыться от ужаса собственных реальных убеждений: нет никаких моральных принципов, мораль бессильна и не способна влиять на их жизнь, тогда как они – слепые дикари, загнанные в склеп и обреченные на уничтожение.

Сегодня никто не верит политическим заявлениям – никто им не противостоит. Нет никакой общественной повестки, идеологии, целей, убеждений, морального пламени, духа перемен – ничего, кроме тихой паники цепляния за статус-кво со страхом обернуться к началу пути или посмотреть вперед на его конец, с лидерами, сужающими свое поле зрение до социальных опросов на следующий же день после своего появления на телевидении.

Обещания? «Не напоминайте нам об обещаниях, они были вчера, сегодня слишком поздно». Результаты? «Не ждите их так быстро». Затраты? «Не думайте так старомодно: чем больше потратим, тем богаче будем». Принципы? «Не будьте старомодными, у нас же есть консенсус». Будущее? «Хватит думать!»

Как бы публично ни выглядел президент Линдон Джонсон, он точно не вестник моральных перемен, что привносит и особое значение, и привычный запах сегодняшней культурной атмосферы в статью под названием «Мечты президента Джонсона» (President Johnson’s Dreams), написанную Джеймсом Рестоном в The New York Times от 25 февраля 1966 г.:

«Хотя он замахнулся на то, с чем не в состоянии справиться, надо отметить, что он – воспитанник великих идеалов… Он превращает “Новый курс” в скупое подаяние… Нет границ его вдохновению. Вице-президент США при Франклине Рузвельте Генри Уоллес презирался как мечтатель за желание выдавать каждому готтентоту по пакету молока. Губерт Хамфри[40] вернулся с речами о желании отправить их всех в колледж, а в своем нью-йоркском послании нынешний президент акцентировал внимание на том, что четыре свободы[41] не могут быть в безопасности в США, пока они нарушаются в самом отдаленном уголке мира. Для Джонсона это не простое высказывание… Он все еще остается верующим в недоверчивом и циничном мире… Его цель – искоренить бедность в Америке. Без сомнений, ему кажется, что большинству населения можно дать достойное образование, и его уверенность простирается далеко за пределы национальных границ. Неважно, что британцы и французы на этой неделе уведомили его о сокращении своего присутствия в мире: он считает, что сочетание американской силы и щедрости справится с этой проблемой. Стал ли Томас Мальтус опаснее Карла Маркса? Рождаемость и смертность слишком высоки? У Джонсона есть выход и программы для всего… Он выглядел обеспокоенным и в Нью-Йорке говорил странно, что неудивительно, ведь он вынашивает все мечты и проигрышные начинания текущего столетия».

Спросите себя: в каком моральном и интеллектуальном состоянии находится нация, которая дает полную свободу действия «воспитаннику» и «мечтателю» растрачивать ее богатства, труды и усилия на проигрышные начинания?

Можно ли почувствовать моральное вдохновение на жизнь и работу для осуществления таких целей?

Можно ли сохранить хоть какие-то ценности, глядя на все происходящее сегодня? Если человек, зарабатывающий себе на жизнь, постоянно слышит обвинения в своей «эгоистической жадности», а потом как моральный пример видит спектакль борьбы с бедностью, наполняющей газеты заявлениями о политическом фаворитизме, интригах, маневрах и коррупции среди «самоотверженных» организаторов этой борьбы, то что произойдет с его ощущением честности? Если молодой человек работает по 16 часов в день, чтобы поступить в колледж, а затем вынужден платить налоги, чтобы помочь отчисленным из программ для отчисленных, то что произойдет с его целеустремленностью? Если человек годами откладывает деньги на строительство нового дома, который вскоре после новоселья отнимают люди из организации по обновлению города, потому что их выгода – «в интересах общественности», а его – нет, то что произойдет с его чувством справедливости? Если мелкий преступник отправляется за решетку, а правительство вовлекает людей в большие банды, называемые союзами, которые захватывают Нью-Йорк, то что произойдет с общественным уважением к закону?

Захочет ли кто-то отдать свою жизнь за права Южного Вьетнама, когда права Польши, Латвии, Литвы, Эстонии, Чехословакии, Югославии, Албании, Восточной Германии, Северной Кореи, Катанги, Кубы и Венгрии не защищены? Захочет ли кто-то придерживаться наших соглашений по Южному Вьетнаму, когда их не придерживались при строительстве Берлинской стены? Можно ли обрести интеллектуальную целостность, увидев, что коллективисты вопреки своему учению встали на моральную позицию защиты индивидуальных прав, пока так называемые консерваторы настаивают на призыве молодых людей в армию и их отправке на смерть в джунгли, чтобы жители Вьетнама могли провести «демократические» выборы и погрузить себя в коммунизм, если бы они так решили?

В следующий раз, когда услышите об обезумевшей банде молодых отбросов, не ищете таких объяснений, как «детство в трущобах», «отсутствие экономических привилегий» или «родительская безответственность». Смотрите на моральную обстановку в стране, на пример, демонстрируемый старшим поколением и общественными лидерами.

Сегодня мотив, возбуждающий интерес молодых людей к политике, то есть их чувство ответственности, заставляет их отказаться от нее. И вместе с политикой человек отказывается от своей доброжелательности, от своего великодушия, от своей открытости, от своего чувства справедливости. Он отступает в узкий и темный подвальчик своих насущных забот, отстранившись от контактов с другими и убежденный в том, что играть нужно по правилам «убить или быть убитым» и что единственно возможный выход – защищаться от каждого прохожего. Он искал общественных ценностей, а нашел лишь презрение и отвращение.

В исторические периоды упадка, периоды, когда умирали человеческие ценности и надежды, как правило, оставалась одна сфера, к которой люди обращались за поддержкой, чтобы сохранить как свое представление о человеке и лучшей жизни, так и свою смелость. Эта сфера – искусство.

Давайте взглянем на современное искусство.

Готовясь к сегодняшней дискуссии, я заглянула в раздел Sunday Book Review в выпуске The New York Times от 20 марта 1966 г. Приведу вам отрывки из трех обзоров на произведения современной художественной литературы:

1. «В своей новой книге автор ведет себя так, словно всеми силами держится за свои недостатки, слабости и ошибки, и, вместо того чтобы избавиться от них, превратил их в объект эстетического созерцания. Копрология нашла своего героя. Когда гомосексуальность уже стала клише, он пытается вдохнуть в нее новую жизнь, тыча ею в читателя со всех сторон… В книге много ярких образов разложения, извращения, гниения, болезни». Это не негативный отзыв, а любовно укоризненный: автор обзора не жалует этот роман, но превозносит талант автора и призывает его превзойти самого себя. И говорит: «Хорошо, сегодня мы прочтем этот ужас, но выполни то, что обещал».

2. Второй обзор похож на первый: уважительный к автору и критичный к самому роману. «Он твердый, яркий и холодный, как кусок льда. Беспричинное зло, мягкая наивность и нездоровые социальные связи склоняют персонажей к ужасающему насилию. Они должны его совершить или сами станут его жертвой. Приговоренные, они неумолимо идут к бессмысленности и разрушению. В результате – в Вест-Индии убиты три человека. Один из убийц зарабатывает 100 000 долларов. Другой компенсирует тяжелое детство. Одна жертва сжигается, вторая сталкивается в ущелье, третья застрелена. Полная победы тьмы. Положительные ценности можно увидеть только в их отсутствии. Собственный подход автора антиморален, как надгробие».

3. В третьем обзоре чувствуется энтузиазм по поводу самого романа, который описывается как «замечательный, редкий пример превращения порнографии в чистейшее искусство». Содержание романа следующее: «История постепенно развивается через лабиринт извращенных отношений, через тайное сообщество зловещей формальности и элегантности, где людей связывает соучастие в садомазохистских удовольствиях. [Героиня] попадает в этот мир через своего возлюбленного, который однажды привозит ее в уединенный дом, где ее “обучают” цепью и плеткой, чтобы она стала полностью покорной своим хозяевам… Шаг за шагом она подвергается разным видам сексуальных пыток и унижений, чтобы оказаться на предпоследней стадии своего образования – в самом безжалостном учреждении, “гинекее”, где она не только проходит через жесточайшие мучения, но и совершенствует свою лесбийскую природу». Согласно автору обзора, тему этой книги можно сформулировать как «извращение христианской тайны вознесения через унижение, через крайности страданий, превращенных в окончательную победу над ограниченностью бытия».

Если обратиться к изобразительному искусству, то мы найдем ту же сточную канаву, лишь в другой форме. Если оно что-то и сообщает, то его основной принцип – искажение. Искажение перспективы, пространства, формы, цвета и прежде всего человеческого тела. Мы окружены изображениями искаженных, расчлененных, расщепленных тел, характерных, скорее, для рисунков умственно отсталого пятилетнего ребенка, и эти образы преследуют нас везде: в рекламе в метро, модных журналах, на телевидении или подвешенные на цепях над нашими головами в фешенебельных концертных залах.

Также есть школа нерепрезентативного искусства, или школа Роршаха, где изображения состоят из капель, завитков, пятен, пустых мест и становятся тем, что вы сами в них увидите, пока долго смотрите расфокусированным взглядом и без умственного напряжения. Только не забудьте, что тест Роршаха разработан для выявления психических заболеваний.

Стремление найти цель таким явлениям приводит к очевидному выводу: цель – позволить неудачникам и посредственностям войти в сферу искусства. Однако если взглянуть глубже, то можно увидеть и нечто худшее: попытку заставить вас сомневаться в собственном чувственном восприятии и в здравости своего ума.

Искусство – избирательное воссоздание реальности согласно авторскому видению метафизических ценностей. Заметьте, каким видением человека, жизни и реальности современное искусство заражает людей, особенно молодежь, которые впервые широко открытыми глазами смотрят на жизнь и открывают ценности именно в сфере искусства.

Сегодня мотив, который влечет людей к искусству, – поиск наслаждения – заставляет их бежать от него сломя голову. Они бегут к серой, тусклой и бессмысленной ежедневной рутине, без средств облегчить ее, без ожиданий и удовольствий. Вскоре они перестанут задаваться мучительным вопросом: «Что сегодня посмотреть? Что почитать?» Вместе с искусством они отбрасывают свое представление о ценностях и забывают, что они вообще когда-то надеялись их найти и реализовать.

Человек, желающий понять реальность, искал вдохновения. Но нашел не только презрение и отвращение, но и ужас, возмущение и такую порцию скуки и ненависти, что все что угодно лучше увиденного, даже пустота существования, лишенного стремления к ценностям.

Если вам интересно, что не так с современными людьми, подумайте над тем, что никакой лабораторный эксперимент не смог воспроизвести состояние утраты ценностей.

Последствия бывают разные. Вот некоторые.

В опросе The New York Times от 21 марта 1966 г. приводятся высказывания обозревателей, которые говорят, что у 40–50 % студентов колледжей есть наркотическая зависимость:

«На самом деле никто даже приблизительно не знает, сколько студентов употребляет наркотики. Но все согласны с тем, что их число возросло, увеличиваясь последние несколько лет, и никто не знает, что с этой ситуацией делать…»

«Употребляющие наркотики в основном изучают гуманитарные и социальные науки, и чаще всего английский язык. Гораздо меньше зависимых среди студентов с факультетов естественных наук…»

«Среди наркоманов много не до конца определившихся “левых”, разочарованных американскими действиями во Вьетнаме, взволнованных из-за существования негритянских гетто и утомленных конвенциональным подходом в политике. Они не присоединяются к Корпусу мира, который, как выразился один из студентов, “для бойскаутов”».

«Их отцы чаще всего относятся к высококвалифицированным специалистам либо к “белым воротничкам”. Они не бедствуют. Психолог из Калифорнии говорит, что дети голливудских сценаристов употребляют наркотики гораздо чаще, чем другие группы подростков».

«Принимающие ЛСД говорят о растворении эго, встречи с подлинным “я”, обнаружении истинного религиозного опыта, состоянии предельной честности с самим собой и понимании того, что все знание о себе, – это обман…»

«Почему они часто бросают колледж и присоединяются к культу ЛСД, чтобы наблюдать за природой, периодически впадать в безумие и изучать философию, представляющую из себя странную смесь дзена, Олдоса Хаксли, экзистенциализма и остатков ориентализма? Доктор Джон Уолмер, директор клиники психического здоровья в Университете штата Пенсильвания, предполагает, что “хронически несчастным людям наркотики приносят облегчение от мира без цели”. Джордж Гаффни, заместитель комиссара по борьбе с наркотиками, говорит, что студенты принимают наркотики из-за “нарастающего неуважения к власти, профессорам, которые не заботятся о своем моральном авторитете, и нарастающего влияния битников”. Доктор Харви Паулсон, директор психиатрической клиники в Калифорнийском университете (Беркли), отмечает “общую связь с движениями мистиков”…»

«Студент из Университета штата в Сан-Франциско, скорее всего, ответил за все поколение, когда сказал, что курит марихуану и употребляет ЛСД, “поскольку нет причины этого не делать”. Он был абсолютно уверен, что это так».

Кто в современной культуре дал бы ему повод думать иначе?

Вот другой аспект того же явления (The New York Times, 29 декабря 1964 г.):

«Число подростковых суицидов и попыток его осуществить – источник тревоги для большого числа врачей, работников образования и родителей. Принстонский университет принял еще одного психолога на полную ставку; другие школы расширяют уже имеющиеся услуги; в Колумбийском университете число студентов, ищущих профессиональную помощь, за последние 10 лет утроилось…»

«Удивительно открытие докторов из Корнеллского университета: у пациентов-студентов, учившихся на отлично, больше всех было суицидальных наклонностей. Студенты, не задумывающиеся о суициде, нередко учились плохо. Способные студенты слишком часто требуют от себя гораздо больше, чем профессора или университет».

Студенты требуют от себя – или от жизни? Вероятнее всего, чем умнее студент, тем больше интеллектуального яда современности он впитал: будучи способным, он слишком ясно увидел свое неприглядное будущее, и, будучи слишком молодым, чтобы найти противоядие, он не смог противостоять перспективе.

Когда культура направлена на разрушение ценностей, всех ценностей, то есть ценностей как таковых, то дальше идет только психологическое разрушение человека.

Мы часто слышим, что сейчас лишь период трансформации, замешательства и роста и что лидеры современных интеллектуальных тенденций пребывают в поиске новых ценностей. Кое-что все же заставляет усомниться в их мотивах. Когда ученые эпохи Возрождения пришли к выводу, что псевдонауки Средних веков не имеют достаточного обоснования, то они не пытались захватить их и нажиться на их престиже: химики не стали называть себя алхимиками, а астрономы – астрологами. Однако современные философы так себя называют, в то же время разрушая суть философии, то есть учение о фундаментальных, универсальных принципах существования. Когда такие люди, как Огюст Конт и Карл Маркс, решали заменить Бога обществом, они не позволили себе называться теологами. Когда новаторы в эстетике XIX в. создали новую форму литературы, то назвали ее романом, а не «антипоэмой», в отличие от посредственностей, которые сегодня пишут «антироманы». Когда художники-декораторы разрабатывают новую ткань или линолеум, то не вешают их на стену в раме и не называют их «отражением чистой эмоции».

Представители современных движений стремятся не донести до вас свои ценности, которых нет, а разрушить ваши. Нигилизм и разрушение – практически явные цели современных тенденций, и ужас состоит в том, что этим тенденциям ничто и никто не препятствует.

Кого винить? Всех тех, кто боится открыть рот. Всех тех, кто понимает, но стремится к компромиссу и таким образом одобряет столь глобальное зло. Всех интеллектуальных лидеров, которые боятся уйти в сторону от сегодняшней культуры, зная, что она насквозь прогнила; которые боятся проверить, поставить под сомнение и отказаться от ее основных предпосылок, видя их результаты; которые боятся выйти из общего течения, зная, что оно наполнено кровью; которые преклоняются, уклоняются и отклоняются от наступления бородатых, накачанных наркотиками варваров.

Возможно, сейчас вы задаетесь вопросом: где решение и противоядие? На этот вопрос я отвечаю: в другом месте. Ответ лежит за пределами господствующего сегодня культурного течения. Имя противоядию – объективизм.

12

Всеобщая балканизация

Айн Рэнд

Лекция прочитана на Форуме Форд-холла 10 апреля 1977 г.

Вы когда-нибудь задумывались над тем, как гибнет цивилизация? Не о причине гибели, ведь основная причина всегда философская, а именно о процессе, то есть конкретных средствах, при помощи которых все собранные знания и вековые достижения стираются с лица земли?

Непросто представить или поверить в возможность гибели западной цивилизации. Большинство людей мало в это верят, несмотря на фильмы ужасов об исчезновении мира из-за ядерного взрыва. Хотя мир никогда не разрушался внезапной катастрофой. Созданные человеком катастрофы не внезапны: они – результат медленного, длительного, постепенного процесса, который можно отследить задолго до его кульминации.

Позвольте напомнить, что нет такого явления, как исторический детерминизм. Миру необязательно продолжать движение к катастрофе. Но, пока люди не изменят направление своей философии, на что у них еще есть время, беды не миновать. И если вас интересует конкретный путь, ведущий к катастрофе, то есть начало конца, то сегодня его прекрасно видно.

В газете The New York Times от 18 января 1976 г. вышла статья под названием «Беспокойные племена Европы» (Europe’s Restive Tribes), где колумнист Сайрус Лео Сульцбергер в тревожном недоумении выступает против явления, которого он не понимает: «Неприятно возвращаться из Африки и видеть старый, развитый европейский континент утопающим в трайбализме, тогда как новые африканские правительства прикладывают огромные усилия для обуздания власти племен и подчинения их таким более крупным образованиям, как нация и государство».

Под «трайбализмом» автор статьи подразумевает распространяющиеся по Европе сепаратистские движения. Он заявляет:

«Несомненно, это любопытный феномен современности, когда многие территории, ранее могущественные и значимые, сегодня отчаянно стремятся уменьшить остатки собственной мощи… Нет логического обоснования тому, что Шотландия, которая раньше гордилась своей принадлежностью к Британской империи, пока та владела территориями от Калькутты до Кейптауна, сейчас пытается отделиться от остатков великого прошлого на периферийном европейском острове» (курсив добавлен).

Все же логичное обоснование развалу Великобритании есть, но мистер Сульцбергер не видит его, так же как не видит значимость великого в ее прошлом. Он – журналист, специализирующийся на европейских вопросах, и, как добросовестный репортер, он обеспокоен тем, что считает в корне неправильным, но, как либерал, не может это неправильное объяснить.

Он возвращается к теме снова и снова. В статье под названием «Синдром национального разделения» (The Split Nationality Syndrome) от 3 июля 1976 г. он пишет: «Самая парадоксальная черта современной эпохи – это конфликт между движениями, стремящимися объединить крупные географические блоки в федерации и конфедерации, и движениями, пытающимися разбить на мелкие части старающиеся держаться вместе нации».

Он приводит впечатляющий список примеров. Во Франции есть движение за автономию корсиканцев и похожие движения французских басков, бретонцев и французов, населяющих массив Юра к западу от Швейцарии. «Британия озабочена тем, что смущенно называют “децентрализацией”. Это явление означает поощрение автономии и направлено на то, чтобы угодить жителям Уэльса и шотландским националистам». Бельгия все еще разделяется «кажущимся неразрешимым разногласием между франко- и датскоязычным населением». Испания сталкивается с требованиями независимости «в Каталонии и Стране Басков… Немецкоговорящее население некоторых областей Италии жаждет освободиться от Рима и подчиниться Вене. Также существует конфликт между Британией и Данией о статусе Фарерских островов… В Югославии продолжаются споры между сербами и хорватами… Нерешенный конфликт тлеет среди македонян… некоторые из них возрождают старые мечты о собственном государстве, включающем греческие Салоники и часть Болгарии».

Пожалуйста, не забывайте, что все эти племена и их ответвления, о которых не слышала большая часть населения земного шара (поскольку они не достигли ничего, о чем стоило бы знать), пытаются отделиться от страны, куда они входят, и сформировать отдельные, суверенные, независимые нации на крошечных территориях.

Я должна внести уточнение. У этих племен все же есть достижение: история кровавых и бесконечных войн.

Вернемся к мистеру Сульцбергеру. Африка, говорит он, раздирается на части движениями трайбализма (несмотря на все усилия правительств), и в подавляющей части последних военных столкновений причиной были «племенные разногласия». На основе своих наблюдений он делает вывод: «Шизофренические импульсы, расщепляющие Европу, угрожают реальным уничтожением Африки – и все во имя прогресса и единства».

В статье под названием «Западная шизофрения» (Western Schizophrenia) в выпуске от 22 декабря 1976 г. мистер Сульцбергер пишет: «Запад не сплачивается, а разваливается на части. Этот процесс менее сложен, но более мучителен в Северной Америке, чем в Европе». От себя добавлю: и более отвратителен.

Автор продолжает: «Канада, кажется, готова разделиться на части по эмоциональным, но нелогичным причинам, которые напоминают укрупненную версию конфликтов, одолевающих Бельгию…» Он предсказывает возможность формального разделения между франкоговорящим Квебеком и оставшейся частью Канады и беспомощно и с грустью добавляет: «Что бы ни произошло, трудно ожидать хорошего исхода для Запада». Что, несомненно, истинно.

Так в чем заключается природа и причина современного трайбализма?

С философской точки зрения трайбализм – продукт иррационализма и коллективизма. Он логичное следствие современной философии. Если люди соглашаются с утверждением, что у разума нет обоснований, то что должно их направлять и как они должны жить? Естественно, что они стремятся примкнуть к группе, которая возьмет на себя обязанность руководить ими и даст им понимание, обретенное с помощью неуточненных способов. Если люди соглашаются с утверждением, что индивид беспомощен как морально, так и интеллектуально, что у него нет мышления и прав, что он – ничто, тогда как группа – все, и что его единственная ценность – в бескорыстном служении группе, то они, эти соглашающиеся, послушно присоединятся к ней. Но к какой? Ну, если вы считаете, что не обладаете разумом и моральной ценностью, то вы не можете уверенно сделать выбор, и все, что вам остается, – примкнуть к назначенной группе, то есть к той, в которой вы родились, в которую вас определила судьба благодаря суверенной, всемогущей, всезнающей силы химии вашего тела.

Это, конечно, расизм. Но если ваша группа мала, то будет называться иначе: «этничность».

Более 50 лет современные либералы наблюдают за тем, как их идеи обретают противоположный от задуманного результат: вместо «освобождения» коммунизм привел к пропитанной кровью диктатуре Советской России; вместо «процветания» социализм вызвал голод в Китае, на Кубе и в Индии (и в России); вместо «братства» государство «всеобщего благосостояния» привело к гибельному застою и ожесточенной борьбе «элиты» за власть в Великобритании, Швеции и к другим менее очевидным жертвам; вместо «мира» распространение международного альтруизма вызвало две мировые войны, непрекращающийся поток локальных военных конфликтов и повесило ядерную бомбу над человечеством в целом. Однако подобные свидетельства не подталкивают либералов к тому, чтобы проверить свои исходные предпосылки или взглянуть, для контраста, на социальную систему, последние остатки которой они так старательно уничтожают.

Как мы видим, заявленные цели либералов не являются их основным мотивом. Мы видим особый вид интеллектуального прикрытия, такого грязного и низкого, что на его фоне Уотергейтский скандал[42] кажется детской шалостью.

Заметьте, что со времен Второй мировой войны расизм считается порочной ложью и великим злом, чем он и является. Он не корень всех социальных бед (их корень – коллективизм), но, как я писала в книге «Добродетель эгоизма», «[р]асизм – самая низшая, откровенно жестокая и примитивная форма коллективизма». Иногда считается, что Гитлер достаточно продемонстрировал зло расизма. И все же сегодняшние интеллектуалы, особенно либеральные, поддерживают и продвигают самую ядовитую форму расизма – трайбализм.

Прикрытие этой идеи называется этничностью.

«Этничность» – это антипонятие, используемое словно маска для слова «расизм» и не обладающее ясным значением. Однако вы можете найти к нему ключ, покопавшись в словарях. Вот что я нашла в The Random House College Dictionary (1960) – словаре, предназначенном для молодежи.

Там я не нашла термина «этничность». Зато нашла «этнический», который определяется как «специфический для населения, особенно языковых групп, или, в более широком смысле, рас». «Этническая группа» имеет следующее определение: «группа людей, расово или исторически связанных, имеющих общее и отличительное культурное наследие, как, например, итальянская или китайская диаспора в крупном американском городе».

Я поискала слово «культура». Социологическое определение гласит: «Совокупность всех способов жизни, созданных группой людей и передаваемых из поколения в поколение». Также я нашла слово «племя». Определение гласит: «1) любая группа людей, объединенных узами происхождения от одного предка, имеющая общие традиции и обычаи, подчиняющаяся одним и тем же лидерам и т. д.; 2) локальные образования примитивных или ведущих варварский образ жизни людей».

Общий смысл этих определений ясен: термин «этничность» делает упор на традиции, а не на психологические характеристики группы, например язык, а вот физиология, то есть раса, вовлечена и упомянута во всех определениях, кроме одного. Поэтому «этничность» означает расизм плюс традиции, то есть расизм плюс конформизм или расизм плюс застой.

Признание достижений одного индивида другими не символизирует «этничность»: оно символизирует культурное разделение труда на свободном рынке; оно символизирует сознательный, индивидуальный выбор всех вовлеченных людей. Достижения могут быть научными, технологическими, индустриальными, интеллектуальными или эстетическими, и сумма признанных достижений составляет культуру свободной, цивилизованной нации. Традиция здесь совершенно ни при чем: она постоянно ставится под сомнение и игнорируется в свободном, цивилизованном обществе; его члены принимают идеи и блага, потому что они истинны и/или хороши, а не потому что они стары или потому что их принимали предки. В таком обществе меняются детали, но есть то, что остается навсегда: философские принципы, отвечающие реальности, то есть истинные.

Слова «старый» или «родовой» выступают стандартами традиции, которая превосходит реальность, то есть стандартами значения для тех, кто принимает и практикует «этничность». Культура в понимании современных социологов – это не совокупность достижений, а «способов жизни, передаваемых из поколения в поколение». Это означает: конкретные, своеобразные способы жизни. Можете ли вы, истинные дети Соединенных Штатов Америки, представить абсолютный ужас способа жизни, не меняющегося поколениями? Именно такой подход отстаивают защитники этничности.

Разве такой способ жизни совместим с реальностью? Нет. Совместим он с независимостью и индивидуальностью? Нет. Совместим с прогрессом? Очевидно, что нет. Совместим с капитализмом? Вы шутите? О каком веке мы говорим? Мы имеем дело с явлением, восходящим к доисторическим временам.

Атавизмы и отголоски тех эпох всегда существовали на задворках цивилизованных стран, особенно в Европе, среди пожилых, измученных, кротких и преждевременно сдавшихся. Такие люди – носители этничности. «Способ жизни», который они передают из поколения в поколение, состоит из: народных песен, танцев, особых кулинарных рецептов, традиционных костюмов и фестивалей народного искусства. Хотя профессиональные этнические группы отстаивают (и отстаивали) различия между своими песнями и песнями соседей, между ними нет существенных отличий: все народное искусство по большей части одинаково и мучительно скучно́, и, если вы видели одну группу людей, хлопающих в ладоши и подпрыгивающих, вы видели остальные.

Теперь заметьте природу этих традиционных этнических «достижений»: все они принадлежат к перцептивному уровню человеческого сознания. Все они – способ взаимодействия или манипулирования с элементами реальности, существующими здесь и сейчас и воспринимаемыми напрямую. Все они – проявления доконцептуальной стадии человеческого развития.

Процитирую одно из своих эссе: «Ограниченное моментом, антиконцептуальное мышление может иметь дело только с людьми, которые ограничены теми же рамками, тем же типом “конечного” мира. Для такого мышления это означает мир, где никто не имеет дело с абстрактными идеями, которые заменяются заученными правилами поведения, принимаемыми безоценочно, как данность. “Конечность” мира здесь означает не протяженность, а степень мысленных усилий, требуемых от его обитателей. Говоря “конечный”, они имеют в виду “воспринимаемый”». (Эссе называется «Недостающее звено»[43], где рассматриваются психоэпистемологические корни современного трайбализма.)

В том же эссе я писала: «теория “прогрессивного” образования Джона Дьюи (которая господствует в школах уже почти 50 лет) установила метод ослабления познавательной способности детей и замены познания на “социальную адаптацию”. Это было и есть систематическое усилие производить больше и больше племенного мышления».

Проявление перцептивного уровня племенного мышления можно увидеть в отношении трайбалистов к языку.

Язык – концептуальный инструмент, система визуально-слуховых символов, обозначающих понятия. Для человека, понимающего, как работает язык, нет различия в выбранных звуках наименования предметов, если эти звуки относятся к ясно очерченным аспектам реальности. Но для трайбалиста язык – мистическое наследие, ряд звуков, переданных его предками, заученных, – но непонятых. Для него важна перцептивная конкретика, звучание слова, а не его значение. Он бы убил и умер за право напечатать на почтовых марках слово «postage» для англоговорящих и слово «postes» для франкофонов своей двуязычной Канады. Поскольку большинство этнических языков не полноценные языки, а лишь диалекты или местные искажения государственного языка, то различия, за которые ведут борьбу трайбалисты, отнюдь не велики.

Конечно, они сражаются не за свой язык: они защищают свой уровень восприятия, свою умственную пассивность, подчинение племени и свое желание игнорировать существование «посторонних».

Изучение другого языка расширяет способность человека к абстрагированию и предвидению. Лично я владею четырьмя языками, или, скорее, тремя с половиной: английским, французским, русским и наполовину немецким, на котором читаю, но не говорю. Я увидела полезность знания языков, когда начала писать: они расширили мой диапазон и выбор понятий, показали четыре разных стиля выразительности, заставили усвоить природу языка как такового, в отрыве от деталей.

(Говоря о деталях, я бы отметила, что каждый язык цивилизованных стран обладает неподражаемой силой и красотой, но мой любимый – английский, который «мой» по выбору, а не с рождения. Английский – самый понятный, точный, экономичный и потому самый могущественный язык. Он подходит мне больше всего, но я смогла бы выразить себя на любом западном языке.)

Трайбалисты заявляют, что их язык защищает их «этническую идентичность». Однако такого явления нет. Подчинение расистской традиции не может составлять идентичность человека. Так же как расизм дает человеку псевдочувство собственного достоинства, так как тот не обрел себе подлинного, истеричная верность своему диалекту выполняет ту же функцию: она дает возможность претендовать на «коллективное чувство человеческого достоинства», иллюзию безопасности для смущенного, напуганного, неустойчивого состояния инертного мышления трайбалистов.

Провозглашенное желание трайбалистов сохранить свой язык и/или народную литературу выступает прикрытием. В свободном и даже полусвободном государстве никому не запрещается говорить на выбранном языке с теми, кто хочет на нем говорить. Но нельзя навязывать его остальным. В стране должен быть один официальный язык, если граждане хотят понимать друг друга, и нет принципиальной разницы в том, какой это язык, поскольку люди живут смыслом, а не звучанием слов. Совершенно справедливо, что официальный государственный язык должен быть языком большинства. В свою очередь выживание литературы не зависит от политического давления.

Но для трайбалистов язык – это не инструмент мышления и общения, а символ племенного статуса и силы, то есть силы навязывать свой диалект «посторонним». Такой подход характерен не только для лидеров «этнических» движений, но и для больного тщеславия их простых представителей.

По случаю упомяну свою гипотезу, которая лишь гипотеза, поскольку я специально не изучала двуязычные страны, то есть страны, где два официальных языка. Я заметила, что двуязычные страны более склонны к культурному обеднению по сравнению с крупными странами, с которыми они разделяют один язык. В двуязычных странах нет большого количества выдающихся, первоклассных достижений в любой интеллектуальной сфере, будь то наука, философия, литература или искусство. Возьмите для примера достижения Бельгии (население которой отчасти франкоговорящее) и сравните их с достижениями Франции; или достижения Швейцарии (страны с тремя государственными языками) с достижениями Франции, Германии или Италии; или достижения Канады с достижениями Соединенных Штатов.

Причина бедности в достижениях может крыться в небольшом размере территории страны, но этот критерий не применим в случае с США и Канадой. Причина также может быть в том факте, что лучшие и более талантливые граждане стран, говорящих на двух и более языках, чаще переезжают в более крупные государства. Остается открытым вопрос: почему они переезжают?

Моя гипотеза состоит в следующем: политика двуязычности (что освобождает часть граждан от необходимости изучать дополнительный язык) – это уступка и способ укрепить и без того сильный этнико-трайбалистский фактор в стране. Это фактор антиинтеллектуальности, конформизма и стагнации. Лучшие умы побегут из таких стран: они если не поймут, то почувствуют, что трайбализм не оставляет им шанса.

Даже в отрыве от моей гипотезы нет сомнений в том, что распространение трайбализма – антиинтеллектуальное зло. Если, как я говорила, элементы «этничности» хранились на задворках цивилизованных стран и столетиями оставались безвредными, то откуда взялась внезапная эпидемия их возрождения? Иррационализм и коллективизм (философские заблуждения доисторических времен) должны были реализоваться на практике, в политическом действии, перед тем как они распространились на величайшие научно-технологические достижения человечества. Политическая причина возрождения трайбализма – смешанная экономика, переходная стадия в бывших цивилизованных странах Запада на их пути к политическому режиму, из которого так и не вышла оставшаяся часть земного шара, – режиму постоянной племенной войны.

Как я писала в своей статье «Расизм» в книге «Добродетель эгоизма»: «Возрождение расизма при “смешанной экономике” идет в ногу с усилением государственного контроля. “Смешанная экономика” ввергает страну в официальную гражданскую войну между группами влияния, каждая из которых борется за получение различных привилегий за счет друг друга».

Когда в стране начинают использоваться такие выражения, как «желание большего куска пирога», то это означает принятие постулата чистого коллективизма: утверждения о том, что произведенные в стране блага принадлежат не производителям, а каждому, и что государство – посредник в распределении этих благ среди граждан. Если это верно, то на какую часть пирога может рассчитывать индивид? Ни на какую, даже на крошки. Индивид становится добычей для каждого «организованного хищника». Таким способом людей заставляют отказаться от независимости в обмен на племенную защиту.

Государство со смешанной экономикой производит группы давления, особенно этнические. Здесь получатели выгоды – групповые лидеры, которые внезапно осознали, что могут эксплуатировать беспомощность, страх, растерянность своих «этнических» собратьев, организовывать их в группы, выдвигать требования государству и снабжать политиков голосами. Результат – политические должности, субсидии, влияние и престиж для лидеров этнических групп.

Подобное положение отнюдь не улучшает состояние многих членов таких групп. Для людей любого цвета кожи, испытывающих давление от безработицы, не имеет значения, какая квота на рабочие места, или места в колледжах, или встреч в Вашингтоне была выдана политическим манипуляторам исходя из их расы. Однако уродливый фарс продолжается с одобрения интеллектуалов, пишущих о «победах меньшинств».

Вот один из примеров целей таких побед. В номере The New York Times от 17 января 1977 г. есть такой новостной заголовок: «Испаноязычные группы говорят, что их дискриминируют в сфере искусства» (Hispanic Groups Say They Are Inequitably Treated in Support for Arts). На слушании по делу сенатор от штата Нью-Йорк Роберт Гарсиа сказал: «То, о чем мы здесь говорим, – это деньги, и вопрос в том, достаточную ли часть прибыли, зарабатываемую в этой сфере, мы получаем». Цель требований государственных денег состояла в том, чтобы «убедиться в росте непопулярного искусства». Это означает: того искусства, которое люди не хотят видеть и поддерживать. Рекомендации, к которым пришли в итоге слушаний, включали требование о том, что «по крайней мере четверть денег должна идти на поддержку искусства испанских групп».

Это, дамы и господа, то, на что идут налоги, которые вы платите: новые выгодоприобретатели альтруизма – не бедные, больные или безработные, а женщины из этнических групп, машущие своими юбками в старых испанских танцах, которые были недостаточно хороши, даже когда были новыми.

Это типичный пример мотивов и интересов, кроющихся за ростом, проталкиванием и рекламой «этничности».

В британском журнале Encounter в феврале 1975 г. опубликована интересная статья. Она называется «Универсализация этничности» (The Universalisation of Ethnicity) и написана Натаном Глейзером, известным американским социологом. В ней откровенно говорится о подходе современных интеллектуалов к распространению этничности и еще более откровенно о многом умалчивается.

Он пишет: «Подавляющее большинство людей… рождаются в определенной религии, а не принимают ее, так же как они рождаются в определенной этнической группе. Здесь нет отличий. Оба явления – группы по “происхождению”, а не по “достижению”. Это группы, в которых статус дается по факту рождения, а не достигается социально значимой деятельностью».

Эти утверждения в высшей степени пугающая правда. Многое можно сказать о том ужасном мире, в котором доминируют люди, предпочитающие «происхождение» «достижению» и ищущие психологически предопределенного, автоматически данного статуса, а не заработанного. Мистер Глейзер не говорит об этом: он просто докладывает.

Он обеспокоен отсылками «этнических групп» к «кастам», но считает это проблемой определений. Несомненно, касты подразумеваются в понятии этничности: высшие и низшие касты, определенные по рождению, навязанные и увековеченные законом, разделяющим людей на аристократов, обывателей и так далее, вплоть до «неприкасаемых».

Мистер Глейзер делает верное и глубоко важное замечание: «Возможно, Соединенные Штаты – уникальное государство, где термин “нация” используется не к какой-то этнической группе, а ко всем, кто выбирает стать американцем». Однако он не делает из этого факта выводов. И все же чрезвычайно важно, что США были главным врагом и разрушителем этничности, что они отказались от каст и любых видов унаследованных титулов, что они не наделяли значимостью группу как таковую, а признавали только право индивида выбирать те объединения, в которых он хотел бы участвовать. Свобода объединений – противоположность этничности.

Мистер Глейзер не поднимает вопроса об оригинальной американской философии и взаимосвязи между ее разрушением и ростом влияния этнических групп. Его интерес в другом. Он пишет: «Надежда социалистов на транснациональную классовую борьбу, основанную на классовой идентификации, так и не осуществилась. Эта борьба была заменена национальными и этническими конфликтами». И вот еще: «В большинстве стран национальные и этнические интересы кажутся доминирующими над интересами классов». Автор статьи смущен таким явлением. Он приводит предварительные объяснения, которыми он не удовлетворен, например: «Тенденции модернизации, даже если они разрушают основы культуры и идентичности, создают потребность в новом виде идентичности, связанным со старым, сокровенным типом деревенских или племенных объединений». Разве современное, технологическое общество, достижения которого включают ядерные бомбы и космические полеты, должно управляться деревенскими или племенными объединениями?

Мистер Глейзер склоняется к отказу от таких теорий и признается, что не может найти объяснений. «Это камень преткновения. Почему основные линии конфликтов внутри обществ не стали классовыми, оставшись этническими? …В большинстве развивающихся стран марксизм остается идеологией для студентов и правящей группы, но именно этничность выступает фокусом, вокруг которого формируются идентичность и приверженность». Мистер Глейзер близко подходит к верному ответу, когда отмечает, что этничность – это «взывание к иррациональному», но дальше не углубляется. Он говорит: «Кажется, что призывы, мобилизующие классы, в последние десятилетия обладали меньшей силой, чем те, что мобилизуют расы, племена, религии, языковых носителей, в общем, этнические группы. Вероятно, эпидемия этнических конфликтов отражает факт уверенности лидеров, что призывы к этничности дадут более мощную реакцию, чем призывы к классовым интересам».

Верно, лидеры действительно так думают, но почему? Ответ на вопрос автора статьи кроется в том факте, что марксизм – это интеллектуальная конструкция; она неверна, но не перестает быть абстрактной теорией, и она слишком абстрактна для ограниченного моментом перцептивного мышления трайбалистов. Понимание реалий «международного рабочего класса» требует высокого уровня способностей к абстрагированию, а не сознания людей, понимающих свою деревню, но не умеющих рассматривать соседний город как реальный. Нет, уровень человеческого интеллекта не снижается по природным причинам: он замедляется и каменеет из-за антиинтеллектуального образования и современной иррациональной философии.

Мистер Глейзер не видит или не задумывается о таком ответе. Видно, как он обеспокоен распространением этнических конфликтов, но надеется на лучшее, что приводит его к поистине отвратительному заключению. После своего предложения решения в духе «либо гарантированной доли для каждой группы, либо гарантированных прав и для индивида, и для группы» он продолжает: «Соединенные Штаты в прошлом, кажется, нашли подход к “гарантированным правам” более согласованным, чем к гарантированной доле. Однако с недавнего времени американцы стали менее серьезно относиться к индивидуальным правам и более серьезно воспринимать групповые доли». Когда меня перестало тошнить, я спросила себя: о каких американцах говорит автор статьи? Я не знаю, но подобное утверждение – клевета в отношении целой нации. Оно означает, что американцы готовы продать свои права за деньги, то есть за «кусок пирога».

В последнем абзаце мистер Глейзер говорит о времени, когда «этнические проблемы как источник конфликтов внутри и между нациями казались постыдными отголосками прошлого. Я убежден, что сегодня этнические вопросы должны выйти на первый план в нашей заботе о человеческом существовании».

Он прав, когда со страхом смотрит на такую перспективу.

Нет более верного способа заразить человечество ненавистью, грубой, слепой, ядовитой ненавистью, чем разделив его на этнические группы или племена. Если человек думает, что его характер определяется при рождении непонятным, неизвестным способом и что характеры всех незнакомцев определяются так же, то никакое общение, понимание и убеждение невозможны – только взаимный страх, подозрительность и ненависть. Когда-то племена и этносы доминировали во всем мире, а в некоторых регионах – всю человеческую историю. Результат ненависти всегда один и тот же. Самые страшные события происходили именно во время этнических (и религиозных) войн. Последним крупным примером стала нацистская Германия.

Постоянные войны – отличительная черта племенного существования. Племя с его догмами, правилами, традициями и нарушениями умственного развития – это не производственная организация. Племена прозябают на грани голода и зависят от милости природы сильнее, чем стада животных. Насаждение ненависти к другим племенам – необходимый инструмент для племенных правителей, которым нужны те, кого можно обвинить в бедах своих соплеменников.

Нет худшей тирании, чем этническое господство, так как оно не является свободным выбором, принятым как ценность, и прежде всего воздействует на разум индивида. Человек с чувством собственного достоинства не станет соглашаться с утверждением, что содержимое его разума определяется его мускулами, то есть его телом. А телами его неизвестных предков? Детерминизм через средства производства более предпочтителен: он не лучше, но менее вреден для человеческого достоинства. У марксизма много недостатков, но он чист по сравнению со стойким, зловонным, затхлым ароматом этничности.

Если хотите увидеть застой в племенном правлении, то взгляните на жителей Балканского полуострова. В начале XX в. они считались позором Европы. Шесть или восемь племен и несколько их производных с непроизносимыми названиями переполнили полуостров и были вовлечены в бесконечные войны друг с другом, или захватывались более сильными соседями, или развязывали насилие ради насилия из-за микроскопических языковых различий. Термин «балканизация», то есть разделение крупных наций на мелкие этнические племена, использовался европейскими интеллектуалами того времени как ругательный. Те же интеллектуалы были трогательно горды, когда после Первой мировой войны у них получилось склеить большинство балканских племен в две крупные страны: Чехословакию и Югославию. Однако племена не исчезли: они напоминают о себе в мелких конфликтах, и в регионах все еще сохраняется возможность крупного столкновения.

Исходя из последствий, оставленных трайбализмом в истории, смешно искать с ним компромисс, надеяться на лучшее и ожидать «групповых» долей. От трайбализма нельзя ожидать ничего, кроме войн и насилия. Хотя сейчас племена будут вооружены не луками и стрелами, а ядерными бомбами.

В качестве примера того, что означает трайбализм в современной, технологичной цивилизации, возьмем новость из The New York Times от 23 января 1977 г. Франкоговорящие канадцы из Квебека потребовали использовать французский во всех официальных делах, включая коммуникацию в аэропортах, но «федеральный суд поддержал запрет Министерства транспорта на использование французского для посадок самолетов в двух международных аэропортах Монреаля». (Английский используется в аэропортах по всему миру.)

Позвольте мне напомнить вам о недавнем столкновении двух самолетов на Канарских островах. Хотя персонал блестяще говорил по-английски, расследование показывало, что столкновение самолетов было вызвано языковым недопониманием. Что это значит для канадцев из Квебека, Иди Амина из Уганды или других трайбалистов, требующих, чтобы на их языке говорил каждый пилот в мире? Не менее важно, что столкновение произошло из-за переполненности маленького аэропорта, так как самолеты не могли приземлиться в соседнем, более крупном, взорванном этническими террористами, которые добивались независимости Канарских островов от Испании.

Как долго продержатся достижения технологической цивилизации под племенным управлением?

Иногда возникает вопрос: имеют ли право местные группы или провинции отделяться от той страны, частью которой они являются? Ответ: на этнических основаниях – нет. Этничность не является обоснованной причиной, ни морально, ни политически, и не наделяет никого особыми правами. Если брать другие основания, то помните, что права относятся только к индивидам и нет такого понятия, как «групповые права». Если провинция хочет отделиться от диктатуры или от смешанной экономики, чтобы создать свободное государство, то у нее есть полное право на суверенитет. Но если местная банда, этническая или иная, захочет отделиться, чтобы установить собственное правительство, то такого права у нее нет. Ни у одной группы нет права нарушать права индивидов, живущих в той же местности. Желание, индивидуальное или коллективное, – это не право.

Есть ли способ избежать возрождения глобального трайбализма и приближения новых Темных веков? Да, есть, и только один – возродить антагониста племенного господства, доказавшего свою способность перевести этничность на мирные рельсы: капитализм.

Заметьте парадокс, возведенный вокруг капитализма. Его называют системой эгоизма (который ею и является в моем определении этого термина), и все же это единственная система, которая помогла людям объединиться в огромные страны и мирно сотрудничать по ту сторону национальных границ, в то время как все коллективистские и интернациональные системы разделяют мир на балканизированные племена.

Капитализм называют системой жадности, и все же это система, поднявшая стандарт жизни ее беднейших представителей до высот, с которыми ни одна коллективистская система не сравнялась и которые ни одно племя не может себе представить.

Капитализм называют националистским, и все же это единственная система, которая изгнала этничность и сделала возможной здесь, в Соединенных Штатах, мирную жизнь для людей разных и даже враждебно настроенных друг к другу национальностей.

Капитализм называют злом, и все же он принес так много надежды, прогресса и общего блага, что сегодняшняя молодежь, никогда всего перечисленного не видевшая, не может в них поверить.

Гордость, достоинство, уверенность в себе, самоуважение – эти характеристики обрекают человека на страдания как в племенном обществе, так и в другой социальной системе, кроме капитализма.

В качестве примера того, что однажды было духом Америки, духом, который невозможен сегодня, но за возрождение которого мы должны бороться, я приведу отрывок из старого стихотворения, представляющего противоположность унизительному самоуничижению этничности. Оно называется «Человек с Запада» (The Westerner) Беджера Кларка.

Стихотворение начинается со строчек:

На равнине восходящего солнца

Спят отцы мои по одному,

где выражается уважение к своим предкам, а затем говорится:

Но я не полагаюсь на мертвую родню,

И имя мне дано для славы иль презренья,

И мир лишь начался к рожденью моему,

И этот мир мне для победы обретенья[44].

13

Как надо читать (и не надо писать)

Айн Рэнд

Статья опубликована в The Ayn Rand Letter 25 сентября 1972 г.

«Он скупо и осторожно цедил слова, балансируя между смыслом и интонацией, чтобы достигнуть нужного градуса недоговоренности. Он хотел, чтобы она поняла, но поняла не до конца, не до самого глубинного смысла; сама суть современного языка общения, которым он владел в совершенстве, заключалась в том, чтобы не позволить никому понять все и полностью» (из романа «Атлант расправил плечи»).

Сегодня такой метод коммуникации доминирует как в публичных выступлениях, так и в публикациях, особенно на тему политики. Одна из недавних статей в The New York Times – ценный пример этого метода и яркий образец искусства неясности.

«Праздник 4 июля – отличный повод для напоминания самим себе, что интеллектуальные и политические лидеры нашей страны должны обеспечивать моральное руководство во времена превалирующего мнения, что нация потеряла свои ориентиры». Так говорится в конце статьи, написанной 4 июля 1972 г.

Данное утверждение истинно, и кто-то даже захочет сказать «аминь», однако остальная часть статьи – замечательный пример того, почему нация потеряла свои ориентиры (но не в том смысле, который указал автор статьи).

Самый важный вопрос, с которым мы сталкиваемся сегодня и который заявляется в статье, связан с тем, «как предотвратить разрушение демократии мощной волной особых интересов». Определений нет, но контекст подразумевает под «особыми интересами» группы давления. Это не фундаментальный вопрос, но в статье считается насущной проблемой. Чтобы решить проблему, необходимо найти и скорректировать или устранить ее причины; следовательно, здесь ожидается упоминание о причине появления групп давления. Однако автор статьи этого не делает. Он относится к предмету рассмотрения так, словно группы давления были фактом природы или невыводимой основой.

Интересно бы узнать, что пришло в голову автора между двумя абзацами, потому что статья продолжается нападением на тех, кто мог бы назвать неназванные причины:

«Этот вопрос сложен, так как простые и радикальные решения не работают. Учитывая современные промышленные технологии, эта страна не может вернуться к крайне раздробленной и конкурентной модели начала XIX в., даже если бы она захотела принять функционирование рынка как арбитр всех социальных ценностей и результатов. Опыт как тоталитарных, так и демократических обществ показывает, что решение не находится в простой замене власти большого государства властью большого бизнеса».

В качестве упражнения на интеллектуальную точность отметьте в этом маленьком абзаце неправильные слова и словосочетания. Я укажу на несколько (опустив первое предложение, к которому вернусь позже).

Если эвфемизм – это безобидный способ указать на оскорбительный факт, то «крайне раздробленная и конкурентная модель» – это антиэвфемизм, то есть оскорбительный способ указать на безобидный (или великий и благородный) факт: в данном случае на капитализм. «Конкурентный» – это определение через несущественное, «раздробленный» – еще хуже. Капитализм подразумевает конкуренцию как одно из его соответствующих последствий, но не как необходимый и определяющий фактор. Слово «раздробленный» обычно используют для того, чтобы указать на «разрозненность, распад, рассеянность». Капитализм – это система, которая сделала возможным плодотворное (добровольное и повышающее уровень жизни каждого) сотрудничество между людьми в огромных масштабах, как показал XIX в. Поэтому «раздробленный» – это антиэвфемизм, стоящий за такими эпитетами, как «свободный, независимый, индивидуалистичный». Если бы целью была ясность предложения, то оно бы выглядело иначе: «…эта страна не сможет вернуться к свободной, индивидуалистичной и частнособственнической системе капитализма».

Теперь о том, почему «современные промышленные технологии» не дали бы вернуться к капитализму. Ответа на этот вопрос автор статьи не дал. Стало модным относиться к технологиям как к тайне или черной магии, находящейся за пределами понимания обычного человека, и поэтому эта фраза воспринимается как неявная угроза. Однако заметьте, что современные промышленные технологии – это результат капитализма и частного сектора американской экономики, все еще самой свободной экономики на Земле. Обратите внимание на неудачную попытку самой контролируемой экономики, Советской России, просто приблизиться к технологическим достижениям США. Теперь обратите внимание на взаимосвязь между степенью свободы страны и степенью ее технологического развития, и у вас будут все основания подозревать, что эта фраза направлена на блокировку вашего понимания того, что современные промышленные технологии (если они выживут) делают невозможным этатизм, а не капитализм.

Придаточное «если бы она захотела принять функционирование рынка как арбитр всех социальных ценностей и результатов» – это нападение на собственную подмену тезиса. Ни один защитник капитализма не считал, что функционирование рынка – это арбитр всех социальных ценностей и результатов, но только экономических, то есть тех, что относятся к производству и торговле. На свободном рынке эти ценности и результаты определяются свободным, широким, «демократическим» голосованием – продажами, покупками и выбором каждого индивида. И как указание на тот факт, что в капиталистической системе существуют социальные ценности вне рынка, каждый индивид голосует только в тех вопросах, о которых способен судить, основываясь на собственных предпочтениях, интересах и потребностях. Первостепенная социальная ценность, куда у него нет власти вторгаться, – это права других. Он не может заменить их суждение и голос своими, он не может объявить себя «гласом народа» и лишить людей гражданских прав.

Неужели наша страна не захотела бы признать подобное положение?

Последнее предложение абзаца обращается к старой и избитой уловке уравнивания противоположностей путем замены основных характеристик на несущественные. В этом случае серной кислотой, стирающей различия, выступает атрибут «больших размеров». Чтобы подвести читателя к мысли, что бизнесмены и диктаторы – две стороны одной медали, то его надо заставить забыть, что такой большой технический гений, как Генри Форд, и такой большой убийца, как Сталин, – это не одно и то же и что различие между тоталитарным и свободным обществом состоит не в замене Сталина на Генри Форда. (Подробнее о различии между экономической и политической властью смотрите в моей статье «Большой бизнес – преследуемое меньшинство американского общества»[45].)

Когда низкопробный политик обращается к такой уловке, он рассчитывает вызвать в «маленьких» людях самую уродливую эмоцию – зависть, и если они начнут путать «большое» с «великим», то его цель будет достигнута. Но зачем так поступать уважаемой газете?

Следующий абзац цитируемой статьи дает разгадку: «Важнейшая задача, стоящая перед Соединенными Штатами и другими демократическими обществами, заключается в том, чтобы найти действенные ответы между крайностями, ограничить концентрацию корпоративной власти, не уменьшая эффективности бизнеса; разрешить рынку распределять ресурсы настолько, насколько это возможно, и использовать их для достижения социально желаемых целей в ответ на демократические решения общественности».

Кто должен разрешить рынку распределять ресурсы? Чьи ресурсы? Что такое «социально желаемые цели»? Кто желает их выполнения и за чей счет? Поскольку величайший, фундаментальный фактор («ресурс») производства – это человеческий интеллект, то его ли надо удалить через «решения общественности»?

Явных ответов нет. Но обратите внимание на действие неназванного в приведенной цитате. Две «крайности» – это капитализм (то есть свобода) и тоталитаризм (то есть диктатура). «Действенные ответы» должны найтись посередине – так, чтобы соединить эти крайности. Заметьте предложенный метод. Эффективность бизнеса не должна сократиться (что выступает косвенным признаком зависимости эффективности от свободы), но государство должно контролировать развитие и ограничивать рост бизнеса. Рынок должен оставаться свободным «настолько, насколько это возможно», но если «общество» хочет добиться определенной «цели», то свобода становится невозможной. Какая из двух крайностей страдает и какой отдается предпочтение в предложенном методе?

Оказывается, автор статьи защищает то, что ошибочно приписывает капитализму: он предполагает, что рынок должен стать «арбитром всех социальных ценностей и результатов», но это не чисто экономический рынок, а коррумпированный, политический. (Вмешательство политической власти, то есть силы, в рынок и есть коррупция, поскольку открывает возможности для легализации воровства.) Он использует слово «демократический» в его первоначальном смысле, то есть как безграничная власть большинства, и призывает нас принять социальную систему, где труд, собственность, разум и жизнь человека зависят от милости любой банды, способной набрать большинство голосов в любой момент для любых целей.

Если такова социальная система, то ни одна сила на Земле не в состоянии помешать людям формировать банды для собственной защиты, то есть формировать группы давления.

«Нет волшебной формулы для согласования этих целей, – продолжается в статье. – Вместо этого наша нация, как и остальные, может лишь стремиться ослабить власть такими мерами, как более эффективные антимонопольные законы…»

Подняв столь важную проблему, как попытка смешать свободу и диктатуру (попытка, приведшая нас туда, где мы сейчас), показав (между строк), что эти две крайности нельзя объединить и что, конечно, не существует волшебной формулы для совмещения несовместимого, автор статьи продолжает предлагать такие меры, как: отвратительно ложное, устаревшее представление о преследованиях по антимонопольным законам; «чувство миссии» в регулирующих службах; «новые типы регулирующих организаций» по указу «защитников общественных интересов» с должностью «омбудсмена» как внутри, так и за пределами правительства (то есть худшие из групп давления: квазиправительственные частные группы); отказ от «незаконного финансирования политических кампаний большими корпорациями или профсоюзами» и так далее (и ни слова о том, как «ослабить» другую власть в этой смеси – власть государства).

Все эти меры приводятся в качестве морального руководства для нации, потерявшей свои ориентиры.

Если использовать эту статью на тесте по пониманию прочитанного, то я бы поставила пять с плюсом тому, кто найдет, почему слово «моральный» применяется в заключение статьи, не обсуждающей мораль. Если вы снова посмотрите на это современное словоблудие, то между строк увидите термин, который должны «понять, но не полностью» и суть которого не уловить: альтруизм. Ни практические соображения, ни «современные промышленные технологии», ни «функционирование рынка», ни экономика, политика или реальность не создают препятствий для возвращения капитализма, то есть свободы, прогресса, изобилия. Почти непреодолимые препятствия устанавливает моральная система альтруизма, который сохраняется в статье как «социально желаемые цели», превосходящие индивидуальные права. «Действенный ответ», который автор призывает нас найти, – это способ совмещения капитализма с кредо самопожертвования. Товарищ, это невозможно сделать. Я многие годы повторяю эту истину. Теперь вы можете услышать ее лично, из первоисточника.

Бессмысленно вопить о моральном упадке нашей страны или обвинять политиков в «дефиците доверия», если такое руководство дается нации ее интеллектуальными лидерами. Доверие? Воистину чудо, что нация смогла сохранить непобедимый элемент порядочности и здравого смысла вместо того, чтобы рухнуть в сточную канаву аморального, антиинтеллектуального цинизма и скептицизма под подобным культурным напором.

Политики – это не причина культурных тенденций, а только их последствие. Они черпают свои представления из культурной среды, особенно из газет, журналов и телевизионных программ; они говорят так, как учат медиа. Кто учит медиа?

И вот мы докопались до сути: из всех наших социальных институтов, университеты несут наибольшую ответственность за потерю ориентиров нашей нации, и из всех факультетов наиболее повинен – философский.

Если вы хотите узнать, что создает основу для появления таких публикаций, как эта статья, то посмотрите на следы прагматизма в двух ключевых предложениях: «Этот вопрос сложен, так как простые и радикальные решения не работают» и «Нет волшебной формулы для согласования этих целей».

Под «простыми и радикальными решениями» современные интеллектуалы подразумевают любую рациональную теорию, любую последовательную систему, любую концептуальную интеграцию, любое точное определение, любой твердый принцип. Прагматисты не считают, что ни одной подобной теории, принципа или системы еще не открыто (и что мы должны начать их поиски): они уверены, что все это невозможно. Эпистемологически их догматический агностицизм придерживается как абсолютной истины позиции, что принцип ложен, потому что это принцип, что концептуальная интеграция (то есть мышление) непрактично или «упрощенно», что ясная и простая идея обязательно окажется «недейственной крайностью». Вместе с И. Кантом, их философским наставником, прагматисты заявляют: «То, что вы воспринимаете, нереально» и «То, что вы можете себе представить, не может быть истиной».

Что остается человеку? Ощущение, желание, прихоть, момент и составляющие этого момента. Поскольку решение проблемы невозможно, то чьи угодно предположения, догадки или указы верны, если они не слишком абстрактны.

Приведу пример: если бы здание накренилось и вы заявили бы, что разрушающемуся фундаменту необходим ремонт, то прагматист бы сказал, что ваше решение слишком абстрактно, уходит в крайности, недоказуемо и что в первую очередь необходимо расписать орнаментом балконные перила, от чего жители почувствуют себя лучше.

Было время, когда человек не приводил подобных аргументов из страха выставить себя идиотом. Сегодня прагматизм не только позволил ему озвучивать такие доводы и освободил от необходимости думать, но и возвел его умственные неудачи в ранг интеллектуальной добродетели, дал ему право считать мыслителей (или инженеров-строителей) наивными и наделил его типично современным качеством: заносчивостью ограниченного моментом человека, который гордится тем, что не видит лесного пожара, самого леса и деревьев, пока изучает дюйм коры на гнилом стволе.

Как и у всех последователей И. Канта, у современной философии одна цель: победить разум. Степень преуспевания таких философов является степенью, в которой индивиды и нации будут терять ориентиры на пути во тьму нерешенных проблем.

Человеческими продуктами такой философии (на всех уровнях общества) выступают закоренелые скептики и другой, более опасный тип: профессиональные «искатели истины», которые молятся Богу, чтобы никогда ее не найти.

Если вы встречаете таких (или похожих) людей, то вы найдете ответ на их вопросы и на дилеммы современной философии в отрывке из романа «Атлант расправил плечи»: «Вы кричите, что не находите ответов? Каким образом вы надеялись найти их? Вы отвергли свое орудие восприятия – разум, а потом жалуетесь, что вселенная представляет собой загадку, выбросили ключ и следом хнычете, что все двери для вас заперты, пускаетесь на поиски неразумного и проклинаете существование за бессмысленность».

14

Уроки Вьетнама

Айн Рэнд

Статья написана в мае 1975 г. через несколько недель после победы коммунистов в Южном Вьетнаме.

Телевизионные кадры внезапной катастрофы в Дананге (Южный Вьетнам) показались мне удивительно знакомыми: в них был смутный оттенок дежавю. Кадры, где люди в безнадежном сражении, панике, отчаянии, борьбе за то, чтобы взбежать по трапу на последний корабль, покидающий обреченную землю, оставить позади прошлое и не иметь будущего; люди, бегущие в пустоту за пределами истории, как если бы они были выброшены с этой планеты, – все это я уже видела. Мне понадобилась секунда, чтобы справиться с шоком печальных воспоминаний о том, где я видела подобное: то были жители России, бегущие от наступления Красной армии в Гражданской войне 1918–1921 гг.

Закадровый голос сказал, что южновьетнамские солдаты захватили спасательный корабль США и продолжили воровать, насиловать и убивать беженцев, своих соотечественников. Я испытывала возмущение, отвращение и разочарование – и снова тень ощущения, что подобное происходит не впервые. Шок стал болезненнее, когда я поняла, что все происходящее было примером позорной аморальности так называемого политического права.

Поспешу отметить, что дикари есть в любой армии и не могут представлять целый народ; что о зверствах, совершенных южновьетнамскими солдатами, никто бы не услышал, если бы эти злодеяния были совершены солдатами северной части страны, поскольку они являют собой официальную идеологию и политику Северного Вьетнама; что Южный Вьетнам не отражает ни политическое право, ни что угодно политическое. Если солдаты нападают на своих соотечественников во времена национальной катастрофы – это означает, что у нападающих и их жертв нет общих ценностей, нет даже солидарности примитивного трайбализма, то есть нет ничего, чего бы они придерживались и защищали, и что они не знают, за что сражаются. И нет никого, кто бы им сказал за что.

Я была подростком, пока в России шла Гражданская война, и жила в городке, много раз переходившем из рук в руки (обратитесь к моему роману «Мы живые»[46]: часть истории там автобиографична). Когда он оккупировался белой армией, я молилась о возвращении Красной, и наоборот. На практике между ними не было большой разницы, зато была в теории. Красная армия выступала за тоталитарную диктатуру и власть путем террора. Белая армия не выступала ни за что. Повторюсь: ни за что. В ответ злу, с которым они боролись, белым не осталось ничего, кроме как выкрикивать пыльные и зловонные банальности того времени: мы должны бороться, говорили они, за святую Россию-матушку, за веру и традицию.

Тогда мне было любопытно, что морально хуже – само зло или потакание ему, то есть трусливая уклончивость, оставляющая зло неназванным и нетронутым. Я склонялась ко второму, так как оно делает возможным первое. Сегодня в этой иерархии я уверена. Однако в годы своей юности я не знала, как редка добродетель интеллектуальной целостности (то есть отсутствие уклонения от реальности). И я продолжала ждать человека или группу из числа белых, которые придут с реальным политическим манифестом, объясняющим и озвучивающим, почему нужно бороться с коммунизмом и за что нужно бороться. Даже тогда я знала, что под словом «что» скрывались свобода, индивидуальная свобода, и понятие, чуждое для России: индивидуальные права.

Я знала, что человек – это не раб государства; я знала, что право человека на свою жизнь (и следовательно, на свободу) должно оберегаться с таким великим и глубоким чувством моральной правоты, какого не заслуживала ни одна другая идея; я знала, что нельзя идти на уступки и что без подобной позиции противники красных обречены. Я думала, что все перечисленное слишком очевидно, что весь цивилизованный мир знал эти факты и что, несомненно, были умные люди, которые бы передали это знание в Россию, погибающей от его отсутствия. Я ждала всю войну. Реального манифеста так и не появилось.

В пассивном безразличии большинство жителей России поддерживали белых: они были не за белых, а против красных; они боялись «красного террора». Я знала, что самой большой опасностью для Красной армии была интеллектуальная, что бороться и победить надо было их идеи. Но им никто не ответил. Пассивность страны обернулась безнадежной апатией, как только люди сдались. У красных был стимул – обещание обобрать страну до нитки; у них были лидеры и дисциплина криминальной группировки; у них была сомнительная интеллектуальная программа и такое же сомнительное моральное объяснение. У белых были иконы. Красные победили.

С тех пор я многое узнала. Я узнала, что концепция индивидуальных прав далеко не очевидна и что большинство людей в мире ими не обладает, что Соединенные Штаты обрели их лишь на исторически короткий период и сейчас пребывают на пути потери памяти. Я узнала, что цивилизованный мир разрушается доминирующими школами философии – иррационализмом, альтруизмом, коллективизмом и что альтруизм – это слезоточивый газ, подавляющий сопротивление и оставляющий лишь раздражение и тошноту.

Труднее всего было понять (во что оказалось сложнее всего поверить), что так называемые правые в Америке, якобы защитники свободы (то есть капитализма), настолько же слабы, пусты и бесполезны, как и предводители белой армии (что более позорно, поскольку правым нужно закрывать глаза на гораздо больший объем знаний). Многие годы интеллектуальная позиция американских политических лидеров была долгим, умоляющим, потакающим и унизительным воем извинений за величие своей страны, извинений каждому защитнику коллективизма и виновнику в его ужасах.

Однако даже американские политики обретают некое подобие твердости, если сравнить с их интеллектуальными наставниками – теми двуногими, которые оказались неспособны найти моральное оправдание для жизни и счастья человека и пытались защитить свободу на основе альтруизма («общественного блага»), на основе веры в сверхъестественное или вовсе отбросив эту проблему и провозгласив, что мораль не имеет отношения к экономике (то есть к жизни человека и средствам его существования).

(Однажды я с удивлением поняла, что столь ожидаемым мною голосом и манифестом выступают мои работы. Нет, это не хвастовство; это то, чего я себе обычно не позволяю: жалоба. [Я не люблю жалость к себе]. Я не хотела, не намеревалась и не ожидала стать единственным защитником прав человека в стране прав человека. Но если я им стала, да будет так. И, дорогие читатели, если я даю вам то интеллектуальное вооружение [и вдохновение], о котором так отчаянно хотела услышать в юности, то я рада. Могу сказать: я понимаю, что вы чувствуете.)

Ни одна страна не могла долго сопротивляться моральному разложению, которому сильно помогли «правые» альтруисты и аморалисты. Война во Вьетнаме стала результатом и кульминацией такого разложения. Военному кризису в Южном Вьетнаме десятилетиями ранее предшествовал философский кризис в Соединенных Штатах.

Это позорная война, и не по причинам, о которых голосят «левые» и многочисленные друзья Северного Вьетнама, а по противоположным. Эта война позорна, поскольку участвовать в ней у США не было никаких эгоистичных причин, так как вмешательство в нее не служило национальным интересам, так как нам нечего было от нее получить, так как жизнь и героизм американских солдат (и миллиарды из американского бюджета) были пожертвованы только из солидарности с этикой альтруизма, то есть бескорыстно и бессмысленно.

В соответствии с эпистемологическим иррационализмом то была война и невойна одновременно. Это современное извращение под названием война «без победы», в которой американским войскам было запрещено действовать, а только реагировать: они должны были «сдерживать» врага, но не побеждать его.

В соответствии с современной политикой задача этой войны – спасти Южный Вьетнам от коммунизма, но настоящей ее целью было не защита свободы или индивидуальных прав, не установление капитализма или иной социальной системы, а оберегание права Южного Вьетнама на «национальное самоопределение», то есть права страны путем голосования погрузить себя в любую систему (в том числе и в коммунизм, как заявляли американские пропагандисты).

Право голоса – это последствие, а не первопричина свободной социальной системы, и его значение зависит от конституционного строя, обеспечивающего и ограничивающего власть избирателей; неограниченная власть большинства – это пример принципов тирании. Кто бы захотел умереть за право голосовать вне контекста свободного общества? Именно за это просят умирать американских солдат, и даже не за их собственные голоса, а за сохранение этого права для жителей Южного Вьетнама, у которых нет других прав и понимания прав или свобод.

Подобрав старый либеральный слоган Первой мировой войны – «самоопределение наций», американские консерваторы пытались найти американской системе, капитализму, коллективистское прикрытие. И большинство из них отстаивали не капитализм, а смешанную экономику. Кто бы захотел умереть за смешанную экономику?

В соответствии с гегелевской метафизикой вида «А есть не-А» обе стороны продолжали противоречить собственным убеждениям. Советская Россия, считающая людей государственной собственностью и пушечным мясом, не отправляла своих солдат в Северный Вьетнам (она не доверяла им и поэтому отправляла в джунгли лишь боеприпасы). Соединенные Штаты, чей фундамент – превосходство права человека на жизнь, отправили в Южный Вьетнам свои войска на смерть. Советская Россия, философский апостол материализма, выиграла войну во Вьетнаме духовными, то есть морально-интеллектуальными, средствами: жители Северного Вьетнама и Вьетконг были основательно убеждены в правоте своего дела. Соединенные Штаты, чьи лидеры проклинают материализм и клянутся, что ими движут сугубо духовные убеждения (мистические и религиозные «правыми» и трайбалистские и антииндустриальные «левыми»), воздержались от провозглашения хоть каких-то моральных принципов и продолжили полагаться на изобилие материальных запасов, самолетов, бомб и оружия в руках людей, совершенно не понимающих, зачем оно им.

У диких, примитивных крестьян Северного Вьетнама был стимул – возможность обобрать более богатый и индустриализированный Юг; у них были лидеры и дисциплина криминальной группировки; у них была сомнительная интеллектуальная программа, марксизм, и такое же сомнительное моральное оправдание: альтруизм, всеобщая жертва ради некой «высшей» причины. У Южного Вьетнама не было ничего, кроме альтруистических отголосков смешанной экономики. Север победил.

Обычно сразу после войны следует отвратительный период самолюбования со стороны победивших и поиска виноватых со стороны проигравших. Но я не знаю ни одного исторического примера для сравнения с тем, что творили американские интеллектуалы: то был взрыв злорадства над «поражением» Америки, провозглашения ее «слабости», «вины», превознесения врага, обвинений, оскорблений и унижений, похожих на огромный плевок в лицо своей стране.

Когда у такой национальной катастрофы, как вмешательство США в дела Вьетнама, нет основательной причины и повода, можно прийти к косвенным причинам, отследив тех, кто получает выгоду. Интеллектуалы – выгодоприобретатели вьетнамской войны. Их позиция настолько слаба, что невозможно заподозрить их в разжигании конфликта. Они не львы, а шакалы. (Львом, который защищал себя слишком долго, была философия, которая, уйдя, оставила США шакалам.) Какие же следы падальщиков мы видим?

Обратите внимание на двойной стандарт антипонятия «изоляционизм». Те же группы интеллектуалов (и даже некоторые из старшего поколения), которые в период Второй мировой войны разработали это антипонятие и использовали его, чтобы осуждать любого противника американского самопожертвования, те же группы, которые вопили, что наш долг – спасать мир (когда врагом были Германия, Италия и фашизм в целом), сейчас сами являются бешеными изоляционистами, разоблачающими любой американский интерес к странам, борющимся за свободу, когда врагами выступают коммунизм и Советская Россия.

Коронная фраза новых изоляционистов – это вялая двусмысленность, которая звучит как «не нам терять другие страны». Например, мы не теряли Южный Вьетнам (или Китай, Венгрию, Чехословакию), потому что они не были нашими, то есть судьба других стран не наше дело. Это означает, что не нам судить, вести дела, торговать или помогать. (Только если помощь не предполагает никаких обязательств, то есть помощь без моральных оценок и политического анализа или даже гуманистической озабоченности результатами, как с Лаосом, который выдворил из страны американскую гуманитарную организацию, но захотел американских денег для своего правительства.)

Цель нового изоляционизма – играть с усталостью, смущением и гневом американцев по отношению к Вьетнаму в надежде заставить американское правительство бояться вмешиваться в любую иностранную войну. Такой подход может парализовать США в любом вопросе, где они не согласны с Советской Россией. Первой жертвой такой политики, вероятно, станет Израиль, если «антивоенные» усилия новых изоляционистов окажутся успешными. (Израиль и Тайвань – это две страны, которые нуждаются и заслуживают помощи США, и не во имя интернационального альтруизма, но по причинам национальных интересов Америки в Средиземноморье и Тихом океане.)

Противостоять распространению коммунизма – достойная цель. Однако никто не может осуществлять ее в джунглях, пока капитулируют цивилизованные страны, и никто не может ее достичь, скрываясь от мира, природы и морального смысла единственного врага и оппонента коммунизма: капитализма. Политика новых изоляционистов состоит в том, чтобы использовать фальшивую вовлеченность Америки в дела Вьетнама как пугало для отвлечения нас от реальных и важных мест борьбы против коммунизма.

Обратите внимание на провокации, устроенные против военной мощи Америки.

Один из методов, используемых этатистами для разрушения капитализма, состоит в установлении контроля, связывающего конкретную индустрию по рукам и ногам и не позволяющего ей решать свои проблемы, с последующим заявлением, что свобода потерпела поражение и что необходим более мощный контроль. Ту же провокацию применили и в отношении армии США. Говорят, что ее победили в войне, в которой ей не разрешалось воевать. США были якобы побеждены спустя два года после их ухода из Вьетнама. Позорный кризис в Южном Вьетнаме, предоставленном самому себе, объясняется как военное поражение Америки.

Несомненно, что американское вмешательство во Вьетнам – это поражение, несопоставимое с величием нашей страны. Это моральное, дипломатическое, политическое, философское поражение – поражение американских политиков и их советников-интеллектуалов. Но считать это военным поражением – крайне возмутительно, учитывая героизм американцев в войне, в которой они не должны были участвовать. Если есть люди или группы, заинтересованные в создании впечатления военной слабости Америки, то сами судите об их целях и сущности.

Теперь обратите внимание на моральное банкротство «гуманитариев». После десятилетий громогласных протестов за жалостливую озабоченность о всевозможных формах страдания – страдания бедных, молодых, старых, женщин, черных, коричневых, индейцев, больных, слабых, неграмотных, отсталых, преступников, психически больных, после такого потока молений и угроз, умасливания и крови, что в пылу протестов можно было возненавидеть детей и котят, альтруисты внезапно заткнулись перед лицом невиданного ужаса исторического масштаба: перед убийством целого города – эвакуацией Пномпеня.

Орды дикарей, на фоне которых Аттила выглядел бы цивилизованным, дали миру наглядный пример смысла трех абстракций, к которым цивилизованные люди относятся со слишком туманной терпимостью: коллективизма, для которого жизнь индивида совершенно не значима; верховенство силы, выполняющей прихоти недочеловеков; экологии как социального принципа, основанного на презрении к городам, культуре, промышленности, технологиям, интеллекту и отстаивающего возвращение человека к «природе», к состоянию рычащих животных, роющих землю голыми руками.

Поскольку красные кхмеры – это крестьяне, ненавидевшие большие города и население Пномпеня, его жителям было приказано покинуть город и идти до первой ненаселенной деревни, где они должны осесть и начать возделывать землю без соответствующих знаний, орудий и семян. Приказ распространялся на всех: на молодых и старых, богатых и бедных, мужчин, женщин, детей, здоровых, больных, даже на калек и пациентов, которым только что ампутировали ноги. Всем было приказано идти. Они шли.

Это все, что мы знаем. Дальнейших отчетов о судьбе эвакуированных не было. После нескольких одиночных возмущений не было протестов ни со стороны медиа, ни со стороны либеральных альтруистов, плачущих над жертвами «относительной бедности» в Америке. Либералы смеялись над заявлениями консерваторов о том, что после победы коммунистов последует «кровавая баня». Если бы человеческие страдания хоть сколько-то кого-то интересовали, то от альтруистов можно было бы ждать, что они с пеной у рта будут противостоять ужасу худшему, чем «кровавая баня»: массовым казням с применением длительных пыток. Но альтруисты заткнули рты. Как американские, так и европейские. Не было ни одного значимого протеста ни от одной из международных организаций, стремящихся облегчить страдания людей, в том числе от презренной цитадели глобального лицемерия – ООН.

Лучшим описанием происходящего в Пномпене (из прочитанного мной) стала статья в The New York Times от 12 мая 1975 г. консерватора Уильяма Сафира «Убирайтесь из города» (Get Out of Town):

«В истории человечества не было случая, напоминающего опустошение Пномпеня. Синаххериб уничтожил Вавилон, римляне осадили Карфаген, а Гитлер сровнял с землей Гернику, но в каждом из этих случаев нападавший уничтожал конкретный город, а не понятие города как такового… Город – признак цивилизации; в свою очередь цивилизация – это разнообразие и творчество, которые требуют индивидуальной свободы. Коммунизм в своей сущности выступает против городов, против цивилизации, против свободы. Красные кхмеры понимают это; многие американцы – нет».

Чтобы перейти от холодящего ужаса ситуации к ее карикатурности, вспомните инцидент с судном «Маягуэс». Спешу сказать, что, если бы не надлежащие и высокоморальные действия президента Джеральда Форда, последствия инцидента были бы ужаснее, чем в Пномпене. Захват маленькой кучкой камбоджийских дикарей невооруженного американского корабля был таким оскорблением для Америки (и цивилизации), что, поступи президент Форд иначе, кризиса международного законодательства было бы не миновать. [Он использовал воздушные, морские и сухопутные силы, чтобы освободить судно.] Как точно сказал сенатор Голдуотер, любая «недоделанная нация» могла бы свободно напасть на США, что означало бы начало мирового господства террористических группировок.

Мы никогда не узнаем, был ли захват корабля инсценированной провокацией с целью проверить, как легко отделается мировой коммунизм, или спонтанным подвигом местной банды, опьяненной властью и действующей более нагло, чем правители ее страны. Но это нас не касается, пока иностранное государство не инициирует применение силы против нашей страны, и тогда наше моральное обязательство – ответить силой настолько четко и ясно, насколько это необходимо, чтобы дать понять: вопрос не подлежит обсуждению.

Поверите ли, но некоторые американские интеллектуалы (и некоторые политики) возражали против действий президента Форда. Мистер Энтони Льюис зашел так далеко, что заявил: именно Америка была «задирой среди наций, действующей на свое усмотрение и безразличной к фактам и принципам» [The Times, 19 мая 1975 г.]. Его принцип (и грязные обвинения) основывается на том факте, что «мы дали неокрепшему и изолированному правительству разрушенной страны всего полтора дня на ответ». Также он постарался доказать, что бомбардировка камбоджийского аэропорта «могла иметь лишь карательные цели». (Я надеюсь.)

Международный альтруизм сошел с ума. Он требует от США отказаться от самообороны, чтобы сделать скидку «неокрепшему правительству». (Это означает, наверное, что мы должны подождать, пока то правительство не наберется опыта в нападениях на нас.) Если те дикари были настолько глупы, чтобы позволить себе захватить корабль Соединенных Штатов, то более разумно применять в ответ силу, чтобы научить их впредь быть крайне осторожными. Сила – это единственный язык, который понимают тоталитарные дикари.

Интересная оценка инцидента с судном «Маягуэс» дана Сайрусом Лео Сульцбергером – либералом, хвалившим действия президента Форда в статье, опубликованной в The Times от 17 мая 1975 г., под названием «То, что доктор прописал» (Just What the Doctor Ordered). Поскольку в его статьях обычно анализируются реакции других стран на внешнюю политику США, то его энтузиазм в данном случае важен, показателен и крайне трогателен: он отражает степень мрачной, серой безнадежности, исходившей от нашей международной дипломатии. «Хотя инцидент и будет казаться крошечным в масштабах истории, он показывает, как с образа Соединенных Штатов стирается пятно вялости, неуверенности и пессимизма. Это вопрос мировой идеологической задачи и стратегического баланса, так как слишком много демократий оказались неуспешными… Сегодня мы видим новый всплеск активности».

Мистер Сульцбергер дает объяснение:

«Всемирно известные “американский темп” и продуктивность еще отстают, а трудовая этика с ее упором на скорость и эффективность, гонимая пуританством или капиталистическим стремлением к выгоде, несомненно, заметно лишилась силы. В такое нестабильное время американская вялость играет против Соединенных Штатов».

Отсутствие американского лидерства, заключает автор статьи, привело к тому, что многие западные страны были брошены на произвол судьбы. «Теперь Джеральд Форд, кажется, положил конец этому грустному периоду в истории. Неожиданно он показал и американцам, и всему миру, что знает, как достичь желаемого. Будем надеяться, у него хороший вкус».

Никто не уважает альтруистов, как в частной жизни, так и на международной арене. Альтруист – человек, который жертвует собой и своими ценностями, что означает: жертвует своими друзьями и союзниками в пользу врагов, своими интересами – в пользу любой просьбы о помощи, своей силой – в пользу чьей-то слабости, своими убеждениями – в пользу чьих-то желаний, истиной – во имя любой лжи, благом – в пользу зла. Как отличить вероломно непредсказуемую политику альтруиста от политики человека-тряпки, не имеющего своего мнения? И в чем различие между результатами, к которым они приводят своим выбором? Человек, придерживающийся подобной политики, будет презираться всеми, включая его выгодоприобретателей, и все же США приблизились именно к такому типу политики настолько близко, как никогда не приближалась ни одна нация. И если сегодня иностранные государства радуются, глядя на гиганта, США, и смело смотрят сверху вниз на блоху, Камбоджу, то радуются они поражению (кратковременному) альтруизма, освобождению США от жертвенной вялости и заявлению американцев всем блохам, что мир не пойдет им на корм.

Реакция американцев на инцидент с кораблем «Маягуэс» – это великая и трагическая демонстрация американского ощущения жизни. Великая, потому что после обнародования этой новости письма и звонки в Белый дом практически полностью поддерживали намерения президента Форда применить военную силу против Камбоджи. Американский народ, потрепанный разочарованием от бессмысленной войны и порочной, антивоенной пропаганды в пользу врага, мог бы испугаться и выступить против потенциального риска очередной войны в той же географической зоне. Но он не испугался. Люди поняли принцип: они готовы воевать, но не принимать оскорбления. (Что является единственным способом избежать войны, но не многие лидеры об этом говорили.) Когда все уляжется, понимание этого принципа, эта гордая независимость перед лицом лжи и угроз, станет тем, что побеждает все расчеты манипуляторов, как иностранных, так и внутренних, которые пытаются шутить с американским народом.

Трагедия состоит в том, что эти качества американцев вступят в силу, только когда все уляжется. Ощущение жизни не может предвидеть или предотвратить катастрофу; оно не может спасти людей от постепенного движения в сторону разрушения. Предвидение и предотвращение – задачи сознательной мысли и знания, то есть политической философии. В масштабе нации это задача интеллектуалов.

Как Россия пришла в упадок через философское банкротство своих антикоммунистов, так же впал в кризис и Китай, и каждое восстание против коммунистической власти в Венгрии, Чехословакии, Польше; и так же потерпит неудачу любая попытка удержать смешанную экономику (и/или социализм) как альтернативу коммунизму. В нашей стране величайшее интеллектуальное преступление совершили «правые»: с разумом, реальностью и (потенциально) преобладающим большинством американского народа на их стороне, они побоялись взять на себя ответственность за моральный крестовый поход в поддержку американских ценностей, то есть за капитализм (со всеми последствиями). Обратите внимание, как слезоточивый газ альтруизма заставляет их корчиться. Но пока люди не осмелятся проветрить моральную атмосферу в нашей стране, у них нет шансов. Для нации, как и для индивида, Декларация независимости подразумевает декларацию достоинства. Ни одна не может выстоять без другой.

Хотя мне и нравятся действия президента Форда в случае с захватом корабля, со многими аспектами его политики я не согласна. Например, с его призывом оставить в покое Вьетнам и избегать взаимных обвинений. Уроки Вьетнама выучены, говорит он. Разве?

Что и кто втянул нас в эту войну? Почему? По какой причине и ради какой цели? Как война, которая отстаивалась и была начата либералами (в большей степени президентами Кеннеди и Джонсоном), стала войной консерваторов? Разве не являются неконституционными такие моральные непристойности, как война «без победы», нарушение права солдат на жизнь и превращение их в пушечное мясо?

Все перечисленное лишь малая часть вопросов, на которые у нашей страны нет ответов. Вьетнамская война – одна из самых крупных неудач в истории внешней политики Соединенных Штатов. Мы потратили два года на расследование всего, что связано с пятью грабителями, отправленными одной группой политиков, чтобы поставить жучки в штаб-квартире другой[47]. Разве это может сравниться с масштабами Вьетнама? Мы до сих пор слышим, что Уотергейт представлял угрозу нашим правам, свободе, социальной системе и Конституции. А Вьетнам не представлял такой угрозы?

Разве не должно быть расследования участия США во вьетнамской войне более широкого, глубокого и тщательного, чем расследование Уотергейта? С национальными слушаниями, дюжинами знаменитых свидетелей, ежедневными заголовками, передовицами, дебатами? Цель? Выяснить причины, чтобы избежать повторения (или продолжения) политического курса, который привел к войне во Вьетнаме.

Такое расследование не раскроет других преступлений, кроме интеллектуальных, но представьте себе их масштаб! Интеллектуальные преступления не могут быть наказаны по закону: здесь единственный необходимый вид наказания – это публичность. Но кто смог бы провести такое расследование? Кто смог бы задать правильные вопросы и объединить ответы, указать на противоречия, остановить уклонение от ответственности и дойти до коренных проблем? Конечно, это не задача политиков, а задача теоретических мыслителей, интеллектуалов, философов. Однако сегодня именно они ответственны за тот тип мышления, который втянул нас в эту войну.

Это и есть причина, по которой такое расследование не может быть и не будет проведено. Это и есть урок, который преподал нам Вьетнам.

15

Согласие жертвы

Айн Рэнд

Это последняя работа Айн Рэнд. Она прочитала эту лекцию в Новом Орлеане 21 ноября 1981 г. перед бизнесменами на одном из семинаров, организованных Национальным комитетом по валютной реформе. Она планировала прочесть ее на Форуме Форд-холла – я сделал это 25 апреля 1982 г. через семь недель после ее смерти. Лекция опубликована в журнале The Objectivist Forum в апреле 1982 г.

Поскольку тема семинаров – инвестиции, я начну с уточнения: я не экономист и у меня нет для вас чисто экономического совета. Однако я хотела бы с вами обсудить предпосылки, позволяющие вам зарабатывать и сохранять деньги, которые вы затем инвестируете.

Сначала задам вопрос, основанный на заимствованной предпосылке: какой вид деятельности наиболее социально полезен?

Заимствованная предпосылка – в концепции социальной полезности. Оценка явлений по социальным критериям не входит в мою философию. Однако сегодня они преобладают. Иногда очень познавательно принять критерии своего противника. Поэтому мы ненадолго одолжим понятие «социальной» заботы, чтобы ответить на упомянутый вопрос.

Поскольку основной инструмент выживания для человека – его разум, то его важнейшая деятельность – это расширение знания, то есть профессия ученого. Но ученые не заинтересованы обществом, его проблемами и другими людьми. По сути, ученые – одиночки, и они стремятся к знанию ради знания. Множество научных и технологических фактов были известны задолго до индустриальной революции и никак не повлияли на человеческое существование. Паровой двигатель, например, был придуман в Древней Греции. Однако такое знание оставалось исключительно в интересах ученых, жило и умирало вместе с ними и веками не влияло на жизни других.

Теперь предположим, что группа людей решила посвятить себя тому, чтобы делать достижения науки доступными для других, то есть применять научное знание для улучшения жизни человека на Земле. Разве такие люди не стали бы величайшими социальными благодетелями (кем они и являются со времен индустриальной революции)? Разве не должны гуманитарии, заботящиеся об обществе и придерживающиеся социальной полезности как своей высшей ценности, считать таких людей героями?

Поверите ли, если я скажу, что сегодня они не просто не считаются героями, а представлены самыми ненавистными, обвиняемыми и осуждаемыми людьми в гуманистическом обществе? Думаете, я предлагаю иррациональный вымысел? Скажете, что в этом обществе что-то не так?

Однако это не все: есть кое-что хуже. Указанные герои не просто жертвы вопиющей несправедливости: они – те, кто сам подвергает себя этой несправедливости, поскольку принимают общественную «позицию» постоянных извинений и всеобщего умиротворения, провозглашая себя виновными в неустановленном зле, моля о прощении каждого пустоголового интеллектуала, каждого неумелого работника, каждого безработного политика. Нет, это не вымысел. Это Соединенные Штаты сегодня. И группа людей, разрушающих самих себя, – это вы, американские бизнесмены.

Когда я говорю «вы», я имею в виду группу в целом, кроме присутствующих. Если же кто-то из присутствующих согласен с тем, что я говорю, примите мои комплименты.

Карл Маркс предсказывал, что капитализм совершит самоубийство. Американские бизнесмены выполняют это пророчество. Разрушая себя, они разрушают капитализм, символом и продуктом которого являются, и Америку, величайший пример самого свободного капиталистического общества, когда-либо достигнутого человечеством. Нет ни одной внешней силы, способной разрушить таких людей и такую страну. Только внутренняя сила способна это сделать: сила морали. А именно: сила презренного зла, идеи, принятой в качестве морального принципа, – альтруизма.

Помните о том, что «альтруизм» не означает доброты или заботы о других. Альтруизм – это моральная теория, которая проповедует жертву со стороны индивида в пользу других и требует от него уважать интересы других больше своих и жить ради остальных.

Альтруизм – чудовищная концепция. Это мораль каннибалов, пожирающих друг друга. Это система глубокой ненависти к человеку, разуму, достижению и к любым человеческим успехам и земному счастью.

Альтруизм не совместим с капитализмом – и с бизнесменами. Бизнесмены – это доброжелательное, оптимистичное, радостное и преимущественно американское явление. Суть их работы сводится к постоянной борьбе за улучшение человеческой жизни, удовлетворение потребностей и желаний людей, а не к отречению, отказу от действий и почитанию страданий. Глубочайшая пропасть между бизнесменами и альтруистами состоит в том, что первые не жертвуют собой в пользу других (если бы они так поступили, то их бизнес погиб бы в считаные дни или месяцы), они получают выгоду, они богатеют, они награждаются. Именно за преследование личных целей и их достижение альтруисты, коллективисты и другие «гуманитарии» ненавидят бизнесменов. Не дурачьте себя мыслью, что альтруисты мотивированы сочувствием к страданию: они движимы ненавистью к успеху.

Доказательства – вокруг нас. Мне особенно запомнился один маленький пример. В начале 1930-х гг. ассистентка Джейн Аддамс[48], знаменитого социального работника, посетила Советскую Россию и написала книгу о своем путешествии. Вот предложение, которое я хорошо запомнила: «Как было замечательно – видеть всех одинаково убогими!» Если вы думаете, что вам надо умилостивить альтруистов, то вот чему вы потакаете.

Огромная трагедия американского капитализма заключается в том, что большинство бизнесменов принимают мораль альтруизма и пытаются жить согласно ее догмам, что означает: они обречены не начав.

Другое зло, выступающее философским корнем альтруизма, – мистицизм, то есть вера в сверхъестественное, презирающая богатство и счастье на земле. Мистики постоянно взывают к вашей жалости, сочувствию и помощи менее удачливым, одновременно проклиная вас за те качества вашего характера, которые дают силы им помочь.

Такие зловещие теории должны полагаться на такие же отвратительные методы, чтобы удерживать своих жертв. Альтруизм и коллективизм не могут взывать к человеческим добродетелям – им приходится обращаться к человеческим слабостям. Там, где слабостей недостаточно, нужно их придумать. Природа альтруистов и коллективистов такова: чем больше они нуждаются в человеке или группе, тем более яростно они обвиняют своих жертв, вызывают вину и борются за то, чтобы никогда не позволить своим жертвам осознать собственную важность и обрести чувство собственного достоинства. Больше всего так называемые гуманитарии нуждаются в бизнесменах, потому что бизнесмены производят то, что гуманитарии произвести не способны. Далее по иерархии потребностей идут врачи: обратите внимание на враждебность в современном обществе по отношению к ним и попытки их поработить.

Сегодня большинство бизнесменов принимают чувство вины, вызванное в них альтруистами. Бизнесмены обвиняются ни в чем и во всем одновременно: например, экологи осуждают их отказ пожертвовать собой в пользу рыбок и цветов.

Однако реальная вина бизнесменов – в их измене самим себе, что равносильно измене своей стране. Утверждение, вызвавшее много гнева среди коллективистов, – «что хорошо для General Motors, то хорошо для страны» – это правда. Обратное тоже верно: что плохо для индустрии, плохо и для страны.

Я здесь для того, чтобы спросить вас из собственной, не заимствованной, предпосылки: что вы делаете для защитников капитализма, особенно молодежи?

Умиротворение – это предательство не только собственных ценностей, но и всех тех, кто с вами их разделяет. Если по какой-то непонятной причине бизнесмены безразличны и невежественны в философии, особенно моральной и политической, то будет лучше, если бы они сидели тихо и не распространяли ужасные рекламные слоганы, заставляющие нас съеживаться от стыда. Под «нами» я подразумеваю защитников капитализма. Корпорация Mobil Oil запустила в The New York Times рекламную кампанию, где утверждается (цитирую по памяти): «В выражении “свободное, частное, ответственное предпринимательство” мы убираем “свободное” и “частное” как несущественное». Одна из крупнейших промышленных компаний дает телевизионную рекламу о том, что у нее «люди работают для других», а другая большая организация также через телевидение объявляет, что ее цель – «идеи, которые помогут людям». (Я не знаю, чего хотели от нас те, кто сочинял эти слоганы: чтобы мы подумали, что сотрудники компании работают «бесплатно» или что они ведут торговлю с людьми, а не с животными?)

Худшей из всех оказалась новая организация из Вашингтона под названием «Комитет американского пути», которая запустила на телевидении ролик, показывающий уродливых, заурядных людей, говорящих, какую музыку они предпочитают («Я люблю рок-н-ролл», «А я – джаз», «А я люблю Бетховена» и так далее). Заканчивался ролик такими словами: «Вот это американский путь, где каждый человек достоин иметь и выражать свое мнение».

Я родом из Советской России и могу заверить вас, что подобные дискуссии и различия были и до сих пор разрешены в той стране. А как же политические или философские проблемы? Почему участники этого шоу ничего не сказали о своих взглядах на ядерное оружие? На аборты? На «конструктивное действие»? Если этот комитет выступает за американский путь, то такого пути больше нет.

Обратите внимание, что в современных условиях увеличения групп давления низкосортный неумелый работник считается «общественным»: именно он предъявляет требования к обществу во имя «общественных интересов», и именно его призывают утверждать свое «право» на жизнь. А у бизнесменов, умных, творческих, успешных людей, создающих возможности для жизни таких работников, нет никаких прав и (законных) интересов, они не достойны своей жизни (своей выгоды) и не являются частью «общественности».

Любая этническая группа чрезвычайно чувствительна к малейшему движению в свою сторону. Если кто-то сделает пренебрежительное замечание об иранских курдах, то дюжины голосов поднимутся в их защиту. Но никто не вступается за бизнесменов, когда на них по-будничному нападают и оскорбляют.

В чем причина такой возмутительной несправедливости? Собственное поведение бизнесменов: измена своим ценностям, потакание врагам, компромиссы – все это лишь укрепляет атмосферу морального малодушия. Добавьте еще тот факт, что бизнесмены сами создают и поддерживают своих убийц.

Источники и центры современного философского искажения находятся в университетах. Бизнесмены и презрительно настроены, и суеверно напуганы предметом философии. Здесь порочный круг: у бизнесменов есть веские причины презирать современную философию, однако она такая именно потому, что они бросили интеллект на усмотрение никудышных бездельников. Условия и идеи, необходимые для превращения людей в беспомощных слуг диктатуры, управляют сегодня институтами высшего образования как мощнейшая монополия. Исключения крайне редки. Ненависть к разуму и почитание слепых эмоций, ненависть к успеху и почитание самопожертвования – вот основополагающие утверждения, превалирующие в современных университетах. Они доводят до нужного состояния (и парализуют) разум молодежи.

Если вы хотите узнать, как философия страны определяет ее историю, то призываю вас прочесть книгу Леонарда Пейкоффа «Зловещие параллели: Конец свободы в Америке». В этой блестящей книге рассматриваются философские сходства между состоянием современной американской культуры и состоянием немецкой культуры периода Веймарской республики, то есть в годы, предшествующие подъему нацизма.

Именно деньги бизнесменов поддерживают американские университеты, и не только через налоги и правительственные подачки, но и в худшем варианте: в виде добровольных, частных взносов и пожертвований. Готовясь к лекции, я попыталась найти данные о взносах и узнать их размер. Мне пришлось сдаться: слишком сложная и обширная сфера исследований для одного человека. Чтобы распутать этот клубок, потребуются крупный исследовательский проект и, вероятно, годы работы. Могу только сказать, что каждый год миллионы и миллионы долларов жертвуются в пользу университетов крупными предприятиями и что жертвователи понятия не имеют, куда тратятся и кого поддерживают их деньги. И можно уверенно заявить, что какая-то часть худшей антикапиталистической пропаганды финансируется такими пожертвованиями.

Деньги – это великая сила, потому что и в свободном, и даже полусвободном обществе они – застывшая форма продуктивной энергии. Следовательно, расходование денег – огромная ответственность. В противовес заявлениям альтруистов о так называемой академической свободе давать деньги на поддержку идей, с которыми вы не согласны, то есть идей, которые вы считаете неверными, ложными, порочными, – моральное преступление. Поддерживать своих убийц – моральное преступление. Хотя именно это бизнесмены делают с ужасающей безответственностью.

На факультетах большинства колледжей и университетов защитники разума, индивидуализма и капитализма находятся в крайнем меньшинстве и часто представляются слабаками, лишь вешающими лапшу на уши. Однако именно они, доблестные борцы, преодолевают трудности, хоть их численность растет очень медленно. Тяготы, несправедливость и гонения, которые претерпевают молодые защитники разума и капитализма, слишком ужасны, даже в кратком пересказе. Именно эту молодежь должны поддерживать бизнесмены. Если же бизнесмены не слишком обеспокоены академическими вопросами, то должны оставить научные дела в покое. Но поддерживать иррационалистов, нигилистов, социалистов и коммунистов, формирующих непроницаемый барьер для молодых защитников капитализма, отказывающих им в работе, в признании и в возможности быть услышанными, – это непростительное зло со стороны безответственных бизнесменов, которые считают, что давать деньги учреждениям высшего образования – морально безопасно.

Длительное влияние университетов вызвано тем, что большинство людей ставят под вопрос истинность или ложность философских идей лишь в молодости и, что бы они ни узнали в колледже, это знание окажет сильное воздействие на их жизнь. Если их накачивают интеллектуальным ядом, что и происходит сегодня, они впрыснут его в свои профессии, особенно в гуманитарные науки. Обратите внимание на безжизненную серость, скучную посредственность современной культуры, пустую претенциозность и мокрую сентиментальность сцены и кино. Нет больше серьезных драм, а то, что есть, все лево-коллективистского толка.

Здесь я говорю исходя из личного опыта. Уже несколько лет знаменитый голливудский режиссер пытается снять мини-сериал по мотивам моего романа «Атлант расправил плечи». У него не получается по двум причинам: 1) он не смог найти писателя, способного сделать сценарий для романтической драмы, несмотря на наличие в Голливуде многих талантливых писателей; 2) он не может привлечь деньги для проекта.

Позвольте сказать то, о чем я не люблю говорить: если бы был роман, равный по значимости и популярности моему и прославляющий коллективизм (что являлось бы противоречием), то по его мотивам фильм бы сняли уже давно.

Однако я не верю, что нужно сдаваться, – и я выбрала сегодняшний вечер, чтобы сделать особое заявление.

Я пишу девятичасовой телесценарий по мотивам романа «Атлант расправил плечи».

Я сама намереваюсь стать продюсером этого мини-сериала.

Вероятнее всего, я буду искать для него внешнее финансирование [мисс Рэнд умерла несколько месяцев спустя, так и не закончив сценарий].

В заключение позвольте мне слегка затронуть вопрос, который часто мне задают: что я думаю о президенте Рональде Рейгане? Лучшим ответом будет следующий: я не думаю о нем и чем чаще вижу, тем меньше думаю. Я не голосовала за него (или за кого-то еще), и события оправдывают мое решение. Ужасный позор его администрации состоит в его отношениях с так называемым Моральным большинством[49] и другими телевизионными проповедниками, которые всеми силами стремятся (с одобрения самого Рейгана) вернуть нас в Средние века через неконституционный союз политики и религии.

Угроза будущему капитализма состоит в том, что Рейган может потерпеть крупное поражение и, как Герберт Гувер[50], станет очередным призраком, и 50 лет будет упоминаться лишь как пример краха капитализма.

Заметьте тщетные попытки Рейгана пробудить страну вдохновляющим призывом. Он прав, когда думает, что стране необходимо вдохновение. Но он не найдет его в болоте семьи, традиции и Бога.

Величайшее лидерство, способное вдохновить нашу нацию, можно найти лишь среди типичных американцев: ее бизнесменов. Однако они смогут стать примером, только если обретут философское вооружение и чувство собственного достоинства.

Вот что говорит на эту тему молодежь.

Приведу цитату из выпуска The Intellectual Activist от 15 мая 1980 г., вестника, издаваемого Питером Шварцем:

«Феминистки угрожают обнародовать имена психологов, которые придерживаются норм, не одобренных поправкой о равных правах. Члены профсоюзов протестуют против политических мероприятий, которые служат выгоде, не одобренной Сезаром Чавесом[51]. И лишь бизнесмены охотно не только терпят обвинения относительно свободного предпринимательства, но и финансово поддерживают их».

Приведу еще одну цитату из статьи «Корни терроризма» (The Root of Terrorism), написанной мистером Нортрапом Бюхнером. Статья вышла в октябре 1981 г. в журнале The Objectivist Forum, издаваемого Гарри Бинсвангером.

«Представьте себе эффект, если известные бизнесмены… начали бы публично защищать свое право на собственную жизнь. Представьте масштаб социальных потрясений, когда те будут утверждать свое право на прибыль, и не потому, что их прибыль необходима для экономического прогресса или искоренения бедности (все это чисто коллективистские объяснения), а потому, что человек имеет право жить и развиваться и делать все возможное для своей жизни, пока у него есть время на этой земле».

Рекомендую прочесть обе публикации.

Свое выступление я завершу тоже цитатой, которая, возможно, покажется вам знакомой, и скажу, что битва за капитализм будет выиграна, когда президент скажет: «Мира, которого вы хотели, можно добиться, он существует, он реален, он возможен, он ваш. Но, чтобы добиться его, от вас требуется полная преданность делу и полный разрыв с миром вашего прошлого, с доктриной, что человек – это жертвенное животное, существующее ради блага других. Сражайтесь за ценность своей личности. Сражайтесь за добродетель своей гордости. Сражайтесь за сущность человека: за его независимый, мыслящий разум. Сражайтесь за великолепную уверенность и абсолютную верность знания, что ваша мораль – это Мораль Жизни, что ваша борьба – борьба за достижение любой ценности, любого величия, любого добра, любой радости, какие только существовали на этой земле» [ «Атлант расправил плечи»].

16

По вашей самой большой вине

Айн Рэнд

Эссе напечатано в Los Angeles Times от 19 августа 1962 г., через две недели после смерти Мэрилин Монро.

Смерть Мэрилин Монро вызвала куда более сильную реакцию, чем смерть любой другой кинозвезды или публичной личности. Люди по всему миру испытали странное чувство личной вовлеченности и протеста, похожее на всеобщий вскрик отчаяния.

Они ощутили в ее смерти особое значение, почти послание, которое они не в силах расшифровать, и смутную опасность, чувство «что-то не так».

Они были правы, когда все это почувствовали.

На экране Мэрилин Монро была воплощением чистоты, невинности, детского наслаждения жизнью. Она создавала впечатление человека, рожденного и воспитанного в счастливой утопии, нетронутого страданием и неспособного представить уродство или зло; человека, который смотрит вперед с уверенностью, доброжелательностью и непосредственностью ребенка или котенка, который рад демонстрировать свою красоту как единственный дар миру и который ожидает поощрения, а не наказания.

В реальной жизни возможное самоубийство актрисы (или хуже: смерть от несчастного случая) стало заявлением о том, что мы живем в мире, где близким с ней по духу не суждено выжить.

Если и есть жертвы общества, то Мэрилин Монро была такой – жертвой общества, посвятившего себя облегчению страдания, но способствующего убийству радости.

Ни у одного из объектов трепетной заботы гуманитариев, юных беспризорников, не было такого тяжелого и ужасного детства, как у Мэрилин Монро.

Выжить и сохранить дух, воплощаемый ею на экране, то есть яркое и доброжелательное ощущение жизни, которое невозможно подделать, было невероятным психологическим достижением, требующим высочайшего героизма. Никакие шрамы, оставленные ее прошлым, не шли ни в какое сравнение с таким героизмом.

Она сохранила свое видение жизни после кошмарной борьбы на пути к вершине. Ее разрушило осознание того, что там, наверху, то же самое зло, которое она пережила, и, возможно, худшее, поскольку необъяснимо. Она ожидала обрести солнечный свет, но нашла бескрайнее болото злобы.

То была особенная злоба. Если вы хотите узнать, как она пыталась понять природу этой злобы, прочтите замечательную статью в журнале Life от 17 августа 1962 г. Это не совсем статья, а ее собственные слова, трагически откровенный документ из ее опубликованных высказываний за многие годы. Это крик о помощи, на который уже слишком поздно отвечать.

«Когда вы знамениты, вы сталкиваетесь с “неприкрытой” человеческой натурой, – говорит она. – Слава рождает зависть. Люди, с которыми вы сталкиваетесь, думают: “Да кем она себя возомнила, эта Мэрилин Монро?” Они думают, что слава дает им право подходить к вам и говорить что угодно и что это никак вам не навредит, как не вредит вашей одежде… Я не понимаю, почему люди не могут быть хоть немного добрее друг к другу. Я не люблю так говорить, но мне кажется, что в этом бизнесе очень много зависти».

«Зависть» – единственное слово, которое она смогла найти, чтобы описать ужасы, с которыми сталкивалась. Однако все происходящее было гораздо хуже зависти: то была глубочайшая ненависть к жизни, успеху и всем человеческим ценностям, которую испытывает определенный тип посредственности – тот, что получает удовольствие, когда слышит о несчастьях других. То была ненависть к добру за то, что оно добро, и ненависть к таланту, красоте, искренности, стремлению, достижениям и прежде всего к человеческой радости.

Прочитайте статью в Life, чтобы узнать, как все происходило и к чему все привело.

Активный ребенок, который наказывался за свою активность: «Иногда [приемная] семья начинала беспокоиться, когда я громко и весело смеялась: они думали, что у меня истерика».

Эффектная и успешная звезда, чьи работодатели упорно повторяли: «Помни, что ты не звезда». Они говорили так намеренно, чтобы не дать ей осознать собственную значимость.

Талантливая актриса, которой так называемое руководство, пресса и Голливуд регулярно сообщали, что она не умеет играть.

Актриса, верная своему искусству со страстной серьезностью. «Когда мне было пять лет (кажется, именно в этом возрасте я захотела стать актрисой), мне нравилось играть. Мне не нравился окружающий мир, он был мрачным, и я любила играть в дочки-матери, так как думала, что устанавливаю собственные границы». Актриса, прошедшая через ад, чтобы поставить собственные границы в реальности и предложить людям собственную солнечную вселенную. «Это как иметь секреты, которые ты на мгновение раскрываешь целому миру своей игрой на сцене». Актриса, высмеянная за свое желание играть серьезные роли.

Женщина, единственная, кто могла играть невинную сексуальность, будто пришедшую с другой, нетронутой виной планеты, обнаружила, что с ней обходятся как с вульгарным символом пошлости, и все же нашла смелость заявить: «Слава Богу, мы все рождены сексуальными, и жаль, что так много людей презирают и уничтожают этот природный дар».

Счастливый ребенок, который предлагал свое открытие миру с гордостью неподдельного величия котенка, кладущего добычу к ногам человека, оказался придавлен усилиями высмеять, унизить, оскорбить и разрушить это открытие и не смог понять, что его наказывали за лучшее в нем. То был ребенок, который мог лишь ощущать безнадежный ужас столкновения с невыразимым злом.

Как долго человек может справляться с обрушившимся на него злом?

В определенных людях всегда была ненависть к ценностям, в любую эпоху и в любой культуре. Однако еще сто лет назад им приходилось ее прятать. Сегодня она нас окружает: это стиль и манера нашего века.

Где найти спасение?

Зло культурной атмосферы создается всеми, кто в нем участвует. Любой, кто когда-либо чувствовал неприязнь к добру за то, что оно добро, и не преминул высказаться, – убийца Мэрилин Монро.

17

«Аполлон-11»

Айн Рэнд

Статья опубликована в журнале The Objectivist в сентябре 1969 г.

«Не имеет значения, насколько вам сейчас неудобно и сколько денег вы потратили, чтобы сюда приехать, – сказал сотрудник NASA группе гостей в конце экскурсии по Космическому центру на мысе Кеннеди[52] 15 июля 1969 г., – завтрашние семь минут убедят вас в том, что оно того стоило».

Это и правда того стоило.

Экскурсия была организована по случаю запуска «Аполлона-11». Как я выяснила, среди приглашенных NASA гостей, кроме представителей правительства и иностранных делегаций, были ученые, промышленники и несколько интеллектуалов, выбранных для представления американского народа и культуры. Если критерий отбора действительно такой, то я счастлива и горда, что стала одним из гостей.

Гидом был невысокий, коренастый человек средних лет, в очках, вещавший в микрофон в мягкой, нежной и спокойной манере школьного учителя. Он напоминал мне мистера Пиперса[53] из телевизионного шоу, пока не снял очки и я не увидела его необычные, очень умные глаза.

Космический центр – это огромное пространство, выглядящее как часть дикой природы, изрезанное сетью чистых, новых асфальтированных дорог: полоски субтропической растительности, гнездо орла на мертвом дереве, аллигатор в пруду и рассеянные в отдалении несколько взмывающих из джунглей шпилей, тонких, характерных для космических технологий сооружений, которые не принадлежат ни к первозданной природе, ни к нашей индустриальной эпохе.

Источником дискомфорта была нечеловеческая, отупляющая жара. Небо было сплошным слепяще-белым пятном, и физические объекты, казалось, тоже светились, поэтому смотреть было больно и требовало серьезного усилия. Нас словно поместили в духовку, и, когда автобус останавливался, мы бежали в современные, оснащенные кондиционерами здания, выглядящие довольно скромно и по-военному эффектно, а затем снова прыгали в кондиционируемый автобус, как в бассейн. Наш гид продолжал вежливо, спокойно, добросовестно объяснять, но его сердце, как и наши, было не на месте, хотя все, что он нам показывал, в другое время вызвало бы огромный интерес. Причиной была не жара; мы не могли ничего воспринимать, были какими-то несконцентрированными или, скорее, слишком сконцентрированными на событии следующего дня.

Гид словно угадал наше тайное желание: «А сейчас мы покажем вам то, что вы действительно хотите увидеть». И нас отвезли к месту, где стоял «Аполлон-11».

«Почетные гости» вывалили из автобуса и, как туристы, кинулись фотографировать друг друга на фоне огромной ракеты, находящейся в нескольких сотнях ярдов от них. Некоторые просто стояли и смотрели.

Я чувствовала трепет, хотя и чисто теоретически, ведь мне пришлось напомнить себе: «Вот она», чтобы испытать нужную эмоцию. Визуально объект походил на ракету, которую можно увидеть в любом научно-фантастическом фильме или магазине игрушек: длинная, тонкая труба мучнисто-белого цвета на фоне слепящего неба и стальных вспомогательных балок башни обслуживания. Тонкие черные линии опоясывали ракету, и гид прозаично пояснил, что линии отмечают модули, которые будут отброшены в процессе запуска. Объяснение заставило на мгновение осознать ракету как реальную. Однако установленный в небольшой наклонной части верхушки ракеты лунный модуль, прямо под еще более маленьким и еле видимым космическим кораблем, казался нереальным; он был слишком маленьким, слишком далеким и одновременно слишком близким. Я не могла собрать в единое целое ракету, сухой газон под своими ногами и белые рубашки фотографирующих туристов.

Завтра, объяснил гид, мы будем сидеть на скамейках на расстоянии трех миль отсюда; также он предупредил, что звук запуска дойдет до нас спустя несколько секунд после того, как мы этот запуск увидим, и заверил, что звук будет громким, но терпимым.

Не знаю, чем в Космическом центре занимался наш гид, но по скрытым знакам я поняла, что он влюблен в свою работу. Его слова в конце экскурсии лишь подтвердили мою мысль. Он будто задал тон всему событию: пробудил ощущение удивительного, находящегося по ту сторону обыденных на первый взгляд действий.

Я с мужем остановилась в Титусвилле, небольшом поселении возле Космического центра, построенного преимущественно для сотрудников NASA. Титусвилл был похож на обычный провинциальный городок, только новее и чище. Различие с другими городками состояло в том, что в 10 милях от него, через синие воды реки Индиана, просматривались неясные прямоугольные очертания самого крупного здания Космического центра, Здания вертикальной сборки, а чуть дальше – два шпиля: «Аполлона-11» и его башни обслуживания. На что бы ни смотрел человек в этом городе, он не видел ничего другого.

Правда, я заметила в Титусвилле много церквей, очень много, и все они были невероятных модернистских форм. Их архитектура напомнила мне самые экстравагантные из голливудских автокинотеатров: огромная конусообразная крыша, у которой практически отсутствует опора; или случайный набор треугольников, похожих на разросшееся коралловое дерево; или сказочный домик с беспорядочно вставленными кривыми окнами. Возможно, я ошибаюсь, но мне показалось, что здесь, на пороге будущего, религия почувствовала себя не в своей тарелке и таким образом пыталась идти в ногу со временем.

Поскольку все городские отели были переполнены, нам пришлось снять комнату в частном доме: местные жители сделали вклад в великое событие, согласившись помочь своей торговой палате разобраться с невиданным ранее потоком гостей. Мы занимали комнату в доме инженера из Космического центра. Это была прекрасная семья; можно сказать, типичная провинциальная семья, правда, с небольшим исключением – степенью веселой открытости, прямоты, практически невинности. Такой самоуверенностью, простотой и доброжелательностью обладают люди, живущие в ясной, строгой, ориентированной на реальность атмосфере науки.

Мы проснулись 16 июля в три часа утра, чтобы приехать в гостевой центр NASA к шести утра, хотя обычно этот маршрут занимает 10 минут. (Специальные автобусы свозили гостей в центр, собирая их для поездки на смотровую площадку.) Но в то утро дороги Титусвилла были заполнены таким количеством транспорта, что даже автодорожная полиция не знала, можно ли будет проехать по улицам. Мы приехали в гостевой центр задолго до рассвета благодаря любезности членов семьи, у которой остановились: они провезли нас обходными путями.

На берегу Индианы мы увидели автомобили, большие грузовики и трейлеры, заполняющие каждый метр пространства на обеих сторонах дороги, на парковочных местах, газонах, на наклонной набережной. Там были палатки, расставленные прямо возле воды; были люди, спавшие на крышах своих машин; полуголый человек спал в гамаке, натянутом между деревом и автомобилем. Люди приехали со всей страны, чтобы посмотреть на запуск в нескольких милях от ракеты, на другом берегу реки. (Позже мы узнали, что такие же спокойные и веселые люди заполонили всю местность вокруг мыса Кеннеди и что их было около миллиона.) Я не могла понять, откуда у людей столь сильное желание стать свидетелями короткого, в несколько минут, зрелища. Позже я поняла.

Было темно, когда мы ехали вдоль реки. Небо и вода сливались в единое темно-синее полотно, которое казалось мягким, холодным и беспредметным. Однако в обрамлении неподвижных черных листьев деревьев на набережной были объекты, четко разделявшие небо и землю: на небе – одинокая большая звезда; на земле, по ту сторону реки, – два огромных снопа неподвижного белого света, целившиеся в пустую тьму двумя стержнями, словно светящимися сосульками. Это были «Аполлон-11» и его башня обслуживания.

Когда в семь утра караван автобусов отправился к Космическому центру, еще не рассвело. Свет неторопливо появлялся сквозь запотевшие окна, пока мы медленно ехали по объездным дорогам. Никто ничего не спрашивал: ощущение напряженной торжественности висело в салоне автобуса, как если бы великая цель подчинила нас строжайшей дисциплине и властно влекла вперед.

Когда мы вышли из автобусов, уже рассвело и стало жарко, пыльно, с легкой туманной завесой. Стартовая площадка выглядела масштабно и пустынно. Места для зрителей, сделанные из грубых, сухих досок, казались маленькими, неустойчивыми и неуместными, как поспешное примечание. В трех милях от нас стержень ракеты выглядел пыльно-белым, как тусклая сигара, воткнутая в землю.

Было неприятно провести больше часа на деревянных досках под солнцем. Семь тысяч человек заполнили трибуны и слушали холодный, ясный и вежливый голос диктора, каждые несколько минут комментировавшего процесс запуска (и, будто из чувства долга, объявлявшего о прибытии разных важных государственных деятелей, словно на них не обратили бы внимания без подсказки). Все происходящее казалось нереальным. Реальными были лишь огромная пустошь и тусклая сигара вдалеке.

Над нашими головами все выше поднималось солнце, похожее на белый шар, укутанный в запачканный хлопок. За серой дымкой скрывалось ясное небо: значит, нам удастся увидеть весь процесс запуска, включая отделение второй и третьей ступеней.

Надо сказать, что телевидение не передает и толики того, что мы видели. Позже я смотрела трансляцию события, но она слабо отражала реальность.

Громкоговоритель начал отсчитывать пять минут. Когда осталось меньше минуты, я встала на скамью и уже не слышала, как диктор отсчитывал оставшееся время.

Сначала было большое пятно яркого, желто-оранжевого пламени, ринувшееся в стороны из-под основания ракеты. Вроде бы пламя выглядело нормально, но я почувствовала укол тревоги, как если бы увидела горящее здание. В следующий миг и пламя, и ракета скрылись в такой мощной темно-красной огненной волне, что тревога отступила: зрелище не напоминало ничего из когда-либо виденного, его не с чем было сравнить. Огонь разделился на два гигантских крыла, будто гидрант извергал пламя вверх, прямо к зениту, и меж крыльев ракета поднималась в черное, как смоль, небо так медленно, что казалось, будто она висит в воздухе: бледный цилиндр со слепяще-белым овалом света у основания, как перевернутая свеча с пламенем, направленным в землю. Вдруг я осознала, что вокруг стоит почти полнейшая тишина, и я слышала лишь птиц, уносящихся дальше от огня. Ракета ускорилась, слегка наклоняясь, и ее белое пламя оставляло длинный синеватый спиралевидный след. Она поднялась высоко в небо, и темно-красный огонь превратился в лавину коричневого дыма, когда до нас дошел звук: то был длинный и жесткий треск, напоминающий не раскаты, а скрежет и хруст, будто пространство распадалось на части. Однако этот шум казался неважным, так как звук запоздал и ракета была далеко, но было странно осознавать, что прошло всего несколько секунд. Я непроизвольно помахала ракете и, услышав аплодисменты, присоединилась к ним, подхватывая общий ритм. Невозможно было смотреть на поднимающуюся ракету без эмоций, необходимо было действием выразить охватившее всех чувство: не просто триумф, а ощущение того, что свободное движение белого объекта – единственно значимое событие во всей Вселенной. Ракета была практически над нашими головами, когда ее окутала вспышка золотого пламени. Я забеспокоилась, подумав, что что-то пошло не так, затем услышала новый взрыв аплодисментов и поняла, что произошло отделение второй ступени. Когда мы вновь услышали громкий звук, огонь превратился в маленькое облако дыма. В момент отделения третьей ступени ракета была еле видна: казалось, она сжимается в размерах. Короткая вспышка, белое облако пара, отдаленный треск – и, когда облако рассеялось, ракеты уже не было.

Такими были те семь минут.

Что люди ощущали после? Аномально высокую сосредоточенность на сиюминутных потребностях: например, спотыкаясь о гравий, найти нужный автобус. Им пришлось сосредоточиться на обыденном, поскольку они знали, что сейчас никто ни о чем не думает, потому что ни у кого не осталось умственных сил и мотивации на какое-нибудь немедленное действие. Разве можно просто так выйти из состояния чистого восторга?

Только что мы видели, по сути, концентрированную абстракцию величия человека – и не в искусстве, а в реальности.

Смысл увиденного заключался в том, что языки темно-красного пламени символизировали катаклизм, который, если бы произошел в природе, мог бы уничтожить жизнь на Земле, и зрители знали, что увиденный ими катаклизм спланирован и контролировался человеком, что эта невообразимая мощь управлялась его мощью и, покорно служа его цели, поднимала в воздух космический корабль. Люди понимали, что это зрелище стало не результатом сил неодушевленной материи, как, например, северное сияние, или случайностью. Они знали, что все представленное было сделано человеком и означало величие, что для этой цели потребовалось множество немалых и последовательных усилий и что человек одержал победу, победу, победу! В кои-то веки, хоть и на семь минут, худшим из тех, кто видел это, пришлось почувствовать не ничтожность человека по сравнению с Большим каньоном, а величие человека и безопасность природы, когда он ее подчиняет!

Никто не сомневался, что увиденное нами было демонстрацией лучшего, что есть в человеке; именно оно стало причиной такого интереса к событию и изумленного онемения как его последствия. И никто не сомневался, что запуск «Аполлона-11» был достижением человека как рационального существа, достижением разума, логики, математики и бесконечной преданности абсолютности реальности. Не знаю, как много людей смогут соединить эти два факта.

Следующие четыре дня были вырваны из обычного мирового распорядка, словно глоток свежего воздуха для человека, страдающего от хронического удушья. До этого более 30 лет газеты не писали ни о чем, кроме бедствий, катастроф, предательства и увядания человека, «грязном белье» разрушающейся цивилизации; их голос стал долгим, постоянным воем, рупором неудач, звуками восточного рынка, где прокаженные бродяги соревнуются в том, кто покажет больше язв. Теперь газеты писали о достижениях человека, передавали его триумф, напоминали нам, что человек все еще существует и действует в соответствии со своей природой.

Эти четыре дня были пропитаны ощущением того, что мы смотрели на великолепное произведение искусства, пьесу, у которой была лишь одна тема: сила человеческого разума. Один за другим выполнялись опасные маневры полета «Аполлона-11», которые казались не требующим усилий совершенством. Маневры доходили до нас в виде кратких, резких звуков, транслируемых из космоса в Хьюстон, а из Хьюстона на наши телеэкраны, звуков, сочетающихся с рядами цифр, переведенными для нас комментаторами, которые наконец избавились от фальшивой уклончивости и говорили с предельной ясностью.

Даже самый закоренелый скептик в мире не мог игнорировать тот факт, что доносившиеся до нас звуки указывают на события, происходящие далеко за пределами земной атмосферы. И в то время, как он вопил о своем одиночестве, «отчужденности» и страхе пойти на вечеринку, полную незнакомцев, три человека плыли в хрупкой капсуле во тьму неизвестности и одиночества космоса, с Землей и Луной, подвешенными, как теннисные шарики, впереди и позади них, со своими жизнями, отданными во власть чисел на сделанных человеческим разумом компьютерных панелях. Чем легче казалось их путешествие, тем больше было напоминаний о том, как много сделано на этом пути. Никакие чувства, прихоти, инстинкты или счастливое стечение обстоятельств этих астронавтов или людей, стоящих за ними, – от крупнейшего ученого до рабочего, завинчивающего гайки космического корабля, – не в состоянии совершить такой подвиг, и в эти дни мы наблюдали подлинное воплощение основной способности человека: его рациональности.

Над всей миссией «Аполлона-11» сияла аура триумфа, с запуска и до ее завершения. Вероятность успеха увеличивалась с каждым днем полета до Луны. Нет, не потому что успех был гарантирован (он никогда не гарантирован человеку), а потому что цепь событий создавала предварительное условие успеха: эти люди знали, что они делают.

Ни одно событие в современной истории здесь, на Земле, не было таким волнительным, как три момента в ходе миссии: первый, когда на изображении неподвижного имитационного модуля на телевизионных экранах появились слова: «Лунный модуль совершил посадку»; второй, когда тусклая, серая тень настоящего модуля, дрожа, появилась на экране; и третий, когда ярко-белое пятно, Нил Армстронг, сделал бессмертный первый шаг. Здесь я ощутила страх, думая о том, что он скажет, ведь в его силах было разрушить значимость и славу момента, как сделали это в свое время астронавты миссии «Аполлон-8»[54]. Нил Армстронг подобного не повторил. Он не сделал ни одной отсылки к Богу, он не преуменьшил рациональность своего достижения, отдав дань противоположным силам, то есть иррациональному. Он говорил о человеке. «Это маленький шаг для человека и гигантский прыжок для человечества». Вот что он сказал.

Свою личную реакцию на миссию «Аполлона-11» я могу выразить перефразированным отрывком из романа «Атлант расправил плечи», который постоянно вспоминался: «Почему, глядя на эту миссию, я ощутила радостное чувство уверенности? Огромные очертания никак не вмещали в себя два нечеловеческих по своей природе понятия: беспричинно и бесцельно. Каждая часть миссии являла собой обретший материальный облик ответ на вопросы “Почему?” и “Зачем?” – как ступеньки жизни, курса, избранного той разновидностью разума, который я почитаю. Миссия стала моральным кодексом, примененным на практике в космосе».

Сейчас, вернувшись к земным делам, хочу коротко ответить на вопросы, возникшие в контексте миссии. Может ли государство быть вовлечено в космические проекты? Нет, не может, если не затрагиваются военные интересы: только в этом случае государству не просто надлежит, но и вменяется в обязанность. Однако научные исследования как таковые являются сферой, куда государство не должно вмешиваться.

Но это политический вопрос, и он относится к финансированию лунной миссии или к способу, которым эти деньги были получены, и к управлению проектом. Он не затрагивает характера самой миссии и не меняет того факта, что она стала превосходным технологическим достижением.

Оценивая эффективность различных компонентов, вовлеченных в любой крупный проект смешанной экономики, нужно руководствоваться вопросом: какие из них были результатом принуждения, а какие – результатом свободы? Не принуждение, не физическая сила и не угрозы создали «Аполлон-11». Ученые, технологи, инженеры, астронавты – свободные люди, действующие по собственному выбору. Различные части корабля были произведены частными промышленными концернами. Из всех видов человеческой деятельности наука – сфера, наименее подверженная влиянию силового воздействия: факты реальности не подчиняются приказам. (Это одна из причин, по которым наука погибает под властью диктатур, хотя технология и существует еще какое-то время.)

Говорят, что без «неограниченных» ресурсов государства такой проект никогда не был бы реализован. Да, не был бы – в данный момент. Но это будет сделано, как только экономика будет готова. Такое уже было. Первая трансконтинентальная железная дорога в США была построена по указу правительства, на средства от государственных субсидий. Она превозносилась как великое достижение (каким она отчасти и была). Но ее строительство вызвало экономические перекосы и политические беды, за последствия которых мы все еще расплачиваемся.

Если государство и заслуживает одобрения в рамках лунного проекта, то только за свое участие не как государства, то есть за полное отсутствие принуждения в отношении к другим участникам проекта (которое оно использовало в отношении тех, кто финансировал проект, – налогоплательщиков). Большое значение здесь (что не должно становиться обоснованием или одобрением смешанной экономики) имеет тот факт, что из всех наших государственных программ космическая была лучшей и самой чистой: по крайней мере она вернула американским гражданам их принудительные инвестиции, отработала свои деньги, заработала свою прибыль, чего нельзя сказать ни об одной другой правительственной программе.

Однако есть постыдный элемент в идеологической мотивации (или публично озвученной мотивации), давшей начало нашей космической программе: заявление Джона Кеннеди о космической гонке между Соединенными Штатами и Советской Россией.

Любое соревнование подразумевает основные принципы, общие для всех участников, такие как правила игры в спорте или функции свободного рынка в бизнесе. Утверждение о соревновании между США и Советской Россией в какой-либо сфере находится за рамками приличия: это и морально, и интеллектуально несопоставимые сущности. Что бы вы подумали о соревновании между врачом и убийцей за влияние на большее количество людей? Или о соревновании между Томасом Эдисоном и Аль Капоне за то, кто быстрее разбогатеет?

Фундаментальное значение триумфа «Аполлона-11» состоит в том, что он не является политическим: он – философский, особенно морально-эпистемологический.

Высадка на Луне как таковая была достижением не науки, а технологии. Технология – это прикладная наука, переводящая открытия теоретической науки в практику человеческой жизни. Как таковая технология выступает не первым шагом в развитии конкретной области знания, а последним; не самым трудным шагом, а конечной точкой, неявной целью человеческого поиска знаний.

Высадка на Луну была не величайшим достижением науки, а ее величайшим видимым результатом. Величайшие достижения науки невидимы: они происходят в разуме человека; они обретают форму взаимосвязанных интеграций, объединяющих огромное количество явлений. Астронавт предыдущей миссии, который заметил, что его корабль был под управлением сэра Исаака Ньютона[55], понимает эту эпистемологическую иерархию. (Если позволите небольшую поправку, то я бы сказала, что Ньютон был вторым пилотом, а командиром был Аристотель.) Поэтому высадка была первым шагом, началом относительно Луны, но последним шагом, то есть результатом, относительно Земли – результатом долгого, интеллектуально-научного развития.

Подобная эпистемологическая расстановка ни в коем случае не умаляет интеллектуального статуса, мощи и достижений технологов и астронавтов. Она лишь указывает на то, что они были достойными преемниками, которые извлекли максимальную пользу из прославленного наследия благодаря своим способностям и талантам. (Из того факта, что человек – единственный вид, способный передавать знания и поэтому способный развиваться; из того факта, что человек может обеспечить разделение труда и что для крупных проектов требуется большое количество людей, не вытекает того, что предполагают некоторые «умники»: якобы достижение стало коллективным.)

Я не считаю, что все люди, внесшие вклад в полет «Аполлона-11», неизбежно рациональны во всех своих убеждениях и аспектах жизни. Но в своих профессиональных функциях (каждый в своей доли вклада) им пришлось действовать на строгих принципах рациональности.

Самый вдохновляющий элемент всей лунной миссии состоит в том, что она сделала такие абстракции, как рациональность, знание, наука, воспринимаемыми напрямую, непосредственно из опыта. Посадка на другое небесное тело акцентировала внимание непосредственно на могуществе разума: важно не то, что человек высадился именно на Луну, а что он вообще может это сделать.

Такова причина международной реакции на полет космического корабля «Аполлон-11».

Фрустрация выступает лейтмотивом в жизни большинства людей, особенно сегодня; она – результат непризнанных желаний и отсутствия способов для их осуществления. На фоне разрушающегося мира «Аполлон-11» запустил историю отважной цели, ее исполнения, триумфа и средств, которые помогли ее реализовать, – историю демонстрации высшего человеческого потенциала. Если человек хочет продолжать борьбу для достижения цели, то ему нужно помнить, что успех возможен; если он не хочет испытывать страх, презрение и ненависть к людям, то ему необходимо понимание, что человек может стать героем.

С таким смыслом и неявным мотивом смотрели на полет «Аполлона-11» миллионы заинтересованных, улыбающихся лиц во всех уголках и на всех руинах цивилизованного мира. Этот смысл люди почувствовали, но не осознали и потому завтра же предадут. Помочь им в осознании и понимании этого смысла было работой их учителей, то есть интеллектуалов. Однако интеллектуалы говорили им совсем другое.

Крупное событие похоже на взрыв, который сбрасывает все маски и выводит скрытое на поверхность, будь то алмазы или глина. Полет «Аполлона-11» был «моментом истины»: он открыл глаза на пропасть между естественными и гуманитарными науками, ширину которой нужно измерять в межпланетных расстояниях. Если на достижения естественных наук надо смотреть через телескоп, то для состояния гуманитарных наук понадобится лупа: в истории не было случая, когда интеллектуалы выглядели бы настолько убого, как сегодня.

В газете The New York Times от 21 июля 1969 г. на двух страницах напечатаны реакции известных и полуизвестных людей, представляющих разные сферы нашей культуры.

Удивительно видеть множество версий одних и тех же потрепанных банальностей. В атмосфере застоя, мелочности, затхлой зависти эта коллекция высказываний обнажила суть (и духовные последствия) основных предпосылок сегодняшней культуры: иррационализма-альтруизма-коллективизма.

Степень ненависти к разуму просто поразительная. (Произошло психологическое разоблачение: никто не ненавидит то, что считает неэффективным.) Однако ненависть была выражена не напрямую, а в форме преуменьшения значимости технологии. (Поскольку технология – это способ перенести научные достижения в жизнь человека, то судите сами о мотиве и искренности выражений заботы о человеческом страдании.)

«Главная причина для негативной оценки значения полета на Луну, несмотря на все хвалебные речи, состоит в том, что это громадное техническое достижение свидетельствует о неправильном понимании человеческих ценностей и неправильном осознании приоритетов нашей технологической культуры».

«Мы выдаем свою моральную слабость триумфами в технологиях и экономике».

«Как нашу нацию может распирать от технологической гордости, когда она так слаба, дурна, ослеплена и ошибается в своих приоритетах? В то время как мы способны отправлять людей на Луну или смертоносные ракеты на Москву или Китай, мы не в состоянии обеспечить продуктами голодающих в переполненных гетто».

«Есть ли что-то важнее людей? Я отказываюсь верить в то, что программа, сравнимая с космической, не может быть запущена в отношении борьбы с бедностью, войнами, преступностью и так далее».

«Если мы покажем такую же решительность и желание действовать по отношению к нашим ресурсам, то мы сможем решить городские проблемы так же, как освоили космос».

«Современные победы человеческого разума – его способности превращать мечты о славе в превосходные достижения – не должны приравниваться к прогрессу, который определяется главной проблемой – благосостоянием соотечественников… сила человеческого интеллекта, мобилизованная ради такого достижения, также может быть привлечена для облегчения страданий людей».

«Самым замечательным событием станет момент, когда человек сможет очистить от пятен и грязи свой неукрощенный разум…»

Полностью последовательным в этой коллекции высказываний был лишь один человек, Пабло Пикассо, который сказал: «Для меня это ничего не значит. У меня нет мнения по этому поводу, мне все равно». Его работы годами демонстрируют его безразличие.

Лучшее высказывание, как ни удивительно, последовало от драматурга Эжена Ионеско[56], который чутко воспринял настроения своих коллег-интеллектуалов. Он сказал:

«Это выдающееся событие неизмеримой важности. Его значение настолько велико, что многим просто неинтересно. Они продолжают обсуждать мятежи, забастовки и любовные романы. Открывшиеся перспективы огромны, и отсутствие интереса выдает поразительный недостаток доброжелательности. У меня сложилось впечатление, что писатели и интеллектуалы, а именно “левые”, повернулись спиной к этому свершению».

Это верное утверждение, и единственная ужасная ошибка в нем – отсутствие знания говорящего о том, что «левые» не являются большинством.

Теперь подумайте о точном, конкретном значении зла, обнажившегося в этих высказываниях: игнорируется именно моральный смысл полета на Луну, отрицается моральный авторитет астронавтов и всех, кто стоит за этим полетом. Подумайте о том, что потребовалось для осуществления этой миссии; подумайте о неимоверных усилиях, беспощадной дисциплине, храбрости, ответственности за собственное мнение, о днях, ночах и годах верности одной цели, о непрерывном напряжении и умственной ясности и сосредоточенности, о честности (честность – это верность истине, а истина – это признание реальности). Все эти качества не считаются добродетелями среди альтруистов и не имеют для них моральной значимости.

Теперь вы, возможно, поймете позорный обман, который представляет из себя мораль альтруизма.

Некоторые обвиняли меня в преувеличении, когда я говорила, что альтруизм означает не доброту и щедрость, а жертву лучшими – в пользу худших, жертву добродетелями – в пользу недостатков, талантом – в пользу бездарности, прогрессом – в пользу стагнации и подчинение всей жизни и всех ценностей желаниям каждого страдальца.

Все эти процессы вы наблюдаете в реальности.

Что еще может означать наглое предположение тех, кто протестовал против миссии «Аполлона-11», о том, что деньги (не их) должны быть потрачены на искоренение бедности?

Это не старомодный протест против мифических магнатов, которые «эксплуатируют» своих работников, это не протест против богатых, это не протест против праздной роскоши, это не мольба о благотворительности, то есть о деньгах, которые бы «никто не упустил». Это протест против науки и прогресса, это дерзкое требование остановить работу человеческого разума, отрезать его от средств к существованию, остановить свершения, потому что бедные держат в заложниках жизни лучших людей.

Требуя поддержки от общественности, протестующие заявляют, что они не производят достаточно, чтобы поддерживать себя, и потому претендуют на людей, чей талант произвел столько, чтобы запустить в космос ракету. Именно такие протестующие говорят, что освоение космоса совершено за их счет, что деньги были отняты у них. Ведомые соратниками по духу, они утверждают частное право на общественные деньги, отрицая право общественности на высшие и лучшие цели.

Я могла бы напомнить им, что без технологий, которые они так проклинают, у них не было бы средств для существования. Я могла бы напомнить о дотехнологических эпохах, когда люди жили в такой бедности, что не могли прокормить себя, не говоря уже о своих детях и престарелых родственниках. Я могла бы сказать, что любой, кто приложит хотя бы сотую долю усилий, совершенных простым техником, участвовавшим в подготовке полета «Аполлона-11», никогда не будет бедным – ни в свободном, ни в полусвободном обществе. Я могла бы сказать все это, но не буду. Я бросаю вызов не их практикам, а их моральным предпосылкам. Бедность – это не повод претендовать на труды остальных, неудача не контролирует достижения, провал не властвует над успехом, страдание не дает карт-бланша, а оказание помощи – это не цель существования, человек – это не жертвенное животное на чьем-либо алтаре, а жизнь – это не большая больница.

Те, кто полагает, что мы заменили космической программой борьбу с бедностью, должны себя спросить: будут ли удовлетворены ценности и амбиции астронавта, который всю жизнь будет таскать носилки или учить алфавиту умственно отсталых? Ответ распространяется и на поклонников этого космонавта. Трущобы не замена звездам.

Вопрос, который мы постоянно слышим сегодня, такой: почему люди способны долететь до Луны, но не могут решить свои социально-политические проблемы? Вопрос касается пропасти между естественными и гуманитарными науками. Полет «Аполлона-11» сделал ответ очевидным: потому что в отношении своих социальных проблем люди отказываются и закрывают глаза на способ, который сделал возможным высадку на Луну, на единственный способ решения всех проблем – разум.

В сфере технологий люди не могут позволить себе те размышления, которые были продемонстрированы коллекцией реакций на лунную миссию. В технологии нет таких уродливых иррациональностей, как заключение о том, что, если человечество было объединено энтузиазмом полета на Луну, оно может объединиться чем угодно (как если бы способность объединяться была первичной, вне зависимости от целей и причин). В технологии нет уловок такого масштаба, в каком сегодняшние слоганы утверждают, что миссия «Аполлон-11» должна привести людей к миру, доброжелательности и пониманию, что человечество – одна большая семья. Какая семья? Когда треть человечества порабощена режимами грубой силы, мы должны принять диктаторов как членов семьи, заключить с ними договоры и согласиться с ужасной судьбой их жертв? Если так, то почему жертвы должны исключаться из одной большой человеческой семьи? У выступающих нет ответа на этот вопрос. Но вот что они подразумевают: если бы мы захотели, мы бы что-нибудь придумали!

В сфере технологий люди знают, что все желания и мольбы на Земле не изменят сущности даже песчинки.

Строителям космического корабля никогда не пришло бы в голову выбирать материалы без точного и исчерпывающего изучения их свойств. Однако в гуманитарных науках любая схема или проект выносятся на обсуждение и выполняются без малейшей мысли или изучения природы человека. Ничто в корабле не устанавливалось без четкого понимания, зачем оно нужно. Все виды невозможных, противоречивых требований навязываются человеку в гуманитарной сфере без малейшей мысли о том, в каких условиях он должен существовать. Никто не разрывает электрические цепи корабля и не заявляет: «Достаточно просто захотеть!» Тогда как это стандартная формула в обращении с человеком. Никто не выбирал топливо для ракеты, основываясь на собственном желании, и не игнорировал результаты тестов, потому что он «не хотел» обращать на них внимания, не программировал компьютеры набором случайного бреда, «взявшегося из ниоткуда». В гуманитарных же науках таковы стандартные процедуры и критерии. Никто не принимал решения о космическом полете путем догадок, прихотей или внезапной, невыразимой «интуиции». В гуманитарных науках подобные методы уважаются больше, чем разум. Никто не предлагал новейший дизайн корабля, проработанный до мельчайших деталей, но совершенно не подходящий для ракет и движения вверх. Такова стандартная практика разработки социальных систем, контролирующих каждый аспект человеческой жизни, за исключением одного: никто не подумал, что у человека есть разум и что именно его разум – средство его выживания. Никто не предлагал планировать полет «Аполлона-11» согласно правилам астрологии и высчитывать курс с помощью нумерологии. В гуманитарных науках человеческая природа толкуется по Зигмунду Фрейду, а его социальная жизнь диктуется Карлом Марксом.

Те, кто занимается гуманитарными науками, протестуют против приписывания им отношения к человеку как к неодушевленному объекту. Истина кроется в том факте, что они обращаются с человеком хуже, чем с неодушевленным предметом, и не уважают его природу. Если бы они провели небольшое, добросовестное и рациональное исследование человеческой природы, подобно тому, какое ученые проводят в отношении лунного грунта, мы бы жили в лучшем мире. Конечно, методы изучения человека отличаются от методов изучения неодушевленных предметов, но эпистемологические принципы остаются теми же.

Ничто на Земле и за ее пределами не закрыто для силы человеческого разума. Да, только разум способен решить человеческие проблемы, и ничто другое на Земле и за ее пределами их решить не может.

Таков основной урок, который мы должны усвоить из триумфа «Аполлона-11». Будем надеяться, что хотя бы некоторые этот вывод сделают. Однако большинство современных интеллектуалов его так и не усвоят, поскольку сердцевиной и движущей силой всех их невероятных построений выступает попытка установить человеческую тиранию как спасение от того, что они называют «тиранией» разума и реальности.

Если урок будет усвоен вовремя, полет «Аполлона-11» станет первым достижением великой новой эры; если нет, то славным последним – не навсегда, но на долгое-долгое время.

Упомяну небольшой инцидент, указывающий на причину, по которой достижение гибнет под руководством альтруистов и коллективистов. Одним из самых отвратительных аспектов альтруизма является то, что он наказывает добро за то, что оно добро, и успех за то, что он успех. Мы увидели действие этого аспекта в реальности.

Очевидно, что одной из причин, подтолкнувших руководителей NASA к высадке на Луну, было желание продемонстрировать значимость космической программы и получить финансовую поддержку для продолжения работы. Это решение было полностью рационально и правильно для руководителей государственного проекта: нельзя по-честному завладеть общественными деньгами, кроме как впечатлить общественность реальными результатами. Однако такой мотив включает старомодную наивность, исходящую из неявного контекста свободного предпринимательства, из предпосылки о том, что награды зарабатываются достижениями, а достижения вознаграждаются. Вероятно, руководители NASA не ухватили современный смысл и основную предпосылку государства «всеобщего благосостояния»: награды отделены от достижений, деньги можно получить, не давая ничего взамен, и чем больше ты получаешь, тем больше ты можешь требовать.

В ответе конгресса на полет на Луну, в котором слышны несколько известных голосов, говорилось, что финансирование NASA должно быть урезано, потому что миссия осуществлена успешно (!). Цель научных исследований выполнена, заявляли они, а «национальные приоритеты» требуют, чтобы мы выливали деньги в сточные канавы борьбы с бедностью.

Если вы хотите воочию увидеть процесс, отравляющий, извращающий и разрушающий руководителей государственных проектов, то сейчас вы наблюдаете его в действии. Надеюсь, что руководители NASA смогут его выдержать.

Относительно «национальных приоритетов» хочу сказать следующее: мы не должны жить в смешанной экономике и у нас пока есть шанс изменить наш курс и выжить. Если же мы продолжим идти по пути смешанной экономики, то пусть миллионы и миллиарды вложатся в космическую программу. Не позволяйте США совершать самоубийство во имя худших людей, социальных паразитов – как внутренних, так и иностранных. Не позволяйте мнимой заботе стать единственной эпитафией на смерть страны, платящей врагам за свое же разрушение. Позвольте части ее крови пойти на поддержку достижений и научного прогресса. Американский флаг на Луне, Марсе или Юпитере станет по крайней мере достойным монументом тому, что когда-то было великой державой.

18

Эпитафия культуре

Айн Рэнд

Статья опубликована в сборнике The Ayn Rand Letter от 15 января 1973 г., через три с половиной года после полета на Луну.

«Ощущение утраты пронизывает космическое сообщество. Замешательство наступает после достижения “несбыточной мечты” (эта фраза часто используется здесь), и вместе с ним остаются лишь воспоминания и гнетущее чувство, что усилия не были достойно оценены».

Так начиналась новостная статья в The New York Times от 21 декабря 1972 г., которую передали из Хьюстона 20 декабря, на следующий день после приводнения «Аполлона-17», чье возвращение знаменовало конец программы «Аполлон». Статья написана хорошим, ориентированным на факты журналистом, и в ней выдвигаются серьезные обвинения сегодняшней культуре.

Относительно великих событий хороший журналист может быть объективен, но не нейтрален. Очевидно, что автор статьи симпатизирует участникам космической программы и разделяет их замешательство. Также очевидно, что он восхищается их достижениями и в какой-то момент, прямо на глазах у читателей, начинает их подавлять.

Автор статьи под названием «Значение “Аполлона”: решение за будущим» (Meaning of Apollo: The Future Will Decide) пытается ответить на вопрос: «Что остается после 11 лет и 25 миллиардов, потраченных на программу, после девяти космических кораблей, слетавших на Луну, и 12 людей, прошагавших по ее поверхности?»

«Вероятно, это величайшее свершение XX в… Вероятно, это крупнейший “переворот” в истории… Но, скорее всего, люди, отвечавшие за это славное приключение, никогда не узнают, чего они добились. Таково неизбежное разочарование тех, кто берется за по-настоящему великие дела». Здесь он не прав. Люди, достигшие больших высот, хорошо понимают, чего они достигли, и это понимание лишь осложняет их социальное положение: они не понимают недостаток признания.

В статье приводится цитата Артура Шлезингера-младшего[57] как дань уважения всем участникам программы: «Возможно, самой лучшей оценкой упорной работы 400 000 людей, станет память о XX в., когда остальные эпохи будут забыты, – веке, в котором человек впервые разорвал земные цепи и начал осваивать космос». Это высказывание, скорее, мнение меньшинства; по крайней мере оно поддерживает остальное содержание статьи.

«Критики лунной программы (а их много) думают, что она была уклонением от земной ответственности. Обычно они разделяют переживания Макса Борна[58], нобелевского лауреата, который сказал: “Космические путешествия – это триумф интеллекта, но трагическая неудача разума”. Они смотрели на программу “Аполлон” как на американские пирамиды, то есть как на проявление национального тщеславия, или как на технологии строительства Шартрского собора, символ превосходства машин над разумом и человеком».

Не спрашивайте меня, что они имели в виду под словом «разум». Спросите Иммануила Канта.

«В настоящее время нет планов относительно регулярных путешествий на Луну или пилотируемых полетах на другие планеты, но кто знает, как осознание подобных возможностей повлияет на восприятие человеком самого себя?»

Видимо, некоторые знают и отчаянно стараются убить это восприятие. Автор статьи указывает на их реакцию. Он утверждает, что первые фотографии Земли, сделанные «Аполлоном-8», заставили людей почувствовать, как «хрупка и мала наша планета». Я лично не знаю никого, кто бы так чувствовал, однако на это переживание действительно делается упор, и оно освещается в прессе.

Чьим целям и мотивам служит подобное восприятие Земли? Доктор Рене Дюбо, микробиолог из Рокфеллеровского университета (и влиятельный лидер движения за защиту окружающей среды), говорит, что эти опасения «могут стать важнейшим результатом космической программы и привести к новой теологии на Земле. Отнюдь не совпадение, что экологическое движение набрало реальную силу именно в период лунной программы».

Через пару абзацев в статье даются чрезвычайно верные, самые проницательные и самые философские выводы о сегодняшней культуре, которые я когда-либо читала в газете:

«Другая причина для замешательства относительно значимости космической программы заключается в том, что в некотором смысле она не попала в ногу со временем. Несмотря на все технологии, она была старомодной и явилась отражением прошлой, а не настоящей Америки.

Программа “Аполлон” выражала веру в ценность научного достижения во времена агрессии по отношению к науке и даже к рациональности. Она стала поступком из серии “можем и сделаем”, результатом веры в прогресс во времена правления пессимизма.

Она была работой единой команды, которая преследовала ясно определенную цель в эпоху потери целей у всей нации. Также “Аполлон” стал успехом, превзошедшим множество неудач».

Если вы хотите понять различие между мной и большинством людей, то вот оно: в тот момент, когда я узнала такую сущность культуры, я бы ринулась на баррикады сражаться за высшую человеческую ценность – его разум; я бы сражалась с целым миром, если бы это было необходимо (чем я и занимаюсь). И я бы не смогла понять до конца ответа на следующий вопрос: как можно пассивно принять такую культуру? (Прошу прощения, что говорю о себе в такой момент и в таком контексте, но я не вижу другого способа выразить свою оценку.)

Странно, что статья дает ответа на этот вопрос. Следующий же абзац – это акт публичного наказания, словно разум захлопнул дверь перед самим собой и перед лучшим в себе: «Однако пусть лучше эти сложные противоречия останутся историкам других эпох». Подобная фраза выступает безличной заменой предложения «Кто я такой, чтобы знать?».

Что остается после подобного отречения? В оставшейся части статьи нам предлагается взгляд на более широкое явление, чем проблема ее автора: рождение безнадежной тоски в человеческом разуме, тихой и унылой мечты и постоянной боли, то есть несгораемый пепел отказа от того, от чего человеку не стоило бы отказываться.

«Возможно, лучшая оценка лунной программы придет от будущего Гомера, способного заинтересовать поколения сказками о хрупких, маленьких кораблях в черном космическом море и о людях в странных белых костюмах, осторожно ступающих по камням и кратерам Луны… Возможно, в легендах о Базе Спокойствия, Ниле Армстронге и красоте Земли из космоса найдется вдохновение для более великих свершений в космосе и на нашей планете».

Если бы этот Гомер появился сейчас, то не смог бы достучаться до автора статьи.

Помню, как в десятилетнем возрасте размышляла о том, почему взрослые так сильно восхищаются добродетелями и героизмом в литературе, но не пытаются привнести их в собственную жизнь. Я так и не приняла это противоречие. Но мне стало грустно, когда я начала понимать такую жизненную позицию.

В своей статье «Аполлон-11» я писала: «В кои-то веки, хоть и на семь минут, худшим из тех, кто видел это, пришлось почувствовать не малость человека по сравнению с Большим каньоном, а величие человека и безопасность природы, когда он ее подчиняет! …[У]виденное нами было демонстрацией лучшего, что есть в человеке… было достижением человека как рационального существа».

Очевидно, что и я, и последователи доктора Дюбо воспринимаем одни и те же последствия одного события. Различие (на уровне жизни и смерти) состоит в наших оценках этих последствий.

Многие годы я говорила, что цель современной философии – разрушение разума и что современная культура руководствуется ненавистью к человеку. Сегодня вы можете услышать подтверждение этому факту не в эзотерических академических публикациях или в тоне шокирующего открытия, а в буквальном, воспринимаемом как должное, репортерском голосе новостной статьи.

Вернитесь к трем важнейшим ее абзацам и спросите себя: неужели люди позволят себе закрыть глаза на выводы, буквально кричащие между строк? Если лунная программа «не попала в ногу со временем», то что составляет «наше время»? Если она была «старомодной», то какова современная мода? Если она была «отражением прошлой, а не настоящей Америки», то Америка прошлого во многом превосходила Америку настоящую: она изобрела лучший способ существования, она знала истины, которые мы утратили и которые, если ценим свою жизнь, мы должны поспешно вернуть.

«Программа “Аполлон” была выражением веры в ценность научного открытия» («вера в науку» – это посткантианское противоречие в понятиях, «уверенность» – вот правильное слово), пока мы живем «во времена агрессии по отношению к науке и даже к рациональности». Если так, то эта агрессия должна была вырваться на свободу взрывом, поднявшим в воздух «Аполлон-11»; именно этот взрыв стал зрелищным доказательством силы науки и рациональности.

«Она стала поступком из серии “можем и сделаем”, результатом веры в прогресс» («можем и сделаем» – скромная замена «уверенности в себе»), пока мы живем «во времена правления пессимизма». Если так, то уверенный в себе оптимизм и убежденность в возможности прогресса для человека объясняются и доказываются куда громче, чем следовало бы. То же самое событие оказалось отражением предварительного условия уверенности, оптимизма и прогресса: рациональности, похожей на след, оставленный в небе ракетой. Нет никакой необходимости и оправдания страдания в застойной безнадежности. Если пессимизм правит нашей эпохой, то кто возвел его на трон? И разве сейчас не время восстать и свергнуть его власть?

«Также “Аполлон” стал успехом, превзошедшим множество неудач». В этом ли кроется причина замешательства и безразличия к значению космической программы? Случайная неудача заставляет честный ум проверять свои предпосылки, искать знание и пользоваться результатами триумфального успеха, чтобы обрести мужество, вдохновение и путь к тайне, сделавшей успех возможным.

Но все эти выводы предполагают наличие честного (то есть рационального) ума, подлинной доброжелательности к людям, искреннее стремление к истине и страстное желание открыть правильный способ человеческой жизни на Земле. А если индивиду не достает этих качеств? Тогда результатом станет образ мышления, представленный «критиками лунной программы».

Если постоянные неудачи подталкивают индивидов к тому, чтобы слепо придерживаться того же курса и проклинать успех, одновременно заявляя о своей любви к человечеству, то их мотив необходимо поставить под сомнение.

Всю человеческую историю под разными масками скрывался один мотив: ненависть к разуму и, следовательно, к человеку и к жизни, успеху, счастью и всем тем ценностям, которые человек может обрести. Мотив – ненависть к добру за то, что оно добро. (Смотрите мою статью «Эра зависти»[59].)

Общественный симптом такой ненависти – желание заразить человека метафизическим комплексом неполноценности, навязать отвратительный образ самого себя, превратить его в маленького и вечно виновного человека. Ее скрытая часть – желание разрушить человеческий дух. Величайшая угроза такой цели – намек на героизм людей, чью жертвенность легко увидеть. И во вселенском масштабе нет более откровенного, захватывающего и поразительно героического образа человека, чем подвиг участников программы «Аполлон».

Веками религия стремилась не дать человеку вырасти, сравнивая его с грандиозностью сверхъестественных сил. Ее светские коллеги сделали то же самое, сравнив человека с Большим каньоном. Когда наука позволила человеку поднять голову, когда он начал обретать контроль над планетой, а образ Большого каньона перестал работать, ненавистники человека стали минимизировать его достижения, усомнившись в размерах Земли, которая, как они говорят, оказалась «маленькой и хрупкой сферой». Нет, отнюдь не совпадение, что экологическое движение обрело реальную силу во времена космической программы или что доктор Рене Дюбо мечтает о новой теологии.

Большинство людей не разделяют взгляды критиков программы «Аполлон». Общественная реакция на миссию показала ширину пропасти между американцами и отечественными интеллектуалами. Однако в этом вопросе люди беспомощны: они отзываются на величие «Аполлона», они восхищаются миссией, они тоскуют по ценностям, которые она олицетворяет, – но у них нет ясного и осознанного понимания причин. Они не могут словесно выразить, придерживаться и бороться за то, что понимают лишь в форме неясных эмоций, и тогда они сдаются, как сдался автор статьи. Культура создается – или разрушается – четко сформулированным мнением.

Автор статьи мог просветить людей, но он тоже жертва. Он сказал больше, с глубокой теоретической проницательностью, чем сегодня говорит большинство новостных изданий. Однако без помощи философии он оказался не уверен в собственных убеждениях, передал факел историкам будущего и склонился перед волей «нашего времени». Кто делает наше время таким? Кто создает времена и культуры? Философы. Чему они научили автора статьи в университете? Чему они учат сегодня?

Представьте, что вы услышали, как человек говорит: «Я игнорирую великое достижение, которое только что увидел, потому что век достижений прошел. Увиденное мной достижение – подвиг науки, но наука бесплодна. Увиденное мной достижение – триумф рациональности, но разум бессилен. Увиденное мной достижение – результат уверенности в себе и способности человека к развитию, но человек – слабое, порочное и убогое создание, рожденное быть обездоленным и беспомощным. Увиденное мной достижение – результат самоотверженной работы команды, участники которой преследовали ясно обозначенную цель, но добровольное сотрудничество между индивидами невозможно, цели недостижимы, а определения поверхностны (и случайны). Увиденное мной достижение – успех, воспаряющий над болотом неудач, но человек по природе обречен на неудачи, и любой, кто скажет обратное, – враг человечества!» Если бы вы услышали такие слова, то вы бы сбежали – или сражались. Именно такие речи уже больше ста лет произносят философы, именно такие речи вы годами слышите от тупоголовых интеллектуалов и профессоров, контролирующих современную культуру.

Культуре, терпящей таких лидеров, обеспечен провал. Газетная колонка – отличная эпитафия такой культуре. Если историк будущего скажет «То была эпоха, когда люди впервые слетали на другое небесное тело, но их современники не признали этого достижения: одни из-за своего знания о грандиозности события, остальные – из-за непонимания», то эти слова станут жутчайшим некрологом нашему времени.

Участникам космической миссии оценка из будущего лишь добавит героизма (статуса исключительности) подобно приветствию с большого расстояния, ощущение которого, возможно, они почувствуют в своем сегодняшнем одиночестве: они привыкли к большим расстояниям.

19

Нападки из башни из слоновой кости: профессора и их война с Америкой

Леонард Пейкофф

Лекция прочитана на Форуме Форд-холла 24 апреля 1983 г. и опубликована в журнале The Objectivist в октябре‒декабре того же года.

Интеллектуалы во всем мире гордятся, порой заслуженно, достижениями и традициями своих стран. Когда они нападают на какую-то группу, то она находится за пределами их нации и выступает в облике злодея, якобы ей, нации, угрожающего, например миллионеры, евреи или Запад. Такая модель верна и в Канаде, откуда я родом, и, насколько я знаю, в Англии, Франции, Германии, России, Китае. Однако она неверна в Америке. Самое поразительное, что я увидел, когда впервые приехал сюда, – неодобрение, неприязнь и даже ненависть к самой стране и ко всему американскому: эти эмоции транслировались американскими интеллектуалами. Подобное отношение особенно заметно среди профессоров гуманитарных и общественных наук, с которыми я знаком больше остальных.

Обычно такие профессора считают американскую политическую систему (капитализм) варварской, анахронической и эгоцентричной. Они учат студентов, что прошлое Америки – это история жестокой несправедливости к бедным, странам третьего мира или к разным этническим группам. Они описывают американцев как бесчувственных расистов и материалистов. Они склонны описывать все европейское, восточное и даже примитивно-племенное как интересное, культурное и потенциально глубокое и называть все типично американское – от индивидуализма до высадки на Луну, чечетки и гамбургеров – поверхностным, пошлым и мещанским. Когда появились «новые левые», обученные такими профессорами, то протестующие студенты стали выражать свою философию, оскверняя американский флаг: сморкаясь в него или используя как заплатки для штанов. Я не знаю больше ни одной страны, где бы антипатриотизм являлся символом идеологии.

Здесь так происходит потому, что Америка построена на идеологии. Она единственная страна в человеческой истории, созданная не путем бессмысленных войн или географической случайности, а намеренно, на основе конкретных фундаментальных идей. Отцы-основатели защищали определенную философию, которую они положили в основу американских политических институтов и национального характера, и она сохранилась среди американцев по сей день. Вот почему упомянутые профессора могут чувствовать себя в мире и спокойствии в любом месте, кроме Америки: фундаментальные идеи отцов-основателей – это анафема для современных интеллектуалов.

Война против Америки, упоминаемая в названии этой лекции, не является политической или антикапиталистической; она лишь результат, следствие. У войны, которую я хочу обсудить, более глубинная сущность: нападение на философию отцов-основателей Америки, совершаемое американскими университетами. Эту войну ведут не только радикалы и «левые», но и большинство университетского костяка, то есть «умеренных», пользующихся уважением на факультетах. Есть и исключения: профессора, разделяющие традиции лучшей эпохи. Однако они не стоят у власти в наших колледжах, они – остатки прошлого, которые еще не до конца вымерли.

Основное философское кредо Соединенных Штатов было ясно выражено два века назад Элиу Палмером, представителем революционной эпохи. «Сила человеческого понимания непомерна, ее стремление к здравым рассуждениям в конце концов проникло бы в каждую часть природы, если бы она могла действовать в условиях бесконтрольной и безоговорочной свободы». Наконец-то, пишет он, человечество сбежало от разрушающих ум идей Средних веков и осознало «безграничную власть человеческого разума, венца нашей природы». Отныне люди должны ощущать «безусловную уверенность» в своих умственных способностях и энергии и продолжать преобразовывать мир[60].

Таким был основной подход людей, которые сбросили кандалы деспотического прошлого и создали эту нацию.

Теперь позвольте мне привести относительно случайные цитаты современных преподавателей колледжей. Пока готовился к этой лекции, я попросил объективистов со всей страны рассказать мне, чему учат в их колледжах, и получил много красноречивых писем, за которые очень благодарен и отрывками из которых хочу поделиться с вами.

Сначала отрывок из учебника «Писательское мастерство» (The Craft of Writing), написанного несколькими профессорами риторики из Калифорнийского университета в Беркли:

«Какое отношение взгляды Платона или других писателей, чью позицию мы выбрали для ознакомления, имеет к обучению писательству? Прямое. Студенты должны чувствовать исходные предпосылки, необходимые писателю их эпохи, прежде чем из-под их пера выйдет что-то стоящее. Первая предпосылка такова: мы действительно не знаем, с уверенностью и без сомнений, ответ ни на один важный вопрос. Другие культуры знают эти ответы или думают, что знают, и поэтому для них писательство совсем иной опыт. Но мы, все мы, не знаем… Было бы крайне удобно действовать на основе неопровержимой истины, но она нам недоступна»[61]. Заметьте, что сугубо скептическое утверждение – истина или знание нам недоступно – подается как рутинный и самоочевидный факт.

Следующий отрывок – из газеты The Washington Post, из статьи о прошедшем в Католическом университете симпозиуме, где обсуждалась защита убеждений Галилео Галилея против инквизиции. В ходе дискуссии известный астроном из Гарвардского университета высказал пренебрежительный комментарий, противопоставив позицию Галилея научным убеждениям современных ученых. «Сегодня в науке нет никаких убеждений, только вероятности», – сказал он.

«Человек в зале, явно эмоционально возбужденный, встал [история продолжается]. “Я не могу поверить вашим словам. Я не могу поверить в то, что вы сказали, будто ученые не убеждены в предмете своего исследования… Вы правда думаете, что, возможно, вся астрономия в корне неверна?” “Да, – ответил астроном, – это возможно”».

Мы не можем, продолжил он, знать, есть ли атомы или что такое звезды. Затем автор статьи суммировал взгляды астронома:

«Ученые не должны забывать, что абсолютная реальность потерпела крах сразу в начале XX в., с Эйнштейна… С тех пор просто нельзя говорить об определенности в чем-то, о том, что реально и что нереально. “Я не могу в это поверить”, – пробубнил человек из зала и сел»[62].

Лучше бы он поверил. Сегодня подобной точкой зрения никого не удивишь: нам постоянно говорят, что последние научные открытия аннулируют все, что мы считали известным и очевидным, и доказывают, что реальность недоступна нашему разуму. Если так, то можно поинтересоваться, что же тогда изучают ученые? Если мы не можем знать, как Эйнштейн пришел к своим открытиям, то откуда мы знаем, что они верны? И если определенность недостижима и немыслима, то как мы можем решить, насколько близко мы к ней подошли, то есть как дадим вероятностную оценку? Однако нет смысла задавать такие вопросы, потому что причина современного скептицизма кроется не в Эйнштейне и не в научных открытиях.

Позвольте рассказать вам еще один случай. Студент-объективист из Колумбийского университета написал исследовательскую работу для конкурса, в которой представил взгляды отцов-основателей на разум. Изложенная в работе позиция симпатизировала взглядам отцов-основателей, но не явно. Преподаватель поставила несколько знаков вопроса рядом с беспокоившими ее фразами (например, «факты реальности») и написала комментарии на полях наподобие «Ты и правда так думаешь?». В конце она отметила: «Работа написана очень хорошо… Мне трудно понять, как мы можем писать о “разуме”, не держа в голове печального открытия XIX в., а именно: убеждения в том, что вера в силу разума во многом наивна. Обсудим». В дискуссии, как рассказал студент, преподаватель сказала, что именно в XIX в. была установлена неспособность разума понимать реальность. Особенно Зигмунд Фрейд, сказала она, опроверг отцов-основателей. «Он показал, что человек действительно иррациональное существо и что идеи эпохи Просвещения о решении всех проблем человека при помощи разума безосновательны»[63].

Отцы-основатели, как мыслители эпохи Просвещения, защищали силу независимого разума. Именно на его основе, после веков европейской тирании, они вывели право на свободу, то есть право любого человека полагаться на суждения собственного разума. Они отстаивали это право, поскольку считали, что человеческий разум надежен, что при правильном использовании он может понять реальность и дать индивиду руководство к тому, как надо жить. Личность, думали они, не должна слепо подчиняться авторитету, будь то церковь или государство, потому что внутри самого индивида есть блестящий и мощный когнитивный инструмент для управления им. Этот инструмент – сила разума, единственный нужный человеку «оракул» как источник абсолютной, объективной истины.

Такой истины нет, говорят разрушители наследия отцов-основателей. Я имею в виду философа Иммануила Канта. Он – основная причина современной тенденции «против разума». Кант – человек, который 200 лет назад запустил беспрецедентное нападение на силу человеческого ума, объявил, что разум в принципе не способен познавать реальность, и тем самым положил конец эпохе Просвещения. Зигмунд Фрейд был лишь одним из его наследников, как и современные скептики, извращающие выводы Альберта Эйнштейна, чтобы подстроить под истину собственные точки зрения, как и профессора риторики в Калифорнийском университете (Беркли) и все похожие на них коллеги. Независимо от формы кантовское отрицание разума лежит в основе обучения в наших современных колледжах.

«Сомневайтесь, отстаивайте, спорьте» – призывали нас отцы-основатели, потому что только этим путем вы найдете ответы на свои вопросы и узнаете, как нужно действовать. «Сомневайтесь, отстаивайте, спорьте» – настоятельно призывают сегодня приверженцы Канта на факультетах, но не чтобы найти ответы, а чтобы узнать: ответов нет, как нет и источника истины и руководства к действию, а взгляды представителей эпохи Просвещения были пристрастными и наивными. Приходите учиться, говорят они, и мы вылечим вас от этих суеверий навсегда. Что они, к сожалению, часто и делают. «На первом же уроке, – написал мне студент из Кентского университета в штате Огайо, – мой профессор английского сказал, что цель колледжа – взять уверенного в себе выпускника школы и заставить его растеряться».

Студент добавил: «Университет отлично справляется с этой целью». Не только с помощью настойчивой пропаганды скептицизма, но и метода подачи учебного материала. «Университетские курсы – это мешанина случайной и противоречивой информации, которую невозможно интегрировать в единое целое, и первое, чему там учат, – не пытаться. Типичные выпускники Кентского университета покидают его стены сбитыми с толку… смутно удовлетворенные тем, что их озадаченность вроде бы говорит об их возросшем уме, и смутно недовольные тем, что просвещенное замешательство не делает их более счастливым»[64]. Здесь дано точное описание современных выпускников, и, к сожалению, не только в штате Огайо. Утверждение профессора о цели колледжа не было шуткой: оно было намеренным, отрепетированным серьезным педагогическим принципом. Мы пришли к перевернутым слоганам из романа Джорджа Оруэлла «1984»: нас учат, что притязание на знание предает невежество. Знание – это Невежество, а Замешательство – это Просвещение. Степень бакалавра озадаченных наук – вот чего вы надеетесь достичь после десятков тысяч долларов, потраченных на обучение, и десятков тысяч страниц мучительных работ.

Вы можете спросить: если никто не способен знать истину, то почему эти профессора вообще занимаются своими предметами? Одни утверждают, что обрели вероятность неуточненными методами. А другие более современны и более искренни. Например, преподаватель из Колумбийского университета, из Высшей школы бизнеса, ведет курс под названием «Индивидуальное и коллективное поведение» (Individual and Collective Behavior). По словам одного из его студентов, этот преподаватель утверждал, что «психологические теории не могут быть доказаны. Он также добавил, что это хорошо, так как расширяет поле для исследований»[65].

Вы улавливаете суть? Если бы мы могли доказывать психологическую теорию, то это бы исключило целое поле исследований: не было бы потребности заниматься конкретным вопросом, потому что мы уже нашли на него ответ. В то же время, если мы никогда не сможем узнать ответ, мы можем искать его вечно, без ужасных препятствий в виде понимания. Зачем тогда искать? Почему исследование – это хорошо, если мы никогда и ничего не сможем доказать? Очевидно, исследование – самоцель. Один ученый его проводит для получения правительственного гранта, чтобы написать научные работы и добиться повышения, а другие смогут написать опровержения к работам первого и получить еще больше грантов. Бесконечные тома по никому не нужным, бессмысленным, псевдонаучным предметам, которые все должны изучать, но которые никто не понимает, и люди, согласные с тем, что ни один том ничего не доказывает, – все это большая академическая уловка, оторванная от познания, от человеческой жизни, от реальности. Такова природа исследования в период правления скептицизма.

Однако никто не в силах быть последовательным скептиком: лишенный всякого знания человек похож на новорожденного, неспособного действовать. Несмотря на свои взгляды, скептики вынуждены найти нечто, на что можно опереться и чему следовать; мнение других людей, групп или общества – вот что выбирает большинство из них.

Иммануил Кант дал такому подходу сложное философское объяснение. Существуют, говорит он, две реальности. Одна – реальность «вещей в себе», она непознаваема. Вторая – реальность, где живем мы, то есть физический мир, который, как он говорит, человечество создает само. Физический мир создается субъективным, но универсальным механизмом, находящимся внутри человеческого разума. Идея как продукт индивидуального мышления может быть приемлема или нет; но идея, универсальная для разума всех людей, надежна, потому как определяет для нас реальность. Именно идеи создают реальность, по крайней мере нашу частную, субъективную, человеческую реальность. После всех сложностей и условностей (а их там пруд пруди) учение Канта подходит к тому, чтобы сказать: индивидуальный разум беспомощен, а коллективный разум познавательно всемогущ. Если человечество, то есть коллектив, мыслит с точки зрения определенной идеи, то это истина, однако не объективная и реальная, ведь мы не можем ее знать, а субъективная, человеческая истина, то есть единственная истина, которую мы можем знать.

Отцы-основатели, сторонники разума, были защитниками индивида. Разум, утверждали они, – это атрибут каждого человека; сила разума есть сила индивида. Однако такой индивидуализм исчезает с приходом современных тенденций «против разума». Таким образом, в наших колледжах, помимо кантовского скептицизма относительно истинной реальности, существует и другой элемент кантианства, который систематично продвигался Георгом Вильгельмом Фридрихом Гегелем и Карлом Марксом: превознесение социального. Студенты получают двойное послание: «Ты не можешь ничего знать, нет уверенности ни в чем, но общество знает, и ты должен адаптироваться к “его” убеждениям. Кто ты такой, чтобы бросать вызов общему мнению?»

Вот пример из учебника по психологии, написанного профессором из Университета Северной Каролины. Сперва добавлю, что до Канта философы различали два вида источника знания: опыт (который лежит в основе эмпирического знания) и разум (в основе рационального знания). Эти источники понимались как способности индивида, позволяющие ему обрести истину. Теперь у нас есть новые, кантовские определения. «Эмпирическое знание – это совпадение наблюдений у двух и более человек. Рациональное знание – совпадение результатов решения проблемы у двух или более человек»[66]. Другими словами, источник знания – совпадение; основа знания – социальное обсуждение, то есть отношение вашего разума не к реальности, а к другим людям. Сам по себе индивид, например на необитаемом острове, не способен учиться, он оторван от возможности что-либо знать, поскольку не в состоянии выявить совпадение или расхождение. Эмпирическое наблюдение – это не использование ваших собственных глаз, а проведение опроса Гэллапа[67] других респондентов об их глазах. Рациональное знание не достигается посредством постижения вашим собственным разумом логического аргумента; оно есть «совпадение в результатах решения проблемы», и если оказывается, что люди не согласны друг с другом, то рационального знания не существует. Это не что иное, как общественное право на средства познания, что, как не раз замечала Айн Рэнд, лежит в основе утверждения общественных прав на средства производства.

Если хотите увидеть оба кантовских элемента (скептицизм и превознесение социального), то взгляните на современную историю. Вот отрывок из описания курса «Свобода и историк» (Freedom and the Historian) в Индианском университете в Блумингтоне:

«История создается историком. Каждое поколение историков заново толкует прошлое в свете своего собственного исторического опыта и ценностей… Поэтому не может быть ни достоверного изложения правления Александра Македонского, ни исторической истины о падении Римской империи… В истории столько же концепций, столько же взглядов на историческую истину, сколько и культур»[68].

Скептическая составляющая здесь ясна: «не может быть ни достоверного изложения… ни исторической истины». Старомодный человек, пусть даже скептик, может возразить: «Хорошо, тогда давайте вообще не будем изучать историю, если мы не можем узнать истину». Однако современные люди так не скажут. Мы не можем знать реальную истину, говорят они, но мы можем знать субъективную, которую сами и создаем. «История создается историком». Если историки приходят к консенсусу, то их точка зрения верна и заслуживает изучения в это время и в этой культуре. Как и для Канта, здесь две реальности: истинное прошлое (непознаваемое) и частное прошлое, создаваемое каждым поколением историков, их собственная, субъективная историческая истина. Заметьте, что в этой точке зрения историк одновременно беспомощен и всесилен: с одной стороны, он ничего по-настоящему не может знать; а с другой стороны, он – создатель истории, то есть познаваемой истории, и поэтому он – беспрекословный авторитет. Если студент не соглашается с мнением братства историков, то у него нет шанса. В одно ухо ему говорят: «Кто ты такой, чтобы знать? Нет никаких достоверных фактов». А другим он слышит: «История создается историком. Кто ты такой, чтобы сомневаться в ней?»

Заметьте, что позволяют себе люди, когда прячутся за спину группы. Если бы автор описания курса сказал бы «История создается мной», его бы уволили как параноика. Но когда он произносит «История создается нами, нашей гильдией историков», то такая позиция допускается. Это и есть кантовское превознесение социального.

Кантовский подход идет дальше. Почему, вскоре начали спрашивать историки, социальный авторитет должен быть универсальным? Почему не может быть множества групп историков, каждая из которых создавала бы историю в соответствии со своей психической структурой так, чтобы их версия была верна для своей группы, но не для других? Почему бы нам не быть демократичными и не позволить каждому коллективу действовать по-своему? Результат такого мышления – группы давления, плюрализм в кантовском стиле, где каждая группа историков переписывает прошлое согласно собственным предпочтениям, и ее взгляды так же обоснованы (или не обоснованы), как и у других групп. Сегодня быть прогрессивным в исторической науке – значит уважать переписывание истории всеми новыми группами, особенно если их представители несут чушь; именно такой подход говорит об открытости вашего разума, так как вы не пытаетесь навязать взгляды своей группы. Каждому свой субъективизм.

Преувеличение ли это? Выдающийся профессор истории Стэнфордского университета Карл Деглер[69] заявил о женской истории, объяснив, что история субъективно варьируется для мужчин и женщин. Он сказал: «Успех конструктивных действий в отношении женщин будет определяться не подсчетом количества или пропорции женщин на факультете или в профессии, а степенью, в которой мужчины… согласны и принимают новые и любопытные интересы женщин как законные и серьезные, даже если эти интересы радикально новы и даже эксцентричны по сравнению с общепринятыми работами в данной сфере» (курсив добавлен)[70].

Однажды я слышал, как феминистка-интеллектуал заявила на телевидении, что красная нить всей истории – это изнасилования и что кульминацией исторического процесса стало открытие клиторального оргазма, который наконец освободил женщин от мужчин. Это, несомненно, тот подход, который можно назвать «радикально новым и даже эксцентричным», но нам нельзя быть шовинистами. История создается историками, и, если конкретная группа начинает гнуть свою линию и превращается в новую единицу давления, эта линия становится для этих людей истинной, как и любое заявление в мире, где никто не может ничего знать. Это то, что я называю кантианизированной историей.

Отцы-основатели, как люди эпохи Просвещения, были защитниками холодной объективности: любая форма субъективизма или сознания, ведомого чувствами, рассматривалась как пагубная. Сегодня верно противоположное. Если объективность недостижима для человека, как утверждали кантианцы, то в конце концов можно все, включая любые формы эмоционализма. Тогда гуманитарные и общественные науки окажутся не академическими дисциплинами, которые учат фактам, а заповедником для сменяющих друг друга лоббистов, распространяющих пропаганду, что и происходит сегодня в наших колледжах.

История лишь один пример происходящего. Сфера антропологии – другая яркая иллюстрация. Несколько месяцев назад мы читали о скандале с Маргарет Мид[71]. В ее знаменитой книге 1928 г. под названием «Достижение совершеннолетия в Самоа» (Coming of Age in Samoa) Мид описывала идеальную картинку жизни в Самоа. Коренные жители, утверждала она, были вежливыми, мирными, открытыми, свободными от зависти и стресса. Неявная мораль Маргарет Мид, на которую повлиял Жан-Жак Руссо (его «благородный дикарь»), была такой: превосходство примитивной культуры над обремененным конкурентными отношениями, угнетенным западным обществом. Сегодня настоящий ученый Дерек Фримен[72], антрополог из Новой Зеландии, восстановил истину. После многих лет изучения Самоа он заключил, что в этой стране [цитирую The New York Times] «высокий уровень убийств и нападений, и случаи изнасилования здесь широко распространены… Ее жители живут в авторитарной системе, которая зачастую ведет к психологическим расстройствам, варьирующимся от компульсивного поведения до истерических болезней и самоубийств. Они чрезвычайно завистливы». И так далее. Заявления Маргарет Мид, по сути, «содержат фундаментальные ошибки и являются возмутительно неверными»[73].

Судя по отголоскам из прессы, антропологи об ошибках Мид знали, но мало кто хотел открыто выражать сомнение. Почему? Помимо споров о природе воспитания, выявлены две причины, насколько я могу судить.

Первая причина заключается в ощущении, что точка зрения Маргарет Мид (ее одобрение примитивного общества и упреки западной цивилизации) благородна, моральна, прекрасна. Вторая – в повсеместном субъективизме, заставляющего потенциального несогласного думать: «Я не уверен, ведь кто угодно может требовать доказательства или опровержения, антропология – это то, что говорят антропологи, так зачем ссориться с иконой науки по пустякам?»

Теперь сопоставьте этот случай с другим недавним скандалом в антропологии. Читали ли вы о кандидате на соискание докторской степени из Стэнфордского университета, который обнаружил, что в коммунистическом Китае беспомощным женщинам насильно делали аборт после шести месяцев беременности (что крайне опасно), и опубликовал эти сведения вместе с фотографиями в тайваньской газете? Китайцы были в ярости, хотя и не оспаривали обвинения; а факультет антропологии Стэнфордского университета исключил докторанта за неэтичное поведение: по сути, как утверждает факультет, за донесение на принимающую страну, якобы непростительный академический грех. Ведущий ток-шоу Барри Фарбер риторически спросил: «Можете ли вы представить студента антропологического факультета Стэнфордского университета, которого бы исключили за то же самое в отношении Южной Африки и который бы публиковал статьи о расистских преступлениях?» Такого студента носили бы на руках.

Двойные стандарты в обоих случаях поражают. Один ученый, Маргарет Мид, презирающий Запад, становится на несколько десятилетий почитаемой фигурой, даже несмотря на ошибочность фактических доказательств. Другой, кто публикует неопровержимую истину о коммунистической диктатуре, исключается из университета. Это справедливо? Или объективно? Или это признак полной политизированности антропологии как сферы научных исследований? Однако мы должны помнить: кантианцы утверждают, что объективности не существует и что истиной руководит группа. Сейчас в общественных науках преподаватели особо не скрывают: они хотят, чтобы так было.

Процитирую еще один пример современной субъективистской тенденции, просто чтобы показать возрастающую наглость. В недавнем выпуске The National Law Journal описывается новаторство в преподавании права в наших университетах, которое поддерживалось профессором права из Гарвардского университета, профессором права из Университета штата Нью-Йорк (Буффало), социологом из Пенсильванского университета и другими профессорами. Все эти ученые «согласны с тем, что нет объективной модели мышления, отличной от общества, где она применяется, и людей, ее применяющих и способных дать неминуемый результат; что право под маской объективности используется в основном для узаконивания социального и экономического неравенства в глазах представителей низшего класса как способ держать их в покорности. Поскольку демократия – благо, а закон – панцирь, то цель – установить правительство не посредством закона, а посредством людей»[74].

Это утверждение – союз И. Канта и К. Маркса. Позвольте перевести его для вас. «Нет объективного правового мышления: закон лишь притворяется объективным, но на самом деле он – инструмент богатых, которые используют его для контроля над бедными; закон, по сути, опиум для народа, – напоминаю, что так говорят профессора права, – и нашей целью должно быть государство, управляемое не законом, а людьми». Как люди должны управлять государством, если не через обращение к объективному своду законов? Как они должны улаживать споры и конфликты? В таком контексте есть лишь одна альтернатива правовому государству – государство, состоящее из групп давления, то есть основанное на борьбе любой внушительной кучки или племени за контроль над законодательной и судебной властью и навязывании своих случайных желаний всем остальным до той поры, пока те не восстанут и не начнут навязывать свои. Все эти действия – неприкрытое применение политической власти, политического каннибализма, без малейшей претензии на объективность и справедливость.

Одним из величайших достижений западной цивилизации стала концепция общества, в котором люди не оставлены на произвол и милость групп давления, а могут справедливо решить свои разногласия, индивидуально и через обращение к безличному принципу. Именно так раньше называли государство законов, а не людей. Сегодня же мы видим ужасающее зрелище того, как профессора права говорят, что нам необходимо государство людей, а не законов. Такую школу права лучше назвать «Адвокаты для воюющих группировок».

Наверное, вам интересно, как обстоят дела в естественных науках. Там все значительно лучше, но они тоже зависят от философии. Современная наука возникла в аристотелевский период, который характеризовался уважением к разуму и объективной реальности, и не смогла пережить разрушение этой философии. Одно из проявлений скептицизма среди ученых иллюстрируется гарвардским астрономом, о котором я упоминал ранее. Но есть и другое, более зловещее проявление. Я имею в виду заявления все большего числа физиков о том, что современная физика становится ближе к восточному мистицизму. Вы сами могли слышать хвалебные речи, которые современные ученые щедро раздают таким работам, как «Упанишады» и «Книга перемен». В мягкой форме один из этих ученых недавно написал, что есть «любопытная связь между субрациональным и сверхрациональным. Интуиция, внезапные озарения и даже мистические опыты играют важную роль в реструктуризации науки». Эта цитата, кстати, из учебника, написанного главой факультета астрофизики Университета штата Колорадо (Боулдер).

Я говорил, что люди не могут быть последовательными скептиками. Один из выходов – обратиться к обществу как руководящему принципу. Есть и другой путь – старомодный мистицизм, то есть обращение не к обществу, а к сверхъестественному. Хотя этот метод и не предлагался Иммануилом Кантом, на мыслителя метод тоже оказал влияние. Наш разум не может познавать реальность, говорил Кант, но он абсолютно уверен в том, что наши чувства, то есть наши недоказуемые, неконцептуальные, нерациональные эмоции, могут дать нам ключ к реальности. Кантовское предположение о том, что разум бессилен, но эмоции могут заменить его в качестве познавательного инструмента, было принято в XIX в. романтизмом и такими его представителями, как Артур Шопенгауэр и Фридрих Ницше. Они восхищались и соглашались с основными идеями Канта и дали свободу явному иррационализму, нередко с примесью восхищения восточным мистицизмом. Сегодня этот подход получил широкое распространение и у нас: вы можете видеть его повсеместно, от психотерапии до диетических причуд, и даже в физике. Если у ученых отсутствует рациональная философия, которая бы вела и наставляла их, то они в конце концов сдадутся и примкнут к остальным.

Если вам любопытно, какие физические теории выходят из-под пера таких мистиков, позвольте мне процитировать отрывок из учебника Университета штата Колорадо. В отрывке показано нападение на концепцию реальности.

«Более разрушительным для наших утверждений о реальности является признание невозможности описания целостности объекта в одно и то же время. Из-за конечной скорости света ни одна вещь не обладает постоянным существованием. Все пространственные объекты – размытые временные усреднения. Чтобы объект полностью присутствовал в каждый конкретный момент, требуется мгновенная передача информации. Поскольку это невозможно, то все части объекта существуют в прошлом каждой другой части. Настоящего не существует. Человеку необходим ясновидящий для предсказания не только будущего, но и настоящего».

Учебник, кстати, называется «Ферментирующая вселенная» (The Fermenting Universe)[75]. Я не говорю, что такая книга типична для нашей науки – пока нет. Я говорю лишь о том, что показательно и пугающе, когда подобная книга возможна для автора на такой престижной должности.

За комментариями относительно более широкого значения последних научных теорий в целом я обращусь к историку из Университета штата Нью-Йорк (город Осуиго). Профессор, кажется, согласен со скептическими и мистическими современными толкованиями науки. В лекции под названием «Разрушение абсолютов» (The Collapse of Absolutes) он делает следующий вывод:

«Что все это значит? Во-первых, вселенная становится непонятной… Во-вторых, сами ученые становятся скромными и признают, что наука, возможно, никогда не будет способна увидеть реальность… В-третьих, физический мир Эйнштейна становится тем, что трудно понять высокообразованному непрофессионалу… Он находит ее необъяснимой и иррациональной»[76].

Другими словами, если студент бросается в естественные науки, чтобы спастись от гуманитарных и социальных учений, здесь он тоже обнаруживает бессилие разума.

Философия устанавливает стандарты для каждого факультета и каждой кафедры. Когда философия приходит в упадок, проявления деградации видны повсюду. Например, в Высшей школе бизнеса при Стэнфордском университете, где студентам программы MBA предлагается курс «Креативность в бизнесе» (Creativity in Business). Я процитирую отрывок из газеты San Francisco Chronicle об указанном академическом курсе:

«Студенты изучают медитацию и песнопение, анализируют сны, рисуют картины, изучают “Книгу перемен” и карты таро… Среди материалов курса можно найти “Я есть то” (I Am That) Свами Муктананды, “Близость нирваны” (Precision Nirvana), “Афоризмы йоги” (Yoga Aphorisms)… Одна женщина, слушательница курса, ранее состоявшая в секте, после пары уроков испугалась, что снова туда попала, сказал [профессор]. И добавил, что этот курс отнюдь не секта, а серьезные усилия для развития интуитивной части мышления студента, благодаря которой выражается креативность, и иногда развивающие практики могут оставлять впечатление сектантских».

Этот профессор учит своих студентов, что креативность состоит из двух основных блоков. Первый – это страх, второй – «бесконечная болтовня разума»[77]. Если мистицизм в моде у студентов, то почему он не должен приветствоваться и будущими бизнес-лидерами?

Согласно The Chronicle of Higher Education, сектанты и индуисты стали большой проблемой для колледжей. «Многие руководители согласны с тем, что религиозные культы находят университетские кампусы крайне выгодным местом для привлечения новых людей»[78]. Неудивительно. Колледжи благодаря своим учебным программам систематически готовят студентов к тому, чтобы быть завербованными. Главы сект и им подобные станут основными выгодоприобретателями современных тенденций, если их не остановить.

Теперь сменим сферу и взглянем на сексуальное образование. Предлагаю вам прочесть книгу, широко используемую в школах и названную Американской ассоциацией библиотек одной из лучших для подростков в 1978 г. В ней говорится впечатлительным подросткам, что все связанное с сексом дозволено, пока не вызывает чувства вины. Помимо других практик, в книге открыто одобряется трансвестизм, проституция, открытые браки, садомазохизм и скотоложство. Относительно последнего в книге призывается «следить за гигиеной, остерегаться травм со стороны животных и не наносить травмы им, а также избегать навязывания вины со стороны других людей»[79].

Также посмотрите на сферу искусства, например поэзию, как она сегодня преподается. В качестве наглядного примера прочтите известную книгу «Введение Нортона в поэзию» (Norton’s Introduction to Poetry) и заметьте, какие современные стихотворения предлагаются студентам одновременно с узнаваемыми классиками как равно заслуживающие, чтобы их изучать, анализировать и относиться к ним с почтением. Одно из таких, сразу за которым следует стихотворение Уильяма Блейка, называется «Крепкий орешек возвращается в тюрьму из клиники для сумасшедших преступников» (Hard Rock Returns to Prison from the Hospital for the Criminal Insane). Оно начинается так: «Крепкий орешек не позволял никому гадить на себя…» – и продолжается в том же духе. Оно помещается в сборник тем редактором, который способен благоговейно его обсуждать, объясняя, что в нем сокрыт глубокий социальный смысл: «отчаяние безнадежности»[80]. Так же как история – это слова историка, сегодня искусство – все, что одобряет мир искусства. В конце концов, возмущаются модернисты, кто решает, что действительно прекрасно в искусстве? Разве чувства Крепкого орешка не столь же хороши, как чувства поэтов-классиков?

Теперь я бы хотел обсудить ценность тенденций, которые мы сегодня рассматриваем. Основа философии – метафизика и эпистемология, то есть взгляд на реальность и разум. Первым важнейшим результатом этой основы, ее важнейшим практическим следствием, является этика, или мораль, то есть система ценностей.

Отцы-основатели придерживались определенного взгляда на мораль. Хотя они не всегда были последовательны, их отличительным этическим принципом было право человека преследовать собственное счастье, которое должно достигаться собственными усилиями и мышлением, что означает этику не самопожертвования, а самополагания и самосовершенствования, или, другими словами, этику эгоизма, который Айн Рэнд называла «добродетелью эгоизма». Отцы-основатели построили эту страну на двусторонней философской основе: они защищали разум и, как результат, принцип эгоизма в вышеупомянутом смысле. Продуктом такой комбинации стала идея о политической системе, в которой индивид свободен действовать, опираясь на собственный разум и преследуя собственные блага и/или выгоду. Так рождался американский капитализм.

Так как современные колледжи объявили войну первой из этих идей (разуму), то они борются и со второй. Здесь они снова следуют философии Канта, величайшего сторонника самопожертвования в истории мысли. Он утверждал, что абсолютное бескорыстие – это человеческий долг, что страдание – судьба человека и что любой эгоистический мотив, любое стремление к личному удовольствию и любая форма любви к себе противоположны морали.

В 1981 г. декан факультета искусств и наук в Университете Колгейт выразил похожую точку зрения, негативно отзываясь об эпидемии эгоизма, охватившей кампус. Эгоизм, утверждал декан, неизбежно ведет к потаканию прихотям. Вот его определение эгоизма: «служение самому себе или забота о себе в первую очередь… бездумный гедонизм и забота о себе сейчас». Где он взял это определение? Почему эгоист не может быть просвещенным, рациональным, планирующим наперед? Ответа нет. Путь, по которому нам нужно идти, продолжает декан, был определен «социально обеспокоенными» студентами 1960-х гг. с их «упором на долг перед остальными» и «аскетизмом». Мы не будем упоминать подлинный моральный характер тех грубых, наркозависимых студентов-шестидесятников, так обожаемых деканом. Смысл в предложенном им выборе: бездумный гедонизм против аскетизма (обратите внимание на слово), то есть полное самоуничижение, самоотречение и жертвенность. Современные студенты, неодобрительно говорит декан, идут в колледж, чтобы «получить хорошую работу и больше зарабатывать». Это, утверждает он, неправильно. «Надеюсь, вы узнаете, что есть жизнь за пределами самого себя, что мы живем в мире, взывающем к тем, кто видит общество, основанное на справедливых принципах… и я бы хотел, чтобы обеспокоенность собой уступила место тревоге за других»[81].

Иногда профессора занимают в споре разные позиции, но деканы, насколько я знаю, – никогда. Когда декан высказывает идеологическое утверждение, вы можете быть уверенным в том, что это принятая во всем кампусе банальность.

Наши колледжи якобы открыты для любых идей, и все же в отношении основополагающих философских вопросов мы слышим одну и ту же жесткую, догматичную точку зрения, как если бы преподаватели жили и работали в условиях государственной цензуры. В прошлом году я посетил Колумбийский университет, где читавший проповедь священник сказал выпускникам: «Эпоха индивидуального достижения прошла. Когда вы пришли учиться в университет, вы должны были отринуть желание денег, личные амбиции или стремление к успеху; вы здесь, чтобы научиться служить. И сегодня я молюсь о том, чтобы в конце жизни вы смогли сказать Богу, каким слугой вы были». Если бы этот священник вышел с рекламой Коммунистической партии, это вызвало бы суматоху; если бы он утверждал превосходство католицизма – тоже. Но утверждение обеих моральных систем как чего-то самоочевидного не вызвало и тени протеста.

Социальный психолог из Гарвардского университета, который также считает, что подобная система самоочевидна, разработал тест для измерения индивидуального уровня морального мышления[82]. Этот тест – основа многих курсов по этике, предлагаемых в университетах по всей стране. Организатор дает студенту гипотетическую ситуацию и несколько возможных вариантов ее решения. Студент выбирает наиболее подходящий ему вариант. Вот типичный пример: «Твой супруг умирает от редкого вида рака, и врачи считают, что лекарство, недавно разработанное городским фармацевтом, может помочь. Однако фармацевт продает лекарство за 2000 долларов, хотя его себестоимость 200 долларов. У вас нет таких денег, и вы не можете собрать нужную сумму».

Прежде чем мы перейдем к ответам, обратите внимание, какие моральные уроки студент впитает только из постановки задачи. Мораль не относится к обычной жизни, к тому, как жить каждый день, а только к тому, как иметь дело с бедами, смертью, последней стадией рака. Преграда на пути к его ценностям, думает студент, – это жадность, в частности жадность фармацевта, который пытается нажиться на нем, сдирая с него сумму, в 10 раз превышающую стоимость производства лекарства. Нет упоминания о том, каких усилий стоило фармацевту это лекарство открыть, о том, какие объемы исследований, мыслительных операций и изучения проблемы понадобились; нет упоминания о других вынужденных затратах, никакой благодарности человеку, в одиночку создавшему силу, способную спасти тяжелобольного; нет ни слова о причинах, по которым фармацевт вразрез принципу личного интереса ставит столь большую цену, когда он мог бы заработать больше денег в долгосрочной перспективе, продавая лекарство большему количеству людей за меньшую цену, как это исторически доказало массовое производство. Все эти условия опущены в упражнении на то, чтобы измерить уровень морального мышления, как не относящиеся к делу. Также нет объяснения, почему студент не может собрать деньги, никаких ссылок на банки, накопления, страховки или родственников. Ситуация проста: бессмысленная жадность в лице бессердечного изобретателя и вопрос, что вы будете делать.

Теперь варианты ответа: их шесть, и вы должны выбрать один; ответы даны в порядке возрастания моральности. Первый вариант: не красть лекарство (не из уважения к правам собственности, которые не входят даже в низший моральный уровень этого теста, а из страха попасть в тюрьму). Остальные пять вариантов по-разному отстаивают кражу; они различаются лишь причинами. Вот три самые моральные причины согласно тесту: «4) я украду лекарство, потому что у меня есть долг супружеской верности; 5) я украду лекарство, потому что право на жизнь выше, чем право на собственность; 6) я украду лекарство, потому что я уважаю достоинство людей… [и должен] действовать, исходя из интересов человечества»[83].

Это наглядный пример того, о чем много говорила Айн Рэнд: кредо самопожертвования не заботится о «достоинстве людей» или об «интересах человечества». Это кредо разрушает достоинство и человечество, потому что оно несовместимо с требованиями человеческой жизни. Оно проклинает и опускает как несущественное мысль, усилие, работу, достижение, собственность, торговлю, справедливость – каждую ценность, которую требует жизнь. Все эти качества должны быть принесены в жертву, заявляют альтруисты, тому, что имеет самую большую ценность: боли как таковой, слабости, болезни, страданию независимо от их причин. Это наказание успеха за то, что он успех, и награждение ущербности за то, что она ущербность; это то, что Айн Рэнд называла ненавистью к добру за то, что оно добро; и именно это сейчас любезно преподносится нашим детям, благодаря авторитету Гарвардского университета, как пример первоклассного морального мышления. (О том, что произойдет со слабыми и больными после того, как способные и продуктивные будут унижены, присвоены и задушены, вы можете прочитать в романе «Атлант расправил плечи» или увидеть в Советской России.)

Преувеличивала ли Айн Рэнд, когда говорила, что альтруисты желают пожертвовать мышлением в пользу боли? Приведу отрывок из журнала Dental Products Report за 1982 г. Не знаю, правда ли это; надеюсь, что нет. «Некоторые медицинские школы в США всерьез рассматривают возможные крупные изменения в традиционных требованиях к учебным программам. Гарвардский университет, например, рассматривает вопрос о замене учебных предметов по базовым научным знаниям на предметы, делающие упор на сострадание и понимание в работе с пациентами»[84].

Вы это слышали? Наши доктора могут больше не изучать так много научных предметов, зато они будут натренированы в выражении сочувствия страдающим, которые будут страдать постоянно, без возможности облегчить свои страдания, потому что врачи больше не будут тратить свое время на науку или мышление. Это прекрасный, похожий на выдумку пример альтруистического изменения в учебной программе, о котором я когда-либо слышал.

Теперь сделаем общий вывод о философии, отстаиваемой сегодняшними университетами: реальность потерпела крушение, разум наивен, достижения не нужны и нереальны. Я иногда представляю себе идеальный современный набор университетских курсов, который бы полностью охватывал все основополагающие идеи современных колледжей, и недавно я его нашел. Я нашел три реальных курса, предлагаемых тремя разными школами, каждый из которых покрывает одну часть философии, а их совокупность указывает на голую суть современной тенденции.

В метафизике мы идем в Университет штата Делавэр (город Ньюарк), чтобы записаться на курс под названием «Ничто» (Nothing). Подзаголовок: «Изучение ноля, пустоты, вакуума и других видов небытия». Описание курса: «Курс лекций, раскрывающий вариации небытия от вакуума и пустоты физики и астрономии до политического нигилизма, пустоты искусства и души»[85]. Вот наша метафизическая основа, наш взгляд на реальность: ничто.

В эпистемологии мы двигаемся в Нью-Йоркский (городской) университет за курсом под названием «Теория познания» (Theory of Knowledge). Описание: «Обсуждение различных теорий познания, включая взгляд о том, что другие теории неверны и что, по сути, никто ничего не знает. Раскрываются последствия скептицизма для мышления, действия, языка и эмоциональных отношений»[86].

В этике мы направляемся в Индианский университет на курс под названием «Социальная реакция на инвалидность» (Social Reactions to Handicaps), который описывается так: «В курсе будут изучаться различные способы отношения к инвалидам и идеи инвалидности в западной цивилизации. Будут обсуждаться идиоты, сумасшедшие, слепые попрошайки и ведьмы»[87].

Было время, когда студенты изучали факты, знание и величие человека. Сейчас они изучают небытие, невежество, идиотов, сумасшедших, слепых попрошаек и ведьм.

Если философский посыл, преподаваемый в наших колледжах, вам понятен, то политические взгляды преподавательского состава не потребуют длительного обсуждения. Политика – следствие философии. Предварительное условие капитализма – эгоизм, то есть эффективность разума. Последствие иррациональности и жертвенности – идея о беспомощности и отсутствии ценности индивида самого по себе, и поэтому он должен слиться с группой и повиноваться своему представителю, то есть государству. Учитывая современные основные идеи, коллективизм и этатизм на факультетах неизбежны.

Я бы хотел упомянуть конечный политический результат нашей текущей тенденции. В книге «Зловещие параллели: Конец свободы в Америке» я утверждаю, что интеллектуалы готовят нас к тоталитарной диктатуре. Это заявление может показаться преувеличением, поэтому я предлагаю отрывок из работы философа Ричарда Рорти[88] из Вирджинского университета. Профессор Рорти, усердный модернист, не съеживается при оглашении последствий современного скептицизма: что бы вы о нем ни думали, он достаточно честен, чтобы открыто высказывать свои идеи. Истины не существует, говорит он, нет такого предмета, как философия, нет объективных стандартов, по которым следует оценивать или критиковать социальные и политические практики. Совершенно не важно, что делается для граждан государства, и поэтому у них нет объективных оснований для протеста.

Когда-то, пишет профессор Рорти, люди могли критиковать политических диктаторов, по крайней мере у себя в головах. Люди могли сказать диктатору: «В тебе есть что-то, что ты предаешь. И хотя ты воплощаешь в себе практики тоталитарного общества, которые будут длиться вечно, есть что-то, что грызет тебя изнутри». Когда-то, утверждает он, мы могли такое сказать, но больше не можем. Теперь мы знаем, что нет знания, ценностей, стандартов. Теперь мы должны принять тот факт, что «мы не видели Истины, поэтому не узнаем ее, когда увидим. Это значит, что, когда тайная полиция придет за нами, когда палачи будут пытать невинных, последним нечего будет сказать первым». Профессор Рорти, кажется, расстроен этим современным положением дел; тем не менее он активно пропагандирует эту позицию[89].

Дамы и господа, высшее образование сегодня находится под небывалым давлением. Мы снова и снова слышим о значимости наших колледжей и университетов, их важности для нации и нашей обязанности финансово поддержать их выживание и рост. Это правда относительно многих профессиональных и научных школ. Однако относительно гуманитарных и общественных наук и искусства верно обратное. В этих сферах, за редким исключением, наши учебные заведения выступают национальной угрозой, и чем лучше университет, например Гарвардский, Калифорнийский (Беркли) или Колумбийский, тем опаснее угроза. Сегодняшние факультеты враждебно настроены по отношению к каждой идее, на которой была построена наша страна, они извращают целые поколения студентов и ведут США к рабству и разрушению.

В чем решение? Единственное средство против извращенной философии – это рациональная философия, и единственный путь рациональную философию внедрить – это университеты. Сегодня университеты, а не церковь, не пресса и не телевидение, – главные распространители философии, ведь именно они задают тон и направление культуры. Я не говорю студентам, которые не хотят поддерживать кантовскую философию, уходить из колледжа. Наоборот, я призываю вас целенаправленно поступать или, если вы уже в колледже, оставаться и бороться с системой, пытаясь быть услышанным. Колледжи притворяются, что они открыты для любых идей – это не так. Единственная надежда – заставить их перестать притворяться. Если вы бросаете колледж, вы бросаете свое участие в решающей битве за мир, то есть интеллектуальной битве.

Я не предлагаю вам становиться мучениками или вступать в споры с профессорами, которые накажут вас за ваши идеи. Не все из них так поступят, однако я говорю в контексте и пределах рационального эгоизма. Здесь я призываю: высказывайтесь, когда это необходимо, дайте вашему голосу быть услышанным на кампусе, попытайтесь, держась за свои идеи, получить диплом и вернуться в колледж преподавателем, если это то, чего вы хотите; если вы выпускник, будьте внимательны к академическим программам, которые вы финансово поддерживаете. В этой битве важно каждое слово, человек и цент.

Хотел бы я сказать, что ваши студенческие годы будут славным периодом борьбы. На самом деле они будут временем ужасного опыта. Если вы в философском плане – проамериканский студент, то вы должны быть готовы к насмешкам со стороны своих профессоров. Если вы придерживаетесь силы разума, вас будут называть фанатиком или догматиком. Если вы отстаиваете право на счастье, вас назовут антисоциальным или даже фашистом. Если вы восхищаетесь работами Айн Рэнд, вас назовут приверженцем культа. Вы испытаете все виды несправедливости и даже ненависти, и большую часть времени вам будет невыносимо скучно, и часто вы будете один. Если же у вас хватит смелости сделать шаг в этот кошмар, то вы не только получите диплом, нужный для вашей будущей профессии, но и поможете спасти мир, за что мы все будем у вас в долгу.

Девушка, печатавшая мою речь, сказала: «Она довольно депрессивная. Не хотите закончить на вдохновляющей ноте?» Хотел бы я придумать хоть что-то. Возможно, однажды объективисты откроют свой, лучший университет, который бы предлагал реальную альтернативу нынешнему положению дел и убежище для молодых умов, которых мучают современные влиятельные круги. Однако этот проект, хотя и возможен, пока далек от реальности.

Всем, кто находится в университетских окопах, могу предложить лишь мрачное заключение. И, несмотря на свой атеизм, я резюмирую так: да поможет вам Бог!

20

Американская школа: почему Джонни не умеет думать

Леонард Пейкофф

Лекция прочитана на Форуме Форд-холла 15 апреля 1984 г. и опубликована в журнале The Objectivist Forum в октябре‒декабре того же года.

Осталось несколько часов до окончания дня уплаты подоходного налога в год Джорджа Оруэлла – зловещий символ, когда мы остро чувствуем растущее влияние государства и должны задуматься над тем, что будет дальше и как долго продлится наша свобода.

Ответ зависит от молодого поколения и от институтов образования. Лучшая оценка состояния государства завтра – это оценка школьного образования сегодня. Воспитываются ли наши дети как будущие свободные, независимые и думающие мужчины и женщины? Или их превращают в беспомощные и бездумные пешки, которые побегут в объятия первого же правдоподобно звучащего диктатора?

Не нужно быть объективистом, чтобы бить тревогу о состоянии современных школ. Практически каждый находится в панике и шоке от постоянно падающих баллов экзамена SAT[90]; от первокурсников, не умеющих писать, бегло читать, разделять текст на параграфы и критически мыслить; от поколения настолько плохих школьных учителей, что даже президент федерации учителей Альберт Шенкер высказался по этому поводу: «По большей части вы довольствуетесь безграмотными, некомпетентными людьми, которые просто не могут уйти в другую сферу»[91].

В прошлом ноябре в восьми индустриально развитых странах среди 600 учащихся шестых классов был проведен новый академический тест. Американские школьники, представляющие страну, заняли последнее место по математике, оставленные далеко позади японцами, и шестое место из восьми в научной сфере. Еще пример: пятая часть учащихся одной из американских школ не смогла найти Соединенные Штаты на географической карте. Газета Chicago Tribune опубликовала эти цифры под заголовком «Звание двоечника вручается американским школьникам»[92].

Год назад Национальная комиссия по совершенствованию системы образования назвала Соединенные Штаты «нацией риска», указав на «растущую волну посредственности [в наших школах], угрожающей нашему будущему как нации и народа»[93]. Эти слова чрезвычайно резки для обычно мягкотелых членов правительства, но не преувеличение.

Готовясь к сегодняшней дискуссии, я провел собственное расследование: две февральские недели посещал нью-йоркские школы – как частные, так и государственные, от детских садов до педагогических колледжей. Я специально выбирал школы с хорошей репутацией (некоторые являются образцово-показательными для всей страны), и директора сами знакомили меня с лучшими учителями. Я хотел увидеть образовательную систему не тогда, когда она сводит концы с концами, финансово голодает и наполнена компромиссами, а в ее лучшем проявлении, когда она достаточно профинансирована, обладает компетентным коллективом и гордится своей деятельностью. Я насмотрелся вдоволь.

Мое представление о работе системы в целом опирается на опыт, полученный мной в одной из школ, известном прогрессивном образовательном учреждении. Я сказал, что хочу понаблюдать за обучением детей формированию понятий, и школа позволила мне поприсутствовать на трех уроках. Первый, для девяти- и десятилетних учащихся, был групповым обсуждением 13 этапов охоты на тюленей – от «как сделать прорубь» до «как разделить подкожный жир между охотниками». Учитель не объяснил цель обсуждения данной темы, но подчеркнул, что позже класс поставит пьесу об охоте на тюленей или компьютеризирует этапы процесса. Второй урок, для 13-летних, был инсценировкой слушания в Вашингтоне по вопросу о введении налога на ввоз японских машин. Ученики играли сенаторов, японских лоббистов, Ли Якокку и других, и у них хорошо получалось; учитель сидел и наблюдал. Я так и не узнал названия ни этого, ни предыдущего занятия и был отправлен смотреть урок, как мне сказали, английского языка. Наконец, подумал я, академический предмет. Но нет. Обсуждалась книга Роберта Кеннеди «Тринадцать дней» (Thirteen Days), мемуары о Карибском кризисе 1962 г., и основной темой был вопрос о том, стал бы точечный удар с воздуха лучшим решением, чем блокада.

Школа, несомненно, защищала бы эти уроки как упражнения в вопросах этичности, демократии или актуальности, однако все они ограничены конкретным. Охота на тюленей не использовалась в качестве иллюстрации суровой жизни на севере или метода разложения навыка на этапы. Вопрос налогообложения японских машин не был связан с изучением вопроса о свободной торговле против протекционизма или должной роли государства, принципов внешней политики или принципов вообще. То же самое верно и для обсуждения о Карибском кризисе. Во всех случаях преподавались, инсценировались, обсуждались узкие, конкретные, отдельно стоящие факты без связи с более широкой проблематикой. Это суть подхода, который разрушает наши школы: антиконцептуальный подход.

Позвольте мне раскрыть важнейший философский вопрос.

Человеческое познание начинается на перцептивном уровне, с использования пяти органов чувств. Эту ступень мы делим с остальным животным миром. Нас делает людьми то, что наш разум делает с нашими чувственными ощущениями. Нас делает людьми концептуальный уровень, куда входит наша способность создавать абстракции, выявлять общее, классифицировать, организовывать наше поле восприятий. Концептуальный уровень базируется на перцептивном, но между ними огромное различие, такое же как между восприятием и мышлением. Далее я приведу различия, которые хоть и не составляют исчерпывающего списка, но которых достаточно для демонстрации контраста.

Перцептивный уровень занимается конкретными данными. Например, человек гуляет по пляжу (пусть это будет прогулка пьяного человека, чтобы парализовать его высшие способности и выделить животный компонент) и видит разные объекты: поющих вдалеке птиц, бьющуюся о берег волну, катящийся по склону булыжник. Он наблюдает, идет дальше, смотрит на другие предметы и забывает увиденное ранее. На концептуальном уровне мы действуем по-другому: мы интегрируем конкретные восприятия через абстракции и таким способом безгранично расширяем объем обрабатываемого материала. Животное или пьяный человек лишь смотрят на птиц, забывая о них позже; полноценный человек способен удерживать в своем уме неограниченное число птиц, интегрируя их в одно понятие «птица», и затем целенаправленно изучать природу птиц, их анатомию, привычки и так далее.

На прогулке пьяный человек видит большое количество явлений. Он, шатаясь, проходит мимо хаоса волн, камней, бесчисленного множества существ и не в состоянии их соединить. На концептуальном уровне мы такого хаоса не допускаем: мы превращаем все явления в единство, находя общие характеристики во всех на первый взгляд разных объектах, и таким образом делаем их понятными. Например, мы открываем закон тяготения и понимаем, что благодаря одному принципу можем объяснить и падение камня, и подъем волны, и многие другие явления.

На перцептивном уровне нет необходимости в особом порядке. Пьяный человек может переключать свое внимание с птицы на скалу или на дерево в любой последовательности и таким образом видеть их всех. Однако на концептуальном уровне подобное невозможно: в сфере мысли необходима последовательность. Поскольку мы выстраиваем новое знание на уже имеющемся, то нам нужно знать необходимый фон, или контекст, на каждой стадии. Например, мы не можем изучать высшую математику, пока не знаем арифметику, или не можем спорить о тарифной защите, пока не поняли природу государства.

Итак, завершим эту короткую вставку: на перцептивном уровне нет потребности в логике, аргументах и доказательстве; человек видит то, что видит, все факты самоочевидны, и здесь не требуется дальнейшего когнитивного процесса. Но на концептуальном уровне мы нуждаемся в доказательствах. Нам нужен метод обоснования наших идей; нам нужно руководство к знанию о том, какие заключения следуют из имеющихся данных. Это руководство – логика.

Восприятие как таковое, как всецело животная способность, состоит лишь во взгляде на конкретное, на множество объектов вне порядка, контекста, доказательств или понимания, и все, что можно так узнать, – это на что смотрит человек, пока он на это смотрит. Концептуализация – это отличительная человеческая способность и включает формирование абстракций, которые сокращают множество объектов до понятной целостности. Концептуализация требует последовательности, особого контекста на каждой стадии и методичного применения логики.

Теперь приложим все вышеописанное к учебным предметам в наших школах. Образование, тренирующее ум ребенка, должно быть направлено на обучение создания им связей, обобщений, понимания более широких проблем и принципов, вовлеченных в любую тему. Для реализации этой цели необходимо давать учебный материал в заранее просчитанной, концептуально соответствующей последовательности, в пределах необходимого контекста и с доказательствами, обосновывающими каждую стадию процесса изучения. Именно такое образование учит детей думать.

Полной противоположностью (и самое извращенное отклонение, которое только можно представить) будет взять материал концептуального уровня и представить его ученикам методом восприятия. Это означает преподавание учащимся истории, литературы, науки и других учебных предметов по модели обычной, бездумной прогулки пьяного по пляжу. Результатом станет изгнание ученика в ничейную область познания, которая не относится ни к концептуальному уровню, ни к перцептивному. По сути, это разрушение разума учеников и их мотивации учиться.

Именно так сегодня поступают наши школы. Позвольте мне показать, как по-разному преподаются учебные предметы в лучших школах и лучшими учителями. Тогда вы сами сможете судить о том, почему Джонни не умеет думать.

Я сходил на урок по истории Западной Европы для восьмого класса в высокоуважаемой непрогрессивной школе при университете. Тема дня: «Почему человеческая история постоянно меняется?» Прекрасный вопрос, который больше относится к философии истории. Какие факторы, спрашивал учитель, продвигают историю и объясняют действия людей прошлого? Вот список ответов, которые дал учитель: конкуренция между классами за землю, деньги, власть и торговые пути; беды и катастрофы (например, войны и эпидемии); личность лидеров; инновации, технологии, новые открытия (сюда были включены картофель и кофе); развитие других регионов, взаимодействующих со странами Западной Европы. В этот момент прозвенел звонок. Подумайте, что еще могло сойти за причину при таком подходе. Как насчет эпохи прессы и средств массовой информации? Являются ли они фактором в изменении истории? Как насчет психологии людей, включая их сексуальные предпочтения? Как насчет искусства и географии? Как насчет погоды?

Вы видите мешанину, которая преподносится ученикам? История, говорят им, движется благодаря борьбе за власть, болезням, картофелю, войнам и случайным личностям. Кто способен в этом хаосе найти смысл? Здесь представлена случайная множественность, брошенная в ученика без малейшей попытки ее концептуализировать, то есть сократить множество до ясной целостности и отследить действие принципов. Это история на перцептивном уровне, то есть история как поток несвязанных, разрозненных фактов.

Например, Американская революция когда-то преподавалась в школах на концептуальном уровне. Определялись и объединялись ее многочисленные аспекты, которые затем объяснялись посредством одного принципа: приверженности колонистов идее индивидуальных прав и опирающаяся на эту идею их решимость освободиться от тирании. На этом уроке ученики могли осознать смысл событий прошлого и увидеть актуальность для своего поколения. Однако сейчас тому же событию приписывается целый список причин. Учащимся дают 10‒15 причин революции, среди которых фигурируют: желание крупных землевладельцев сохранить свои поместья, желание плантаторов Юга избавиться от английских долгов, желание бостонской оппозиции отменить налог на чай и потребность западных перекупщиков земли расширить свои владения до гор Аппалачи. Никто не в состоянии удерживать этот список в голове дольше, чем требуется для сдачи экзамена; его надо заучить, вывалить на экзамене и счастливо забыть. Это все, что можно сделать с не связанными между собой факторами.

Если бы школьников учили убежденные марксисты, то есть если бы говорилось, что история есть отражение столкновения между факторами производства и формами собственности, то такое толкование было бы в корне неверно. Однако сам подход был бы верным, так как указывает на принцип, комплексное обобщение, и поэтому марксистское толкование истории было бы куда менее вредным для способности учеников мыслить, ведь они могли бы спорить на любую тему. Но навязывать им пюре из неконцептуализированных данных – значит подразумевать под историей сказку, рассказанную идиотом, без всякого смысла и отношения к настоящему. Такой подход исключает мышление и интерес к предмету со стороны учащегося.

Не могу не добавить, что Министерство образования США нашло (поверите ли) еще более худший способ преподавать историю. Вы могли бы подумать, что по крайней мере в истории очевидна последовательность, в которой стоит давать материал. Поскольку каждая эпоха берет начало в предыдущей, то логично было бы давать события в хронологическом порядке. Но не согласно новой инициативе. Чтобы «сделать упор на социологические, политические и экономические вопросы», рекомендуется организовать исторический материал по шести основным темам, случайно выбранным из списка популярных: «экология, человеческие потребности, права человека, культурное взаимодействие, глобальная система экономической взаимозависимости, будущее». С таким подходом о событии более позднего периода может рассказываться в начале (в связи с основной темой), задолго до событий более раннего периода. Как заметил традиционно ориентированный профессор из Колумбийского университета: «Вся история будет лишена хронологического порядка. Советские чистки 1930-х гг. преподавались бы раньше революций 1905 г. и 1917 г. Все разбито на фрагменты, и нет способа связать один исторический период с другим, а ведь именно такой связности вы и хотите от своих детей»[94]. Однако современные работники образования, кажется, не волнуются на этот счет. Они хотят таких «фрагментов», то есть деталей, вырванных из контекста, без логики и других требований концептуальной последовательности.

Я не знаю, что стало с этой инициативой. Объявления о ней и серьезного обсуждения в прессе вполне достаточно.

Учитывая нынешний способ преподавания истории, неудивительно, что ее огромные куски забываются или не запоминаются учениками. Результат – невежество многих подростков относительно элементарных исторических или текущих фактов. В The Washington Post была напечатана статья, где автор приводил примеры своих разговоров с современными студентами. Он нашел выпускников старшей школы, которые ничего не знали о Второй мировой войне, включая события в заливе Перл-Харбор, или о том, с кем воевали Соединенные Штаты в Тихом океане. «Кто выиграл?» – спросил автора один из студентов. Однажды автор и студентка первого курса Южнокалифорнийского университета смотрели телевизионный репортаж о Польше после того, как было введено военное положение; кадры показывали политических заключенных в камерах. Девушка не могла этого понять.

«Почему они просто не переехали в Лос-Анджелес?» – спросила она.

«Я объяснил ей, что им не разрешалось покидать страну».

«Да? А почему?» – сказала девушка.

«Я объяснил ей, что в тоталитарных государствах людям обычно запрещено эмигрировать».

«Разве? С каких пор? Это что-то новенькое?» – ответила она[95].

Теперь сделаем большой прыжок и перейдем от истории к чтению. Взглянем на метод, с помощью которого детей учат читать в большинстве американских школ: метод «смотри и говори» противопоставляется фонетическому методу.

Фонетический, то есть традиционный, метод первым делом учит ребенка звукам, передаваемыми буквами, а затем учит читать слова через соединение этих звуков. Таким образом, каждая буква представляет абстракцию, включающую бесчисленные случаи ее применения. Например, как только ребенок понимает, что буква «п» передает звук «пэ», это становится принципом: он осознает, что каждая буква «п», которую он видит, передает тот же звук. Когда он усваивает пару десятков таких абстракций, он обретает знание, необходимое для расшифровки любого нового слова. Так гигантский объем английской лексики сокращается до горстки символов. Это концептуальный метод обучения чтению.

Современные учителя выступают против этого метода. Он, по их словам, нереален. Приведу пример такого возражения: «Мало смысла в том, чтобы произносить букву “п” в изоляции, ведь за любой согласной неизбежно следует гласная»[96]. Это означает, что при произнесении звука буквы «п» («пэ») вам приходится произносить гласный звук «э», то есть чистая согласная не изолирована, поэтому фонетический метод искусственен. Но почему вы не можете изолировать ее в своем разуме, фокусируясь только на согласном звуке и игнорируя сопутствующий гласный, так же как фокусируются на цвете красного стола, игнорируя его форму, для формирования понятия «красный»? Почему автор процитированного возражения исключает избирательное внимание и анализ, то есть суть человеческого познания? Потому что этот механизм включает проявление абстракции, что представляет собой процесс концептуализации, которому противостоят современные учителя.

Их любимый метод, «смотри и говори», свободен от абстракций. Он вынуждает детей учить звучание целых слов без понимания звуков, относящихся к отдельным буквам и слогам. Такой подход делает каждое слово новой деталью, которая усваивается лишь методом прямого восприятия: например, попыткой запомнить, как слово выглядит на бумаге, или картинку, которую учитель с ним ассоциировал. Получается, что на ребенка вываливается огромное количество слов и лишних деталей: смотри и заучивай. (Вы не удивитесь, узнав, что этот метод был изобретен немецким профессором XVIII в., последователем Ж.-Ж. Руссо, в свою очередь страстного противника разума.)

В основе пропаганды этого метода лежит большая ложь. Его защитники кричат о перегруженности памяти: они осуждают фонетический метод, потому что он требует скучного запоминания всех звуков алфавита. Их решение – заменить такое краткое, простое запоминание задачей заучить звучание каждого слова в языке. Однако, если и можно спасти детей от му́ки бесконечного запоминания, то только через преподавание абстракций. И так в любой сфере.

Никто не может научиться читать методом «смотри и говори». Он слишком античеловечен. Следовательно, сегодня наши школы заняты обучением новому навыку – угадыванию. В самом начале они предлагают ученикам заучивать фигуры и картинки и добавляют чуть-чуть фонетического метода (благодаря давлению со стороны родителей), рассчитывая на тайное обучение детей чтению дома самими родителями. Затем, учитывая это варево из случайных подсказок, они сосредотачивают свои усилия на обучении детей разным методам угадывания того, что может означать конкретное слово.

Посмотрим, как эксперт метода «смотри и говори» объясняет соответствующий мысленный процесс у ребенка, который пытается определить последнее слово в предложении «Они делают ремни из пластика». Ребенок не должен, конечно, пытаться разложить слово на звуки. Вот что ему следует делать:

«Ну, это не кожа, потому что она начинается с буквы “к”. У мамы есть соломенный ремень, но это не солома. Посмотрим на корень. Я разделю слово на две части, проведя линию между “с” и “т”. В слове не может быть больше двух слогов, так как в нем только две гласные. Давайте посмотрим: “п”, “л”, “а”, “с”. Одна гласная, которая находится не в конце слога…» Такой ход рассуждения еще немного продолжается, а затем ребенка озаряет: «Ну, конечно, пластик! Удивительно, что сразу о нем не подумал, ведь много вещей сделано из пластика». Эксперт дает комментарий: «Все описанное – о ребенке, который не стал бы делать буквенный анализ слова, если бы это не было необходимо, что абсолютно правильно»[97].

Вы можете представить себе чтение «Войны и мира» таким способом? Вы бы умерли естественной смертью, не дойдя до третьей главы.

Я должен добавить, что такие учителя требуют (процитирую еще одного поклонника метода «смотри и говори»), «чтобы детей хвалили каждый раз за хорошую догадку, даже если она не полностью верная. Например, если ребенок читает предложение “Я люблю есть торт” как “Я люблю есть торф”, то хвалить нужно за то, что ребенок подставил слово, наделенное смыслом и подходящее по звукам»[98].

Вам бы понравилось видеть во главе армии генерала с таким образованием? Он получит телеграмму от президента, где приказано «отказаться от ядерного оружия» (reject nuclear option), попробует догадаться о ее смысле и прочитает приказ как «запустить ядерное оружие» (release nuclear option). Первые слова чем-то похожи.

Результат метода «смотри и говори» – широко распространенный среди детей «невроз чтения», то есть простая неспособность читать, которой не было во времена фонетического метода, а также неспособность произносить слова по буквам. Например, в 1975 г. 35 % четвероклассников, 37 % восьмиклассников и 23 % выпускников не могли прочитать простые печатные инструкции. Грамотность в США, по некоторым оценкам, находится на том же уровне, как в Бирме или Албании, и по всем признакам продолжает падать. Теперь вы видите, почему раздраженные родители судятся со школьной системой из-за нового преступления – образовательного злоупотребления?

Теперь посмотрим на другой аспект изучения родного языка: обучение грамматике. Здесь презрение к формированию понятий у детей со стороны современных учителей становится более явным.

Грамматика изучает, как слова, то есть понятия, объединяются в предложения. Основные правила грамматики, например обязательное наличие подлежащего и сказуемого или правила склонения существительных и спряжения глаголов, заложены в природе понятий и применяются во многих языках. Эти правила определяют принципы, необходимые для правильного использования понятий. Таким образом, грамматика – незаменимый учебный предмет, это наука, всецело основанная на фактах и не являющаяся особо сложной.

Однако наши ведущие педагоги не видят связи между понятиями и фактами. Причина, по которой они дают материал без его концептуализации, кроется в том, что они считают понятия мысленными конструкциями, не относящимися к реальности. Понятия, утверждают они, – это не инструменты познания, а лишь результат соглашений между людьми, ритуал, не связанный ни с реальностью, ни со знанием, который должен исполняться в соответствии с произвольными социальными договоренностями. Поэтому грамматика – это набор бессмысленных правил, диктуемых обществом без какой бы то ни было объективной причины.

Приведу отрывок из книги по лингвистике, написанной для учителей английского языка одним современным профессором: «Поскольку мы знаем, что язык случаен и изменчив, учитель должен принимать любое нестандартное употребление… Ни один уровень языка не лучше и не хуже другого; вот почему термин “нестандартный” более предпочтителен, чем “не соответствующий стандарту”, при описании таких предложений, как “Он не делаешь это” (He don’t do it), “Будет ты там вчера?” (Was you there?). Человек, использующий такие фразы, вероятно, будет ущемляться в социальном и образовательном продвижении, и поэтому учитель должен помогать детям улучшать их речь и в конце концов достичь уровня стандартного употребления, возможно, в качестве диалекта»[99]. Если кратко, то больше нет «правильного» и «неправильного» ни в одном аспекте языка, а есть только бессмысленные общественные предрассудки.

Я видел результаты такого подхода в классах. Я наблюдал, как в государственной школе великолепная учительница пыталась объяснить притяжательные формы существительных. Она дала ясное описание правил с хорошими примерами и частыми повторениями; она динамично и красноречиво говорила и вкладывала душу в свою работу. Однако все было бессмысленно. Учительница не была философом языка и не могла бороться с идеей о том, что в грамматике нет никакого смысла, о чем говорилось в учебнике и уже было вложено в умы ее учеников. Они, казалось, были невосприимчивы к объяснениям и неспособны сосредоточиться, даже когда учитель применила полицейский свисток, чтобы их утихомирить. Для них этот учебный предмет был не чем иным, как набором бесполезных правил: апостроф ставится здесь в одном случае, а вот там – в другом. Эта наука была разбита на несвязанные элементы, которые нужно было бездумно заучить так же, как 10 причин Американской революции или 10 геометрических фигур с предыдущего урока по методу «смотри и говори».

Наверное, вам интересно знать, как в свете современной философии грамматики и понятий учат писать школьное сочинение, то есть способу ясного и четкого выражения мыслей в письменном виде. Зачитаю вам отрывки из недавнего методического пособия для учителей.

«Мы согласны с тем, что у учащихся есть право на собственные взгляды и версии языка – семейно-родственные или другие диалекты, в которых ученики находят собственный стиль и характер… Утверждение о недопустимости диалекта подразумевает попытку одной социальной группы выразить свое превосходство над другой». Если так, то зачем вообще нужны учителя английского языка?

Кто выпустил такое методическое пособие? Были ли то невежественные подростки, опьяненные студенческой властью? Нет. Это был Национальный совет учителей английского языка[100].

Если вы хотите подсказку к тому, какой тип философии здесь кроется, то я упомяну, что редактор ведущего журнала для учителей английского языка College English возражает против «индустриального общества, которое продолжает требовать от нас сочинений, словесных манер, дисциплины в решении проблем и послушной рациональности»[101]. Обратите внимание, насколько все прозрачно. Кульминацией списка врагов стала рациональность.

Несмотря на современный субъективизм, некоторые правила написания сочинений все еще преподаются. Одни из них обоснованы, так как перенесены из прошлого. Однако другие – просто ужасающи. Вот упражнение для написания вступления. Ученикам дается два возможных варианта начала абзаца, и они должны выбрать лучшее и худшее начало. Вот одна из таких пар:

1. Готовка – мое любимое хобби.

2. Не так сложно готовить овощи по-китайски.

Правильный ответ? Первое предложение – плохой вариант, так как слишком абстрактный (!). Ученики не должны писать на такие обширные темы, как хобби. Они должны фокусироваться на деталях внутри общей темы, например на овощах по-китайски.

Вот другая пара:

1. Уровень загрязнения в мире слишком высок.

2. Мы начали бороться с загрязнением в своем районе.

Конечно, первое предложение недопустимо. Ученики не должны думать о мировых проблемах – это слишком расплывчато, поэтому пусть лучше думают о мелочах на своем огороде[102].

Такие упражнения разрабатывались совершенно сознательно, чтобы научить детей ограничиваться конкретными вещами. Как людям с таким воспитанием решать и думать о проблемах, находящихся за пределами овощей по-китайски и огорода? Неявный ответ, неизбежно впитываемый учащимися, таков: «Вам не нужно беспокоиться о подобных проблемах, ведь общество или президент позаботятся о вас. Все, что от вас требуется, – подчиняться».

Прежде чем мы покинем сферу изучения родного языка, я хотел бы сказать о том, что происходит в школах с преподаванием литературы в свете современного подхода к понятиям. Во-первых, из школ исчезает классическая литература, уступая место дешевым современным романам. Язык и темы классиков слишком трудны для восприятия современных учеников: никто не преподает Уильяма Шекспира дикарям или якобы цивилизованным людям, превращенным в дикарей. Во-вторых, даже заниженные современные стандарты продолжают падать. Процитирую двух учителей английского: «Уже несколько лет назад мы слышали, что “Юлий Цезарь” слишком труден для девятиклассников, а сегодня нам говорят, что “Повелитель мух” не осиливают большинство десятиклассников». Как конечный результат, растет число случаев, когда исчезает любая литература и на ее место приходят так называемые уроки медиа. На этих уроках, согласно описанию в одном из учебников, «изучают телевидение, газеты, автомобильные журналы и кино»[103].

Я опущу очевидные комментарии о вышеописанном. У меня есть лишь один вопрос: почему эти читатели ТВ- и автомобильных журналов должны волноваться о сожжении классических произведений по указу правительства, если они все равно не в состоянии их прочесть?

Переходя к преподаванию науки в наших школах, я начну с упоминания книги, написанной двумя профессорами из Университета Пердью, под названием «Творческая наука» (Creative Sciencing). В ней дается руководство учителям естественных наук, как правильно преподавать их предмет. Для изучения науки ученики должны вовлекаться в «практическую научную деятельность». Они должны произвести серию таких конкретных «экспериментов», как собирание мухоловок, коллекционирование картинок с предметами, начинающимися с буквы «к», экскурсионная поездка на местный завод или поиск источников загрязнения в своей общине (примеры взяты из книги). Нет особой последовательности выполнения этих видов деятельности. Дети могут работать с учебными материалами по «своему желанию», в зависимости от своего настроения. Они не должны сдерживаться структурой, навязанной учителем, или логикой предмета[104].

Наверное, вам любопытно, смогут ли так обучаемые дети в дальнейшем понимать научные концепции и принципы, природные законы и разъяснительные теории, которые веками открывались путем огромных умственных усилий, то есть обладать знаниями, увеличивающими пропасть между цивилизованными людьми и дикарями из джунглей?

Ответ дается Джеймсом Резерфордом из Американской ассоциации содействию развития науки. «Мы слишком серьезно к этому относимся, – говорит он. – Мы настаиваем на абстракциях. Нам нужно расслабиться и позволить детям учиться в собственном темпе». Это высказывание сделано на встрече экспертов, собравшихся для обсуждения проблем преподавания науки[105].

Современное образование, как я уже говорил, доводит детей до состояния животных, неспособных знать и прогнозировать будущее. Однако животные могут положиться на свой инстинкт. Дети не могут, и, воспитанные такими методами, они вскоре начнут ощущать себя беспомощными: чувствовать, что все меняется и что они не способны ни на что положиться.

Все вышесказанное не просто полемика. Учителя естественных наук намеренно работают над развитием такого состояния ума у детей. Учителя открыто скептичны, поскольку воспитаны так же, и не устают повторять своим ученикам, что все меняется, что фактическая информация быстро устаревает и что есть нечто, гораздо более важное на уроках, а именно на уроках науки, чем истина. Трудно поверить, насколько наглыми стали эти люди. «При постановке целей, – говорится в книге “Творческая наука”, – вы захотите, возможно, принять тот факт, что нам не требуется точности в искусствах или писательстве, хотя мы продолжаем требовать ее в науке. Возможно, мы платим слишком большую цену в виде потери интереса, энтузиазма, жизненной силы и творческой активности в науке именно из-за требования точности»[106].

Нашим ученикам не следует заботиться о фактической точности. Им не нужно понимать, расширяются или сжимаются газы под давлением, лечат или вызывают болезнь бактерии тифа, зато это незнание наполнит их «жизненными силами» и «творческой активностью».

Но, спросите вы, что, если студент допускает фактическую ошибку, отвечая на конкретный вопрос? Вы старомодны. Нет таких ошибок, и указание на них плохо бы сказалось на психологическом состоянии ученика: «Сколько ответов ученик даст на вопрос, если ему постоянно будут говорить, что он неправ? Неправильные ответы должны быть только в интеллектуальных шоу на телевидении»[107].

Тогда какой смысл в учителях? Ведь нет неправильных ответов, и взрослые не должны быть «авторитарными», и, как завещал Джон Дьюи, ученики учатся не через чтение и слушание, а только через «делание». Такой ход рассуждений подводит нашу беседу к чрезвычайно важному вопросу, куда более широкому, чем преподавание науки.

Основное впечатление, оставленное у меня современными школами, состоит в том, что учителя больше не учат. Они больше не дают готовый материал, который учащиеся внимательно слушают и записывают. Вместо этого – групповое обсуждение. Большинство увиденных мной учителей были профессионалами-энтузиастами, замечательными в своем деле. Но они в основном выполняли роль модераторов словесной перепалки. Некоторые учителя определенно держали в своей голове суть урока, который они пытались незаметно протащить в умы своих учеников в форме наводящих вопросов или кратких комментариев. Однако смысл в том, что урок должен быть пройден. Официальная цель уроков – заставить детей непрерывно говорить, как минимум половину времени.

Я спросил группу учеников старшей школы, читают ли преподаватели лекции на уроках. «О, конечно, нет! – хором сказали они, как если бы я прилетел с другой планеты. – Никто сейчас так не делает».

Все аргументы в пользу такого антиобучения бессмысленны.

«Учащиеся должны развивать у себя инициативу, они должны сами находить знание, а не брать готовое от учителей». Тогда зачем детям вообще ходить в школу? Обучение – это процесс, в котором эксперту платят за передачу его превосходных знаний бестолковым новичкам. Как обучение может отстранять эксперта и пускать в самостоятельное плавание новичков? Что вы подумаете о докторе, который говорит своим пациентам лечиться самостоятельно, потому что он не собирается кормить их с ложки?

«Учащиеся должны быть творческими, а не просто пассивно воспринимающими». Как они могут быть творческими до определенного уровня знаний? Творчество не возникает из вакуума: оно развивается только после усвоения необходимого когнитивного контекста. Творческий неуч – это противоречие в терминах.

«Мы учим методу мышления, а не содержанию». Это самое бестолковое утверждение из всех. Оставим в стороне очевидный факт, что метод не существует отдельно от содержания. Более важно, что мышление не может развиваться лишь через обсуждения. Если вы хотите научить ребенка думать, вам нужно повесить перед классом табличку: «Ученик должен быть видим, но не слышим». Точнее: ученики могут высказываться, если учитель хочет проверить их знания, или оценить уровень их мотивации, или чтобы ответить на вопрос по теме урока. Однако доминировать должен голос учителя, когнитивного эксперта, который должен целенаправленно давать ученикам материал, аккуратно балансируя между конкретикой и абстракциями, готовя почву для обобщений и выводов. Это те процессы, которые должны быть усвоены учащимися из года в год по отношению к разному содержанию. В конце концов, такое обучение превратится в уме ученика в понимание того, как нужно мыслить, и в дальнейшем он сможет действовать самостоятельно, без помощи учителя. Однако он никогда не начнет понимать указанные процессы в хаосе постоянных дискуссий между равно бестолковыми одноклассниками.

Смотрели ли вы дебаты 1984 г. между кандидатами в президенты от Демократической партии? Считаете ли вы примером определенного типа мышления все эти разыгранные на публику случайные утверждения, прыгание с темы на тему, абсурдную озабоченность деталями и переход на личности? Ведь именно эту модель нам сегодня навязывают в качестве мышления методом группового обсуждения.

Педагог, обладающий хотя бы минимальным пониманием требований концептуального сознания, никогда не подумал бы обучать «новаторским» образом. Но педагог, презирающий понятия, а следовательно, и знание, не увидел бы в этом способе ничего плохого.

На учебных дискуссиях, как я заметил, учеников постоянно просили высказать свое мнение по вопросам, в которых школьники нисколько не разбирались, поскольку не обладали знаниями, релевантными фактами или принципами, и не понимали, как выстраивается логический аргумент. Чаще всего учащиеся были честны: у них не было своего мнения, то есть искреннего, даже ошибочного, убеждения по вопросу. Однако они знали, что от них ждут модель поведения «выразить себя». Проходит время, и я слышу: «Мне нравится (или не нравится) Х». – «Почему?» – «Потому что. Таково мое мнение». После чего учитель кивал и говорил: «Очень интересно» и «Верно подмечено». Казалось, что мнение каждого ученика было интересным и хорошим и причины «почему» просто не имели отношения к делу. Вывод, укрепившийся в умах учеников всего класса, был таким: «Все случайно, поэтому можно все, и никто на самом деле ни в чем не уверен». Результат – распространение не только и не просто субъективизма, а самоуверенного субъективизма, который не в состоянии вообразить, что такое объективность.

Представьте себе десяток лет таких обсуждений. Одно из исследований американских студентов указывает, что они «в целом предлагают поверхностные комментарии… также было замечено, что они казались искренне удивленными, когда их просили объяснить и защитить свою точку зрения»[108]. Чего еще можно было ожидать?

Позвольте мне процитировать отрывок из статьи в The New York Times:

«Мне нравятся идеи сенатора Харта, – говорит Дарла Дойль, домохозяйка из города Тампа (Флорида). – Он хороший человек. Его идеи более свежие, чем у сенатора Мондейла. Мне нравятся способы, которые он предлагает». Журналист попросил миссис Дойль рассказать об идеях, которые ей понравились. «Это нечестный вопрос», – ответила она, попросив минуту на размышление. Затем сказала: «Он хочет вести диалог с Россией».

Заголовок статьи гласил: «Фанаты Харта не могут объяснить, почему они его поддерживают»[109].

Согласно Джону Дьюи, учащимся скучно на лекциях, но у них появляется мотивация учиться коллективному «деланию». Не те, которых я видел. Практически каждый класс находился в длительном состоянии хаоса из-за поднимающихся рук, падающих книг, хохота, выкриков, шепота, зевания и ерзания. Превалирующей эмоцией была невыносимая скука, то есть сигналом разума, который оголодал и закаменел. Возможно, именно она объясняет волшебное влияние звонка. Когда он прозвенел, то везде вдруг стало пусто, как если бы беспомощные жертвы спасали свои жизни бегством от чумы. В общем, они так и делали.

Дамы и господа, наши школы низко пали как по каждому учебному предмету, так и в целом. Они методично теряют свой образовательный уровень, действуя на неверном философском принципе. Антиконцептуальная эпистемология, их сковавшая, берет начало у Джона Дьюи и его коллег-иррационалистов, доминирующих в американской культуре XX в., таких как представители аналитической философии, психоаналитики и неоэкзистенциалисты. За всем этим, как я говорил в «Зловещих параллелях», стоит столетие немецкой философии, в основании которого лежит история величайшего злодея, Иммануила Канта, первого, кто посвятил свою жизнь и философию разрушению человеческого разума.

Эпистемологические искажения – это не единственная причина фиаско современного образования. Есть много дополнительных причин: например, союзы учителей и бессмысленные требования педагогических колледжей, правительственная бюрократия (как местная, так и федеральная). Однако эпистемология – это основная причина, без ссылки на которую нельзя анализировать или устранить другие.

Теперь я расскажу о двух последних случаях, раскрывающих политические последствия современной образовательной тенденции.

Первый случай произошел в самом престижном американском учебном заведении по подготовке преподавателей и управленческих работников в сфере образования, Педагогическом колледже Колумбийского университета.

На одном из первых занятий профессор сделал следующее заявление группе из 60 будущих учителей: «Вина Запада состоит не столько в экономической эксплуатации стран третьего мира, сколько в идеологической. Преступлением со стороны Запада было навязывать индивидуализм общинной культуре Африки». Я думал, что слышал в своей жизни все, но этот пассаж меня поразил. Я огляделся. Будущие учителя старательно записывали слова профессора – не последовало никаких возражений.

Несмотря на их болтовню о «самовыражении», современные учителя навязывают коллективизм. Орган индивидуальности человека – его разум; лишенный разума, человек – ничто и способен только примкнуть к группе как к единственной надежде на выживание.

Второй случай произошел в школе для одаренных детей. Учащиеся только что вернулись с экскурсии в штаб-квартиру ООН, где встречались с членами российской делегации и хотели обсудить свои впечатления. Было очевидно, что русские не понравились всему классу: ученики чувствовали, что все ответы на вопросы о жизни в России были либо ложью, либо полуправдой. Вскоре один ученик заметил, что мы, американцы, доверяем всему, что говорит нам наше правительство, в то время как русские привыкли верить своему. «Так откуда мне знать? – сказал автор замечания. – Может, все это вранье».

«Что есть истина?» – искренне спросил другой парень, и класс засмеялся, как если бы на этот вопрос не было ответа.

«Ничья сторона не лучше, – сказал третий. – Обе страны все время лгут. Вопрос в пропорции. Как нам узнать, кто в каких процентах больше лжет – Россия или США?»

Какое-то время беседа продолжалась в том же духе, включая довольно слабые аргументы в пользу США от небольшой группы патриотов, и вот один из учеников подытожил складывающийся консенсус. «Мы никогда не узнаем, кто лжет, а кто говорит правду. Единственное, что мы можем знать, – это голые факты. Например, мы знаем, что русские сбили корейский самолет [в 1983 г.]. Что же касается противостояния русских и наших причин этого события, то это лишь вопрос мнений».

Одна девушка серьезно ответила: «Этого мы тоже не можем знать: никто из нас не видел, как самолет сбили».

Это обсуждение стало кульминационной точкой моего образовательного тура. Я почувствовал, что наблюдаю сконцентрированную суть обучения на перцептивном уровне. «Мышление, – говорили эти учащиеся, – беспомощно, принципов не существует, истина непознаваема, и поэтому нет возможности выбрать между США и самой кровавой диктатурой в истории, пока мы не видели кровь собственными глазами».

Эта молодежь – будущее страны. Они – лучшие из лучших молодых людей, которые станут бизнесменами, деятелями культуры и политическими лидерами завтрашнего дня. Есть ли у этого поколения сила, то есть интеллектуальная сила, сила убеждений, необходимая, для сохранения американского наследия в эпоху Большого Брата внутри страны и ракет снаружи?

Это не вина учащихся, и они не до конца верят в то, что говорят, – пока нет. Те дети и подростки, которых я видел (за исключением школы при Колумбийском университете), были очень приятными. В основном они произвели на меня впечатление вежливых, невинных, интеллигентных, страстных. Они не были похожи на типичных студентов колледжа, которые уже начали превращаться в циников и скептиков. Эти юноши и девушки, несмотря на все их сомнения и травмы, все еще стремились узнать ответы, хоть и не всегда. Они пока цепляются за идею о том, что человеческий разум способен познавать реальность, а мир имеет смысл.

Они пока открыты разуму, если кто-то захочет их правильно научить.

Такая ситуация, в принципе, не вина и учителей. Те, которых я видел, не были похожи на профессоров колледжей, которых я знаю, от которых пахнет затхлой злобой и которым нравится разрушать умы своих студентов. Учителя, казалось, серьезно относятся к своей работе, они искренне любили детей и хотели их чему-то научить. Но, учитывая, как проходило их собственное обучение, они не могли полноценно помочь своим ученикам.

Существует как целое поколение детей, которые хотят учиться, так и профессия, которая хочет помочь им в этом, не говоря о стране, которая желает всего хорошего и школьникам, и учителям. Все, что нужно каждому, кто хочет спасти мир, здесь, оно ждет, и все, что требуется, это активировать… что?

Поощрение за заслуги? Сперва надо определить, что такое заслуга, то есть цель обучения. Больше работы с компьютерами? У нас достаточно детей, которые умеют программировать, но не знают английский. Общественные работы? (Рекомендация комиссии Карнеги.) Молитвы в школах? (Идея решения от президента Р. Рейгана.)

Все эти предложения похожи на пластыри для умирающего человека. Единственное реальное решение, выступающее предварительным условием и для других реформ, – это философский сдвиг в нашей культуре. Нам нужна философия, которая научит наши колледжи, а значит, и школьных учителей и в конечном счете нашу молодежь уважению к разуму, мышлению и концептуальному уровню сознания. Вот почему я стал приверженцем философии Айн Рэнд. Ее философия – единственная в современной Америке. Она может стать лекарством, способным вылечить целую нацию.

Национальная комиссия по совершенствованию системы образования постановила: «Если недружественная иностранная сила попыталась бы навязать Америке посредственный уровень образования, мы бы вполне могли рассматривать эту попытку как военное действие»[110]. Однако, выражаясь корректно, мы говорим, что как раз находимся под влиянием иностранной силы. Мы находимся под влиянием Канта, Гегеля, Маркса и их последователей. Сейчас нам нужна новая Декларация независимости, но не политической независимости от Англии, а интеллектуальной независимости от Германии.

Достижение такой цели – огромная работа, занявшая бы много десятилетий. Как часть этой работы хочу порекомендовать один конкретный шаг к улучшению школьного образования: закройте педагогические колледжи.

Нет рационального смысла в этих учреждениях (и они только распространяют ядовитые идеи). Преподавание – это не навык, обретаемый после долгих лет обучения; он не улучшается через изучение «психологии», или «методологии», или чего-то еще, что предлагает педагогический колледж. Преподавание требует лишь самого очевидного: мотивации, здравого смысла, опыта, несколько хороших книг или курсов по технике преподавания и прежде всего понимания преподаваемого материала. Учителя должны быть мастерами своего учебного предмета; это, а не степень в области образования, нужно требовать от кандидатов на позицию учителя.

Уже одно это изменение сильно бы улучшило школьное образование. Если бы учителя устанавливали в классе правила, то доля значимого материала неизбежно бы попала в умы учеников, даже при доминирующей сегодня философии. Также те учителя, кто говорит только на новоязе, потеряют работу, что станет еще одним улучшением.

Такой реформе, конечно, до последнего противостояли бы образовательные влиятельные круги, и ее вряд ли можно осуществить без серьезных философских изменений в культуре. Но установление четких правил в классе дает нам точку отсчета в области образования. Если вы родитель, учитель или просто обеспокоенный налогоплательщик, вы можете начать битву за качество образования, громко требуя, чтобы учителя в вашей школе хорошо знали свой предмет и на уроках больше говорили бы сами.

«Если нация хочет быть невежественной и свободной… – писал Томас Джефферсон, – она хочет того, чего никогда не было и не будет»[111].

Давайте бороться за то, чтобы снова сделать наши школы бастионами знания. Тогда у нас ни один диктатор не сможет подняться и, как Большой Брат из романа «1984», рассчитывать на процветание глупости.

И тогда у нас снова будет будущее.

Часть третья

Политика

21

Непрошеное представительство

Айн Рэнд

Статья напечатана в сборнике The Ayn Rand Letter 17 июля 1972 г.

В основе теории представительства лежит принцип о том, что человек – рациональное существо, то есть он способен воспринимать факты реальности, давать им оценку, формировать рациональное суждение, делать выбор и нести ответственность за свою жизнь.

Политически этот принцип реализуется в праве человека выбирать представителей, то есть тех, кому он доверяет представлять себя в правительстве своей страны. Представлять в данном контексте означает отражать его политические взгляды. Таким образом, правительство в свободной стране берет свои «справедливые полномочия с согласия подданных». (Подробнее смотрите мои статьи «Права человека» и «Природа государства»[112].)

В качестве подтверждения связи между рациональной способностью человека и представительным правлением обратите внимание на то, что психологически или физиологически не способные на рациональное суждение индивиды не обладают правом голосовать. (Право голоса – производное, а не фундаментальное: оно происходит из права на жизнь как политическое воплощение требований для выживания рационального существа.) Дети не голосуют, поскольку еще не обладают достаточным знанием для вынесения рационального суждения по политическим вопросам. Также не голосуют слабоумные или сумасшедшие, которые либо утратили, либо никогда не обладали рациональной способностью. (Обладание такой способностью не гарантирует ее использования человеком, а лишь говорит о его возможности ее применять и отвечать за свои действия.)

Психически не подготовленные или недееспособные индивиды не в состоянии осуществлять свои права (например, право приобретать собственность или принимать на себя договорные обязательства), и защита их прав осуществляется родителями или законными опекунами, действующими от их имени. Однако их право голоса не может быть передано. Отец 12 несовершеннолетних детей не получает права на 13 голосов, включая свой собственный, как не получает дополнительных голосов директор сумасшедшего дома.

В философском плане теория представительства находится в серьезном конфликте с доминирующими школами современной философии, которые отрицают эффективность или существование разума и воли. Диктатура и детерминизм – усиливающие друг друга явления: если диктатор стремится сделать из людей рабов, то он должен разрушить их уверенность в обоснованности собственных суждений и решений, и если индивид верит в бессилие разума и воли, то он вынужден принять власть физической силы.

Со времен И. Канта преобладающим методом борьбы современных философов с проблемами было не открытое интеллектуальное выступление, а искажение – искажение любого понятия, которому они не смогли противостоять открыто. Так же как Кант исказил понятие «разум», которое стало означать некую мистическую способность из другого измерения, его теоретические и практические последователи постоянно расширяют применение этого метода на постоянно сужающихся темах. Так, «свобода» на сегодняшнем жаргоне означает подчинение тоталитарному лидеру; «защищенность» – зависимость от прихотей государства; «индивидуальность» – принятие образа жизни коммуналки; государственный переворот для захвата диктатором власти – «освободительная война»; «право на жизнь» – право нерожденных приносить в жертву живущих; а «любовь к этой земле» состоит в превращении планеты в непригодную для жизни.

Довольно просто извратить понятие представительства в стране, где его никогда не было: людям даются разукрашенные урны для голосования и лишь одна партия на выбор. Труднее извратить смысл указанного понятия в стране, история которой начиналась со свободных выборов. Более 50 лет интеллектуалы-коллективисты искажали обе наши политические партии с целью слить их в одну, пока обозреватели игнорировали недовольство в стране и притворялись, что оппозиции не существует. Однако этот способ не сработал: вместо слияния партии разбиваются на несовместимые фракции. В то же время коллективисты придумали новый способ извратить понятие политического представительства, более гротескный, чем остальные попытки.

Он выражается в требовании навязать разнообразные статистические квоты жителям нашей страны с целью «представить» различные социальные группы.

В данном контексте ни разу не объяснялось, что означает термин «представлять». Представлять – где и кем? Сначала требования были озвучены в отношении частной и получастной деятельности и в сферах, наиболее подверженных политическому давлению: например, требования расовых квот при приеме на учебу в высшие учебные заведения или на работу в такие контролируемые государством индустрии, как телевидение. Затем требования стали громче и более политически ангажированными, стремясь к «представительству» в администрации президента и в Верховном суде. Правила 1972 г. об избрании делегатов на съезд Демократической партии зафиксировали эти требования, которые таким образом попали прямо в сферу политических выборов.

Сейчас настало время пересмотреть значение доктрины квот.

Утверждение о расовых квотах настолько очевидное проявление расизма, что не требует дальнейшего обсуждения. Если молодой человек получает отказ от работодателя или университета по причине полного заполнения квоты его расы, то ему отказано именно по расовому признаку. Сказать ему, что все принятые – его «представители», лишь усугубит оскорбление. Требовать квот во имя борьбы с расовой дискриминацией – вульгарная шутка.

Обратите внимание, что требование «представительства» через квоты не ограничивается меньшинствами и не осуществляется исключительно на расовой основе. Те же требования выдвигаются от имени большинства – женщин; на основе возраста – от молодежи; на экономической почве – от бедных.

Теперь отметьте общий знаменатель этих групп. Основа формирования этих групп и квот, которые они отстаивают, не интеллектуальная, а физиологическая. (В случае с бедностью – физическая: отсутствие материальных благ.)

С доктриной квот современные интеллектуалы, особенно в академическом мире, чувствуют себя как дома: большинство – на эмоциональном и подсознательном уровнях, а некоторые – с полным осознанием всех последствий.

В доктрине квот, продукте детерминизма, предполагается, что физиология – решающий фактор в человеческой жизни и что интересы всех членов конкретной физиологической группы идентичны. Хотя очевидно, что у умной и продуктивной карьеристки куда больше общего с мужчинами, чем с неряшливой домохозяйкой, присоединившейся к женскому движению и отказывающейся готовить ужин своему мужу. Успешный бизнесмен-афроамериканец ближе к белому бизнесмену, чем к преступнику своей расы. У рационального молодого человека, стремящегося к знаниям, куда больше интересов с возрастными профессорами, чем с накачанными наркотиками Чудаками Христовыми.

В доктрине квот подразумевается, что все члены конкретной группы одинаковы и взаимозаменяемы не только в глазах других людей, но и в собственных. Исходя из полного слияния личности с группой, в доктрине утверждается, что для индивида не имеет значения, сам он или его «представитель» зачислен в университет, получил работу или принял решение. Подобное представление особенно характерно для студентов-активистов, которые требуют участия в управлении университетами и другими учреждениями, заявляя: «Мы хотим иметь возможность высказываться по вопросам, влияющим на нашу жизнь», где «высказываться» означает отдать свой голос мелкому университетскому политику и отказаться от единственного «высказывания», на которое у них есть право: высказываться о собственной жизни.

Очевидно, почему доктрина квот ориентирована именно на молодых интеллектуалов: в ней исключается ответственность думать, судить и выбирать. Просто следуйте за лидерами группы, говорится в доктрине, ведь они физиологически выбраны судьбой защищать и заботиться о вас. Большинству молодых людей этот скрытый призыв приносит комфортную вялость, а некоторым обещает дорогу к власти.

Если доктрина квот воспринимается обществом серьезно, в большей или меньшей степени, она может привести к отказу от политических выборов, которые будут заменены системой, гарантирующей, что все группы, кроме одной, будут представлены в правительстве. Уже существуют предложения по трудовому «представительству» и особые требования со стороны групп, готовящих почву для «представительства» получателей пособий, «представительства» секс-меньшинств, «представительства» эмбрионов и так далее. Группа, которая будет исключена, – это люди, объединенные идеями. Это идеологическое «представительство», или дифференциация.

(Прецедентом для такой избирательной политики служит Советская Россия. Этническое или физиологическое разнообразие в России приветствуется [если оно удовлетворяет власть]. Советский Союз разделен на несколько различающихся по расовому признаку государств, у каждого из которых свой язык, народные песни, почтовые марки, а у некоторых и представительство в ООН[113]. Такое положение льстит порабощенным и никак не угрожает правителям. Но идеологическое разнообразие не должно упоминаться под страхом смертной казни.)

В качестве еще одного примера связи между разумом и свободой обратите внимание на то, что в доктрине квот взрослые люди опускаются до уровня детей или умственно неполноценных с назначенными опекунами вместо настоящих представителей. Со стороны гражданина не требуется ни выбор, ни личное согласие: одобрение дает физиология.

Выгода лидеров групп давления очевидна. Последователи же быстро достигают безнадежного, замученного состояния, когда люди принимают за комплимент утверждение, что пирамиды, Версальский дворец или Кремль построены для того, чтобы «представлять» их народную славу.

Не думаю, что коллективистам сойдет подобное с рук в Америке. Однако любая инициатива по квотам – это уже слишком, а сегодня мы видим и слышим больше, чем просто инициативу. Внедрение доктрины квот в руководство Демократической партии не просто возможное, но уже практически совершенное нарушение индивидуальных прав гражданина.

Нарушение лежит в статистическом методе определения пропорций в квотах. Они определяются не на основе членства конкретной группы, а на основе количества людей определенного физиологического типа, живущих в конкретном районе или в стране в целом. Отсюда 50 %, «представляющие» женщин (всех женщин), 10 % «представительства» афроамериканцев (всех афроамериканцев) и так далее. Это означает, что отдельная женщина или афроамериканец (которые, возможно, никогда не слышали о «своих представителях», не согласны с их взглядами или вообще не состоят в Демократической партии) считаются выборщиками «представителя», даже если они не голосовали, не соглашались и не одобряли такого решения.

Право индивида выбирать своих представителей признается в материальной сфере, но не в идеологической. Если незнакомец продаст вам Бруклинский мост или небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг, его арестуют за мошенничество, потому что у него не было права действовать в качестве представителя собственника моста или здания. И все же защитники квот рассматривают вас как кусок мяса и назначают себя вашими «представителями» в такой широкой, сложной и противоречивой сфере, как политические выборы.

Ни у одной организации нет права говорить за или действовать от имени любого из своих членов. Ни одна организация не может стать представителем индивида без его личного понимания и согласия.

Если «налогообложение без представительства – это рабство», то непрошеное представительство – это рабство вкупе с мошенничеством.

22

Мечтать некоммерческой мечтою

Айн Рэнд

Статья опубликована в сборнике The Ayn Rand Letter 1 января 1973 г.

Вы когда-нибудь задумывались об образе мышления тех, кто отстаивает государственное финансирование интеллектуальной и художественной деятельности во имя творческой свободы и интеллектуальной независимости?

Цель таких людей, как они говорят, – освободить разум человека от материальных забот и экономического давления. Необходимость зарабатывать себе на жизнь на свободном рынке, утверждают они, связывает и извращает человека. В их языке термин «коммерческий» выступает ругательным антонимом к слову «интеллектуальный». Только уверенность в поддержке государства, по их мнению, может освободить всю мощь интеллекта.

Противоречия такой точки зрения настолько очевидны, что кажется, будто их невозможно не заметить. Нет ничего менее безопасного, чем зависимость от силы случайных политических решений. Судьба мыслителей, ученых и художников, чья жизнь зависит от государства – любого государства в любую эпоху, при дворе абсолютной монархии или современных диктатурах и смешанных экономиках, – слишком хорошо известна, чтобы оставлять нас в «идеалистических» сомнениях. Страх, интриги, строгая цензура и постоянное раболепие – вот с чем приходится жить получателям государственных поблажек. Как эти факты могут не знать современные интеллектуалы?

Некоторые из них движимы жаждой власти и стремятся сделать политическую карьеру в роли манипуляторов или «серых кардиналов». Они, как правило, отстаивают государственный контроль над интеллектуальной деятельностью в надежде на то, что смогут прорваться или продвинуть кого-то из своего круга на «царские» должности; они не требуют экономического обеспечения и не болтают чересчур много об интеллектуальной свободе. Каков мотив тех, кто говорит и требует? Что заставляет планктон интеллектуальной деятельности, так громко и воинственно защищающий Первую поправку, гражданские свободы, интеллектуальную независимость, одновременно с этим требовать от государства финансовой поддержки? На что они надеются?

Значимый ответ можно найти в информативной статье газеты The New York Times от 29 июля 1972 г. под названием «Другой путь» (Another Channel) Лестера Маркеля, вышедшего на пенсию редактора The Sunday Times.

В статье обсуждаются текущие проблемы общественного телевидения: хронически ухудшающееся финансовое положение этого некоммерческого предприятия. В частности, поднимается проблема гневного беспокойства интеллектуалов, начавшегося после того, как президент Никсон наложил вето на одобренный конгрессом законопроект, субсидирующий 65 миллионов долларов общественному телевидению.

«Правительство ввязалось в порочную борьбу с общественным телевидением, – утверждается в статье. – Нападки президентской администрации не взволновали ни общественность, ни конгресс из-за ощущения, что общественное телевидение – явление, без которого можно обойтись. Это не так, но никто не показал, что это не так».

Что делает общественное телевидение необходимым? Мистер Маркель не говорит, а лишь указывает на цель общественного телевидения: «заполнять пробелы, оставленные коммерческим». Какие пробелы? «Оно может привлечь аудиторию, которую коммерческое телевидение считает экономически невыгодным». Какую аудиторию? Автор утверждает, что это (реально или потенциально) «10 или 15 миллионов зрителей» и что они крайне «решительны». Чего хочет эта аудитория? «Общественное телевидение может сделать много творческой и экспериментальной работы для культурной и развлекательной областей».

Однако мистер Маркель считает самой важной областью «сферу общественных отношений». «Подлинная демократия в конечном счете полагается на осведомленность; американцы же не до конца или неверно осведомлены; это означает, что те, чей долг – просвещать граждан, не выполняют свою работу». В сфере новостей коммерческое телевидение «не справляется с задачей, так как берется за не приносящее прибыль мероприятие; развлекательная сфера приносит деньги, а информационная – нет. И у общественного телевидения не получилось заполнить этот пробел: оно не освещает государственные дела последовательно и быстро».

Если «информационная сфера не приносит денег», это означает, что даваемая информация общественности не интересна. Если так, то чего добьются трансляции, которые никто не будет слушать? Будет ли «подлинная демократия» обслуживаться «осведомленностью» 10 или 15 миллионов людей, то есть меньше, чем те 200 миллионов, налоги которых должны оплачивать общественное телевидение? Ответа нет, кроме утверждения в конце статьи о том, что «размер осведомленного меньшинства может значительно увеличиться и это станет большим шагом в демократическом процессе».

«В целом, изъян общественного телевидения может объясняться недостатком независимости, денег, вдохновения и перспектив. Первые две проблемы может устранить лишь государство, а именно исполнительная и законодательная власти, которые будут вынуждены пойти навстречу требованиям общества». Какого общества? Десяти или 15 миллионов? Они представляют общество или они и есть общество? Ответа нет, но в контексте нынешних требований групп давления, он лежит на поверхности.

«Данное требование не будет удовлетворено, пока общественное телевидение не предоставляет два других аспекта – воображения и баланса». И затем, удивительно, мистер Маркель переходит к списку существующих недостатков общественного телевидения, составленного им более корректно и сжато, чем список его оппонентов.

«По большей части общественное телевидение обслуживает элиту и проповедует уже обращенным. В попытках выглядеть иначе программы часто эксцентричны или неэффективно экспериментальны и больше похожи на любительские, чем на профессиональные… Также претензии из-за предвзятости нередко оказываются обоснованными: например, многие программы телекомпании WNET[114] обладают откровенно “левой” окраской… Общественному телевидению стало сложнее продвигать себя из-за постоянной борьбы за власть внутри системы, традиционно происходящей между “левыми” и “правыми” группами, а также по вопросу противостояния между местной и федеральной властями».

Все перечисленное поразительно верно; хотя подобное верно и относительно любого финансируемого правительством «культурного» учреждения. Дело не в личностях: целостный человек с превосходным вкусом не сможет сохранить ни одно из своих качеств в таком окружении. Это не свободный рынок, а извращающая государственная опека. Подобные извращения всегда идут рука об руку со статусом привилегированной политической элиты, то есть элиты, выбранной по благосклонности и поддерживаемой силой. Если у члена этой элиты нет четких убеждений, то он сделает мало хорошего; если есть, то все будет намного хуже. Его убеждения, тщеславие и стремление к «престижу» неизбежно смешаются в неистовое желание продвигать свои идеи как жителям страны, так и обезоруженным оппонентам, вынужденным поддерживать его материально. Таким образом, «дуэли за власть» внутри элиты продолжатся или по «идеалистическим», или по низшим мотивам.

«Оттенок профессионализма», определяющий качество их работы, достигается элементом объективности, то есть через объективные стандарты значимости, исполнения и вкуса, и необходим каждому художнику в поисках добровольной поддержки аудитории. Люди, лишенные этой необходимости и ведомые прихотями, могут быть только любителями.

От мистера Маркеля, исходя из его собственных наблюдений, ожидался вывод, что общественное телевидение – бесполезное, безнадежное и порочное учреждение. Однако он устраивает для читателей новый сюрприз.

«Во имя своего будущего, – заявляет он, – общественное телевидение должно разработать новую философию и новый подход. Ему нужно навести порядок и в голове, и в доме». Однако не говорится, какие философия и подход должны быть разработаны и как должен наводиться порядок в голове: читатель довольствуется лишь заявлением о том, что «должно быть серьезно улучшено освещение государственных дел», и советом подражать BBC. Опираясь на эти расплывчатые банальности, мистер Маркель выдает такой абзац, что все предыдущее кажется лишь красивой декорацией:

«Таким образом общественное телевидение сможет заручиться поддержкой и получить как независимость, так и экономическую помощь (оба аспекта взаимосвязаны). Пока оно финансируется конгрессом, оно не будет свободным. Единственный выход – это акцизный сбор, возможно, даже налог на телевизоры, как в Англии» [курсив добавлен].

Поймите правильно: общественное телевидение должно быть освобождено от политики неполитическими (!) средствами, то есть через налоги, взимаемые с населения исключительно в интересах горстки людей, распоряжающихся на телевидении.

Даже устраивающие демонстрации получатели социальных пособий кажутся более приличными: они по крайней мере предъявляют свои требования конгрессу, а не стремятся нажиться на своих соседях.

Конгресс – это совет представителей, выбранных народом. Если общественное телевидение действительно общественное, то кто должен контролировать и финансировать его, если не общественные представители? Тем не менее мистер Маркель предлагает обойти конгресс.

Да, конгресс – это нестабильный и гибкий институт, непредсказуемый в своих действиях, подверженный постоянным изменениям мнений выборщиков. Так и должно быть в свободной стране (где власть ограничена конституцией) или в государстве, похожем на «подлинную демократию», о которой постоянно говорят либералы наподобие мистера Маркеля. Да, зависеть от переменчивого настроения кратковременного большинства – все равно что строить дом на зыбучих песках, и это выступает одной из причин, по которым деятельность интеллектуалов должна находиться за пределами государственного влияния. Да, «независимость и экономическая помощь (то есть защищенность финансовых ресурсов) взаимосвязаны», и нет никакой независимости, если средства для ее достижения основаны не на взаимовыгодной торговле, а на одностороннем одолжении. Именно такая взаимосвязь выступает одним из доказательств того, что независимость – это следствие свободной экономики, и она не может быть достигнута при другой экономической системе.

Однако мистер Маркель хочет невозможного. Он отстаивает служение обществу без ответственности перед ним, незаполненные чеки из государственных фондов без публичной бухгалтерии; «защищенность» государственных доходов без общественного контроля.

Кто в таком случае будет определять политику общественного телевидения? Кто будет выбирать управляющих и ведущих, то есть получателей общественных денег? Кто будет судить о значимости программ? И по какому стандарту? Кто будет наполнять содержанием такие понятия, как «воображение» и «баланс»? Кто будет определять, что предвзято, а что – нет, что информативно, а что – нет? Кто будет определять, какая информация нужна общественности? Или что такое «художественный» и что такое «эксцентричный»? И является ли символическое изучение пространства, времени и секса в подсознании плодовой мухи эффективно или неэффективно «экспериментальным»?

Если общественное телевидение под нечетким контролем непостоянного, слишком терпимого конгресса справлялось так плохо, как описывает мистер Маркель, то можно ли поверить в его превращение в команду гениальных, великих мыслителей, непредвзятых обозревателей и блестящих артистов, когда в его распоряжении будут неограниченные государственные фонды без надзора, правил и обязательств? Ни у кого нет такой веры в силу денег, как у групп с социалистическим уклоном.

Бесполезно поднимать моральные вопросы о такой моральной пошлости, как принуждение людей поддерживать общественное телевидение, то есть насильно отнять у людей заработанные ими деньги и отдать их интеллектуальным интриганам в обмен на иллюзорный продукт, которым люди не смогут воспользоваться, или не захотят, или возненавидят, как только посмотрят общественное телевидение (но в котором якобы нуждаются 10 миллионов университетских хиппи, не желающих платить ни за одну свою потребность). Подумайте над проблемой платного телевидения (за которое будут платить только те, кому оно нужно): те же люди, которые противостоят платному телевещанию из-за того, что оно лишит бедных возможности наслаждаться бесплатными коммерческими программами, без раздумий поддерживают внедрение налога на телевизоры для бедных, чтобы заставить их платить за программы, которые они не увидят.

В своем эссе «Формирование влиятельных кругов»[115], где рассматривается вопрос правительственных грантов в области социальных наук, я писала: «Происхождение аристократии – данная королевской властью привилегия получать незаслуженный доход от принудительной работы жителей определенной местности. Сегодня та же самая политика работает в США, только привилегии раздаются не навсегда, а одноразовыми выплатами на определенное время и принудительная работа налагается не на группу рабов на определенной территории, а на всех граждан государства».

Я переоценивала моральный авторитет и занижала амбиции современных интеллектуалов. Их цель не оказаться в позиции временной элиты, а навечно установить полноправную аристократию (с передачей власти, определяемой не наследственностью, а профессиональными гильдиями), в которой не было бы больше места решениям, одобрению и контролю со стороны общества, которая зависела бы от государства лишь в требовании к нему рассылать агентов из налогового управления, чтобы собирать навязанные аристократами налоги.

Вот тайное желание тех защитников «подлинной демократии», которые считают свободный рынок нестабильным, а необходимость зарабатывать себе на жизнь – препятствием, которые страстно хотят освободиться от материальных забот и которые не боятся обменять «тиранию» частного работодателя на кошмарные цепи государственного контроля. Они не планируют быть под государственным контролем, ведь они станут исключением. Государство будет гарантировать им доход, собирать и доставлять его, не задавая никаких вопросов. Они же таким образом освободятся от цепей материальных забот единственным известным способом: рабским трудом остальных.

Всему есть предел, даже человеческой способности закрывать глаза на факты. Ни один индивид не смог бы встать перед другими и сказать, что он собирается вынудить их поддерживать его без единой на то причины, просто потому что он так хочет, ради его «эгоистического» блага. Ему необходимо как-то объяснять свое стремление, и не только им, но и самому себе. И есть лишь одна доктрина, способная освободить человека от таких объяснений: альтруизм.

Обратите внимание, что такие люди – ярые заступники альтруистических идеалов, коллективизма, братской любви, служения обществу и благополучия остальных. Они не лицемеры и по-своему «искренни» – по крайней мере должны быть. Они нуждаются в вере, что служить другим – их единственная работа, независимо от одобрения этих других, что благополучие ближних – их единственный стимул, и они действительно верят в свое служение, страстно, яростно, воинственно, в том смысле, в каком вера отличается от убежденности: в виде эмоции, непроницаемой для реальности.

Не имеет значения, приняли ли они альтруизм как средство для своей конечной цели или цели выросли из их альтруистического кредо. Оба элемента лишь усиливают друг друга, и ни для одного из них нет четкого определения в сознании альтруистов. Тот же недостаток самоуважения, заставляющий человека принимать и желать положения, в котором он будет пользоваться поддержкой рабского труда остальных, заставит его принять и считать благородной доктрину, требующую от него самопожертвования.

Защитники любой неверной, иррациональной доктрины по-особенному «искренни» и верят в превозносимые принципы, хотя их вера иная и гораздо глубже, чем та, что они требуют от своих жертв (здесь «глубина» измеряется расстоянием от реальности). Жертвам приказано верить и винить себя, если вдруг их вера поколеблется противоречащими ей фактами. Лидеры же свободны (до определенной степени) преодолевать факты собственной деятельности, лгать, мошенничать, грабить, убивать, пока они в качестве нерушимого абсолюта придерживаются того видения, что они – двигатели великой истины, что само по себе оправдывает любое потенциальное действие. Эта позиция дарует им пластичную реальность без абсолютов, которая и выступает их основной целью.

У жертв альтруизма сомнения глушатся чувством вины; у их лидеров альтруизм убирает необходимость в сомнениях, то есть в мышлении.

У либералов, грезящих об общественном телевидении, нет ничего другого, кроме желания очередной бездари увидеть свою эпопею, снятую за чужой счет. Психология такой бездари, то есть его убежденность, – часть системы, восходящей к М. Робеспьеру, А. Гитлеру или И. Сталину.

Позвольте мне проиллюстрировать подобную убежденность. Когда Н. С. Хрущев в 1959 г. приехал с визитом в США, разные телевизионные новостные программы брали у него интервью, проходившие обычно с помощью переводчика, но один раз его ответы транслировались на русском языке (с синхронным переводом на английский). Его спросили о фундаменте его веры в победу коммунизма. И ни с того ни с сего этот циничный пожилой дикарь – Большой Босс, наводящий страх на весь мир, получивший в России прозвище «украинский палач» за массовые убийства, его и прославившие, начал наизусть повторять кодекс диалектического материализма в тех же формулировках, в каких я слышала их на экзаменах в своем Ленинградском университете. Артикулируемая последовательность, скорее звуков, чем мыслей, была похожа на старательно заученный урок, который произносился в отчаянной надежде, что нужные формулировки вылетят без ошибок. Однако на лице и в глазах, показываемых на телевизионном экране крупным планом, было больше напряженности, больше суеверного трепета и меньше осмысленности, чем на лицах бедных студентов-роботов: то было лицо человека, исполняющего магический ритуал, от которого зависит его жизнь. Думаю, что он верил в то, что бездумно повторял; он был вынужден верить; он не знал, что означали все эти слова, но понимал, что если у него отнимут эту последовательность звуков, то ему придется столкнуться с чем-то более ужасным, чем смерть.

Такова природа, модель поведения и кульминация всех тех, кто верит и глубоко заинтересован в альтруизме.

23

Налоговые льготы в образовании

Айн Рэнд

Статья опубликована в вестнике The Ayn Rand Letter 13 марта 1972 г.

Политическая цель доминирующей сегодня тенденции – этатизм, философская – уничтожение разума, психологическая – ослабление амбиций.

Политическая цель подразумевает наличие двух других. Качество, требуемое этатизмом от человека, – это покорность, являющаяся результатом отчаяния и интеллектуального застоя. Мыслящими людьми нельзя управлять: амбициозные люди не останавливаются на достигнутом.

«Амбиция» означает систематическое желание новых открытий и постоянная работа по достижению цели. Как и слово «эгоизм», и по тем же причинам, слово «амбиция» было извращено и стало означать преследование таких сомнительных или зловещих целей, как стремление к власти. Подобная трактовка лишает нас понятия, обозначающего стремление достичь подлинных ценностей. Но «амбиция» – нейтральное понятие: оценка конкретного стремления как морального или аморального зависит от природы желаемой цели. Великий ученый или великий художник – самый амбициозный человек. Амбициозен также и демагог, жаждущий политической власти. Как и человек в поисках «престижа». Как и скромный трудяга, добросовестно работающий, чтобы купить собственный дом. Здесь общий знаменатель – стремление улучшить условия своего существования как в узком, так и широком смысле. («Улучшение» – понятие моральное и зависит от ценностных стандартов индивида; амбиция, управляемая иррациональными стандартами, ведет не к улучшению, а к разрушению.)

Экономическая «заморозка» стремится парализовать амбицию и ее корень: активный ум. «Заморозка» – приказ не действовать, не расти, не улучшаться. Она – требование пожертвовать своим будущим. Поскольку основной характеристикой жизни является движение, то, когда люди не идут вперед, они идут назад: требование остановиться невозможно и превращается в требование пожертвовать не только своим будущим, но и своим настоящим.

Администрация президента Никсона даже не побеспокоилась о том, чтобы как-то отсрочить или скрыть обозначенный процесс. После отвратительных призывов «держать оборону» перед инфляцией, то есть «временно» воздержаться от большей прибыли или более высокого стандарта жизни, президентская администрация предлагает ввести больше налогов. Это означает, что наш жизненный стандарт должен не просто остановиться, а рухнуть под грузом нового налога, называемого «налог на добавленную стоимость», (который выступает усложненной формой национального налога на продажи).

Чтобы подлить масла в огонь, этот налог будет финансировать не внезапную национальную катастрофу, а государственное образование.

Из всех правительственных начинаний ни одно не проваливалось настолько сильно, как государственное образование. Масштаб, глубину и свидетельства этого провала мы видим вокруг. Вот три очевидных проявления: высокий уровень наркозависимости среди молодежи (как попытка избежать невыносимого состояния разума, не могущего справиться с реальностью); функциональная неграмотность (неспособность выпускника старшей школы или колледжа изъясняться на английском языке, то есть связно писать и говорить); студенческое насилие (означающее, что студенты не поняли того, что знают даже дикари: обращаться к физической силе – непрактично и аморально).

Ожидаемо, что все эти проявления поставят участие государства в сфере образования под вопрос. Однако государство потребовало больше денег (во время национального экономического кризиса), чтобы увеличить ущерб. (Обратите внимание на последовательность, с какой извращаются моральные принципы в политике: когда не достижения, а нужда выступает ценностным стандартом или когда успех выполнения задания порицается, а неудача влечет за собой награду. Например, успех космической программы повлек за собой массовые урезания бюджета; растущий провал в сфере образования ведет к еще большим вливаемым в нее суммам.)

Однако есть практическая альтернатива. Если бесчисленное множество людей, желающих «что-то сделать» в политике, и бесчисленные группы, обеспокоенные ростом влияния этатизма, действительно хотят сделать что-то значимое, приближающиеся дебаты о новом налоге в поддержку образования – это их шанс. Также это шанс для любого честного политика или любой партии, которая ищет достойную повестку в период выборов. Это возможность объединить людей с разными точками зрения в организованном движении с определенной целью.

Цель – налоговые льготы в образовании.

Идея не нова (я отстаивала ее еще 10 лет назад). Ее разные версии периодически выдвигались на обсуждение в конгрессе, но были остановлены комиссией (в 1964 г. одним из защитников идеи был сенатор Авраам Рибикофф). Потребность в такой программе никогда прежде не была так очевидна, как сейчас.

Основа идеи (по моей версии) следующая: гражданину даются налоговые льготы на деньги, потраченные им на свое образование, образование своих детей или иного человека, кого он хочет отправить в хорошую, выбранную им школу (включая как начальное и среднее, так и высшее образование).

Верхняя граница суммы, которую гражданин может потратить на обучение одного человека, будет равна сумме, которую государство тратит на обеспечение студента равным по качеству образованием (если вообще можно подсчитать все местные и федеральные расходы, правительственные займы, стипендии и субсидии).

Если родители подростка слишком бедны для оплаты его образования или подоходного налога и если он не сможет найти спонсора, то ему будут доступны государственные школы, как доступны и сейчас, с высокой вероятностью того, что они значительно улучшатся из-за меньшей численности учеников и более широкого влияния со стороны частных школ.

Хочу сделать акцент на том, что я не защищаю государственное образование (то есть управляемое государством), что я не защищаю подоходный налог и что я не защищаю «право» государства на отъем денег у граждан или контроль за его тратами через налоговые льготы. Ни одного из этих явлений не существовало бы в свободной экономике. Однако мы живем в опасном виде смешанной экономики, которая не может быть освобождена по щелчку пальцев. И в сегодняшнем контексте вышеизложенное предложение может стать серьезным шагом в правильном направлении и мерой для предотвращения надвигающейся катастрофы.

Его реализация приведет к следующим изменениям: вместо нового налогового бремени в период, когда страна изнемогает под уже существующим, расходы на образование будут напрямую нести те, кто сейчас оплачивает их косвенно, то есть граждане. (Государственные школы продолжат существовать и будут финансироваться из общих налоговых сборов.) Родители продолжат платить за образование, но у них будет выбор: отправить ребенка в бесплатную государственную школу и платить налоги в полном объеме или оплачивать частную школу на налоговые льготы.

Такой подход дал бы частным школам шанс на выживание (которого у них сейчас нет) и снизил бы стоимость обучения до уровня, доступного большинству людей (сегодня только богатые могут себе позволить обучать своих детей в частных школах). Таким образом разжались бы государственные тиски, сфера образования децентрализовалась бы и стала бы открытой как для конкуренции, так и для свободного рынка идей.

Такой подход урезал бы образовательную бюрократию (которая растет со скоростью последней стадии рака) и сократил бы ее до разумных пределов. Сумму сэкономленных средств невозможно представить. Вот пример: государство тратит на одного студента в среднем от 9200 до 13 000 долларов (иногда эта сумма достигает 22 000 долларов, а кое-где и 39 205 долларов). В частных школах-интернатах, обеспечивающих профессиональное образование, стоимость варьируется от 2300 до 2600 долларов на одного студента [Shirley Scheibla, Poverty is Where the Money is, New Rochelle, N.Y.: Arlington House, 1968].

Напоминайте школьным учителям и профессорам колледжей об этих цифрах. Их профессия – одна из наименее оплачиваемых, и все же большинство преподавателей поддерживают текущее положение дел. Пусть они поймут, что в их трудностях виновата не бедность их учеников, а богатство бюрократической системы, и осознают, что в такой ситуации может сделать конкурентный рынок.

Сейчас главным растратчиком бюджетных денег является не Министерство обороны, а Министерство здравоохранения, образования и социального обеспечения. Предельно ясно, почему у государства должна быть монополия на национальную оборону. Но никто, кроме коммуниста или фашиста, не может отстаивать государственную монополию в образовании. И все же именно к таким условиям мы приближаемся, и налогообложение – основная причина указанной тенденции.

Частные университеты уничтожаются двумя современными бедами, являющимися продуктами государственных действий: снижением частных вложений (съедаются налогами) и все возрастающими тратами (виновата инфляция, вызванная растратами государства). Государственные университеты с минимальной стоимостью обучения – еще один фактор, уменьшающий шансы частных университетов на выживание. Ни одно частное учреждение больше не способно соревноваться с государственными институтами, и несправедливость такого положения налицо: это конкуренция, в которой один из участников обладает неограниченными фондами, часть из которых отнята у другого участника, и в которой второй должен подчиняться произвольно установленным правилам первого. Если какая-то частная школа и выживает, то только на словах (что типично для фашистского государства): она уже связана правительством по рукам и ногам. Нынешние попытки помочь частным университетам через федеральные фонды доведут работу до конца. Если «власть облагать налогами – это власть разрушать», то власть тратить государственные деньги – это власть править.

Теперь подумайте о природе сегодняшнего налогообложения относительно образовательных потребностей молодого населения нашей страны.

Пока миллионы долларов тратятся государством на попытки дать образование подросткам, большинство из которых не способны или не хотят это образование получать, что же происходит с теми, кто способен и хочет? Если стремящийся к образованию молодой человек беден, он вынужден зарабатывать на свое обучение, что растягивает образовательный процесс до восьми или 10 лет вместо четырех, отнимая у человека молодость и становясь лишь хуже в свете постоянно растущих трат и уменьшающихся возможностей трудоустройства. (Стипендии лишь капля в море, и они не всегда раздаются справедливо.) Также он должен платить налоги из своего и так небольшого дохода не только спрятанные в стоимости всех его покупок, но и подоходный. Он не может вернуть часть затрат на свое обучение и продолжает платить за бесплатное образование тех молодых людей, которые участвуют в государственных проектах.

Стремление получить образование в подобных условиях требует небывалой силы характера, независимости, амбициозности и навыка долгосрочного планирования. Такие целеустремленные молодые люди потенциально лучшая часть нашей нации; они – ее будущее; им не нужна помощь, а лишь справедливая возможность, в которой им отказывают. Многие не выдерживают и сдаются. Но их налоги продолжают оплачивать образование и «реабилитационные» усилия, якобы направленные (но терпящие неудачу) на развитие в хиппи со стеклянными глазами тех качеств характера, которые когда-то были у их жертв.

Если молодой человек не может позволить себе обучение в колледже и идет работать, чтобы выжить, то быстро узнает (если он активный, добросовестный и амбициозный работник), что нуждается в образовании для карьерного роста. Налоговое законодательство позволяет ему получить налоговые вычеты только тогда, когда обучение требуется работодателем в качестве условия продолжения работы, но не если он хочет учиться по собственной инициативе. Что такие условия сделают с его уверенностью в себе или чувством контроля над собственным будущим? При этом в государственных программах профессиональной подготовки равнодушные получатели помощи не только учатся бесплатно, но и получают стипендию за посещение курсов. Это неравенство делает заявления мистера Никсона о «самостоятельности» просто смешными и нагло двуличными.

По всей стране уважающие себя и опирающиеся на собственные силы молодые семьи испытывают двойную нагрузку: они платят постоянно возрастающие налоги в пользу школ, в которую они никогда не отправят своего ребенка. Возрождение частных школ, обучающих по системе Марии Монтессори, демонстрирует тяжелое положение сознательных родителей по всей стране. Понимая пагубные последствия прогрессивного образования в государственных школах, такие родители отправляют своих детей в частные школы (или участвуют в их строительстве), что могут позволить себе немногие. Для них вложение в частное образование – большая жертва, поскольку они с трудом достигают профессиональной и финансовой стабильности. У них нет налоговых льгот на такие расходы, в результате чего частные школы оказываются недосягаемыми для трудолюбивого, достойного среднего класса.

В такой же несправедливой ситуации оказываются родители, отправляющие своих детей в приходские школы. Как вы знаете, я не защитник религии или религиозного образования, но бремя вынужденной платы за светские школы – это нарушение права родителей на свободу вероисповедания. Приходские школы страдают от недостатка денег по той же причине, что и частные университеты, и текущие противоречия по поводу поддержки приходских школ иллюстрируют специфику проблемы. С одной стороны, безусловно, нецелесообразно и неконституционно использовать государственные средства для поддержки религиозных школ. С другой – несправедливо, что дети религиозных налогоплательщиков не получают привилегий, доступных детям нерелигиозных. Возьмите за основное правило: в любом вопросе, где есть неразрешимый конфликт, вы найдете нарушение чьих-то прав.

Вот те немногие проблемы, решением которых стали бы налоговые льготы.

Противодействие такой программе было бы ужасным и исходило бы от одной из групп давления: образовательной элиты. Однако пришло время поднять вопрос «конфликта интересов». Государственные должностные лица, имеющие связи с частными источниками дохода, вовлеченными в государственные дела (например, компании, ищущие государственные контракты), считаются подозреваемыми, пока не разорвут эти связи. По тому же принципу бюрократ, чей источник дохода – государственная служба (чаще всего ненужная работа), должен рассматриваться как подозреваемый, если он выступает против программы, угрожающей источнику его дохода.

Некоторые люди противостоят программе налоговых льгот на образование из-за последующего рывка развития различных образовательных теорий и методов в частных школах. Ответ таким оппонентам: одна из целей программы – различия, а не регламентированное единообразие, и именно различия необходимы для прогресса свободной страны, подобно тому, как равенство перед законом, а не эгалитаризм, является одним из фундаментальных принципов этой страны.

Давайте поймаем представителей образовательной элиты на слове и заставим его сдержать: их цель – обеспечивать образованием, а не контролировать интеллектуальную жизнь страны.

24

Антимонопольное законодательство: власть безумия

Айн Рэнд

Одно из первых выступлений писательницы о вреде антимонопольного законодательства. Опубликовано в выпуске The Objectivist Newsletter в феврале 1962 г.

Было бы серьезной ошибкой думать, что диктатура управляет нацией через строгие, жесткие законы, которые соблюдаются и применяются с военной точностью. Такая жизнь была бы злом, но сносным. Люди смогли бы выдержать строжайшие указы при условии, что они будут известны, конкретны и постоянны: именно непредсказуемость разрушает дух человека. Диктатура вынуждена быть капризной и править посредством неожиданного, бессвязного, иррационального; она должна отсылать не к смерти, а к внезапной смерти: люди психологически неспособны вынести хроническую неопределенность.

Американских бизнесменов обязали жить в такой обстановке 70 лет. Они были доведены до такого состояния при помощи юридической версии учения о первородном грехе, в соответствии с которым человек считается виновным без возможности доказать свою невиновность и которое известно как антимонопольные законы.

Ни один ненавидящий бизнесменов коллективист не смог бы так просто уйти от наказания за создание такого прекрасного орудия убийства капитализма и за подчинение бизнесменов всеобъемлющей власти государства. Понадобились так называемые консерваторы, якобы защищающие капитализм, чтобы создать эти законы. А для их поддержания, несмотря на их значение и результаты, необходима интеллектуальная поверхностность нынешних «консерваторов».

Заявленная цель антимонопольных законов – защита конкуренции. Эта цель основана на социалистическом заблуждении о том, что свободный и нерегулируемый рынок обязательно приведет к установлению монополий. В действительности ни одна монополия не была установлена через свободную торговлю на свободном рынке. Каждая монополия создавалась государственным вмешательством в экономику: такими особыми привилегиями, как франшизы или субсидии, которые законодательно закрыли конкурентам вход в конкретную сферу рынка. (За подробным объяснением отсылаю вас к работам лучших экономистов.) Антимонопольные законы стали классическим примером моральной инверсии, доминирующей в истории капитализма: наглядной демонстрацией жертв, то есть бизнесменов, берущих на себя вину за беды, совершенные государством, и государства, использующего собственную вину для оправдания увеличения своих полномочий, ссылаясь на «исправление» этих бед.

Поскольку «свободная конкуренция, предусмотренная законом» – это гротескное противоречие в терминах, антимонопольные инициативы превратились в опасную смесь необъективных и таких туманных, запутанных, противоречивых и непоследовательных законов, что практически любой бизнес можно посчитать нелегальным, а, следуя одному закону, бизнесмен рискует нарушить несколько других. Даже два юриста не могут прийти к согласию в толковании этих законов. Никто не в состоянии дать точное определение «ограничению торговли», «намерению монополизировать» и любому другому, похожему «преступлению». Никто не в состоянии сказать, что можно и что нельзя делать согласно этим законам. Их толкование оставлено на усмотрение судов. «Суды США с 1890 г. в каждом отдельном случае решают, что предписывает закон. Универсальное определение не поможет раскрыть значение указов» [Neale A. D., The Antitrust Laws of the U.S.A., Cambridge University Press, 1960, p. 13].

Таким образом, у бизнесмена нет возможности заранее узнать, является ли совершаемое им действие законным, виновен он или поступает правильно. При этом он должен действовать: он должен вести свой бизнес.

Ретроактивный закон, то есть тот, что наказывает человека за действие, которое не было законодательно определено как преступление в момент его совершения, – это форма преследования, применяемая лишь в диктаторских государствах и запрещенная каждой цивилизованной правовой системой. Такие законы не должны существовать в США. И они не применяются ни к кому, кроме бизнесменов. Случай, когда человек до обвинения не знает, законно ли совершенное им действие, точно попадает в сферу ретроактивных законов.

Сначала антимонопольные законы были лишь потенциальной угрозой, «палкой для битья» бизнесменов, однако вскоре угроза стала реальной. Начав с неуверенных и вялых, наполовину правдоподобных процессов, антимонопольные преследования переросли в ужасающие судебные решения. Например, давно сложившиеся предприятия должны делиться с новичками возможностями, на создание которых у первых ушли годы, если отсутствие таких возможностей создает реальные трудности для потенциального конкурента (дело Associated Press 1945 г.). Или: коммерческие предприятия не имеют права объединять свои патенты, и наказанием за подобное объединение будет либо принудительное лицензирование на их патенты всех желающих, либо конфискация патента; и если бизнесмен, член такого предприятия, подает в суд на конкурента, посягнувшего на его патент, то конкурент не только выигрывает дело, но и взимает ущерб с патентообладателя (дело Kobe v. Dempsey Pump Company 1952 г.). Или: если будущий конкурент настолько неэффективен, что не может выплачивать процент по патентам более сильных компаний (дело General Electric 1948 г.), то у него есть право их просто не выплачивать. Или: коммерческие предприятия должны не просто дарить патенты на собственные изобретения своим конкурентам, но и учить их, как этими изобретениями пользоваться (дело I.C.I and DuPont 1952 г.). Или: коммерческое предприятие не должно ждать увеличения спроса на свою продукцию и не должно быть готово к его удовлетворению через расширение своего предложения, пока «другие участники не войдут на рынок», чтобы не препятствовать новичкам (дело ALCOA 1945 г.).

Улавливаете суть? Увидели ли вы природу принципа, лежащего в основе всех решений во всех перечисленных случаях?

Э. Д. Нил определяет ее так: «В законе есть элемент чистой несправедливости: правоохранительная власть встает на сторону более слабых, и такая позиция имеет мало отношения к экономическому контролю за монополиями» [Neale A. D., The Antitrust Laws of the U.S.A., Cambridge University Press, 1960, p. 461].

Я определяю ее так: преследование таланта за то, что он талант, успеха за то, что он успех, и жертвование продуктивным гением в пользу требований завистливых посредственностей.

Кто наживается на антимонопольных законах? Многие бизнесмены поддерживали их с самого начала: одни – по незнанию, другие – специально. Последние были теми, кто стремился подняться, но не благодаря свободной торговле и таланту, а с помощью политической поддержки и вытягивания, что означает: не заслугами, а силой. Они – типичный продукт смешанной экономики, и их число растет в геометрической прогрессии по мере того, как экономика становится более смешанной.

Другая группа получателей выгоды от этих законов – бюрократы и этатисты. С ростом влияния этатизма они нашли ценный механизм для преследования и окончательного порабощения бизнесменов. Обратите внимание, что самые возмутительные дела начинаются в 1940-х гг. Власть с позиции этатизма носит произвольный характер. Объективный закон защищает свободу страны; только необъективный закон способен наделить этатиста вожделенным шансом – шансом навязать свою произвольную волю, то есть свои стратегии, свои решения, свои толкования, свое правоприменение, свое наказание или поощрение обезоруженным, беззащитным жертвам. Ему необязательно использовать силу слишком открыто и слишком часто; ему лишь нужно обладать ею и дать понять своим жертвам, что она у него есть: страх сделает все остальное.

Теперь задумайтесь о новой фазе в антимонопольных преследованиях. В феврале 1961 г. в Филадельфии семь бизнесменов, представляющих крупнейшие американские компании, были приговорены к тюремному заключению в деле об «электрическом заговоре». Дело касалось 29 предприятий, производивших электрическое оборудование. Обвинение строилось на тайном сговоре этих предприятий с целью заморозить цены и спекулировать на торгах. Однако и без сговора более крупные компании могли бы установить такие низкие цены, что более мелкие не смогли бы с ними тягаться и обанкротились бы, вследствие чего первые подверглись бы преследованию под эгидой тех же законов за «намерение монополизировать» рынок.

Ужасно налагать огромные штрафы за нарушение закона, следовать которому невозможно, закона, который каждый считает необъективным, противоречивым и неопределимым. Приговаривать к тюремному заключению в соответствии с такими законами людей с видными достижениями, выдающимися способностями и безукоризненными моральными качествами, которые потратили свою жизнь на такое ответственное дело, как промышленное производство, находится за гранью приличий.

Возможно, это и есть ключ к смыслу столь позорного решения суда. Оно создало в общественном сознании впечатление, что промышленное производство – это зловещая деятельность из разряда преступного мира и что бизнесмены по своей природе и профессии должны рассматриваться как преступники.

Именно на такой смысл открыто намекала пресса, понося бизнесменов. Те же журналисты, защищающие любого маньяка, не преминули вывалить всю свою подавленную ненависть и злобу на семерых тихих и беззащитных людей, чей профессией была предпринимательская деятельность. Наслаждение «левой» прессы по крайней мере объяснимо. Но что думать о так называемой консервативной прессе? Взгляните на выпуск журнала Time от 17 февраля 1961 г.: под статьей о судебном приговоре помещены фотографии шести жертв (шесть лиц, на которых запечатлены интеллигентность и решительность), а под фотографиями подпись: «Драма, о которой американский бизнес будет долго помнить как о своем позоре».

Те же самые журналисты, кричащие, что тюрьмы – бесполезная, мстительная жестокость по отношению к несовершеннолетним убийцам, и требующие «дать шанс» ранимым жертвам общества и помещать их в реабилитационные центры, промолчали, когда в конгрессе обсуждался законопроект, согласно которому руководитель, признанный виновным в нарушении антимонопольных законов, не может получить работу в коммерческой организации и таким образом лишается права зарабатывать на жизнь.

Нет, это не результат коммунистического заговора. Это результат того, с чем еще тяжелее бороться: циничного, бесцельного распада культуры, который приносит выгоду лишь коммунистам и случайным, жаждущим власти субъектам, ловящим рыбку в мутной воде.

Бессмысленно размышлять о политике и намерениях администрации президента Джона Кеннеди. Не имеет значения, является ли разрушение американского предпринимательства сознательной целью всей политической верхушки или ее конкретных представителей. Имеет значение лишь то, что если они действительно решили это сделать, то у них есть все механизмы и нет противодействия: культура, лишенная целей, ценностей или политических принципов, не способна сопротивляться.

Возможно, достигнутая приговорами к тюремному заключению цель такова: запугивание, точнее, террор. Антимонопольные законы дают правительству власть преследовать и наказывать любого бизнесмена в любое время. Угроза внезапного уничтожения, непредсказуемой мести за неназванные преступления куда более мощное средство порабощения, чем законы при диктаторском режиме. Эта угроза требует большего, чем простое повиновение: она не оставляет человеку выбора, кроме как угождать властям. Угождать слепо, некритично, без стандартов или принципов; угождать в любом вопросе, любых обстоятельствах из страха неясной, необоснованной мести. Любой, кто держит на поводке бизнесменов, обладает неограниченной властью над богатством и материальными ресурсами страны, то есть над всей страной.

Бизнесмены уже беспомощны и практически лишены голоса. Только у интеллектуалов остался шанс быть услышанными. Поэтому я предлагаю вам следующий критерий: если вы услышите, как якобы «консерватор» порицает налоги, бюджеты, школьное финансирование, но поддерживает антимонопольные законы, то знайте, что он бесполезен как защитник капитализма. Ловить карманников и не обращать внимания на убийц – значит одобрять убийство.

Что нам делать? Нужно требовать пересмотра и изменений антимонопольного законодательства. Нужно оспорить его философскую, политическую, экономическую и моральную основы. Нужен Американский союз защиты гражданских свобод (ACLU)[116] – для бизнесменов. Наша конечная цель – прекращение действия антимонопольных законов. Цель потребует долгой интеллектуальной и политической борьбы, но здесь и сейчас мы должны требовать отмены тюремного заключения за нарушения нынешних антимонопольных законов.

Бизнесмены – это социальная группа, существование которой отличает капитализм и американский образ жизни от тоталитарного этатизма, проглатывающего остальной мир. Другие социальные группы – рабочие, высококвалифицированные профессионалы, ученые, солдаты – могут жить в условиях диктатуры, хоть и в цепях, ужасе, страданиях и постепенном саморазрушении. Но в тоталитарном государстве нет бизнесменов. Их место занято вооруженными головорезами: бюрократами и комиссарами. И, если вы хотите бороться за свободу, вы должны начать с борьбы за ее непризнанных, обделенных и лучших представителей – американских бизнесменов.

25

Торговцы связями

Айн Рэнд

Айн Рэнд считала, что внутренняя политика (и лежащая в ее основе философия) определяет будущее государства и влияет на его внешнюю политику. Поэтому она мало писала о внешней политике, и данное эссе об иностранной помощи – одно из немногочисленных ее размышлений на эту тему. Оно опубликовано в журнале The Objectivist Newsletter в сентябре 1962 г.

Внешняя политика Соединенных Штатов настолько гротескно иррациональна, что большинство людей полагают: происходящему на международной арене должно найтись хоть какое-то объяснение. Высокий уровень иррациональности служит одновременно и прикрытием, подобно технике «большой лжи», и заставляет людей думать, что такое вопиющее зло не может быть настолько огромным, что кто-то должен понимать смысл, даже если они не в состоянии его осознать.

Тошнотворные обобщения и противоречия, приводимые в оправдание программы иностранной помощи, делятся на две категории: «идеалистические» и «практические», или каша и страх.

«Идеалистические» аргументы состоят в призывах к альтруизму и в туманных, плавающих абстракциях на тему нашего долга поддерживать «слаборазвитые» нации всего земного шара, которые умирают от голода и непременно погибнут без нашей безвозмездной помощи.

«Практические» аргументы взывают к страху и рождают другой вид туманных рассуждений, сводящихся к тому, что в наших личных интересах – покупать благосклонность «слаборазвитых» стран, которые в противном случае станут для нас угрозой.

Бессмысленно указывать сторонникам нынешней внешней политики на то, что это подход «или-или»: или «слаборазвитые» нации настолько слабы, что без нашей помощи обречены и поэтому не могут стать для нас угрозой, или они настолько сильны, что любая сторонняя помощь приведет к их укреплению и они станут для нас реально опасны, из-за чего нам нельзя опустошать казну, чтобы помочь вырасти потенциальным врагам.

Бессмысленно обсуждать противоречия между указанными утверждениями, поскольку оба неверны. Их сторонники непроницаемы для фактов, логики и постоянно увеличивающихся доказательств того, что после двух десятилетий глобального альтруизма наша внешняя политика на пути к целям, противоположным заявленным: она разрушает нашу экономику и уменьшает нас до размеров бессильных неудачников, у которых нет ничего, кроме череды компромиссов, отступлений, поражений и предательств. И вместо прогресса она приносит в мир лишь кровавый хаос племенных войн и бросает одну беспомощную нацию за другой в руки коммунизма.

Когда общество настаивает на самоубийственном курсе, можно быть уверенным, что все указываемые причины и слоганы – лишь рационализации. Единственный вопрос: что стоит за этими рационализациями?

Обратите внимание, что нет единой схемы в беспорядочном хаосе нашей иностранной помощи. И хотя в долгосрочной перспективе такое положение дел приносит выгоду Советской России, она не является прямым и непосредственным выгодоприобретателем. Здесь нет постоянного победителя, только вечно проигравший: Соединенные Штаты.

Глядя на этот спектакль, одни отказываются от любых попыток его понять, тогда как другие воображают, что Америку разрушает всемогущая теория заговора, что за рационализациями прячется злобный и фантастически могущественный монстр.

В действительности истина значительно хуже: за этими рационализациями нет ничего – в густом тумане нет ничего, кроме гнезда тараканов.

Как доказательство приведу отрывок из статьи в The New York Times от 5 июля 1962 г. под названием «Роль иностранных лобби» (Role of Foreign Lobbies).

«[В Вашингтоне] за последние годы появился “недипломатический корпус” иностранных представителей… которые пробираются в конгресс, чтобы протолкнуть – или предотвратить – законодательные акты, служащие интересам их зарубежных клиентов, стремятся заставить правительство принять определенные политические или экономические программы и пытаются управлять общественным мнением через множество методов и техник; эта армия специальных представителей стала неуловимой тенью для деятельности в Вашингтоне и по всей стране».

Лоббирование – это попытка повлиять на законодательство через скрытое воздействие на тех, кто его меняет. Оно результат и творение смешанной экономики, то есть управления на основе групп давления. Лоббистские методы варьируются от простых любезностей на вечеринках и «дружеских» обедов до одолжений, угроз, подкупов и шантажа.

Всем лоббистам, служащим как внутренним, так и внешнеполитическим интересам, по принятым за последние 30 лет законам необходимо зарегистрироваться в государственных органах. Регистрации растут такими темпами, что зарубежных лоббистов стало больше, чем внутренних, и конгрессмены обеспокоились. Комитет по международным отношениям (Сената) заявил, что расследует деятельность этих иностранных представителей.

В упомянутой статье так описывается иностранная лоббистская деятельность:

«Теория, лежащая в основе этой затеи, следующая: за пошлину или гонорар, а чаще всего за рекламную кампанию стоимостью сотни тысяч долларов, иностранное правительство или любое заинтересованное лицо может купить желаемый законодательный акт в Конгрессе Соединенных Штатов, дружественное отношение со стороны правительства или положительный образ в глазах американского общества, который ведет к выгодному политическому или экономическому положению» [курсив добавлен].

Кто эти лоббисты? Люди с политическими рычагами, то есть с «доступом» к влиятельным фигурам в Вашингтоне, американцы, нанятые зарубежными заинтересованными лицами. В статье говорится, что большинство лоббистов – это «вашингтонские юристы» или «нью-йоркские фирмы по связям с общественностью».

Россия – одно из заинтересованных иностранных лиц и обслуживается зарегистрированными лоббистами в Вашингтоне, хотя она просто не упускает свой шанс, как и все остальные. Успешность ее заговора в нашей стране – это результат, а не причина нашей политики саморазрушения: Россия выигрывает по умолчанию. Причина находится значительно глубже.

Вопрос лоббирования привлек много внимания благодаря стараниям иностранных лоббистов выбить квоты на сахар у американского правительства. «Их усилия, – утверждается в статье, – были направлены на Гарольда Кули, демократа из Северной Каролины, председателя комитета Палаты представителей по вопросам сельского хозяйства, который, по крайней мере до этого года, единолично распоряжался распределением квот. Никогда не было ясно, какой критерий мистер Кули применял при распределении квот, и невозможно было определить, с какими настойчивыми просьбами к нему обращались лоббисты».

«Предлагая свои услуги иностранным правительствам или выращивающим сахар компаниям, эти лоббисты, по сути, предлагали на продажу свою реальную или заявленную дружбу с мистером Кули».

Это и есть корень и суть вопроса лоббирования – и нашей иностранной помощи, и смешанной экономики.

Беда не в том, что «никогда не было ясно, какой критерий мистер Кули применял в распределении квот», а в том, что никогда не было и не могло быть ясно, использования какого критерия от него ждала законодательная власть, наделившая его такими полномочиями. Ни один критерий в этом контексте не может быть определен: такова природа необъективного закона и всего экономического законодательства.

Пока такое понятие, как «общественный интерес» (или «социальный», «национальный», «международный») считается обоснованным принципом, которым следует руководствоваться при разработке законов, лоббисты и группы давления продолжат существовать. Поскольку нет такого образования, как «общественность», и поскольку общественность – это всего лишь ряд частных лиц, то идея о том, что «общественные интересы» превалируют над частными интересами и правами может значить только одно: интересы одних людей берут верх над интересами других.

Если это так, то все люди и частные группы должны насмерть бороться за привилегию считаться «общественностью». Политика государства должна метаться, как сумасшедший маятник, от группы к группе, сбивая одних и оказывая услуги другим, исходя из сиюминутной прихоти, а такая гротескная профессия, как лоббирование (торговля «влиянием»), должна стать полноценной работой. Если бы раньше не было паразитизма, фаворитизма, коррупции и алчности к чужому доходу, то смешанная экономика подарила бы им жизнь.

Поскольку нет рационального обоснования самопожертвованию одних людей в пользу других, то нет и объективного критерия, с помощью которого такое жертвоприношение может практиковаться. Все законодательство, основанное на «общественных интересах» (и любое распределение денег, силой отнятых у одних людей ради незаслуженной выгоды других) в конечном счете сводится к наделению некоторых государственных должностных лиц неопределенными, неопределяемыми, необъективными и произвольными полномочиями.

Хуже всего отнюдь не нечестное использование таких полномочий, а то, что их невозможно использовать честно. Самый мудрый и кристально честный человек в мире не в состоянии найти критерий для справедливого, равноправного и рационального применения несправедливого, неравноправного и иррационального принципа. Лучшее для честного чиновника – это не брать взяток за свое произвольное решение; хотя эта принципиальность не сделает его решения и их последствия более или менее губительными.

Человек с четкими убеждениями непроницаем для внешнего влияния. Но, когда ясные убеждения невозможны, начинает доминировать личное влияние. Когда разум человека затерялся в туманном лабиринте необъективности, из которого нет выхода и решений, то он будет хвататься за любой малоубедительный и полуправдоподобный аргумент. Без достаточной уверенности он последует чужому примеру. Он – естественная добыча социальных «манипуляторов» и продавцов пропаганды, то есть лоббистов.

Когда аргумент недостаточен, решающим становится субъективный, эмоциональный или «человеческий» фактор. Измученный законодатель может заключить, сознательно или подсознательно, что человек, улыбнувшийся ему на последней вечеринке, – хороший и не способен его обмануть и что мнению именно этого дружелюбного человека можно всецело доверять. Именно на основе таких соображений чиновники распоряжаются вашими деньгами, вашими усилиями и вашим будущим.

Несмотря на случаи коррупции среди конгрессменов и государственных чиновников, в современной ситуации они не являются главным движущим фактором. Куда большее значение имеет тот факт, что во всех преданных огласке случаях взятка оказывалась ничтожно мала. Люди, во власти которых были миллионы долларов, продавали свои услуги за ковер стоимостью тысячу долларов, шубу или холодильник.

Скорее всего, они не рассматривали эти подношения как взятку или предательство по отношению к общественному доверию: они не думали, что их конкретное решение имеет значение в море других бессмысленных решений, при отсутствии критериев, во всеобщей оргии растаскивания, как казалось, бесхозного богатства. Люди, которые не продали бы страну за миллион долларов, продают ее за улыбку незнакомца и отпуск во Флориде. «Из-за таких мелочей и улыбок разрушается ваша страна».

Общественность застыла в беспомощной растерянности. «Интеллектуалы» не хотят пристально взглянуть на внешнюю политику своей страны. Они погружены в свою вину: они чувствуют, что их собственные затасканные идеологии, в которых они не в состоянии усомниться, и есть причина последствий, с которыми они не смеют столкнуться. Чем больше они убегают от проблемы, тем сильнее их желание ухватиться за любую рационализацию и яростно ее поддерживать. Прикрытием и уловками служит потертая мантия альтруизма, под увядающей аурой моральной праведности. Потрепанный цинизм обанкротившейся культуры, то есть общества без ценностей, принципов, убеждений или интеллектуальных стандартов, сделает оставшуюся работу: он оставляет пустое место для любого, кто захочет захватить и использовать ее.

Мотив, лежащий в основе самоубийственного кровопускания величайшей страны в мире, – это не альтруистическое рвение или коллективистская кампания, а манипуляции мелких юристов и специалистов по связям с общественностью, дергающих за психические нити безжизненных роботов.

Лоббисты, получающие вознаграждение от иностранцев, то есть люди, которые не рассчитывают заработать такие деньги при других обстоятельствах, – реальные и единственные выгодоприобретатели от всеобщего жертвоприношения, что характерно для каждого альтруистического движения в истории. Не «слаборазвитые» нации и не голодающие дети из деревень в джунглях наживаются на американском самопожертвовании, а исключительно люди, которые слишком мелки и для запуска подобного движения, и для получения конечной выгоды.

Альтруистическо-коллективистская доктрина не достигает и никогда не сможет достичь «возвышенного идеала». Ее конечная цель состоит в реализации плана, при котором «…одна из местных железных дорог в Северной Дакоте обанкротилась, повергнув весь регион в депрессию, местный банкир покончил с собой, убив перед этим жену и детей; в Теннесси был отменен товарный поезд, из-за чего местный завод внезапно остался без транспорта, сын владельца этого завода бросил колледж и теперь ждал в тюрьме смертной казни за убийство, совершенное вместе с шайкой бандитов; в Канзасе была закрыта небольшая станция, и начальник ее, собиравшийся стать ученым, бросил все и стал мойщиком посуды, чтобы он, Джеймс Таггерт, мог сидеть в отдельной комнате бара и платить за виски, льющееся в горло Оррена Бойля; за то, что официант вытирал ему губкой пиджак, когда Оррен пролил виски на грудь, за ковер, прожженный сигарами бывшего сводника из Чили, который не трудился тянуться к находящейся всего в трех футах пепельнице» [ «Атлант расправил плечи»].

26

О женщине-президенте

Айн Рэнд

Статья как ответ на письма читателей опубликована в выпуске журнала The Objectivist за декабрь 1968 г.

Около года назад, в январском выпуске 1968 г., журнал McCall’s опубликовал интервью с 16 выдающимися женщинами (включая меня), которых попросили ответить на вопрос «Что бы я сделала, если бы стала президентом Соединенных Штатов?». Я сразу сказала: «Я не хотела бы быть президентом и не голосовала бы за женщину-президента. У женщины нет разумных причин быть главнокомандующим. Я предпочту ответить на этот вопрос с позиции рационального мужчины: что ему следует сделать на посту президента».

После публикации интервью я получила много писем от студентов-объективистов, которые спрашивали о причинах моих слов.

Я рассчитывала, что читатели моих романов поймут невысказанные мной причины. Однако понимаю, что ответ не самоочевиден и труден для концептуализации. В качестве наглядного материала советую изучить характер героинь моих романов, особенно Дагни Таггерт.

Я не думаю, что рациональная женщина захочет стать президентом. Обратите внимание: я не говорила, что она не справилась бы с данной работой; я лишь сказала, что она ее бы не захотела. Это вопрос не ее способностей, а ее ценностей.

Это не вопрос женской «неполноценности», интеллектуальной или моральной, ведь женщины не менее способны и умны, чем мужчины. Не так уж много и требуется, чтобы выполнить работу более качественно, чем некоторые из наших последних президентов. И, конечно, дело не в популярном утверждении, что женщины в первую очередь руководствуются эмоциями, а не разумом: это полнейшая чепуха. Дело не в ложной дихотомии «брак против карьеры» с вытекающим из нее утверждением, что «место женщины у плиты»; независимо от их брачного статуса, женщинам необходима карьера по тем же причинам, что и мужчинам. Женщины в состоянии подняться настолько высоко, насколько их могут вознести их способности и амбиции; в сфере политики они могут достигать ранга конгрессмена, сенатора, судьи и других должностей по своему выбору.

Когда же дело доходит до поста президента, не стоит смотреть на вопрос с альтруистической и социальной точки зрения, то есть не надо спрашивать «Справится ли она? Будут ли ее действия полезны для страны?» Очевидно, что справится и для страны будет полезно. Но что эта должность сделает с ней?

Вопрос прежде всего психологический. Он включает основополагающий взгляд женщины на жизнь, на саму себя и на свои главные ценности. Для женщины как таковой суть женственности – это почитание героя, желание смотреть на мужчину снизу вверх. «Смотреть снизу вверх» не означает зависимости, послушания или чего-то, связанного с неполноценностью. Это означает глубокое восхищение, тогда как восхищение – это эмоция, которую могут испытывать лишь люди с сильным характером и независимыми оценочными суждениями. Женщины, цепляющиеся за мужчин, не восхищаются ими, а лишь эксплуатируют. Почитание героя – это требовательная добродетель: женщина должна быть достойна героя, которого почитает. Интеллектуально и морально, то есть как человеческое существо, ей нужно быть равной мужчине: только тогда объектом ее почитания будет его мужественность, а не человеческая добродетель, которой ей самой не хватает.

Это не означает, что женственная женщина проецирует образ героя и его почитание на любого мужчину; как человеческие существа, многие из них могут быть по сравнению с ней неполноценными. Женское почитание – абстрактная эмоция для метафизического представления о мужественности как таковой, которую женщина испытывает к любимому мужчине, но которая характеризует ее отношение ко всем мужчинам. Это не означает, что в ее отношении ко всем мужчинам есть романтические или сексуальные намерения, – наоборот: чем выше ее представление о мужественности, тем она требовательнее. Это означает, что она никогда не упускает из виду ни свою сексуальную идентичность, ни мужчин. Это означает, что по-настоящему женственная женщина не будет вести себя с мужчинами так, как если бы она была их приятелем, сестрой, матерью или лидером.

Теперь задумайтесь о смысле президентства: во всех профессиональных отношениях, в каждом вопросе сферы его деятельности он – высший авторитет; он – «глава исполнительной власти», «главнокомандующий». Даже в полностью свободной стране с ненарушенным конституционным разделением властей, президент – последняя инстанция, устанавливающая условия, цели и политику всей исполнительной власти. Президент взаимодействует не с равными себе, а с подчиненными (не как с человеческими существами, а согласно иерархии их должностей и ответственности).

Для рациональной женщины такое положение стало бы невыносимым. (А если она не рациональна, то просто не подходит для должности президента или другой важной позиции.) Действовать как руководитель, лидер, правитель всех людей, с которыми она взаимодействует, стало бы для нее психологическим мучением. Такое поведение потребовало бы от нее абсолютной деперсонализации, полной обезличенности и непередаваемого одиночества. Ей пришлось бы подавить в себе личностные качества и отношения, и она больше не смогла бы быть собой, то есть быть женщиной. Ей пришлось бы жить лишь на уровне разума, но не личности, то есть быть мыслителем, лишенным индивидуальных ценностей, что приводит к опасной, искусственно созданной дихотомии, которой никто не в состоянии придерживаться долго. В силу характера своих обязанностей и повседневной деятельности она бы превратилась в лишенную женственности, бесполую, метафизически извращенную и рационально отвратительную фигуру: матриарха.

Все эти характеристики полностью относятся к правящей королеве в абсолютной монархии, но не применимы к женщине в любой сфере деятельности, кроме политической. Например, они не относятся к женщине, управляющей коммерческим предприятием: несмотря на статус высшего авторитета в своей организации, она постоянно имеет дело с людьми, которые ей не подчинены: покупателями, поставщиками, конкурентами. Здесь она не обречена на взаимодействие исключительно с теми, кто ниже ее по статусу (да и власть ее не так всеохватна, как у президента).

Вполне допустимо, чтобы в необычных исторических условиях, например в период национального кризиса, женщина временно взяла бы на себя управление государством, если нет мужчин, способных это сделать. Но как подобная ситуация показала бы характер мужчин того времени? (В спокойное время лучшие и наиболее способные мужчины не горят желанием стать президентами, тогда как в кризисный период они были бы обязаны, что и сделали отцы-основатели.)

Существует исторический прецедент для женщины, руководящей страной в период кризиса. Это Жанна д’Арк, самая героическая женщина и самый трагический символ в истории. Я говорю «трагический» не только потому, что она была сожжена ради спасения своей страны, хотя это чудовищное физическое зло особенно похоже на выдумку как конкретизация духовной трагедии ее жизни. Спросите себя: какой силой самоотверженности она обладала, когда поняла, что она – единственная, кто способен возродить боевой дух сдавшихся людей и что в этот момент она сама чувствовала?

Для женщины стремиться в президенты – это настолько страшная перспектива самоуничтожения, что такая женщина психологически не подходит для этой работы.

27

Перевернутые моральные приоритеты

Айн Рэнд

Статья опубликована в выпуске The Ayn Rand Letter от 15 июля 1974 г.

В большинстве обсуждений современных проблем широко распространено невежество по одному крупному экономическому вопросу: невежество части общественности, уклончивость многих экономистов и грубая демагогия конкретных политиков. Это вопрос о функции богатства в промышленной экономике.

У большинства людей бытует убежденность в том, что богатство преимущественно объект потребления, что богатые тратят все или большую часть своих денег на предметы роскоши. Даже если бы это было правдой, то было бы их неотъемлемым правом – но это не правда. Процент дохода, который богатые тратят на потребление, обратно пропорционален объему их богатства. Процент, который богатые тратят на себя, настолько мал, что не имеет никакого значения для государственной экономики. Деньги богатых инвестируются в производство: это неотъемлемая часть запасов, которая делает производство возможным.

Даже примитивнейшие формы производства требуют инвестиций в виде времени и средств к существованию (тех, что не были потреблены). Чем выше в обществе промышленное развитие, тем дороже инструменты для обеспечения людей работой (а также выше продуктивность их труда). Несколько лет назад в промышленном производстве потребовалось 5000 долларов на каждого работника для оборудования его рабочего места. Для настоящего времени я не обладаю точными цифрами, но обозначенные инвестиции велики. Отложенное потребление (то есть накопления) необходимо, чтобы поддерживать промышленное производство. Накопления оплачивают оборудование, позволяющее людям производить столько продукции в день, сколько они бы вручную произвели за год (если произвели бы). В свою очередь увеличение производительности позволяет рабочим откладывать собственное потребление и копить на их будущие нужды и цели. Главный признак индустриального общества – это удаленность его членов от нищенского образа жизни по типу «от зарплаты до зарплаты»: чем больше расстояние, тем больше прогресс.

Большая часть запасов нашей страны – это не состояние богатых (которых меньшинство), а накопления среднего класса, то есть ответственных людей, способных усвоить понятие «будущее» и положить доллар (или больше) на накопительный счет. Такой человек откладывает на свое будущее, а банк инвестирует его деньги в производственные предприятия, и поэтому товары, которые индивид не потребил сегодня, будут доступны ему завтра, когда понадобятся, и одновременно эти товары служат топливом для производственного процесса страны.

Не считая коротких непредсказуемых кризисных периодов, рациональный человек не станет мириться с нищенским образом жизни. Независимо от своего дохода часть он откладывает, так как знает, что его жизнь не ограничивается текущим моментом, что надо планировать наперед и что накопления – это способ контролировать свою жизнь: они – его знак независимости и его дверь в будущее, если, конечно, он хочет, чтобы у него оно было.

Теперь представьте, на что походила бы жизнь «от зарплаты до зарплаты». Предположим, что у вас есть работа, удовлетворяющая ваши непосредственные потребности (еда, одежда и жилье), но не более того: вы потребляете все, что зарабатываете. Без возможности откладывать часть своего дохода вы будете жить в состоянии хронического ужаса – ужаса перед потерей работы и внезапной болезни. (Забудьте про пособия и социальное страхование: страховка – это форма накоплений, а обязательные накопления оставляют вас на произвол государства.) Смогли бы вы найти работу получше? Нет, потому что у вас нет резервов даже для одного дня. Смогли бы пойти учиться, чтобы приобрести новый навык? Нет, и это требует накоплений. Смогли бы вы купить машину? Нет, и это требует накоплений. Смогли бы вы купить дом? Нет, поскольку такая покупка требует серьезных накоплений за длительное время. Смогли бы вы поехать в необычное путешествие, например в Европу? Нет, и даже в обычное – нет, поскольку оно требует накоплений. Кино, театр, концерт? Нужны накопления. Книги, пластинки, обои? Нет – на все нужны деньги. Если у вас есть семья, сможете ли вы отправить детей в колледж? Нет – на колледж нужно целое состояние. Если вы одиноки, сможете ли вы жениться? Нет, так как у вас нет способа повысить свой доход. Если вы подающий надежды молодой писатель или художник, смогли бы вы работать, недоедать, голодать и отказывать себе во всем, чтобы выиграть немного времени для писательства или рисунка? Забудьте об этом.

Смогли бы вы жить в таких условиях? Поскольку вы человек, умеющий читать, ответ, конечно, отрицательный. А ведь именно до такого состояния вас доводят современные интеллектуалы (которые слушают своих лидеров-эгалитаристов).

Старая поговорка «Время – деньги» истинна для эффективного, высокопроизводительного и свободного общества. Сегодня же необходимо срочно осознать, что деньги – это время. Деньги – это товары, которые вы произвели, но не потребили; благодаря отложенному потреблению вы выигрываете время для достижения своих целей. Помните об этой формуле, когда будете размышлять над тем, что инфляция делает с вашими накоплениями.

Предположим, что на вашем накопительном счете есть 1000 долларов. Если в 1974 г. ставка инфляции 10 % (в действительности выше), то вы теряете 100 долларов в год – на столько правительство грабит вас, буквально вытаскивая купюры из ваших карманов. Позволено ли вам вычесть эту сумму из налога на прибыль? Нет, государство притворяется, что потери не было. Банк выплачивает вам 5 % годовых, что составляет 50 долларов. Покрывают ли они вашу потерю? Нет, потому что государство считает банковский процент «незаработанным доходом» и облагает его налогом (сумма налога зависит от вашего уровня дохода). Протестует ли кто-то против такой несправедливости в период «социальной ответственности»? Нет.

«Если отказаться от академического жаргона, выяснится: социальное государство – это всего лишь механизм, позволяющий государству отнимать богатство продуктивных членов общества, дабы финансировать всевозможные социальные схемы». Эти слова принадлежат Алану Гринспену, и вы можете найти их в статье «Золото и экономическая свобода»[117]. Бо́льшая часть богатства нашей страны находится у среднего класса. Он – сердце, кровь и энергия свободной, промышленной экономики, то есть капитализма; он не существовал и не может существовать в условиях другой системы; он – продукт постоянной мобильности, несовместимой с застывшими социальными кастами. Не спрашивайте, по ком звонит колокол инфляции: он звонит по вам. Инфляция нацелена на разрушение не горстки богатых (они чаще всего в авангарде разрушителей), а среднего класса. Именно он был стерт немецкой инфляцией, и допустившее исчезновение среднего класса общество каннибалов получило то, чего заслужило: Гитлера.

Инфляция – это симптом последней стадии социальной болезни под названием «смешанная экономика». Смешанная экономика (как я говорила много, много раз) – неправильная, нестабильная и неработающая система, ведущая к одному из двух результатов: либо возвращению к свободе, либо падению во власть диктатуры. Как же ведет себя большинство наших общественных лидеров перед лицом надвигающейся катастрофы? Как обычно: интриги, избегание, нравственная трусость.

Людей нельзя обвинять в невежестве или беспомощной растерянности из-за того, что они слышат от экспертов. Если обычная домохозяйка борется за свой по непонятным причинам уменьшающийся бюджет и видит миллионера в блестящем лимузине, она, скорее всего, подумает, что одна из его бриллиантовых запонок решит все ее проблемы. Она не знает, что если бы у богача отняли все его личные вещи, то ни она, ни миллионы других похожих семей не смогли бы прокормиться на отнятое и неделю и что целая страна будет голодать в первое же утро после того, как эти деньги закончатся (что и произошло в Чили). Откуда она может это знать, если вокруг все твердят, что мы должны обобрать богатых?

Никто не говорит ей, что высокие налоги для богатых (и почти богатых) будут платиться не из их потребительских трат, а из их инвестиционного капитала (то есть их накоплений); что высокие налоги приведут к уменьшению инвестиций, то есть к уменьшению объема производства, рабочих мест и к увеличению цен на товары; что к тому времени, когда богатые будут вынуждены снизить свой уровень жизни, ее уровень полностью исчезнет вместе с ее накоплениями и работой ее мужа, – и никакая сила в мире (экономическая) не сможет возродить мертвую промышленность (такой силы просто не останется).

Поскольку все понимающие люди молчат, они тем самым оставляют сферу открытой для сотен политических демагогов, которые извлекают выгоду из отчаяния и замешательства домохозяйки. Они подбрасывают ей козла отпущения, которого легче всего обвинить: бизнесмена. Когда она слышит обвинения в «непредвиденных» доходах (или «чрезмерных» доходах, или «несправедливых» доходах), то не понимает, что это значит, какой «должен» быть размер заработка, и не подозревает, что демагоги тоже этого не знают (потому что определить может лишь свободный рынок). Эти обвинения лишь подтверждают ее ориентированный на потребление взгляд на богатство и ее позицию жертвы чьей-то «жадности», что дает пищу ее самым отвратительным эмоциям. Никто не говорит ей, что доходы бизнесменов – единственная защита ее дома, ее семьи, ее жизни и что если уменьшение доходов заставит всех бизнесменов одновременно покинуть сферу производства, то единственной альтернативой станет «некоммерческая», то есть государственная, промышленность; что такое положение дел означает для людей, было хорошо продемонстрировано в Советской России.

Сегодня общественность должна знать обо всех процессах, но о них ей не говорят. Лучшие политики не потакают демагогам, но и не противостоят им; первые боятся, поэтому лишь стараются успокоить вторых. Так же как и большинство экономистов и бизнесменов. Чего они боятся?

Показанная по телевидению конференция на тему инфляции дает ключ к ответу на этот вопрос. То было печальное зрелище интеллектуального лидерства этой страны и поразительная драматизация основной проблемы: перевернутых моральных приоритетов.

Представители тех, кто неизмеримо важен для нашей страны, ее производства, и в ком мы сегодня больше всего нуждаемся, то есть бизнесменов, были тихими, искренними, нетребовательными и обеспокоенными (немного обезличено) судьбой экономики в целом.

Представители рабочего класса, следующего по значимости в производстве, были громогласны и более уверены в себе; но, за исключением единиц, они также выражали обеспокоенность национальными проблемами.

Представители тех, кто ничего не вкладывает, то есть получателей пособий, профессиональных потребителей, объектов общественной благотворительности, были самыми громкими, агрессивными, самонадеянными и враждебными участниками конференции. Они выдвигали требования, выставляя напоказ «бескорыстность» жадного, захватнического типа личности, обычно приписывающегося богачу из «левоориентированных» мультфильмов. Они кричали, орали, плевались обвинениями и приказами в тоне завоевателей, ставящих ультиматум своим запуганным, побежденным рабам. Суть их посыла состояла в том, что потребности тех, кто ничего не производит, стоя́т выше всего и всех и должны удовлетворяться независимо от того, что произойдет с другими. Как? Они не сочли нужным ответить. Ответ неявно подразумевался: как-нибудь.

Действуя так, словно нужда налагает на их клиентов особую привилегию, превосходящую реальность, словно у нуждающихся есть права, в которых отказано другой части человечества, они гордо выставляют напоказ ориентированное на потребление, ограниченное моментом нищенское мышление, рассматривающее экономику сквозь призму голода, а не производства, выискивающее «справедливость» в уравнивании голода и готовое поглотить остальную страну (ту страну, где, согласно ее лидерам, бедность не абсолютна, а «относительна»).

На конференции никто (за редким исключением) не ответил им и не выразил протеста. Почему уважаемые политики, экономисты, бизнесмены промолчали перед лицом обидчика? Почему они позволили смертоносной, безграмотной чепухе беспрепятственно распространяться? Почему они уважительно, «сочувственно» слушали и обещали больше помогать эгалитаристским дикарям? Лишь одна сила способна парализовать лидеров страны, сила, мощнее денег, знания или политики: сила морали. Вот чего на практике достигли в период кризиса перевернутая мораль альтруизма, нравственная трусость, интеллектуальный распад, профессиональная недобросовестность и патриотический дефолт.

Есть группа экономистов, которая таких последствий заслужила: так называемые консерваторы, которые утверждают, что экономика не имеет отношения к морали.

28

Голод и свобода

Айн Рэнд

Статья как продолжение «Перевернутых моральных приоритетов» опубликована в выпуске The Ayn Rand Letter от 29 июля 1974 г.

Надеюсь, что мои недавние статьи помогли вам увидеть людоедскую сущность альтруизма в действии и темп, с которым он поглощает нашу страну. Послушайте историю до конца.

Сегодня, когда стране угрожает экономический кризис из-за бремени поддержки миллионов непроизводящих граждан и другой тяжелой, паразитирующей ноши – бюрократии государства «всеобщего благосостояния», новая кампания мягко, но настойчиво проникает в наше общество: кампания, цель которой нагрузить нас ответственностью кормить весь земной шар.

Нет, эта кампания не имеет в виду чисто символический, аллегорический или риторический смысл и не выступает вдохновляющей словесной кашей: она предлагает кормить весь мир буквально, официально, законно и насильно. (Не знаю, кто здесь большее зло: те, кто верит, что эта каша действительно идеалистическое вдохновение, или те, кто получает от этого выгоду. Склоняюсь к ответу «первые».)

Интересный пробный шар был кинут в статье Энтони Льюиса под названием «Политика голода» (The Politics of Hunger), напечатанной в газете The New York Times от 24 октября 1974 г. Особенно интересны (и откровенны) последствия, которые автор, по-видимому, не видит и не рассматривает.

Согласно журналистскому подходу, статья наполнена фактическим материалом: в ней ясно описывается проблема и не предлагается решения (кроме туманных намеков). Начинается она так: «Согласно международным экспертам, при нынешних темпах роста населения и пищевой промышленности к 1985 г. беднейшим странам понадобятся 85 миллионов тонн импортированного зерна в год. При плохом урожае эта цифра поднимется до 100 миллионов тонн и более». И вот: «Прежде чем решать проблему транспортировки такого количества еды, необходимо определить, как ее вырастить и оплатить. Учитывая сегодняшние цены, 100 миллионов тонн зерна будут стоить около 20 миллиардов долларов. Гаити, Бангладеш и другие страны третьего мира просто не смогут столько заплатить. Кто заплатит?» Верно, на этот вопрос надо ответить в первую очередь (в статье нет ответа).

«Таковы масштабы проблем, с которыми предстоит разобраться на Всемирной продовольственной конференции в Риме, начинающейся 5 ноября. Очевидно, что публичное обсуждение продовольственной проблемы будет сосредоточено на таких насущных вопросах, как объем американской помощи для предотвращения массового голода в Южной Азии. Но участникам конференции необходимо увеличить охват вопросов, что означает: рассмотреть основополагающие проблемы населения, ресурсов и благосостояния наций» [курсив добавлен].

Конечно, необходимо. (На конференции ни один из этих вопросов не был поднят.)

Мистер Льюис указывает на то, что «представители Государственного департамента, готовящиеся к конференции, кажутся полны надежд на взаимный прогресс в определении проблем», и приводит пункты, которые те «набросали». Один из них: «Необходимо активизировать международные усилия, направленные на увеличение производства продовольствия в менее развитых странах, например через совершенствование научных методов ведения сельского хозяйства в тропических регионах».

«Совершенствование научных методов» означает технологии. Как они увяжут этот пункт с общемировыми нападками на науку и технологии со стороны экологических фанатиков, требующих возвращения к «неиспорченной» природе? Голодающие нации, без сомнений, живут в нетронутой, «неиспорченной» природе. Какую основополагающую цель должны преследовать мировые лидеры: производство или экологию? И как ученые будут работать в странах, где наука запрещена, разум – ненавистный враг, а мистические суеверия правят человеческими жизнями, традициями и рудиментарной культурой? Захочет ли уважающий себя ученый работать в таких условиях – и почему он должен? Ни автор статьи, ни, как я уверена, представители Государственного департамента не ответили ни на один из этих вопросов.

Абзац продолжается: «На протяжении обозримого будущего эти страны будут зависеть от поставок из группы немногочисленных стран с положительным сальдо, куда входят США, Канада, Австралия, Аргентина и члены Европейского общего рынка». Спросите себя: что у этих стран (за исключением одной) общего? Через два абзаца мистер Льюис говорит, что делегаты из США ожидают еще одну конференцию после римской, «которая пройдет между крупными странами, экспортирующими зерно, и основными импортерами: Индией, Пакистаном, Бангладеш, Японией, СССР и Китаем». Что у этих стран (за исключением одной) общего?

В статье даются туманные намеки о чьей-то инициативе организовать мировой резерв зерна и сойтись на том, «кто и сколько должен вкладывать… в то, что позже станет международной системой национальных запасов» (?). Нет даже указания на непосредственную, «практическую» цель продовольственной конференции и какая опасная игра затеяна. «Помощники госсекретаря Генри Киссинджера попросили его рассматривать продовольственную проблему как важнейший пример взаимозависимости наций».

Видимо, игра состоит в том, чтобы заманить арабов в разновидность единого мирового экономического порядка, который позволил бы нам обменивать наше зерно на их нефть (если они нас не одурачат). И это та высшая цель, за которую хотят продать американскую душу, суверенитет, свободу и ваш уровень жизни. В качестве оправдания ссылаются на всеобщую нужду, сочувствие, альтруизм. Для таких прагматистов альтруизм лишь красивая обертка, наживка, которая заманивает жертв на бойню.

(Это интересный пример нынешнего союза «практичных» людей и интеллектуалов – союза, основанного на взаимной неприязни, где каждая из сторон думает, что использует другую. «Практичные» люди охотно принимают любую модную идеологию в обмен на сиюминутное материальное преимущество. Интеллектуалы охотно поддерживают любую «практическую» политику, которая ведет к их собственным долгосрочным идеологическим целям. Сейчас прагматикам нужна нефть, а интеллектуалы хотят Единый мир.)

Мистер Льюис, кажется, видит немного дальше, чем «практичные» дипломаты. Он серьезно воспринимает альтруизм и стремится выяснить логические последствия таких международных схем. В заключительном абзаце он пишет:

«Все соображения о резервных механизмах лишь слегка касаются мировых продовольственных проблем. На дне лежит денежный вопрос, то есть потребность менее развитых стран иметь достаточно денег, чтобы США и другие страны смогли производить для них продовольствие. Оказываемая помощь даже не заплатка. В долгосрочной перспективе должна произойти реальная передача покупательской способности, что, в свою очередь, поднимает вопрос об ответственности нефтедобывающих стран наравне с нами» [курсив добавлен].

А также поднимает вопрос о том, что такое покупательская способность и может ли она быть «передана».

В своей статье «Эгалитаризм и инфляция»[118] я писала о том, что деньги не могут функционировать просто как деньги, то есть как средство обмена, пока они не обеспечены реальными, непотребленными товарами. Заключительный абзац мистера Льюиса лишь подтверждает мою точку зрения. Если деньги не должны обеспечиваться реальными товарами, почему они так нужны менее развитым странам? Разве их правительство не может напечатать больше бумажной валюты? Почему США и остальные страны не могут производить продовольствие, не получив за него денег? Почему отчаянная нужда не наделяет потребителей покупательской способностью?

Очевидно, что покупательская способность – это характеристика производителей, а не потребителей. Она – результат производства: это способность владеть товарами, которые можно обменять на другие. «Покупка» – это обмен одних товаров (или услуг) на другие. Любая иная форма передачи товаров от одного лица другому относится к разным категориям сделок, но не к покупке. Это может быть подарком, займом, наследством, подачкой, мошеннической схемой, кражей или экспроприацией. Однако относительно услуг (не считая временных или случайных дружеских уступок, где оплатой будет значимость друга) есть лишь одна альтернатива – неоплаченные услуги, то есть рабство.

Как вы можете «передать покупательскую способность» людям, которые не хотят или не способны производить? Вы можете передать им свои товары без оплаты, то есть через одну из перечисленных выше сделок, но если в дальнейшем вы получите назад свои же товары в обмен на те, которые вы производите сейчас, то такая сделка не может считаться покупкой даже в самом неаккуратном из сегодняшних языковых выражений. И даже если мы согласимся назвать эту сделку покупкой, то как долго мы сможем продолжать производить в такой системе? Как мы будем создавать накопления?

Если вас уже тошнит (как меня) от обвинений в том, что «американцы составляют лишь 6 % мирового населения, но потребляют 54 % природных ресурсов», то спросите тех, кто их выдвигает: «Как 6 % населения Земли могут кормить остальные 94 %?» (Ведь именно это конечная цель всех международных продовольственных программ.)

Но дело обстоит гораздо серьезнее. Вопрос в тех самых «основополагающих проблемах населения, ресурсов и благосостояния наций», о которых мистер Льюис упоминает, но не обсуждает. Почему одни страны богатые, а другие – нет? Почему одни нации производят с излишком, а другие голодают? Ответ, как ни странно, есть в рассматриваемой статье: его можно увидеть без глубокого анализа, лишь приняв факты как факты.

Вернемся к двум группам стран, которые приводит в своей статье мистер Льюис. Основные экспортеры зерна: «США, Канада, Австралия, Аргентина и члены Европейского общего рынка». Основные импортеры зерна: «Индия, Пакистан, Бангладеш, Япония, Советский Союз и Китай». Страны-экспортеры – это полусвободные страны, со столетней историей свободы позади, ее остатками и памятью о ней (исключение – Аргентина, полудиктатура в плохом экономическом положении, но традиционно сельскохозяйственная страна). Импортеры зерна, живущие под гнетом постоянной угрозы голода, – социалистические и коммунистические диктатуры (здесь исключение – Япония, которая, однако, никогда не была свободной страной и в которой по географическим причинам не развито сельское хозяйство).

Актуальность двух «основополагающих проблем» мистера Льюиса разрушается о его списки стран. «Население» и «ресурсы» не определяют «благосостояние нации». Страны Европейского общего рынка населены так же плотно, как и большинство стран из списка голодающих. У России намного больше ресурсов, чем у США, но эти ресурсы не тронуты и не используются.

Именно присутствие в этом списке России разрушает все современные экономические теории. Под некомпетентным управлением царей и с примитивным уровнем сельского хозяйства Россия была крупным экспортером зерна. Высокоплодородные земли Украины были способны накормить весь мир. У России были (и есть) все природные условия для выращивания пшеницы. Нахождение Россия в списке стран-импортеров зерна – это самый ужасный вердикт всей коллективистской экономики.

Простой, метафизический факт, который не может изменить ни одно человеческое желание или указ, состоит в том, что индивидуальная свобода – это предварительное условие человеческой производительности, изобилия и благополучия нации. В истории человечества найдется немало тому свидетельств. В частности, бурный рост процветания в XIX в. (где доминировал капитализм) против тысячелетней нищеты под властью «демократически» или деспотически управляемой экономики.

(Если вы слышите, что процветание было вызвано изобилием природных ресурсов, которые нынче истощены, помните: похожие заявления [с теми же мотивами] выдвигались этатистами в начале индустриальной революции. Также на рубеже XIX–XX вв. раздавались голоса о том, что все возможные формы промышленного производства уже открыты и нас ожидает только общий упадок. Все это говорилось до изобретения электрической лампочки, автомобиля, самолета, телефона, телеграфа, кино, радио, телевидения, ядерных двигателей и космических кораблей.)

Еще один простой, метафизический факт состоит в том, что природой человек не приспособлен к выживанию. Его разум – его основной инструмент выживания, и именно разум создает три поддерживающих человеческую жизнь достижения: науку, технологии и промышленное производство. Без них человек не в состоянии добыть столько средств к существованию, чтобы удовлетворить свои непосредственные, физические потребности. В доиндустриальную эру контроль за численностью населения осуществлялся через голод: периодическое недоедание, каждые пару десятков лет, убирали избыток населения, который не могли прокормить ручные плуги и мельницы Европы. Голоду помогали войны, устраиваемые племенными вождями, позарившимися на продовольственные запасы соседей. Голод и войны остановились с приходом промышленной революции, и в XIX в. население Европы увеличилось на 300 %.

Сегодня, когда свобода покидает большую часть земного шара, возвращается голод, убивающий миллионы человеческих существ, которых неспособны прокормить контролируемые экономики.

Что, глядя на этот спектакль, нам думать о так называемых гуманитариях, молящих нас о помощи и сочувствии и кричащих, что ужас массового голода превосходит все корыстные политические мотивы? Разве?

Если уважающий себя американский промышленник объявил бы, что он не может и не будет помогать голодающим, потому что его производственные возможности не безграничны и у него нет желания опускаться до уровня жизни гаитян, то нетрудно представить, какого презрения он удостоится со стороны современных интеллектуалов. Почему они так любят двойные стандарты? Почему они кричат о том, что потребности голодных находятся выше наших жизней, свободы, будущего и всех ценностей, кроме их ненависти к капитализму? Почему они просят нас пожертвовать всем, пока сами отказываются пожертвовать своей жаждой власти и умственной апатией, чтобы открыть лекарство, единственное лекарство, от глобального голода?

Пока вы размышляете над этими вопросами, рассмотрите также следующие факты: современная история показала, что жизнь людей, то есть широких масс, не улучшилась в коммунистической системе, а превратилась в безысходное страдание. Однако в этой системе есть и те, кто получил выгоду: правящая бюрократия, паразитирующая на паразитизме, то есть горстка претенциозных посредственностей, неспособных конкурировать на свободном рынке и потому отнявших незаслуженный «престиж» и роскошную жизнь у «язв бедных и крови богачей».

Эти люди доведут человечество до голода, но не ослабят свою власть, и именно им приносится в жертву мир – им, а не нищим дикарям из России, Китая или Индии, погибающим из-за того, что их последние сбережения пошли на ядерное вооружение их правителей.

Именно этим правителям нас просят принести в жертву последнюю и лучшую надежду нашей планеты: Соединенные Штаты Америки.

Такова природа альтруизма.

29

Как не надо бороться с социальной медициной

Айн Рэнд

Весной 1962 г. около двухсот врачей из Нью-Джерси под предводительством доктора Брюса Хенриксена подписали резолюцию против законопроекта по медицинскому страхованию (King-Anderson bill) администрации президента Джона Кеннеди, предшественника программы Medicare президента Линдона Джонсона. Доктора заявили, что будут лечить малоимущих престарелых бесплатно, но откажут в лечении всем, чья страховка финансируется по плану Кеннеди. Законопроект вскоре был отклонен конгрессом.

Эта статья – сжатая версия выступления Айн Рэнд 6 февраля 1963 г. на встрече с представителями медицинского сообщества Ocean County (штат Нью-Джерси), куда входили доктор Хенриксен и его коллеги. Статья опубликована в журнале The Objectivist Newsletter в марте 1963 г.

Я счастлива выразить свое восхищение доктором Хенриксеном и его коллегами, подписавшими эту резолюцию.

Они совершили геройский поступок. Шквал обвинений в их адрес показал, что они серьезно разозлили сторонников государства «всеобщего благосостояния». Больше, чем кто-либо другой, группа доктора Хенриксена продемонстрировала общественности реальную природу проблемы, предотвратила принятие закона и спасла нашу страну от социальной медицины – на этот раз.

Их действия – это наглядный пример того факта, что только сильная и бескомпромиссная позиция, то есть позиция моральной уверенности, основанная на четких и последовательных принципах, способна победить.

Однако есть опасные сигналы того, что медицинские работники в целом, как и любая другая группа сегодня, проигнорируют этот пример и продолжат придерживаться современной политики осмотрительности и компромиссов. Эта политика хуже безрезультатной: она помогает и содействует победе своим врагам. Битва не завершена. Законопроект снова вынесут на обсуждение в конгресс, и если врачи проиграют, то поражение произойдет по их собственной вине, а точнее – по вине их разума.

Поэтому я хочу озвучить несколько предложений о том, как не надо бороться с социальной медициной.

Большинство людей и в нашей стране, и во всем мире не хотят принимать социализм – и все же его влияние растет. Причина кроется в том, что его жертвы не препятствуют его основным моральным предпосылкам. Без оспаривания этих предпосылок нельзя одержать победу.

Стратегия администрации Кеннеди и всех сторонников государства «всеобщего благосостояния» состоит из попыток заставить людей принять ряд интеллектуальных «комплектов», не давая гражданам определить и провести границы между элементами и двусмысленностями внутри этих навязываемых «комплектов». Худший из них – стремление заставить людей принять коллективистский и альтруистический принцип самопожертвования под маской доброты, щедрости и благотворительности. Способ – насаждение в умы людей идеи о том, что нужда превосходит все права, что нужда одних – это первейший долг других и что все должно приноситься в жертву неопределенным и неопределяемым «общественным интересам».

У врачей нет шанса выиграть, если они уступят этой идее и помогут своим врагам в ее продвижении.

Идеологическая политика большинства представителей врачей, например членов Американской медицинской ассоциации, пропитана коллективистско-альтруистическим духом не меньше, чем заявления сторонников этатизма и государства «всеобщего благосостояния». Они утверждают, по сути, что бескорыстное служение пациентам – единственная цель врачей, что забота о нуждающихся – их единственный мотив и что «общественный интерес» – единственное оправдание их борьбы.

Единственное отличие: голоса этатистов – наглые и самоуверенные, в то время как голоса врачей – извиняющиеся и уклончиво примирительные.

Кого, как вы думаете, послушают люди и за кем они пойдут?

Люди всегда чувствуют вину, неискренность, лицемерие. Недостаток моральной стойкости в интонации, то есть отсутствие моральной уверенности, оказывает на аудиторию разрушительный эффект, от которого не избавиться тривиальными спорами о политических мелочах. Беда в том, что представители врачей создают впечатление виноватой уклончивости, в то время как правда на их стороне. Они уклончивы, так как боятся отстаивать свои права.

Врачи боятся, поскольку не уверены, что вообще обладают правами, и уступили предпосылкам врага, потому что у них нет ни морального основания, ни интеллектуального руководства, ни идеологии, ни защиты.

В качестве примера рассмотрите результат борьбы врачей в канадской провинции Саскачеван. Врачи вышли на забастовку [в 1962 г.] против полномасштабной социальной медицины, введенной правительством провинции. Они выиграли битву, но проиграли войну: в обмен на мелкие выгоды они уступили принцип, за который боролись, – запрет на социальную медицину в Западном полушарии.

Они уступили, несмотря на поддержку и симпатию со стороны канадцев (за исключением интеллектуалов и профсоюзов). Их победили не мощью социалистов, а дырами в их же идеологическом снаряжении.

Они боролись за индивидуальные права и против порабощения медицины государством. Потом, под натиском интеллектуального линчевания, истерических коллективистских обвинений в «антиобщественном эгоизме и жадности», они сменили позицию. Заявив, что их восстание было направлено не против социальной медицины как таковой, а против способа ее организации государством, представитель врачей начал спорить, что план правительства не отражал «волю народа». Идеологическим поцелуем смерти стало утверждение доктора Далглиша, лидера забастовщиков, который сказал, что если бы был проведен референдум и люди проголосовали бы за социальную медицину, то врачи бы ее приняли.

Заслуживали ли они победы? Нет.

Подумайте над общим смыслом утверждения доктора Далглиша. Оно означало полное отречение от индивидуальных прав и принятие безграничной власти большинства, коллективистской доктрины о том, что народный голос может распоряжаться индивидом по своему усмотрению. Вместо борьбы за авторитет врачебного решения и практики они бились за то, кто должен разрушить этот авторитет. Вместо борьбы против порабощения медицины была битва за то, кто будет ее порабощать. Вместо свободы они выбирали хозяина. Вместо морального крестового похода началась драка из-за политических формальностей.

Разыгрался смехотворный спектакль, когда якобы индивидуалисты утверждают демократическую власть толпы и когда социалисты уверенно придерживаются парламентской формы правления.

Все сомневающиеся в силе идей обратите внимание, что врачи уступили через пять дней после выступления доктора Далглиша.

Текст соглашения между врачами и правительством содержал чудовищное предложение: «Врачи опасаются, что если государство станет их единственным источником дохода, то они практически окажутся слугами государства, а не слугами пациентов» [курсив добавлен].

Более унизительного утверждения нельзя было и придумать.

Ни один уважающий себя профсоюз не стал бы объявлять, что его члены – «слуги» работодателей. Понадобились так называемые консерваторы, чтобы заявить: работники такой ответственной и требовательной сферы, как медицина, являются «слугами» пациентов или любого, кто врачам платит.

Понятие «служба» превратили в коллективистский «комплект» при помощи грубой двусмысленности и топорной уловки. На языке экономистов слово «служба» означает выставленную на свободном рынке работу, которая оплачивается тем, кто ее приобретает. В свободном обществе люди взаимодействуют друг с другом через свободный, непринужденный обмен и при взаимном согласии получают прибыль, преследуя свои разумные личные интересы, и никто не приносит в жертву себя или других, а все ценности (как товары, так и услуги) продаются, а не отдаются даром.

На языке альтруистов-моралистов слово «служба» обладает противоположным смыслом: это безвозмездное, жертвенное, одностороннее дарение. Именно такой вид бескорыстной «службы» «обществу» требуют от всех альтруисты.

Суть одного из гротескных явлений XX в. состоит в том, что подобный смысл понятия «служба» активнее всего продвигается «консерваторами». Интеллектуально пустые, без политической философии, направления, цели и потому цепляющиеся за этику альтруизма «консерваторы» так объясняют свои действия: «служба» другим (клиентам, пациентам или «потребителям» в целом) – это движущая сила и моральная основа свободного общества – и уходят от вопроса о том, должна ли такая «служба» оплачиваться.

Но если «служба» «потребителям» – наша основная цель, то почему наши хозяева должны нам платить или наделять нас правами? Почему бы им не диктовать условия нашей работы?

Если социальная медицина доберется до США, то за это врачи должны благодарить именно таких «консерваторов», а также своих представителей, которые беззаботно играют с подобным интеллектуальным ядом.

Врачи не слуги своих пациентов. Ни один свободный человек не слуга тому, с кем он взаимодействует. Врачи – это торговцы, как и все остальные в свободном обществе, и они должны гордо носить это звание, учитывая важность своих услуг.

Стремление к собственной успешной карьере выступает (и морально должно выступать) главной целью любого врача, как оно выступает главной целью трудоспособного и уважающего себя человека. Нет столкновения интересов среди рациональных людей в свободном обществе, и нет столкновения интересов между врачами и их пациентами. В стремлении построить карьеру врач сделает все для благополучия своих пациентов. Однако эти отношения нельзя перевернуть: нельзя жертвовать интересами, желаниями и свободой врача ради того, что пациенты (или их политики) могут счесть своим «благополучием».

Многие врачи все это знают, но боятся отстаивать свои права, поскольку не смеют усомниться в морали альтруизма ни в своем уме, ни в общественном сознании. Одни врачи в душе коллективисты, считающие, что социальная медицина – это морально правильно, и чувствуют вину, когда ей противостоят. Другие настолько циничны, что уверены: страна состоит из дураков и паразитов, стремящихся к бесплатному, а мораль и справедливость бессильны, идеи бесполезны, свобода обречена и единственный шанс врачей состоит в том, чтобы одолжить у врагов аргументы и тем самым выиграть себе немного времени.

Последнее обычно называют «практическим» подходом для «консерваторов».

Однако никто не наивен так, как циник, и ничто так непрактично, как попытка победить через уступки вражеским предпосылкам. Как много поражений должны потерпеть жертвы коллективизма, чтобы это понять?

В любом вопросе выигрывает наиболее последовательная сторона. Никто не может победить, опираясь на предпосылки врага, поскольку тогда он оказывается более последовательным и все усилия направлены на утверждение его принципов.

Большинство населения нашей страны не мародеры, жаждущие незаработанного, – даже сегодня это не так. Но если их интеллектуальные лидеры и сами врачи скажут, что доктора – это их «бескорыстные слуги», то люди почувствуют себя оправданными, когда потребуют незаработанного.

Когда политик говорит людям, что им полагается незаработанное, им хватает ума понять его мотивы; но, когда об этом говорит жертва, то есть сам врач, они считают, что социализация медицины – это безопасно.

Если вас пугает людская иррациональность, вы не защитите себя, убеждая их в том, что их иррациональные утверждения верны.

Защитники программы Medicare признают, что их цель не помочь нуждающимся, больным или пожилым. Их цель – освободить людей от «стыда» проверки имеющихся средств к существованию, то есть установить принцип, что некоторым полагаются безвозмездные услуги не как благотворительность, а как право.

Можете ли вы успокоиться, примириться или пойти на компромисс с таким принципом?

Что вы, как доктор, ответите на указание не лечить неизлечимую болезнь, ведь ей нужно дать шанс, и поэтому вы должны пойти на компромисс с раком, тромбом или проказой? Вы бы ответили, что это вопрос жизни и смерти. То же самое верно для вашей политической борьбы.

Стали бы вы следовать совету, что бороться с туберкулезом нужно через лечение его симптомов? Что вы должны лечить кашель, высокую температуру, потерю веса, но не должны трогать причину болезни, то есть бактерии в легких пациента, чтобы эти бактерии не провоцировать?

Не следуйте такому курсу в политике. Принцип и последствия те же. Это тоже вопрос жизни и смерти.

30

Медицина: смерть профессии

Леонард Пейкофф

Лекция прочитана на Форуме Форд-холла 14 апреля 1985 г., через 20 лет после обращения Айн Рэнд к докторам из Нью-Джерси, и опубликована в выпуске The Objectivist Forum за апрель‒июнь 1985 г. Я хотел бы поблагодарить за неоценимую помощь в написании этого выступления своего брата, доктора Майкла Пейкоффа, хирурга из Невады.

Однажды в командировке вы просыпаетесь с кашлем, ломотой в теле, ознобом и лихорадкой. Вы не знаете, что с вами происходит, начинаете паниковать, но точно уверены, что нужно позвонить доктору. Он проводит обследование, читает предыдущие записи в истории болезни, берет анализы и сужает круг возможных заболеваний; за несколько часов он приходит к диагнозу «пневмония» и выписывает курс лечения, включающий антибиотики. Вскоре тело положительно реагирует на лечение, и вы расслабляетесь: кризис позади. Или другая ситуация: выходя из машины, вы поскальзываетесь, падаете и ломаете ногу. Это катастрофа, но вы остаетесь спокойным, потому что можете сказать своей жене: «Позвони доктору». Он осматривает вашу ногу, не травмированы ли нервные окончания и кровеносные сосуды, делает снимок, находит зону перелома и накладывает гипс; катастрофа превратилась в мелкое неудобство, и вы продолжаете вести обычную жизнь. Или: ваш ребенок возвращается из школы с колющей болью в животе. Вы надеетесь только на одно: звонок доктору. Он удаляет аппендицит, и ваш ребенок выздоравливает.

Мы воспринимаем обращение к врачам как должное, словно бы современные лекарства, больницы и доктора – факты природы, которые всегда были, есть и будут. Многие воспринимают как должное не только простое медицинское вмешательство, но и чудо-лекарства и чудо-процедуры, которые были старательно разработаны врачами и учеными: например, новейшая лучевая терапия для лечения рака груди, или ювелирная аккуратность в хирургии головного мозга, или такое захватывающее дух открытие, как пересадка искусственного сердца, выполненная доктором Уильямом Деврисом. Большинство из нас ожидают, что врачи будут каждодневно совершать свои подвиги, старательно избавляя нас от боли, тем самым улучшая качество нашей жизни и добавляя нам прожитых лет.

Медицинской системе США завидует весь мир. Богачи из других стран, когда заболевают, не летят больше в Москву, Стокгольм или Лондон – они летят сюда. Несмотря на множество жалоб на медицинских работников, мы тоже знаем – знаем, как хороши наши врачи и как сильно мы зависим от их знаний, умений и стараний. Предположим, вам нужно поехать в шестимесячный круиз без единой остановки в порту и на вашем судне было бы достаточно провизии и моряков, но вам нужно выбрать еще одного специалиста. Возьмете ли вы с собой адвоката? Бухгалтера? Конгрессмена? Стали бы вы приглашать любимую кинозвезду? Или же вы бы сказали: «Давайте возьмем врача. Вдруг что-то случится?» Именно от ужаса ответа на этот вопрос нас спасает врач.

Я не утверждаю, что все врачи прекрасны – это не так; или что все они обладают хорошим чувством такта – не все; или что их профессия без недостатков – как и в других сферах, в современной медицине хватает ошибок, слабостей и пороков. Однако не эти явления будут темой моего выступления, и они не отменяют двух фактов: во-первых, наши врачи, несмотря на все их ошибки, дарят нам лучшее в мировой истории состояние здоровья, и, во-вторых, ради нас они живут изнурительно и трудно.

Я родом из семьи медиков и могу рассказать, на что похожа жизнь врача. Большинство докторов годами безостановочно учатся в медицинских школах, а затем безостановочно работают до конца своей жизни. Мой отец был хирургом и ежедневно проводил операции с семи утра до полудня, затем делал обходы; с двух дня и до шести вечера он принимал пациентов в своем кабинете. Когда он приходил домой ужинать, если вообще приходил, то телефон звонил не переставая: просившие совета медсестры, желающие обсудить тяжелые случаи врачи, описывающие свои недомогания пациенты. Когда у него выдавалась минута (обычно поздно ночью или в воскресенье после обходов), он читал медицинские журналы (или писал статьи для них), чтобы быть в курсе последних научных исследований. Мой отец не был исключением. Именно так живут и работают большинство докторов.

Профессия не только отнимает много времени, но и создает постоянное напряжение, ведь врачи непрерывно погружены в кризисные ситуации: несчастные случаи, болезни, травмы, близкую смерть. Даже когда заболевание не представляет большой угрозы, пациент часто боится смерти, и его надо успокоить, а иногда ему требуется и психологическая поддержка. Давление на врача никогда не ослабевает. Если он захочет сбежать хотя бы на ужин, скорее всего, у него не получится: наверняка ему позвонят и вызовут в больницу быстрее, чем принесут первое блюдо.

Врач должен не просто жить и работать под колоссальным давлением, но и думать – ясно, объективно, по-научному. Медицина – это сфера, требующая большого объема специализированного теоретического знания, и, чтобы правильно применить его в каждом конкретном случае, врач должен постоянно принимать точные и мучительно сложные решения. Чаще всего лечение – это не простая процедура, включающая очевидный план действий: оно требует баланса между огромным количеством переменных и клинической экспертизы. И врач должен не только оценивать, но и делать это быстро: часто он должен действовать сейчас. Он не может ходатайствовать в суде, перед клиентом или работодателем о переносе решения. Он ежедневно сталкивается с безжалостным графиком самой природы.

Я безмерно восхищаюсь такой жизнью врачей, основанной не на желании альтруистического самопожертвования, а на эгоистических мотивах, что и позволяет им выживать. Большинство врачей любят медицину и находят свою работу увлекательной задачей для прикладной науки. Они горды (и в основном заслуженно) тем, что умеют наблюдать, оценивать, действовать, лечить. Надо отдать им должное: они ожидают за свой труд материального вознаграждения; они хотят хорошо жить, и это меньшее, что могут предложить им люди в обмен на врачебные услуги. Как правило, они зарабатывают на жизнь самостоятельно, не в качестве «шестеренки» на субсидируемом государством предприятии, а в качестве частного предпринимателя. Врачи – одни из последних капиталистов, оставшихся в нашей стране. И они же – одни из последних индивидуалистов, когда-то населявших эту великую землю.

Если бы я ничего не знал о современном мире, кроме сущности наших политиков и философии, представляемой медицинским сообществом, я бы предсказал неизбежное и катастрофичное столкновение между правительством и врачами. Чисто теоретически я бы предсказал разрушение профессии врача государством, которое везде и всюду поддерживает и награждает все, полностью противоположное мышлению, усилиям и достижениям.

Эта катастрофа действительно происходит и повлияет как на будущее врачей, так и на ваше.

Для понимания происходящего сегодня в медицине нужно вернуться к началу, то есть к 1965 г., когда программы Medicare и Medicaid прошли чтения в конгрессе благодаря усилиям президента Линдона Джонсона. Первая программа покрывает большинство затрат на лечение людей старше 65 лет независимо от их дохода. Вторая – страховая программа для бедных любого возраста.

Те, кто противостоял плану Джонсона, утверждали, что государственное вмешательство в медицину аморально и на практике приведет к разрушительным последствиям. Ни один человек не имеет права на медицинскую помощь: если он не в состоянии заплатить за то, что ему нужно, то пусть рассчитывает только на добровольную благотворительность. Государственное финансирование медицинских затрат, даже предназначенное для конкретной группы населения, неизбежно приведет к порабощению врачей и, как следствие, к серьезному снижению качества медицинского обслуживания для всех, включая бедных и пожилых.

Сторонники программ Medicare были непоколебимы. Альтруистическое служение нуждающимся, говорили они, – это человеческий долг. Ужасно, говорили они, когда пожилые люди зависят от частной благотворительности; «критерий платежеспособности» не совместим с человеческим достоинством. Они добавляли, что правительство даже близко не подойдет к контролю за врачами и их методами лечения. Мы просто хотим, чтобы государство оплачивало счета.

Прошло 20 лет. Давайте посмотрим на результаты.

Первый результат этих программ очевиден. Применим тот же принцип к еде. Допустим, президент Джонсон сказал: «Несправедливо, что вы должны платить за свою еду в ресторанах. У людей есть право есть. Вашингтон оплатит все счета». Представляете себе результаты? Можете представить себе переедания, внезапную манию есть вне дома, выросший спрос на жареный павлиний язык и другие деликатесы? Видите, как лучшие рестораны становятся франшизами и обгоняют McDonald’s? Почему нет? Едоки не должны платить за съеденные ими блюда. Пищевая отрасль, включая ее самых добросовестных членов, в восторге, ведь деньги льются из Вашингтона и они могут предоставить каждому покупателю сервис, ранее доступный только для миллионеров. Все счастливы; единственное плохо – процент затрат на еду стал занимать настолько серьезную часть ВВП, а дыра в бюджете стала настолько большой, что другие отрасли начали протестовать, и даже бюрократы запаниковали.

Вот что произошло с медицинскими расходами в Соединенных Штатах. Пациенты, лечение которых покрывали новые программы, больше не должны обращать внимания на стоимость, что и было главной целью этих программ. В первое время медицинские работники были рады. Многие, почувствовав вседозволенность, стали строить больницы, покупать оборудование и огульно делать пациентам анализы. В 1952 г. расходы на медицину в США составляли 4,3 % ВВП. Сегодня эта цифра поднялась до 11 % и продолжает расти. Расходы на Medicare удвоились в 1974–1979 гг., затем удвоились к 1984 г. и еще удвоятся к 1991 г. – и тогда, согласно текущим оценкам, программа Medicare станет банкротом. Государство осознало необходимость ответных действий: мы беднеем из-за ненасытного спроса на медицинское обслуживание.

Правительство решило не отменять медицинские программы и не возвращаться к свободному рынку в медицине. Разве когда-то отменялись разрушительные государственные программы? Вместо отмены государство сделало то, что обычно делает: оставить и строго контролировать. Первым делом больницам запретили большие расходы на пациентов программы Medicare, независимо от последствий для самих пациентов.

Чиновники сказали, что больше не будут оплачивать больницам каждую услугу, оказанную пациенту программы. Этот метод, утверждали они, лишь поощряет дальнейшие траты. Отныне они будут платить по новому принципу – группе одного диагноза (ГОД)[119]. Этот принцип – первое крупное нападение на врачей и пациентов со стороны государства. Пока речь не идет об удушении профессии. Однако ГОД – официальный поводок, надетый на шеи медицинских работников.

Согласно подходу ГОД, все заболевания делятся на 468 возможных диагнозов и для каждого установлена фиксированная, по сути случайная, сумма: больницам будет выплачиваться лишь средняя стоимость лечения заболевания. Например, за пациента программы Medicare из западной части страны, который поступил в больницу с сердечным приступом и после лечения выписывается, государство заплатит ровно 5094 доллара, ни больше и ни меньше. Эта сумма выплачивается независимо от того, как пациента лечат, как долго он остается в больнице, много или мало услуг ему потребовалось. Если больница потратила на пациента больше фиксированной суммы, то она теряет деньги. Если меньше, то зарабатывает.

Вот выдуманная история, у которой есть все шансы стать реальностью. Человека, страдающего от сильных болей в груди, привозят на скорой в больницу. Там проводят стандартные тесты, включая кардиограмму, и кладут в палату интенсивной терапии, где постоянно следят за его состоянием. Его врач считает, что необходим еще один тест, ангиограмма, которая проверит сердечные артерии и покажет возможные тромбы, могущие привести к летальному исходу. Администратор больницы протестует: «Ангиограмма дорогая, стоит 1000 долларов, и это пятая часть стоимости лечения пациента. Кто знает, сколько еще он нам будет стоить? Вы не можете доказать, что этот тест жизненно необходим. Давайте подождем». Тест не проводится. Может, пациент будет жить, а может, нет. Через несколько дней администратор подходит к врачу и говорит: «Вы должны перевести пациента из палаты интенсивной терапии. Его нахождение стоит 800 долларов в день, а он там уже пять дней. Если сложить все, что мы на него потратили, то будет та сумма, что мы за него получим». Доктор считает, что пациенту все еще необходимо пребывание в отделении интенсивной терапии. Администратор запрещает оставлять его там. «Нам придется рискнуть», – говорит он.

Или: доктор решает, что пациенту необходима операция на сердце, которая значительно продлит его жизнь и избавит от сильных болей. Но человек уже в пожилом возрасте, и после операции потребуется длительная госпитализация. «Сначала попробуем консервативное лечение, – говорит администратор. – Дадим лекарства и посмотрим». И снова, возможно, пациент выживет – или нет.

Предположим, он жив и переведен в обычную палату. Он все еще чувствует сильную слабость, и доктор считает, что пациента нельзя выписывать. Однако 5094 доллара давно потрачены, и администратор вслух рассуждает: «Может, он справится дома сам. Он ест нас заживо – отправьте его домой». Может, он и выживет дома.

Вы замечаете, где в системе образовалась брешь? Если больница мало делает для пациента, то зарабатывает деньги; если она оказывает расширенный спектр услуг, то много денег теряет. Лучший выход – смерть человека сразу после поступления в больницу, которая все равно получит полную стоимость его «лечения». В худшем случае – пациент выживет и долго пробудет в больнице, и поэтому некоторые учреждения отказываются принимать больных, которые могут у них задержаться.

Я отнюдь не намекаю, что наши больницы злостно лишают срочной помощи пациентов программы Medicare. У медицинского персонала осталась совесть, и большинство сотрудников продолжают оказывать необходимые услуги. Проблема в том, что они вынуждены действовать в условиях ограничений ГОД. Проблема вовсе не в выборе: спасти пациента или позволить ему умереть. Проблема в том, как его лечить. По какой цене? С привлечением каких услуг, специалистов и оборудования? Есть множество вариантов качества медицинского обслуживания. И сейчас ущемляются те самые пациенты, которые в 1960-х годах были выделены либералами как нуждающиеся в лучшей помощи.

Вернемся к нашей аналогии с едой: ситуация с лечением сродни социализации еды в ресторанах правительством, выплачивающим им только среднюю стоимость обеда. Такой подход стал бы большим стимулом для ресторанов урезать расходы всеми доступными способами: предлагать только дешевую еду, уменьшать порции и так далее. Как вы думаете, что тогда случится с потребителями – и шеф-поварами? Как долго повара будут сохранять верность высокой кухне, когда владельцы ресторанов в целях самосохранения будут бороться с ними на каждом шагу и требовать от них фастфуд?

Сегодня на врачей оказывается новое смертоносное давление, угрожающее независимости и добросовестности их медицинской экспертизы: уход в сферу экономики ГОД, игнорируя последствия для пациентов.

Некоторые больницы выплачивают премии врачам, чьи затраты на обследование и лечение пациентов в среднем относительно низки. Например, руководство может оплатить аренду кабинета или купить для врача новое оборудование. В то же время врач, настаивающий на качественном лечении своих пациентов программы Medicare и поэтому поднимающий уровень затрат, вероятнее всего, вызовет у администрации недовольство. В крайних случаях врача могут лишить привилегий, распространяемых на сотрудников больницы, что означает урезание крупной части его дохода. Благодаря системе ГОД мы видим, как приближается и набирает силу новый конфликт: пациент против больницы или врачи против больниц. Врачи борются с медучреждениями, вынужденными государством урезать расходы. Понравилась бы вам профессия, где половина ваших мыслей занята поиском способов лечения пациента, а другая силится утихомирить руководство больницы, которое, в свою очередь, пытается успокоить чиновника из Вашингтона?

Пациентов Medicare немало. В силу возраста они составляют значительную часть работы врачей. Сегодня больше половины госпитализаций в США – это пациенты Medicare.

Заступники системы ГОД в ответ на критику говорят, что просто надо сократить затраты. Даже в условиях полного капитализма врачи не могут предоставить каждому пациенту неограниченный спектр лечения. Это правда, но они упускают из виду два важных факта. Во-первых, именно из-за вмешательства государства цены на медицинские услуги выросли настолько, что перестали быть доступны широким массам. Во времена частной медицины дела обстояли иначе. Всего поколение назад любой американец мог позволить себе качественную услугу как в сфере медицины, так и в любой другой, не объявляя себя при этом банкротом. Во-вторых, если человек не мог позволить себе какое-то лечение, то в эпоху до «всеобщего благосостояния» ему по крайней мере об этом сообщалось: как правило, ему перечисляли доступные варианты лечения, и после консультации с доктором он должен был взвесить и решить, как уменьшить издержки. Но во власти нынешней системы больница не только должна значительно уменьшать количество услуг, но и скрывать этот факт от пациента. Если он (или его семья) узнает, что ангиограмма, которую ему не сделали, сильно бы повлияла на результат его лечения, то он бы запротестовал, настоял на оказании услуги и даже пригрозил бы судом. Система приспособлена выжимать из лечения все до последней капли, пока пациент не понимает, что происходит. Он не разбирается в медицине; он полагается на совесть доктора, который должен сообщить ему, какие услуги доступны и необходимы в его случае, – и все чаще больницы вынуждены подавлять совесть врачей, заставлять их молчать и не рассказывать пациенту всю правду.

Пациент Medicare больше не свободный человек, достойный уважения, а марионетка, к которой соответственно относятся; в то же время врач превращается из профессионала в придаток и аксессуар, в некий бесполезный инструмент в руках управляемой государством кампании обмана.

Вмешательство государства в медицину не ограничивается пациентами упомянутых программ: оно распространяется и на частный сектор. Это подводит нас к СМО, которые сейчас возникают по всей стране.

СМО – это «страховые медицинские организации», которые так же называют стоковой, бросовой медициной. В рамках этой системы группа врачей, возможно, обладающая собственной больницей, предлагает предоплаченное медицинское обслуживание «все включено» по низкой цене. За фиксированную сумму, которая часто меньше, чем стоимость услуг обычного доктора, пациенту гарантируется практически полное покрытие затрат на его лечение, какими бы крупными они ни были. Принцип работы тот же, что и у системы ГОД: если затраты на пациента выше заплаченной им суммы, то больница теряет деньги; если нет, то получает прибыль.

Хотя СМО относятся к частному сектору, их распространение полностью обусловлено государством. Во времена частной медицины было мало таких организаций. Однако в ходе кампании по снижению цен на медицинское обслуживание Вашингтон решил сбросить весь объем затрат на СМО. Дошло до телевизионной рекламы этих организаций и выделения субсидий.

За счет чего СМО добиваются низких цен? По сути, методом ГОД, то есть урезая количество услуг и снижая их качество. Правда, СМО действуют в более крупных масштабах, так как лечение в таких организациях затрагивает все виды услуг, а не только затраты на госпитализацию. Как правило, у докторов в СМО нет своих пациентов, поскольку те не обладают правом выбора врача и, скорее всего, не попадут на прием к одному врачу дважды – это слишком дорого. Пациент оказывается у врача, который сейчас на смене; врач лишен возможности отслеживать историю болезни от начала и до конца. Как и лишен возможности уделять пациенту много времени: чаще всего в СМО не хватает кадров, чтобы не повышать расходы, и в коридорах можно увидеть длинные очереди в кабинеты специалистов. Далее врач должен получить предварительное разрешение на любую значительную трату у «чуткого» администратора. Доктор может заподозрить опухоль в брюшной полости и запросить компьютерную томографию, которая, по сути, является детализированным 3D-рентгеном. Но если администратор говорит, что томография слишком дорогая услуга и в данном случае без нее можно обойтись, то у врача нет выбора. Или он обнаружит у пациента аневризму, эту бомбу замедленного действия, и захочет провести операцию. Но администратор скажет, что у таких больных годами нет никаких симптомов, и предложит подождать. Как и в системе ГОД, врачи в СМО обязаны подчиниться: либо они следят за расходами, либо лишаются места.

Врач, желающий или стремящийся заниматься медициной в таких условиях, являет собой новое поколение, по крайней мере в количественном отношении. Это поколение полностью лишенных амбиций молодых докторов, особенно из СМО, то есть докторов, выступающих противоположностью старых добрых коллег из частных клиник. Эти молодые врачи хотят избежать ответственности независимого мышления и суждения и готовы забыть о перспективе большого заработка или частной практике ради достижения этой цели. Такие врачи не возражают против вручения своей независимости в руки администраторов. Они не протестуют против практики уцененного лечения множества пациентов по принципу конвейера, пока могут избегать вины за свои ошибки и заметать следы. Это поколение докторов-бюрократов, выпускников медицинских факультетов с мышлением офисного клерка и полнейшим безразличием к своей работе.

Хочу добавить, что в СМО есть и хорошие врачи (и что некоторые больницы лучше других). Однако чаще всего этих врачей беспощадно эксплуатируют. Они добросовестны и потому работают больше, чтобы восполнить хроническую нехватку персонала. Они не уступают капризным и глупым решениям по урезанию затрат, а борются с администраторами, когда чувствуют свою правоту. Часто их работа превращается в череду «схваток», создающих им ореол тяжелых сотрудников, виновных в растущих издержках, в то время как их более мягкие коллеги уступают системе, делают так, как им говорят, и легко ко всему относятся. Раз за разом лучшие медицинские работники вмешиваются в работу своих неконфликтных коллег, стараются исправить их ошибки, подчистить за ними мусор и спасти их пациентов. Однако наступает день, когда у хороших врачей кончается терпение.

Один врач из СМО в штате Калифорния, компетентный терапевт и крайне добросовестная женщина, рассказала мне следующую историю: «Как-то раз я просматривала стопку кардиограмм и увидела одну, явно несоответствующую норме. Я знала, что человека надо на скорой привезти в больницу для повторного теста и возможной госпитализации. Затем подумала: пятница, конец рабочего дня, прием пациента займет около полутора часов, а мне никто не заплатит за сверхурочные. Да и кто узнает о ситуации, если я подожду до понедельника? На секунду я задумалась: а не бросить ли все и не уйти ли домой, но отголоски совести заставили меня устало набрать номер пациента. Такие события происходят постоянно, и не только со мной, и часто врач делает выбор, отличный от моего». Вы видите, что происходит в условиях, когда врач наказывается за добродетель или лишается всякого стимула, духовного и материального, включая гордость за свои способности и оплату своего труда? Хотели бы вы, чтобы ваша кардиограмма оказалась на столе у такого врача? Такое может случиться. И не только с вами.

Заниженные стандарты, естественные для государственной медицины, распространяются по всей медицинской системе США. Новый подход в лечении не ограничивается пациентами Medicare или СМО и совсем скоро перейдет к частным врачам, которые ведут своих, частных, оплачивающих их услуги пациентов. Тому есть много причин. Самая очевидная – давление со стороны таких страховых компаний, как Blue Cross and Blue Shield. Теперь больницы взимают более высокую плату с частных пациентов, чтобы как-то возместить свои потери. Как результат, частные страховые компании требуют, чтобы система ГОД стала универсальной и применялась ко всем типам пациентов. Они хотят, чтобы отныне страховые выплаты осуществлялись согласно заранее установленным ценам, как это делает программа Medicare, что поставит медицину всей страны – всех врачей, пациентов, все заболевания – в положение пациента с сердечным приступом, которого мы обсуждали. Его судьба станет судьбой каждого, и стандарты американской медицины просто исчезнут.

Если требования страховых компаний вас удивляют, то вспомните: сегодня в США нет по-настоящему частных страховых компаний. Все, что мы здесь находим, – это защищаемый и управляемый государством картель. Его цель – не свобода, а деньги, идущие от поблажек со стороны правительства, и строгий контроль над медицинскими расходами.

В конце концов Medicare придет к полностью социализированной медицине.

Теперь вы видите абсурдность заявлений о том, что оплата государством счетов за лечение не повлияет на свободу врачей или качество оказываемых услуг. Государственное финансирование неизбежно отрицательно влияет на любую частную услугу. Коммунизм, по сути, не что иное, как финансирование со стороны государства. Советская Россия оставляет врачам и всем остальным возможность мечтать и фантазировать в собственных головах, ведь все финансирует государство, то есть берет под контроль все материальные средства существования своих граждан. Порабощение страны и исчезновение стандартов – логичное следствие таких действий.

Теперь позвольте мне вернуться назад и ответить на возражение. Я придерживаюсь той точки зрения, что причина растущих цен на медицинское обслуживание кроется в государственном финансировании медицины. Однако многие утверждают, что причина – в быстром развитии медицинских технологий, таких как компьютерный томограф или сложнейшее диагностическое оборудование, например МРТ. Такие люди стремятся ограничить технологии или вообще от них отказаться.

Технология сама по себе не поднимает цены: обычно она уменьшает затраты и улучшает качество жизни. Пример – автомобиль и компьютер: в начале изобретение стоит дорого, и лишь немногие могут себе его позволить. Изобретатели и бизнесмены продолжают свою работу и стремятся к прибыли от взаимодействия с большим количеством потребителей. В конечном счете находятся более дешевые способы производства. Постепенно цена падает до уровня доступной для человека со средним доходом. Никто не ободран до нитки, все в плюсе.

Источник национального банкротства в медицине – это не технологии сами по себе, а их внедрение через указание со стороны государства, а не через принцип спроса и предложения. Новейшее медицинское лечение (включая непозволительно дорогие изобретения и процедуры, такие как пересадка печени и длительный диализ) теперь финансируется из бюджета для всего населения во имя эгалитаризма. Результат – невероятный уровень расходов, намного превышающий финансовые возможности большинства людей. Эти расходы особенно видны в отношении неизлечимо больных, которые практически всегда подпадают под действие одной из финансируемых государством страховых программ. Согласно экспертным оценкам, 1 % ВВП США тратится на умирающих в последние недели их жизни. А еще половина всех расходов, связанных с лечением, приходятся на последние шесть месяцев жизни человека.

В свободном обществе выбирали бы вы: хотите ли вы в чем-то ограничить себя, отменить отпуск, забыть на несколько лет про удовольствия, чтобы на несколько месяцев продлить себе жизнь в палате интенсивной терапии? Если да, то в условиях капитализма никто не будет вмешиваться. Вы можете копить всю жизнь и швыряться деньгами в больнице, пока будете умирать. Я бы не стал. Меня не волнует, что какой-то миллионер будет жить на несколько месяцев дольше меня благодаря оборудованию, которое я не могу себе позволить. Я бы лучше сводил концы с концами, наслаждался жизнью и умер бы чуть раньше. В свободном обществе мое решение не мешает вашему суждению: каждый человек делает и финансирует собственный выбор. Здесь моральный принцип предельно прост: у человека есть право поддерживать свою жизнь, но при этом нет права грабить других. Если он не может позволить себе лекарство будущего, он должен научиться принимать факты реальности и с ними жить.

В свободном обществе те немногие, кто в состоянии позволить себе дорогостоящие открытия, были бы нормальным механизмом для снижения затрат. Постепенно все больше и больше людей могли бы пользоваться технологиями, и тогда в здравоохранении не было бы финансового кризиса. Все выиграют, никто не раздавлен. Неизлечимо больные не крали бы ни у кого жизнь, как это происходит сейчас благодаря вмешательству государства; пожилые бы не жили за счет молодых.

Вам, наверное, интересно, осветил ли я все способы разрушения государством сферы медицины. Я лишь пробежался по верхам. Например, я не упомянул официальное внедрение принципа коллективизма в медицинскую практику, то есть медицинских комиссий в противовес индивидуальному решению. Пример такому внедрению – распространение Организаций по оценке профессиональной деятельности (ООПД), которые наблюдают за ГОД-системами и усиливают их. Эти комиссии состоят из врачей и медсестер, назначенных государством, чтобы следить за лечением пациентов Medicare и уменьшать его стоимость, и обладающих силой навязывать свои ничем не подкрепленные решения несогласным докторам. Такие комиссии – эквивалент администраторов СМО в системе Medicare: потенциально они могут принимать те же решения о запрете длительных госпитализаций, а также анализов и хирургических операций, даже когда врач считает эти процедуры необходимыми.

Также я не упомянул о сертификате потребности (Certificates of Need). Поскольку государство считает любое новшество в сфере медицины потенциально дорогим, больницам запрещено развиваться, будь то увеличение количества коек или внедрение новой технологии, пока администратор не докажет «потребность» в изменениях чиновнику. Поскольку «потребность» в данном контексте – понятие неопределимое и недоказуемое, то рабочий критерий здесь – политический рычаг. Именно поэтому в [1984 г.] государство запретило известному нью-йоркскому онкологическому центру Слоана и Кеттеринга закупить оборудование для МРТ, потому что оно уже было у другой больницы в городе. Позже, после всплеска общественного возмущения, правительство уступило. А как насчет тех больниц, у которых нет славы или связей и которым без объяснения причин отказывают в праве иметь важное диагностическое оборудование? Пока запреты в их отношении лишь частично вступили в силу. Врачи все еще вольны покупать для собственных кабинетов новое оборудование, которое часто используется пациентами больницы. Однако правительство борется за закрытие и этой лазейки: вот-вот может выйти указ, запрещающий частным врачам на собственные деньги закупать оборудование для собственных кабинетов без сертификата потребности. Здесь вы видите, как вмешательство государства влияет на ваше лечение, даже если вы не пациент программы Medicare. Если вашему врачу или больнице запрещено иметь какое-то оборудование, вам это не выгодно. Здесь нет выгоды. Ее не существует.

Не упомянул я и сотни других видов вмешательства государства в сферу медицины. Всего за один год законодательные органы внесли в конгресс почти триста законопроектов, затрагивающих расходы на лечение. Одна из больниц в Нью-Йорке отчитывается перед 99 отдельными регулирующими учреждениями.

Не затронул я и того, что, возможно, сегодня является худшей проблемой в медицине, больше всего деморализующей врачей: кризис халатности. Он иначе, но не менее ярко, демонстрирует смертоносные последствия действий государства в сфере медицины.

За последнее десятилетие количество судебных разбирательств по врачебным ошибкам утроилось. Сегодня [в 1985 г.] на каждые сто врачей приходится 16 исков. Также выплаты истцам в среднем составляют 330 000 долларов и постоянно растут. Воздействие этих обстоятельств на врачей чудовищно. Прежде всего, как мне сказали, возникает страх – хронический страх получить со следующей партией почты письмо от адвоката какого-нибудь пациента. За письмом идет изнуряющая череда судебных разбирательств, включая бесконечные показания и затяжной судебный процесс. Развивается чувство, что врач живет в злобной вселенной, где каждый пациент – потенциальный враг. Над врачом постоянно витает призрак потери работы и разрушения карьеры. И каким бы ни был вердикт, обвинительным или оправдательным, факт остается фактом: все врачи, как виновные, так и невиновные, платят. Они выплачивают заоблачные суммы в виде страховых взносов: иногда эти суммы составляют более 100 000 долларов на каждого врача.

В ответ врачи встают на сторону «перестраховочной медицины», то есть стремятся проводить ненужные тесты и процедуры лишь для того, чтобы написать о них в медицинской карте и таким образом предотвратить возможные иски от пациентов в будущем. Например, я слышал о случае, когда человек упал и слегка ударился головой. Поскольку симптомы травмы головы отсутствовали, то не было оснований, по мнению доктора, проводить серию дорогостоящих снимков черепа. Но если он не даст направление на рентген, то сильно рискует: если месяцы или даже годы спустя у пациента разовьются загадочные головные боли, на врача могут подать иск. Задним числом он может быть обвинен в халатности, поскольку не стал проводить диагностику, которая могла бы выявить отклонения, чтобы их можно было бы предотвратить. Поэтому у доктора нет выбора: он вынужден дать направление, чтобы защитить себя. По скромным подсчетам, сегодня перестраховочная медицина составляет треть всех затрат на медицинское обслуживание.

Поскольку за последние несколько лет профессия врача не могла резко превратиться в зло или полную безответственность, то нужно задаться вопросом – откуда все эти судебные иски? Наиболее очевидный ответ лежит в законе, утратившем последние остатки рациональности. Стандарты ответственности порочны. Халатность, в любом рациональном смысле этого термина, более не выступает правовым стандартом. Сегодняшние стандарты требуют от врачей не ответственного отношения, а всезнания и всесилия.

Например, если доктор выписывает лекарство, безопасное согласно всем исследованиям, и спустя годы выясняется, что у него есть побочные эффекты, о которых нельзя было тогда и подумать, медика можно засудить. Был ли он халатен? Нет, просто не всезнающ. Если он лечит пациента не с помощью самой дорогой технологии, то может ожидать иск независимо от финансового состояния пациента. «Вы подвергаете себя риску судебного разбирательства, даже если всего лишь намекаете, что финансовые соображения вступают в конфликт с процедурами лечения вашего пациента», – говорит адвокат[120]. Или: если у новорожденного есть изъян, который мог бы объясниться родовой травмой, то акушер получит иск за неприменение кесарева сечения, даже если для этой процедуры не было показаний: как сказал один акушер, люди полагают, что «все неидеальное – следствие халатности»[121]. Последнее утверждение раскрывает принцип, по которому сегодня действует и закон, то есть не чокнутый левый радикал, а закон: пациент достоин иметь все, что пожелает, независимо от стоимости или способов. Знания врача и наличие денег не имеют значения: желание пациента – закон, а доктор – слуга, от которого требуется обеспечить всех желающих неопределенным «идеальным лечением».

Видите, откуда родом эта идея? Из основного принципа, давшего начало программе Medicare. В 1960-х гг. Вашингтон сказал: «Вам, пациентам, не нужно зарабатывать на лечение и лекарства. Отныне вам нужно лишь захотеть, и всемогущее государство сделает все за вас». Что же, сегодня мы видим результат. Мы видим поколение пациентов (и адвокатов), которые верят в такое положение вещей, которые ожидают лечения и лекарств по праву на них, то есть просто исходя из своего желания, и которые бегут в суд, если оно не было удовлетворено.

Правительство не просто поощряет такой подход, но и делает его финансово осуществимым, поскольку Вашингтон долгое время вливал в медицину огромные суммы. Как еще позволить проводить необоснованные анализы? Врачам приходится оплачивать огромные штрафы из-за надуманных исков по врачебным ошибкам, следствием чего становятся завышенные цены на медицинские услуги. При свободном рынке подобного бы не случилось. Во времена частной медицины не было кризиса халатности, как и не было ни общественной психологии, ни безответственного финансирования, которых требует этот кризис. Но благодаря государству сейчас у нас есть и то и другое. А также армия некомпетентных адвокатов, которые рады нажиться на чужой беде, стремясь отнять каждый цент у добросовестных, ошеломленных и в большинстве случаев невиновных врачей, и отхватить для себя гонорар побольше.

Единственное решение этого кризиса – в рациональном определении термина «халатность», которое серьезно ограничило бы это понятие до случаев явной халатности или безответственности, принимая во внимание все необходимые данные. Однако такой подход невозможен, пока правительство участвует в разработке стандартов и наживается на медицине.

Мы живы благодаря работе человеческого разума, и умы индивидуумов все еще в состоянии сохранить независимость мышления и суждения. В медицине разум тем более должен быть свободен. Лечение, как я уже сказал, включает множество переменных и опций, которые должны быть приняты во внимание, взвешены и обработаны разумом и подсознанием врача. Ваша жизнь зависит от сущности его деятельности, то есть от исходных данных, входящих в его разум, и от их обработки.

Что же сейчас входит в это уравнение? Не только объективные медицинские факты. Сегодня врачу приходится размышлять так: «Администратор устроит истерику, если я буду ответственно работать, иначе хороший день будет у юриста. Мой конкурент на соседней улице, возглавляющий местную ООПД, в таких случаях отправляет на компьютерную томографию, а я не могу пойти против него, хотя парни из правительства не дадут добро на томограф для нашей больницы. Также Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (FDA) запрещает тот препарат, который я должен выписать, несмотря на его широкое применение в Европе, а налоговая может не разрешить пациенту сделать на него налоговый вычет. И я не могу проконсультироваться с узкопрофильным специалистом, так как последние правила Medicare запрещают консультации по этому диагнозу. Может, мне вообще не брать этого пациента, ведь он так болен… В конце концов, некоторые врачи манипулируют пациентами и берутся лечить самых здоровых, и поэтому их средние траты гораздо ниже моих, что плохо для моей премии…» Хотели бы вы лечиться в подобных условиях, то есть у врача, которому, помимо ваших объективных потребностей, приходится учитывать противоречивые, запутанные требования 99 государственных учреждений и армии адвокатов? Если бы вы были врачом, то смогли бы соблюдать все эти требования? Смогли бы планировать, работать или исходить из неизвестных данных? Почему не смогли бы? Эти учреждения и армии реальны, и они быстро набирают силу и берут верх над вами, вашим разумом и вашими пациентами.

В таком кошмарном мире, если и когда он полностью распространится, мышление беспомощно: никто не способен разумно решить, что надо делать. Врач либо подчиняется самому громогласному авторитету, либо пытается оставаться незамеченным, оказывая услуги практически здоровым людям, либо сдается и уходит из медицины.

Теперь вы понимаете, почему объективизм утверждает, что разум и сила – это противоположности, и почему нововведения всегда исчезают в тоталитарных странах, и почему врачи и пациенты неизбежно погибнут в условиях социализированной медицины, если ее внедрение не остановить.

Консерваторы иногда замечают, что государство, замораживая медицинские счета, разрушает финансовый стимул врачей заниматься своим делом. Это правда, но то, что я пытаюсь донести, иное. Со стимулом или без него врачи ставятся в условия, в которых они не могут работать, не могут думать, высказывать суждения и знать, что делать и как действовать на основе своих выводов. Чаще всего государство перекрывает возможность ответственной работы для добросовестного врача.

Врачи знают эти условия, и многие для себя уже решили, что будут делать. Пока готовился к этому выступлению, я поговорил и выслушал многих врачей по всей стране. Я хотел понять, что они думают о состоянии, в котором сейчас пребывает их профессия. От Нью-Йорка до Калифорнии и от Миннесоты до Флориды ответы были похожи: «Я ухожу», или: «Я больше не могу это терпеть», или: «Я вкладываю каждый цент в свой пенсионный план. Через пять лет я уйду на пенсию».

Такую награду наша страна предлагает врачам в обмен на их усилия по спасению жизней.

Если рассчитывают на талантливых новичков, которые заменят врачей, покидающих медицину, то я хочу указать на тот факт, что количество студентов медицинских факультетов уменьшается. Умные студенты, говорит президент Медицинской школы Mount Sinai, «напуганы растущим влиянием государства в сфере медицины»[122]. Заметьте, что он говорит об умных студентах. Остальные всегда будут в переизбытке.

В любой государственной программе всегда есть те, кто получает от нее выгоду и ее защищает. Кто получает выгоду от разрушения профессии врача? Это не беднейшие слои населения. Поколение назад бедным в нашей стране проводилось прекрасное лечение через частную благотворительность, гораздо лучшее, чем они будут довольствоваться в условиях ГОД или СМО. Первый выгодоприобретатель – не все бедные, а только одна группа: те, кто не хочет признавать, что их удел – благотворительный фонд; те, кто хочет притвориться, что они получают медицинскую помощь по праву. Другими словами, выгоду получают нечестные бедные, которые хотят по справедливости отобрать незаработанное и считают для себя оскорбительным сказать «спасибо». Вторая группа выгодоприобретателей – новое поколение врачей, работающих с 9:00 до 17:00, то есть те, кто раньше существовал на задворках медицины, а сейчас находится на ее вершине из-за ухода лучших врачей. Третья группа – бюрократы, лоббисты, законодатели и адвокаты по искам о халатности, то есть все, кто обладает хоть какой-то силой, повылазили из своих нор и, вонзив свои клыки в тела медиков, незаслуженно занимают рабочие места, забирают чужие деньги, славу и власть.

Альтруизм, как продемонстрировала Айн Рэнд, не означает доброты и щедрости: он означает, что человек – жертвенное животное, что одни должны быть принесены в жертву другим. Сегодня наша страна – классическая иллюстрация ее позиции. Компетентные врачи вместе со своими самостоятельно финансирующими себя пациентами жертвуются в пользу паразитов, бестолковых врачей и охотников за наживой. Именно так всегда работает альтруизм, и именно так он должен работать по своей природе.

Врачам откровенно отвратительна сложившаяся ситуация. Многие готовы уйти, а не бороться с условиями, в которых работают: по крайней мере не бороться так, как было бы нужно, чтобы у них был шанс на победу. Отчасти из-за страха: они чувствуют, что если начнут открыто высказываться, то станут объектами государственных репрессий. Однако в основном врачи испытывают вину. Их профессиональная мотивация, то есть личная, эгоистическая любовь к своей работе и способность их разума функционировать, благородна, но они этого не знают.

Столетиями врачей убеждали в том, что иметь личную мотивацию – неправильно, как неправильно – наслаждаться материальным вознаграждением за свой труд и отстаивать свои индивидуальные права. Им постоянно твердили, что независимо от собственных желаний они должны хотеть жертвовать собой ради общества. И сегодня они разрываются внутренним моральным конфликтом и молчат от отчаяния. Они не знают, что сказать в случае своего увольнения или как противостоять своему порабощению. Они не знают, что рациональный эгоизм, который они олицетворяют, – это сердцевина добродетели. Они не знают, что они не слуги своих пациентов, но, цитируя Айн Рэнд, «торговцы, как и все остальные в свободном обществе, и они должны гордо носить это звание, учитывая важность своих услуг». Если врачи смогли бы услышать эти слова и научились высказываться против своих надзирателей, то у них был бы шанс, но только если они высказываются из соображения справедливости, придерживаясь главного морального принципа – самосохранения.

Таким образом, на практике они (и все мы) могли бы выступить за единственное решение сегодняшнего кризиса: за устранение его первопричины, то есть за закрытие программы Medicare. Сокращение ее бюджета отнюдь не выход, поскольку петля системы ГОД лишь затянется. Программа Medicare должна быть отменена. Метод прост: отказываться от нее поэтапно. Позвольте государству и дальше платить по убывающей за тех, кто слишком стар, чтобы копить на свои последние годы, тогда как более молодым поколениям надо дать ясно понять, что поблажек не будет и что они должны уже сейчас начинать откладывать на свои будущие медицинские расходы.

Есть ли возможность сделать этот шаг? Я могу только сказать, что через 10 лет шанса уже не будет: настолько все быстро движется. Через 10 или даже через пять лет наша медицина будет уничтожена. Большинство лучших докторов уйдет на пенсию или забастует, а правительство так плотно увязнет в созданной системе, что уже ничто не поможет от нее избавиться.

Если вы – мой ровесник, то у вас еще есть возможность прожить остаток своей жизни при поддержке частной медицины, которая пока существует. Но если вам 20‒30 лет, тогда вы слишком молоды, чтобы рассчитывать на такую роскошь. Именно вам в качестве заключения я предлагаю: разберитесь сами с тем, что происходит в медицине, не верьте мне на слово, а затем действуйте, то есть дайте людям знать о сложившейся ситуации любым доступным вам способом. Прежде всего поговорите со своим врачом. Если вы согласны с Декларацией независимости, то скажите ему, что он тоже подпадает под ее действие, что он тоже человек, у которого есть право на жизнь, и что вы хотите помочь защитить его свободу и доход из чисто эгоистических побуждений.

Если вы ищете повод, чтобы совершить крестовый поход, то нет ничего более практического или идеалистического. Эта борьба не только посвящена защите величайших основателей нашей страны, но и становится вопросом жизни и смерти – вашей жизни и жизни тех, кого вы любите. Не сдавайтесь без боя.

31

Либертарианство: извращение свободы

Питер Шварц

Сжатая версия статьи, опубликованной в журнале The Intellectual Activist в мае‒июне и декабре 1985 г.

Либертарианское движение приобрело незаслуженную репутацию. Оно подвергалось нападкам за выбор ценности свободы как абсолюта. Его презирали консерваторы за превознесение свободы над традицией и авторитетом, а либералы – за превознесение свободы над равенством и гуманизмом.

Оба лагеря ошибаются. Либертарианство заслуживает лишь одно критическое замечание: оно не ценит свободу. Если бы оно преуспело, то разрушило бы остатки сохранившейся в этой стране свободы гораздо быстрее, чем самый яростный враг свободы.

У либертарианства нет философии – вернее, это движение отрицает потребность в интеллектуальной основе для своих убеждений. Многотомные научные издания, защищающие либертарианство, сами по себе бессмысленны, поскольку истинная позиция либертарианца состоит в том, что ему не нужна никакая защита. Мюррей Ротбард[123], широко известный как основатель либертарианского движения, ясно это выражает, представляя главный аргумент в пользу свободы.

«Должно ли быть принуждение к добродетельному действию (как бы мы его ни определяли) или оно должно оставаться во власти свободного выбора индивида?» – спрашивает Ротбард. И отвечает: «Чтобы быть хоть как-то добродетельным, действия человека должны быть свободными… Дело в том, что никакое действие не может быть добродетельным, пока оно полностью не свободно». Следовательно, свобода – предпосылка любой добродетели и может быть обоснована без знания добродетели как таковой. Другими словами, мораль не имеет отношения к вопросу свободы. «Свобода необходима для достижения любой цели человека», – настаивает Ротбард [курсив добавлен][124].

Как человек может определить требования добродетели, если не знает, что такое добродетель? Ротбард не задается вопросом, в чем необходимость понятия добродетели, из чего оно состоит или как его объяснить. Не понимая природы добродетели, он продолжает утверждать, что свобода – это то, без чего добродетель невозможна. Его рассуждения выступают попыткой извратить, а точнее перевернуть, логическую иерархию этики и политики: можно ничего не знать о первой, чтобы устанавливать принципы второй.

Поскольку фундаментальный вопрос этики состоит в определении того, что такое благо, то именно она должна определять уместность или недопустимость применения силы. Например, если благо (как многие думают) – это следовать божественным предписаниям, то предотвращать распространение порнографии, или ограничивать употребление алкоголя, или восхвалять атеизм будет добродетелью, даже с применением силы. Если молитва – это долг, если действие само по себе – благо, независимо от знания или рациональных интересов человека, то почему бы не заставить индивида молиться во имя славы Господней? Сколько «грешников» за всю историю человечества было убито и подверглось пыткам, чтобы спасти их души и удовлетворить Бога? Какое логическое значение имеет несогласие жертвы в этой концепции блага?

Нельзя заставлять людей верить в существование того, что находится выше их понимания, а затем утверждать, что свобода, означающая право действовать, исходя из суждений собственного разума, – предпосылка добродетели. Моральная система, призывающая человека уступить свой разум высшему авторитету, несовместима с принципом, что индивид должен прожить жизнь, руководствуясь собственным мышлением. Если послушание – это добродетель, то свобода мысли и действия не может быть правом.

Большинство светских моральных систем тоже конфликтует с принципом свободы. Если благо – это эгалитарное общество, то отнимать деньги у богатых и отдавать их бедным будет добродетелью. Если благо – то, что доставляет наибольшее удовольствие наибольшему числу людей, то добродетелью будет убить кучку «нежелательных людей» по решению большинства. Если благо – это слияние «нереального я» индивида с коллективным и органическим целым всего человечества, то установить тоталитарное государство будет добродетелью.

Зло применения силы состоит в том, что сила отрицает разум. Она заставляет жертву действовать не на основе ее независимых суждений, а под дулом пистолета. Только если разум выступает добродетелью, сила считается грехом. Придерживаться разума как добродетели требует от человека особенной моральной системы. Здесь требуется мораль, критерий которой – человеческая жизнь и которая признает, что выживание человека зависит от его рациональности. Именно на таком этическом основании можно показать, что применение силы направлено против жизни и потому аморально. При таком подходе свобода действительно выступает предпосылкой добродетели.

Но если разум не является моральной ценностью, если в основе добродетели лежит догматичный долг или субъективные желания, то человеческое понимание добра и зла просто не имеет значения для морали и фактически ей препятствует. Тогда нет оснований запрещать применение силы в отношениях между людьми, и более того: сила становится незаменимой для соблюдения недоказуемых моральных императивов. Без разума нет места соглашениям и разногласиям, кроме как с помощью кулаков и пуль.

Вопреки всем фактам, либертарианство утверждает, что нет необходимости ни в концепции индивидуальных прав, ни в моральной системе, ни в философских идеях, а нужна лишь либертарианская максима о «свободе» как предпосылке достижения ценностей человека независимо от степени их иррациональности.

Эти бессмысленные рассуждения ставят под либертарианский зонт даже марксизм и нацизм. В конце концов, ценности освобожденного пролетариата или чистой арийской расы можно достичь, должны бы возразить либертарианцы, только благодаря добровольным действиям. Марксистам и нацистам не нужно отвергать свои философские теории: им лишь нужно призвать владельцев заводов отдать свою собственность государству, а владельцев издательств – подчиниться взглядам Министра пропаганды, а евреев – маршем пройти к газовым камерам… и все это добровольно! Если гитлеры и сталины хотят внедрить в государстве добродетель абсолютного подчинения, скажет им Ротбард, они должны убедить людей подчиниться добровольно. Другими словами, цели варваров и убийц достигаются только при политической свободе.

Нет ничего антилибертарианского в основных моральных предпосылках диктатуры. Этические ценности и цели Советской России и нацистской Германии (как и любых других) полностью соответствуют либертарианству; а вот их средства принуждения – нет.

Либертарианство – одна из версий морального субъективизма. Здесь все ценности равнозначны и поэтому не имеют отношения к вопросу о политической свободе. Следовательно, этика полностью исключается из либертарианского учения. Не должно быть и намека на мнение относительно моральных ценностей.

Например, в 1978 г. в программе Либертарианской партии появилось высказывание по вопросу о расовой дискриминации: «Мы презираем фанатизм как иррациональное и отвратительное явление»[125]. Впоследствии это утверждение было признано несовместимым с либертарианством. «Такому морализму просто нечего делать в нашей программе, – сказал бывший председатель партии. – Фанатизм не противоречит основным принципам либертарианства… Презирать его – значит выносить моральное суждение, а не делать политическое заявление»[126].

Во втором разделе программы, посвященном здравоохранению, предлагалось презирать государственные ограничения в отношении научных исследований, особенно «попытки прекратить изучение рекомбинантной ДНК, которое привело к способу увеличивать запас таких полезных для человека белков, как инсулин, и приоткрыло тайну наследственных заболеваний, структуры бактерий, вирусов и характера иммунной реакции»[127]. Это утверждение также было признано недопустимым, так как «научные исследования и улучшения медицинских технологий – это ценности, которым нет места в программе Либертарианской партии… А как же те либертарианцы, которые не ценят изучение рекомбинантной ДНК?»[128]

Ведущий либертарианский писатель и оратор Уолтер Блок[129] подтверждает неприязнь движения к моральным принципам. Он спрашивает, должно ли либертарианство «быть честным и правдивым» и должно ли оно вовлекать не просто «бесплотную идеологию», а «оживляющий идеал или дух, который придаст движению цель». И отвечает уклончивым «нет». «Нашему движению достаточно бесплотной идеологии, то есть ее принципа неагрессивности. Любой дополнительный “оживляющий идеал” или “дух” без всякой необходимости и несправедливо заставит уйти настоящих либертарианцев, ведь несмотря на их согласие с запретом применения силы, они могут не сойтись с этим неопределенным и невыразимым “духом”». Относительно вопроса честности: «Ложь не нарушает принципы либертарианства… вы никому не должны говорить правду, если вам за это не платят»[130].

Уолтер Блок прав: либертарианство несовместимо с ценностями как таковыми. Если для этого движения мораль неприемлема, то ни одна мораль и не может быть приемлемой. Не может быть одобрения научного прогресса или честности, не может быть критики иррациональности. Однако Блок так и не усвоил, что, как только устраняется этика, все ценности становятся необоснованными и должны быть отвергнуты, включая свободу. Либертарианство, например, не может оспаривать тот факт, что социальная медицина разрушает профессию врача: почему здоровье должно быть ценностью? Либертарианство не может обвинить государственные школы в невозможности настоящего образования: почему оно должно быть ценностью? Либертарианцы не в состоянии заявить, что регулирование цен разрушает производительность экономики: разве производительность и благосостояние являются ценностями? Требует ли справедливость индивидуальной свободы? А как же те либертарианцы, которые считают, что справедливость бессердечна и жалость морально предпочтительнее? Является ли злом принуждение, когда оно вмешивается в человеческое стремление к счастью? А как же те либертарианцы, которые считают счастье грехом? Должна ли свобода поддерживаться, поскольку выступает средством достижения всего, что ценит человек? А как же те либертарианцы, кто превозносит жизнь, наполненную страданием и разочарованием, кто считает добродетелью отказ от ценностей, а не их достижение?

Если бы либертарианство придерживалось своего отрицания сферы морали, если бы оно перестало незаметно подсовывать ценностные суждения, чтобы придать своим утверждениям обманчивую форму связности, то оно ничего не смогло бы сказать в защиту свободы.

Пренебрежение к идеям выходит далеко за пределы этики. Либертарианство отрицает не только моральные принципы, но и все философские идеи. Мюррей Ротбард утверждает, что у него есть философия, но, как и следовало ожидать, считает ее несущественной. Он пишет: «Как политическая теория либертарианство – коалиция последователей многих философских (или нефилософских) течений, среди которых эмотивизм, гедонизм, кантовский априоризм и многие другие. Я обосновываю либертарианство теорией естественных прав, встроенной в более широкую систему естественных законов Аристотеля и Джона Локка, а также онтологией и метафизикой реализма. Хотя те из нас, кто разделяет эту позицию, считают, что только последние дают достаточные обоснования для индивидуальной свободы, но, скорее всего, здесь идет спор внутри либертарианского лагеря о надлежащей основе движения, чем о самой доктрине» (курсив добавлен)[131].

Это высказывание отражает глубокое презрение Ротбарда к идеям, даже к собственным. Если он считает, что только аристотелевская система может дать «основу» либертарианства, то как он может называть последователей «эмотивизма, гедонизма и кантовского априоризма» членами того же лагеря? Если эти сторонники выдвигают ложные аргументы, основанные на ложных предпосылках, то как он не видит, что тем самым подставляет свои же доводы в пользу свободы? Если советник по инвестициям скажет людям покупать золото, так как думает, что цена на золото вырастет и его доверители разбогатеют, а набожный индус, считающий богатство злом, скажет людям покупать золото, так как думает, что оно упадет в цене и люди обеднеют, то эти двое не приходят к одному и тому же заключению, хотя оба говорят: «Покупайте золото». То же самое относится и к последователям Аристотеля и Канта, когда оба мыслителя говорят: «Свобода – это благо». Только полное пренебрежение контекстом и смыслом понятий позволило приравнять обе точки зрения.

Ротбард говорит и о том, что лишь одно философское основание может оправдать свободу, и о том, что либертарианству удобно как с любым основанием, так и без него. Это означает, что свобода не нуждается в объяснении и что Ротбард считает любые дискуссии, в том числе и собственные размышления, о надлежащем обосновании бессмысленным педантизмом.

Представьте себе защитника капитализма, который присоединяется к социалистам на демонстрации против администрации президента Рейгана. Должен ли он закрыть глаза, как на незначительную деталь, что, по его мнению, Рейган слишком мягок с Россией и слишком терпим к расходам на социальное обеспечение, в то время как социалисты уверены в том, что Рейган слишком жесток с Советами, а его поправки в бюджет слишком драконовские? Неужели здравомыслящий человек отверг бы это расхождение во мнениях как простой спор внутри лагеря об «обосновании», а не о важнейшей причине нежелательности Рейгана? Хотя именно так поступают либертарианцы по вопросу о желательности свободы.

Согласно логике, невозможно понять смысл принципа неприменения силы без философского обоснования. И невозможно практически применить этот принцип в политическом контексте без разработки кодекса прав, особенно прав собственности. Без такой основы свобода может означать что угодно, начиная с социализма, предлагающего «свободу» от закона спроса и предложения, и заканчивая дзен-буддизмом со «свободой» от закона противоречия.

Однако кодекс прав может быть установлен только через обращение к моральной системе. Права относятся к свободе действий в социальном контексте, и нельзя знать, как человек должен действовать в качестве члена общества без понимания того, как человек должен действовать сам по себе. Также этика – продукт воззрений на человека и на реальность. Другими словами, чтобы прийти к нужному пониманию и объективному обоснованию свободы, необходима философия. Необходимо начать с понимания реальности как постижимой и человека как рационального существа, который полагается на свой разум в качестве единственного средства познания и выживания. Затем нужно установить человеческую жизнь как стандарт ценностей, а мораль – как принципы, определяющие первостепенные действия для сохранения и поддержания жизни человека. Поскольку жизнь поддерживается мышлением и действиями, то у человека должно быть право думать и действовать, а также сохранять результаты своих мыслей и действий, что означает: право на жизнь, свободу и собственность. Поскольку применение силы парализует разум человека, то сила рассматривается как зло. Поскольку сила нарушает права, то она должна быть объявлена вне закона. Отсюда вывод: свобода – это фундаментальное общественное благо.

Нельзя защищать понятие свободы без такой философской основы. Однако в сердцевине либертарианства – отрицание этой сущностной связи. Либертарианцы не показывают ничего, кроме презрения к фундаментальным идеям. Они очерняют саму идею фундаментальных идей. Либертарианство хочет отстаивать лишь конечный продукт, то есть свободу, игнорируя его источник, философию. Его приверженцы не видят логику и упорядоченность идей, только беспорядочный поток представлений, и чувствуют свою власть навязывать его кому угодно, в любое время и в любой последовательности, по собственному настроению.

Что такая позиция говорит о стремлении практического обретения свободы? Если свобода не представляет угрозы для доминирующих в сегодняшней культуре идей, то откуда возникает такое сопротивление? Если идеал свободы лишен интеллектуального содержания и противоречий, если он совместим со всеми философскими направлениями и всеми ценностями, если он, как говорит Ротбард, «необходим для достижения любой цели человека», то какие идеи нужны для того, чтобы идеал свободы обрел широкое признание? Должно быть, либертарианцы ответят: «Никакие».

Согласно исходной предпосылке либертарианства, идеологическое наставление невозможно. Могут ли либертарианцы убедить людей в истинности конкретной философии? Одна философия не хуже любой другой. Могут ли они указать на ошибки различных философских течений? Даже ложные философские взгляды совместимы с понятием свободы. Могут ли они показать, как определенные моральные ценности противоречат свободе? Нет, не могут. Но если ложные идеи не являются проблемой, а верные идеи – решением, то что объяснит наше постепенное смещение в сторону этатизма и что может обратить его вспять?

Ответ указывает на новый виток в развитии размышлений либертарианцев: их версию марксистской теории классовой борьбы.

«Американское общество разделено на два сословия: угнетаемые государством и наделенные с его стороны привилегиями – и управляется правящей элитой», – говорят представители радикальной группы Либертарианской партии[132]. Следовательно:

«Либертарианский анализ классов – ключевой теоретический инструмент, незаменимый способ решения сложных стратегических и тактических вопросов. Важнейший элемент в либертарианской теории социальных изменений состоит в четком моральном и политическом разделении между теми, кто распоряжается государственной властью, и теми, кто такой привилегии лишен, между теми, кто управляет, и теми, кем управляют… Наше либертарианское мировоззрение становится более четким, когда мы проводим политическую линию между двумя противоборствующими классами, обладающими взаимоисключающими отношениями с государством. На чьей вы стороне? Защищаете ли вы государство? Или вы на стороне народа?»[133]

Согласно процитированной точке зрения, относительно свободы нет интеллектуального конфликта. Народ попросту держится в цепях правящей элитой, которая смогла взять под контроль государственный аппарат принуждения. Каждая группа преследует свои врожденные «классовые интересы». По неизвестной причине массы вынуждены искать свободы, а правящие бюрократы – власти.

Какое оружие собираются использовать либертарианцы в этой борьбе, если образование бессмысленно? Отказ от разума влечет за собой применение силы. Таким образом, в либертарианском стремлении к социальным изменениям остался лишь один вариант борьбы: насилие.

Либертарианцы хотят изменить существующую систему не силой аргумента, а обычной силой. И некоторые открыто об этом говорят. «Дело в том, что ни один правящий класс никогда добровольно не отдавал свою власть, и если движение за радикальные социальные изменения этого факта не осознает, то никогда не достигнет своих целей», – говорится в Libertarian Vanguard, «радикальной» газете либертарианского движения. Американская «существующая система не может быть реформирована или исчезнуть сама по себе: внепарламентские действия – вот, что нас ожидает»[134].

Цель либертарианцев – опрокинуть правительственную элиту через вооруженную борьбу. Поле битвы либертарианцев – это не академические залы или колонки газет, а улицы и подворотни. В свою армию либертарианцы набирают не вооруженных убедительными аргументами людей, а бездумную орду, жаждущую наброситься на «систему» и государство с автоматами и ручными гранатами. Вот как в Libertarian Vanguard описывается состав либертарианской армии:

«Революционный потенциал чернокожих, мексиканцев, женщин и гомосексуалистов, которые десятилетиями предавались программами социального обеспечения, приведшими лишь к нищете, эксплуатации и инфляции, – главный страх олигархов корпоративного государства… Рабство, завоевание Запада и последующее разграбление земель американских индейцев и мексиканцев, историческое подчинение женщин, жестокое подавление лесбиянок и гомосексуальных мужчин – все это преступления, совершенные в невообразимых масштабах, и в основе каждого из этих преступлений лежат действия государства. В данных примерах, как и в других, видны попытки систематического уничтожения целой классовой формации»[135].

Либертарианская кампания за «свободу» – это война против государства, но не против этатизма. Они атакуют не идеи, стоящие за этатизмом, поскольку считают, что таких идей нет; их цель – государство само по себе, даже если оно функционирует по законам отцов-основателей США. Именно государство в любой форме представляет ограничение их «свободы» и заслуживает уничтожения. Это анархизм, с самого начала присутствующий в движении.

«Либертарианский принцип и динамика социальных изменений говорят, что мы должны быть вечными ненавистниками государства», – утверждает бывший председатель Либертарианской партии[136]. Ненавистниками не рабства или тирании, а государства как такового.

«Мы стремимся к исчезновению ЦРУ и ФБР», – говорится в программе партии[137]. «Мы выступаем за международные переговоры о всеобщем и полном разоружении, вплоть до полицейских»[138].

«Правительство США должно в одностороннем порядке отказаться от всего ядерного оружия, – говорит бывший редактор газеты Libertarian Party News. – Желание поддержать американское ядерное вооружение основано на представлении о том, что американское правительство находится на “нашей стороне”, что оно будет использовать это оружие для защиты наших жизней и свобод. Очевидно, что это не так. Оно использует это оружие… для защиты государства. Если либертарианцы действительно считают государство своим врагом, они не могут поддерживать разработку ядерного оружия»[139].

Такие цели, как обретение свободы и разрушение государства, несовместимы, и либертарианцы выбирают второе. Надлежаще функционирующее государство, в чьих целях защищать права индивидов, необходимо для сохранения свободы; однако этот факт не тревожит либертарианцев: все государства для них враги. Они не думают, что, нанося вред государству, они приближают свободу. Роспуск правительства – цель сама по себе. Все, что наносит урон государству, – это хорошо; все, что ему помогает, – плохо, независимо от воздействия на свободу человека.

Например, когда в 1975 г. Южный Вьетнам был завоеван Северным Вьетнамом, Мюррей Ротбард счел это событие поводом для празднования: «Либертарианцев вдохновляет наблюдать за тем, как окончательно и быстро разваливается Государство… Никакая превосходящая мощь [Америки] не смогла противостоять силе и решимости масс вьетнамцев (и камбоджийцев), которые под натиском множества препятствий стремились уничтожить диктатуру». Смерть государства, пишет он, «доказывает положения теоретиков массовой партизанской войны… о том, что после медленной, терпеливой, длительной борьбы, в которой армии партизан (поддерживаемые населением) постепенно уничтожали превосходящую огневую мощь государственных войск (прикрываемых другими, империалистскими правительствами), происходит финальный взрыв, в котором государство исчезает с необычайной скоростью»[140].

Ротбарду безразлично, что победу одержал коммунизм и что свобода южновьетнамского народа была сведена с мизерной до несуществующей. Все, что имеет значение для «вечных ненавистников государства», – это мгновенный восторг от вида разлетающегося в щепки государства. И мишенью номер один для их враждебности выступает не тоталитарная диктатура, а Соединенные Штаты Америки.

Америка стала «новой мировой империей, которая назначила себя стражем статус-кво и главным врагом каждого национально-освободительного движения, стремящегося к автономии, – говорят представители радикальной группы Либертарианской партии. – Национальная изоляция американского либертарианского движения продлевается попыткой отрицать очевидный для всех людей на земном шаре факт: Соединенные Штаты – главная угроза для мира и свободы»[141].

Таким образом, либертарианство представляет собой гротескное зрелище движения, одновременно заявляющего о поддержке индивидуальной свободы и называющего США самой аморальной нацией мира. Когда подобное говорят об Америке коммунисты, то они хотя бы честны в отношении своего критерия ценности.

Согласно заявлениям либертарианцев, Америка более презренное государство, чем Советский Союз. Мюррей Ротбард пишет, что «если взять XX век в целом, самым интервенционистским, воинственным и империалистическим государством были Соединенные Штаты… Ленин с соратниками приняли в качестве основы внешней политики коммунистического государства теорию мирного сосуществования. Идея заключалась в следующем: Советская Россия в качестве первого в мире социалистического государства будет служить путеводной звездой для других коммунистических партий. Но советское государство в качестве государства будет поддерживать мирные отношения со всеми другими странами и воздержится от попыток экспортировать коммунизм посредством революционных войн… Таким образом, исходя из своеобразной смеси теоретических и практических соображений, Советы уже на раннем этапе своего существования пришли к тому, что единственно верно и принципиально во внешней политике для либертарианцев… Нарастающий консерватизм в период правления Сталина и его преемников укрепил и усилил неагрессивную политику мирного сосуществования [курсив добавлен][142].

Коммунистическое партизанское движение, которое пытается свергнуть поддерживаемое США правительство в Сальвадоре, заслуживает безусловной моральной поддержки, утверждается в Libertarian Vanguard:

«В такой борьбе не может быть морального или политического нейтралитета. Если нам нужно временно объединить силы с приверженцами марксизма-ленинизма, чтобы побороть хунту и ее американских сторонников, да будет так… Победа революции в Сальвадоре станет крупным поражением американского империализма, главной угрозы миру и свободе, прямо на заднем дворе Вашингтона»[143].

Из либертарианства, якобы защитника абсолютной свободы, сочится стандартное «левое» мировоззрение. Бедных и слабых угнетает корпоративное государство; Америка – империалистическая олигархия; Москва хочет мира и участвует в гонке вооружений, чтобы держаться на уровне с мощностями Пентагона; у стран третьего мира нет свободы и процветания только из-за правящей американской элиты; вся американская внешняя политика, от Юго-Восточной Азии до Центральной Америки, направлена на достижения мирового господства США; классовая борьба – ключ к пониманию состояния мира.

Ролевой моделью для либертарианской революции выступают «новые левые» 1960-х гг. – «первое квазилибертарианское массовое движение за столетие» и движение, «воплощающее либертарианские ценности уважения к личному суверенитету, свободе и миру», по мнению участников организации «Студенты за либертарианское общество» (SLS)[144], крупнейшей либертарианской сети в университетских кампусах[145].

Почему «новые левые» потерпели поражение после многообещающего начала? Как объясняет бывший глава SLS, они нуждались во «всеобъемлющей философии социальных изменений. Однако единственно подходящими философскими направлениями были марксизм и ленинизм… Дело в том, что ищущим стратегию для осуществления революционных изменений, некуда обратиться, кроме марксизма»[146]. Не будет ли уроком тот факт, что радикальное изменение требует философскую альтернативу марксизму? Нет, говорит он: «Где бы и когда бы ни находились люди, желающие перемен, будь то угнетенные, идеалисты, интеллектуалы, их притягивало к марксизму невидимой силой. Не думаю, что эту ситуацию можно объяснить тем, что упомянутые мной люди были сторонниками этатизма, авторитарного режима или коллективистами. Движение к марксизму можно объяснить лишь тем, что [как говорит лидер главной студенческой организации “новых левых”] “не было и нет другой последовательной, целостной и четкой философии революции”… Если мы создадим новую, явно либертарианскую теорию революции, то мы можем унаследовать подобное влияние»[147].

Другими словами, социальные изменения происходят следующим образом. Люди, неизвестно как, приходят к выводу, что существующую политическую структуру надо бы уничтожить, и решают устроить революцию, произносят воодушевляющие речи, печатают пламенные листовки, рисуют планы штурма здания правительства, а затем, как покупатели в магазине за минуту до закрытия, они оглядываются по сторонам в поисках подходящей философии, которую можно схватить с полки, чтобы узнать свои дальнейшие действия. Философия, которую они в конце концов хватают, оказывается не той, что дает убедительное объяснение идей, за которые они должны бороться, а той, что дает лучший совет, как пройти мимо охраны здания. Если бы у «новых левых» в 1968 г. была либертарианская «модель» разрушения государства, они не стали бы следовать марксизму. Поэтому будущее либертарианства зависит от того, насколько более заметное место, чем марксизм, оно будет занимать на полках революционного супермаркета.

Бешеное желание свергнуть американское правительство, разделяемое как либертарианцами, так и «новыми левыми», происходит от одного корня. Как это было в 1960-х, когда человек бросал коктейли Молотова в Учебный корпус офицеров запаса[148] и кричал «За революцию!», современный либертарианец – тот еще эмоциональный человек. Он хочет быть привязан к тем чувствам, которые испытывает, какими бы мимолетными и иррациональными они ни были. Он не хочет никаких ограничений в своем поведении. В принципах «Общества за либертарианскую жизнь» (SLL)[149] утверждается, что у всех людей «есть естественное право заниматься своим делом при условии, что один индивид не причиняет физического вреда и не ограничивает жизнь, свободу или собственность другого» [курсив добавлен][150].

Либертарианец интерпретирует свободу как разрешение делать все, что ему хочется. Поскольку он отказался от разума и философии, у него нет возможности дать определение силе. Для него псевдоопределение понятия «сила» – это помехи для желаний тела; любое препятствие на пути человеческих прихотей нежелательно. Люди должны «свободно» действовать, исходя из своих чувственных импульсов. Это либертарианство.

Но это не свобода.

Либертарианство отвергает все ценности и любую мораль, потому что они накладывают слишком много «ограничений». Моральные ценности устанавливают стандарты человеческого поведения, что слишком угнетающе для либертарианца, который вопит о своем желании быть «свободным» от всех ограничений.

Если права субъективны, если право, неотъемлемое для всех людей, – это субъективно «заниматься своим делом», тогда нет никакого объективного основания для понятия силы. Независимо от громкости заявлений либертарианцев о своей приверженности туманному представлению о непринуждении они неизбежно одобряют применение силы.

Например, индивид, который чувствует побуждение к совращению детей, просто «занимается своим делом», и государство не должно ему препятствовать. Члены Североамериканской ассоциации бойлаверов (NAMBLA)[151], выступающей за легализацию половых отношений между несовершеннолетними мальчиками и взрослыми мужчинами, «находятся среди наиболее угнетенных государством лиц в этой стране», пишет Марк Джофф в журнале Individual Liberty, и их поддержка – проверка качества Либертарианской партии. «Любой закон, дискриминирующий по возрасту, несправедлив и не является либертарианским», – говорит он[152].

Поскольку права в такой системе взглядов отделены от разума, дети, как и взрослые, имеют право делать все, что хотят. «Мы выступаем против законодательно внедренной дискриминации против (или в пользу) детей, так же как мы выступаем против любой государственной дискриминации по отношению к любой искусственно определяемой категории людей», – говорится в программе Либертарианской партии[153]. Если семилетний ребенок утвердительно кивает на вопрос, хочет ли он заняться сексом со взрослым, то это его «право». Если он хочет выпить алкогольный напиток, то у него есть «право» этот напиток получить. Если он хочет уйти из дома и жить с незнакомцами, которых только что встретил, у него есть на это полное «право». Если он решает, что хочет принять героин, купить оружие, водить машину или пилотировать самолет, то ни он сам, ни другой не должен останавливаться законом.

Должны ли быть законы против клеветы и оскорбления? Нет, говорят либертарианцы, поскольку тем самым ущемляется право человека говорить все, что он хочет. «Законы о клевете были созданы людьми, кровно заинтересованными в сохранении статус-кво. Использование этих законов предотвращает разжигание противоречий и не допускает изменений», – говорит бывший вице-президент Института Катона (либертарианской исследовательской организации). «Закон о клевете совершенно неверен, – утверждает редактор журнала Inquire. – Свобода слова означает свободу говорить то, что другие могут посчитать неправдой» [Видимо, не существует ложных утверждений.] Главная предпосылка закона о клевете состоит в том, что у человека есть право на свою репутацию, но вы не в состоянии обладать ею или ее контролировать, так как она существует в умах других людей. Этот закон – чудовищная угроза свободе слова»[154].

(Так, недобросовестная реклама своего продукта или продукта конкурента приемлема, потому что репутация продукта существует лишь «в умах других людей».)

Теперь ясно, почему анархизм, вроде бы находящийся вне повестки либертарианцев, выступает его неотъемлемой частью. Анархизм вытекает из аморализма. Если у людей есть право не быть «ограниченными», тогда государство должно быть явлением вне закона. Если нет объективных критериев суждения о добре и зле, то почему человеку нельзя действовать, исходя из собственных ощущений о том, что такое сила? Если все взгляды субъективны и ни одно мнение не менее обоснованно, чем другое, то по какому праву и какими средствами государство может дать объективное определение преступления?

Если основная цель человека состоит в объективном определении и обосновании индивидуальных прав, а также в создании структуры, в рамках которой эти права будут защищены, то он откроет laissez-faire-капитализм и ограниченную власть государства. Если же его основная забота – позволять людям делать то, чего они хотят, и создавать социальный механизм, согласно которому реализация цели покажется возможной, то он откроет либертарианство и анархизм.

Разумеется, никакая социальная система не сделает рабочим иррационализм враждующих группировок. Диктатура – неизбежный результат анархизма. Экзистенционально хаос и разрушительность, которые поощряет анархизм, заставят людей обратиться к тому, кто обещает порядок и безопасность. Интеллектуально у людей не будет оснований сопротивляться деспоту, утверждающему, что его «частное министерство обороны» просто предлагает на рынке самое «эффективное» применение силы, которое, как он считает, полностью «оправдано». Фактически нет существенных различий между диктатурой и либертарианством. Тоталитарист утверждает, что государство может делать все, что пожелает, без каких бы то ни было ограничений; либертарианец настаивает, что индивид может делать то же самое. Оба согласны с тем, что человеком должно управлять желание; не сходятся они лишь в том, чье желание превалирует – частное или государственное. Они разделяют теорию антирациональности и практику антисвободы. (Здесь отлично подходит термин, введенный социологом Эрнестом ван ден Хаагом для описания либертарианства: анархо-тоталитаризм.)

Воинственную эмоциональность либертарианства лаконично передает Уолтер Блок. Он пишет, что добродетель либертарианства состоит «в том, что оно всегда оставляет место для удивительного разнообразия… Мы видели священников, сторонников моногамии и семьянинов как соратников гомосексуалов, садомазохистов, фанатов кожи и любителей так называемого рационального скотоложства… Только либертарианство способно собрать вместе гомосексуальную банду мотоциклистов, наркомана, увлеченного ценой на серебро, и пуэрториканского националиста, всерьез погруженного в теории австрийской экономической школы»[155].

Объединяет всех этих созданий одна предпосылка: человеческая рациональность – необязательный элемент как в сфере политики, так и в жизни.

Либертарианство влечет за собой не только опошление свободы, но и отрицание самого понятия. Сторонники Блока – это конечная точка пути, начавшегося с отрицания разума.

Но в чем цель либертарианства? Если оно выступает против философии, разума, морали, государства и свободы, то зачем тогда это все? Движение, относящееся к моральным ценностям нейтрально или безразлично, не запускает политический бунт. Зачем тот, кто отказался от всех ценностей, стал бы запускать кампанию по радикальным социальным изменениям?

Ответ состоит в том, что либертарианство зиждется не на нейтральности или апатии, а на враждебности. Источник либертарианства, то есть его движущая сила, стоящая за нападками на философию, этику, идеи, институт государства, Соединенные Штаты, – это желание не нивелировать ценности или закрыть глаза на их существование, а их уничтожить.

Уолтер Блок в своей книге «Овцы в волчьих шкурах: В защиту порицаемых»[156] утверждает, что проституция ничем не отличается от любой сделки в бизнесе и поэтому не должна считаться позорным занятием. «Мы должны предложить нашим потенциальным партнерам что-то прежде, чем они согласятся вступить с нами в сексуальные отношения», – говорит он, например договоренности, согласно которым «предполагается, что мужчина платит за кино, ужины, цветы и т. п., а женщина отвечает сексуальными услугами. Брак, в котором муж обеспечивает финансовую составляющую, а жена выполняет сексуальные функции и занимается хозяйством, также довольно хорошо соответствует этой модели… Но и все иные отношения, где имеет место торговля, будь они с участием секса или нет, являются формой проституции. Вместо того чтобы порицать такие взаимоотношения по причине их сходства с проституцией, надо рассматривать ее просто как один из способов взаимодействия между людьми. Не следует возражать против подобных взаимоотношений – ни против брака, ни против дружбы, ни против проституции»[157].

Даже сутенеры удостоились моральной похвалы от У. Блока: «…сутенер выполняет задачу – привести две стороны к сделке с меньшими издержками, чем если бы они находили друг друга без его посредничества». Делая это, сутенер «исполняет необходимую брокерскую функцию. При этом его деятельность едва ли не более честна, чем многих других брокеров – в банках, страховании, на фондовом рынке. Они опираются на жесткие федеральные законы и законы штатов для того, чтобы бороться с конкурентами, в то время как сутенер не может использовать закон для отстаивания своей позиции»[158].

Здесь высказывается не требование отменить законы против преступлений без потерпевших (хотя такие законы действительно должны быть отменены). Здесь дается наглый призыв отменить любые моральные нормы. Уолтер Блок не защищает право индивида заниматься неподобающими занятиями – он отрицает саму идею оценки поведения как неподобающего. Он настаивает на том, что сутенеры на самом деле достойные люди, заслуживающие большего уважения, чем типичный бизнесмен.

Кто достоин похвал от У. Блока? Только отбросы общества. Им аплодируют не вопреки их никчемности, а благодаря ей. Из-за того, кем они считаются, Блок хочет поднять их до статуса респектабельности, чтобы лишить оснований саму идею респектабельности. Его «героические» образы (чьи действия – это «противодействие огромному злу фальшивомонетчику-государству»): полицейский, берущий взятки за неприменение некоторых законов («принять деньги и принять подарок – два логически неразличимых действия, а просто принять подарок – это не является незаконным); человек, бросающий на улицах мусор («с общественной собственностью он обращался бы так же, как с частной, а именно, мусорил бы на ней [!]» и таким образом демонстрировал «бесстрашие» и служил «протестом против несправедливой системы» общественных улиц); продавец героина (который «работая на понижение цен, даже с серьезным риском для себя», на самом деле «спасает жизни и несколько смягчает ситуацию») – все эти люди для Блока образцы добродетели[159]. Почему? Потому что они отвергли стандарты поведения – не в пользу других или более высоких стандартов, но во имя отрицания последних. Пока эти нечестивцы скатываются вниз, на самое дно, к ним не применим никакой новый этический критерий, благодаря которому можно утверждать, что их жизнь достойна уважения: ведь они заявляют, что наслаждаются грязью, в которую упали.

Двадцать лет назад либертарианцами широко признавалась и хвалилась «контркультура». В статье под названием «Восхваляя упадок» (In Praise of Decadence) бывший редактор журнала Libertarian Review превозносит хиппи за требование, чтобы «каждый человек был авторитетом для самого себя и “занимался своим делом”»[160]. Для либертарианцев не имеет значения тот факт, что хиппи не в состоянии предложить никаких альтернатив, философских течений, аргументов, ценностей вместо ими отрицаемых. Для них важно отрицание само по себе.

Понятие «ценность» несовместимо с либертарианским понятием «свобода». Существование любой ценности влечет за собой определенное «ограничение» в действиях. Ценность указывает на то, что если Х – это благо, то его нужно обрести и что преследовать конкретную цель нужно, используя определенные средства. Так ценность ограничивает поведение человека, указывая ему направление, в котором он должен двигаться. Подобное руководство отвергается теми, кто не хочет видеть препятствий перед своими прихотями.

Следовательно, для расцвета либертарианства ценности (не конкретная система ценностей, а ценности как таковые) должны быть искоренены. Эта цель достигается либо через упразднение блага, либо через вознесение порока, то есть проклиная ограничивающую власть государства или придерживаясь анархизма, описывая захват Гренады как «бесчувственный милитаризм»[161] или празднуя победу Северного Вьетнама над Америкой как отражение решимости народа «свергнуть диктаторский режим»[162], понося Израиль как «маниакально приверженного мертвой логике империи, а именно… резни и геноциду»[163] или восхваляя Организацию освобождения Палестины как ведущую «борьбу за справедливость и права собственности»[164], говоря, что США – «главная угроза миру и свободе»[165], или приветствуя Советский Союз за «единственно верную и принципиальную внешнюю политику»[166].

Каким бы ни был метод, ценности будут уничтожены, и тогда можно все.

Ротбард объясняет, почему студенческие восстания 1960-х гг., участники которых захватывали здания университетов и маршировали по территории кампусов с заряженным оружием, были сущностью либертарианства: «Вероятно, суть этих событий лучше всего выражается одним из плакатов, которые несли дети на антивоенном марше 5 апреля в Нью-Йорке. На плакате было написано: “Смерть государству. Власть народу”. Как можно обвинять движение, у которого такой девиз?»[167]

Этот плакат действительно раскрывает сущность либертарианства: враждебность, антиинтеллектуальность, философскую пустоту. Есть только один термин, точно объясняющий эту больную точку зрения: нигилизм. Либертарианство зиждется на всепроникающем желании отрицать. Не должно быть ни государства, ни этики, ни ценностей, ни стандартов, ни идей, ни разума, ни реальности. Никакого государства, потому что оно ограничивает применение силы; никакой этики, потому что она определяет подобающее поведение; никаких ценностей, потому что они требуют цели всех действий; никаких стандартов, потому что они устанавливают критерии хорошего и плохого; никаких идей, потому что они отрицают первенство чувств; никакого разума, потому что он исключает иррациональное; никакой реальности, потому что она указывает на недейственность прихотей.

Либертарианство начинает с поверхностного замечания о том, что у людей есть желания (не важно, какой у них источник, хороши они или плохи) и в качестве основного решения предлагается единственный эмоциональный всплеск: действуйте исходя из этих желаний, ни в чем себя не ограничивая.

Свобода – это защитник человеческих ценностей. Она не производит материальных благ, но делает их производство возможным. Она сравнима с замками на дверях: они не создают богатства, а лишь позволяют человеку мирно действовать и сохранять свое имущество. Никто бы не смог одновременно агитировать за повсеместную установку замков и охранных сигнализаций как защиту от краж и заявлять, что не важно, есть ли в домах какие-то блага, или должны ли цениться материальные вещи, или действительно существует частная собственность или она лишь фрагмент субъективного сознания.

Именно так поступают со свободой либертарианцы. Они хотят находиться под ее защитой, одновременно отрицая то, что она защищает. Они хотят свободу, то есть средства, отрицая ценности, то есть цель. Для либертарианцев ничего не имеет значения, даже жизнь сама по себе, но почему-то свобода как отправная точка обладает огромной важностью. Они хотят действовать свободно. Как действовать? Без цели или причин. Чего добиться? Ничего особенного. Но воинственное преследование ничего особенного, по сути, является преследованием… разрушения. Это стремление не к политической, а к метафизической «свободе», означающей свободу от требований существования. Либертарианцы отвергают все указатели на существование чего-то, что они не должны делать, чего-то, что не поддается их эмоциям, что это что-то есть. Реальность сама по себе – это ограничение, которое они отрицают. Либертарианцы хотят «освободиться» от оков вселенной.

Несомненно, есть много либертарианцев, которые бы поспорили с тем, что приведенный выше перечень иррациональностей отражает их взгляды. Эти «лучшие» либертарианцы скажут, что несправедливо порочить целое движение из-за абсурдных утверждений тех, кто его не олицетворяет или не понимает.

Но именно они, эти «лучшие» либертарианцы, не смогли постичь сути либертарианства.

Природа идеологии определяется не большинством голосов, а логикой, анализом ее сущности и ее неизбежными последствиями. Например, логика энвайронментализма ведет к обществу без технологий; логика феминизма – к эгалитарному обществу, где мужчины не смогут иметь больше женщин; логика «новых правых» – к теократии. Таковы последствия этих движений, даже если самые яростные энвайронменталисты, феминисты и консерваторы начнут это отрицать. А логика либертарианства ведет к нигилизму независимо от количества заявляющих членов этого движения, что подобное последствие не входит в их намерения.

Все последствия главного принципа идеологии часто не осознаются ее последователями. Многие из тех, кто с самого начала поддерживал в Германии нацизм, скорее всего, проголосовали бы против концлагерей. Означает ли это, что злодеяния Гитлера отражают сущность лишь нескольких нацистов-садистов, а не нацизма как такового? Многие марксисты осуждают жестокость Советской России, утверждая, что Москва предала учение Карла Маркса. Означает ли это, что марксизм не несет ответственности за такие ужасы коммунизма, как расстрел детей, пытающихся перелезть через Берлинскую стену? Очевидно, что все эти примеры говорят о том, что многие нацисты и марксисты были слепы относительно истинной природы своей философии.

Так же слепы и те, кто говорит, что либертарианство совместимо с laissez-faire-капитализмом, моралью, разумом и с требованиями человеческой жизни.

Либертарианское движение создано, чтобы утвердить подход «единого фронта» к свободе, то есть раскрыть огромный зонт, под которым смогла бы собраться разношерстная группа людей с несовместимыми между собой философскими взглядами, чтобы объединить силы и ускорить приближение свободы. Единственная функция либертарианства – объединить людей, которые не сходятся ни в чем, кроме якобы внеконтекстного утверждения о том, что применение силы – зло. Суть либертарианства состоит в устранении идей, лежащих в основе свободы, и в мгновенном переходе к утверждению, что использовать силу неправильно.

Но, если нет почему, не может быть и что. Сначала либертарианство заявляет, что не нужно никакого основания для веры в свободу, затем не может объяснить, какое содержание вкладывает в термин «свобода». Тогда каждый, от Карла Маркса до Ральфа Нэйдера, может сказать, что он целиком и полностью выступает за свободу, и нет объективных способов его оспорить. Тогда почему не следует рассматривать анархизм следствием подлинной свободы? Почему бы не считать клевету и подделку как действия, соответствующие индивидуальным правам? Почему нельзя предлагать Москве провести политику освобождения во всем мире? Почему бы не пригласить Тимоти Лири[168] выступить на собраниях либертарианцев? Или не назвать Иисуса Христа «либертарианским мистиком»[169]? Или не восславить Ясира Арафата как защитника «справедливости и прав собственности»[170]? Или не считать Бога «Совершенным Сторонником политики невмешательства»[171]? Если любая теория приемлема, то любая практика должна быть в равной степени допустима.

Таким образом, не только некоторые либертарианцы, но и само по себе либертарианство субъективно и потому разрушительно. Представьте группу врачей, создающих зонтичную организацию для укрепления здоровья в больном обществе. Но, не желая быть излишне ограничивающими, они отказываются устанавливать основные принципы. Они утверждают, что к здоровью ведет много путей и нет потребности в ответе на вопрос, почему здоровье человека – это важно или о предполагаемых медициной ценностях, ведь размышления, возникающие из ответов, могут породить ненужные «предубеждения» среди представителей разных воззрений. Врачи утверждают, что просто будут заботиться о здоровье и что их не интересует, почему люди к ним присоединяются. Далее представьте, что по мере их выступлений с лекциями о важности здоровья, их все больше будут сопровождать христианские богословы, шаманы и целители. Врачи говорят, что те тоже поддерживают ценность «исцеления» и не имеет значения, почему и как они это делают. В конце концов, это лишь вопрос «обоснования», а не доктрины здоровья как таковой. Так зачем же волноваться о том, обретено ли здоровье путем изгнания бесов из человеческого тела или благодаря объективным медицинским принципам? Это все «здоровье».

Либертарианцы, не согласные с предпосылками анархизма, нигилизма или субъективизма, просто отказываются видеть, что заложено в природе и основополагающей цели либертарианства. Тот, кто согласен с сущностью капитализма, то есть с принципом индивидуальных прав, и при этом одобряет акцизы или пособия по безработице, не понимает логических последствий капитализма. По той же причине, те, кто соглашается с сутью либертарианства, то есть «свободой» как безосновательным утверждением, и при этом противостоит одностороннему разоружению США или терроризму Организации освобождения Палестины, также противоречат основной предпосылке либертарианства.

Извращенный взгляд либертарианства на свободу объясняет и его отношение к объективизму.

Хотя объективизм, в отличие от остальных современных философских направлений, защищает laissez-faire-капитализм, именно к объективизму либертарианцы относятся враждебно, мирясь с другими течениями. Либертарианская политика беспорядочных интеллектуальных связей внезапно сменяется крайней привередливостью, когда речь заходит об объективизме.

Либертарианский писатель Питер Бреггин жалуется, что «книги и философия Айн Рэнд отбросили либертарианство назад в своем беззастенчивом нападении на все, что связано с гуманитаризмом и гуманизмом. Людей любят и ненавидят на основании их этической приверженности принципам объективизма и не придают им никакой ценности на основе их человеческой общности, их принадлежности к виду»[172]. «Наследие Айн Рэнд довольно трагично, – говорит другой либертарианский писатель, – подобно консервативному жернову на шее либертарианского движения. Вот почему пришло время отмежеваться от Айн Рэнд и всего, что она отстаивала»[173].

Итак, либертарианцы верят, что есть много способов обретения свободы, и проводят черту между собой и объективизмом, и здесь они правы. Объективизм несовместим с либертарианством по всем философским вопросам. Объективизм говорит: живите разумом, следуйте рациональной системе морали, преследуйте личный интерес как добродетель, устанавливайте принципы, ограничивающие власть государства, чтобы определить уместность применения ответного удара. Как следует из названия, философия Айн Рэнд защищает объективную реальность, объективное познание, объективные ценности и объективный закон.

Отношение либертарианства к объективизму не просто враждебное, но и паразитирующее. По иронии судьбы, без объективизма сегодня не было бы либертарианства. Именно объективизм дал моральную защиту свободе, которую украло и извратило либертарианство. Именно объективизм вдохновил многих молодых людей на глубокую приверженность капитализму, за которую ухватилось и очернило либертарианство.

Либертарианство стремится завладеть плодами объективизма, одновременно пытаясь уничтожить само дерево. Антиконцептуальный характер заставляет его желать результатов без причин, политики без этики, свободы без разума, социальных изменений без философии. Оно хочет использовать формулировку объективистского принципа «не инициировать насилия», но не идеи, придающей значение этому принципу. Оно хочет питаться побочными продуктами защиты капитализма объективизмом, отвергая природу и корни этой защиты.

Но закон причинности, как и любой метафизический факт, нельзя обойти. Попытка это сделать обернется извращением свободы, что и является сущностью либертарианства.

Эпилог

Мои 30 лет с Айн Рэнд: интеллектуальные мемуары

Леонард Пейкофф

Лекция прочитана на Форуме Форд-холла 12 апреля 1987 г. и опубликована в журнале The Objectivist Forum в июне того же года.

Айн Рэнд была уникальной личностью с уникальным умом. Мое самое заветное желание – встретить и поговорить с человеком, похожим на нее; к сожалению, этому желанию не суждено исполниться. Ее уникальность, к которой я имел счастье прикоснуться, восходит к природе ее мышления.

Цель моих интеллектуальных мемуаров – рассказать не о содержании идей, о которых я узнал от Айн Рэнд (кто понимает ее книги, их уже знает), а о ее методе мышления, каким я его видел, о ее подходе ко всей сфере идей и к жизни, о ее основном способе познания в любой ситуации. Метод фундаментален: он лежит в основе и формирует содержание и все человеческие достижения в каждой сфере. Метод мышления Айн Рэнд тому яркий пример: он корень ее гениальности, ее самобытного искусства и философии. Применяемые ею в повседневной жизни с юности мыслительные ходы были теми тропами, что шаг за шагом привели ее ко всем блестящим прозрениям и принципам объективизма.

Из-за важности следования методу в жизни я часто думал, что мой величайший долг перед человечеством – оставить миру записи и анализ способа размышлений Айн Рэнд. Сегодня я предлагаю вам хотя бы мельком увидеть то, что мне посчастливилось наблюдать. К концу своего выступления я расскажу менее эпистемологические эпизоды: об Айн Рэнд как о личности.

Когда я впервые встретил Айн Рэнд весной 1951 г., я был глупым, интеллигентным 17-летним юношей, восхищающимся романом «Источник», но ничего не знающим о философии и о том, как нужно мыслить. Айн Рэнд воспитала меня интеллектуально. Поэтому некоторые из воспоминаний поставят меня в позицию наивного зеркала, отражающего ее величие. Однако эта роль меня отнюдь не беспокоит, потому что вместе со своими заблуждениями и ошибками я могу открыто заявить: наконец я понял и начал применять на практике то, чему меня научила Айн Рэнд.

Тем судьбоносным для моей жизни вечером самое яркое впечатление на меня произвела ее страсть к идеям. Я никогда не видел ничего подобного. Я приехал в ее калифорнийский дом с вопросами, вызванными чтением «Источника». Один из них касался отношения между моральным и практическим, то есть качеств противоположных, как мне всегда говорили. Поэтому характер Говарда Рорка меня сильно озадачил, ведь он казался и тем и другим. Я спросил у Айн Рэнд, каким она хотела его представить. То был вопрос, имевший отношение к природе идеалов и их роли в жизни человека, о чем я не раз пытался безуспешно поговорить в кругу семьи или с учителями. Такие вопросы обычно игнорировались всеми, кого я знал, и мои так и несостоявшиеся собеседники лишь пожимали плечами и бросали реплики наподобие: «Кто знает и кого это волнует?» Айн Рэнд знала, и Айн Рэнд было не все равно.

С первых слов нашего разговора она была оживленной, предупредительной, энергичной. Она внимательно меня слушала, быстро улавливала смысл моих реплик и недопонимание и отвечала. Она говорила долго, сначала отвечая на сформулированный мной вопрос, а затем углубляясь в подразумеваемые им последствия. На каждом этапе она объясняла, какие факты подтверждают ее точку зрения, какие возражения у меня могут возникнуть позже, при более глубоком рассмотрении темы, и как на них нужно отвечать. Она никогда не предлагала мне принять на веру ее слова: она старательно работала над тем, чтобы я увидел истину сам. Результатом стала блестящая импровизация о потребности человека в морали и единства морального и практического (как в Рорке, так и в каждом рациональном человеке) наряду с яркой демонстрацией бедствий, вызванных общепринятой точкой зрения.

Меня поразила не только оригинальность ее идей, но и ее манера. Она говорила так, словно было чрезвычайно важно, чтобы я понял проблему и чтобы она предотвратила любое мое недопонимание. Она выжимала из себя все до последней капли. Я видел людей, читающих лекции в аудиториях, заполненных студентами выпускных курсов, и людей, баллотирующихся на высокие государственные должности, – все они имели дело с важнейшими вопросами, буквально вопросами жизни и смерти, – но я никогда не видел того, кто бы настолько стремился быть понятым. Она просто сидела в своей гостиной, отвечая на вопрос мальчика, с которым только что познакомилась. Хотя, конечно же, вдохновил ее не мальчик, а сам предмет разговора (хотя она не стала бы отвечать, если бы сомневалась в моей искренности).

Слова Айн Рэнд в тот вечер открыли для меня целый мир. Она впервые заставила меня задуматься над тем, насколько важно мышление. Я сказал себе тогда: «Теперь в моей жизни все будет иначе. Если эта женщина существует, то все возможно».

Все годы моего знакомства с Айн Рэнд ее страсть к идеям не угасала. Как правило, она писала у себя в кабинете ежедневно с полудня до половины седьмого вечера и часто выходила оттуда счастливой, хоть и совершенно уставшей. Однако если я или кто-то еще к ней заходил и делал интеллектуальное замечание или задавал вопрос, то она внезапно оживлялась и только глубоко за полночь осознавала, что не ужинала. День и даже час, потраченный на юридические договоры, деловые звонки, поход по магазинам или к парикмахеру, ее сильно выматывали. А вот философия, то есть идеи, всегда ее бодрила.

Она так сильно была увлечена идеями из-за своей уверенности в том, что идеи практичны и нет ничего более практичного на земле. Ее подход был полной противоположностью тому, что философы называют «рационализм». Согласно рационализму, идеи оторваны от реальности, не связаны с повседневными событиями и незначительны для жизни человека; что идеи лишь плавающие абстракции, оперируемые ради забавы интеллектуалами так, как другие управляются с фигурами на шахматной доске. Именно такая точка зрения доминирует среди мыслителей XX в. Когда я учился в колледже, то часто слышал о философских теориях, обсуждаемых профессорами как чисто академические вопросы. Один профессор был последователем Иммануила Канта, а другой – его оппонентом, но говорили они и действовали так, словно их разделяли только сухие, технические различия. После дебатов они шли рука об руку, как собратья по духу, которые только что закончили свое представление и теперь возвращаются в реальный мир. Здесь уместно вспомнить одного логического позитивиста, который после прочтения лекции о том, почему слово «Бог» бессмысленно, спросил о ближайшей синагоге, чтобы помолиться. И крайне удивился, что кого-то его вопрос шокировал. «Какое отношение философия имеет к жизни?» – возмущенно спросил он.

После нескольких недель занятий с такими профессорами я бежал к Айн Рэнд, доверху набитый софизмами и заблуждениями, и она, бывало, по 12, а иногда и 15 часов без перерыва старалась привести в порядок мою способность мыслить. Почему это было так важно для нее? Потому что ее собственный метод мышления был противоположен рационализму. Помнится, однажды я спросил, почему она так яростно опровергала теории Канта, особенно абстрактные идеи в основе его системы, такие как нереальность мира, познаваемого нашими чувствами и разумом, или субъективные формы человеческого сознания. Я знал, что Кант неправ, но в свои 20 лет не понимал, почему этот вопрос вызывал в ней столь сильное волнение.

Она ответила: «Когда кто-то говорит, что реальности не существует или что разум субъективен, он тем самым нападает на каждое убеждение и каждую ценность, которых я придерживаюсь. Все, что я в жизни люблю: моя работа, мой муж, моя музыка, моя свобода, созидательность человеческого разума – все это зиждется на моем восприятии реальности и все это становится иллюзией и теряет силу, если разум бессилен. Как только вы соглашаетесь с кантовским подходом, вы выпускаете на волю разрушителей человечества, то есть созданий, свободных от рациональности, которые начнут эксплуатировать производителей, заставят пожертвовать всеми ценностями и погрузят всех нас в фашистскую или коммунистическую диктатуру».

Если вы подходите к обычному человеку, перечисляете всех людей и все объекты, которые ему важны, а затем говорите «Я их все уничтожу, а тебя втопчу в грязь», то человек, конечно, придет в ярость. Айн Рэнд слышала подобное намерение всего в одной фразе «реальности не существует», и эта чуткость отличает ее от остального мира. Большинство людей в наш век прагматизма и скептицизма сбрасывают со счетов обобщения о реальности как пустую болтовню, то есть как плавающие абстракции, и реагируют лишь на относительно узкие высказывания. Айн Рэнд действовала наоборот. Она гораздо ярче реагировала на философские идеи, нежели на детали. Чем более абстрактна формулировка зла, тем большая территория им заражена и тем более разрушителен его потенциал.

Точно так же, если Айн Рэнд слышала фундаментальную идею, которую она считала истинной, например идею главенства разума и реальности, она отвечала глубоким уважением, восхищением и даже благодарностью. Идеи не были для нее игрой. Они были для нее формой схватывания мира человеком и неотъемлемой частью его действий и выживания. Таким образом, истинные идеи были бесценным активом, а ложные несли потенциальную угрозу.

Так же как Айн Рэнд не отделяла абстрактное от конкретного, она не позволяла конкретному оставаться отделенным от абстрактного. Она отвергала широко распространенную сегодня манеру смотреть на повседневные события в вакууме, а затем причитать, что жизнь сложна и запутанна. Действия человека, утверждала она, – это продукт его мыслей. Следовательно, чтобы быть понятыми, его действия необходимо рассматривать в тесной связи с его идеями. С чем бы она ни сталкивалась в своей жизни, будь то вдохновляющий роман Виктора Гюго или приводящее в ужас прогрессивное образование, запуск американской космической ракеты или последняя катастрофа в Вашингтоне, необъяснимое поведение друга или человека, которому она доверяла, – она все стремилась объяснить, указывая на лежащие в основе идеи. Поскольку в ее философии абстракции – это средство схватывания человеком конкретного и способ его взаимодействия с миром, она использовала их в этих целях. Она не довольствовалась ни плавающими теориями, ни тарабарскими новостными заголовками. Она всегда требовала единства: теории и реальности, идей и фактов, понятий и восприятия.

Думаю, теперь вы понимаете, как Айн Рэнд пришла к самому революционному элементу объективизма – своей теории понятий. Как-то я спросил ее о возникновении этой теории. Она сказала, что однажды разговаривала с одним последователем Фомы Аквинского и не согласилась с отстаиваемой им теорией понятий. «Ну, хорошо, откуда, как вы думаете, берутся понятия?» – спросили ее. «Позвольте мне минуту подумать и посмотреть, как мой разум формирует понятие, – ответила она, – поскольку я еще не размышляла над этим вопросом». Через несколько минут тишины она пришла к идее опускания контекста как сути абстракций. Меня всегда поражал этот подвиг философского творчества: казалось, она решила вековую проблему случайным взглядом внутрь себя. Думаю, теперь я понимаю этот механизм. Я вижу, что теория понятий Айн Рэнд была с юности вплетена в ее мысленный процесс: в признании того факта, что понятия не случайны или сверхъестественны, а выступают инструментами, позволяющими людям интегрировать данные восприятия. Остальная часть ее теории понятий была развернутой версией этой фундаментальной мысли, хотя, несомненно, потребовался гений, чтобы эту мысль развернуть.

Айн Рэнд считала идеи важными для жизни человека, поскольку они придают форму его характеру, его культуре, его истории, его будущему. Она знала, что идея – это не социальный ритуал, а способ познания.

Если идеи столь важны, то с ними нужно обращаться соответственно, что и приводит меня к центральной части сегодняшнего выступления: конкретным этапам интеллектуального метода Айн Рэнд. В своих размышлениях она всегда отделяла «что» от «как»: что она знала и откуда (каким способом) она это знала. Если вы не соглашались с ней относительно какого-то вывода, то недолго бы спорили о нем, так как обсуждение быстро перешло бы к методу. Для нее «как» был самым животрепещущим вопросом в жизни: из него рождалось «что». Итак, давайте взглянем на характерные этапы метода Айн Рэнд. Лучший способ быстро подступиться к этому вопросу – через проблему принципов.

Айн Рэнд мыслила принципами. В том смысле, который я имею в виду, это редкое явление. Лично я никогда не сталкивался с таким способом мышления и не представлял его до встречи с ней, а большинство людей вообще понятия не имеют, что это такое. Позвольте начать с примера: именно благодаря ему я впервые обнаружил проблему через год после знакомства с Айн Рэнд.

Я посещал курс этики в колледже и совершенно не понимал добродетели честности. Сам я не был лгуном, но не знал, как доказать, что ложь – это зло. (Я говорю о лжи как о способе получения какой-либо ценности от других в противовес лжи как защиты от преступников, которая совершенно моральна.) Я отрицал понимание честности двух доминирующих школ: религиозной, где ложь – это абсолютное зло, потому что Бог запрещает лгать, и утилитаристской, где нет абсолютов и каждый индивид должен судить «о собственных выгодах» как возможных последствиях от лжи в каждом отдельном случае. Я отвергал первую как мистическую, а вторую как грубо целесообразную. Каким же могло быть третье толкование? Я не знал и пошел к Айн Рэнд.

Свой ответ она начала с просьбы придумать самую правдоподобную ложь, какую только я могу. Не помню подробностей, но знаю, что начал создавать хорошую мошенническую схему для обмана инвесторов на крупную сумму. Айн Рэнд терпеливо, более получаса, анализировала мой пример и показывала, как одна ложь неизбежно ведет к другой, как я буду погружен в море противоречий, как постепенно окажусь в ловушке собственных, все нарастающих обманов и почему в конце концов моя мошенническая схема навредит непосредственно мне и повлечет за собой потерю всего, чего я стремился благодаря ей получить. Если вам интересен анализ этого примера, подробно я описал его в своей книге «Объективизм: Философия Айн Рэнд»[174].

Однако главное произошло дальше. Моей немедленной реакцией на ее анализ стала попытка исправить свою первоначальную схему, чтобы устранить выявленные слабости. Так я придумал вторую мошенническую схему, и снова Айн Рэнд показала неизбежность тех же разрушительных результатов, несмотря на изменение большинства деталей. Тогда со всей своей юношеской невинностью (мне было 18 лет) я начал придумывать третью схему. Но Айн Рэнд уже надоело. Она спросила: «Разве ты не можешь мыслить принципами?»

Позвольте мне сжать до нескольких абзацев то, что она подробно мне объясняла. «Суть мошеннической схемы, – начала она, – или любой лжи независимо от деталей – это попытка завладеть ценностью, подделав определенные факты реальности».

Она продолжила: «Разве ты не улавливаешь логические последствия такого поведения? Поскольку все факты реальности взаимосвязаны, подделка одного ведет к фальсификации других; в конечном счете начинается война с реальностью как с таковой, в которой невозможно выиграть. Если жить в реальности – цель человека, то как ее достичь, если одновременно ты борешься за бегство от реальности и победу над ней?»

Затем она сделала вывод: «Ложь – принципиальное зло. Переформулируем положительно: честность – это долгосрочное требование самосохранения человека и потому моральное обязательство».

Для меня это был не просто новый этический аргумент, а новая форма мышления. Она словно говорила: «Тебе не нужен совет сверхъестественного авторитета, и ты не должен оценивать отдельно каждый случай. Сначала ты должен вывести абстракцию, то есть сущность, из множества деталей. Затем определить, правильно используя логику, следствия или результат этой сущности. Так ты приходишь к фундаментальному обобщению, то есть принципу, который подразумевает и позволяет иметь дело с неограниченным числом деталей – прошлых, настоящих и будущих. В моем примере результатом будет абсолютный запрет на мошенническое мышление – запрет, идущий не от Бога, а восприятия и мышления».

Айн Рэнд применяла этот метод не только ко лжи или моральным проблемам, но и к любому изучаемому факту или вопросу. Она применяла его в каждой области философии – от метафизики до эстетики. Если она видела, что солнце встает каждый день, то она не считала это явление удивительным совпадением, как Дэвид Юм. Она определяла природу явления, а именно: сущность действует в соответствии со своей природой, что позволяло ей прийти к принципу причинности и обосновать его. Если она восхищалась романами Виктора Гюго или пьесами Фридриха Шиллера, она не говорила: «Мне нравятся их главные герои». Она определяла суть такого искусства: изображение человека как существа, обладающего волей, а затем выявляла и обосновывала принцип романтизма в искусстве. Такой метод – основа нового подхода к мышлению. Он шаг за шагом привел ее к философии, не мистической или скептической, а объективной, которая получает знание не из откровения или не подчиняется релятивизму, а учит людей логически концептуализировать данные, полученные из наблюдения. Такая философия позволяет нам открывать абсолютные истины, которые рациональны и принадлежат земному миру, а не берут начало в сверхъестественном.

Айн Рэнд начала мыслить принципами в 12 лет. Для нее это стало нормальной частью взросления, и в дальнейшем она от этого метода не отказалась. Полагаю, что она не до конца понимала: метод, который был ее второй натурой, не применялся другими людьми. Часто она была в замешательстве или возмущена своими собеседниками вроде человека, о котором мы слышали в начале 1950-х гг., призывающего национализировать сталелитейную промышленность. Объективист объяснил ему, почему подобная национализация аморальна и непрактична, и предложенный аргумент произвел на «новатора» сильное впечатление. Вскоре он ответил: «Хорошо, я понял. А что насчет угольной промышленности?»

Метод мышления принципами включает в себя много сложностей, о которых я хочу однажды написать книгу. Сейчас же я упомяну всего пару-тройку аспектов, чтобы показать вам более полную картину подхода Айн Рэнд. Вы помните, что сначала, до обнаружения принципа «честность – это добродетель», мы должны понять суть лжи. Давайте сосредоточимся на этом вопросе, то есть на мышлении сущностями, которое было неотъемлемой частью метода Айн Рэнд.

Понятие «сущность» введено Аристотелем в его учении о категориях. Он использовал его для обозначения необходимого для определения вещи качества в противовес тем, которые он называл «случайными». Например, обладание разумом есть сущность человека. Тогда как обладание синим, а не зеленым, цветом глаз – нет: в данном случае это всего лишь деталь или случайность. Приверженность Айн Рэнд сущности выросла из аристотелевской теории, хотя писательница значительно изменила это понятие и расширила его роль в человеческом мышлении.

Для Айн Рэнд мышление сущностями не ограничивалось вопросом определений. Он был методом понимания любой сложной ситуации путем намеренного отбрасывания несущественного, например незначительных деталей, поверхностного сходства, неважных различий, и обращения к сути вопроса, то есть к аспектам, составляющим ядро ситуации. У Айн Рэнд все эти мыслительные операции получались блестяще. Я всегда думал (метафорически), что она обладает особой силой видения, способной проникнуть под поверхность, на которой останавливается большинство людей, подобно тому, как рентгеновские лучи проникают под кожу.

Именно такой проницательности не хватало человеку из упомянутого выше примера, который не видел сходства между сталелитейной и угольной промышленностями. Айн Рэнд, наоборот, сразу понимала, что сталь в данном контексте всего лишь деталь. Она сразу перешла к сути национализации: государственная сила, направленная против разума продуктивных, думающих людей, – практика, привычная для многих отраслей за пределами сталелитейной промышленности и имеющая одно и то же последствие независимо от своего применения. Такой мыслительный процесс необходим для обобщений, объединяющих множество случаев. Он необходим, если человек хочет защищать капитализм на основе принципа, а не примитивного требования устранить случайно выбранные средства контроля, как это делают современные консерваторы.

В глубочайшем эпистемологическом смысле Айн Рэнд была противоположностью эгалитариста. Она не считала каждый аспект целого равнозначным всем остальным. По ее мнению, некоторые аспекты важны для правильного понимания, тогда как другие лишь загромождают познавательную сферу и отвлекают от истины не самые крепкие умы. Поэтому задача мыслителя – отделить одно от другого, то есть разложить и обработать материал, а не накапливать тонны информации, не пытаясь умственно ее усвоить. Сама она всегда действовала как интеллектуальный сыщик, как философский Эркюль Пуаро, читая, наблюдая и ища факт, утверждение, ракурс, который бы пролил свет на мучительно сложную проблему, раскрыл бы ее сущность и внезапно сделал бы ее простой и понятной. Результат часто поражал. Рядом с ней вы всегда ощущали себя на пороге удивительного познавательного приключения и открытия.

Вот пример того, что я имею в виду. В 1970-х гг. Айн Рэнд и я смотрели по телевизору церемонию вручения премии «Оскар», когда там был замечен стрикер (голый протестующий). Большинство людей, скорее всего, забыли про инцидент вместе со словами «Он еще ребенок», «Это смелая шутка», «Он хотел попасть на телевидение». Но не Айн Рэнд. Она непременно хотела узнать, почему «ребенок» поступил именно так. В чем различие между его «шуткой» и «шутками» студентов колледжей, которые глотают золотых рыбок или толпами набиваются в телефонные будки? Чем его желание попасть на телевидение отличается от того же желания конкурсанта на кастинге? Другими словами, Айн Рэнд сразу же отмела поверхностные аспекты инцидента и не имеющие отношения к делу замечания, чтобы дойти до сути данного действия.

«Перед нами, – сказала она мне, – событие национального масштаба со знаменитостями, дорогими нарядами и украшениями, призами и камерами, то есть событие, считающееся вершиной элегантности и гламура, а все, что хочет сделать это создание, – снять среди всего этого штаны и показать свои ягодицы присутствующим. Какой у него мотив? Это не смелость и не желание появиться на телеэкране, а разрушение – удовлетворение от насмешки над тем, на что страна смотрит с восхищением». Инцидент был примером нигилизма, то есть желания не иметь и не наслаждаться ценностями, а их нивелировать и уничтожить.

Но и на этом выводе она не остановилась. Цель использования понятий и предпосылка всех принципов – это интеграция наблюдаемых фактов, то есть объединение в уме множества разных примеров или областей, например сталелитейной и угольной промышленностей. Айн Рэнд была экспертом в такой интеграции. Для нее понимание сути события было лишь началом когнитивной обработки. Следующим шагом было выявление той же сути в других, казалось бы, очень разных областях и таким образом нахождение общего знаменателя.

Увидев нигилизм в действиях «пошутившего» подростка, она захотела указать на другие проявления того же поведения. Она отметила, что современная литература отличается стремлением авторов не предлагать новое и положительное, а уничтожать: исключать сюжеты, героев, мотивацию, даже грамматику и синтаксис. Такой подход отражает наглое желание разрушить целую область искусства вместе с ее великими писателями прошлого, удалив из литературы ее атрибуты. Так же как прогрессивное образование – это стремление убрать из образовательной сферы уроки, чтение, факты, преподавание и обучение. Так же как авангардная физика – это веселый крик о том, что в природе нет порядка, нет законов, нет предсказуемости, нет причинности. Протестующий на церемонии вручения премии «Оскар» был противоположностью изолированного явления. Он – микрокосм принципа, господствующего в современной культуре, мимолетным представителем той извращенной мотивации, которую Айн Рэнд четко описала как «ненависть к добру за то, что оно добро». Что объясняет столь широко распространенную ненависть? Ее ответ возвращает нас к философии, о которой уже упоминалось, к той, что нападает на разум и реальность и таким образом делает все ценности невозможными: к философии Иммануила Канта.

Слушая Айн Рэнд в тот вечер, я почувствовал особое состояние – понимание события. Я пришел домой и начал писать главу о культуре Веймарской республики для книги «Зловещие параллели: Конец свободы в Америке», где развивается сделанный Айн Рэнд анализ современной интеллектуальной тенденции. Хотя здесь дело не в ее анализе, а в ее методе: наблюдение фактов, определение сущности, интегрирование данных из множества разрозненных областей и кульминационный обзор – выведение принципа.

Я использую слово «обзор» специально, поскольку часто представлял, как все смотрят на событие, прижав свои лица к стеклу, и потому видят его близоруко, тогда как Айн Рэнд стоит на вершине горы, охватывая мир одним взглядом и выявляя самые поразительные связи не только между обнаженным протестующим и литературой, но и сексом и экономикой, искусством и бизнесом, Уильямом Бакли и Эдвардом Кеннеди. Она могла объединять вещи, которые другие люди автоматически распределяют в разные отсеки. Таким образом, ее вселенная была единым целым, в которой все части понятны и взаимосвязаны, а не кучкой раздробленных фрагментов, как для большинства людей. Сменю картинку: Айн Рэнд была словно балерина интеллекта, прыгающая от факта к факту, от сферы к сфере и отталкивающаяся не силой своих ног, а силой своей логики, то есть силой, которую большинство людей все еще до конца не открыли.

Единство вселенной Айн Рэнд опиралось на гораздо больше оснований, чем я могу здесь передать. В качестве последнего аспекта ее метода я хотел бы упомянуть мышление фундаментальными понятиями.

Под «фундаментальным» я имею в виду то, от чего в конкретном контексте зависит все остальное, то, что выступает основой, на которой выстраивается целое здание. Фундаментальное понятие необходимо, поскольку человеческое знание, подобно небоскребу, обладает четкой структурой: в основе познания, или на первом этаже, лежат определенные идеи, а другие, то есть более высокие этажи, зависят от нижних, и все следующие построения не лучше и не прочнее основания, на котором покоятся. Мышление фундаментальными понятиями никогда не примет заключения в обход своей основы, что означает обоснование и понимание глубинных идей.

Например, при обсуждении честности мы говорили, что ложь – это зло, потому что она несовместима с требованиями самосохранения. От какой основы мы отталкивались? Очевидно, от этической теории, которая считает самосохранение истинной целью человека, и явно не от той, что отстаивает самопожертвование индивида во имя остальных. Если вы соглашаетесь со второй, то вся наша аргументация против лжи разрушается. Почему человек, бескорыстно служащий другим, обязательно говорит правду? А вдруг, как это часто бывает, другие хотят, чтобы он солгал, и утверждают, что ложь – сущность их счастья?

Такие рассуждения лишь начало нашего поиска фундамента, поскольку область этики покоится на основных ветвях философии, как вы можете увидеть в том же примере. Как мы доказали, что ложь разрушает человека? Мы сказали, что политика лжи ведет к войне против реальности, которую никто не сможет выиграть. Почему? На какие идеи мы здесь опираемся? На идею, что реальность существует, что она не зависит от наших желаний и что наш разум способен понимать эти факты, то есть понимать реальность. Таким образом, проблема лжи, какой бы точки зрения на нее вы ни придерживались, лишь следствие. Она производная, опирающаяся на сложный философский фундамент.

Мышление фундаментальными понятиями не является независимым аспектом метода Айн Рэнд; оно – неотъемлемая часть мышления принципами. Если индивид проигнорировал вопрос фундаментальности, то его так называемые принципы будут лишь кучей не связанных между собой утверждений наподобие перечня божественных заповедей и будут бесполезны как для понимания мира, так и для руководства его действиями. Нельзя ни обосновать, ни долго удерживать эти утверждения в такой неразберихе: они будут лишь плавающими абстракциями. Только идеи, организованные в логическую структуру, связаны с реальностью, и поэтому лишь такие идеи представляют для человека ценность. Логически организованные идеи означают принципы, основанные на предшествующих принципах, в конечном счете сводящиеся к основам философии.

Настоящий интеллектуальный интерес Айн Рэнд был не в сфере политики. Конечно, она отстаивала капитализм и свободу. Но, в отличие от современных либертарианцев и консерваторов, она была мыслителем: она не хотела превозносить свободу или частную собственность, словно эти понятия – очевидные аксиомы. Она хотела знать, на что они опираются и как их обосновать, вплоть до метафизики и эпистемологии. Вот почему она восхищалась Аристотелем и Фомой Аквинским больше, чем Томасом Джефферсоном, и вот почему ненавидела Гегеля и Канта больше, чем подоходный налог, к удивлению современных бизнесменов. И поэтому, начав с интереса к политическим вопросам, она пришла к разработке общей системы мышления, выражающей целостную философию жизни.

Ум Айн Рэнд обладал качеством высшей пробы, на протяжении истории присущим лишь немногим. Ее ум обладал глубиной истинного философа, приветствовал самые глубинные проблемы человеческой жизни с торжественным почтением и безжалостной логикой и испытывал настоящее счастье и личное удовлетворение от рационального исследования всеобщих оснований. В наш век посредственности и антифилософии ее интеллектуальный талант обрек ее на одиночество. Он сделал ее уникальной личностью, неспособной найти себе равного, так же как сделал уникальным и не имеющим себе равным ее творение, философию разума, которую она назвала объективизмом.

Если вы хотите знать, какой была Айн Рэнд как личность, я отвечу просто: вы уже это знаете, потому что она была именно такой, какой ее сделала природа ее интеллектуальных процессов. Как личность она была продолжением своего интеллекта.

Она отвергала любое разделение между телом и духом. Ее разум, говорила она, был сущностью ее личности: он был ее высшей ценностью, источником остальных ее ценностей и всех ее качеств характера. Для нее мышление было не просто интересом или страстью: оно было образом жизни. Например, при приветствии она часто спрашивала не «Как дела?», а «Как ваша вселенная?». Она имела в виду: «Как сейчас вы видите вселенную? Затмили ли повседневные проблемы ваше философское знание? Или вы все еще держитесь за факт, что реальность понятна, а ценности возможны?» При прощании она говорила не «До свидания», а «Хороших предпосылок». Другими словами: «Не рассчитывайте на удачу или Бога, а только на собственное мышление». Если собственное достоинство означает уверенность в силе своего разума, то объяснение глубокого чувства собственного достоинства Айн Рэнд очевидно: она заработала его как в силу ценности, которую приписывала уму, так и благодаря тщательному применению собственного метода.

Другим результатом ее метода стало качество, которое люди называют «силой характера». Айн Рэнд обладала завидным постоянством. Я никогда не видел, как она подстраивается под другого человека. Она всегда была одинакова и всегда оставалась собой, говорила ли она наедине со мной, или была на вечеринке в окружении знаменитостей, или находилась в аудитории, когда ей аплодировали или ее освистывали студенты колледжей, или когда давала интервью на национальном телевидении. Она бросала вызов всему миру – либералам, консерваторам, коммунистам, религиозным фанатикам, бэббитам и авангардистам, – и ни одна сила не могла сбить ее с ног. Она слишком хорошо знала, как пришла к своим идеям, почему они были верны и что их противоположности сделают с человечеством. Как и Говард Рорк, она никогда не поддавалась соблазну отречься от своих убеждений. Поскольку она объединила свои принципы в единую и последовательную систему, она знала, что нарушить одно – значит подорвать всю целостность. Однажды техасский нефтяник предложил ей миллион долларов на распространение ее философии с условием, что она добавит в свою систему религиозный компонент для большей популярности. Она выбросила предложение в ведро. «Что я буду делать с его деньгами, – воскликнула она возмущенно, – если мне нужно отказаться от разума, чтобы их получить?»

Верность мышлению и своей работе была корнем личности Айн Рэнд, но не было ее единственной страстью. У нее были предпочтения в каждой сфере жизни. Пятьдесят лет она любила своего мужа Фрэнка О’Коннора, чувствительного, энергичного человека, не такого же интеллектуала, как она, но столь же независимого и сильного. Он – исключение для моего утверждения, что она не могла найти себе равного. У Фрэнка не было интеллекта ее уровня, но его верность своей работе как художника, его экстравагантный романтизм, его невинное, солнечное ощущение жизни, удовольствие, которое он испытывал от ее работ, – все это говорило о том, как они подходили друг другу.

Здесь и сейчас я едва ли смогу перечислить и малую толику других ценностей и предпочтений Айн Рэнд. Некоторые из них очевидны из ее работ: Америка, небоскребы, современные технологии, героический человек, великие художники-романтики XIX в., немое немецкое кино из ее детства, которое она постоянно искала, Агата Кристи, сериал о Перри Мейсоне и многое-многое другое, от ее котов и изображения львов до нарядов от Адриана[175], украшений больших размеров, коллекции марок, шоколада Godiva и сине-зеленого цвета. Однажды она сказала мне, что в каждой сфере жизни у человека должно быть избранное: он должен четко определить, что ему нравится и почему, а затем это получить. С ней так и было – от побега из Советской России в Америку до заигрываний на съемочной площадке с будущим мужем, от рытья в магазинах старых грампластинок в поисках пропавших сокровищ до сине-зеленых подушек, пепельниц и даже стен в своей квартире.

Айн Рэнд была женщиной, ведомой своими ценностями, то есть ценностями как последовательным выражением целостного взгляда на жизнь, – чего еще можно ожидать от великого мыслителя, который был одновременно моралистом и художником. Поэтому было и то, чего она не выносила. Нельзя что-то любить, столь же страстно не отрицая того, что вы считаете антитезой своей любви. Большинство людей четко не знают своих ценностей или не придерживаются их последовательно; соответственно их желания неясны, двойственны, противоречивы. Для таких людей чрезмерная живость и напористость Айн Рэнд были шокирующими и даже пугающими. Для меня эти качества были стимулом. Я чувствовал, словно другие люди нарисованы тусклыми оттенками серого, тогда как ее душа создана из ярких красок.

К сожалению (и здесь я ненадолго перейду к грустной теме), слабые люди часто что-то хотели от Айн Рэнд и пытались затесаться в круг ее приближенных. Одни хотели построить карьеру на ее славе. Другие жаждали безопасности, которую находили в ее одобрении. Третьи были искренни в молодости, но по мере взросления становились антиинтеллектуалами. Эти люди подстраивались под Айн Рэнд, чтобы получить от нее желаемое.

Обычно у них был намек на философскую образованность, встретить которую Айн Рэнд отчаянно мечтала. Они были бойкими, красноречивыми, иногда блестящими. Они впитывали поверхностные характеристики интеллектуального стиля и воззрений Айн Рэнд и затем их имитировали. Она была открытым человеком, поэтому они часто знали, что она хочет от них услышать, и убедительно это озвучивали. Несмотря на отсутствие интереса к философии, а иногда и презрение к основам основ, они нередко были способны преподнести себя как экспертов. Айн Рэнд стала не единственным человеком, который поддался этому фантому. Я знал большинство этих людей и был очарован ими больше нее.

Общение с Айн Рэнд они заканчивали отвращением и даже ненавистью к ней. В конце концов царство идей им наскучивало, и они уставали от необходимости подавлять свое «истинное я» для поддержания интеллектуальной страсти. Наступал момент, когда они переставали терпеть приверженность Айн Рэнд морали. Для нее моральные принципы были требованием для выживания человека, доказанные обращением к глубочайшим предпосылкам философии. Эти принципы были противоположностью роскоши и социальным условностям, то есть ответами на вопросы жизни и смерти. Когда она видела моральную брешь, например нечестность, моральный компромисс, властолюбие или продажность, она знала, что эта черта характера значит и куда приведет, и открыто презирала человека.

Для людей, о которых мы говорим, ее знание было невыносимым упреком. Они ненадолго принимали теорию объективизма, но только как теорию. Когда жизнь их испытывала, они виновато уступали давлению и вскоре избегали встреч с Айн Рэнд. Обычно они искусно скрывали свою ненависть, говоря, что все еще обожают и восхищаются ею и ее философией, но не ее «морализаторством» и «гневом». Ее «морализаторство» означает, что она выносит моральные суждения, то есть применяет свою философию в реальной жизни. Ее «гнев» показывает, насколько серьезно она относится к своим суждениям.

Сейчас несколько человек публикуют свои мемуары в надежде наконец поквитаться с Айн Рэнд и нажиться на ее трупе. Вторую цель, к сожалению, некоторые достигают.

Айн Рэнд отказывалась делать обобщенные выводы. Всякий раз, когда она уличала такого человека, она старалась учесть свои ошибки. Но ее снова обманывали.

Ее основная ошибка состояла в том, что она принимала себя за стандарт и норму (в каком-то смысле мы все должны так делать, поскольку у нас нет возможности контактировать ни с чьим сознанием, кроме своего). Если она видела внешние признаки философского энтузиазма и активности, то интерпретировала поведение человека как равного себе интеллектуала, который относится к идеям так же, как она. Со временем я понял эту ошибку. Я осознал, насколько выдающимся был ее ум, и попытался объяснить ей причину ее разочарования в людях.

«Вы страдаете от судьбы гения, загнанного в гнилое общество», – говорил я. «Мое отличительное качество, – отвечала она, – не гениальность, а интеллектуальная честность». «Да, это его часть, – соглашался я, – но, в конце концов, я тоже интеллектуально честен, и эта черта не наделила меня способностью написать “Атлант расправил плечи” или открыть объективизм». «Нельзя так смотреть на себя, – говорила она. – Нельзя сказать: “Вот это да! Я – гений столетия”. Мой подход как творца состоял в утверждении не своего таланта, а истинности идей и ясности, если бы люди были достаточно честны, чтобы смотреть в лицо истине». Так, по непонятным причинам, мы зашли в тупик. Она продолжала надеяться встретить равного себе, а я знал, что этого события не случится.

Я бы хотел прокомментировать раздражительность Айн Рэнд. В большинстве случаев, как я объяснял, ее гнев был оправдан. Но иногда нет. Например, Айн Рэнд нередко злилась на меня из-за какого-то философского утверждения, которое, как ей казалось, сближало меня с одним из интеллектуальных движений, с которыми она боролась. Чаще всего она оставалась спокойной, так как понимала причину появления подобных утверждений: мне еще многому предстояло научиться. Но иногда понимания не происходило. Она не до конца осознавала различие между учителем, для которого истина очевидна, и умным учеником. Поскольку ее ум немедленно связывал мое утверждение с основами, которые оно подразумевало, то она сразу, почти автоматически, представляла весь катастрофический смысл мною сказанного и приходила в ужас. Однажды я сказал, что не понял сути вопроса, и тогда она смягчилась и начала объяснять. Ее гнев в эти моменты был ошибочным, но не иррациональным. Он коренился в ее неспособности оценить собственную интеллектуальную уникальность.

Я должен добавить, что никогда не видел, чтобы она таила неприкрытую обиду. Ее гнев никогда не протекал невыраженным и не превращался в коварную, задумчивую ненависть. Ее гнев – мимолетная буря возмущенного протеста, которая заканчивалась и не возвращалась. В этом отношении она была легким человеком, от которого всегда знаешь, чего ожидать.

Злился ли я когда-нибудь на нее за гнев на меня? Конечно. Но моя злость была кратковременной и без последствий. Ее вспыльчивость была бесконечно малой ценой за те ценности, что я получал от нее. Я знал, что в мире много добрых душ, проповедующих всеобъемлющую любовь и всепрощение, но эти души мне наскучили. Я хотел жизни, которую могла предложить только Айн Рэнд.

Так я подхожу к завершению лекции. Каким бы ни был гнев Айн Рэнд, ее раздражение, разочарование, боль утихали лишь до определенного уровня (как она говорила о Говарде Рорке). Под ними находились ее чувство собственного достоинства, ее ценности и ее убежденность в том, что главное – счастье, а не страдание. Иногда спрашивают: «Была ли она счастлива?» Мой ответ складывается из трех образов.

Первое воспоминание – весенний день 1957 г.: мы идем по Мэдисон-авеню в сторону офиса компании Random House, занимавшейся печатью романа «Атлант расправил плечи». Айн Рэнд смотрит на Нью-Йорк, который любила больше всего, и сейчас, после десятилетий отказов и бедности, видит, как лучшие издатели города конкурируют за право издать ее шедевр. Внезапно она поворачивается ко мне и говорит: «Никогда не отказывайся от того, чего хочешь в жизни. Борьба того стоит». Я запомнил навсегда. И до сих пор вижу тихую радость на ее лице.

Второе воспоминание – на вечеринке лет 20 назад: она сидит на диване в окружении других гостей и выглядит застенчивой, скучающей и несчастной. Приехал ее муж, работавший допоздна, и она позвала его любимым прозвищем Cubbyhole и настояла, чтобы он, как обычно, втиснулся на диван возле нее, и они могли держаться за руки. Они улыбнулись друг другу, было видно, как она расслабилась, он погладил ее руку и ласково назвал Fluff.

Третье воспоминание – ей 70: утро, когда она, Фрэнк и я вернулись домой из больницы после ее операции на легком. Ей трудно ходить, но она захотела послушать музыку tiddlywink, как она ее всегда называла, – веселые, легкие, популярные мелодии начала XX в., у которых сегодня нет аналогов. Она встала и под музыку начала маршировать по гостиной, покачивая головой, улыбаясь и отстукивая такт своей тросточкой, а Фрэнк сияющими глазами смотрел на нее, сидя в кресле. Если я хочу вспомнить совершенно нетрагическое зрелище, то вспоминаю этот эпизод.

У Айн Рэнд действительно бывали не самые счастливые периоды в жизни. Но, если вы спросите меня «Была ли она счастлива?», у меня есть только один ответ: «Была».

Дамы и господа, по моему мнению, Айн Рэнд жила согласно своей философии. Несмотря на неизбежные ошибки, она практиковала то, что проповедовала, как эпистемологически, так и морально. В результате она действительно достигла в своей жизни того, чего хотела, – и интеллектуально, и художественно, и эмоционально. Однако для собственного суждения и объективного взгляда на Айн Рэнд вам нужно быть необычной философской личностью, ведь вы живете в кантовской, антиценностной культуре, где предлагаются противоречивые факты из жизни писательницы. Поэтому вам нужно знать ответы на вопросы: что такое объективность? Какие свидетельства в данном контексте можно считать доказательствами? Как вы думаете, что возможно для мужчины, а что – для женщины? Как вы думаете, какая нужна душа, чтобы написать роман «Атлант расправил плечи»? И что вы хотите видеть в исторической фигуре?

Я не кантианец и не думаю, что мы способны узнать Айн Рэнд только так, как ее представляли другие. Но если бы передо мной на секунду возникла такая предпосылка, как данность, если бы мне нужно было согласиться с тем, что все мы конструируем реальность, исходя из наших личных предпочтений, то я бы провел четкую моральную линию между двумя видами предпочтений: между предпочтениями тех, кто выгребает навоз, и тех, кто почитает героев. Здесь проходит различие между теми, кто при встрече с гением пытается вынюхать все недостатки, реальные или мнимые, то есть найти глиняные ноги, чтобы оправдать свои никчемные жизни, и теми, кто в отчаянном желании восхищаться стремится отбросить любой недостаток как ничтожный, потому что значим лишь вид человеческого величия. В таком столкновении, я уверен, вы понимаете, на чьей я стороне.

Я знал Айн Рэнд дольше, чем кто-либо из ныне живущих. Не думаю, что мое мнение о ней исключительно субъективно. И если я войду в историю как ее последователь и защитник, то так тому и быть. Я горжусь, когда меня называют приверженцем культа, если «культ» – это непоколебимая верность разуму и его самым выдающимся обладателям.

Согласно эстетике объективизма, важнейшая цель искусства – изображать человека таким, каким он мог бы и должен быть, и тем самым доставлять читателю или зрителю удовольствие от созерцания в телесной форме его морального идеала. Такое удовольствие мне и многим людям доставили Говард Рорк и Джон Голт. Хочу добавить, что Айн Рэнд также доставляла такое удовольствие. Благодаря силе ее разума и чистоте души она дала мне то же, что и ее романы: ощущение жизни как величия, то есть чувство, что я живу в чистом, возвышенном, доброжелательном мире, где у добра есть все шансы на победу, а зло не стоит воспринимать всерьез. Здороваясь с ней, я всегда чувствовал, что вхожу в Атлантиду из ее романа «Атлант расправил плечи», где идеал человека – это не просто неуловимая проекция, которую непонятно как надо воплотить, а реальная, живая и сидящая напротив меня женщина с огромными, блестящими, пронзительными глазами в окружении сине-зеленых подушек, радостно улыбающаяся и жаждущая поговорить на философские темы.

Такой была Айн Рэнд, которую я знал. И любил.

Сноски

1

Указанный адрес сейчас недействителен. Всю информацию о творческом наследии и философии Айн Рэнд можно узнать на сайте https://aynrand.org. – Здесь и далее прим. ред., кроме раздела Примечания.

2

Известное высказывание Фрэнсиса Бэкона.

3

Перевод названия песни «Wishing Won't Make It So» популярного в 1950‒1960-х годах американского дуэта The Everly Brothers.

4

«You can't eat your cake and have it, too» (английская пословица).

5

Этой фразой 23 марта 1775 г. закончил свою речь против британского правления в колониях Патрик Генри, представитель законодательного собрания Вирджинии.

6

Laissez-faire (принцип невмешательства) – позиция минимального вмешательства государства в экономику.

7

νου~ς (др.-греч.) – нус, то есть разум, ум.

8

Рэнд А. Атлант расправил плечи. – 8-е изд. – М.: Альпина Паблишер, 2020.

9

Серхан Серхан осужден за убийство Роберта Кеннеди в 1968 г.

10

Комиссия со статусом независимого ведомства, которая контролирует соблюдение антимонопольного законодательства, законов о защите прав потребителей и деятельность компаний, занимающихся торговлей между штатам, чтобы пресекать недобросовестную конкуренцию и предотвращать недобросовестную рекламу.

11

Независимая федеральная комиссия, лицензирующая и регулирующая деятельность радио, телевидения, телеграфа, телефона и других видов связи.

12

Все цитаты взяты из: Папа Павел VI. Humanae vitae. http://www.unavoce.ru/library/humanae_vitae.html (неофициальный перевод на русский язык).

13

Ошибка или неудача в процессе определения важных отличий. Эта ошибка состоит в создании «комплекта» элементов, принципиально различающихся по своей природе, истинности, важности и ценности (определение Айн Рэнд).

14

Рэнд А. Капитализм: Незнакомый идеал. – М.: Альпина Паблишер, 2019.

15

Рэнд А. Источник. – М.: Альпина Паблишер, 2020.

16

Уильям Бакли (1925–2008) – американский писатель и политический обозреватель, основатель правоконсервативного журнала National Review.

17

Цитируется по: Conservative Digest, Sept. 1980.

18

From a symposium on «Sex and God in American Politics», Policy Review, Summer, 1984.

19

Цитируется по: The New York Times, Aug. 8, 1985.

20

Группа самых престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США: Йельский университет, Дартмутский колледж, Колумбийский университет, Пенсильванский университет, Принстонский университет, Корнеллский университет, Гарвардский университет и Университет Брауна («Американа», 1996 г.).

21

The New York Times, Dec. 25, 1985 & Jan. 5, 1986.

22

«What the Catholic Church Teaches About Socialism, Communism, and Marxism», The Catholic Study Council, Washington, DC.

23

The New York Times, Feb. 2, 1986, Sept. 11, 1984, & May 17, 1985.

24

Евангелие от Луки, 6:25 // Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. – М.: Российское библейское общество, 1995.

25

Итан Аллен (1738–1789) – герой Войны за независимость в Америке, руководитель повстанческих отрядов «парней с Зеленой горы».

26

From Reason the Only Oracle of Man (Bennington: 1784), p. 457.

27

Элиу Палмер (1764–1806) – политический агитатор, сторонник деизма и автор книги «Принципы природы, или Развитие нравственных причин счастья и несчастья среди человеческих видов» (The Principles of Nature, or A Development of the Moral Causes of Happiness and Misery among the Human Species).

28

The Examiners Examined: Being a Defence of the Age of Reason (New York: 1794), pp. 9‒10. An Enquiry Relative to the Moral and Political Improvement of the Human Species (London: 1826), p. 35. Principles of Nature (New York: 1801), from Ch. I and Ch. XXII.

29

Writings, Ed. by A. E. Bergh (Washington, DC: 1903), vol. 6, p. 258.

30

A Sermon Preach’d… May 30th, 1739 (Boston: 1739), p. 40.

31

A Sermon Preach’d in Long-Meadow at the Publick Fast (Springfield: 1788).

32

From «Sex and God in American Politics», op. cit.

33

Там же.

34

«Jack Kemp at Liberty Baptist», Policy Review, Spring 1984.

35

Catholic Social Teaching and the U. S. Economy (First Draft); in Origins, NC documentary service, vol. 14, no. 22/23, Nov. 15, 1984, p. 344.

36

Бэббит – главный герой одноименного романа С. Льюиса (1922). Торговец недвижимостью, бизнесмен, патриот, оптимист, семьянин, движимый в своих поступках и решениях лишь деловыми интересами и стремлением к личному благополучию. Иронический взгляд автора на этого во всех отношениях добропорядочного человека сделал имя Бэббита нарицательным, синонимом обывателя и ханжи из среднего класса («Американа», 1996 г.).

37

Мизес Л. фон. Всемогущее правительство: Тотальное государство и тотальная война. – М. – Челябинск: Социум, 2006.

38

Джон Кеннет Гэлбрейт (1908–2006) – экономист, политолог, государственный деятель, автор теории «нового индустриального общества», один из идеологов либерального крыла Демократической партии.

39

Рэнд А. Добродетель эгоизма. – М.: Альпина Паблишер, 2020.

40

Губерт Хамфри (1911–1978) – государственный деятель, сенатор и вице-президент США в 1965–1969 гг.

41

Отсылка к речи Франклина Рузвельта, произнесенная 6 января 1941 г. Он сформулировал четыре основные свободы: свобода слова, свобода вероисповедания, свобода от нужды (против нищеты) и свобода от страха (против войн).

42

Политический скандал, в который оказалась вовлечена администрация республиканцев в 1973‒1974 гг. Во время предвыборной кампании 17 июня 1972 г. в помещении Национального комитета Демократической партии были арестованы пятеро взломщиков. В ходе расследования выявилась связь между ними и комитетом за переизбрание на второй срок президента-республиканца Р. Никсона… Были вскрыты и многочисленные должностные нарушения представителей администрации (подкуп, угрозы, лжесвидетельства участников группы «сантехников», задачей которой было сокрытие истины, передача президентом в руки расследователей «отредактированных» магнитофонных записей и пр.). Президент Никсон был вынужден передать в Конгресс подлинные магнитные пленки с записью разговоров в Овальном кабинете, из которых стало ясно о его личном участии в этом деле. Некоторые ближайшие помощники президента были приговорены к тюремному заключению. Под угрозой импичмента, рекомендованного 30 июля 1974 г. Комитетом по юридическим вопросам Палаты представителей, президент Никсон в августе 1974 г. подал в отставку («Американа», 1996 г.).

43

Рэнд А. Философия: Кому она нужна? – М.: Альпина Паблишер, 2021.

44

Перевод Г. И. Кутковой.

45

Рэнд А. Капитализм: Незнакомый идеал. – М.: Альпина Паблишер, 2019.

46

Рэнд А. Мы живые. – М.: Альпина Паблишер, 2020.

47

Отсылка к Уотергейтскому скандалу.

48

Джейн Аддамс (1860–1935) – американская общественная деятельница. В 1889 г. создала в Чикаго общину «Халл-хаус», ставшую центром благотворительной и образовательной деятельности на протяжении 40 лет. Участвовала в рабочем, пацифистском и суфражистском движениях. Президент Международной женской лиги за мир и свободу. Джейн Аддамс присуждена Нобелевская премия мира 1931 г.

49

Христианско-фундаменталистская общественная организация с несколькими миллионами последователей, основанная в 1979 г. Дж. Фолуэллом. Ее основная цель – расширить свое влияние на принятие политических решений и законов. Активно выступает против абортов и либерального законодательства о сексуальных меньшинствах. Несколько десятков евангелистов-проповедников регулярно пропагандируют на телевидении ее принципы. Своего наибольшего влияния достигла в 1980-е гг., особенно в предвыборной кампании Р. Рейгана, и поддержка со стороны этой организации значительно содействовала его избранию на пост президента.

50

Герберт Гувер (1874–1964) – 31-й президент США (1929–1933). Политическую деятельность начал в 1914 г., когда ему была поручена организация американской помощи Бельгии, а в 1917 г. – организация продовольственной помощи Европе: с его участием было распределено 23 млн тонн продовольствия в 30 странах. Так в американском варианте английского языка появился глагол «hooverize» («оказывать помощь продовольствием»). С 1919 г. занимал ряд государственных постов. В 1928 г. избран президентом от Республиканской партии. В ходе предвыборной кампании он обещал прогресс от «полного обеденного судка» к «полному гаражу» («from the “full dinner pail” to the full garage»), что его соперники по выборам перефразировали как «цыпленок в каждой кастрюле и две машины в гараже» («А chicken in every' potand two cars in every' garage»). Но уже в 1929 г. разразился жестокий кризис. Глагол «hooverize» приобрел второе значение – «распространять нищету» («Американа», 1996 г.).

51

Сезар Чавес (1927–1993) – профсоюзный лидер, основатель Национальной ассоциации сельскохозяйственных рабочих, которая в 1966 г. объединилась с профсоюзом сельскохозяйственных рабочих. Предложил новую тактику забастовочной борьбы, куда вошли методы ненасильственного протеста.

52

После убийства президента Джона Кеннеди в ноябре 1963 г. Центр запусков NASA был переименован в Космический центр имени Дж. Ф. Кеннеди, как и близлежащий мыс Канаверал – в мыс Кеннеди. Однако изменение названия мыса не прижилось, и в 1973 г. ему вернули его первоначальное название.

53

Мистер Пиперс – главный герой одноименного американского ситкома (1952–1955), учитель естественных наук в младших классах средней школы.

54

После выхода на окололунную орбиту члены экипажа «Аполлона-8» передали послание для всех жителей Земли, по очереди зачитав начало Библии, Книгу Бытия. Фрэнк Борман, командир, закончил фразой: «В завершение от всего экипажа “Аполлон-8” желаю всем доброй ночи, удачи, счастливого Рождества и благослови Господь вас всех там, на прекрасной Земле».

55

Отсылка к шутке Уильяма Андерса, члена экипажа «Аполлон-8».

56

Эжен Ионеско (1909–1994) – французский драматург, один из основоположников театра абсурда.

57

Артур Шлезингер-мл. (1917–2007) – историк, общественный деятель, идеолог либерального крыла Демократической партии, основатель организации «Американцы за демократические действия». Автор исторических трудов, в которых борьба либеральных и консервативных тенденций рассматривается как движущая сила общественного прогресса («Американа», 1996 г.).

58

Макс Борн (1882–1970) – немецкий физик и математик, один из создателей квантовой механики. Лауреат Нобелевской премии по физике 1954 г.

59

Рэнд А. Возвращение примитива: Антииндустриальная революция. – М.: Альпина Паблишер, 2011.

60

Principles of Nature (New York: 1801); публиковалось в Ideas in America. ed. by G. N. Grob and R. N. Beck (Free Press: 1970). pp. 81‒84.

61

W. J. Brandt, R. Beloof, L. Nathan and C. E. Selph (Prentice Hall: 1969), p. 23.

62

Philip J. Hilts, «Caught Between Faith and Fact», Sept. 26, 1982, p. H1.

63

College Composition I, F1101 Y:01. Spring, 1980. В случаях, когда надо защитить конфиденциальность студентов, я указываю только номер курса и/или год (если он мне известен).

64

Fall 1969.

65

B9706, sec. 101, Spring 1982.

66

William S. Ray, The Science of Psychology (Macmillan: 1964), p. 5.

67

Опрос общественного мнения, проводимый Американским институтом общественного мнения.

68

Course number H300, cross-listed as History K492., sec. 2856; дата неизвестна.

69

Карл Деглер (1921–2014) – известный американский историк и лауреат Пулитцеровской премии.

70

«Women Approach History Differently – and Men Must Understand the Difference», The Stanford Observer, Oct., 1982, p. 2; перепечатано из: The Chronicle of Higher Education, Sept. 15, 1982. Курсив добавлен.

71

Маргарет Мид (1901–1978) – антрополог, этнолог. Занималась исследованием поведения детей, взаимосвязей между культурой общества и психологией личности, исследовала первобытные культуры. Совершила несколько экспедиций на Самоа и в Новую Гвинею. С 1926 г. сотрудничала с Американским музеем естественной истории. Наиболее известные работы: «Достижение совершеннолетия в Самоа» (1928), «Взросление в Новой Гвинее» (1930), «Пол и темперамент в трех первобытных обществах» (1936), «Мужчина и женщина» (1948), «Отношение советских людей к власти» («Американа», 1996 г.).

72

Дерек Фримен (1916–2001) – новозеландский антрополог, в 1983 г. издал книгу «Маргарет Мид и Самоа: Возведение и развенчание антропологического мифа» (Margaret Mead and Samoa: The making and unmaking of an anthropological myth).

73

Edwin McDowell, «New Samoa Book Challenges Margaret Mead’s Conclusions», Jan. 31, 1983, p. C21.

74

Ben Gerson, «Professors for the Revolution», Aug. 23, 1982, p. 10.

75

J. McKim Malville (Seabury Press: 1981), pp. 44, 18.

76

Lecture by Thomas Judd; дата и название курса неизвестны.

77

Jerry Carroll, «Over-Achievers Swarm to This Exotic Class», Feb. 17, 1983, p. 46.

78

Lawrence Biemiller, «Campuses Trying to Control Religious Cults», April 6, 1983.

79

Цитируется по: Diane Ravitch, «The New Right and the Schools», American Educator, Fall 1982, p. 13. Профессор Равич не дает названия книги.

80

Ed. by J. Paul Hunter, 2nd ed. (Norton: 1981).

81

Founders Day Convocation remarks, Sept. 8, 1981, перепечатано в: The Coisate Scene, Oct. 1981, pp. 1‒2.

82

Речь идет о теории морального развития Л. Кольберга.

83

Формулировки ситуаций и ответы взяты из: Christy Hudgins, «Teaching Morality: A Test for the 1970s», The Minneapolis Star, Mar. 26, 1979, p. 38. Автор шести этапов морального развития человека – Лоуренс Кольберг.

84

«Medical Schools May Stress Compassion, Practical Experience», Nov. – Dec. 1982.

85

Course no. A5 267–80, Spring 1979.

86

Philosophy V83.0083, 1981‒82.

87

Course no. H200, cross-listed as Education F200; дата неизвестна.

88

Ричард Рорти (1931–2007) – известный американский философ, один из влиятельных представителей поздней аналитической философии. Автор книг «Философия и зеркало природы» (1979), «Последствия прагматизма» (1982) и «Случайность, ирония и солидарность» (1989).

89

Richard Rorty, «The Fate of Philosophy», New Republic, Oct. 18, 1982, p. 33.

90

Стандартизованный тест, проводимый централизованно Советом по вступительным экзаменам в колледж. Предлагается абитуриентам и студентам, в том числе иностранным, при поступлении или переводе в американский колледж или университет. Предусматривает стандартную систему оценки способностей к тому или иному виду образования. Определяет знание английского языка (грамматики и лексики) и математики в объеме средней школы («Американа», 1996 г.).

91

Цитируется по: USA Today, Aug. 12, 1983.

92

Dec. 12, 1983.

93

Цитируется по: The New York Times, Apr. 27, 1983.

94

The New York Times, Apr. 18, 1983; профессор Хэйзел Херцберг.

95

Benjamin J. Stein, «The Cheerful Ignorance of the Young in L.A.», Oct. 3, 1983.

96

Pose Lamb, Linguistics in Proper Perspective (Charles E. Merrill: 1977, 2nd ed.), p. 29.

97

Dolores Durkin, Strategies for Identifying Words, p. 83; цитируется по: Rudolf Flesch, Why Johnny Still Can’t Reading (Harper Colophon: 1983), p. 81.

98

Dixie Lee Spiegel, in Reading Teacher, April 1978; цитируется по: Flesch, op. cit., p. 24.

99

Lamb, op. cit., p. 19.

100

From Students’ Right to Their Own Language, Conference on College Composition and Communication, Fall, 1974; цитируется по: Arn and Charlene Tibbetts, What Happening to American English? (Scribner’s: 1978), p. 118.

101

Смотрите: College English, Feb. 1976, p. 631; цитируется по: Tibbetts, op. cit., p. 119.

102

Basic English Skills Practice Book, Orange Level (McDougal, Littell), p. 17.

103

Tibbetts, op. cit., pp. 80, 76.

104

Alfred De Vito & Gerald H. Krockover, Creative Sciencing (Little, Brown: 1980), pp. 15, 70, 74, 19.

105

Цитируется по: The New York Times, Jan. 13, 1984.

106

Op. cit., p. 33.

107

Там же, p. 38.

108

«Are Your Kids Learning to Think?» Changing Times, Dec. 1983; цитируется по: The National Assessment of Educational Progress.

109

Mar. 9, 1984.

110

Цитируется по: The New York Times, Apr. 27, 1983.

111

The Jeffersonian Cyclopedia, «Freedom and Education», p. 274.

112

Рэнд А. Капитализм: Незнакомый идеал. – М.: Альпина Паблишер, 2019.

113

Речь идет о Белорусской ССР и Украинской ССР.

114

Некоммерческая телекомпания, занимающаяся производством учебных программ, которые затем демонстрируются по сети общественного телевидения. Находится в г. Нью-Йорке. Финансируется Фондом Форда. Носит современное название с 1972 г., ранее называлась Национальное образовательное телевидение («Американа», 1996 г.).

115

Рэнд А. Философия: Кому она нужна? – М.: Альпина Паблишер, 2021.

116

Некоммерческая организация социалистов-пацифистов, созданная в 1920 г. как ответ на рейды Палмера (возглавляемые Генеральным прокурором А. М. Палмером силовые операции против левых радикалов). ACLU ориентирована на защиту конституционных и гражданских прав в США, обеспечивает консультативную помощь и судебную защиту в делах, исход которых может привести к ущемлению гражданских прав и свобод. Принимает участие в законотворческой деятельности и реализации образовательных программ. Ее отделения есть во всех штатах, а численность участников достигает 1,7 миллиона (данные на 2021 г.).

117

Рэнд А. Капитализм: Незнакомый идеал. – М.: Альпина Паблишер, 2019.

118

Рэнд А. Философия: Кому она нужна? – М.: Альпина Паблишер, 2021.

119

Группа больных, которым поставлен один и тот же диагноз. Выделяется для определения платы за медицинские услуги, оказываемые больницей за счет медицинского страхования. Несмотря на то, что курс лечения может быть разным и иметь разную стоимость, при такой системе плата за лечение усредняется. На этом в разных случаях финансовые потери могут нести больница или страховая компания, однако в целом потери и выигрыш уравниваются. Принято считать это способом предотвращения завышенных счетов со стороны больниц («Американа», 1996 г.).

120

Arthur R. Chenen, «Prospective Payment Can Put You in Court», Medical Economics, July 9, 1984.

121

Allan Rosenfield, цитируется по: Susan Squire, «The Doctors’ Dilemma», New York, March 18, 1985.

122

James F. Glenn, цитируется по: «Professional Schools’ Enrollment Off», The New York Times, Feb. 10, 1985.

123

Мюррей Ротбард (1926–1995) – американский философ, историк, представитель австрийской школы экономической теории. Был основателем и ведущим теоретиком анархо-капитализма и либертарианства, убежденным сторонником исторического ревизионизма и центральной фигурой в американском либертарианском движении XX в. Автор более 20 книг по политической теории, ревизионистской истории, экономике.

124

«Frank S. Meyer: The Fusionist as Libertarian Manque», Modern Age. Fall 1981, p. 353.

125

From the 1978 Libertarian Party Platform, p. 2.

126

Michael Grossberg, «Let’s Limit the Platform to Libertarianism», Frontlines, Sept. 1979, p. 4.

127

From the 1982 Libertarian Party Platform, p. 6.

128

Grossberg, op. cit., p. 5.

129

Уолтер Блок (р. 1941) – американский экономист, представитель австрийской экономической школы, либертарианский теоретик, приверженец идей анархо-капитализма.

130

«Letter to the Free Libertarian». The Libertarian Forum, April 1976, pp. 4, 5.

131

Modern Age, op. cit., p. 355.

132

From «The Ten Points of the Libertarian Party Radical Caucus», July 1979.

133

«Draft Program of the Libertarian Party Radical Caucus», Libertarian Vanguard, Nov. – Dec. 1980, p. 8.

134

Justin Raimondo, «Why Evers and Rothbard Are Wrong», Libertarian Vanguard, Dec. 1982, p. 8.

135

Libertarian Party Radical Caucus, «Get in the Vanguard», Libertarian Vanguard, May 1979, p. 8.

136

Sheldon Richman, «Smash the Onion», Individual Liberty, Nov. 1981, p. 8.

137

From the 1984 Libertarian Party Platform, p. 3.

138

Там же, p. 8.

139

Kathleen Jacob Richman, «Nuclear Disarmament: A Survey», Individual Liberty, Oct.1982, p. 5.

140

«Death of a State», Reason, July 1975, p. 31.

141

From «Draft Program», op. cit., pp. 8, 9.

142

Ротбард М. К новой свободе: Либертарианский манифест. – М.: Новое издательство, 2009. – С. 303, 317.

143

Libertarian Party Radical Caucus, «Junta Launches Holocaust», Libertarian Vanguard, June 1981, p. 5.

144

Американская активистская организация, направленная на продвижение либертарианских идеалов в университетских городках. Расцвет SLS пришелся на конец 1970-х – начало 1980-х. В 1983 г. перестала существовать как национальная организация.

145

From «Libertarianism: Challenging the Reign of Political Power» (брошюра издана организацией Students for a Libertarian Society).

146

Milton Mueller, «Toward a Libertarian Theory of Revolution», Libertarian Review, Aug. 1978, pp. 14‒16.

147

Там же, p. 17.

148

Система добровольной военной подготовки с присвоением звания офицера запаса для школьников и студентов университетов и колледжей. Студенты, посещающие занятия по данной программе, освобождаются от платы за обучение и других учебных расходов, но при этом обязуются по окончании обучения отслужить от шести месяцев до двух лет в регулярной армии («Американа», 1996 г.).

149

Одна из первых либертарианских студенческих организаций. Основана в 1973 г. в Университете штата Калифорния (Фуллертон), SLL считалась одной из крупнейших и наиболее активных либертарианских организаций на Западном побережье. Прекратила свою деятельность в конце 1980-х гг.

150

From «The Libertarian Statement», May 1973.

151

Организация, с конца 1970-х гг. занимающаяся продвижением педофилии и педерастии в США. Ее цель – отмена возраста сексуального согласия, ограничивающего сексуальные контакты между взрослыми и детьми, и освобождение из мест заключения мужчин, которые были осуждены за сексуальные контакты с детьми, не включавшие применение насилия.

152

Letter to the editor, Individual Liberty, Sept. 1983; «News in Brief», Mar. 1983.

153

From the 1984 Libertarian Party Platform, p. 4.

154

David Theroux, Glenn Garvin, цитируется по: «Libertarians on Libel Law», Libertarian Vanguard, Oct. 1982, p. 7.

155

«Letter to the Free Libertarian», op. cit., p. 3.

156

Блок У. Овцы в волчьих шкурах: В защиту порицаемых. – М. – Челябинск: Социум, 2019.

157

Блок У. Овцы в волчьей шкуре. В защиту порицаемых (Defending the Undefendable). – М. – Челябинск: Социум, 2019. – Гл. 1.1.

158

Там же, гл. 1.2.

159

Там же, гл. 5.14, 4.13, 7.27, 2.4.

160

Jeff Riggenbach, «In Praise of Decadence», Libertarian Review, Feb. 1979, p. 27.

161

«Why Are We in Grenada», Update, Nov. 1983, p. 5.

162

«Viewpoints», Reason, July 1975, p. 3.

163

«Israelis in Lebanon», Frontlines, July 1982, p. 3.

164

«Defend the Palestinians», Libertarian Vanguard, Aug. 1982, p. 5.

165

From «Draft Program», op. cit., p. 9.

166

Ротбард М. К новой свободе: Либертарианский манифест. – М.: Новое издательство, 2009. – С. 317.

167

«The Student Revolution», The Libertarian, May 1, 1969, p. 3.

168

Тимоти Лири (1920–1996) – американский писатель, психолог, участник кампании по исследованиям психоделических препаратов, разработчик программного обеспечения. В 1957 г. создал психодиагностическую методику «Тест межличностных отношений Лири». Скандальную известность получил за исследование влияния психоделиков на психику и нервную систему человека.

169

Letter to the editor, Update, Apr. 1983, p. 3.

170

«Defend the Palestinians», op. cit., p. 6.

171

«Christian and Libertarian», Frontlines, Aug. 1980, p. 6.

172

«Why Libertarians Need Humanists», Frontlines, Nov. 1979, p. 6.

173

Bill Birmingham, «Rand: The Conscience of a Conservatarian», Update, May 1982, p. 6.

174

Пейкофф Л. Объективизм: Философия Айн Рэнд. – М.: Астрель, 2012.

175

Адриан Гринберг (1903–1959) – американский модельер, в чьих платьях блистали на экране главные голливудские актрисы 1930–1940-х: Джоан Кроуфорд, Марлен Дитрих, Грета Гарбо и др.

Content

Айн Рэнд
Голос разума. Философия объективизма. Эссе

Предисловие

Часть первая Философия

1 Знакомьтесь – объективизм Айн Рэнд

2 Обзор «Аристотеля» Рэндалла Айн Рэнд

3 К молодым ученым Айн Рэнд

4 Кто решает в этике? Айн Рэнд

5 Психология психологизации Айн Рэнд

6 Альтруизм как умиротворение Айн Рэнд

7 Вопрос стипендий Айн Рэнд

8 О живых мертвецах Айн Рэнд

9 Религия против Америки Леонард Пейкофф

Часть вторая Культура

10 Интеллектуальное банкротство нашей эпохи Айн Рэнд

11 Утрата ценностей нашей культуры Айн Рэнд

12 Всеобщая балканизация Айн Рэнд

13 Как надо читать (и не надо писать) Айн Рэнд

14 Уроки Вьетнама Айн Рэнд

15 Согласие жертвы Айн Рэнд

16 По вашей самой большой вине Айн Рэнд

17 «Аполлон-11» Айн Рэнд

18 Эпитафия культуре Айн Рэнд

19 Нападки из башни из слоновой кости: профессора и их война с Америкой Леонард Пейкофф

20 Американская школа: почему Джонни не умеет думать Леонард Пейкофф

Часть третья Политика

21 Непрошеное представительство Айн Рэнд

22 Мечтать некоммерческой мечтою Айн Рэнд

23 Налоговые льготы в образовании Айн Рэнд

24 Антимонопольное законодательство: власть безумия Айн Рэнд

25 Торговцы связями Айн Рэнд

26 О женщине-президенте Айн Рэнд

27 Перевернутые моральные приоритеты Айн Рэнд

28 Голод и свобода Айн Рэнд

29 Как не надо бороться с социальной медициной Айн Рэнд

30 Медицина: смерть профессии Леонард Пейкофф

31 Либертарианство: извращение свободы Питер Шварц

Эпилог Мои 30 лет с Айн Рэнд: интеллектуальные мемуары Леонард Пейкофф

Сноски