Мила Нокс

Игра в сумерках. Путешествие в Полночь. Война на восходе

© Мила Нокс, текст, 2021

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2021

* * *

Макабр – по средневековому поверью – «пляска смерти» («La Danse macabre»), в которой мертвецы увлекают за собой живых в смертельный танец.

Игра в сумерках

Глава 1. О том, кто хранит воспоминание

Это дневник Тео Ливиану. Если ты его читаешь – знай, ты уже труп. Я тебя где угодно найду и поверь, ты не досчитаешься пальцев не только на руках, но и на ногах. Положи книжку, где взял, и беги, пока не задымятся подошвы.

10 марта

В прошлом году это случилось впервые. Я отпраздновал свой очередной день рождения, проснулся наутро – и понял, что не помню ничего, даже своих подарков. Все стерлось из головы, вся жизнь! Никто не смог объяснить, почему так произошло, даже отец. Это было жутко, и мне страшно: вдруг однажды забуду не один день, а вообще всю жизнь? Начинаю дневник, где буду писать все, чтобы помнить, кто я такой.

Я живу с родителями за Извором, там, где кончаются курганы. Их оставили даки, древние люди, жившие в Карпатах и считавшие себя волками. В курганах даки хоронили своих мертвецов – так мне отец объяснил, а еще добавил, что мы должны жить именно возле кладбища. Ну вот зачем? Но он твердит, что так надо. Скучно здесь! Хочу с кем-то дружить. Бродить целый день по дорогам, как изворские ребята, придумывать что-то вместе, болтать, смеяться. Видел их компанию на прошлой неделе. Лазили на заброшенную водяную мельницу. Им весело, не то что мне. Хотелось бы с ними! Но горожане не слишком-то рады видеть мою рожу в своей компании.

Честно говоря, они вообще не хотят, чтобы я шнырял поблизости. Хотя я им ничего плохого не делал. Однажды познакомился с парой ребят, но, когда они узнали, что я живу у могильников, меня прогнали. Еще кричали вслед, что мой отец – черт и колдун и чтобы я к ним больше не подходил. Вот придурки! Отец никакой не колдун, он знахарь. Но люди в Изворе все равно его боятся.

А еще у нас есть семейная тайна – родители не просто люди. И об этом мне строго-настрого запрещено говорить.

Мой папа – хороший. Вчера он сделал мне дудочку, «флуер» называется, и учит меня играть на ней. Правда, пока я высвистываю, как недобитый суслик.

Все-таки здорово, что я завел дневник. Постараюсь описывать каждый день так подробно, как смогу, наверное, будет забавно перечитать события через год-другой. А еще – это хоть какой-то способ поболтать, когда у тебя совсем нет друзей.

Будь у меня возможность исполнить любое желание – я бы загадал себе друга.

11 марта

Бродил по курганам ближе к городу, искал Севера. Филин куда-то улетел, а я хотел взять его на ловлю. Увидел одного мальчишку. Хотел сразу подойти к нему, но не решился. Наблюдал из-за дерева, как он мечет в пень ножик – дешевенькую железку, из тех, что гнутся пальцами. Нож пролетел через лужайку с дюжину раз, пока не сбил старый башмак в шаге от цели. Ну и достижение!

Я хмыкнул и вынул свой. На лезвии – филин, сам выгравировал. Мальчишка замахнулся, но я был проворнее, и через мгновение рукоять моего ножа торчала точнехонько в центре пенька.

Мальчишка охнул. Он оглянулся, увидел мою физиономию, пробежал взглядом по лохмотьям и застыл. Мы молча таращились друг на друга. Наконец он выдохнул:

– Ого… Кому ты душу-то продал?

Ну вот! Я уже хотел убраться по-быстрому, когда понял, что это шутка. Мальчишка вытянул нож и подал мне с улыбкой.

– Ух ты, крепкая сталь! Мне б такой.

В его голосе была зависть, но я обрадовался.

– Как тебя зовут? Я тебя ни разу тут не видел. Где живешь?

Я неопределенно махнул рукой: «Та-а-ам» – и назвался. Мальчишку звали Гелу, и мы с ним оказались ровесники.

– Ну, вообще-то, другие ребята в нашей компании старше. – Он почесал затылок. – Думитру, например…

– Думитру? Кто это?

– Он у нас вроде как за главного. – Гелу снова восхищенно посмотрел на мой нож. – Слушай, ты так здорово мечешь! Я вторую неделю мучаюсь, ничего не выходит. А можешь… еще раз?

В его взгляде сиял такой восторг, и он был явно не против моей компании… Это было так здорово! А когда я показал, что умею, Гелу упросил его научить. Думаю, мы можем подружиться. Да нет, мы уже подружились – проболтали на лужайке до самой темноты. Было интересно сидеть на поваленном стволе, обсуждать городские слухи: смерть мельничихи – сам видел, как ее на прошлой неделе хоронили; подготовку к ярмарке и запуск фейерверков на Равноденствие.

– Ты пойдешь на праздник с родителями? А хочешь с нами? Представляешь, Думитру решил залезть на крышу ратуши! Если мэр нас заметит – убьет. Но смотреть оттуда на фейерверк – это что-то! Как вспомню прошлогодний праздник, мурашки по коже… Как напоследок ту золотую вспышку пустили в небо! Она так завыла, я аж присел – думал, сирена! И потом ка-а-ак бабахнет, и всю площадь будто золотыми монетами засыпало. А какие-то дурни решили, что это настоящие, и давай хватать, ну а то же искры – они в руках и растаяли… Ха-ха! Да, здорово было… Вот бы и на этот раз что-то такое выдумали, а? Огненные цветы или стрелы…

Я молчал. Язык превратился в слизняка и прилип к небу. Что ему сказать? Ярмарка на Равноденствие. Двадцатое марта. Мой день рождения.

Я ответил, что это отличная задумка, но пока не знаю, смогу ли отпроситься у родителей. Соврал, да. А что было делать? Не говорить же, что во время праздника превращусь в истукана, а после все забуду?

Гелу протянул: «Ну ла-адно». Мы попрощались, и он даже не оглянулся. Разочаровался, ясно же. Я всю ночь искал Севера и пинал сухие шишки.

13 марта

Вчера снова встретил Гелу, и он спросил, почему я гуляю по курганам. Неужели не боюсь могил, о которых столько страшилок рассказывают? Он сам видел, как на вершинах по ночам загораются огни. Вчера такой мелькал на верхушке Великана. Я не стал рассказывать, что это был мой огонек: Север поймал кролика, и мы устроили ранний завтрак. А после… Я соврал еще раз.

Дело было так: Гелу начал рассказывать о Думитру и компании, и мне стало интересно. Он заметил, что компании скоро предстоит большое дело. И ребята наконец возьмут его с собой. Может, они согласятся взять и меня, сказал Гелу. Я хорошо мечу ножи и смогу пойти на дело, хоть я и новичок.

Я обрадовался. Но Гелу промолчал насчет того, что это за дело. Он объяснил, что не должен рассказывать без разрешения Думитру, иначе главарь разозлится. Потом мы побродили возле могильников, но Гелу побоялся залезть на холм. Он сказал, что уже поздно и ему пора домой, иначе отец снова его побьет. У Гелу на щеке чернел огромный синяк: как-то на днях он проболтался на улице до полуночи, и отец чуть его не убил. Я понял, что однажды видел его отца, они с другом шли, шатаясь, и их лица казались синими и страшными. Но Гелу – другой, он мне нравится.

Гелу позавидовал, что родители разрешают мне гулять допоздна (знал бы он, что я всю ночь брожу по лесам!), и тут спросил такое, от чего мне за шиворот будто ледяная вода хлынула. Не видел ли я в лесу дом черта? Черт живет за теми курганами и поедает мертвецов. И еще он стригой! И вдобавок колдун, может наслать проклятие. Люди боятся и потому сюда почти не ходят. Гелу видел его однажды и дико испугался. Колдун стоял на холме и кричал, а все его лицо закрывала черная ткань, словно он боялся, что его узнают или увидят что-то страшное.

И я знал, о ком Гелу говорит. Он говорил о моем отце.

Он болтал еще много чепухи и ужасных вещей. Но отец никогда не пил кровь людей и не ел мертвецов и вообще ничего такого не делал! Меня колотило от злости. Я хотел сказать, что все это неправда, но испугался. Если Гелу узнает, что черт, стригой, колдун и кто там еще – мой отец, он даст деру и больше никогда не подойдет ко мне, будет ненавидеть, как те, другие. Мне стало противно от этой мысли, но я… Просто ему соврал.

Я сказал, что никогда в жизни не видел тот дом.

14 марта

Вчера гулял у холмов и увидел Гелу в компании незнакомых мальчишек. Выше всех был смуглый мальчик с черными волосами. Я поначалу боялся подойти. Их шестеро, а отец всегда предупреждал: «Чужие компании – это опасно!» Он говорил, мне нужно искать друга, но осторожно и не проговориться о нашей семейной тайне… Конечно, я не стану говорить им об этом!

В общем, я собрался с духом и спустился с холма. Поначалу мальчишки приняли меня неохотно, и тот высокий – Думитру – поглядел так странно, как будто узнал. Хотя навряд ли… Показалось. Его взгляд пугает. Думитру, он жутко высокий, на две головы меня выше, и смотрит так, будто все на свете знает. Тут заговорил Гелу, сказал, что мы знакомы, и что я здорово мечу ножи, и вообще у меня «башка на плечах».

Пара ребят возмутились, мол, они меня первый раз видят.

– Новичков не берем! – фыркнул рыжеволосый парень с глубоким порезом на лбу. – Что за дела? Пусть катится отсюда!

Тут Гелу на него крикнул, и они жутко поругались, обозвав друг друга.

Потом заговорил Думитру:

– Мы не берем новичков. Но вы с Гелу друзья, так что можешь с нами. Мы собираемся на большое дело. Все, что найдешь, отдашь мне, понял? И еще… – Он посмотрел так, что внутри меня все похолодело. – Надумаешь нас сдать, я тебя…

Он сделал жест, будто обматывает мое горло веревкой и вздергивает на ветку дерева, под которым мы сидели.

– Нет ничего хуже, чем стукач. У нас был один…

Ребята многозначительно переглянулись. Думитру замолчал на полуслове и уставился на меня в упор. Его глаза были холодными и пустыми и смотрели из-под косматых бровей, как два черных прожектора. Этот Думитру чертовски пугает.

Потом мы обсуждали большое дело. Думитру давал распоряжения, что взять с собой. Мне он поручил прихватить веревку, на всякий случай ножик и мешок. Потом мы разожгли костер под деревом и понатыкали на палки сосиски, которые притащил Рыжун. Он стоял в мясной лавке с отцом и, когда продавец вышел за кульком для мяса, стянул их с прилавка. Отец ничего не заметил, продавец тоже. Мы здорово наелись! Я прежде не пробовал сосисок. Так вкусно! Не то что зайцы – те как жареная деревяшка. Уже стемнело. Ребята улеглись возле костра, а Думитру сидел, прислонившись к дереву. Все начали рассказывать истории, вспоминая, что недавно случилось, разные слухи. Гелу почесал синяк, который начал бледнеть, и сказал:

– А знаете что? Вчера мой батя видел перекидыша!

– Кого-кого? Ну хватит, Малой! С чего он взял, что это перекидыш?

Гелу насупился:

– Клянусь, здесь живут перекидыши! Отец возвращался от Василя, ну а дорога-то, вы знаете, мимо холмов идет, и захотел в туалет. До дома далеко, он сел в кустах, значит. Темно, дворы в стороне. Луна едва-едва светит. И видит: бежит мимо лисица, даже в лунном свете хорошо видно – крупная такая, потрепанная, но жирная. Ну, отец думает, зря не захватил ножик.

– Да он бы не попал, небось, пьяный-то?

– Попал бы! Он здорово мечет ножи! Они с дядей Василем вообще много чего умеют, например двери открывать без ключа. Дядь Василь и меня научил. Так вот, этот лис, он бежал по пути в холмы и вдруг остановился и как завопит. Нечеловеческим голосом!

– Чего б ему вопить человеческим? – захохотали ребята. – Он же лис, дурак!

– Да заткнитесь! – вскричал Гелу. – Слушайте! В общем, этот лис повалился в траву и начал дергаться. У него нога в капкан попала! Наверное, уже таскал курей из города, и кто-то поставил ловушку. Отец думает: вот удача, голыми руками сейчас поймаю, шапку сделаю из шкуры. Только хотел выйти из кустов, поворачивается – а лиса и нет, с земли человек поднимается. Расцепил зубья капкана, вытащил ногу и зашвырнул капкан в куст, где отец прятался. Отец перетрухнул, аж присел. Чуть по новой не обделался. И человек пошел прочь, а ногу-то подволакивал. Видимо, сильно его поранило. Мой отец выполз из кустов, глаза со лба стащить не может. Испугался, что за чертовщина творится! Думал по следу пойти – а перекидыш-то исчез. Как сквозь землю провалился. Только капкан остался, весь в кровище. Да он и сейчас там, я сам видел! Батя его в дом не потащил, говорит, от черта подальше. Клянусь, все правда, могу показать!

Все задумались. Чтоб такое заявлять, это действительно надо видеть.

– Говорю, отец не врет, – вызывающе сказал Гелу.

– Не врет, – подхватил Рыжун. – Он-то наверняка видел. А еще иеле, спиридушей и прочую нечисть. По пьяни чего только не встретишь!

– Да рот ты заткни свой, хватит ржать как конь! – рассердился Гелу. – Говорю, сам кровь на капкане видел! Да и вообще, может, это тот самый черт!

– Колдун?

– Да! Может, это он шляется по могильникам, ищет трупы, чтоб сожрать?

– Я и сам видел, иногда тени там бывают, будто человеческие, – задумчиво проговорил Рыжун.

– А я однажды разговор слышал на неизвестном языке, – вмешался еще какой-то паренек. – И вроде не румынский, не английский, а какой-то непонятный.

– Точно! Я вчера проходил мимо курганов и услышал голос, – сказал бледнолицый мальчик. – Думал, кто из деревни поет. Но ветер приносил звук с холма, хотя на его вершине – сам видел – никого не было. И только одно слово звучало раз десять подряд: «Макабр, макабр, макабр…» Мне жутко стало, я подхватился и как дал деру!

– «Макабр»? – недоуменно повторил Гелу. – А что это за слово?

Никто не знал, все только плечами пожимали.

Думитру пошевелил угли в костре палкой и сказал:

– Малой, покажешь капкан. Завтра. Если правда – нужно переставить ловушку в другое место. Спрятать понадежнее, чтоб он не увидел. Пусть упырь и вторую ногу поломает. На прошлой неделе моя тетка Марта умерла – все же знаете?

Я вспомнил ее. Мельничиха Марта – это ее тогда хоронили. Но не стал встревать, особенно когда речь шла о моем отце.

– Я слыхал, – таинственно понизил голос бледнолицый, – она как-то странно умерла. Там даже полиция приходила, проверяла. Говорили, какой-то человек приходил к ним в ночь до этого. А муж Марты ничего полиции не сказал.

– Моей маме тоже не сказал, – нахмурился Думитру. – Она, тетка моя, болела долго… Ну и откинулась. Хоть весны дождалась…

Все замолчали, и небо будто стало темней. В пустоте ночи лишь потрескивал костер, и ветви шептались над головами.

– Но я-то знаю, – мрачно продолжил Думитру, – к ним точно мужик какой-то приходил. Мы же по соседству живем, и я голос услышал. Как раз возвращался, перелазил через забор. Только не узнал кто, со спины заметил. Света не было, как будто в доме спят. Темно, хоть глаз выколи, а ведь гость пришел. С чего бы это? В ту же ночь она и померла. Хоронили в закрытом гробу. Я думаю, – Думитру обвел всех взглядом, – это черт к ней приходил. Колдун. Он из нее кровь высосал и что-то сделал такое, что теперь муж Марты ничего не может рассказать. Ходит только почерневший весь и разговаривает сам с собой… Так вот что сделаем: Гелу, ты покажешь капкан, и мы переставим ловушку к дому колдуна. Пусть еще раз в нее попадет, может, даже шею сломает и сдохнет. Как помрет – будет в аду гореть, Лучафэр его на вертел насадит, а потом в котле сварит. Я точно знаю. Все, кто чертовщиной занимается, чертями станут после смерти. А может, – Думитру тут замолк, – он уже мертв. Потому свое лицо не показывает, что труп ходячий и с него кожа слазит.

Гелу рядом со мной затрясся, и другие ребята тоже. Ночь была на редкость холодная, всех пробрал ветер с холма. Я застегнул воротник куртки повыше, хотя мне было неуютно по другой причине: ребята говорили о моем отце, а я должен был молчать и ничем себя не выдать. Тут послышался какой-то вой, и все засуетились, что пора по домам.

Компания разошлась, тонкая полоска света у горизонта угасла. Я пошел в холмы и искал там до рассвета, но так и не нашел чертов капкан. Можно было подумать, что Гелу все наврал… но я знал, капкан был. Он был и куда-то делся, и от этого мне стало страшно.

Глава 2. О том, кто делает чучела

17 марта

На краю Извора стоял старинный дом с оранжереей. Я не знал, чей он, пока ребята не рассказали. Оказывается, в нем живет человек по фамилии Цепеняг, и он чучельник. Я вспомнил, что однажды видел его с отцом. Цепеняг рыскал по лесу с ружьем и показался мне неплохим следопытом. Впрочем, нас он не заметил. Отец велел мне запомнить этого человека. «Никогда не попадайся ему на глаза», – предупредил он, и я запомнил. То же сказал Думитру.

Мы сидели под деревом, все в сборе; карманы оттопыривались от мешков, веревок, некоторые вертели в руках ножи, и лезвия поблескивали в белом свете полной луны.

– Отец меня убьет, – шепотом поделился Гелу, – если узнает, что я вылезал ночью через окно, точно убьет.

– Малой, если боишься отца – вали туда, откуда пришел, – нахмурился Думитру. Он смотрел на нас, и его черные глаза снова будто просверлили наши черепа.

Гелу заерзал и покраснел.

– Недавно мой отец захотел купить голову оленя для кабинета, – начал Думитру, – и мы пошли к Цепенягу. Стоит это недешево, надо сказать. Нас встретил мужик с во-от такой копной волос на голове, – он широко развел руки, и ребята засмеялись, – целое сорочье гнездо. По-моему, этот Цепеняг из цыган, у него глаза, ей-богу, черные настолько, что зрачков не видно. Как залитые смолой. Странный мужик, костлявый и молчаливый. Я сразу заметил – есть в нем что-то такое… не как у людей. А потом, когда он повел нас с отцом в галерею, я вертел головой по сторонам, и не зря – заметил приоткрытую дверь в оранжерею. Оттуда доносилось едва слышное тиканье. Стеклянный коридор я рассмотрел, еще когда подходили к дому. И в эту приоткрытую дверь я увидел… – тут Думитру сделал паузу, – голову человека!

Все охнули, выпучив глаза на Думитру.

– Да-да, вот именно, – продолжил главарь. – Я, конечно, и виду не подал, хоть у самого аж зубы свело. Увидишь такое – потом не уснешь ночью, а тут еще перед хозяином делай вид, будто все в порядке. И все-таки мне любопытно стало, чья это голова? Вдруг знакомый кто? В общем, хоть и страшно до жути, а я прямо загорелся идеей сходить туда и посмотреть. Следил-следил, как отец выбирает оленьи головы, а потом Цепеняг повел коллекцию рогов показывать… Выждал я момент – и сбежал. Спустился на первый этаж, где была оранжерея, и поначалу не мог найти двери – там куча коридоров и проходов, все заставлено старинной мебелью, растениями в кадках, завешано картинами… Пахло пылью и старым деревом. Наконец я зашел в нужный зал и в окно увидел двор и тот самый стеклянный коридор. Он вел из соседней комнаты. Я заглянул туда – никого, услышал знакомое тиканье и скорее шмыгнул внутрь.

А там – часы всех размеров! Стоят на полу, висят на стенах, лежат на высоких подставках под стеклянными колпаками. Даже золотые часы-птица были. Они все тикали, и у меня в ушах жутко зазвенело. Одна стена комнаты вся была из стекла, за ней и начиналась оранжерея. Я прокрался между всеми этими стекляшками с часами, все боялся, что задену и разобью, – тогда Цепеняг мигом примчится! Я знал, что времени у меня в обрез, и решил поторопиться. За стеклянной стеной тоже оказалась темно: настолько все заросло этими цветами, лианами и папоротниками. Некоторые даже выползли из оранжереи и забрались в комнату с часами! У двери стояли доспехи, а я зацепился ногой за одну из чертовых лиан… В общем, я врезался локтем в эти доспехи, они зашатались, а в латных перчатках зазвенели песочные часы. Я потянулся к ним, но не успел, и часы ка-ак грохнутся на пол! Осколки и песок чуть не по всей комнате разлетелись.

«Черт, пора сваливать!» – подумал я, меня уже прямо тошнило от страха. И тут я ее увидел! Над самым входом в оранжерею! Огромную синюю голову… И это был не человек. Лицо напоминало мужское, заросшее рыжими волосами, рот перекошенный и полный желтых длинных зубов. Настоящая морда чудовища! Один глаз таращился на меня, а другой – на дверь. Я подумал, что этот монстр похож на человека, который жил в лесу с волками лет тридцать и совершенно одичал… Внутри все похолодело от жуткой мысли, и я почувствовал, как ворот рубашки душит меня… И он действительно меня душил! Я с трудом повернул голову и увидел Чучельника. Он держал меня за ворот и дико таращил глаза, почти как тот самый монстр. Мне захотелось просто провалиться на месте!

«Ты что тут делаеш-ш-шь?» – прошипел он. Я хотел уже стукнуть его чем-нибудь и удрать, но тут откуда-то издалека послышался голос моего отца: «Господин Цепеняг, я нигде его не вижу…»

Цепеняг бросил взгляд на морду, мигом протащил меня по комнате, вышвырнул в зал и захлопнул за собой дверь. «Я нашел его! – крикнул он. – Мальчик просто заблудился». А голос такой ласковый, будто страшно рад меня видеть.

«Думитру!» – зашедший в зал отец строго посмотрел на меня, но Цепеняг его перебил: «Простите, мне пора… В разделочной ожидает свежая шкура, я должен поскорее вернуться к ней. Надеюсь, приобретение будет радовать вас и ваших клиентов. Чудесный олень. Помнится, после выстрела он пробежал километров пять. Когда я подошел к нему, он еще дышал и смотрел мне в глаза, пока я вгонял в него лезвие. Сильное животное. Теперь его сила будет при вас».

Чучельник проводил нас до двери, и я боялся на него посмотреть. Когда мы уходили, я не выдержал и все-таки обернулся. Его лицо было уже не таким приветливым, и он поглядел так, что меня до сих пор передергивает, как вспомню. Оранжерея за его спиной казалась совершенно обычной, вокруг росли совершенно обычные фруктовые деревья, но я знал, что там на самом деле… Часовая комната, в которой полно дорогих и диковинных штук, и золотых птиц с циферблатами в клювах, и доспехи, и еще та самая голова… Интересно, что это было за чудовище?..

Замолчав, Думитру обвел всех мрачным взглядом, и в его глазах горел темный властный огонь. Он продолжил:

– Сегодня мы прокрадемся в тайную галерею и все узнаем. Я уверен, что Чучельник ушел в лес, – он сам говорил отцу про охоту в полнолуние. Так что дом будет пустой. Собак я там не видел, никто не поднимет тревогу. Рядом с забором растет большой дуб, и одна толстая ветка проходит аккурат над изгородью. Мы заберемся по дереву, по ветке доберемся до забора и спрыгнем возле самой оранжереи.

Задача – найти ту голову и украсть ее. У моего отца полно разных чучел, но такого я еще не видывал. Что это за зверь? И зверь ли вообще? Другого шанса понять, что это такое, может и не быть… А если найдем еще какие-нибудь странные вещи – тоже заберем с собой!

Думитру закончил рассказ. Все молчали: история была потрясающая и действительно загадочная. Я подумал, что дело рискованное и что до этого я ни в чем подобном не участвовал. Но если я сейчас скажу «нет», ребята меня больше никуда не позовут… Отец не раз просил меня ни во что не ввязываться, но я решил пойти с новыми друзьями.

Темными подворотнями наша компания подкралась к дому Чучельника. Он действительно казался пустым. Свет погашен, нигде не горит даже свечка. Оранжерея стояла темная, только стеклянная крыша поблескивала в лунном свете. Первым на ту сторону отправился Думитру. Он влез на дерево и по толстой дубовой ветке подобрался к ограде. Затем ступил с ветки на забор и спрыгнул. Послышался глухой удар. Следом – голос:

– Все чисто! Прыгайте.

Ребята последовали за ним. Передо мной вскарабкался Гелу, а я последним. Оглянулся: подворотня пустая, никого. Отлично! Задрал ногу зацепился за ветку и тоже перелез через забор, а Думитру недовольно буркнул:

– Новичок, живей.

Кустарниками и мимо садовых деревьев мы двинулись к оранжерее. Собак действительно не оказалось. Думитру предупредил:

– Обратно уходим по одному. Вы подсадите меня на забор, я вытащу второго, второй – третьего и так далее. Гелу, ты подашь руку Теодору. Никого не бросаем, ясно?

Думитру подергал дверь оранжереи. Заперта. Внутри было темно из-за буйно разросшихся растений с огромными листьями, словно в этой галерее начинался иной неведомый мир. Древний лес, населенный неразгаданными загадками.

Гелу умел обращаться с замками. Он стащил у отца штуку, которая открывала двери. Гелу присел у двери, раздался щелчок, и дверь открылась.

– Молодец! – кивнул Думитру, и Гелу самодовольно улыбнулся.

Гуськом мы двинулись внутрь. Я зашел последним, закрыл за собой дверь и оказался в невероятном, темном и пленительном мире. В оранжерее пахло сырой землей и цветами, чем-то сладким и пряным, от чего голова пошла кругом. Ноги наступали на лианы и корни. Чучельник создал пышный, раскинувшийся во все стороны доисторический мир гигантских папоротников и лиан с листьями размером с блюдо. Над головами висели загадочные плоды, которые я бы не рискнул пробовать. Ребята тоже ошарашенно озирались. Мы двинулись за Думитру тихо и медленно, и казалось, прошел час или два, пока впереди не раздался выдох. Все остановились. Думитру стоял с поднятой рукой.

– Все сюда, – тихо сказал он.

Ребята столпились за его спиной и уставились на нечто, высившееся в зарослях. Луна освещала странное тело: вверху существо было мужчиной, густо обросшим рыжими волосами, а стояло на тяжелых лапах, которые могли принадлежать только медведю. Человек был огромен. Он таращил в пустоту безумные глаза, в которых отражалась луна. И он был мертв. Чучело, которое сделал Цепеняг. И я знал точно – это он убил медведя. Каким образом несчастный попался ему, я не знал. Так или иначе, он погиб. И теперь в оранжерее красовалась его шкура, натянутая на остов, который изготовил Чучельник.

Меня пробрал холод. Затея лезть сюда показалась мне не такой веселой, как прежде. Мне захотелось убраться как можно живее, но Думитру двинулся дальше и указал на следующую находку. Не то человеческая рука, не то лапа лисы. Одна, без тела, она торчала из деревянного основания.

– Эту – в мешок! – скомандовал Думитру.

По мере того как мы продвигались, все ясней слышался странный звук. Тиканье. Словно какие-то крошечные часы отсчитывали время, и волосы на руках встали дыбом от этого жуткого «тики-тики-так», которое разливалось среди тяжелых растений.

– Вон она, та дверь! – воскликнул Думитру.

Он рванулся вперед, ребята за ним, и тут все резко остановились.

– Стойте! Назад, живо! Бежи-и-м!

Думитру промчался мимо нас, бледный как саван. Остальные ребята бросились за ним к выходу, и я тоже. На бегу оглянувшись, я увидел огромного пса, который вовсе не был чучелом. Он сторожил стеклянную дверь в тикающую комнату. Пес застыл в угрожающей позе, негромко рыча. Секунда – и он бросится за нами!

Мы мчались, спотыкаясь об корни, налетая на кадки и обрушивая растения, сбивая листья. Пес поднял морду, и дикий вой заполнил оранжерею. Я бежал так быстро, как мог, и вскоре нагнал Гелу. Позади клацнули зубы, Гелу завопил, оттолкнул меня и рванулся вперед, но наткнулся на сеть. Мгновенье спустя он лежал на земле, и на него с ревом прыгнул волкодав. Я рывком поднял Гелу на ноги, выдернув его буквально из-под носа собаки, и в следующее мгновение мы оба выскочили из оранжереи. Я захлопнул дверь. Она прикрылась неплотно, видимо, ее удерживал только разболтанный замок. Псина прыгнула на нас, и я увидел жаркую раззявленную пасть по ту сторону двери. Эта тварь бросалась на стекло раз за разом, скребла и била когтями, не переставая выть, а с ее клыков и огромного багрового языка летела слюна и пена. Толчок, снова толчок. Послышался звон. Дверь треснула и осыпалась осколками, лохматая тварь выскочила из оранжереи и бросилась за нами.

Рыжун догадался швырнуть камень и попал псу прямо в морду, на пару секунд его задержав. Думитру уже сидел на заборе и подавал ребятам руку, и те по одному карабкались по кирпичной кладке. Рыжун снова бросил камень в пса – и попал тому в глаз. Животное взвыло и попятилось. Все ребята, кроме меня и Гелу, были уже по ту сторону забора.

– Живее! – завопил Думитру, бросил взгляд на оранжерею и побледнел. От дома направлялся не кто иной, как Чучельник, в руках которого блестело ружье. – Уходим!

Думитру исчез в листве дуба.

Гелу был предпоследним. Когда он очутился на заборе, то развернулся и подал мне руку. Я подпрыгнул, схватил его ладонь и задрал ногу – и в то же мгновение меня обожгла ужасная боль. Словно тысячи крохотных жал впились в кожу, и мое правое бедро онемело. Я вскрикнул и чуть не упал. Попытался оттолкнуться сильнее и вытянуть руку, но все-таки свалился, затем подпрыгнул снова, отпихивая ногой пса… а Гелу руки не подал.

– Извини, – испуганно выдохнул он, и секунду спустя его голова исчезла за забором.

Я услышал удаляющийся топот и свист. Вот и все. Они убежали, словно их не было. А меня бросили. Просто оставили здесь. По эту сторону. Я осознал, что до сих пор стою во дворе Чучельника и мне в спину рычит громадный пес.

Волкодав прижал меня к кирпичной стене. Он не бросался, но словно давал понять: если вздумаю убегать – перегрызет глотку. Я медленно обернулся. Передо мной стоял человек. Я его сразу узнал: такой, каким его описывал Думитру. Спутанные космы, злобные, налитые кровью глаза. Черноволосый цыган. Чучельник. Ружье в его руках было направлено прямо на меня. На какое-то мгновение мне показалось, что он сейчас меня застрелит. Но Цепеняг только сплюнул, насупил брови и сказал хриплым голосом:

– Иди за мной.

Под прицелом ружья я потащился к дому. Онемевшую ногу жгло и дергало. Позади следовал пес, и не было речи о том, чтобы убежать. Я кипел от злости. Меня предали. Секунда – я был бы по ту сторону забора! Секунда! Что Гелу стоило подождать, протянуть руку второй раз? Даже с раненой ногой я легко бы перемахнул этот чертов забор! Он не пожелал ждать даже секунды! Чтоб он провалился!

Мы подошли к калитке. Мелькнула мысль, что Цепеняг меня отпустит – вот так просто. Но так, конечно, мог подумать последний дурак. Чучельник хрипло спросил:

– С тобой был сын Круду? Как его там, Дмитриу или Думитру? Я видел его черноволосую голову.

Я молчал.

– Значит, так?

И он отвел меня в полицию.

Следующие полчаса я провел словно в пытке. В полицейском управлении Цепеняг рассказал, что компания подростков вломилась к нему в дом и пыталась украсть коллекцию старинных часов. Он сказал, что мы нанесли оранжерее большой ущерб – разбили стеклянную дверь и уничтожили множество уникальных растений. Полицейский, высокий мужчина с кобурой на поясе, смотрел так сурово, как, бывало, смотрел отец, и мне хотелось провалиться сквозь землю. Я молчал, опустив голову.

Полицейский подошел ко мне вплотную. Повисла тишина.

– Кто был с тобой? Скажешь – пойдешь домой. Или сядешь под замок с другим вором. Говори, и мы тебя отпустим.

Я молчал.

– Мне нужны фамилии и имена твоих дружков.

Имена и фамилии… моих дружков… Я подумал о том, что Думитру даже в голову не пришло проследить, все ли перелезли, – он скрылся, едва увидел Чучельника. Причем он сбежал первым оба раза – и от собаки, и от Цепеняга! Подумал о том, что Гелу называл меня другом и «своим парнем», а потом не удосужился подождать секунду чтобы втащить меня на забор. Ему было плевать.

А то, как он оттолкнул меня в оранжерее! Я помог ему подняться, вытащил из-под пса в последний миг, хотя тварь могла откусить мне руку, так она была близко! Но Гелу хотел спасти только свою задницу. И все другие. Им было плевать, сожрет меня пес или нет, цыган просто застрелит меня или сделает чучело, – им было плевать. Каждый хотел спасти только свою шкуру. Они не были друзьями. Они меня предали.

Я злился, и мне хотелось их унизить и поставить на мое место. Нога горела, сердце бешено колотилось. Кровь прилила к лицу, волосы неприятно липли к потному лбу. Все тело ныло от ссадин и порезов, на руке запеклась кровь, – видимо, собака все-таки укусила, а может, содрал кожу о кирпич, когда прыгал на забор. Меня замутило от ненависти и жутко захотелось, чтобы они почувствовали то же. Все равно мы никогда не будем друзьями.

И я сделал то, что от меня хотели. Назвал имена. Все, какие вспомнил, даже родителей. Всех, кого ребята упоминали. И мне стало легче – совсем чуть-чуть, но эта месть оставила привкус радости во рту, хотя там было полно крови. Теперь их найдут. Они заслужили – я знал, что прав. Безоговорочно прав. Когда я сказал: «…и Думитру Круду», Цепеняг удовлетворенно кивнул.

– Кажется, Думитру уже пятнадцать, – заметил он.

– Пятнадцать? Вот как? – Полицейский все записал и наконец обратился ко мне: – Выходи. Отвезу тебя к родителям.

У меня болела нога, и грудь сдавило яростью, но от последней фразы я пошатнулся. Это было хуже всего случившегося. Я был готов остаться здесь на ночь или на неделю, лишь бы полицейский не узнал, кто мой отец, – но было поздно…

Полицейский стучал в дверь моего дома, а я едва стоял на ногах, мечтая оказаться где угодно, только не здесь. Когда дверь отворилась и на крыльцо упал свет из комнаты, полицейский было заговорил, но осекся – на пороге стоял отец. Он смотрел на нас. И я знал – он смотрит не на полицейского, а на меня. Хотя я не мог знать наверняка. Лицо моего отца скрывала черная ткань.

Глава 3. О том, откуда появился шрам

20 марта

Я думал, что больше их не увижу. Прошла всего пара дней, но казалось – вечность. Я надеялся скоро совсем их забыть – Рыжуна с порезом на лбу, угрюмого Думитру, трусливого Гелу… Но я ошибся.

Я гулял в холмах. Был вечер, и на небе зажглись первые звезды. Хотел обойти могильники стороной – с деревом на окраине меня связывало неприятное воспоминание. Но Север полетел на верхушку Великана, и там я столкнулся нос к носу с Гелу. Он сидел на вершине и, по-видимому, ждал меня. Я думал отступить, но он уже заметил меня и бросился навстречу.

– Теодор! Тео! – Гелу замахал рукой и через секунду очутился рядом со мной. – Привет! Как ты? Бедолага, вот досталось. Слушай, у меня дело. Хочу тебе кое-что показать. Когда мы были в оранжерее, я нашел кое-что… И, – тут он понизил голос, – по-моему, это касается тебя. Помнишь капкан, про который я рассказывал? Ну, в общем… ты должен увидеть.

У меня перехватило дух. Гелу говорил быстро, и его голос звенел от волнения. Что он обнаружил? Я хотел спросить, но Гелу не дал мне времени и потащил за собой. Мы спустились с холмов к городу и завернули в темный проулок, и тут меня осенило. Как Гелу узнал, что меня нужно ждать на Великане? Я ему не говорил, что это мое место.

Я остановился, будто меня шарахнули по голове. Гелу не сразу понял, что я отстал. Когда он обернулся, я попятился, и тут Гелу вскрикнул:

– Эй, он уходит!

На мою голову набросили темный мешок и ударили по затылку.

Засада! Я забрыкался, кого-то лягнул, влепил кому-то пощечину ударил локтем в невидимый живот. Может, я бы и вырвался, но от удара в голове помутилось, движения стали как у пьяного, я не мог точно определить, откуда доносятся голоса, и несколько раз промахнулся. Мне стянули запястья за спиной и куда-то поволокли.

Я различил низкий голос Думитру:

– Сюда, живей, тащите его! – А затем: – Костер, да давайте же!

Сквозь плотный мешок я увидел свет, запахло паленым волосом, жжеными листьями и дымом. Мешок вонял тухлятиной, и я закашлялся. Мутило по-страшному тело ныло от ударов. То и дело в бок врезался чей-то ботинок, кто-то больно хватал за волосы через ткань мешка, закидывая мне голову, и орал в ухо:

– Не дергайся!

Свет становился все ярче, послышалось радостное улюлюканье. Ребята, по-видимому, собрались в круг, и Думитру закричал:

– Ты что, не притащил?

– Ха, давайте сосиски сюда!

– Да нет, потом зажарим. Сначала с этим разберемся.

Меня подтащили ближе, и я сделал последнюю попытку вырваться. Дернул ногой и врезал стоящему рядом мальчишке в колено, но тут же кто-то ударил меня в живот. Задохнувшись, я согнулся пополам.

Жар костра чувствовался совсем близко. Казалось, пламя лижет штанину, и я почти угадал. Когда с меня сорвали мешок, обнаружилось, что я стою напротив костра, а меня держат сразу двое. Пламя освещало лица Гелу, Думитру, Рыжуна, Бледного и других ребят.

– А вот и он, – прищурился Думитру. – Наш… стукач.

Повисла тишина. Все пялились на меня, только Рыжун насаживал на палки сосиски. Думитру стоял и смотрел на меня через костер, и в его зрачках плясало пламя. Он скривился:

– Ты – последний урод, Теодор. Ненавижу лгунов и подлецов. Ты остался, не перепрыгнул вовремя, хотя я предупреждал, что уходим все вместе.

– Вранье! Вы сами… – И тут я получил такой удар по груди, что задохнулся.

– Рот закрой! – вскричал Думитру. – Не смей открывать свой поганый рот! Я-то думал, почему тебя ни разу в гимназии не видел. Сразу заподозрил неладное! Я не хотел брать тебя в компанию, но это все Гелу – ныл и ныл, «да он свой парень», «да он нормальный».

– Ну, я думал… – начал Гелу, но когда Думитру свирепо зыркнул на него, мой бывший друг промямлил: – Я же не знал, что он врет…

Он постоял какое-то время с раскрытым ртом, словно готовясь сказать что-то еще. Я испепелял его взглядом, однако Гелу старался не смотреть мне в лицо.

В конце концов он покраснел, закрыл рот и уставился себе под ноги.

– Предатель, – отчеканил я.

Во мне все вскипело, когда я произнес это слово. Ясно же, зачем он пришел туда, на холм. Его подговорили.

– Что ты сказал? – прошипел Думитру, в то время как Гелу затерялся среди толпы. – Предатель – ты, Теодор. Ты – стукач, и знаешь, что с такими делают? Они не достойны жить среди людей! Но, – главарь опасно понизил голос, – ты не просто недостоин. Я знаю твою тайну. Мы все теперь знаем!

Думитру помолчал, обводя глазами всю компанию, и наконец заговорил вновь:

– Он не просто стукач! Этот урод не имеет права жить с нами, с нормальными людьми. Потому что он – выродок. Мерзкий! Выродок! Колдуна!

Последние слова Думитру выкрикнул, брызгая слюной и страшно выпучив глаза. На лицах ребят вспыхнули отвращение, волнение, испуг. Кто-то зашептался, кто-то грязно выругался.

Думитру обогнул костер и, отстранив одного из державших меня ребят, сунул мне под нос железку:

– Нюхай! Что, страшно? Слышал, вы боитесь железа, да? Страшно? Чертяка! Папочка выродил себе замену, да? Вырастил таким же упырем, который не чтит людские законы? Да откуда тебе знать – шляешься по лесам да могилам. Ничего ты не нормальный, чертово отродье! Ты – урод!

Я глотнул воздуха и просипел:

– Вы сами… уроды.

Думитру помолчал, а потом продолжил, опасно покачивая в руке железкой, тихо и вкрадчиво, и от этого мурашки побежали по коже.

– Да, я понял, что ты нас сдал. Когда ко мне явился полицейский. Но твое предательство обернулось для меня удачей. Полицейский говорил с моими родителями, и я узнал, чей ты сын. И я рассказал ему, что видел твоего отца, что это он приходил к моей тетке в ту последнюю ночь, после которой… – Он запнулся. – После которой она умерла…

Словно весь воздух исчез из моих легких.

– Это был он. Я знаю. Упырь.

На лице Думитру, похожем на маску, как молния мелькнуло тщательно скрываемое чувство. Какой-то миг, но я увидел: там, под этой кожей, человек. И этот человек боится. Быть может, у него внутри таилась боль.

– Он не упырь, – проговорил я. – Ты ошибаешься.

Думитру только ухмыльнулся, услышав мой дрогнувший голос.

– Выгораживаешь своего папашу? Я не знаю, что он делает с людьми, но после этого они умирают. Пусть мне никто не верит. Пусть полиция замяла это дело. Я найду способ выяснить правду. Докажу, что твой отец убивает людей. Я знаю это, понял?! Так же прекрасно, как и то, что ты точь-в-точь как он. И когда твоего папашу посадят, тебя будет ждать такая же участь, потому что ты не человек. Ясно тебе? Ясно?

Я молчал, мне хотелось лишь одного: его ударить. Сильно. Больно. Прямо в лицо – сломать нос, рассечь губы!

До этого Думитру никогда не показывал гнева, теперь он орал как ненормальный. Проявилась его истинная сущность: он казался одержимым и при слове «упырь» трясся, словно внутри брыкался бес.

Но он ошибался. Отец не убивал людей. Их, находящихся на грани жизни и смерти, он… спасал.

Рискуя собой каждый раз. Именно это было правдой. В которую ни один человек не верил. Не верил никогда. К отцу обращались только безнадежно больные, которым больше никто не сумел бы помочь. И они обязывались хранить секрет о том, что знахарь их пытался спасти, – ведь это удавалось не всегда, и зачастую люди умирали у него на руках. Но они и так умерли бы! Потом отец уходил в лес и несколько дней не возвращался. Всякий раз корил себя за то, что не сумел помочь. Однако если Смерть положила на кого-то руку – переубедить ее почти невозможно…

Если же он спасал – то целый месяц улыбался.

Только вот люди чувствовали, что отец связан со смертью, – и боялись.

Я знал, что отец – хороший человек, так же ясно, как и то, что никто из города в это не верил. Так же ясно, как и то, что этот одержимый Думитру никогда в жизни не поймет правды. Что бы я ни сказал. Как бы ни объяснял.

Люди верят в то, во что хотят верить.

– Ты – ненормальный, понял? Кивни, урод! Сейчас же кивни!

Меня сильно толкнули в затылок. Я невольно наклонил голову, и в следующее мгновение меня ударили под колени, отчего я упал на землю.

– Вот так! Стой на коленях перед человеком, упырь!

От этой несправедливости внутри вновь полыхнул гнев, хотелось взорваться, кинуться на мучителя и разбить ухмыляющуюся рожу в кровь. Но я был связан. Думитру склонился и задышал на меня. И тут, сам не ожидая от себя, в одну секунду я собрал во рту слюну и кровь и плюнул Думитру в лицо.

Ребята ахнули и выпучили глаза, а он лишь тупо смотрел на меня, ничего не понимая. Но секунду спустя он резко побледнел, отшатнулся и утерся рукавом.

– Мразь, – тихо сказал Думитру.

Я думал, он накинется на меня и изобьет. Не оставит живого места или сломает шею. Но Думитру этого не сделал. Он просто стоял и смотрел, словно чего-то ждал. Затем отошел на пару шагов, подобрал железную палку и сунул ее в костер. Он держал ее довольно долго, вороша в самом сердце костра. И вытащил, только когда увидел, что ее кончик стал красным. Внутри моего живота что-то свернулось от недоброго предчувствия.

Мне стало страшно.

– Ты не просто стукач, – медленно проговорил Думитру, подходя ко мне. – Ты – сын колдуна. Об этом должны знать все. Все люди в Изворе и не только в нем. Тебя будут узнавать. Поверь. Я об этом позабочусь.

Он поднял железный прут, и я увидел его красный кончик. Кто-то спаял полосы, наложив одну на другую, и приделал к концу длинной палки. Крест.

– Держите ему голову!

Поняв, что сейчас будет, я рванулся как сумасшедший. «Бежать, бежать, бежать!» – стучало в голове, но вырваться я не мог. Меня цепко держали руки мальчишек, и отовсюду слышалось довольное и злобное улюлюканье, противный смех и оскорбления, крики, вопли. Я зажмурил глаза и дернулся в последний раз. Внезапно кто-то закричал, намного громче остальных. Я не сразу понял, что крик этот принадлежит мне.

А дальше была темнота…

Когда я открыл глаза, то лежал на земле. Костер почти затух, я едва различал тлеющие оранжевые угольки. Моя щека прижималась к холодной земле, и от этого было хорошо, но другая полыхала огнем.

Я с трудом приподнялся на локте. Все тело болело. Вокруг никого не было; в подворотне остался только я и бродячий пес, роющийся в мусорной куче.

Откуда-то издали доносился радостный гомон, шум толпы. Раздались хлопки, и со свистом в небо взлетели фейерверки. Они взрывались, осыпая городские крыши разноцветными огнями. Там, далеко, люди смеялись и праздновали Равноденствие.

Я почувствовал такую сильную ненависть, что не в силах был ее терпеть. Слезы хлынули из глаз, я хотел сдержаться, но не мог…

Сегодня двадцатое марта. Мой день рождения. Вот-вот часы на городской ратуше пробьют двенадцать. И я забуду этот день, но он останется в памяти моего тела. И в памяти дневника. Я записываю все так подробно, как могу, чтобы, вопреки всему, не забыть.

Теодор, я говорю это тебе – тому, который проснется назавтра со свежим шрамом на щеке, не зная, что и как произошло. Теперь ты знаешь.

И я прошу тебя… нет, я требую: не доверяй людям.

Больше.

Никогда.

Пусть ты забудешь ужасные гримасы их лиц. Пусть ты забудешь их имена. Помни, что они сделали с тобой.

Пообещай мне это. Скажи сейчас вслух: «Я никогда не прощу людей и не доверюсь им. Никогда их не полюблю. Никогда не буду иметь друзей. И не важно, сколько времени пройдет: одна-единственная ночь или целая вечность».

Глава 4. О том, как трудно молчать

Каждый месяц двадцатого числа Тео забирался на Волчий уступ. Это был ритуал. Гора нависала над домиком, где жили родители, и уступ был его любимым местом. Вдали от города, на скале, каменным языком лижущей облака, он ощущал себя удивительно защищенным. Странное это было чувство. Наверное, не каждому дано его понять.

Для многих быть собой – это показывать карикатуру на учителя, когда рядом толпа хохочущих одноклассников. Или гонять мяч с ватагой друзей.

Теодор всего этого не знал. Он ощущал спокойствие только на краю пропасти, где его не могла увидеть ни одна душа на свете. Здесь не было людей. Только тишина, бескрайний лес и туман. Молчаливое небо. Ощущение вечности. Здесь он был самим собой. И – так странно – здесь он был счастлив.

Тео вдохнул холодный январский воздух – в тумане ощущалось что-то неведомое, затаившееся предчувствие весны. Он сидел на скалистом уступе под небом, болтая ногами над пропастью. В лицо дул холодный ветер с запахом хвои и по-свойски трепал волосы. Где-то в гулкой тишине то и дело звенела капель. Голова Тео закружилась, когда он наклонился вперед. Под ногами зияла пустота, а далеко-далеко внизу колыхался океан зеленых елей; тропинка ускользала к подножию горы, тонкая, как нить. Он был в сантиметре от пропасти, и от страха перехватывало дыхание. Но сердце ликовало.

Теодор ощущал скорую весну. Через месяц с небольшим будет Мэрцишор. Тео повяжет на ствол Вековечного дуба красно-белые бумажные цветы и сыграет новую песнь. Еще чуть-чуть, и весенняя мелодия из деревянного флуера разольется по предгорьям Карпат. Скоро он найдет первый подснежник. А в конце марта, на Весеннее Равноденствие, Теодор станет на год старше. Он ждал этого дня со смесью нетерпения и страха.

20 января

Через два месяца мне исполнится шестнадцать, но помню я себя только с десяти лет. Что было раньше – хоть убей, не могу представить, словно там черный провал и предыдущей жизни не было. Иногда мне страшновато от этого, да еще и отец толком не объясняет, почему так произошло. Он сказал, что я «переболел», а чем именно – ни слова. Было бы проще, если б мне сообщили: «Так и так, Тео, в день своего десятилетия ты полез на крышу, потому что хотел достать оттуда воздушного змея, поскользнулся на черепице и грохнулся с двухметровой высоты. Еле кости собрали. Ты потерял память и не мог вспомнить, где твоя правая рука, а где левая нога». Но нет – «пере болел».

После того случая я каждый год забываю свой день рождения. Словно чья-то рука вычеркивает дату из календаря. Почему так? Может, в этом году, когда мне исполнится шестнадцать, отец расскажет, что за секрет в этом кроется?

В общем, моя жизнь – сплошная загадка. Иногда мне кажется, что кто-то решил так пошутить и сказал: «А давайте Теодору вместо нормальной судьбы подкинем головоломку? А что? Будет весело поглядеть, как он станет напрягать свои три с половиной извилинки, чтобы разгадать эту паутину тайн! Ха-ха!»

Книжку в кожаном переплете Теодор держал на коленях. Когда-то давным-давно он откопал ее в куче хлама, который отец стащил в сарай. Страницы были пожелтевшие, но пустые. То, что нужно для дневника. Теодор не ходил даже в церковно-приходскую школу, однако умел писать, и его почерк был на удивление четким. Да и подбирал слова он грамотно.

Теодор открыл начало дневника. История со шрамом. Прочитал запись, чувствуя, как руки вспотели от напряжения.

На слове «предатель» во рту появился мерзкий привкус, как бывает, если откусишь гнилое яблоко. Зазудела щека. Теодор отвел длинную прядь, упавшую на лицо, – тут ничего скрывать не нужно – и продолжил читать. По мере того как он углублялся в историю своего шрама, он ощущал все ближе подступающую волну жара. И наконец та самая запись…

Тео ее ненавидел. Тысячи раз думал вырвать эту страницу, затолкать в глотку и подавиться чертовой бумагой. «И я прошу тебя… нет, я требую: не доверяй людям. Больше. Никогда». Каждый раз, когда он видел эти строчки, его колотило от ярости. Обида прожигала так, будто в желудок ткнули раскаленной железкой и провернули, и Тео не представлял, что может ощущать такую боль, – казалось, огонь разорвет внутренности, и он умрет, если подумает об этом еще раз.

Сердце бухало так, словно хотело удрать из тела.

– Уймись ты! – зло крикнул Теодор. – Черт! Нет, когда-нибудь я отомщу вам. Когда-нибудь я…

И тут вдруг раздался голос:

– Желания исполняются… в Макабр.

Теодор вздрогнул, дернулся и поехал в пустоту. Он извернулся, схватился одной рукой за камень, на котором сидел, и удержался на уступе. Под животом хрустела и осыпалась каменная крошка, исчезая в бело-зеленом море далеко внизу.

С колотящимся сердцем Тео отполз от края. Его била дрожь при одной мысли, что еще секунда – и он рухнул бы в зияющий провал. Тогда только воронье обнаружило бы его среди скал! Теодор сделал пару глубоких вздохов и поднялся на трясущихся ногах.

На уступе было пусто. Только Теодор и ветер, и лишь невдалеке грустно шумели деревья. Теодор опасливо подошел к лесу и всмотрелся в темноту. Никого. Он втянул воздух и почувствовал тот же запах неведомого, что и вначале. Он не мог определить, кому запах принадлежит. Почудилось? Черта с два почудилось! Голос был. Он сказал, что желание сбудется. Этот голос… казался знакомым. Теодор не был уверен, что он принадлежит человеку. Может, слова принесло ветром? Такое бывает в скалах. Или эхо?

Он оглянулся. Не увидев чего-либо подозрительного, откинул длинные волосы и побежал вниз. Дневник гулко хлопал по груди, спрятанный во внутренний карман.

Начинало светать, слышались первые утренние звуки, но Теодора это не беспокоило. Он бежал вперед не останавливаясь, дальше от Волчьего уступа. Что все-таки произошло? «Желания исполняются». Кто это сказал? На уступе же никого не было. Именно это пугало до смерти.

Тео сам не заметил, как оказался внизу. Вон курганы, крыша их домика, над елями занимается заря. Когда он открыл калитку, то услышал звуки, от которых сердце тревожно забилось.

Тео пригнулся и посмотрел в щель забора. Так и есть! Люди. И как умудрились сюда забраться? По тропинке к дому приближались трое: женщина и рыжий парень, чуть старше его самого, вели под руки девушку лет пятнадцати. Тревога! Нужно предупредить отца, они сейчас будут здесь.

Дверь оказалась приоткрыта, Тео заскочил внутрь, но никого не обнаружил. Он выглянул во двор и увидел у задней стены дома отца, который колол дрова. По одному виду Теодора тот понял: что-то случилось, кивнул и скрылся за потайной дверью.

Люди остановились, и калитка задрожала от стука. Хорошо, не вломились, как те, в январе. Притащились под Новый год и едва не заметили мать, когда она обращалась…

Отец, уже в непроницаемой черной маске, вместе с Тео подошел к воротам и открыл их. Увидев их, женщина не удивилась, – видимо, ее предупредили. Едва отец взглянул на больную, тут же отступил и жестом пригласил в дом. Женщина прошептала «спасибо» и с помощью рыжего парня буквально затащила обессиленную девушку внутрь. Теодор понял: это надолго. На лице женщины не было страха. Он знал: такие не останавливаются ни перед чем. Люди идут сюда, когда у них нет надежды. Люди без надежды опаснее всех.

– Теодор, – отец задержался на пороге, – скоро вернется мать… Если что…

– Я знаю! – поспешно кивнул Тео. Ему было не по себе от чужаков. Но отца это нисколько не трогало. – Будешь им помогать?

– Да, – сухо ответил отец. – Ее сын подождет на улице. Пригляди за ним. И… не трогай.

Теодор поджал губы. Зачем напоминать? Хотя… Он знал зачем. С новогодними все вышло скверно. Из-за него, да. Ну что с того? Сами напросились. Теодор знал, он тоже виноват, но люди…

Он молча пошел к колодцу и услышал, как хлопнула дверь, а голос отца загудел где-то внутри дома. Потом дверь раскрылась, Тео оглянулся и увидел на пороге того самого рыжего парня. Парень почесал шрам на лбу, переместил пятерню на макушку и сплюнул. И тут увидел Теодора. Его глаза мигом округлились.

– Эй, тебя как звать?

Теодор промолчал, будто не расслышал. Скоро придет мать. Ей нужно нагреть воду, чтобы ощипать кролика или кого она там поймает. А тут эти… Теодору было не по себе. Что, если в лесу другие и ждут удобного момента? Что, если девчонка для отвлечения внимания? Он не мог унять тревогу. Мать не такая быстрая, как отец. Она внимательная, но только отец может выбраться из западни. Хотя и он попадает впросак, до сих пор хромает после того капкана, так глупо попался…

– Не хочешь говорить?

Теодор опустил ведро в колодец и стал разматывать веревку. Нудная работа, но теперь она казалась спасением. Парень потоптался на пороге и решил подойти ближе.

– У вас не шибко уютно. Неужто нет электричества? Что-то не заметил ни ламп, ни фонаря над входом. – Он оглянулся. – А как без газа живете? На костре готовите? – Он усмехнулся. – А в туалет?

Внезапная догадка его развеселила. Он хохотнул, но Тео поднял голову, и парень заткнулся. Помолчав немного, он нахмурился:

– А твой батя правда лечит все такое? А? Моя сестра больна. С ней творится какая-то чертовщина. – Парень серьезно поглядел на Теодора и скривился. – Чокнутые врачи говорят ерунду. Отослали домой, дали какие-то настойки. Это не помогает. Она не спит второй месяц. Вообще. А доктора болтают, мол, такое не лечится, потому как случается раз на миллион и никто не изучал болячку… Такая вот ерунда, приятель. Только я не верю в эту всю лекарскую болтовню. Я не верю докторам. Любым. А знахарям – тем более.

Ведро гулко бухнуло где-то внизу. Было слышно, как в него заливается вода. Ледяная и колючая. Сердце Теодора сжалось, будто обледенело.

– Я говорил матери не идти сюда, но после того как пропал отец, она немного съехала с катушек. По всяким бабкам-гадалкам ходит. А толку? Интересно, тебе такое знакомо? Это вроде бы твой отец лечит-калечит. Он вообще как, по-твоему, нормальный или тоже немного… просветленный?

Рыжий хмыкнул, но в усмешке Теодор услышал какую-то горечь. Она была словно трухлявый столб, на который надавишь – и рухнет вся ограда. Так можно сломать человека. Парень пытался скрыть болезненное чувство под бравадой, болезненное настолько, что его пальцы подрагивали.

– А ты зачем носишь маску? – вдруг спросил он. – И молчишь? У тебя рот зашит, да?

Теодор, как и отец, надевал маску из черной плотной ткани. Конечно, можно было обойтись и без этого, но ему не хотелось, чтобы его узнали или просто видели изуродованную багровым шрамом щеку. Тео начал крутить колесо, и ведро мало-помалу поднималось, стукаясь о каменную кладку. Утро уже наступило. Неуютно. Он хотел спать и валился с ног от усталости, но отец так долго возился внутри с этой девчонкой… Скорей бы уже закончилось.

Парень ждал ответа, но не услышал ни слова. Его беспокоило то, что происходит в доме, и он начал раздражаться. Рыжий сделал шаг к Теодору, уже вытянувшему из колодца ведро, и тот отшатнулся. Вода плеснула через край ведра на плащ.

– Чего тебе? – хрипло спросил Теодор.

– А-а, значит, умеешь говорить! – обрадовался парень и прищурился. – Ну, давай поговорим. Хочу задать вопрос. Правду говорят, твой батя – самоубивец?

Теодор вздрогнул. Внутри поднялась волна ярости, и он сдерживался из последних сил. Отец будет зол. Очень зол. Нужно терпеть. Еще чуть-чуть, дверь откроется, отец выпустит горожан, и они уйдут. Навсегда. Нужно немного подождать.

– Может, конечно, и не он, – продолжал рыжий, – да только дядька сказывал, что больно на того смахивает, которого он из воды вытаскивал. Говорит, давно это было. Один мужичонка решил с собой порешить и сиганул с моста в воду, в самое мутное место. Думал, никого вечером не будет, да кто-то увидел и позвал народ. Ну, дядька да еще пара человек из ближних домов выскочили – и к реке. Стали вытаскивать, а там водоворот бурлит, не подступишься, и мужичонку мигом затянуло. Он, знать, не дурак был – сообразил, куда прыгнуть, чтоб наверняка. Но его таки вытянули, только непонятно было, мертвяк он или нет, позвали врача. Врач сказал, сердце остановилось, не дышит. Хотели на следующий день хоронить, а он, оказалось, не до конца умер, и доктор подтвердил, что ошибся, вроде такое бывает – человек крепко спит, а его за мертвого принимают и чуть было не хоронят.

Парень умолк. Было видно, ему эта история по душе. Он подождал, пока Теодор все осознает, а когда понял, что его рассказ не по нраву, усмехнулся и, чтобы совсем вывести Теодора из себя, добавил:

– А потом самоубивец странные вещи стал делать – в лес ходить, травы собирать, людей лечить. Говорили, ему после обмирания открылось что-то, вроде как дар или колдунская сила. Только это давно было, потом пропал он. Может, вправду твой, а? Мой дядька уверен, твой. И кое-кто дядьке верит, он не промах, в одиночку медведя завалил. Ну я-то не знаю, правда или нет, меня там не было. Вот ты-то наверняка знаешь.

Все случилось в одно мгновение. Рука Теодора с ведром рванулась вверх, вода ледяным языком выплеснулась на ноги парня, а потом Тео шагнул вперед и прижал обидчика к стене, вдавив ведро ему в грудь. Рыжий резко выдохнул. Теодор чувствовал, как его горло тоже сжимается – от гнева. Он зло уставился парню в глаза.

– Закрой рот, иначе я залью тебе в глотку все это ведро, понял?!

Теодор слышал свой голос, звучащий словно издали, и еле видел из-за застлавшей глаза багровой пелены. Он нажал сильнее, и парень вытаращил глаза и захрипел. Хлопнула дверь, и Теодор тут же отступил. Из дома вышел отец. Он остановился и оглядел парней: штаны и нижний край куртки гостя были насквозь мокрые.

– Я поскользнулся.

Теодор грохнул ведро на землю и бросился в дом, едва не столкнувшись с женщиной на пороге. Уже внутри он сорвал с лица ткань и тут увидел, что не один. Девушка сидела на кровати, свесив бледные ноги, и смотрела на него. Под ее глазами синели круги, кожа была землисто-серой.

– Филин… твой?

Она посмотрела на Севера, который, нахохлившись, таращился на нее с балки. Птица тяжело скользнула на кровать и села рядом с девушкой. Та хотела погладить филина, но рука бессильно упала на покрывало. Север ухнул и перелетел к Теодору.

– Она что-то сказала? – В дверях появилась встревоженная женщина и уставилась на дочь. – Оана! Девочка моя!

Она бросилась к кровати и обняла девушку. Та слабо улыбалась, но выглядела так, словно не понимает, что происходит.

– Она говорила! Лазар! Идите сюда… это чудо какое-то, как же я вам благодарна… Ах, Оана, солнышко! – Женщина заплакала навзрыд, прижимая дочь к себе.

Теодор смотрел на девушку, а та на него. Во взглядах обоих было что-то странное, сверхъестественное, и он не понимал что. Он не чувствовал страха или ненависти. Наоборот. Вся злость куда-то улетучилась. На ее место пришло что-то другое – непонятное теплое чувство, которое он до этого никогда не испытывал. Как оно называется, Теодор не знал.

Глава 5. О том, что у звезды бывает хвост

Теодор упал на кровать. Какая долгая ночь… Он вырубился мгновенно, не сняв плаща, и проспал весь день. Обычно во снах он бежал по любимым тропинкам и был лисом или волком. Но чаще – филином с огромными крыльями. Ему снилось, что он встречает Севера и они вместе пролетают над Волчьим уступом и устремляются ввысь, где светят холодные звезды.

А сегодня ему снилась падающая звезда – огромная, перечеркнувшая все небо сияющим хвостом. И почему-то звучало слово «Макабр». Много-много раз. И голос, который его говорил, был до боли знаком…

Тео проснулся в сумерках. Ночью он и родители бодрствовали, – так повелось, еще одна семейная традиция. Днем родители запирали двор на засов и спали, убаюканные пением дремучего леса.

Теодор перевернулся на бок. Грудь болела. Он спал на чем-то твердом. Дневник! Тео рывком сел и достал книжку. Все-таки что же случилось там, на Волчьем уступе? «Желания исполняются». Теодор решил рассказать отцу.

– Теодор… – Мать стояла в дверях, и ее раскосые глаза смотрели как обычно – один на сына, а другой вбок. Оба родителя были косоглазы. Странно, что с такой наследственностью у него нормальное зрение. Мать неловко пригладила передник. – Папе нужна помощь. Я поймала олененка.

Ничего себе! Теодор мигом отложил дневник и вышел во двор. Отец уже разделывал добычу. Он подал Тео нож, и тот склонился над тушкой. Отец не говорил ни слова. На небе высыпали созвездия, и далеко над лесом раскинулась Большая Медведица.

– Как мама смогла поймать оленя?

Отец поднял голову. Ему явно не хотелось говорить.

– Кривая нога. – Он приподнял тушку. – С рождения хромой. Такие долго не живут. Лучше нам достанется, чем упадет в овраг и сгинет без пользы.

Да, Теодор понимал, что в одиночку даже отцу со здоровым олененком не справиться. Все же мама молодец! Теодор восхищался тем, что умели родители. Отец и мать были перекидыши и умели обращаться лисами. Как они этому научились, Теодору не рассказывали. Он перекидываться не мог, и когда видел, что отец возвращается из гор лисом, у него покалывало в груди от зависти. Однако это была не такая зависть, что прожигает нутро, нет. Тео просто хотел быть как они.

– Я тоже буду… лисом?

Отец замер. Потом проговорил:

– Не знаю. Никто не знает.

– Почему? Я хочу уже понять.

Отец распрямился. Достал из кармана коробок и чиркнул спичкой. Неожиданно головка ярко вспыхнула, полетела и вцепилась в рыжую шкуру, висящую на плече.

– Черт!

Отец проглотил скверное слово, стряхивая накидку, и, как только погасил пламя, тут же поспешно набросил снова. Накидка была не просто мехом, а его шкурой. Отец тяжело выдохнул, глядя на обожженные пальцы. Его с рождения преследовал огонь. Едва он разжигал лучину или оказывался у костра, пламя так и тянулось к нему. И в том, что Теодору выжгли метку, отец винил себя, посчитав, что передал сыну часть своей судьбы. Хотя сам Теодор ни разу об этом не заикнулся.

– Не подгоняй судьбу. Что случится, то случится. А нет – значит, не суждено.

– Неужели? – Теодор с яростью сдернул шкуру с олененка. – Мне приходится карабкаться по скалам на своих двоих. И только! Я бы хотел, как вы… как Север. Обратился – и полетел. И видишь оттуда, сверху, всю землю. Леса, и реки, и моря… и все – твое, только твое! Хочу быть перекидышем. Я не хочу быть каким-то человеком! Когда уже это случится?

– Ты – человек, Теодор. Ты можешь все. Даже то, что не могу я. Быть перекидышем не так уж… здорово.

Теодор упрямо замотал головой и хотел что-то сказать, но отец его перебил:

– Хватит. Ты вчера скверно поступил с тем парнем. Я уверен, он не хотел ничего плохого. Он был напуган. Зачем ты его облил?

– Затем!

– Ты злой, Теодор. Злость толкает тебя туда, откуда возврата нет.

– О чем ты?

– Я говорю, что знаю. А я много жил и много знаю, поверь. Тебе нельзя злиться на людей. Каждый поступает дурно. Они. Ты. Я.

– Ты? – Тео удивился. – Ты всегда делал только хорошее.

Отец покачал головой и потер руку – на косточках пальцев ожили два рисунка: свеча и ключ. Теодор не знал, откуда они взялись.

– Тео, тебе в жизни нужно научиться одному: любить.

– Любить? – Теодор ткнул в свою щеку. – Взять и простить это? Как я могу любить?

Отец скривился. Задержал взгляд на шраме – этом ужасном кресте, – и в его глазах на какое-то мгновение словно погасло солнце и настала полночь. Холодная, полная боли. Некоторое время он молчал, не находя слов, затем покачал головой, прикрыв веки. Теодор видел, как трудно дается ему эта фраза:

– Я не виню тебя за то, что ты видишь в людях плохое. Ты прав.

Внутри Тео что-то сжалось от этих слов.

– Я виню, что не видишь хорошее.

Тео ответил уже менее уверенно:

– Они волнуются только о себе…

– Не все. Люди заботятся друг о друге. Вчера мать девочки была готова на все, чтобы ее вылечить. Разве ты не видел? Они тоже умеют любить. Даже решились прийти сюда. А ведь в городе обо мне такое болтают…

– Они… – Теодор захлебнулся словами, ткнул пальцем за курганы. – Отец! Да разве не горожане на тебя поставили капкан? Чуть не поймали. Ты потом месяц не мог с кровати встать. Что они тебе хорошего сделали? За что же ты их так любишь? Я не могу понять… И этот сопляк, он говорил…

Теодор осекся. Отец – самоубийца? Это неправда. Но сейчас, глядя на него, Теодор понял, как мало о нем знает.

– Сколько тебе лет?

– Что? – Отец поднял бровь.

Это был простой вопрос. Его может задать любой человек, с которым ты разговорился на ярмарке. «Как тебя зовут? Сколько тебе лет?» Теодор и этого не знал.

Сейчас отец молчал. На вид ему было около пятидесяти. Вытянутое лицо со шрамом на переносице, которую не раз ломали. Каким образом? Теодор не знал. С ним не говорили о прошлом. Отцовское лицо будто сползало: щеки обвисли, брови всегда хмурились, а уголки рта были грустно опущены. При встрече с горожанами он держался прямо, хотя чувствовалось: что-то гнет его к земле. Ему было трудно поднимать топор и полные ведра. Он быстро уставал. Но единственный из семьи иногда бодрствовал днем. Вставал засветло, ложился позже всех. Теодор знал, что отец, бывало, оставался в пустом дворе и наблюдал за восходом солнца в тишине.

– Так сколько тебе лет?

Послышались быстрые шаги. Мама принесла кастрюлю.

– Паленым пахнет, – мягко заметила она. – Что случилось?

– Шкуру подпалил…

Мама была маленькой женщиной с очками на грустном лице. Когда она перекидывалась, очки превращались в круги возле глаз. Ее цветастое платье обметало подолом землю, на плечах колыхалась рыжая накидка. Не такая огненная, как у отца, но и не такая потрепанная.

– Кстати, – сказал Теодор, – мне приснилась звезда. Странная такая: за ней по небу тянулось какое-то свечение, вроде как хвост.

– Хвост? – нахмурился отец. – Есть звезды с хвостом. Кометы. Блуждающие странники в космосе, которые прилетают раз в сто или тысячу лет. В такое время происходят странные вещи… Открываются разные истины. Для тех, кто умеет читать.

– А вчера на вершине горы я слышал голос.

– Чей?

«Желания исполняются… в Макабр». Тео внезапно понял, чей это был голос.

– Мой.

Отец замер и пристально посмотрел Тео в глаза. Казалось, прошла вечность.

– И что он сказал?

– Теодор! – позвала мать. – Тео, отнеси шкуру в дом, пожалуйста.

Тео показалось, что она вмешалась специально. Что же происходит у них в семье? Он чувствовал какие-то секреты и по дороге к дому оглянулся: родители, склонившись друг к другу, перешептывались.

Они всегда объясняли, что у них свой мир – мир перекидышей. Однако это было уже чересчур.

Теодор заходил в дом, когда услышал этот звук. Шаги. Не мягкие скачки забежавшего зайца или гулкое топанье кабана. Шаги принадлежали человеку. И он уже знал кому.

Глава 6. О той, у кого нет имени

Теодор стоял у стены и подслушивал. Он часто так делал и знал, что отец называл его злым, а мать защищала. Тео любил ее. Несмотря на то что мама поддерживала отца и повторяла, мол, нужно дружить с людьми. Отсылала Тео с поручениями, надеясь, что он разговорится с детьми и подружится. Напрасно. Он бросал травы на пороге и убегал.

Сейчас на крыльце стояла чужая мать. Но Теодор узнавал интонации в ее голосе – такие же умоляющие, как иногда у его мамы. Лекарство отца помогло, но ненадолго. Врачи сказали, девочке осталось не больше недели. Она не понимает, где находится. Не ест. У нее начались галлюцинации, она повторяет одно слово: «Назад». Сегодня у нее поднялась температура. Если она не сойдет с ума, то сгорит, – ее кровь свернется, не выдержав температуры. Теодор слышал, как женщина всхлипывает и о чем-то умоляет, а отец не соглашается. Они говорили о каком-то обряде, очень опасном.

Теодор вспомнил, как они с девушкой смотрели друг другу в глаза. Значит, она умирает. Ему стало грустно.

Отец когда-то рассказывал, как научился лечить. Однажды в шкуре лиса попался охотникам. Это было далеко от дома, он потерял много крови. Упал от бессилия в траву и вдруг ощутил запах, который показался ему бодрящим. Отец съел траву и почувствовал себя лучше. Так он узнал тайные свойства растений, которые усиливают чувства. Если человек жил в страхе, отец лечил его теми растениями, что успокаивают. Если человек не мог преодолеть трудности, он находил траву, разгоняющую кровь.

Отец чувствовал, что нужно человеку. Это был его дар. Похоже на колдовство, но на деле – просто интуиция. Он угадывал, общаясь с близкими больного. Но что требуется для девочки, которая не может спать? Теодор слышал о таком впервые.

– Я готова… – Теодор услышал долгий вздох. – Если что, брат позаботится о детях.

Заскрипели ступени. Теодор едва заскочил в комнату, как появился отец. Он прошагал в спальню, вышел оттуда с сумкой, затем отвязал от балки полотняный сверток и принялся отсчитывать семена.

Вытирая руки полотенцем, вышла мать:

– Она там, на улице? Бедная женщина. Что у нее стряслось?

– Сначала пропал муж. Ночью поссорились, и он вышел, хлопнув дверью. Девочка все слышала. Каждую ночь просыпалась, ждала, что отец вот-вот войдет. Но он не возвращался, девочка стала просыпаться все чаще, и в конце концов перестала спать вовсе. Третий месяц мучается, врачи от нее отказались, а мои травы… тоже не помогли. Ей нужно почувствовать отца. Чтобы не ощущать вину. Тогда она перестанет ждать и уснет.

– Жаль малышку, – вздохнула мать. – Память о ком-то стереть невозможно. Бедный ребенок, такая короткая жизнь…

– Возможно, она выберется, Мария…

– Что ты хочешь сказать?

Отец достал из еще одного полотняного свертка корень, похожий на голову. Мертвый корень. Один глаз Марии уставился на мужа, другой на Теодора.

– Что ты имеешь в виду, Лазар? Ты снова согласился ее лечить? Ей же ничего не поможет. Ничего!

Отец поглядел в окно. На фоне лилового неба темнели курганы.

– Есть кое-что…

Он сжал кулак, отчего синеватый ключ растянулся. Потер сломанную переносицу и после паузы ответил:

– Ей поможет Связывание.

Мать приглушенно вскрикнула. В ее возгласе были удивление и досада.

– Лазар! Посмотри на меня. – Она заставила мужа отвернуться от окна. – Ты клялся больше этого не делать!

– Девочку нужно связать с матерью, чтобы она получила часть ее жизненных сил, – так чаша весов Смерти придет в равновесие. У меня нет выбора. Иначе она умрет.

– Значит, она должна умереть! Ты постоянно рискуешь из-за своего лечения, помогаешь этим… этим…

– Мария! – Отец повысил голос.

Лазар никогда не кричал. Всегда разговаривал спокойно, что бы ни происходило – даже когда его грозили убить и вздернуть за ноги на осине. Сейчас он был зол.

– Ей суждено уйти раньше времени, – тише сказала мать. – Я думаю, даже не сможет… – Она осеклась. – Девочку жаль… Бедняжка. Я видела ее мать. Понимаю, она готова на все ради ребенка. Хотя у нее еще сын, и если… он останется один… Я бы тоже все сделала ради нашего мальчика.

Теодор поежился. Он не любил, когда мама говорила так о нем.

– Это решение матери. Только ее.

– Ты уже предложил ей?!

– Да.

Во взгляде отца блеснул нехороший огонь, который порой замечал Теодор. Отблеск чего-то давнего, о чем отец молчал. Наконец он прикрыл глаза и ссутулился. Бремя забот упало на его плечи, придавив тяжестью гробовой крышки. Отец повернулся к Теодору, скривил рот и сказал более сипло, чем обычно:

– Ты поможешь мне?

Теодор молчал. Он должен будет пойти с ним? К людям?

– Сын?

Теодор дернулся. Крик. Он и правда услышал его – крик, раздавшийся где-то глубоко внутри. «Я их ненавижу!» Голос был детским, но злость, которая в нем кричала, – взрослой. Теодор сглотнул и, пошатнувшись, вышел за дверь. Он не мог дать ответ.

* * *

Лазар стоял возле входной двери. Женщина переминалась с ноги на ногу у калитки, дрожа от холода. Или от волнения?

– Я не могу больше это терпеть, Мария. Он должен жить в городе. Я должен отправить его туда.

Сердце Теодора подскочило к глотке и сделало кульбит. Что это значит? Отправить к людям?

– Он еще мальчик! И ты берешь его с собой на лечение. Ты что, Лазар? Он не пойдет. Он – мой сын!

– Мне не справиться без помощи. Там нужен помощник. И он – взрослый.

– Но ему всего пятнадцать!

– Почти шестнадцать. Тео должен научиться лечить людей. Может, тогда он их полюбит. Чем дольше он живет с нами, тем меньше походит на человека. Та дружба, в которой он разочаровался, была не настоящей дружбой. Он еще никогда не дружил, не любил – а значит, не жил. Ты знаешь, что ему предстоит выбор. Если он не узнает, за что имеет смысл держаться… Что тогда будет?.. Это его последний шанс…

Теодор испугался. К людям? Его отправят жить в Извор? Или в другой город? Но как же лес, Север, ночные вылазки, Волчий уступ? Отец сошел с ума, если думает, что Теодору в каком-то городе будет хорошо. Как он сможет жить среди людей, да еще и с таким лицом?!

Отец выскочил из дома, хлопнув дверью. Сумка сползала с его плеча при каждом шаге и позвякивала на все лады. Тео понял, что другого шанса не будет, бросился в дом, схватил с полки черную тряпку и уже через минуту шагал рядом с отцом. Оба не сказали ни слова, но Теодор чувствовал: взгляд отца потеплел.

За курганами начинался Извор.

Одно– и двухэтажные дома, крытые черепицей. Каменная мостовая петляла, разветвлялась на проулки, а порой и тупики. Городок больше походил на большую деревню. Поутру в окна дышал лес и заползал хмурый туман. А если выглянуть ночью, можно было увидеть сов, которые жили своей жизнью – ужасно таинственной и по-своему прекрасной.

На окраине Извора у реки высилась старая мельница, и ветер гудел в ее пустых черпаках. Говорят, жить рядом с мельницей – дурное дело, однако семья девочки жила здесь.

Они вошли во двор, где стоял давно не крашенный домик. На его крыше темнело тележное колесо, опутанное ветками, – гнездо аистов. Внутри дома было тихо и сумрачно – Лазар приказал не включать свет. Кроме того, никто из семьи не должен был рассказывать, что им помогает знахарь.

Женщина, согласившаяся на Связывание, должна была доверить знахарю две жизни – свою и ребенка. Связывание не давало никаких гарантий. Кто-то мог умереть. А может, оба. Этот обряд можно было проводить только в крайних случаях, когда уж совсем нечего терять. Теодор смутно помнил, что отец делал такое всего несколько раз; и в двух случаях выжили оба: и больной, и тот, кто согласился рискнуть ради него жизнью. Что случилось с остальными, Тео не знал.

Лазар плотно запер дверь и завесил окна, сварил траву, влил немного в рот Оаны и дал чашку ее матери. По запаху Теодор узнал сонную фиалку.

– Я проснусь? – спросила женщина. – Вы сказали…

– Я сказал, что не знаю. – В голосе отца было спокойствие. Он смотрел на этих людей так, как никогда бы не смог Теодор, с таким теплом и волнением, что защемило в груди. – Я постараюсь помочь вам обеим. Даю слово. Спите спокойно.

Глаза женщины закрылись, и ее голова свесилась набок. Теодор помог отцу уложить мать рядом с дочерью. Лазар достал нож с тонким лезвием и прочертил полосу на ладони женщины, прямо по линии жизни. Потом взял руку Оаны, проделал то же самое и сомкнул их ладони, приложив линию к линии. Объединяя их жизни и кровь в одну.

– Держи их за руки. Пожалуйста.

Лазар достал Мертвый корень и погасил свечу. Он делал это всегда только пальцами, никогда – дуновением. Теодор ничего не видел, не знал, где отец и что происходит. Но чувствовал запах корня. Горький, от которого щипало горло. Теодор сжимал руки женщины и ее дочери и тут осознал, что впервые прикасается к девушке. Это было так странно.

Внутри что-то оборвалось.

Теодор никогда прежде не чувствовал такую кожу. Нежную и гладкую, как бутоны лесных цветов, распускающихся весной. Он любил проходить мимо ручьев, мимоходом касаясь пальцами диких лесных тюльпанов. Их шелковистые лепестки щекотали, приятно ласкали его руки, загрубевшие от древесной коры, покрытые сеточкой шрамов. В этот момент ему казалось, что весна пришла не в лес.

Ему казалось – весна пришла в его сердце.

Теодор избегал людей, не приближался к ним. Если касался – то чтобы ударить. А тут впервые взял кого-то за руку с мирной целью. Девушку. От этого он почувствовал непонятное волнение и даже не мог определить, хорошее или нет. Сердце подпрыгивало и колотилось, словно он бежал в гору без остановки и теперь, задыхаясь, стоял на самой вершине.

Что происходит?

На запястье Оаны, тонком и горячем, билась жилка. Теодор сглотнул и сжал пальцы чуть крепче – но не грубо, как хватал чье-то горло, а совсем мягко. Он закрыл глаза, и мир вокруг исчез. Осталось лишь это прикосновение: жаркое и пульсирующее так быстро, что он едва успевал считать. Тео вдыхал горький запах корня и слышал, как дышит Оана. И на сердце его стало легче.

Прошел час или два – он не знал. Жилка на руке девушки начала успокаиваться и неожиданно затихла.

– Она здесь. Выйди.

Теодор не сразу понял, что отец обращается к нему. Он разжал руки и встал пошатываясь. На ощупь вышел наружу. Ночной холод сразу же отрезвил, но Теодор чувствовал – щеки так и горят под черной тканью.

И тут он увидел ее. Она сидела у забора на жухлой траве, покрытой снегом и льдом. Черная и самая костлявая из сотен, нет, тысяч виденных им собак. Как этот ходячий скелет до сих пор не рассыпался? Собака сидела не шевелясь и смотрела на дверь. Луна вышла из-за туч, осветила животное, и у Теодора сжалось сердце. По коже поползли мурашки – до того жуткое было зрелище. Пес перевел взгляд на Тео, и ему показалось, что сейчас зверь откроет пасть и что-нибудь скажет человеческим голосом.

Услышав позади шаги, Теодор обернулся. На крыльце стоял рыжий сын хозяйки и тянул руку к двери.

– Эй! Не смей открывать! Туда нельзя.

– Почему это?

Теодор бросил быстрый взгляд назад – собака исчезла. Черт, дурацкий сынуля. Он уже забыл про эту занозу.

– Если не хочешь неприятностей – стой здесь.

– Почему там темно? Сколько еще ждать?

– Сколько потребуется. Отец занят, не лезь не в свое дело. Просто жди.

– Мне надоело ждать! – огрызнулся рыжий. – Сколько можно? Она выздоровеет. Жди. Лекарства закончились. Жди. Временные трудности. Жди. Отец вернется. Жди. Все будет хорошо. Жди. Надоело!

– Если хочешь, чтобы все закончилось хорошо, заткнись и не мешай.

– И этот туда же! Ты, красавчик, я погляжу, умнее всех! Да с какого все закончится, а? Мать сказала ей, что отец вернется, вот на кой ляд? Лучше б молчала. Оана только обрадовалась, как и я, что он пропал и не вернется. Это мать извелась вся – ах-ах, ушел. Будто забыла, как он исколотил Оану за день до этого!

– Отец побил ее?

– Да, – буркнул рыжий, – за то, что встряла в разговор, когда он с мамкой ругался. Он ей и врезал разок. Оана так и лежала до вечера, а он ушел. Теперь сестра боится, что придет. А он ушел к той тетке, которая живет на углу за пивоварней. Я все про них знаю давно.

Теодор вскипел. Вот оно что! Эта женщина не рассказала отцу всей правды! Она виновата в том, что случилось, она и ее муж. И так всегда выходит: отец приходит им помогать, жертвуя собой каждый раз, спасаясь от расправы, а все потому, что люди сволочи и вруны! Чтоб они провалились, мысленно выругался Теодор. Его кулаки сжались, и в кончиках пальцев закололо. Люди! Теодор ненавидел людей. Они всегда думали только о себе. Им плевать на собственных детенышей. Даже волки в лесу, даже мыши в подвалах заботятся о потомстве. Но горожанам – плевать.

И тут Тео испугался другой мысли. Что, если из-за этого вранья отец проводит обряд не так, как нужно? Ведь он думает, что девушка ждет отца, а все наоборот… Он подумал зайти, но рыжий опередил его, схватившись за ручку.

– Стой, тебе говорят!

Теодор буквально взлетел на крыльцо и оттолкнул рыжего. Тот насупился и снова шагнул к двери:

– Отвали, урод.

Теодор вспыхнул. Дети, которые встречали его без маски, кричали: «Глядите, что у него с лицом?», «Вот урод!». Тео с размаху влепил парню такую пощечину, что тот слетел с крыльца.

Рыжий лежал в снегу и не шевелился. Теодор тяжело дышал. Что он наделал? Отец просил не вмешиваться, не лезть… Тео подошел к парню, склонился над ним… А тот вдруг подскочил и попытался сорвать с него маску.

– Ты-то чего морду прячешь? – прошипел он. – Рылом не вышел? Или… погоди-ка… Я знаю, кто ты! Знаю! Тот самый сын упыря! Тебе Думитру клеймо поставил!

Тео содрогнулся всем телом, впившись в рыжего взглядом, а тот ахнул и в ужасе уставился на дверь.

– Вот мразь! Он же не лекарь. Он упырь! Он высосет из них кровь!

Рыжий бросился к крыльцу, отпихнув Теодора, и дернул дверь. В дом ворвался морозный воздух, темнота всколыхнулась. Послышался тоскливый протяжный вздох.

– Закрой! Закрой, быстро!

Теодор вцепился в парня, а тот упирался и брыкался. Дверь захлопнулась, и рыжий рвался к ней с дикими воплями: «Упырь! Чертов упырь!» Теодор зажал ему рот, но тут же почувствовал дикую боль в пальцах. «Укусил, сволочь!» Он столкнул парня с крыльца и прыгнул сверху.

Рыжий встретил Тео ударом сапога в живот. Теодор согнулся, хрипло выругавшись, но тут же отбил второй удар и навалился на противника, зажимая ему рот обеими руками.

Скорей бы отец заканчивал! По времени обряд должен уже завершаться. Но в любом случае, если Тео не вырубит рыжего, тот разбудит соседей. Парень задергался как сумасшедший, видимо, подумав, что Теодор хочет его задушить, наклонил лицо так, чтобы нельзя было достать до шеи, и вмазал со всей дури вслепую. Его удар пришелся аккурат в глаз Тео. Хотя Теодор дрался часто и знал, как закрыться и как напасть, парень был выше и крепче. Тео замешкался и упустил момент.

Рыжий сбросил его, вскочил на ноги и побежал к забору, истошно вопя:

– Дядя! Помогите! На помощь! Сюда, скор…

В следующее мгновение Тео нагнал его и поставил подножку. Парень влетел в штабель из досок, ударился головой и затих.

Тео откашлялся и замер: не идет ли кто? Но от гула прилившей крови заложило уши, и он слышал только биение собственного сердца. Теодор перевернул противника на спину. Крови нет, вроде дышит. Значит, просто ударился и потерял сознание. Надолго ли?

Немного отдышавшись, Теодор насторожился: где-то хлопнула дверь, затем послышался приближающийся к воротам топот, встревоженные голоса и недоуменные вскрики. Теодор рванулся на другую сторону дома, мимо сарая, – туда, куда выходило окно спальни. Он должен предупредить отца! Взрослые мужчины – не один мальчишка, их не остановишь. А увидев Теодора, они и вовсе повяжут его за одну только морду.

– Эй, кто там? Здесь кто-то есть? – У задней калитки стоял мужик.

Теодор упал на землю за еще одним штабелем и затих с колотящимся в горле сердцем. Между забором и стеной дома был зазор, который просматривался от калитки. У ворот наперебой повторяли:

– Эй, Джета! Открой! Все в порядке? Оана? Дан?

Черт, что же делать? Мысли лихорадочно вертелись в голове Теодора. Еще чуть-чуть – и люди войдут в дом! А вдруг отец не слышит этих воплей? Теодор выглянул из-за досок и снова увидел собаку.

Она сидела, облезлая и пугающе худая, и не отрывала взгляда от темного окна спальни, словно ждала чего-то: краюхи хлеба или кости. Хотя окно было заперто и оттуда не тянуло едой, глаза собаки жадно впились в черное стекло. Она смотрела и смотрела, словно гипнотизируя пустоту, и это-то было… страшно.

Снова вышла луна, и Теодору почудился какой-то вой. Едва слышимый, но продирающий до самых костей, он доносился издали – не то с холмов, не то из-под земли, не то в его голове. И вой этот показался ему самым тоскливым на свете. Будто чья-то душа зовет чужую душу. Будто кто-то очень далекий взывает к нескорой весне.

Теодор поднял с земли камень и, улучив момент, запустил в окно. Раздался звон, на землю рядом с собакой посыпались осколки. Вой прервался. Собака обернулась и уставилась на Теодора. И в тот миг он понял одно: он пропал.

Теодор не знал, почему подумал это, но он определенно пропал. Собака крадучись стала подбираться к его укрытию, и земля под ее лапами покрывалась коркой льда. Мужчина наконец открыл калитку и сразу побежал во двор, к воротам. Ровно за две секунды до того как послышался вопль: «Смотрите, здесь Дан!», распахнулось окно спальни, и оттуда выскочил отец. Собаки уже не было. Она исчезла.

– Эй, там, за домом, кто-то есть!

Теодор бросился к отцу, и тот толкнул Теодора к приоткрытой двери сарая. В самый последний момент они успели ее захлопнуть. На задний двор вбежали люди. Чей-то бас прогрохотал:

– Что за бесовщина тут происходит?

– Кто-то разбил окно! И смотри, свежие следы!

– Это воры! Наверняка те, что вчера залезли к Ми реле.

– Ушли?

– Тсс. Тише.

Наступила тишина. Теодор стоял среди каких-то ящиков и бочек, пахло ржавчиной и железом. Он плохо видел из-за темноты, яркий лунный свет едва пробивался через щели в потолке. Он старался не дышать, но казалось, сердце колотится так громко, как в церкви бьет набат: бух-бух-бух. Снаружи было необычно тихо. А потом он услышал щелчок. В двери сарая кто-то поспешно повернул ключ. Вот и все. Люди догадались, что они здесь. Их заперли!

– Он там, – сказал негромкий бас. – Вызывайте полицию.

Внезапно из дома донесся женский вопль – такой, что у Теодора волосы встали дыбом.

– Что там случилось? Идите посмотрите!

Двое убежали, оставив сарай под присмотром третьего – по дребезжащему голосу Теодор понял, что это старик. Вот и шанс. Тео почувствовал, как его тянут назад. Отец тихо вел его за собой, пробираясь среди нагромождений старой мебели, ящиков, тачек и какой-то металлической рухляди. В задней стене сарая, выстроенного по всей длине дома, оказалась маленькая дверка. Теодор ни за что бы не догадался, что в хозяйственной постройке может быть вторая дверь!

Тео задел колесо, и оно провернулось, сбросив слой пыли, которая попала Теодору в нос. Он сдерживался до последнего, но все-таки приглушенно чихнул. Черт! Наверняка снаружи услышали. Точно – сбоку послышались шаги: видимо, сторож пошел в обход сарая. Догадался, что они в дальней части.

Лазар достал какой-то инструмент, воткнул его тонкий металлический крючок в замочную скважину и через десять секунд распахнул дверь. Вовремя. Сторож уже стоял рядом. Створка хлопнула его по лбу и старик вскрикнул. Лазар отпихнул его дверью к стене, и отец и сын рванули вперед – туда, где виднелась калитка в огород. Следом неслись глухие стоны. Перепрыгнув припорошенные снегом грядки, Лазар и Тео промчались мимо клеток с птицей.

Отец перемахнул изгородь, Тео ринулся за ним, но зацепился штаниной за гвоздь, поскользнулся и упал. Приземлился неудачно – нога подвернулась, и он глухо застонал:

– Черт, черт…

– Скорей, они сейчас будут здесь! – обернувшись, выпалил отец.

Теодор попробовал ступить на ногу, но вскрикнул и упал на четвереньки.

Тем временем в птичнике поднялся жуткий гвалт: встревоженные куры квохтали, гуси гоготали, выдавая присутствие чужаков. Лазар вернулся и рывком поднял Теодора.

– Давай же, – процедил он и метнул взгляд в сторону дома. В окнах горел свет и метались тени, в птичнике вопили птицы, а по всей улице истошно лаяли собаки. – Давай!

Но Тео только всхлипнул, держась за ногу. Лазар сцепил зубы, взвалил Теодора на плечи и побежал. На задний двор выскочили люди и с криками устремились в их сторону.

– Обращайся! – выдохнул Теодор. – Обращайся!

Отец ничего не ответил. Он мог броситься оземь, перекинуться и уйти лисом – в облике животного его бы никогда не поймали. Да и кому взбредет в голову, что человек может стать животным? Никто не станет арестовывать лиса, если даже тот будет скакать на месте преступления. Но Теодор…

– Да отпусти же. Давай! Они ничего не сделают!

Это была неправда. Теодор знал, неправда. Они сделают с ним все плохое, что только придумают, едва увидят его лицо. Быть может, изобьют, как те дети. Или посадят за решетку за то, что влез в чужой дом. Впрочем, он ничего не украл. Его не за что судить.

– Замолчи, – бросил отец. – Не понимаешь!

Он прибавил ходу, а Теодор только заскрежетал зубами от боли и злости. Сзади доносились крики. Их настигали? Или отец, как оказалось, прекрасно знавший город, вновь сумел обмануть их?

Теодор задался вопросом: когда отец успел изучить город? Быть может, он здесь родился? Теодор этого не знал и никогда не спрашивал, да и сейчас было не время. Лазар мчался по переулкам, во мраке гулких мостовых и каменных улочек. Вскоре он запихнул Теодора в узкую подворотню, которая была практически незаметна с улицы, и оттуда они увидели, как мимо промчался грузный растрепанный мужик в сдвинутой набекрень шапке.

Выждав немного и убедившись, что дорога пуста, Лазар подхватил Теодора и потащил его туда, где начинались могильники.

Прошло много, много времени, пока они добрались до дома. Небо стало светлеть, звезды гасли одна за другой. Когда в Изворе запели первые петухи, Лазар и Тео ввалились в родной дом. Теодор тяжело рухнул на свою кровать, а Лазар прижался спиной к стене. Теодор только сейчас заметил, что глаза отца полыхали темным огнем так, как никогда прежде. И Теодор испугался. Возможно, даже сильнее, чем испугался бы сотни разъяренных горожан.

– Ты… – просипел Лазар. – Ты… Даже не представляешь, что ты наделал!

Отец был не в себе. Глаза его дико вращались в орбитах, а губы судорожно дрожали. Заскочила мать, перепуганная до смерти, и бросилась к Теодору.

– Мария, отойди!

Лазар шагнул к сыну. Мария торопливо зачастила:

– Я говорила, он еще ребенок! Говорила не брать с собой. Ты ни перед чем не остановишься, но рисковать своим сыном – это… Ты не должен был рисковать. Вообще ничем!

– Он не ребенок! – прохрипел Лазар.

Они оба – Теодор и отец – знали, это правда.

– Она умерла.

В глазах Лазара появилась такая тоска, которую было невозможно выразить словами. Мать испуганно попятилась. Мгновенная боль сжала сердце Теодора. Вспышка в груди, острая, как укол иглы. Перед глазами встал образ девушки, ее белокурые волосы и круги под глазами. Значит, она умерла. Ее нет.

– Это ее судьба, – печально проговорила Мария. – Я говорила, судьбы не избежать.

– Не девочка.

– Что?

– Мать!

Мария ахнула и прикрыла рот ладонью.

– Ведь знали же… Лазар! Этот обряд – твое проклятие!

– Еще чуть-чуть, и я бы закончил. С девочкой обошлось. Возможно, с матерью бы тоже. Но тут… крики… и ворвались… – Он горько сжал губы. В его голубых глазах дрожала влага. – Просто не успел. Она не проснулась. Умерла, так и не придя в себя. Тот раз, когда мы прощались, был последним. Эта смерть, – он обратился к Теодору, – ее смерть на твоей совести. И она будет мучить тебя до конца твоих дней.

– Я не виноват!

– Ты не убивал ее, был лишь причастен, но причастность, – голос отца был глухим и безжизненным, – уже убийство. Запомни. Этому нет прощения.

Теодор понимал, что напуган, но почему-то не чувствовал боли. Отец же, по-видимому, принял смерть женщины близко к сердцу. Тео вдруг понял: отец его ненавидит и никогда не простит. Люди всегда были для него превыше всего.

– Ты не любишь людей, – выдохнул Лазар.

Неужели? А их можно любить? За что? За то, что они бьют детей и навлекают на них смерть? Да их ненавидеть мало! Отец был слеп, как крот бился носом в лопату, считая, что это спасительный люк. Но любовь к этим выродкам – смерть!

– Не любить людей – самый страшный в мире грех.

– Страшнее самоубийства? – процедил Теодор, тут же задохнулся от собственной наглости и подумал, что отец сейчас закатит ему пощечину.

Но тот лишь побледнел, отшатнулся и, надолго замолкнув, принялся расхаживать по комнате, размышляя о чем-то. Наконец он остановился напротив Теодора, и в его голосе уже не звенела ярость. Сиплые слова звучали устало и безысходно.

– Пойми одно, Тео. Ты – мой сын. Что бы ни случилось. Где бы ты ни был. Куда бы ни пошел. Запомни мои слова хорошенько, и, быть может, однажды они спасут тебе жизнь или даже душу. Запомни одно: ненависть к человеку равна убийству. Всех, кого ненавидишь, ты убиваешь, Теодор. Но в первую очередь ты убиваешь себя. Запомни это навсегда. Потому что однажды мы с тобой увидимся в последний раз, и после ты не услышишь от меня ни слова. Никогда больше не услышишь. За смертью – одна пустота. Там нет даже памяти.

Теодор хрипло задышал.

– Этот рыжий… Всё из-за него…

– Не важно. Тео, я знаю, простить злодеяние трудно. Очень трудно. Но я пытался помочь тебе отпустить эту обиду – ради тебя самого. Ненавидя других, ты ненавидишь себя.

– Лазар… – На глазах Марии выступили слезы.

– Мы растили тебя в любви, сынок, – отец грустно посмотрел на Тео, – в бедности, но любви. Но сердце – оно твое. Оно живет по твоим законам. И оно не может удержаться на краю… Ты падаешь во мрак. Но шанс еще есть. Помни это. Однажды для тебя погаснет солнце, и ты очутишься в полной тьме. Тогда, Тео, смотри в небо сердцем. Быть может, ты увидишь, как красив далекий свет одинокой звезды… Но если нет – тебя ожидает одно: вечная ночь.

Лазар отвернулся и медленно прошел в свою комнату. Он вытащил из-под кровати какие-то сумки, которые Теодор прежде не видел. Извлек странные инструменты – стальные полосы, крючки, напоминающие большие отмычки. Последним он вытащил ружье. Сложил все в один огромный мешок и взвалил на плечи.

– Запри двор. Возможно, скоро здесь будут люди. А если придут… Ну, ты знаешь.

Мария кивнула.

– Я в лес. Нужно это все спрятать. Если сюда заявится полиция, будет долгий и тягостный разговор, и ты, Теодор, должен помалкивать. Тебя там не было, ты ничего не знаешь. Наших лиц никто не видел, и маски – не доказательство, их любой сделать может. Все, мне нужно спрятать инструмент. Если они это обнаружат…

Лазар, ссутулившись, вышел из дома. Теодор подумал, что видит отца в последний раз. Но он ошибался. Этот раз оказался предпоследним.

Глава 7. О том, кто не видит снов

Все было так, как говорил отец. Полицейские задавали вопросы, а трое Ливиану только разводили руками: ничего не знаем, всю ночь были дома; давал только лекарственные травы, вот эти, возьмите образец; бедная девочка, медицина бессильна, нет, больше не виделись, какой ужас; маски – так сами болеем, не хотим вас заразить, вы же прекрасно понимаете… Да-да, до свидания, приходите еще, всегда рады помочь…

Измученные, спать улеглись только под вечер.

Теодор проснулся оттого, что услышал слово «сон».

В соседней комнате спорили. Он попытался встать, но только охнул: тело буквально разваливалось на части, нога опухла. Вот зараза, как больно-то! Кое-как он доковылял до двери и прижался к ней ухом.

– Это правда, Мария. Я видел сон.

– Лазар, не выдумывай. Так не бывает.

– Я видел сон.

Мать вздохнула. Теодор представил ее взгляд: печальный, немного укоризненный. Она смотрела так, если Тео говорил, что штаны ему порвал спиридуш, выскочивший из-под земли. Или что видел Фэт-Фрумоса, проносящегося по небу на своем волшебном коне Гайтане, и потому опоздал к рассвету. Теперь и слова отца она слушала как сказку.

– Лазар, – ее голос звучал мягко, с легким упреком, – тебе почудилось. Ты прекрасно знаешь…

– Да, мы не видим снов. Но я видел. Клянусь своей шкурой!

– Будь осторожней с клятвами.

– Я клянусь на шкуре, потому как верю тому что видел. А я видел сон. Настоящий. Как раньше. Там был Теодор.

– Господи, Лазар, ты слишком переволновался из-за всей этой истории. Там осталась маковая настойка…

– Мария! Я правду говорю – Теодор был во сне. Он открывал дверь.

Мария издала звук, похожий на фырканье лисы.

– И я боюсь: он открывал дверь туда, откуда ему не выйти. Я понял это вчера. Ему ведь совсем не жаль ту женщину. Ни капли. Он не понимает, что натворил.

– Да потому что это не его вина! Женщина умерла из-за неудавшегося обряда, вот и все. Это же часто происходит – кто-то умирает. Она жертвовала собой, знала, на что идет.

– Сон, Мария. Эта комета… Ты ведь слышала, что такие кометы значат? Ты слышала про Макабр?

– Макабр?

– Ходят всякие слухи про Смутное время, когда происходят разные сдвиги в истории. Макабр. Мне снился Теодор, открывающий дверь. Что за дверь? Почему он ее открывает? Это случилось или случится? И – самое главное – он сказал, что слышал свой голос. На уступе.

– Ему почудилось…

– Я слишком долго спасаю людей, чтобы не знать – слышать свой голос, видеть себя со стороны означает только одно. Ты знаешь что. А вдруг он станет… нелюдимцем.

Мать ахнула.

– Мария, если я ничего не сделаю, произойдет страшное. Мы его потеряем. Будущее Теодора на моей совести. Я его воспитывал как мог, но я не всесилен. Не сумел вложить хоть каплю своей любви к людям… Теодор еще на что-то надеется, но не понимает – ему место среди людей. Я должен его…

– Нет!

– …вернуть к людям.

– Не смей, Лазар! Не отнимай у меня сына, он – мой единственный ребенок! Он – наш ребенок. Для тебя это ничего не значит? Ты накрутил себе про нелюдимцев. Он такой хороший мальчик, у него золотое сердце! Помнишь, как он спас филиненка пару лет назад? Кормил его из рук, вставал трижды днем, чтобы он выжил? Неужто ты вправду считаешь Тео нелюдимцем?

– Филин – не человек.

– Но ты-то, ты, Лазар, сам…

– И я – не человек.

Было слышно, что мать всхлипывает, а отец тяжело ходит по комнате. Каждый шаг бил прямо в сердце Тео, и он не мог унять бешеной скачки в груди. Как больно и страшно. Теодор не хотел уходить. Он хотел остаться здесь, в старом, покосившемся домике, который когда-то обустроил отец. В этой комнате, где пахнет звериными шкурами, деревом и немного пылью, с птичьими перьями на балках. Он не сможет его покинуть. Никогда. Дом ему роднее чего-либо на свете, каждая досочка и выступ на стенах – он знает их наизусть с детства и может на ощупь обнаружить что угодно в груде хлама за дверью сарая.

Он знает ту семью мышей, которая таскает у него хлеб и другие припасы, – она живет под кроватью и пищит по ночам, а крохотные мышата порой играют в круге лунного света на полу, когда Тео просыпается по вечерам. Он запретил Северу ловить эту семейку. Сам не знал почему. Мышиная детвора, которая прыгает друг за дружкой, обнюхивая его сапоги, – он видел в них что-то особенное. Хотя это всего лишь животные, наблюдать за их семьей для него было тайной радостью.

Он их любил.

Любил здесь все. Каждую мелочь. Дом был дорог его сердцу, как ни один человек на свете. И если отец клялся шкурой, Теодор мог клясться своим родным домом, о котором он думал, будучи даже за десятки километров от него, высоко в Карпатах. Он всегда знал, что вернется сюда и встретит маму у калитки, увидит ее бледное доброе лицо. В своем сердце он улыбался ей. Но в жизни встречал сухим кивком и молчанием и теперь очень жалел об этом.

Теодор почувствовал, что к его горлу подступил комок. Глаза заслезились.

В дверь постучали, и Теодор отступил вглубь комнаты. Ручка повернулась, и на пороге показался одетый по-походному отец. Он выглядел ужасно: рыжие с сединой волосы спутались и мочалом повисли до плеч, а кожа не отличалась от кожи мертвеца – до того была устрашающе синей и местами даже черной. Потому отец и носит маску – люди пугаются его до смерти. Он выглядел как мертвец, и мать тоже. Но сейчас Тео увидел, как отец стар.

– Сын.

Теодор не произнес ни звука.

– Прости.

Губы отца почти не раскрывались, когда он говорил. Его голос, тихий, сиплый, словно от простуды, всегда успокаивал. Даже теперь.

– Мне нужно уйти. Береги маму.

Теодор не знал, куда девать руки, кисти казались огромными, как лопаты.

– Она тебя любит.

Теодор промолчал.

– Что-нибудь хочешь сказать?

Лазар выждал несколько секунд, потом склонил голову и перекинул сумку на другое плечо.

– Это тебе.

Он нагнулся и поставил на пол сапоги. Теодор знал их. Они были сделаны из кожи столетнего кабана-убийцы, который мучил окружающие деревни. Отец убил кабана, стачал пару сапог и носил их не снимая.

У Теодора вообще было мало одежды. Родители получали деньги только от редких посетителей, и ребенком он донашивал рубашки отца, свисающие до колен. Когда-то даже носил блузку матери, но выкинул, когда дети заметили рюшки и стали смеяться над ним. Иногда он рыскал на мусорной куче возле города, где оставляли одежду для бездомных, – стоптанные ботинки, поношенные куртки, ремни… Там Теодор нашел свой кожаный плащ. Чудная одежда – тут такую никто не носит. Наверное, потому и выкинули. Но ему оказалась даже по размеру.

Теодор просил себе «кабаньи сапоги», но тогда они были настолько велики, что просто спадали с его маленьких ног. Эти сапоги – самое загадочное, что он видел в жизни. Они пленили его чем-то особенным с первого взгляда. Казалось, в старой коже по-прежнему жил дух древнего монстра. Им не было цены. И сноса тоже не было. Они выдерживали даже огонь.

Лазар тихо закрыл дверь, немного постоял по ту сторону. Теодор слушал затихающие шаги и, когда раздался далекий скрип калитки, бросился вслед, но увидел только огненно-рыжую точку, которая исчезла высоко на холме.

Глава 8. О том, где рождается пожар

Теодор проснулся от крика. За стеной кто-то выл, да так тоскливо, что Тео передернуло. Он кое-как натянул штаны и распахнул дверь в соседнюю спальню. Кричала мама, ее глаза были закрыты, – по-видимому, она крепко спала. Теодор подошел к ней и легонько потряс за плечо:

– Мам, проснись. Ма-а-ам…

Мать вздрогнула. Она открыла глаза и рывком села, меховая накидка свалилась с ее плеча. Родители никогда не снимали шкур, даже в кровати.

– Теодор… Что ты здесь делаешь?

– Ты кричала во сне. Наверное, приснилось что-то плохое.

Мария округлила глаза.

– Приснилось? Ох, мне снился сон!

Она подскочила от неожиданности, пораженная до глубины души.

– Сон! Настоящий. Так, значит, Лазар…

Мария несколько минут походила по комнате, заламывая руки, отодвинула занавеску – был еще день, но солнце уже клонилось к закату.

Затем они сидели за крохотным столом. Завтракал тут только Теодор – родители добывали ему еду, мама готовила, но сама не ела. Они питались в обличье лис, их пища была бесплатна. Не нужно покупать соль, сахар, пить чай. Теодор знал, что отец скучает по людской еде, – догадался по тому, как раздувались ноздри Лазара, случись ему проходить у стола. Но отец поскорей исчезал, чтоб не слышать запаха. Убегал лисом на склоны и там утолял голод сырым мясом.

Мама явно хотела что-то сказать. Ее пальцы перебирали рыжий мех накидки.

– Мам, вы с отцом правда не видите снов?

– Правда.

– Почему так?

Она покачала головой и отвернулась к окну, делая вид, что любуется курганами. Потом спросила:

– А почему ты их видишь?

Теодор пожал плечами: он, конечно, не мог объяснить.

– Перекидыши не видят снов. Мы много еще чего не можем… Тео, не злись на папу. Он хочет добра. Когда-то он сделал нехороший поступок. Может, не один. Папа жалеет об этом. Он подарил жизнь многим людям. И тебе. Запомни это. – Мама поглядела на него с особой нежностью и печалью. – Он подарил тебе жизнь. Это и значит быть отцом. Ведь так?

Теодор понятия не имел, что сказать. Оленина потеряла вкус.

– Когда-то у меня был другой муж. Потом второй – хуже, чем первый. Он сделал со мной кое-что настолько плохое, что я не стану этого говорить. Когда я думала, что жизнь закончилась, встретила твоего папу. Он меня никогда не обижал. И тебя тоже. Он всех любит. Тебя, меня, других. Он такой. Мы ему обязаны.

– Почему он хочет от меня отделаться?

– Он не хочет тебя отпускать. – Мама серьезно взглянула из-под рыжих бровей. – Но его сердце разрывается каждый день, когда он видит, что у тебя нет надежд. Ты одинок. Не ходишь в гимназию. Это не жизнь. Отец ушел в Китилу – город по ту сторону Гребней; он хочет поговорить с одним человеком. Это важный человек. Лазар верит, что он тебе поможет и приютит… а я – нет. Я считаю, ему нельзя доверять. Я должна рассказать папе про сон, потому что видела нечто плохое. Лазар догадается, что это значит. Я пойду за ним, пока он не совершил ошибку, а потом вернусь. Через неделю, не позже.

– Что ты видела?

– Дверь. Там был папа. Он ждал тебя. А потом дверь открылась, и вошел ты…

– Почему сон плохой? Что было дальше?

Мама качнула головой и встала из-за стола. Теодор скинул обглоданные кости под стол, в кадку. На сердце было тяжело. Неожиданно мама обняла его за плечи.

– Мы, наверное, странные родители. Питаться зверьем, носить старую одежду. Может, Лазар прав. С людьми тебе было бы лучше. Но не всегда одежда делает счастливым. Мы вот рады, что у нас есть ты.

На глаза мамы навернулись слезы. Теодор сейчас увидел, насколько стал высоким, – ее голова доставала ему до плеча.

– Ты так повзрослел, Тео. Папа прав. Наши судьбы уже прожиты, нам нечего сказать, а ты, полный жизни, можешь изменить мир. Не смейся, это правда. Почему не ты? Кто, если не ты? И когда, если не сейчас? Следующей жизни не будет. Однажды ты уйдешь, и тогда делай, что считаешь нужным. Живи. Просто живи. Весь мир открыт перед тобой, пока ты жив.

Мама замолкла. Снова обняла его крепко-крепко. От нее пахло звериным духом, чуть-чуть мясной подливкой и чем-то еще – чем пахнут только мамы. Теодор почувствовал, что сердце щемит, ему стало грустно. Он не понимал, что происходит.

Мама положила на стол маленький кошелек.

– Это все, что мы с папой собрали. Мы в этом мире никто… Нас не существует. Я не могу объяснить. Быть может, наступит момент, ты узнаешь все. В свое время. Но я бы хотела, чтобы ты никогда не узнал. Есть секреты, которые нельзя раскрывать. Впрочем, ты ведь и сам тоже… Нет. – Она мотнула головой. – Я верю, что ты, Теодор, проживешь счастливую и долгую жизнь. Я верю в это.

Мама долго не хотела уходить. Наверное, минула половина ночи. Из-за елей выплыла луна, и только тогда она ступила за порог. Мама бросила взгляд на Тео, и ее глаза показались ему какими-то особенно голубыми. Затем она отвернулась и медленно побрела прочь, и Теодор вдруг увидел, что ее лисья тень какая-то дрожащая, зыбкая. Сама фигура матери показалась ему призрачной, и он испугался.

Сгорбленный силуэт исчез за изгородью, и пару секунд спустя Тео услышал легкие лисьи шаги. И тут же зажмурился. Нельзя смотреть. Не стоит запоминать эту картину. Теодор смотрел в темноту закрытых глаз, а на ресницы садились снежинки. Скоро все его лицо было мокрым.

Теодору на какой-то миг показалось, что его нигде нет. Что он – пустое место во дворе, на которое падает снег.

* * *

Проходили ночи, а Теодор все ждал родителей. Когда мама ушла, он послал вслед Севера, чтобы тот принес весть. Но вестей не было. Прошла еще неделя. Теодор все больше волновался. Если мать оставила деньги и так прощалась, словно больше не увидит его совсем, – отцу грозит опасность. Но Тео терпеливо ждал. Ставил силки, ловил мелких зверюшек, готовил жиденькую похлебку, растворяя в воде заплесневелые хлопья. Иногда долго лежал на полу, глядя, как по комнатам бегают мыши. Без Севера они осмелели и уже никого не боялись.

Как-то вечером Тео проснулся от шороха и писка. Он сполз с лежака. Так и есть: мышонок свалился в сапог и не мог выбраться.

Теодор перевернул сапог, и малыш серой молнией шмыгнул в угол, под кровать. Вот так. Все-то меня боятся, подумал Теодор. Он задумчиво посмотрел на кабаний сапог в руке. Как долго он ждал эту обувку! Но когда отец ее отдал, взял и перехотел. Странно получается: чего-то ждешь, а получив, разочаровываешься. Тео подумал-подумал и все-таки натянул сапоги. Как влитые! Он побрел на кухню. Хоть бы филин вернулся и принес вести…

На полках было шаром покати, а в шкафчике обнаружилась лишь пачка запыленных хлебцев. Тео сидел на полу, прислонившись к стене, грыз хлебцы, думая, что нужно оставить немножко для мышат, и лениво следил за тем, как по полу движется лунное пятно.

Вдруг пятно на миг померкло.

Теодор вскочил:

– Север!

Окно не открывалось, и Тео побежал к двери. Север пронесся мимо, взметнув ему волосы, развернулся и полетел в обратную сторону. Ухо Теодора обдало теплом, по щеке мазнули мягкие перья.

Филин приземлился на крыльцо и громко ухнул. Только сейчас Теодор увидел, что Север сжимает в лапе что-то темное. Теодор взял предмет и тут же понял: что-то случилось. Север умел давать понять. Он был не просто птицей. И принес то, что могло означать только плохое.

Обугленная ветка.

Огонь. Стихия, преследовавшая отца всю жизнь. Теодор мог только догадываться, что случилось, и некоторое время просто стоял, кусая губы. Потом он побрел в дом и остановился в спальне родителей, глядя на потолок, в правый почерневший угол. Прямо под ним когда-то находилась кровать, где спал отец.

Однажды разразилась ужасная гроза. Отец отлеживался после попадания в капкан, а Теодор с мамой выбежали на улицу собрать белье. В дом ударила молния. Тео помнил рев и ослепляющую вспышку. Крыша загорелась, но ливень был такой, что огонь быстро погас. Они кинулись внутрь и увидели Лазара – тот лежал на тлеющей кровати. Молния целилась в него. Но не убила.

Это была третья молния, которая пыталась его уничтожить. Теодор прекрасно знал – отец пережил несколько пожаров, падал в костры, обжигался свечами, лучинами и спичками несметное количество раз. Гадалка предсказала Лазару, что тот погибнет от огня. Отец знал, это правда. Не знал лишь, когда это случится, но не сомневался: однажды огонь его заберет. Лазар жил, а огонь за ним гонялся. Вечная погоня пламени за лисом, от которой второму не спастись никогда.

Теодор смотрел на обугленную деревяшку. Страх всплыл из глубин живота, как мертвая рыбина на поверхность реки. Что это значит? Что хотел сказать Север?

Скрипнула калитка.

Теодор насторожился и, надев плащ, вышел на улицу. Во дворе никого не было. Тео подумал, что плохо запер калитку, и та качнулась от сильного порыва ветра. Он подошел ближе и увидел, что засов на месте. Что за чертовщина?

В доме дико заверещал Север. Теодор оглянулся и застыл: из-за угла дома, пятясь, вышел человек! Теодор задохнулся от волны паники. Высокая фигура, стоя к нему спиной, плескала на стену жидкостью из большой бутыли, не обращая внимания на отчаянные крики Севера.

– Заткнись, тупая птица!

Человек отбросил бутыль и достал из кармана спички.

Теодору словно ткнули тяжелой кочергой в живот. Легкие обожгла ярость. Горожанин! Вот оно что! Тео с разбегу бросился на человека, рванул его на себя за воротник. Рыжий!

– Ты! – прохрипел Теодор и замахнулся.

Противник перехватил его руку и больно вывернул, но Теодор умудрился ударить левой.

– Дурень! – неожиданно рассмеялся рыжий. На рассеченной губе набухла кровь, но он лишь покачал головой: – Слышал, колдун сбежал… Значит, ты один?

Они стояли во дворе, и ночной ветер бросал им в лица редкие снежинки. В доме снова беспомощно закричал Север, и от этого звука Теодор содрогнулся.

– Ты никому не нужен. Даже отец бросил. Он же упырь, черт возьми! Жизнь за жизнь, Теодор. Слыхал такое?

Только сейчас Тео почувствовал запах гари. Парень заговаривал ему зубы, а сам успел чиркнуть спичкой за спиной и уронить ее! В одно мгновение пламя накинулось на горючее, и угол дома полыхнул.

Тео бросился к двери, но рыжий был к этому готов и накинул ему на шею удавку. Парень оттащил Тео как можно дальше от двери, чтобы тот не мог ее отворить. Теодор видел силуэт птицы, бешено бьющейся в окно. Филин пытался разбить стекло, метался, хлопая крыльями и судорожно разевая клюв.

– Смотри, как подыхает твоя птица, упырь. Ты ведь так ее любишь, да? Ну и пусть сдохнет! У меня мать умерла! Из-за твоего чертового отца умерла!

Рыжий хрипел от ярости, все сильнее затягивая удавку, и Теодор со всей силы наклонил подбородок вперед. Руками пытался оттянуть веревку, но это было невозможно. Впрочем, рыжий не хотел его задушить, он держал Теодора лицом к дому, заставляя смотреть, как он горит. Языки огня уже рвались вверх к черному небу, и пожар было не остановить. Теодор понял, что еще чуть-чуть – и вместе с домом сгорит его единственный друг.

За голенищем кабаньего сапога был нож. Тео хотел наклониться, но рыжий так сжал ему горло, что он уже не мог дышать, и тело слушалось плохо. Невероятными усилиями он поднял ногу и через мгновение полоснул по веревке. Удавка лопнула, и Тео перекатом ушел вперед.

Рыжий бросился за ним, но Теодор лягнул его в лицо и, тяжело кашляя, пополз на четвереньках к дому. Парень ухватил его за ногу, и Теодор ударил его еще раз. С навеса над крыльцом на них сыпался пепел, а внутри дома рушились трухлявые балки, объятые огнем. Рыжий что-то крикнул, но Теодор не расслышал слов.

Дышать рядом с домом было нечем – гарь и омерзительная вонь вцепились в горло, сдавливая лапы сильнее, и каждый глоток воздуха был вязче и гуще, черней и смрадней предыдущего. Теодор вдыхал смерть. Всюду огненные вспышки, полыхающие оранжевым и красным, будто цветок-убийца раскрыл лепестки, чтобы поймать жертву и утянуть в кровожадное нутро, откуда никому нет спасения. Отец рассказывал, как страшно задыхаться в пожаре. Теодор это вспомнил, и желудок скрутило. Нужно действовать немедленно, иначе он не спасет даже себя.

Теодор рванулся к окну на кухню, где был заперт Север, и ударил локтем по стеклу, но оно не поддалось. Филин бился по ту сторону – так близко, что Тео схватил бы его, если бы не преграда. Он ударил еще раз и вскрикнул: на плечо упал пылающий обломок дерева, и рука вспыхнула от боли. Стекло треснуло, Теодор замахнулся еще раз, но в то же мгновение с крыши сорвались дымящиеся доски…

Первые минуты, придя в себя, Теодор глупо таращился на нечто черное, не в силах понять, что видит, – скелет огромной рыбины или гигантскую клетку? Наконец он понял: это всё, что осталось от его дома.

Теодор сел, держась за голову, и осмотрелся. Видимо, пролежал он долго: огонь уже сожрал все, что мог, но угли еще тлели. Пепелище источало мерзкий, удушливый запах.

В груди нехорошо заболело. Его дом… сгорел. Тео вспомнил про рыжего. Сбежал? Во дворе пусто. Тео с трудом встал. Плечо и голова ныли от ударов и горели от ожогов, в воздухе стоял запах крови и паленых волос. Теодор подошел к обломкам крыльца. Он едва узнал в обугленных досках ступеньки. А рядом чернел оконный проем на кухню. Теодор зажмурился, но шагнул ближе – он должен был это увидеть.

Внутри, среди нагромождения обгоревших досок, кое-где были видны глиняные черепки, металлические кружки… И все покрывала зола, как черный снег. Теодор почувствовал, как горло сжалось от слез. Филин погиб. Его друга больше нет, и он не услышит свист крыльев над ухом, и заботливый клюв больше не ткнет ему в лицо очередное подношение в виде пойманной мыши. Он не почувствует приятной тяжести на плече, потому что некому будет садиться на руку.

Его больше нет.

Теодор любил Севера больше всего из того, что имел.

Теодор увидел его впервые, когда тот был маленьким лохматым комочком, копошащимся на тропинке. Тео взял его домой и выкормил, вырастил сам, наблюдал за тем, как птенец обрастает крепкими перьями, как крылья удлиняются с каждой луной, как жалкий комок превращается в красивую и грозную птицу. Филин был ему лучшим другом. Он единственный понимал Теодора без слов – им не нужно было говорить. Они вместе охотились: филин указывал путь на звериные тропы, а Тео делился добычей. Это был лучший друг, который только мог появиться у Теодора.

И вот его не стало. Теодор остался один.

Ноги больше не держали его. Он сел на землю и обхватил себя руками за плечи. Закусил губу, чтобы не взвыть от безысходности: родители исчезли, дом сгорел, друг погиб. Теодор с ужасом понял, что у него больше вообще ничего нет, даже мышиной семейки в углу его спальни. Еще вечером он слышал возню маленьких мышат и спрятал в кармане кусочек хлебца, чтобы отдать им, а теперь…

Теперь их нет.

Вот она – ночь. Пришла. То, о чем говорил отец.

Тео зажал себе рот, потому что хотелось вопить и выкрикивать проклятия.

«Нельзя. Держись, – лихорадочно повторял он про себя. – Нужно что-то придумать. Ты же сильный. Ты все знаешь. Вспомни, как провалился под лед на озере. Ты выбрался. Один! А когда наткнулся на вепря? Ты выдержишь. Даже это. Позаботишься о себе. И о родителях…»

Теодор вспомнил обугленную веточку, которую принес Север. Отец собирался в Китилу. Хотел там кого-то найти, но не вернулся. «Делай все, что считаешь нужным», – вспомнились слова матери. В город ушел отец, в город ушла мать. Оба не вернулись. Настал черед Теодора. Родители были бы против. Но другого выхода он не видел. Все, что у него осталось, – память. Да и то он знал: в любой момент может потерять и ее.

Шатаясь, Теодор встал и побрел в сторону погреба; его вырыли в стороне, и он не сгорел. Там еще оставались припасы, можно было разжиться подмороженной картошкой.

Тео переступил через торчащую балку и остановился, нахмурившись. На земле была прямоугольная тень, словно от двери. Тео прекрасно понимал: все двери сгорели, от них остался лишь пепел. Ничто здесь не могло отбрасывать эту тень.

Теодор шагнул, и дверь неожиданно приоткрылась. Он видел, как ее качает невидимый ветер, и понял, что тень лежит у самых его ног. Да, точно, она начиналась у сапог. Тео растерянно поморгал и двинулся к погребу, а дверь поползла следом, будто приклеенная к подошвам.

Тень Теодора больше не была человеческой…

Глава 9. О том, кто поселился в проклятом доме

Невидимая рука крала звезды одну за другой. Наступало утро.

– Нужно спешить, – пробормотал Теодор.

Он шагнул вперед и попал в круг лунного света. Интересно, подумал он, если бы кто-то сейчас его увидел, заорал бы с испугу? Все-таки наружность та еще.

Длинный кожаный плащ, защищающий от сырого февральского ветра. Тяжелые кабаньи сапоги – «единственное в этом мире, на что еще можно положиться», как Тео их определил. Длинные черные волосы свисают почти до пояса.

Когда Тео вынырнул из тьмы, луна осветила лицо, и миру открылась его страшная тайна: шрам на скуле в виде креста.

«В общем, видок колоритный. И это еще мягко сказано», – хмыкнул про себя Тео.

По дороге к Китиле на пригорке Теодор обнаружил обугленный от корней до верхушки боярышник. Нечто испепелило ствол за считаные секунды. Но что? Тео огляделся и других обгоревших деревьев не увидел. Значит, Север принес ветку отсюда.

Близился рассвет, и нужно было скорее найти укрытие.

Туман выползал из-под коряг, клубился у корней деревьев, но гуще был слева от города. Тео вгляделся туда и различил тусклое мерцание воды.

– Ах, река, – заметил он. – Река… Вот оно что.

Навряд ли эта река, подумал Тео, обходится без омута. Сколь глубок он и сколь тих – тут гадать приходится. А что не пустует – сомнений быть не может.

Река порождала больше и больше тумана. Тео шагал лугом и наконец подошел к Китиле. Явственней стали видны коньки крыш с загадочными фигурками. Кое-где в нависший туман острыми веретенами втыкались шпили старинных зданий. Город был стар. Тео взошел на пригорок. Ему открылась дальняя улица, мощенная булыжником, низкий арочный проход, домики с маленькими окошками. Окна, обращенные к реке, закрывали ставни. Фонари погасли, наступало утро.

С пригорка открылся вид не только на город, но и на кладбище. Сердце Тео забилось быстрей, и он спустился к погосту.

За оврагом, у которого заканчивалось кладбище, стоял дом – черный, покосившийся из-за старости. Было трудно сказать, находился дом все-таки на территории погоста или за его пределами.

Из всех комнат более-менее целым остался только чердак. По первому этажу гулял ветер, сквозняки свистели между голых стен и оконных рам, из которых, как драконовы зубья, торчали куски стекла.

Кто построил дом рядом с могилами и в каком веке – никто не знал, но поговаривали, что все прежние жильцы время от времени слышали призрачные голоса. Иногда на рассвете ветер приносил чьи-то тоскливые песни из-за кладбищенской ограды. Много всяких слухов ходило… Потому дом и бросили, и до сих пор называли проклятым.

Тео остановился у задней стены. Рядом с домом выросло дерево, и одна ветка протянулась к самому чердаку. Тео забрался наверх, к слуховому окошку. С высоты он оглянулся на кладбище.

Погост выглядел волшебно: приземистые холмики могил, словно старички-гномы, надели шапки тумана. Их каменные лбы покрылись испариной росы, и каждая капелька сверкала, как жемчужина. Тут и там молодая травка пробивалась к жизни.

Последняя звезда горела над крышей. Прокричал петух, а дальше – тишина. Лишь скрипнула маленькая дверца на чердаке. Под ящиком, на доске, из которой местами выглядывали гвозди, Тео свернулся калачиком от холода. Вокруг – ни единой живой души. Только туман. Тишина.

Через час наступило утро. Тео лежал, укрывшись поношенным плащом и подложив под щеку руку. Длинные волосы разметались, открыв уродливый рубец на лице. Здесь его прятать было не от кого. Другая рука Тео сжимала обгоревшую веточку. Что случилось с боярышником? Где родители? Теодор не знал. Потому сон его был глубок и странно похож на сон его соседей. Тех, кто лежал под могильными камнями.

* * *

Люди предпочитают жить в обычных местах: в доме рядом с центром города, чтобы под рукой была булочная, мастерская сапожника, лавка молочника. Из всех мест, где можно и нельзя поселиться, Тео выбрал самое не обычное. Он поселился на кладбище.

И очень скоро произошло еще нечто очень необычное. Однажды, когда с гор спустился утренний призрачный туман… Тео проснулся!

Для кого-то открыть глаза, нежась под одеялом в лучах восходящего солнца, – привычное дело. Но у Тео всегда было наоборот. Только горожане, выпив перед сном молока, ложились в мягкую кровать, как Тео, сладко потягиваясь в постели, начинал строить планы на грядущую ночь.

Этим утром прокричали петухи, занялся рассвет, обычные люди в обычных домах открыли ставни, впуская в дом бодрящий, прохладный воздух. Кто-то искал носок под кроватью, кто-то подгонял нерадивого мужа на работу, кто-то любовался видом предгорий Карпат. А Тео проснулся и больше заснуть не мог, как ни старался.

Он лежал, глядя на низко нависшие чердачные балки, где колыхалась паутина и медленно ползали угрюмые пауки. Он принялся считать их, когда они переползали через балку: «Один паук, второй паук, третий паук, четвертый паук…» – но сон не пришел. «Дурацкие людские советы, – хмыкнул Тео, – как всегда, бесполезны».

Теодор вспомнил, что его разбудило. Какой-то возглас, донесшийся с кладбища. Только этого еще не хватало. Кому это приспичило гулять по погосту? Судя по виду, кладбище давно заброшено, потому-то он и поселился здесь. Кроме голоса, Теодору не давал покоя холод. Продуваемые всеми ветрами стены от него ничуть не спасали.

– Скорей бы чертова весна…

Тео порадовался, что февраль на исходе, и обозначил свое отношение к нему набором крепких прилагательных, которых в его словарном запасе было, по мнению родителей, как-то многовато.

Он знал, что утром лучше сидеть в укромном уголке. Но так озяб, что еле двигал руками и ногами. К тому же с северной стороны кладбища по-прежнему доносился какой-то громкий шепот. Наконец Тео решил размяться и разузнать, что происходит.

Он открыл дверцу чердака.

Обычно справа виднелась река, а слева – лесные заросли. Впереди, за рекой, высились гребни Карпат. Горы покрывали дремучие еловые леса, полные диковинных тварей. Местные жители уже не успевали складывать о них легенды. Ну а если обернуться, можно было увидеть Китилу.

Конечно, Тео увидел бы все, если б не одно «но». Сначала он подумал, что ослеп. Ведь куда ни кинь взгляд – белая ровная муть. Весь мир заволок туман, да такой густой, какого Теодор сроду не видывал и не знал, что такой бывает.

Тео спустился на землю и поежился. Один-одинешенек в океане тумана. В нем потонуло солнце, дом, деревья и сам Теодор. Потерянность в пространстве – чувство не из приятных. Волосы вмиг отсырели и прилипли к лицу. На коже оседала влага, изо рта валил белый пар. Тео попытался найти тропинку и вдруг наткнулся на стоящего на коленях человека. Осторожно приблизившись, он с облегчением вздохнул: всего лишь надгробие!

Тут и там виднелись неясные угрюмые фигуры, и каждый раз, приближаясь, Теодор обнаруживал камни, камни… Древние, мшистые, разных размеров и форм. Теодор никогда не боялся их. Его встревожило бы лишь одно: если бы надгробия вдруг ожили и зашевелились.

– В кладбище один плюс, но зато большой, – буркнул под нос Теодор. – Тут нет людей. Ну, по крайней мере, живых.

Тропинка вскоре нашлась. Белея камушками, она петляла в белесой влажной неизвестности. Теодор ступил на тропу и двинулся вперед. Сколько он блуждал по погосту, Тео не знал. Он потерялся во времени и в пространстве. Как вдруг… Впереди, возникнув из тумана, что-то колыхнулось, точно черный мешок. Тео застыл. Кто это? Уносить ноги? Подойти?

– Эй, ты! Руки, руки прочь! Ишь, надумал тыкать меня в ребра!

– А чего ты врешь, будто мой лучший друг всего лишь напился в стельку и свалился в овраг? Тут и оврага-то нет, он дальше!

– А ты, поди, ползал пьяный да проверял?

– Хватит вам препираться, неужто не наспорились за два века? Мы по делу собрались, нежитель пропал, а они спорят, кто больше пьет!

– Он!

– Нет, он!

Голоса показались Теодору странными: вроде и близко звучали, а словно издали, как из толщи воды. Ему стало не по себе. Теодор в недоумении замер, а потом скользнул за ближайшее надгробие и затих. Если это горожане, его не заметят. Что все-таки происходит? Кому понадобилось в такую рань гулять по кладбищу? Туман быстро расступался, и Теодор увидел говоривших. Возле тропинки их собралось не менее дюжины, а сколько было точно, он не знал.

Все они были очень разные: высокие, низкие, толстые и совсем тощие. И все же Теодор понял: они чем-то и схожи. Что-то их объединяло. Будто всю толпу разом посыпали тысячелетней пылью, и эта пыль въелась в каждую складку их одежды. Все как один оказались мертвецки бледные (Теодор готов был поспорить, это не игра искаженного туманом света) и одеты – один чудней другого. Такой одежды, пожалуй, уже никто не носит, а может, никогда и не носил. А обувь! У одного башмаки были деревянные, у другого – с коваными пряжками, у третьего чуть ли не постолы. Люди шумели, перебивали друг друга, то выплывали из тумана неясными тенями, то исчезали там вновь.

Теодор таращился на все это и не мог собраться с мыслями. Он даже рот раскрыл от удивления, но тут же захлопнул. В мире столько диковинного, что, если всему удивляться, челюсть отвалится.

– …Говорю вам, уважаемые нежители, он не был пьян. Мы пьем только по субботам и только вместе. Давеча он зашел лишь договориться насчет рыбалки. Мы хотели утром подо льдом поудить рыбу. Вот и супруга его подтвердит, так, госпожа Фифика?

Тетка сурового вида, с носом, похожим на гусиный клюв, кивнула. За поясом ее платья, мало чем отличавшегося от мешка для картофеля, виднелись пучки полыни. Полынь торчала из-за уха, а также из сложно сплетенной косматой прически.

– Фифика – достойная, надежная женщина. Уж она знает, что говорит.

Тетка не проронила ни слова, лишь насупленно кивнула.

– Вышел я утречком, иду и гляжу – его следы! Косолапые, точно его! Думаю, вперед ушел, надо торопиться. Иду по следам, дохожу до места, где условились встретиться, а его нет! И след-то обрывается… Да вот, отсюда видать!

Все фигуры повернулись в одну сторону. Тео из своего укрытия тоже увидел цепочку огромных следов на влажной земле, чуть припорошенной снегом. Следы вели в сторону вяза-великана на опушке леса и… внезапно обрывались. Люди ахнули и зароптали.

– Куда он мог запропаститься?

– Да ушел он!

– Как? Следов-то нет! Обрываются…

– В овраг свалился!

– Так тут оврага нет! Смотрите, смотрите, это ж его шляпа валяется тут? И трость, и ботинок!

Снова ропот, гулкий, многозвучный. Наконец тетка, похожая на гусыню, низко и зычно подытожила, точно ударила в колокол:

– Он исчез.

– Исчез! Исчез…

Толпа загудела, зарокотала.

– Облава!

Все обернулись на звонкий крик. На пригорке меж елей на большом пне стояла девушка. Юбка до пят, длинный цветастый передник, на плечи накинута шкура, волосы упрятаны под платок, и Теодор подметил еще бледность лица, словно тающего от болезни. Тем не менее во всей наружности девушки сквозило звериное ехидство.

– Снова ты! А ну повертай отсюда, Шныряла. Граждане, не слушайте дуреху, вечно у нее облава на уме.

– Ты сама-то, тетка Фифика, что намедни-то вычудила? Забыла, поди, так я напомню!

Шныряла спрыгнула с пня и подошла к толпе, подбрасывая и ловя ножик.

– Ну, так слушайте! Иду я с утра и вижу такую картину: эта мороайка прозрачная стоит у дороги и распевает:

Солнце, солнце, повертай,

Зиму, зиму прогоняй!

Солнце, солнце, дай весны

Тем, кому не снятся сны.

И притом уже светло вовсю, и по дороге пыль вьется – кто-то в город едет. Я, значит, ору ей, чтоб заткнулась. Сейчас кто услышит, придет на кладбище – мигом нарушит покой. А эта баба, – девушка ткнула лезвием в направлении Фифики, – вопит, мол, что я не хочу весны, такая-сякая, и вообще шла бы своей дорогой. Черта с два пойдешь – эта полудурочная на самом видном месте торчит и внимание привлекает!

– Граждане, да не слушайте вы носатую проныру! – возмутился высокий парень с белыми волосами. – Я там был! Вот глядите, – он протянул руку, – она меня укусила!

Толпа ахнула. Шныряла набычилась:

– А что? Заявился и давай вопить! Мол, я нарушаю спокойствие! Это я-то? Ну и укусила, и так тебе и надо, Ворона!

– Наше кладбище – обитель спокойствия! – веско заявил сухонький древний старичок вполовину человеческого роста, державший доску с гвоздями. – Давайте уважать друг друга.

– Да конечно! – Шныряла зашлась едким хохотом. – Спокойствия! А куда Спиридона подевали? Превратили в облачко и отпустили в небо? Лучше послушайте, что было дальше! Как все ушли, появляется на дороге – кто б вы думали? – сам мэр верхом на пятнистом скакуне! И остановился у ворот!

Толпа ахнула, всколыхнулась. Пронесся испуганный ропот:

– Мэр? Сам мэр?

– Вот-вот. – Видя, что произвела впечатление, девушка напустила на себя важный вид. – Остановился у ограды и смотрит. Меня аж холод пробрал. Уж кого-кого, живяков не боялась ни разу. Но вот этот черный, мэр Вангели, – страшный, как сама Смерть! Не вру. Постояли б так близко – и вам бы захотелось к Змеиному царю провалиться, лишь бы подальше от него. Я так и обомлела в кустах. А тут ветер с моей стороны – и на мэра. Он, конечно, не собачьим чутьем обладает, а живяковым. Однако как ветер задул – так мигом нос в мою сторону. И на кусты смотрит! Мне аж дурно стало от страха. Каков человек, а?

– Да ну, напридумала ты, – неуверенно махнул рукой Ворона. – Совпадение.

– Может, да только не верю я в совпадения! – фыркнула Шныряла. – Постоял и поехал дальше. У меня от души и отлегло, только злость охватила. Это ж как? Не прогони я Фифику, ох и хороша бы она была! Стоит посреди дороги, песенки распевает, а тут – мэр! Который только и ждет, чтобы облаву на кладбище устроить! А?! То-то Спиридон пропал: зуб даю, а то и десять – началась облава.

– Батюшки родные! Спасаться надо!

– Быстро все – по могилам!

– Облава! Неужто как шесть лет назад?

Люди переполошились, а две тетушки, обмякнув, даже на землю рухнули.

– Вы-то, уважаемые нежители, верьте, да не всему, – подал голос блондин. – Я слежу за мэром! Кабы он устроил облаву, так приехал бы с Пятеркой Совета. А он в поместье сидит и вроде покоен – сам видел, он выезжал в церковь и благодушно здоровался с паствой. Шныряла-то не первый раз болтает-каркает. Она ж нас всех ненавидит, и…

Девушка указала ножом на белобрысого, и тот осекся.

– Каркаю? Не я из нас двоих – Ворона! Кого ненавижу – это горожан! Какого черта им делать на кладбище? Прутся, вынюхивают, чтоб их пес пожрал! А я знаю, что вынюхивают. Кое-кто ведь догадывается, куда пропадают куры из закрытых курятников да каким образом припасы из кладовых исчезают. А некоторые болваны, не будем указывать ножиком, разевают рты и забывают о том, что им говорили Там. Вам что наказали? Неужто не помните? Не показываться людям! Подозрения не вызывать. Жить-быть тихо и смирно, долю нести до конца, тайну не нарушать! Но некоторые как были при жизни пустобрехами, так и смерть не научила. Шатаются средь бела дня!

– Замолкни, а то от лая в ушах звенит, – лениво отозвался Ворона. – Тише, граждане нежители. Я скажу вот что. Это не единственное исчезновение. Кабы Вангели – он бы нежителей и похищал. А вот горожанин недавно исчез, слыхали? Позавчера пропал. Об этом пока мало знают, но скоро газеты раструбят новость.

– А кто этот горожанин? – с любопытством спросили из толпы. – Он так же шел-шел и пропал?

Тут вновь подала голос Шныряла:

– Ха! В точку! Это старый брюзга-молочник, – девушка брезгливо поморщилась, – его все ненавидели, начиная с соседей и заканчивая подворотными псами. Направлялся в свою лавку и – пуф! – исчез. И знаете, взлететь в небо при весе в два центнера – дело непростое! – Она злорадно рассмеялась. – Его испарителю пришлось попотеть, чтоб заставить эту тушу проделать такой трюк!

– Ты всех так ненавидишь или только тех, кто тебе не угодил? – нахмурился Ворона.

Шныряла кольнула его взглядом, но тут же противно захихикала.

– Стало быть, нет никакой облавы, – подытожил белобрысый. – Чего ты, дурная, нас пугаешь? Вот раскричалась! Шла бы ты – только совет баламутишь! Если и горожане пропадают, стало быть, не облава.

– А что тогда? Кто их похищает?

– Граждане кладбища! – выступил карлик с доской, и Теодор подумал, что с таким спокойным голосом и уверенным поведением он, вероятно, у этих странных людей за старейшину. – Давайте голосовать. Если мы думаем, что Спиридона похитил Вангели, устроим второй совет. А нет – просто подождем, вдруг он вернется, а потом будем искать. Кто считает, что это облава, поднимите руки!

В воздух взметнулся нож девушки. Неловко поднялись еще две-три руки, но быстро опустились.

– Кто не верит в облаву?

Проголосовали все.

– Решено. Расходимся.

Люди стали разбредаться. Они шли прямиком в туманную муть и пропадали. Теодору почудилось, будто туман не просто окутывает их фигуры, а проникает сквозь них и плывет дальше. Вдруг Тео буквально спиной ощутил опасность. Он быстро развернулся, выбросив в сторону руку с ножом, и почувствовал у горла острое лезвие.

Оба замерли, приставив друг другу ножи к горлу.

– Не так быстро, глазастый! – пропела Шныряла. – Не шевелись, чикну – не успеешь сказать «ой». – И она закричала: – Тревога! Человек-соглядатай! Нежители, я поймала шпиона! Он из города!

Раздались крики, шум, топот – и вот уже Тео стоял в окружении десятков странных людей. Внезапно стало так тихо, как должно быть среди могильных камней. Люди пристально смотрели на Тео и молчали. Кажется, прошла вечность.

– Убери руку, – прошипел Теодор, чуть повернув голову. – Я ничего плохого не задумывал. И ничего не понял из вашего разговора. Мне нет до вас дела. И я… вовсе не из города.

– Да ну как же, – фыркнула Шныряла, – он пахнет, граждане. Живой!

Теодор чувствовал запах самой девушки. Он знал и этот запах, и внешность: косые голубые глаза, на плечах – серо-коричневая шкура, такая замызганная, будто принадлежала не лесному зверю, а бродячей собаке, роющейся на помойке.

И понял, что все эти люди… не горожане и вообще не люди.

– Ты кем перекидываешься?

– Чего? – Девушка стиснула рукоять ножа.

– Кем? Волчицей?

– А не пошел бы ты… – Шныряла не могла подобрать ругательства. Наконец выплюнула: – Живяк!

Опираясь на доску с гвоздями, к ним подковылял карлик-старейшина, подслеповато заморгал и проговорил:

– Это тот, кто поселился в проклятом доме.

У всех точно голос прорезался:

– Эй, ты кто вообще такой?

– Чего суешь сопливый нос в чужие дела?

– Граждане, да он никак соглядатай! Соглядатай, ну точно! И как он нас заметил?

– Может, это он похитил старика Спиридона?

Мужчина с лисьей шкурой за спиной грозно двинулся на Тео.

– Тише, тише, шумной народ, – проскрипел старичок, стуча доской по земле, – хоть вам и не положено быть такими. Чего препираетесь? Глядите – вон там, на земле…

Нежители уставились на что-то, и Теодор тоже попытался оглянуться, несмотря на нож возле шеи.

– Тень! Смотрите, его тень!

– Какая странная…

– А человеческая где? Нету? Посмотрите хорошенько, может, правда свой, нежитель?

– Точно! Его тень – это тень двери!

– Двери? Почему двери? Это точно его тень, правда? Эй, парень, это твоя тень?

Теодор увидел, какое облегчение вызвала его необычная тень, и сам перевел дух. Он не горел желанием умереть среди этих странных… неизвестно кого. Он мысленно взмолился, чтобы его ответ был таким, которого они ждут.

– Да, – сказал Теодор, впервые осознавая всю нелепость ситуации. – Это моя тень.

– Божечки мои! А что, у моего племянника как-то была тень в виде креста. Такое случается. Главное, что не человеческая. Отпусти его, Шныряла.

Однако девушка и не думала убирать нож.

– Так ты нежитель? Скажи это всем. Нежитель?

Теодор молчал. В горле пересохло, и он понятия не имел, что сказать. Он впервые слышал слово «нежитель», хотя родители произносили множество странных слов.

– Тише, тише, шумной вы народ, – сердито прикрикнул старейшина, видя, что Теодор колеблется. – Хоть вам не положено быть такими. Чего препираетесь? Не знаете будто: просто так на кладбище не селятся.

Нежители переглянулись.

– Или ты мертвец, или… ты мертвец, – заключил старик. – Чего решать? Мертвецы лучше всех хранят тайны. Тень-то у него не человеческая, стало быть, из наших. А коли так – ему среди нас место. Вы же знаете – мы едины. Так уж повелось, что кладбище – одно на всех. Пусть мальчонка ходит да слушает. Его это, не забывайте, тоже касается. Авось чего умного добавит. Эй, тебя как кликать, парень? Я тебя еще вчера приметил, когда ты на чердак лез. Назовись нам. Я вот – Плотник.

– Теодор.

Толпа зашушукалась.

– Это что, настоящее имя, что ль?

– Да. А почему нет?

Нежителям это не понравилось.

– Да потому что врешь! – прорычала Шныряла. – Ни один нежитель не назовется настоящим именем. Говорю, он из Китилы! Из города, от мэра!

– Замолкни, дуреха! – крикнул Ворона и, подойдя ближе, обнюхал Теодора. Тео заметил, что глаза у парня сверкали темно-красным. – Посмотрите на его лицо. Выглядит странно. Да и не мог он нас просто так заметить. Не, сдается мне, он таки нежитель. Только свеженький, правил не знает. Может, ему Наверху не настучали по голове-то и не объяснили, что к чему? Малой, ты как – питаешься? Спишь?

Теодор хмыкнул:

– А что, можно без этого?

– Ногти и волосы растут? Взрослеешь? Сны видишь?

– А не видно, какие у меня патлы? – Тео начал раздражаться. Рука, в которой он держал нож, уже затекала. – Конечно, растут. А вы кто, собственно? Мне ничего от вас не нужно. Я ищу своего отца. Он ушел в Китилу и не вернулся. И он тоже… перекидыш. Лис.

– Нежитель? Твой отец?

– Его зовут Лазар. И объясните уже, что значит «нежитель»?

Тут вперед снова шагнул мужчина, носивший на плечах рыжую шкуру.

– Я его помню! Бродил тут один лисий колдун. Еще хромал на одну ногу – капканов, видать, перепробовал лапами, мало не показалось… Он дневал однажды в проклятом доме. Ни с кем не разговаривал, просто появился и быстро ушел… И он общался с горожанами. Лечил их, кажется.

– Это он! – выдохнул Теодор с замершим сердцем. Отец был здесь!

– Шныряла, отпусти парня! – приказал Плотник. – Он свой.

Лезвие соскользнуло с шеи, Тео облегченно вздохнул и тоже опустил руку. Однако нож не убрал. И девушка не отошла, стояла наготове, чтобы кинуться. Ишь какая злобная! Глаза так и светятся льдом, и таращатся – один на Теодора, другой на нежителей.

– Так вы видели его? Он пропал больше месяца назад. Мама пошла за ним и… Я хочу найти их.

– Больше месяца? – покачал головой лис-перекидыш и сказал то, от чего у Теодора на душе заледенело: – Нет, парень. Об этом не расскажу. Лазар жил тут, но давно. Дайка припомню… Да! Шесть лет назад. Как раз перед облавой. А после исчез. Ни одна душа его здесь с тех пор не видела. Клянусь своей шкурой!

Теодор почувствовал, как сердце обрушилось в груди. Вспыхнувшая надежда угасла.

– Я видел на спуске к городу обугленный боярышник. Что там произошло?

– А… Точно-точно. Случилась тут гроза посередь зимы! И молния! Мы видели – ударила как раз за тем холмом. А чего спрашиваешь?

Теодор только вздохнул. Значит, отца здесь не было. Его видели шесть лет назад, и с тех пор он не появлялся. Лазар не дошел до города, с ним что-то случилось. Видимо, с матерью тоже. Теодор был уверен: отец, обугленный боярышник и ветвь, которую принес Север, как-то связаны. Вдобавок в Китиле пропадают люди… Отец видел во сне, как Теодор открывает дверь, матери тоже что-то дурное снилось, а после появилась странная тень… Вероятно, все эти сны были пророческими. Только что это все значит?

– Стало быть, ты – сын Лазара? А не похож. Не рыжий и не голубоглазый. – Мужчина хмыкнул. – А только такой станет перекидышем. Странное у вас семейство – получается, и отец нежитель, и сын туда же. Печаль какая! Сколько тебе лет и когда ты… ну… прости за любопытство… усоп?

– Шестнадцать скоро. И ничего я не усоп. Что за слово такое?

– Умер, парень, – со скрипучим смешком пояснил Плотник. – Лис у нас просто выражается так, давно ведь нежителем стал. Современный язык-то не очень знает.

– Я не умирал.

Теодор явно ляпнул что-то не то: нежители вытаращили глаза, а Шныряла вскинула нож.

– Живяк! Так и знала! Живяк он! Сам сказал – волосы растут, сны видит.

– Стоять! – рявкнул на нее Лис и с любопытством посмотрел на Тео. – Тень-то у тебя нежительская. Как же ты ее получил?

– Сам не знаю.

– Получается, он вроде как ни туда ни сюда, – хмыкнул Плотник. – Так, что ли? Первый раз такого нежителя вижу! А нежители, они, понимаешь ли, разные очень, но все, как один, снов не видят, не стареют и не растут, и – главное – тень у каждого своя. А некоторые тени еще и меняются! – Старик кивнул себе под ноги.

Тут Теодор увидел, что у ног старейшины и вправду лежит очень странная тень: она будто не знала, какой ей быть, и выглядела то человеческой, то вытянутой прямо угольной, то словно от облака.

– Иногда случается, человек погибает неправильной смертью, – объяснил карлик. – То есть его убивают, или он убивает себя сам, или просто не выполнил какую-то обязанность в мире живых. Тогда он вернется нежителем. Иеле, стригоем, варколаком… Да много всяких личин! И будет так жить, покуда не сделает свое дело и не умрет второй смертью. А вот она необратима.

– А перекидыши?

– Собаки, лисы, медведи… Конечно! Нежителя нельзя в полной мере назвать живым, тело-то его не подчиняется правилам мира людей. Он остается до своей второй смерти в том виде, в котором был при первой. Значит, волосы, ногти, зубы не растут и возраст не меняется. Некоторым нежителям, кто «плотнее», вода и пища нужны, сон для поддержания сил. Остальные же – иеле, спиридуши, ледящие – в пище не нуждаются, а сон их может продлиться хоть мгновение, хоть сто лет.

– Хотите сказать, мои родители-перекидыши… мертвецы?

Плотник пожал плечами.

Теодор вспомнил рассказ рыжего парня о самоубийце. «Правду говорят, твой батя – самоубивец?» Да нет, бред какой-то.

– Нежитель может стать перекидышем, а живой человек – нет. У живых своя судьба, у нас своя. Перекидыши не прозрачны, так что могут с людьми вступать в разговор. Если захотят. Только желающих мало, обычно все прячутся по лесам и кладбищам. Так-то нас непросто заметить. Только никогда я не слышал, чтобы у нежителей были дети.

– Они мои родители, – настойчиво сказал Теодор.

– Двое перекидышей и сын-нежитель. Что же это… семья?

Нежители заахали: «Неслыханное это дело», «Невероятно», «Вот дикость-то!».

– Да, – нахмурился Теодор. – Мы жили в доме в лесу, и отец лечил горожан.

Плотник посмотрел на него искоса и покачал головой.

– Уму непостижимо. Ну и ну! Бог мой! Ты, правда, сам странный: тень нежительская, а тело-то… живое. Прости, если оскорбил.

Назваться живым – оскорбление? Ну, точно чудной народ!

– Стало быть, вы, – Теодор обвел глазами серую толпу, в клоках мути их ноги пропадали, и Теодору чудилось, будто туман не окутывает тела, а проплывает сквозь них, – вы – мертвецы?

Повисла напряженная тишина.

– Фи, как невежливо, – заявила тетушка Фифика и гордо вздернула подбородок, всколыхнув туман. – Ишь чего выдумал! Запомни, юноша, – тетушка подошла вплотную к Тео и ткнула ему пальцем в грудь, – мы – нежители!

По обиженным лицам Теодор понял, что с этим ему спорить не стоит.

Глава 10. О том, кого кличут Волшебным Кобзарем

Теодор ощущал: что-то изменилось. Что-то происходит в мире. В прозрачном, словно тающие льдинки, воздухе затаилось чувство… чего? Он не знал ответа.

Одним утром Тео открыл глаза, перевернулся на другой бок и уже хотел вновь погрузиться в сладкую дремоту, как вспомнил свой сон. Очень странный. Гигантская сияющая комета, хвост которой простерся по всему небу – от горизонта до горизонта. Теодор шел ей навстречу, шел и шел, пока не наткнулся на дверь. Он потянул за ручку – безрезультатно. И проснулся.

После этого Тео уже не мог сомкнуть глаз. «Да что ж творится? – рассердился Теодор. – Откуда бессонница?» Ни счет пауков, ни бубнеж заговоров не помогали. Теодор лежал-лежал и поднялся. «Чем ворочаться, пойду лучше силки проверю».

Тео подошел к окошку и замер. Первый вдох рассветного воздуха наполнил легкие острой тоской, какой он никогда не испытывал. «Что со мной?» – удивился Тео. Сердце в груди заколотилось в новом ритме, радуясь чему-то неведомому.

Теодор приоткрыл ставень и втянул носом ветер. Ноздри затрепетали, горло наполнилось странным щекочущим ароматом.

Звезды гасли над горизонтом, на востоке розовело небо, и тишина царила такая, будто в раю. Сердце по-прежнему колотилось, предчувствуя смерть, а может, праздник. Теодор осознал, что внутри бьется желание, рвется на волю. Он знал это чувство и понял, что нужно сделать.

Тео достал из внутреннего кармана плаща маленькую флейту – флуер, любимый жителями Карпат, чудесный настолько, что сама Весна поигрывает на нем, когда ей особенно хорошо. Теодор поднес флейту к губам – и полилась мелодия. Прежде никогда он не слыхал этой песни и уверен был, что после забудет. Но пока мелодия вылетала из флуера, Тео чувствовал, как он сам вместе с волшебными звуками уносится выше и выше к небу.

Флуер издавал трели, подобные птичьим, стонал и заливался смехом. Мелодия лилась и лилась – над кладбищем, над лугами и холмами, – достигла речки, которая мигом очнулась подо льдом и плеснула волной о берег; пронеслась над Окаянным омутом, и старый Ольшаник почувствовал, что время пробудить соки в древесине настало; полетела дальше в лес и горы, а там эхо разнесло ее по всем полянам и ущельям.

Теодор позабыл обо всем на свете, пока играл. С гор послышался гул рожка, но тут же оборвался: чабан, перегонявший отару овец, застыл на перевале, внимая флуеру. Мелодия взлетела на вершину, плеснула ликующей нотой – и оборвалась.

Теодор опустил флуер и прислушался, переводя дух. Живое выползало из нор, издавая шорох и шепот, урчание и писк, птичьи трели доносились из сплетений ветвей, зримые и незримые жители гор выбирались на утренний воздух.

Теодор понял, что это было. Первая весенняя песнь. Он проснулся рано, потому что наступил великий день. Имя ему – Мэрцишор. Первый день марта. Наконец-то после лютой стужи пришла долгожданная и прекрасная Весна.

«Отцу бы понравилась эта песнь», – подумал он.

Лазар всегда хвалил его за новые мелодии. Он считал, что в музыкальном умении Теодора есть нечто особенное. Тео вспомнил о родителях, и его сердце сжалось. Он не понимал, где искать родных. Живы ли они? Ему стало очень одиноко.

Теодор увидел на небе точку – с севера летела одинокая птица. Какой-то филин услышал пробуждение природы от спячки и спешил в лес. Тео вспомнил о своем друге и зажмурился, чтобы не расплакаться. Сердце сдавила печаль, но тут же отступила. Теодор глубоко вздохнул и сказал вслух:

– Теперь все будет хорошо. Теперь будет весна!

Он ощутил легкость в груди – весть принесла облегчение. Не только он оттаял в этот день, даже древнее зло в Мэрцишор стихает, внимая общей радости, и тьма отступает. Теодор, забывший, когда улыбался в последний раз, сам себе удивился, обнаружив, что радостно скалит зубы на восход.

Далеко внизу, на окраине, Теодор заметил какое-то движение. Серая фигурка петляла меж могил, замирала на некоторое время и вновь продолжала путь. Теодор спустился с чердака, подошел и заглянул за надгробие – тетушка Фифика нюхала клювообразным носом рыхлый снег, серым комком лежащий на ладони.

– Чем он пахнет, юноша? – Она протянула руку Теодору.

– Снегом, – пожал плечами Тео.

Тетушка окинула его мрачным взглядом.

– Песней, юноша. Песней!

И, фыркнув, она удалилась.

«Ну и народ!» – подумал Теодор. Он еще не привык к соседям.

Возле северной ограды Тео обнаружил следы, означавшие одно: их владелец танцевал. А невдалеке, за границей кладбища, обнаружилась Шныряла, умывавшаяся снегом, который еще сохранился в тени. Заметив Теодора, девушка сверкнула на него глазами и насупилась.

Тео отвернулся и стал наблюдать за кладбищем. Тут и там раздавался легкий шорох, будто ветер перебирал увядшие цветы. По тропинкам меж замшелых камней бродили фигуры и шушукались. Было видно, что нежители чем-то взволнованы. Из-за ближнего креста показался старик с доской, утыканной гвоздями, и остановился, глядя на рассвет.

– Батюшка, да скажите, что это было-то? – взмолилась какая-то лохматая женщина, сжимая в руке подушку. – Неужто я одна видела… сон?

Нежители принялись наперебой делиться событиями ночи. Они видели сон. И в этом сне, как и у Теодора, присутствовала комета.

– Бог мой, бог мой! – покачала головой Фифика. – Сто лет не видела снов и забыла уже, что такое бывает. Что это значит, Плотник? Ты старший, скажи нам!

Нежители обступили карлика, но тот лишь разводил руками.

– Никогда не увидеть нежителю сны. Странное это событие. Что-то происходит, друзья, что-то неслыханное. Чует мой нос, не потерявший нюх за сотню лет, – грядет нечто великое. А имя ему я не знаю. Нам остается только ждать.

Плотник протянул руку к горизонту, туда, где уже вставало солнце.

– Вот и наступило сегодня. Над землей взошла весна! Давайте праздновать Мэрцишор!

Тео почесал в затылке. Чудной народец, если приглядеться хорошенько, мелькал то тут, то там меж надгробий, темнел у длинных теней… Нежители утверждали, будто горожанам практически невозможно их увидеть. Для этого они должны себя как-то выдать: разговором, следами. Тео никак не мог понять, насколько представления обычных людей соответствовали правде о нежителях, но в конце концов решил: это не важно.

«Они так зовутся, – рассудил он, – потому что не существуют. Их видят только такие же, как они сами. Они как тени. А люди – сытые, как поросята, разъезжающие на сытых лошадях и в красивых повозках и хохочущие за оградой кладбища – не замечают нежителей. Потому что видят яркое и цветастое. Призрачный мир под носом может заметить лишь тот, кто сам сирый и бесцветный».

В этот момент он почувствовал что-то близкое. Ведь это было про него! Кто знал о его существовании? Ни одна душа из Китилы или Извора. Теодор подумал о родителях. Они прятались ото всех, спали днем. Не видели снов. Да, они были нежителями. Но почему-то ему не рассказали, отвечая лишь загадками. «Однажды ты поймешь, – говорила мама на прощание. – Но я надеюсь, что нет».

Тео разозлился, поняв, что от него скрывали.

Тени столпились подле часовни, и до Теодора доносился оживленный шепот, слабое хихиканье, веселые возгласы.

– Живите и цветите, как яблони в сердце весны! – воскликнула какая-то женщина в вычурной шляпке, когда Фифика преподнесла ей засохший подснежник, перевязанный переплетенными красным и белым шнурочками с кисточками на концах. – Но, дорогая, это же тот самый мэрцишор, который я дарила вам в прошлом году!

– Неужели? Ох, простите, милочка… впрочем, какая разница, если мэрцишоры все равно ходят по кругу в пределах этого погоста? В этом году дарю вам, в следующем вы дарите дряхлой Илиуцэ, а после она преподнесет его мне. Мир тесен, – рассмеялась тетушка Фифика, – особенно если не выходить за ограду!

Дамы прицепили мэрцишоры у сердца и принялись распевать песню, однако поднявшийся ветер уносил тихие голоса, так что Теодор ничего не слышал, только видел открывающиеся рты. «Неужто и они празднуют Мэрцишор?» – подивился Тео. Здорово, конечно, что нежители унесли в мир мертвых память о празднике.

Какой-то старичок рядом с Тео беззвучно наигрывал на скрипке. Теодор увидел, что скрипка лишена струн. Скрипач перехватил его изумленный взгляд и радостно объяснил:

– За двести двадцать лет успели прогнить струнки-то мои… Грустно, правда, юноша? Однако талант-то есть! Надо тренироваться, иначе годик не поиграешь да и забудешь. Надеюсь раздобыть новую скрипчонку. Но музыкантов что-то не желают хоронить. Вот незадача!

Старик продолжил самозабвенно водить смычком по воображаемым струнам, и Теодору послышалась призрачная, тонкая мелодия. Он понял, что смычок, разрезая воздух, извлекает из дуновений ветра тихие звуки. «Ну и народец! – удивился Тео. – Где еще такой найдешь?»

Вдруг из-за гряды холмов полилась музыка – настоящая, звучная. Незримая кобза наигрывала что-то веселое, и у Теодора перехватило дыхание. Нежители замерли с вытянутыми лицами, окаменели в единое мгновение – Теодор вместе с ними, и даже Шныряла застыла.

Музыка из-за холма приближалась. Она текла по погосту, как река, волна за волной ударяя о камни, вызывая плеск ликования в душе. Мелодия то взлетала до неба, то падала до земли, звуки колыхали воздух в неистовом, радостном ритме. Кобзарь поднажал. «Там-там-там, та-да-дам!» превратилось в «тамтамтамтам», затем – в «ТАМТАМТАМ», потом – в «ТАМ! ТАМ! ТАМ!». Под эту пульсирующую мелодию хотелось чего-то… Теодор подумал: «Чего?» Ответ пришел сам по себе: «Жизни!»

Через миг нежители пустились в безумный пляс – все до единого. Теодор удивился, но тут же заметил, что его ноги притоптывают, а руки совершают радостные взмахи. Не успел Тео опомниться, как, лихо приплясывая, дрыгая ногами в разные стороны, он помчался по тропе, а за ним – призрачный народ.

– Э-ге-гей! – вскрикнул кто-то, да не по-мертвецки громко.

Люди на соседней с кладбищем улице заозирались.

Теодор подскакивал, хлопал в ладоши, вскрикивал «Э-ге-гей!» и танцевал, танцевал от души! Он будто родился, чтобы исполнить единственный в жизни танец, – и этот момент настал. Тео видел, как Лис и Шныряла подпрыгивали и улыбались, Фифика кружилась и вскрикивала, а карлик серым комочком крутился меж ними, размахивая доской. Казалось, даже ветер над головами затанцевал и первые лучи весеннего солнца, выпрыгивающие из-под ног, скакали и мелькали зайчиками.

Вскоре нежители сомкнулись в круг, женщины и мужчины, молодые и старые, – в любимом народном танце «хора». Теодор вдруг подумал: «Кто я?» – и понял, что забыл. «Как я здесь оказался?» – и на этот вопрос он тоже не нашел ответа. И тогда он просто отмахнулся: «Это не важно! Как же это здорово-то!»

Кобза издала совершенно безумный ряд звуков – и утихла. Танцу в ту же секунду пришел конец, и Тео сразу вспомнил, кто он и как его зовут.

– Что это было? Кто это? – растерянно переглядывались нежители.

Они не могли прийти в себя. Им казалось, они умерли мгновение назад – ровно когда песня кончилась. Чудилось им, будто только что, пока музыка звучала, они были живы – живее всех, кто ходил по земле.

С холма спустился странный человек: на нем красовались ярко-розовые штаны, пестрая голубая куртка и множество сверкающих предметов, обвесивших фигуру, точно игрушки – ель. Человек остановился перед толпой и, сняв шляпу с яркими перьями, поклонился. Улыбка его была широкой и приветливой и открывала безукоризненно белые зубы.

– Цветите, как яблони в сердце весны, вечный народ! – Голос незнакомца оказался учтив и приятен. – Возликуйте, ибо Мэрцишор взошел над землей ясным солнцем.

– Бог ты мой! – воскликнул скрипач, разглядывая сверток в руке незнакомца. – Неужто ты – тот самый… – Старик ахнул. – Неужто сказки не врут?

– Иногда врут, иногда – нет, – отвечал с улыбкой незнакомец. – У меня много имен, какое выбрать, чтобы представиться вам?

– Волшебный Кобзарь, – выдохнул скрипач. – Так называли тебя в сказке, которую матушка читала мне в детстве. – Старик улыбнулся, вспомнив что-то далекое, как звезды, и седое, как его волосы.

– Звали и так, – поклонился Кобзарь.

– А другие кликали Призрачным, – продолжал старик.

– Я не более призрачен, чем ветер, летящий в небе. Однако мелодию моей кобзы не дано запомнить никому. Помимо тех, у кого не осталось ничего, кроме памяти. Я знаю все мелодии на свете: песнь ветра и трель соловья, рыдания умирающей зимы и смех юной весны. Я знаю ритм поступи времени. Знаю мелодии людских сердец. Я знаю все, потому что я знаю Истину.

– И ты можешь сыграть мелодию жизни?

– …И смерти. Мелодию правды и лжи, добра и зла.

– Кто ты?

– Я – музыка, – отвечал Кобзарь. – Я везде и одновременно нигде.

Он повел рукой вокруг и призвал всех помолчать. Нежители замерли – и услышали тихий шелест ветра, колыхание ветвей, потрескивание сухих досок часовни и ропот мелких камушков.

Когда они опомнились, Кобзарь уже оказался на вершине невысокого холма и прокричал оттуда:

– Возликуйте, ибо сегодня начинается великое время! Мое имя – Волшебный Кобзарь, и я, Глашатай Мастера Игры, торжественно объявляю вам: начинается величайшее соревнование живых и мертвых. Начинается Макабр!

– Макабр! – ахнул скрипач. – Вот это да! Слыхал я о таком, да думал – это сказки всё и люди врут. Неужто Макабр существует?

Кобзарь улыбнулся:

– Разумеется! Так же, как время. Он приходит, когда нужно, но не каждому дано его узреть. Но кому-то из вас повезет, и он станет участником Великой Игры. А если выиграет ее, то получит… – Кобзарь подмигнул, – возможность исполнить заветное желание!

Нежители заговорили все разом, кто-то ахал и вздыхал, но Теодор не понимал ровным счетом ничего, кроме того, что уже слышал это слово. На вершине горы его собственный голос, взявшись ниоткуда, сказал: «Макабр».

– Что за Макабр?

Кобзарь услышал и кивнул Теодору:

– Что ж, я объясню. Итак, приготовьтесь слушать – рассказ будет долгим.

Кое-кто из нежителей сел прямо на землю, некоторые устроились на камнях, а кто-то взгромоздился на надгробия. Некоторое время слышалась сварливая перебранка: «Эй, это мой крест!», «Слезь, ты испачкал мою эпитафию, болван», но Волшебный Кобзарь нахмурился и приложил палец к губам. Все затихли и с огромным интересом воззрились на этого яркого человека, который пришел на кладбище, словно олицетворение Мэрцишора – первого весеннего дня. Полный красок, искр и блесток, Великий Кобзарь поклонился, вспрыгнул на могильный камень (его владелец не решился возмутиться) и начал:

– Я начну свой рассказ издалека. Надеюсь, вы любите легенды?

Итак, в давние-давние времена, когда человечество только появилось, все были бессмертны. Да, абсолютно все! Люди не знали, что такое конец жизни. Они блуждали по земле, срывая спелые плоды, вкушая мед, который приносили пестрые пчелы, и слушали пение травы, камней и ветра. Весь мир в то время пел и был чудесен, как может быть чудесно то место, где не существует смерти.

Но как-то раз один человек позавидовал другому. Они стали спорить, и человек взял да и убил собрата. Человек спрятал труп, и никто об этом не знал, кроме одной звезды, которая стала свидетельницей убийства.

Но вскоре люди нашли мертвого человека и постарались его пробудить. Звали по имени, сулили подарки, совали под нос бодрящие травы, однако человек не просыпался. Старейшина – самый мудрый из народа – стал подводить к мертвому людей по одному и спрашивать: «Знаешь ли ты, что это? Что с ним случилось? Видел ли ты, что произошло?»

И когда подвели убийцу, одна из звезд на небе вспыхнула, осветив весь небосвод, и выпустила ослепительно яркий луч, словно обнажила небесный меч. Люди ахнули, не зная, что сказать, но старейшина понял: в том, что случилось с их собратом, виноват подошедший.

«Ты отнял у человека жизнь?»

«Да», – кивнул убийца.

«Стало быть, именно ты стал отцом того, чего прежде не существовало. Сегодня родилось нечто, и ты дашь ему имя».

И человек дал имя своему детищу: «Смерть».

В тот же миг, откуда ни возьмись, появилась Смерть, словно только и ждала, чтобы ей дали имя.

«Благодарю тебя, отец, – кивнула Смерть. – Я счастлива, что явилась на свет! Как долго я ждала этого момента! Сегодня – день моего рождения. В награду за то, что ты вызволил меня из небытия и дал мне имя, я подарю тебе возможность открыть Дверь туда, откуда я пришла, где есть все, что ты только пожелаешь, – и я буду вечно тебе благодарна. Открой Дверь и возьми».

Перед человеком появилась Дверная ручка, а следом и сама Дверь. Убийца отворил ее и вошел в неведомый мир. Перед ним возвышался огромный Золотой Замок, набитый волшебными вещами. Замок Смерти. Там были переливающиеся всеми цветами радуги драгоценности и великолепная одежда. Там ходили звери в красивейших шкурах и росли невиданные фрукты. Человеку очень хотелось сорвать один и съесть, ощутить, как сладкий сок стекает по губам, как вкусна и ароматна зернистая мякоть, но он вдруг вспомнил, за что именно он получил такую благость, и ему стало грустно.

Убийца испытал раскаяние. Однако Смерть сказала – он сможет взять что пожелает, но только один предмет. Человек покинул Замок и пошел странствовать. Он прошел сотни мест, луга в пышных цветах, лес, где Балаур – огромный змей с крыльями, ногами и множеством голов – хранил свои сокровища, и, наконец, нашел другой дворец: мрачный и темный. Туда никто не заходил, он никому не был нужен. Там жили только тени. Среди этих теней человек увидел своего убитого сородича, взял его за руку и вывел через Дверь. Смерть уже ждала их с улыбкой.

«Ты мог выбрать любое из сокровищ, но решил вернуть товарища и исправить свою ошибку. Что ж! Я вижу, мой отец – благородный человек. Да будешь ты, тень, вынутая из мрака, живой!»

И тень возлегла на мертвое тело, и убитый проснулся. Однако он был иным, и люди это заметили.

«Хоть ты и вернулся, но тот, кто увидел мой мир, не может более жить с живыми. Потому я создам для вас два дома».

Смерть полоснула небо, и в одной стороне загорелось солнце, освещая землю. А на другой, где осталась комета – свидетельница убийства, – воцарилась тьма и ночь.

«День – это ваш мир, жители света. Ступайте и радуйтесь, покуда не встретили меня вновь. А этот час настанет, ибо вы меня сами и породили. А ты, тень, ступай во мрак. И наказываю вам – не пересекайтесь! Лишь когда я позову, вы сможете столкнуться на краю ночи и дня, но не раньше».

И стал с тех пор мир разделен на ночной, где поселилась первая тень, и дневной, где остались живые люди. Нельзя им пересекаться больше, покуда не разрешит сама Смерть. Звезда на небе погасла, ее хвост в виде меча померк, но с тех пор, когда комета загорается вновь, наступает день рождения Смерти, именуемый Макабром. Смерть веселится и устраивает в свою честь великий праздник для живых и мертвых, стирая грань между ночью и днем. Она устраивает игрища, а победителю – будет он тень или живой человек – она разрешает открыть Дверь в ее Золотой Замок, и он сможет взять по ту сторону что захочет. Кому нужны деньги – вытащит величайшие драгоценности. Кому вечная жизнь – добудет живой воды из кувшина, наполненного ее лучезарными слезами. Смерть позволит взять все, что угодно победителям, если они обыграют ее в Макабр… Взгляните же на небо! – И Волшебный Кобзарь с торжественной улыбкой указал на горизонт.

Нежители ахнули, а Теодор и вовсе изумился до глубины души. Он никогда прежде такого не видел – разве что во сне… Хотя небо уже светлело и близился рассвет, многие звезды потускнели, но по-прежнему горела одна, от которой тянулся по небу едва заметный шлейф лучей, словно сияющий клинок…

– Неужто та самая комета?! – охнул седой скрипач. – Стало быть, близится день рождения самой… Смерти?

– Когда комета отрастит три хвоста на все небо, когда день и ночь сольются в едином танце и меж ними сотрется грань – наступит Макабр! – подтвердил Великий Кобзарь. – Игроки встретятся с самой Госпожой, и тот, кто сумеет ее обыграть, откроет Дверь! Этот счастливчик исполнит любое свое желание!

– А как стать участником? – крикнул кто-то из толпы.

– Все просто! В Игре всегда есть игральная кость, ставка и выигрыш.

Кости игральные – это потери.

Ставка – что вы потерять не хотели б.

Противник – стихия, что в каждом из вас,

Его отгадай в обозначенный час!

Кобзарь обвел небо рукой, и все нежители, как один, уставились вверх. Когда же они опомнились, Кобзарь исчез.

– Мне померещилось или ты тоже видел его? – спросил скрипач у Теодора.

Тео нехотя кивнул.

– Сказки и правда не всегда врут, – задумчиво проговорил старик. – Ах, до чего это чудно, юноша, до чего удивительно! Ни разу не видел его и не думал, что по эту сторону увидеть придется. Издревле ходят легенды о неуловимом музыканте – кобзаре самой Смерти. Будто бродит он под лунным светом, шагая из тени в тень, играя всяческие мелодии. Говорят, он знает самые красивые песни, даже те, которые еще не созрели в умах людей, даже те, которые сыграют через сотни, тысячи лет в будущем. Будто знает он все звуки мира наперечет.

– Разве это возможно? – спросил Теодор.

– Да, – улыбнулся старик. – Если ты продал душу Смерти… Сказывают, что родился в незапамятные времена удивительный ребенок. Мальчик тот обладал идеальным слухом. И однажды сама Госпожа явилась к нему и предложила сделку. «Ступай, – сказала она мальчику, – ко мне в кобзари. Будешь главным среди них». А у мальчика того было сокровенное желание. Знал он, что мачеха сжила со свету его родную матушку. Видел своими глазами, да отец ему не верил. «А что мне за то будет?» – спросил он Смерть. «Я подарю тебе кобзу, на которой ты сыграешь любую мелодию. Захочешь сыграть звуки ветра – сыграешь. Захочешь сочинить песню, которой все заслушаются и любая девушка тебя полюбит, – тоже сможешь сыграть». «А смогу ли я сыграть песнь правды?» – спросил мальчик. Смерть подумала и ответила: «Песнь правды трудней, чем мелодия ветра или дождя. Но и ее ты сможешь сыграть, если пойдешь ко мне в музыканты в вечное услужение».

И мальчик согласился. Смерть знала, где растет древнейшее дерево на свете, которое звалось Кровавым, потому что питалось оно кровью всех павших на войне. Она ударила в него молнией и обрушила его. Потом она погнала ветер, и тот обтесал ствол до блеска, сделав без единого стыка кобзу. Из слез, пролитых первой из вдов, вытянула Смерть струны. Звездным светом их окутала, лунными лучами опутала, натянула на инструмент. А еще спрятала в глубине кобзы сердце. Настоящее, живое, вечно биться ему внутри. А чье оно было, тут недолго гадать. Потому Кобзарь бродит веками по земле – сердца-то у него нет, забрала его Смерть. И не отдаст, пока тьма не наступит за последним днем. До той поры будет он скитаться, играя для нее на кобзе.

– А что его мачеха? – спросил Тео.

– Смерть-то, – усмехнулся старик, – не сказала Кобзарю главного. Когда пришел он в свою деревню, сыграл на кобзе мелодию правды, мачеха его тут же выдала все как есть: мол, это она погубила соседку из зависти, желая набиться в жены ее мужу. Да только вот закончилась песня Кобзаря, и все мигом позабыли, что случилось. Такова особенность великих мелодий. Не дано их знать обычному люду. Тот, кому Кобзарь в истинном обличье покажется, тотчас забудет о чудной музыке, которую слыхал. Только мы ее помним да сама Смерть.

– А мы почему?

– А разве, – прищурился старик, – мы не ее народ?

Глава 11. О том, что такое Макабр

Теодор отправился проверять силки. Попался лишь облезлый заяц, но Тео был рад и этому улову. Он разделал тушку и, промыв в реке, нанизал кусочки мяса на ветки. Нашел на поляне старое кострище, опустил руку в карман за кремнем, но вытащил иное. На ладони лежала обугленная ветвь.

Тео нахмурился. Последние дни он не переставал думать о случившемся. Произошло столько событий!

Приладив ветки с мясом над костром, Тео сел на бревно, достал дневник и написал:

Я обрыскал Китилу в поисках родителей, опросил нежителей, но тут нет их следов. Они исчезли. Испарились, как тот Спиридон, от которого осталась только шляпа. Наверно, Север видел что-то и принес мне ветвь с обугленного дерева. Огонь настиг отца на подходе к городу, он не успел сюда добраться.

Почему родители скрывали, что они – нежители? Надевали маски, прятались, секретничали, но упорно молчали о том, что они… умерли. И после смерти стали перекидышами. Они никогда не говорили, как это произошло. Ни одного намека. Они лишь рассказали, будто есть такие особые люди, обращающиеся лисами, но, чтобы другие им не завидовали, ибо это редкость, такие полулюди-полуживотные скрываются ото всех в лесу. И что тень превращается в лисью по той же причине. А жить рядом с кладбищем – древняя традиция. Но теперь-то я понял, отчего мы поселились у могильников!

Нежитель по имени Плотник рассказал мне все. Кажется, он жалеет меня. Но притом не верит, что я не умирал. Он называет меня нежителем, как других; что ж, если это их устраивает, да пожалуйста. Хоть бочонком пусть зовут, лишь бы не трогали. Я могу жить здесь на чердаке, и, к счастью, кладбище очень спокойное место – тут не бывает людей из города.

Плотник рассказал, что тех, кто селился в городе, издревле называли городскими жителями. Позже сократили до жителей, а кое-кто, вроде Шнырялы, звал их презрительным прозвищем «живяки». А там, где заканчивалась гряда домов и крыш, где раскинулась земля без дорог и где находились кладбища, поселились те, кто принадлежал миру ночи. Они прозвались нежителями.

Потому-то мы и обитали за курганами. Курганы – древнее кладбище. Отец соблюдал традицию, избегая людей, – потому там стоял наш домик. Такой маленький и неприметный в глубине леса, что про него никто в городе не знал. А кто посещал отца, тому он показывался в черном балахоне и маске, чтобы они не догадались, что знахарь – мертвец.

Но мне-то он мог сказать!

Я бы понял правду! Почему они скрывали? Мне кажется, я и так всегда знал! Чувствовал. Мать сказала на прощание, что они – никто. Я еще тогда это понял!

Рыжий болтал про самоубийцу из города… Значит, это и правда мой отец. А я? Кто же я? С тех пор как в доме произошел пожар, моя тень редко бывает человеческой – она упорно обращается дверью. Наверное, это связано с Макабром.

Странно, почему загорелась комета и Волшебный Кобзарь объявил об Игре именно тогда, когда в моей жизни произошли все эти события… Победитель откроет Дверь и попросит у Смерти исполнить желание. Еще месяц назад я бы сказал, что это сказки. Но как только мне открылся мир нежителей, ничему не удивляюсь.

Отец видел сон, в котором я открывал Дверь, и испугался. Он пошел сюда, чтобы «отдать меня людям». Но сам пропал. И я знаю: его исчезновение связано с Макабром.

Из-за пригорка полились нежные, призрачные звуки. Теодор заложил веткой дневник и поскорей засунул его в карман плаща. На гребне холма зажглось яркое пятно. Оно звякало, бренькало и трепетало. Пятно поднималось над холмом все выше, и Теодор с удивлением опознал в нем гигантскую шляпу. Шляпа поднялась еще немного, и вот показалось лицо хозяина. Волшебный Кобзарь.

– Добрый вечер.

Теодор кивнул.

Кобзарь лукаво приглядывался к костру.

– Как чудно пахнет этот заяц! Как горяч костер! Могу я погреться у него?

Не успел Теодор открыть рот, как Кобзарь перепрыгнул холм и в мгновение ока устроился на бревне, вытянув ноги к пламени.

– Ах, чудный костерок, чудный! Кстати, я слышал, как ты играл утром.

– Вот как?

– Хотя на самом деле играл не ты.

– Неужели?

– Многие действия, которые мы совершаем, кажутся нам собственными. Это далеко не так. Нашими руками и глазами правят высшие силы. Единственное, что в нашей власти, – сердце. Если оно у тебя есть.

– Вот уж не уверен.

– Поверь, сердце – великая вещь. Жаль, что порой мы им не дорожим. Какой прок от бессердечного человека? – воскликнул Кобзарь. – Все равно что речка, покрытая льдом. Из нее не напиться.

Заяц подрумянился, издавая восхитительный аромат. Хоть добыча была неважная – кожа да кости, но после голодовки и такое блюдо покажется царским. Теодору не хотелось приниматься за ужин в присутствии чужака. Он не любил наблюдателей. И все же прогнать непрошеного гостя почему-то не мог.

– Угощайтесь.

Кобзарь издал хищный клекот и оторвал заячью ножку. Под пристальным взглядом Теодора, брызгая соком и обжигаясь, он принялся уплетать мясо.

– Благодарю! Ох какой восхитительный ужин! Все-таки у тебя есть сердце, хоть ты этого не признаешь. Не поверишь, юноша, уже лет сто ни крошки во рту не было!

– Так это правда? Вы продали душу Смерти?

Кобзарь таинственно ухмыльнулся, щуря то один глаз, то другой. Глаза его мерцали, будто две звезды в небе, одна – голубая, другая – зеленая.

Одежда в отсветах костра сверкала причудливыми украшениями. Теодор с недоумением разглядывал прицепленные к рукавам и полам куртки Кобзаря ложки, серьги, разукрашенные свистульки, зеркальца, серебряные ленты, переливающуюся мишуру и обломанную ручку от шарманки – всю в узорах и росписи. С плеч музыканта на ленточках свисали кораллы, стеклянные трубочки и искусственные глаза, сделанные из хрусталя с вкраплениями бирюзы.

А сколько было пуговиц! Их пришивали явно не для дела: они поблескивали в самых неожиданных местах – на локтях, груди и даже в подмышках. Маленькие и большие, круглые и квадратные, стеклянные и металлические, а одна была в виде пунцовой ракушки размером с блюдце.

Шляпу на голове Кобзаря, казалось, украсили перья всех птиц, которые есть на свете. Когда музыкант двигался, перья колыхались, подобно разноцветным волнам, из стороны в сторону.

Вообще достаточно было малейшего движения – и слышался перезвон и перестук. Все эти бирюльки говорили каждая на свой лад: вилочка издавала «звяк!», стальная пружинка – «бреньк!», пуговицы – «дзыньк-дзыньк-дзыньк», им басом вторила подкова – «бумц!».

Кобзарь обглодал заячью косточку. Из накладного кармана на животе он вытянул красную нитку и подвязал кость к шляпе, пополнив коллекцию бесчисленных странных штуковин.

– Да, я потерял сердце! – Кобзарь наклонился поближе, и кость ткнулась Теодору в нос. – Но и ты кое-что потерял, так, парень? Вон, в уголке глаза, что за тень? А в складке между бровей? О, я умею читать такие письмена! Ты лишился многого!

– Ну и что?

– Что? – Музыкант засмеялся. – Да так, ничего… Скажи, ты уже задумался о том, чтобы сыграть в Великую Игру?

– В Макабр?

Волшебный Кобзарь кивнул.

– То есть это все правда? Игральные кости, ставки, сама Смерть. Она существует?

Кобзарь посмотрел на Тео как на умалишенного.

– Ну разумеется, нет. Разумеется, не существует. Ни разу, никто, никогда не видывал Смерти и не слыхивал о таком. Никто с ней не встречался. Ты спрашиваешь, существует ли Смерть? Если не веришь в нее, мальчик, ты вообще уверен, что существуешь сам? – Кобзарь расхохотался.

Теодор не видел ничего смешного.

– Нет ничего реальнее, чем Смерть. Кстати, ведь ты ее видел. Я все знаю, юноша, потому что я знаю Истину, – хмыкнул Кобзарь. – Ты уже с ней встречался. Было как-то раз…

Теодор вздрогнул. Кобзарь смотрел на него пристально, и в разноцветных глазах, казалось, отражался весь мир. Тео уставился в зрачки странного собеседника, но ему почудилось, будто он смотрит в глаза себе – перепуганному, лежащему у забора за штабелем досок – и смотрит… смотрит… снова на самого себя?

Он понял, что приближается к такому же, как он, Теодору, сделал шаг, другой – и внезапно вокруг посыпались осколки стекла. Он моргнул, и видение исчезло. Глаза Кобзаря снова были двумя разноцветными звездами, один – зеленый, другой – голубой.

Теодор вспомнил тот момент. Он лежал у забора, когда отец лечил девочку в доме, а потом увидел жуткую собаку, которая глядела в темное окно, словно чего-то ждала. Отец выпрыгнул, а собака исчезла. Значит, то была сама…

– …Смерть, – кивнул Кобзарь, поняв, что Теодор вспомнил. – О да! Смерть не выбирает игроков просто так, мальчик. Ничего просто так не происходит. На ее игроках есть особое… – Кобзарь задумался, подбирая слово, а потом завершил: – Клеймо.

Музыкант скользнул взглядом по шраму Теодора. Тео заметил это, тряхнул головой – и волосы упали на щеку. Он не хотел, чтобы хоть кто-то глазел на крест.

– Клеймо?

– Именно. – Кобзарь почесал затылок, звеня бубенчиками. – Клеймо. В Макабре участвуют те, кто потерял все… Разве нет? Кто еще не побоится глянуть ей в глаза? Нет, лишь потерявший все поборется с самой Смертью, поставив на кон единственное, что осталось, просто потому, что терять больше нечего. Тебе есть что терять?

Тео задумался. Он уставился на кабаньи сапоги, к которым пристали соломинки. Накануне он прокрался на сеновал крестьянина и за ночь перетаскал к себе на чердак четверть кучи. Солома согревала, но Теодор все равно замерзал, особенно под утро, да и чердак не стал уютней. Был ли у него дом? Нет. Деньги? Нет. Семья? Теодор не мог дать утвердительный ответ. Он лишился всего.

Кобзарь понимающе улыбнулся:

– А есть что-то, что ты хочешь получить?

Теодору даже не пришлось притворяться, музыкант все равно прочел ответ по глазам.

– Только тот, для кого выигрыш важнее жизни, поставит на кон… Впрочем, я говорю слишком много. Смерть лишает человека всего. Так она выбирает игрока в Макабр.

– Я – игрок?

Кобзарь пожал плечами.

– Для кого выигрыш важнее жизни… – повторил Теодор, и его озарила догадка: – Жизнь! Это и есть ставка. Я разгадал часть вашей загадки!

Кобзарь довольно расхохотался:

– Надо же, ты первый! Видишь – вот и ответ на твой вопрос.

– Что же, я могу потерять жизнь, участвуя в Макабре?

Музыкант развел руками.

– Ну, или в следующую секунду, когда тебе на голову свалится кирпич. Не забывай о Смерти, мальчик, но и не жди. Просто живи.

– Мой отец говорил иначе: «Если не встретишь Смерть как друга, она встретит тебя как палач».

– Он был мудрым человеком, – согласился Кобзарь. – Люди играют со Смертью в жизнь, – впрочем, они никогда не выходят победителями. Обыграть ее можно только в Макабр. Смерть обожает игры. Но она так редко веселится! И у нее бывает день рождения – подумать только – раз в сто лет! А то и реже. Представь, именно тебе повезло, что на твой – прости, если оскорблю, – крохотный век выпал тот момент, когда прилетела комета и Смерть устроила Макабр! Надо же, какой ты счастливчик! Многие бы тебе позавидовали, но, к сожалению, не могут: они умерли, не дождавшись Макабра. Именно ты – везунчик, который, если захочет, сможет сыграть с ней…

– По ее правилам?

– Вот еще! По своим, – хохотнул Волшебный Кобзарь («дзиньк-бреньк-бумц!»). – Может, у меня нет сердца, но я точно свободен, мальчик! Как сказал мой старинный друг, известный философ Мишель Монтень: «Кто научился умирать, тот разучился быть рабом»! И спасибо за ужин. Впервые за множество лет кто-то дал мне нечто, ничего не потребовав взамен. Разве не это зовется дружбой? Я отплачу тем же. Смерть наложила на меня обет молчания о Макабре. Но я ведь свободен – и могу поведать тебе то, что поймешь лишь только ты…

Музыкант подхватил инструмент, бережно завернутый в ткань, и взобрался на холм. На вершине он оглянулся.

– Я ничего не могу изменить. Потому что меня никто не слышит, кроме тех, которым не помочь. Очень грустно оставаться немым, когда есть голос. Очень. Живи, мальчик, пока у тебя есть время. Еще Эпикур говаривал: «Не бойся смерти: пока ты жив – ее нет, когда она придет, тебя не будет».

Кобзарь скинул ткань с инструмента, и от кобзы словно повеял ветер, странная энергия всколыхнула воздух окрест. Едва Кобзарь дотронулся рукой до дерева, оно тихо зазвучало, как нечаянно задетая струна. Едва слышно оно издавало звук, похожий на тихое сердцебиение.

Кобзарь помрачнел. Он решительно поднял руку и, сомкнув веки, заиграл. Струны выдавали такую мелодию, что у Теодора шевелились волосы на голове. Музыка пробирала до глубины души. Он никогда не слыхал ничего подобного. Природа вокруг замерла, свет померк. Все, что осталось, – бесконечное, глубокое чувство. Оно захлестнуло темной волной и застыло. Теодор будто очутился на дне моря. Вокруг воцарились тьма, холод и пустота.

И в этой безумной игре он услышал – или ему почудилось? – хруст снега под лисьими лапами. Кто-то бежал по насту, спускаясь с холма ближе и ближе, как вдруг – грохот грома и треск горящих сучьев. Он услышал вскрик, и порыв ветра закружил его с немыслимой скоростью, а после стих. В пугающей тишине раздался едва различимый стук по стволу дерева. А где-то далеко со скрипом прикрыли незримую дверь…

Когда Теодор открыл глаза, Кобзарь уже исчез. Но Теодор понял, о чем хотел поведать музыкант. Так же ясно, как и то, что выбора не осталось, что другого пути нет: для того чтобы открыть Дверь и вернуть из того мира семью, Тео должен сыграть в смертельную игру, проходящую раз в вечность. Должен сыграть в Макабр.

Глава 12. О том, что сторожат тени

Тео проснулся от звуков кобзы. По кладбищу шествовал Глашатай Смерти и будил всех, кто посапывал под могильными камнями.

– Вставайте скорей! Посмотрите на небо! Час Макабра настал.

Тео выглянул с чердака, растирая поясницу. Ну и больно же спать на гвоздях! Он посмотрел на звезды и нахмурился. Комета явно приблизилась. Теодор спустился вниз, нежители выползали один за другим, как весенние мухи после спячки.

– Кто разбудил в такую рань?

Кобзарь прыгнул на пригорок и заявил:

– Итак, дорогие нежители! Начинается отбор на Игру! С сегодняшнего дня все желающие будут искать то, с помощью чего можно играть. «Кости игральные – это потери»! Когда все игральные кости окажутся разобраны, у кометы появится второй хвост – это сигнал к первому туру Макабра. Ваша задача: обнаружить нужное место, разгадать загадку… ну и, конечно же, найти саму кость.

Нежители разом загудели, а Шныряла выкрикнула:

– Эй, а где ее искать?

– Уважаемая, – терпеливо улыбнулся Кобзарь, – неужто вы не слышали мое стихотворение? Быть может, у вас проблема с памятью? Тогда вам и вовсе тут не место. У вас есть вся нужная информация.

– Мда, ну и стишок… Стихоплетство, ей-богу, – проворчала Шныряла. – Какой дурень его сочинил?

По красным щекам и яростному взгляду, который Кобзарь метнул в Шнырялу, Теодор понял, кто автор.

Музыкант поклонился, качнув пестрой шляпой, и над кладбищем раздался лихой звон. Кобзарь громко хлопнул в ладоши и крикнул:

– Да начнется Макабр!

Тео шел по холму и повторял строки Кобзаря: «Кости игральные – это потери. Ставка – что вы потерять не хотели б. Противник – стихия, что в каждом из вас, его отгадай в обозначенный час!» Часть отгадки он уже знал: ставка в игре – жизнь. Оставалось узнать, где добыть игральные кости. Ну а о противнике он даже думать не хотел. Ему предстоит с кем-то сразиться? Тео представил морды кровожадных монстров. Нет, об этом думать не стоит. А вот первую строку он, кажется, тоже разгадал. «Кости игральные – это потери». Его главная потеря произошла там, где исчезли родители, так что стоило начать поиск игральной кости с обугленного боярышника.

Тео вышел за город и побрел лугом мимо реки. Он поднимался выше и выше по тропинке, пока не увидел то самое дерево. Нежители говорили, в него ударила молния. Значит, здесь исчез отец. Огонь настиг его и маму. Это – первая в череде потерь.

Теодор обошел боярышник кругом. На пустом холме гудел ветер. Недолго думая Тео взобрался на дерево и понял, что прав. Он увидел то, чего не было в прошлый раз: почти у самой верхушки по стволу шли едва заметные буквы. Надпись трудно читалась на черном угле, и Тео провел пальцем по выемкам:

Нельзя понюхать и сорвать

Цветок, что любит убивать,

Он если выпьет – то умрет,

Но знай: тебя везде найдет.

На ладони осталась сажа. Что-то высекло буквы на стволе после того, как он ушел. Тео спрыгнул и огляделся. Стало быть, это действительно место потери, и здесь должна быть спрятана игральная кость. Когда-то Тео играл в кости с отцом, у них были замечательные кубики, вырезанные из дерева. Летом, когда темнело поздно, они сидели за столом, развлекаясь игрой. Ставкой назначали домашние дела – кому сегодня носить воду или колоть дрова. Обычно выигрывал отец, и тогда Тео приходилось, кряхтя от досады, крутить ручку колодца.

Тео провел полночи, рыская вокруг дерева, но безрезультатно. Наконец он устало привалился к стволу, обдумывая положение дел. В Китиле произошло три похищения: его родителей, Спиридона и городского молочника. Значит, на каждом месте происшествия Смерть оставила игральную кость.

Кто еще будет участвовать? Тео прикрыл глаза и вспомнил лица присутствующих, когда Кобзарь говорил об исполнении желания. Он мог поклясться, что лицо Шнырялы озарилось ликованием. Она уж точно сунет свой длинный нос в игру! Кажется, за то ее так и прозвали – девчонка действительно везде шныряла и лезла не в свое дело. Вот проныра!

Вздохнув, Тео решил разжечь костер и погреться. Здесь, на вершине, дул ветер. Едва Тео стукнул кремнем, вспыхнувшие искры подскочили и впились в волосы.

– Черт!

Ну вот! Неужто теперь огонь будет преследовать и его? Тео прихлопнул огонек ладонью и поморщился от резкого запаха паленого. Он достал нож и срезал обугленный локон.

С гор подул холодный ветер, деревья заволновались, зашептались. Птицы замерли под стрехами, животные забились глубже в норы. Комета дрогнула в вышине. По льду, еще сковывавшему реку, летела поземка, и в маленьких смерчах чудились страшные тени и таинственные огоньки. С гор пополз туман, подкрадываясь к городу гигантским белым привидением. Тео поежился.

Он посмотрел с холма на погост. Дальние могилы одна за другой исчезали в подобной савану мути. Теодор вдохнул ледяной воздух с кладбища и передернул плечами. Его внезапно пробрала жуть. Тео слышал только стенания ветра, но ему казалось, будто кто-то очень далекий и тихий его зовет. Будто голос из ушедших веков, зов из-под земли, нечто дальнее и неуловимое взывало к нему. Теодор напрягся.

Туман заволок кладбище и подобрался к холму, зыбкими пальцами щупая темноту. Костерок у ног вспыхнул в последний раз и погас. Тео смотрел на тлеющие угли. Вдруг кучка теплого пепла подернулась изморозью и начала обледеневать буквально на глазах. «Что за чертовщина?» – Тео, нахмурившись, смотрел, как черные угольки покрываются сеткой белых трещин. Три секунды назад они были горячие, теперь – куски льда. Теодор почувствовал спиной чужой взгляд и обернулся.

На другом конце холма стояла тень. Луна вышла из-за туч и осветила вершину. Невесть откуда – то ли с небес, то ли из-под холма – послышался далекий, леденящий душу нарастающий вой. Позади тени из тумана выросла призрачная белая рука и указала на костер зыбким пальцем. Теодора обуял ужас.

Он глянул под ноги и увидел изморозь на штанах. Сапоги сверкали, одетые в ледяной саркофаг. Теодор понял, что не чувствует ступней. Он хотел побежать, но не сдвинулся с места. Изморозь поднималась выше, преодолела колени и выбелила низ плаща. Луна скрылась, вой стих, и Теодор, собрав последние силы, бросился прочь. Ноги подломились, и он скатился с холма в туманный океан. У подножия Теодор поднялся – черный силуэт на вершине повернул к нему голову.

Тео кинулся бежать на негнущихся, онемевших ногах. Он падал, вскакивал, снова падал и вновь бежал.

Из тумана выплыл другой холм. На его гребне всколыхнулась темнота и собралась в темный силуэт. Теодор метнулся в сторону и, тяжело дыша, выбежал к лесной опушке. Деревья, как великаны, расступились в молочной мути, открывая извилистую тропу. Тео обернулся – вершина холма была пуста. Он рванулся к заброшенному дому, но с размаху налетел на кого-то и растянулся на земле.

– Ай!

Кто-то худой плюхнулся рядом и взвизгнул:

– Я тебе глотку вырву!

Со стонами и охами тело поднялось, и Тео увидел узкую мордашку с острым носом, искаженную злобой.

– Снова ты, балбесина? От кого драпаешь?

– Не твое собачье дело, Шныряла.

Девушка, сузив глаза, негромко зарычала.

– Убирайся отсюда, – добавил Теодор. – И не глазей на меня.

– Сам проваливай, блохастый!

На ее лбу вздувалась шишка.

– Ты мне голову пробил своей безмозглой башкой! Чтоб ты к Змею провалился!

– Что у вас тут за тень на холмах?

Девушка нахмурилась:

– О чем ты?

– За мной гналась какая-то тень.

Шныряла вздрогнула, пригляделась к нему и втянула носом воздух, а затем повернула лицо к холму, где он видел силуэт.

– Вон там? – тихо спросила девушка.

Теодор кивнул. Он огляделся. Под ногами темнела тропинка, убегавшая вглубь леса, остальное скрывал туман. Неподалеку высился дом, на чердаке которого он спал. Тео сразу узнал могильный камень, за которым прятался во время первой встречи с нежителями. Это же место исчезновения Спиридона!

– Значит, ты разгадала загадку и выслеживала? – понял Теодор. Верно, ведь игральные кости должны появиться на месте потерь. Там, где были потеряны люди. Значит, Шныряла – тоже игрок. Впрочем, Тео и не сомневался. Интересно, какое у нее заветное желание? – Искала кость, чтобы сыграть в Макабр. Вот оно что. Хочешь исполнить заветное желание?

– А сам? – фыркнула Шныряла. – Небось папашу ищешь?

Теодор сжал кулаки. Девушка хмыкнула.

– Я все слышала. Думаешь, ты один такой, кому нечего терять? Здесь всем нечего терять. Только вот желаний не осталось. Им ничего не хочется. Лишь храпеть под надгробиями. Ну, эпитафию обновить кто задумает. А вот у некоторых заветное желание есть. Например, у меня. Так что проваливай, это мое место, и я найду игральную кость! Я выиграю в Макабр, и мое желание исполнится! Понял?

Теодор не собирался сдаваться так быстро. Но едва он поднялся на ноги, послышался перестук копыт. Они обернулись – и вовремя.

У тропинки стоял мертвый корявый древний вяз-исполин. Под его раскинувшимися ветвями возникла лошадь, и Теодор был готов поклясться, что она приземлилась сверху именно в ту секунду, когда он обернулся. С седла спрыгнул всадник в черном плаще и поглядел на Тео и Шнырялу. Тео увидел, что его лицо скрывает черная маска. Прямо как та, что носил отец.

Человек в маске осмотрел землю под соседним с вязом деревом, наклонился и поднял какой-то предмет. В его пальцах вспыхнула искра, но не погасла, а так и замерцала легким зеленоватым светом, будто светлячок. Мужчина спрятал ее в перчатке, вскочил на лошадь, вытянул из сумки какую-то палку и подпалил ее. Он швырнул вспыхнувший факел в ветки вяза, где тот и застрял. Огонь, треща, перекинулся на сухое дерево и ярко осветил лицо всадника – черную ткань, где не было даже прорезей для глаз.

– Эй! – вскрикнула Шныряла, но было поздно.

Все произошло за пару секунд: всадник натянул поводья, лошадь оттолкнулась задними ногами и поднялась в воздух, перебирая копытами, словно по земле. Всадник пронесся над головами Тео и Шнырялы, взметнув их волосы порывом ветра, и исчез в черном небе.

Кажется, прошел целый час, пока к Тео и девушке наконец не вернулся дар речи.

– Что за… – выдохнула Шныряла. – Что за черт? Он что, ускакал по воздуху? Или мне приснилось? – И внезапно завопила, топая ногами: – Да нет! Паршивец! Игрок! Он нашел кость, увел из-под носа… тот светящийся камень! Это все из-за тебя, если бы твоя паленая морда тут не нарисовалась… – Она угрожающе двинулась к Теодору. – Ты меня отвлек, блохастый!

– Кто из нас блохастый, так это не я, – ответил Теодор, мрачно косясь на ее шкуру.

– Ты! Ты! – Девушка злобно заплевалась. – Вот еще раз попадись мне на пути!

– Подожди… Если он взял игральную кость, здесь, наверное, должно быть что-то… Загадка.

Теодор отстранил Шнырялу, гневно топающую ногами, и подошел к вязу. Хотя дерево объял огонь и в небо поднялся гигантский черный столб дыма, Теодор все же увидел буквы, идущие по широкому стволу.

Шныряла тоже заметила надпись, задрала голову и прочла:

– «Деревья, дом и плоть сожрет, он тень твою – и ту убьет». «Тень убьет»? «Плоть сожрет»?

– Тень…

Теодор вспомнил своего жуткого преследователя и вздрогнул. Он огляделся, а Шныряла не переставала болтать:

– «Сожрет – убьет»… М-да, с рифмой тут, прямо скажем, не ахти!

– Это… твоя тень? – Теодор не слушал девушку. Он глядел на пятно мрака позади собеседницы, которое походило на человеческую фигуру.

Шныряла стояла спиной к луне, и ее тень лежала прямо у нее под ногами. Но та, что позади… была чужая, без хозяина…

Откуда-то с холма донеслось тихое завывание, будто чья-то душа звала далекую весну. Клич этот был печален и полон безнадежной тоски, и на мгновение мир вокруг Теодора потемнел, превратился в черно-белое полотно. От внезапно нахлынувшего ощущения бездонного горя ему захотелось лечь и уснуть.

Шныряла обернулась и вздрогнула: бесхозная тень медленно поднялась и выпрямилась в полный рост. Протянув руки, она стала приближаться, словно моля о помощи или желая обнять длинными темными руками.

– Это не моя тень! Черт! – вскрикнула девушка и в мгновение ока пронеслась мимо Теодора к лесу.

Теодор тоже не стал дожидаться жутких объятий тени и кинулся прочь. Вой с холма нарастал, вливаясь за шиворот струйкой ледяной воды. В сизом тумане Теодор смутно видел девушку и бежал за ней, не разбирая дороги. Когда они добежали до леса, Тео нагнал Шнырялу, а темный силуэт преследовал их по пятам.

– Прочь! – рявкнула Шныряла и пихнула Тео в бок.

Теодор оступился, полетел в кусты и в следующий миг вскрикнул от боли. Он хотел встать, но не тут-то было: его ногу крепко зажало в капкане! Тео поднял голову и в нескольких метрах от себя увидел огромную тень, надвигающуюся на него с распростертыми руками.

Вот тень всколыхнулась сгустком тьмы, преодолевая кусты. Тео вцепился в железные дуги, но те так заржавели, что разжать никак не получалось. Он подвывал от боли, потом зарычал от натуги – и, когда тень уже нависла над Теодором, протянув к нему руки, капкан раскрылся. Теодор швырнул тяжелую железяку прямо в голову тени, прыгнул в колючие заросли и, вскрикнув, покатился куда-то вниз по склону в море тумана.

Мир завертелся, будто в калейдоскопе. По пути Теодор увлек за собой какой-то меховой мешок и наконец во что-то врезался и остановился.

Голова кружилась. Тео с трудом приподнялся и увидел, что очутился в низине. Где-то высоко проступали очертания холмов, склоны яра густо поросли чертополохом и ольшаником, а прямо перед его носом лежали два тела.

– Совсем обнаглел? А ну убирайся из моей лощины! – Лицо Шнырялы, побелевшее от ярости, не предвещало ничего хорошего.

Затем с охами повернулся белобрысый красноглазый Ворона.

– Свихнулись? – простонал альбинос. – Чуть не раздавили, Змей бы вас побрал!

– Это он! – ощерилась девушка на Теодора.

– Это она, – буркнул Теодор.

– Оба! – рявкнул Ворона.

– А ты чего здесь делаешь? Это мой дом! – зарычала Шныряла. – Вынюхиваешь, Ворона? А ну пошел к черту!

– Вынюхивать – по твоей части, зверятина. – И тут Ворона добавил голосом, в котором совсем не было радости: – Может, нюх у тебя и собачий, да только ушами кое-что прохлопала. Я забрел сюда потому, что поговаривают, будто кто-то снова пропал. Так и есть. Плотник исчез. Будто испарился.

Тео и Шныряла огляделись. На земле валялась доска, усеянная гвоздями, и Теодор ее узнал. Карлик, который в первый день на кладбище успокоил толпу и спросил имя Теодора, никогда не расставался с этой доской. Тео помнил, что старик был главным среди нежителей, и именно он настоял на том, чтобы Теодор остался. Плотник ему нравился… Значит, он тоже исчез…

Ворона кивнул на дерево, и они увидели слова, пересекающие ствол на уровне колен:

Она богаче всех, и в ней

Тот мрак, где даже нет теней.

Мудрец, глупец, богач и ткач –

Она для всех один палач.

– Теней, – повторила Шныряла. – Вот оно что!

Девушка оглянулась на холм, но тот был пуст. Тень, гнавшаяся за ними от места исчезновения Спиридона, пропала, будто ее не было. Теодор перехватил взгляд Шнырялы, девушка вспыхнула и сплюнула:

– Прочь с моей стоянки!

Ворона гадко ухмыльнулся:

– Погавкай тут еще.

Он поднялся на ноги и осторожно раскрыл ладонь. Там лежал светящийся кубик.

– Это и есть игральная кость? – прошептал Тео.

Шныряла фыркнула и потянулась к ладони альбиноса, но тот быстро сжал пальцы.

– Даже не мечтай! Это – мое!

Дразнясь, Ворона подкинул и поймал кубик, сверкнувший зеленой искоркой в темноте, запихнул себе в карман и ухмыльнулся.

– Ну вот! Стало быть, я игрок. А ты – неудачница, которая ничего не нашла. Угадал?

Теодор подал голос:

– Я был на месте двух похищений. И в обоих появились эти… тени. Без хозяев. Они тянутся к тебе, когда подходишь. Словно хотят прогнать. За нами увязалась одна от того места, где пропал Спиридон.

Ворона прищурился:

– Тень без хозяина, говоришь? Тогда и здесь должна быть…

Они огляделись. Лес вокруг покрывал туман, который собрался в лощине плотной пеленой. Дул ветер, было зябко и сыро, а высоко в небе мерцала комета.

– Надо убираться, – рассудил Ворона. – А что за загадка на дереве? О чем она? «Мудрец, глупец, богач и ткач – она для всех один палач».

– Это стихия, – отозвался Теодор. – Волшебный Кобзарь говорил, что у каждого должна быть ставка, игральная кость и противник. И противником является…

– Стихия! Ну, так все просто! – рассмеялся Ворона. – Какой дурак сочиняет эти рифмовочки? Ну прям как в детстве. В ней нет теней, и она для всех палач. Когда-то в детстве мне загадывали такое: мол, и самых богатых, и самых бедных в итоге приютит лишь одно – земля…

Едва он сказал это, как с обрыва послышался грохот. Огромный валун сорвался с выступа, откуда только что свалились Теодор и Шныряла, и покатился по склону. Подскакивая и выворачивая комья земли, он врезался в сплетение шиповника. Следом с шуршанием сползла земля и засыпала обломки какой-то халупы.

Шныряла издала вопль, полный ужаса, который перерос в ругательства, да такие крепкие, что Теодор поежился. Ворона зашелся в хохоте:

– Твоя халупа? Надо ж! У зверюшки развалилась будка!

Он вскочил на пригорок.

– Значит, моя стихия – земля! Теодор, спасибо, что помог отгадать. В качестве благодарности советую убраться подальше, эта сейчас будет злобствовать. А ты – апорт! – Он кинул в Шнырялу палкой и со смехом скрылся за холмом.

– Очень смешно, – заскрежетала зубами девушка. – Да я вас… Пшел прочь!

Теодор не мог скрыть усмешки. Ему почему-то нравился Ворона. Может, оттого, что тогда не стал кричать вместе со всеми и поддержал карлика. По-видимому, они с Плотником были друзьями. И уж во всяком случае, Ворона не тыкал ножом, как Шныряла. Теодор даже почувствовал удовлетворение, когда увидел, как злится девушка, пытаясь откопать из-под обломков свои вещи. Однако Теодор подавил смех. Он тоже когда-то стоял на руинах своего дома и потому отлично знал, что чувствует Шныряла.

Тео встал, охая, – несмотря на толстые кабаньи сапоги, нога болела от железных челюстей… И только сейчас Тео понял: Шныряла нарочно столкнула его в капкан! Видимо, понаставила ловушек вокруг дома и отлично знала, что подставляет Тео! Теодор разозлился. Он знал, что другим на него плевать, и этот случай лишнее тому подтверждение.

«Я никогда не прощу людей и не доверюсь им…»

Шныряла, ругаясь, ходила вокруг обломков своего жилища, но теперь Теодор не чувствовал ничего, кроме злости.

Он оглянулся: туман колыхался белыми волнами, ветер раскачивал ветви. Тео показалось, что темнота в кустах как-то по-особому густа. Он вспомнил о тенях и решил поскорее убраться.

Теперь Тео знал, какая стихия настигла его отца и что значилось в загадке на обугленном дереве. Цветок, который нельзя понюхать и сорвать, который не пьет воды. Он знал, что это за цветок, который действительно только и может что убивать. Стихия, поглотившая отца.

Огонь.

И кто-то уже побывал на том месте, раз кубик не нашелся. Теодор понял это и сжал кулаки от гнева. Кто-то украл его игральную кость! И если Тео узнает, кто это сделал…

Впрочем, гораздо быстрее просто добыть себе новую. Человек в маске забрал кость с места исчезновения Спиридона. Ворона завладел костью там, где потерялся Плотник. Оставалось одно место: лавка молочника.

Глава 13. О том, кто такой мэр Китилы

Мартовские сумерки наступили рано. Одна за другой зажигались звезды. На севере, где заканчивался город и начиналось мрачное кладбище, замерцала Большая Медведица.

Жена молочника любовалась кометой в окне. Это была дородная и решительная тетушка. Она многие годы стойко переносила брюзжание мужа, отвечая ему тем же. Впрочем, их обоих такая жизнь более чем устраивала.

К вечеру посетителей стало меньше, но тетушка не спешила уходить из лавки. Кто-то мог заскочить по пути с работы за сметаной к ужину. Так и есть: в дверь постучали.

Молочница встрепенулась и поправила букли на голове.

– Входите! – елейным голоском пригласила она, хотя в обычное время ее голос напоминал рявканье медведя.

Тишина.

«Дети, что ли? – нахмурившись, подумала тетушка. – Вечно им не сидится по домам. Маленькие негодяи!»

За годы увлекательной ругани и брюзжания ей с мужем некогда было обзавестись наследниками.

Тук-тук-тук!

– Что за непонятливый посетитель! – проворчала молочница, радостно отметив, что изобрела новую сварливую интонацию. Она распахнула дверь, начала высказывать все, что накипело за день, но застыла в недоумении: на пороге никого не было.

Она повертела головой по сторонам. Ничего похожего на сверкающие пятки шалунов, пустившихся в бегство. Даже прохожих нет.

– Странное дело, – пробормотала женщина и закрыла дверь.

Едва она зашла за прилавок, как постучали снова, еще громче, чем прежде. Тетушка схватила веник, выскочила на улицу… Никого!

– Эй, кто здесь? Что за дурацкие шутки? Я требую, чтобы вы немедленно прекратили!

Никто не ответил. Только зажглась новая звезда в небе да ветер тоскливо прошелестел ветвями.

Молочница, ворча, вернулась за прилавок, не выпуская из рук веника, замерла и приготовилась.

Стук не заставил долго ждать.

Тетушка рванула к двери, зацепив на бегу бутыль с молоком и пустое ведро. Ведро просто грохнулось на пол, а бутыль разбилась, обдав белыми брызгами прилавок, дверь и саму молочницу.

– А-а-а!

На пороге снова было пусто.

Взмыленная, доведенная до бешенства жена молочника в бессилье рухнула на стул возле окна и гневно уставилась на улицу.

Тук-тук!

– Все, с меня хватит!

Она выскочила наружу и перевернула табличку на двери: «ЗАКРЫТО».

Тук-тук!

Молочница отыскала в кладовке вату и заткнула ею уши. Затем, схватив тряпку, она яростно бросилась протирать залитый молоком пол.

* * *

Извор, в окрестностях которого вырос Теодор, был маленьким, тихим и очень аккуратным. Даже новые одноэтажные домики на окраинах строили с обязательными большими верандами, а ставни украшали деревенским узором из аистов и виноградных листьев. Петухи в маленьких двориках будили поутру округу. Дома же в Китиле представляли собой строения с двумя-тремя этажами. Окна закрывались на ночь ставнями. Особенно те, что у реки. Крыши были черепичные, коричневые. Металлические кованые фонари освещали маленькие пятачки площадей.

Теодор стоял у слухового окошка старого дома, вздрагивая от каждого удара колокола. За окном стемнело, тени крались по кладбищенской земле и блуждали по городу. В холодных весенних сумерках звон разносился далеко. Даже за городом серебристый гул металла слышался очень отчетливо. Тео зажимал уши, но каждый удар молнией проходил сквозь тело и замирал где-то в дальнем уголке души. Дискомфорт от ударов был почти физически ощутим. Наконец звонарь дернул язычок колокола в последний раз – и все стихло.

– Фух! – выдохнул Теодор. – Фу-ух!

Кладбище погрузилось в спасительную тишину. Тео сжал кулаки. «Ох уж эти людские привычки! – фыркнул он яростно. – Да, это тебе не лес, где вокруг одни животные и птицы!»

Он покачал головой. Близость города его смущала и пугала. Теодор привык жить в лесу. Конечно, его родной Извор был неподалеку – упирался в самые курганы, – но хотя Тео рылся на помойках, чтобы найти себе одежду, или порой устраивал козни какому-нибудь крестьянину, который его чем-то взбесил, в основном он избегал людей.

Как и родители. Ведь они были нежителями.

Тео вспомнил дом и тяжко вздохнул. Как бы он хотел вернуться! И тяжело было напоминать себе, что это невозможно. Он жаждал вернуть прежнюю жизнь, прежнее окружение, тех, кто его любил, но теперь он должен был сражаться за существование в одиночку. Он один. Будет ли всегда так одиноко?

Вопрос не требовал ответа.

Теодор оглядел угрюмое чердачное помещение. Доски с соломой – лежак. Пыль, паутина и потолочные балки. Тео почувствовал себя более одиноким, чем ржавый гвоздь, вбитый в стену. Он остался совсем-совсем один. Тем не менее Теодор решил бороться. Ему не оставалось ничего другого.

Напившись воды из колонки, которую поставили на кладбище, чтобы посетители могли поливать цветы, Тео принялся за скудный завтрак. Затем потуже затянул ремень, запахнул плащ и пошел в Китилу, намереваясь найти лавку исчезнувшего молочника.

Едва Тео приблизился к городу, как почувствовал, что в животе растет ком. Он вступил на первую улицу и замер – дальше начиналась каменная дорога, ведущая между темными домами и под мрачными арками.

Теодор чуял дух людского быта. Он прислонился к забору – в дальнем конце улицы прошел человек. Тео передернулся. Всего в нескольких метрах от него распахнулась дверь. Стала видна ярко освещенная комната, посреди которой стоял стол. Потянуло чем-то ароматным, пряным. Послышался смех. Хозяйка выставила на порог помои и застыла в проеме.

– Кто тут?

Тео отступил глубже в тень. Он знал, его увидеть невозможно.

Женщина пожала плечами, пнула кота, который сделал попытку прошмыгнуть в дом, и дверь захлопнулась. Свет исчез. Тео остался наедине с холодом и ночным мраком.

На миг ему захотелось пройти по двору, открыть дверь, снова увидеть теплый желтый свет. Но он тут же спохватился: «Что за мысли в твоей голове, дурень? Это такой же мерзкий городской домишко, как и тысячи других. Они едят, пьют и смеются, ты видел это десятки раз. Их привычки смехотворны. Ты не с ними. Так было и будет всегда».

Тео выбрался из укрытия, но крался еще осторожней, чем прежде. Тенью он скользил по каемке ночи, и никто его не замечал.

Он шел по тихим улочкам, если попадались прохожие – прятался. Из окон долетали разговоры, порой – песни, музыка. Где-то под стрехами выл холодный, колючий ветер, вдали перекликались собаки. Мало-помалу Тео добрался до центра Китилы.

Он вышел на пятачок, к которому сходилось несколько улиц. «Улица Роз», – прочел Тео на вывеске. Здесь начинался ряд магазинов: над одной дверью висел деревянный сапог, над другой виднелись огромные ножницы, еще откуда-то тянуло выпечкой, – значит, булочная тоже поблизости.

«Молочная лавка» – гласила вывеска в конце улицы. Тео подошел ближе. Около магазина росло чахлое сливовое деревце. Теодор осмотрел ствол, но не увидел ничего похожего на буквы. Оставалось одно. Тео огляделся – вокруг никого, подпрыгнул, вцепился в сук и подтянулся. Теперь, сидя в кроне, можно было спокойно осмотреть каждый сантиметр коры, не пропуская пальцами ни трещинки.

– Ах, вот ты где прячешься, негодяй! – донесся возмущенный клекот.

Под деревом возникла тетка с багровым лицом, ноздри ее носа-картофелины были раздуты и трепетали. Едва Тео успел сообразить, что к чему, как тетка швырнула веник прямо ему в лицо.

– Гаденыш! Как ты смеешь донимать приличных людей! Я сейчас полицию позову! – завопила она. – Бедная женщина осталась одна, без мужа, и теперь можно ее изводить несносными выходками? Я тебе покажу, бесячье отродье! А ну спускайся, паршивец!

Тетушка перехватила половую тряпку, которую держала в левой руке, но не успела прицелиться, как Тео очутился на земле. Мгновение – и он был таков.

– Хам! – рявкнула тетушка. Она еще постояла, ожидая, что обидчик вернется, но напрасно – площадь опустела.

Тогда она развернулась и гордо зашагала к лавке, довольная собой. Через минуту молочница, погасив свет, захлопнула ставни, затем вышла на крыльцо, навесила на дверь огромный замок и удалилась в темноту, напевая под нос. В былые времена она преуспела в метании веника по движущейся мишени, которой обычно оказывался муж-молочник, и теперь была довольна тем, что сохранила полезный навык.

Все это время Тео прятался в тени, терпеливо ожидая, когда женщина наконец исчезнет. Щека еще зудела от удара веником, и Тео трясло от ярости. Но когда он увидел закрытые ставни, тут же позабыл о гневе – его охватило тревожное, щекотливое чувство, которое бывает, когда вот-вот узнаешь чей-то секрет.

Шаги тетушки стихли в проулке, и Тео приблизился к лавке.

– Вот оно что… – пробормотал он.

Деревянный ставень, прежде лишенный узоров (молочник отказался тратиться на такую бесполезную вещь, как резные ставни), теперь покрывала сеть полосок. Линии, вырезанные на дереве, складывались в буквы:

Много меня – пропал бы мир,

Мало меня – пропал бы мир.

«Что за…» – нахмурился Тео и оглянулся на звук шагов. Он едва успел спрятаться за углом, как увидел человека, от вида которого ему стало не по себе.

Этот человек был выше всех, кого видел Теодор. Кроме того, мужчина был одет в черное с ног до головы, будто соблюдал вековой траур. Он шагал уверенно, и его начищенные ботинки блестели в свете фонарей.

Незнакомец подошел к лавке молочника и остановился. Теодор даже зажмурился – столь сильно было ощущение, что его обнаружат. Подождав немного, Тео осторожно выглянул из-за угла и увидел, что мужчина что-то ищет на земле. И вдруг – Теодор это тоже увидал! – под ногами горожанина сверкнула какая-то искра. Мужчина наклонился, поднял с земли пульсирующую зеленым звездочку, повертел в руках и положил ее в карман. И тотчас над его головой раздался гром, а с неба хлынула вода. Мужчина удивленно воззрился на небеса. Только что ведь было чистое небо, а тут – дождь? Подняв повыше воротник, человек заторопился прочь. Но дождь не отставал – туча двинулась следом за горожанином, словно приклеилась.

Теодора озарило. Если игральная кость Вороны принадлежала земле, то кость незнакомца означала… стихию воды! Не зря туча поползла за ним вслед! «Меня много – пропал бы мир, меня мало – пропал бы мир». О чем здесь говорится, если не о воде?

Теодор и не думал упускать странного горожанина из виду. Он желал узнать, кто этот новый игрок. Тем более что он – не нежитель. Игрок из Китилы!

Тео крадучись проследовал за мужчиной до самой церкви. Служба там не шла, но на ступеньках сидел какой-то попрошайка. Едва бродяга увидел горожанина, на его лице тут же отразилось удивление, смешанное с благоговением.

– Господин мэр! Подайте!

Он протянул руку, склонив голову, и мужчина извлек из кармана мелкую монету. Рассыпавшись в благодарностях, бродяга упрятал деньги за пазуху, но, когда мэр поднялся по лестнице, долго смотрел ему вслед – и Теодор был готов поклясться, что в этом взгляде не было ничего, кроме страха.

Теперь Теодор знал еще одного игрока. Им стал ни много ни мало сам мэр Китилы. Живой горожанин. Которого боялись все до единого нежители, даже Шныряла. Впрочем, Теодор не мог их осуждать. Ощущение, которое он испытал от одного взгляда на мэра, нельзя было назвать ничем иным, как страхом.

Глава 14. О том, как исчезают люди

Жена молочника остановилась у дома, подозрительно вглядываясь в крыльцо. Между ступенек что-то блеснуло. Женщина наклонилась, и ее рот превратился в буковку «О». Пухлыми пальцами она вытащила из трещинки небольшой камешек. Очутившись на ладони, самоцвет вспыхнул зеленым и, точно упавшая с неба звезда, разогнал темноту.

Женщина зашла в дом, поднялась в свою квартиру на втором этаже и присела на банкетку в прихожей. Она смотрела на камушек и не могла наглядеться. Он казался ей каким-то сказочным сияющим чудом.

В дверь постучали.

Тетушка насторожилась, но открыла. На пороге стояла соседка.

– Кума! Соль дома закончилась, поделись, а? Тесто замесила на пирожки, а сготовить не могу.

– Сейчас, ладно уж… – бубня что-то в духе «свое надо иметь» и «недотепы», молочница принесла кубышку. – Вот, бери. Да только возврати сразу, самой надо.

Соседка исчезла, а тетушка поспешно переоделась в домашнее, плюхнулась на кровать и принялась разглядывать камушек. Свет она не зажигала: в темноте самоцвет горел сам по себе, еще ярче, чем в сумерках.

– Дивное диво, – прошептала женщина.

Вновь кто-то постучал.

Тетушка запихнула кубик в карман халата.

– Покоя не дают! Бестолочи! – выругавшись, женщина открыла дверь, однако никого не обнаружила. – Да что ж сегодня творится!

Стук возобновился. Тихий, но уверенный. Тук-тук-тук. Затем – тишина. И снова: тук-тук-тук.

Звук шел не от двери, а откуда-то из глубины квартиры. Молочница прошла в комнату и выглянула в окно. Там никого не оказалось, только качало ветвями старое абрикосовое дерево. Одна веточка жалобно скреблась о стекло.

– Мерзкое растение! – рассердилась женщина. – Никчемная деревяшка! – Она принесла ножницы, открыла окно и обрезала ветку. – Так-то лучше!

Но едва она сделала несколько шагов вглубь комнаты, как снова послышалось негромкое «тук-тук-тук». Сердце в груди тетушки оборвалось. Она медленно повернулась – за стеклом чернела темнота. Ничего больше.

«Это просто несносный мальчишка, – сказала она себе. – Просто маленький негодяй, которому не сидится на месте. Он выследил меня от лавки до дома. Я выловлю его за ухо и притащу родителям, а после его посадят под замок и отхлещут розгами. Я прослежу, чтобы его родители так и сделали! Это отобьет охоту донимать приличных людей».

Вооружившись веником, жена молочника отперла дверь и, шлепая домашними туфлями, спустилась по лестнице. Она слышала, как открывает дверь своей квартиры соседка, но сейчас было важнее поймать мерзопакостного оборванца. Тетушка притаилась за дверью. Совсем рядом, в каком-то метре от нее, внезапно раздался стук.

– Ах ты дрянь! – громыхнула женщина и выпрыгнула из укрытия.

Соседка удивленно застыла, обнаружив дверь в квартиру открытой.

– Эй, кума, я соль возвращаю. Ты где?

В комнатах оказалось пусто. Неожиданно с улицы донесся испуганный женский вопль, и женщина схватилась за сердце, а потом бросилась вниз. Добежав до последней ступеньки, она боязливо высунула нос из-за двери и огляделась. На улице никого не было. Только густой туман, клубящийся во мраке, и домашняя туфля на крыльце.

* * *

О мэре Китилы ходили слухи не слишком приятные, большей частью – настороженные и опасливые. Кое-кто звал его «живой мертвец». Чушь, конечно, однако было в наследнике древнего рода Вангели что-то этакое… холодное, пугающее. Он говорил редко, но каждое слово его падало обломком льда на булыжную мостовую.

Сейчас мэр сидел в своем кабинете в высоком кресле и вертел в пальцах загадочный камень. Этот камень он обнаружил, придя на место исчезновения молочника. Ходили какие-то слухи про это преступление, и он решил проверить… Не зря. Вангели выключил свет. Так и есть! Кубик светился сам по себе, словно впитал сияние светлячков. Без сомнения, эта игральная кость была чем-то невероятным. Даже волшебным. Впрочем, мэр относился к категории людей, которые не верят в волшебство. Даже тот факт, что, когда он положил кубик в карман, на его голову внезапно пролился дождь и туча преследовала его по всему городу, нисколько не удивил Вангели. Любой другой человек воскликнул бы: «Бог мой! Это ведь волшебство!» Но мэр – нет.

Вангели сжал в пальцах находку и поглядел на портрет мальчика лет пяти. В золоченой рамке, на темно-зеленом фоне, румяный малыш улыбался и сжимал в руке деревянную игрушку. Александру Вангели прищурился. В дверь постучали.

– Войдите.

Дверь беззвучно отворилась, и вошел начальник полиции. Он был точь-в-точь старый пес: лохматый вихор надо лбом, седые бакенбарды и глаза, смелые и неожиданно ясные для человека в возрасте.

– Здравствуйте, капитан.

Мэр встал и учтиво протянул руку. Пожимая ее, начальник полиции про себя отметил, что ладонь мэра не теплее дверной ручки.

– Еще один случай. Женщина средних лет, жена молочника, первого пропавшего. Соседка говорит, видела ее буквально за несколько минут до исчезновения. Та была не на шутку взволнована.

– Враги?

– Весь подъезд. Как обычно! – усмехнулся капитан.

По лицу мэра не проскользнуло даже тени улыбки. Он редко улыбался, и уж точно не при полицейских.

– Недоброжелатели семьи. Быть может.

Начальник полиции пошевелил усами.

– Маловероятно. На месте похищения кое-что обнаружено… Вам лучше увидеть это самому. Это дает все основания считать, что преступление совершено необычным способом.

– Необычным? – Тон мэра слегка изменился. – И кто же, по-вашему, его совершил?

Начальник полиции сжал губы и посуровел. То, что он должен сказать, – худшая новость за последние десять лет. Он знал об отношении мэра к таким вещам. Вангели потеряет покой. Мэра не видели злым, однако сквозь его нечеловеческую бесчувственность проступали пугающие черты, если ему сказать что-то подобное. Начальник полиции сквозь зубы произнес:

– Они.

Зрачки мэра на мгновенье стали огромными, будто в глазах распахнулись две черные дыры.

* * *

Тео проснулся в сумерках, услышав далекие звуки волшебной кобзы. Музыкант играл где-то у реки, и грустная, тонкая мелодия плыла по воздуху над кладбищем и холмами. Тео ощутил запах чего-то нового, раскрыл дверцу чердака и понял: ветер был совсем теплым.

Это невероятно. Ведь только начало марта. Очередное волшебство Макабра? Смерть решила устроить теплые весенние каникулы! Но действительно – никогда прежде весна не приходила так быстро.

За день солнце пригрело так, что тут и там виднелась молодая зеленая травка. В небе загорались звезды, а где-то у горизонта мерцала комета. Хвост за ней был совсем большим, и даже горожане уже заметили небесное явление. Они выходили по вечерам глазеть на удивительную комету, и это Теодору совсем не нравилось – лишние свидетели его поисков игральных костей были ни к чему.

Тео решил перекусить по-быстрому и отправиться на разведку. Он все еще не нашел игральной кости, а время шло – что, если остальные растащат и ему ничего не достанется? Тео взял дневник и пролистал страницы. На последних почерк был корявым – Теодор был занят поисками и записывал все впопыхах. Он старался не приближаться к местам прежних похищений – по слухам и шепоткам нежителей он понял, что тени по-прежнему там. Они сторожили эти места, и Теодор отнюдь не горел желанием вновь с ними встретиться.

Но он должен найти свою игральную кость! Теодор по-быстрому набросал:

Стихии и их игроки:

Ворона – «земля».

Человек в маске – «огонь».

Мэр Китилы – «вода».

Игрок Х – «огонь».

Теодор задумался. Игрок Икс – так он назвал того, кто забрал игральную кость с места исчезновения отца. Тео так и не узнал, кем он был.

Теодор принялся тушить костер. Сапоги из кабаньей кожи, единственное напоминание об отце, выдерживали огонь. Тео растоптал угольки, и тут один подскочил в воздух и упал на дневник. Страница вспыхнула.

– Эй!

Тео, обжигаясь, захлопал ладонями по книжке и затушил пламя.

– Да что за чертовщина происходит? – возмутился он и замер прислушиваясь.

Выглянув в окно, он увидел Ворону. Тот изрыгал страшные ругательства, пытаясь высвободить ногу из ямы. Около одной могилы земля провалилась, и альбинос увяз по самые колени. Наконец, вымазанный в грязи, Ворона выбрался наружу. Когда Тео спустился и подошел, парень блеснул на него красными глазами.

– Прелесть! Теперь я и шагу не могу ступить, чтобы не провалиться по колено, не ощутить за шиворотом ком земли или не хлопнуться в грязь. Значит, вот как проявляется действие стихии? С детства ненавижу землю! В меня постоянно кидали комьями! Впрочем, я не один такой везучий. Тут в городе прошел ливень. На одной-единственной площади, как тебе? Да еще хлестал так, будто туда ринулись все тучи мира. Сдается мне, это еще один участник… Узнать бы, кто он.

– Ты знаешь кого-то еще из игроков?

Ворона почесал нос, и на белой коже осталось пятно грязи. Он глянул на Теодора.

– Знаю. Есть один… Если ты о нем узнаешь, тебе это явно не понравится.

– Я хочу узнать, – сказал Теодор. – А взамен скажу, кто тот игрок, за которым гнался дождь.

– Обмен, стало быть?

Ворона покачал головой и взгромоздился на надгробие. Бужору Болдуряну явно не понравилось бы, что его эпитафия «Покойся с миром, верный друг!» была мигом измазана грязью.

– Что ж… На днях у одного жителя сорвало крышу с оранжереи. Закрутился такой ветрюган, что вымело все цветы. А они были диковинные – орхидеи, лианы. Как ты понимаешь, смерч в городе – нечто из ряда вон, как говорят. Сдается мне, там бушевала стихия воздуха. Крыша поднялась в небо и приземлилась ровнехонько на старое поместье, где проживает Алхимик.

– Алхимик? Это кто такой?

– Титу Константин, он входит в Пятерку Совета, которую возглавляет мэр; ну, а ты уж слыхал, что Пятерка некогда устроила расправу на кладбище. Они единственные знают о нежителях. Впрочем, сейчас думают, что всех отсюда вымели.

– Ты про облаву? – Теодор взобрался на другой камень, без надписи.

Ворона сделал паузу, видя, что Теодор мало что понимает.

– У Вангели когда-то умер ребенок, – со вздохом принялся объяснять он. – И какой-то нежитель был к тому причастен. Мы так и не выяснили кто. И мэр Вангели тогда прознал про кладбище. Устроил облаву, страшнее не придумаешь! Что тут было! Половина удрала в другие места, а некоторые так и вовсе исчезли. Говорят, мэр их словил и что-то с ними жуткое сделал… А ведь заметить нежителя – не говоря уж о том, чтобы изловить, – это никому, считай, неподвластно! Так устроен мир – живые с мертвыми не пересекаются. Однако Вангели это удалось! С тех пор мэр сам не свой, глаз с кладбища не спускает. Мы затаились как могли, и мэр считает, что уничтожил всех. Но если он узнает, что кладбище по-прежнему населено, – Пятерка придет снова и уничтожит всех до единого. Потому что мэр до глубины души – если она у него есть – ненавидит нежителей и мечтает стереть с лица земли. Каждого и собственноручно.

Теодору стало не по себе. Получается, если бы Вангели его увидел – точно бы узнал. С таким лицом, как у Тео, привлечь внимание ничего не стоит.

– Получается, что игрок – горожанин? Тот, у которого сорвало крышу с оранжереи? И кто он?

– В том-то и проблема! – Ворона устало постучал пальцами по покосившемуся кресту, на котором его рука выделялась белым пятном. – Этот Цепеняг тоже входит в Совет.

Теодор чуть не задохнулся, вспомнив все как мерзкий сон, который видел в детстве и пытался забыть.

– Чучельник?!

– Чего ты глаза-то вытаращил? Ну, Чучельник.

– Откуда он здесь взялся?

– Переехал несколько лет назад. Ты его знаешь? А знаешь, что он делает чучела не только из зверюшек, но и… – тут Ворона приблизился и зашептал: – из нежителей?

Тео вспомнил голову с косыми глазами. Получеловек-полуживотное. И лапа перекидыша. Не зря отец предупреждал его держаться от Чучельника подальше. Цыган убивал нежителей и делал из них чучела.

– Цыган по фамилии Цепеняг, – убито проговорил Теодор. – Да, я его знаю.

– Так что теперь в нашей теплой компании завелся живячок, который, если увидит хоть одного нежителя, сдаст нас Пятерке Совета и самому мэру.

– Два живяка, – устало проговорил Теодор.

– Что? – Ворона ошарашенно уставился на него.

– Я знаю второго игрока, и тебе это не понравится…

– Второй игрок – тоже горожанин?! – вскричал Ворона. – Кто?

Альбинос сжал кулаки и огляделся, будто ожидая, что сейчас вылезет человек с удавкой.

– Мэр.

По тому фонтану из грязи, который Ворона поднял, когда свалился с надгробия, Теодор понял: эта новость была худшей из всех.

Титу Константин по прозвищу Алхимик жил на окраине Китилы. Дом его напоминал черный зуб – старый, гнилой, шаткий. Он стоял здесь с незапамятных времен и успел обрасти легендами. Алхимик прибыл в город много лет назад и поселился в Черном Зубе, отмахнувшись от суеверных толков, как от мух. Он жил уединенно, но активно участвовал в городских собраниях, жизни Китилы и водил знакомство с гробовщиками.

Тео и Ворона поднялись на всхолмье, откуда открылся потрясающий вид на другую половину города и поле. Теодор вдруг увидел огонек далеко на холме. Он прищурился – огоньков стало несколько, и они поползли вверх, словно какая-то процессия.

– Что это? – Он указал на холм.

– А-а, – кивнул Ворона, – руины смотровой башни. Там время от времени появляются загадочные огоньки. «Мертвые все еще держат дозор», – говорят пастухи, которые выгоняют отары на поле. Они убеждены, что призраки следят за трактом, чтобы охранять город. Алхимик, думаю, поселился здесь по той же причине: следит за кладбищем. Вон там, видишь? – Ворона указал на стеклянное здание поодаль. – Оранжерея Чучельника. Ишь, устроились рядышком – как пара сапог.

Они стояли среди деревьев, глядя на луну, отражавшуюся в темных окнах Черного Зуба. На темной улочке показался старик, который быстро шел по направлению к старому дому. Теодор удивился, насколько энергичны его движения, будто маленький мальчик надел взрослый костюм. Ворона потянул за собой Теодора и залег в перелеске. Старик приостановился, будто поджидая кого-то. Теодор огляделся. Со стороны дороги шагал рослый паренек.

– Это Корнел. Его племянничек. Гнусный, мерзкий, прыщавый… – Ворона зашипел, брызжа слюной, так что разобрать ругательство оказалось невозможно.

Корнел нес что-то длинное и темное. Луна вышла из-за туч, и Теодор увидел, что парень тащит за хвост дохлую кошку.

Алхимик подошел к Черному Зубу, но вдруг налетел сильный порыв ветра. С головы старика сорвало шляпу, он бросился за ней, и ветер потащил его по дороге, словно маленький аэростат, только ноги волочились по земле.

– Помогите! – закричал старик.

Корнел вскрикнул, кошка полетела в кусты, и племянник ринулся за дядюшкой. Ветер крепчал, и ноги Алхимика уже оторвались от земли. Еще чуть-чуть – и его унесло бы в небо. Корнел вцепился в старика и опустил того на землю. Ветер, крутя шляпу помчался дальше.

– Уф! – донесся тяжелый вздох. – Дядюшка, ты уверен, что это хорошая затея? Тебя уже третий раз сдувает.

Алхимик поднялся с колен и принялся деловито собирать камни. Он напихал булыжники в брюки, в карманы пиджака и даже немножко за пазуху, а после, чуть подумав, сыпанул горсть гальки в отвороты сапог.

– Все! Теперь не утащит! – заявил Алхимик. – А если что, буду передвигаться, держась за железную тележку.

– Мне кажется, это дурная затея. Тебе лучше выкинуть эту кость. Тот чудак в дурацкой шляпе, по-моему, наболтал какой-то чуши! Не верь ему. Он просто хочет содрать с тебя денег.

– Корнел, – старичок вытащил из куста дохлую кошку, – я давно читал про Макабр в записях алхимиков – это правда. Кобзарь не лгал. Я получу вечную жизнь! Он сказал, там можно набрать живой воды! Дело решено – я играю. Ты бы лучше помог. Может, и тебе достанется!

Корнел подпрыгнул, по-видимому обрадованный идеей перехватить частичку бессмертия от дядюшки, и все трое, включая дохлую кошку, скрылись в доме. Некоторое время спустя мансарда осветилась, и оттуда начали доноситься странные звуки, будто воет какое-то придушенное животное. Изредка кто-то вскрикивал. Потом – тишина. И снова вой.

Теодор с Вороной переглянулись.

– Значит, не просто так крыша упала на его дом! И Чучельник, и Алхимик – оба игроки!

– Да-а… – протянул Теодор. – Вот так поворот.

Они подождали до полуночи. Свет погас, в доме стало тихо. Теодор и Ворона посидели еще немного, но ничего не происходило. Видимо, хозяева отправились на покой.

– Это необычно, – задумался Ворона. – Чаще свет горит чуть ли не до утра, Алхимик много работает именно по ночам. А днем спит. К счастью.

– К счастью?

– Я, – кисло сказал Ворона, – тоже днем сплю.

Альбинос вздохнул и полез сквозь кусты. Тео подумал и отправился следом. Они зашагали к кладбищу. Делить дорогу было неловко. Одно дело – следить сообща. Но вместе прогуливаться под луной для таких одиночек – это что-то из ряда вон выходящее.

– Алхимик… чем он занимается?

– Я бы тоже хотел знать. Полагаю, тем же, чем и остальные алхимики.

– И многих ты знаешь?

– Некоторых, – туманно ответил Ворона.

– Хм.

– Ты наверняка слышал, что алхимики ищут секрет вечной жизни? Они суют нос в подлунный мир, и хотя большинство остается без носов, самые пронырливые узнают то, что смертным ослам знать не надо. Я давно наблюдаю за Алхимиком. Он хорошо скрывается. Но кое-что упускает, – Ворона усмехнулся, – как и любой из города. Алхимик кое-что хранит в тайне даже от Пятерки Совета.

– Что, например?

– Похищение трупов.

Теодор шумно выдохнул. Они молчали до следующего холма, где оба остановились. Тео исподтишка рассматривал Ворону. Хотя его нос был небольшим, в лунном свете он отбрасывал просто гигантскую тень. Теодору почудилось, в глубине тени что-то движется, вроде как очертание птицы… А может, просто иллюзия.

– Итак, вот и участники Макабра: Чучельник, Алхимик, мэр, Маска и я.

– Ты знаешь о Маске?

– Да, Шныряла рассказала.

– О-о, да вы помирились.

– Никак нет, – фыркнул Ворона. – Но игра подразумевает кое-какие условия. Приходится взаимодействовать. Итак, двое нежителей, трое живых. Если я правильно понимаю, должно быть равновесие. Макабр – соревнование со Смертью. Чтобы силы обеих сторон были равными, нужно равное количество участников. Ты знаешь кого-то еще из игроков? – спросил Ворона.

Теодор угрюмо глянул на альбиноса и нехотя кивнул.

– Игрок Икс. Не знаю, кто он, нежитель или живой, но у него кость огня.

– Что ж… – Ворона улыбнулся и подкинул в воздух свой кубик. Тот зеленой вспышкой упал на белую ладонь. – Спасибо за игрока Икс. Ну, и я расскажу тебе кое-что. В городе недавно произошло еще одно похищение. Теперь даже безмозглые живяки о чем-то догадались, и потому о нем мало слышно. Я как-то прогуливался у молочной лавки, и в соседнем дворике услышал разговор… Думаю, тебе следует наведаться туда, к дому молочника и его жены… Жизнь за жизнь, так ведь?

Ворона вспрыгнул на пригорок.

– Кажется, я понимаю, зачем Смерть устраивает Макабр. Раньше люди верили, что иногда живые и мертвые сходятся в жутком танце, и вешали на стенах гобелены, где со скелетами отплясывали все – от крестьян до епископов. Чушь, конечно, но в этом отголосок Игры. Макабр – союз живых и мертвых! И хочешь ты или нет, а всем придется в нем завертеться! Впрочем, «кто научился умирать, тот разучился быть рабом». – Альбинос подмигнул и скрылся из виду.

Теодор постоял и зашел под арку, скользнув меж теней, и его шаги не отзывались эхом под сводами. Выйдя на пустую улицу, Тео увидел неспешно бегущую дворнягу. Собака понюхала воздух, огляделась, подошла к столбу с белеющей листовкой и встала на задние лапы. Теодор был готов поклясться: она читает объявление!

Тео знал, что за лист трепал ветер: с изображением дородного мужчины с усами, на голове которого красовалась белая шапочка. Лицо мужчины едва вмещалось в рамку, а надпись гласила: «Пропал».

Собака опустилась на четыре лапы и деловито побежала в город. Теодор моргнул и пошел следом, старательно выбирая самые темные места. Он спустился по наклонной мостовой и вдруг понял, что собака исчезла. Тео почесал в затылке. Он-то считал себя следопытом, а тут… Тео огляделся: он стоял на краю улицы Роз. Еще пара минут – и он очутился на маленькой площади, а потом свернул в темный лабиринт заборов и сарайчиков, возле которых складировали доски, клетки для животных и птиц, старые бочки. Наконец впереди открылся просвет, и Теодор увидел небольшой дворик. Возле подъезда двухэтажного дома над скамьей грустно склонилось абрикосовое дерево.

Никого.

И тут он увидел собаку! Та стояла у корней абрикосового дерева и что-то тщательно обнюхивала.

Тео поднял ком холодной влажной земли и швырнул из-за угла в дворнягу. Испуганно взвизгнув, она метнулась куда-то за дом. Тео подошел к дереву: так и есть! По стволу абрикоса протянулись ряды корявых букв:

Она для мертвых – дом родной,

И в ней не спит народ живой,

Она – начало и конец,

И в ней лишь червь слепой – жилец.

Теодор сразу понял, о какой стихии говорится в загадке. Он читал подобную, когда Ворона обнаружил кость. Значит, здесь тоже должна быть… Где же? Теодор огляделся, и в темноте под крыльцом ему померещилось зеленое свечение.

Он нагнулся и протянул руку, как вдруг кто-то ухватил его за шиворот, зажал рот рукой и потащил назад, в темноту за сарай.

– Тихо! – прошипел ему на ухо девичий голос. – Иначе крышка.

Из-за угла дома раздались голоса, и во двор зашли люди.

В закутке остро ощущался собачий запах. Тео обернулся и увидел Шнырялу, которая испепеляла его взглядом. Так вот кем была та дворняга! Тео понял, что оказался в дураках. Как он сразу не сообразил, ведь Шныряла – перекидыш!

– Что ты здесь делаешь, урод? – прочел он по ее губам.

– А сама? – беззвучно ответил Теодор.

Девушка провела большим пальцем по шее, намекая, что ждет Теодора. Тот широко ухмыльнулся. Шныряла приложила палец к губам, но это было излишне – Теодор и так знал, что следует молчать.

К дереву направлялись пятеро. Впереди шел высокий человек в черном, и Теодор сразу его узнал. Он почувствовал себя словно на ладони, словно не стоял в темноте за сараем, а торчал прямо под деревом, да еще и ясным днем. Вангели неспешно огляделся. Когда мэр повернул голову к сараю, у Теодора екнуло сердце, и он зажмурился.

Мэр остановился у дерева и, казалось, ничуть не удивился буквам. Он изучал их хладнокровно и молча.

– Здесь? – спросил толстый человечек в котелке.

– Да, – ответил начальник полиции.

– Батюшки! – Толстяк увидел надпись, вытащил из кармана фляжку и выплеснул половину себе в глотку. – Батюшки-светы! – Он снял котелок, почесал лысину и принял, с его точки зрения, лучшее решение в этой ситуации – опорожнил фляжку до конца.

Теодор стоял ни живой ни мертвый. Люди, целых пять, и так близко! Он и Шныряла, затаившись, глядели из мрака между постройками. Нависающие по обе стороны крыши сарайчиков создавали глубокую тень. Глаза Шнырялы дико блестели: она узнала Совет!

Высокий черный человек – глава Пятерки, мэр Вангели.

Толстяка с фляжкой звали Янко Попеску. Простак, сама наивность, любитель горячительного. По мотивам историй, в которые Попеску ввязывался из-за любви к содержимому фляжек, можно было написать роман не менее захватывающий, чем о приключениях трех мушкетеров. Байки о Попеску рассказывали за кружкой пива в барах; к счастью, материал не иссякал – Янко регулярно подкидывал темы для анекдотов. Говорили, что бесконечны только две вещи: Вселенная и любовь Попеску к фляжке.

Петру Цепеняг. Черноглазый цыган со смуглой кожей и носом, загнутым к подбородку. Его оранжерея в Изворе сгорела несколько лет назад, и он отстроил тут новую. Чучельник охотился в лесах, но говорили, он делает и более редкие поделки – чучела диковинных существ. На такое находились покупатели. Когда Чучельник проходил мимо кладбища, нежители были готовы провалиться под землю в прямом смысле слова.

Седой решительный мужчина – начальник полиции по имени Симион Стан. «Нюх у Стана лучше собачьего», – говорили в полиции, и кто-кто, а Шныряла знала цену комплименту.

Последним – Шныряла затряслась от злобы, когда увидела его, – был костлявый человечек с юркими глазками. Титу Константин по прозвищу Алхимик говорил тихо, шепелявил и выглядел совершенно безобидным, тщедушным старичком. Худые руки, тощие ноги наводили мысль о том, что он болен и скоро сойдет в могилу. Однако старик намеревался прожить еще сотню лет и старательно над этим работал в лаборатории.

– Здесь был кто-то.

– Что вы, господин мэр! Ребята сказали, никого не видели. Все спят!

Теодор похолодел, а Шныряла только блеснула выпученными глазами.

– Когда мы подходили, здесь был кто-то, – повторил мэр.

Остальные члены Пятерки переглянулись, но смолчали.

Чучельник шагнул к дереву и зачитал надпись:

Она для мертвых – дом родной,

И в ней не спит народ живой,

Она – начало и конец,

И в ней лишь червь слепой – жилец.

Теодор переглянулся со Шнырялой. Та сдвинула брови.

– Дом для мертвых? – промямлил Янко Попеску. – Мертвых? Бог мой! Этот неизвестный – псих!

– Или неизвестные, – заметил начальник полиции.

– Неизвестные? Не хотите ли вы… О! – Попеску взволнованно потянулся к фляжке, но вспомнил, что она пуста. – Батюшки! Мне даже страшно подумать…

– Не думайте, – отозвался Симион Стан.

Попеску фыркнул, однако заговорил мэр:

– Это они.

– Содержание двусмысленно, – покачал головой Стан. – Мы не можем быть уверены в том, что похититель нам известен.

– Капитан, – мэр внимательно поглядел на Стана, – если бы вы похитили кого-то, то написали бы загадку?

– В этом нет ничего удивительного.

– Неужели?

– Дом для мертвых! – воскликнул Попеску. – Батюшки! Он псих, ей-богу, псих! Страшный, неуловимый и опасный!

– Успокойтесь, – холодно сказал Стан. – Нет ничего опасного в этих стишках. Мертвецы, мрак, черви… Это может оказаться одержимый магией. Оккультист, в конце концов.

– Может?

– Лучше, если бы это было именно так.

Мэр мрачно усмехнулся.

– Вангели, послушайте, – обратился к нему начальник полиции, – покуда есть надежда на то, что преступника легко изобличить, нельзя допускать возникновение паники!

– Паники вообще никогда нельзя допускать.

– Вот именно! В этом городе слухи распространяются быстрее ветра… Об этом не должно быть сказано ни слова. Только, – он обвел взглядом пятерых, – между нами.

– И что делать, если пропавших не обнаружат? – поинтересовался Чучельник.

Симион Стан замолк.

– Кхе-кхе… – В голосе Титу Константина слышалась то ли усмешка, то ли неодобрение.

– Поделиться средством от кашля? – скривился начальник полиции.

Старик, казалось, не заметил колкости и как ни в чем не бывало подошел к дереву.

– Смею предположить, – начал он, – что вопрос, скорее, не в том, кто похититель… А в том, чего он хочет.

– Похищать, – фыркнул Попеску.

– Нет, дорогой мой, – скрипуче засмеялся Титу Константин, – о нет… Сие послание, загадка, позвольте заметить, содержит… м-м-м… так называемый позыв к действию. Отгадать ее.

– Что? – удивился Попеску. – Отгадать загадку? Про мертвых? Чушь! Бред! Ерунда! Полнейшая и глупая не-су-ра-зи-ца.

– Кхе-кхе, мне кажется, это не так, дорогой мой. В этой бессмыслице, возможно, больше смысла, чем может подумать обычный… извините за выражение… кхе… простак.

Попеску вспыхнул, на его красных скулах заиграли желваки.

– Господин мэр, – Алхимик повернулся к Вангели, – возможно, стоило бы прислушаться к указаниям? Возможно… Я, конечно, не смею указывать… м-м-м… Но одна идея, с вашего позволения, одна… м-м-м… скромная идея не кажется такой уж пустой.

– И что же означает эта загадка? – Вангели устало коснулся виска.

– О, – хихикнул старик, – о, это нетрудно. Всего-навсего лишь… одну из известных людям стихий. «Она – дом для мертвых, начало всего и конец». Это земля!

– Земля… дом мертвых, – медленно проговорил Вангели. – Стало быть, похитители – они… Живые мертвецы. Снова. После стольких лет.

Мэр говорил тихо, но каждый звук слышался так четко, словно в мире других не было. «Снова. После стольких лет». Ледяные слова, не сулящие ничего хорошего.

– Они же исчезли, – проговорил Стан.

Попеску блеснул глазками. Непонятно, чего ему хотелось больше: открыть фляжку с горячительным или закрыть неприятную тему.

– Их здесь нет. Так ведь он говорил? Человек в маске?

Мэр промолчал.

– Я верю ему.

Попеску насупился:

– Но… маска.

Теодор переглянулся с Шнырялой. Человек в маске? Не о том ли игроке речь, который похитил кость огня? Но ведь Маска – нежитель. Кто бы еще мог умчаться на летающем коне!

– Этот черный – странный тип. Разве можно доверять тому, чье лицо не видишь?

– Он был полезен, – сказал мэр.

– Это-то да… Но почему он всегда приходит ночью? И в маске?

– Не знаю. Но он – один из нас.

– Маска говорил, этих мерзких мертвяков больше нет, – отозвался Попеску.

– Он говорил, их нет здесь, – проговорил мэр. – Теперь, я думаю, он ошибается. Нежители ближе, чем мы думаем. Но чем ближе они к нам, тем ближе к своей смерти.

От этих слов по коже Тео пробежали мурашки.

– Мир только для живых. Мертвым здесь не место.

Вангели прикрыл глаза, вжав палец в висок, словно думая о чем-то. А может, напротив – пытаясь забыть.

Вскоре члены Пятерки принялись расходиться. Мэр, прежде чем исчезнуть за поворотом, оглянулся и стоял так долго, что Теодору показалось: вот-вот он направится прямиком к ним! Секунды тянулись бесконечно. Однако мэр постоял, отвернулся и ушел.

У дерева остался только Симион Стан. Когда все стихло и дома погрузились в холодную ночную тишину, он негромко сказал:

– Выходи.

Тео посмотрел на Шнырялу. Девушка вытащила нож, но Теодор покачал головой.

– Давай выходи. Я знаю, ты здесь. Я тебе ничего не сделаю. Просто хочу поговорить, а нет – придется тебя наказать. Там, на углу, полицейские, мне придется сдать тебя им, сказав, что ты подслушиваешь дела Совета.

Полицейские? Сколько их? Теодору нарисовалась толпа жутких типов с дубинками в руках, ведь полицейских он ненавидел больше всех.

– Отвлеки его, – еле слышно выдохнула Шныряла. – Я подкрадусь сзади и схвачу за горло. Если он закричит, нас обоих повяжут. Мэр еще где-то рядом!

Тео нехотя кивнул, и в тот момент, когда уже хотел выйти, из-за угла другого сарайчика шагнула какая-то девчонка.

Она была небольшого роста и, в отличие от горожанок, носила штаны, а не юбку. Даже при свете луны Тео разглядел, насколько обтрепаны штаны и куртка. Девчонка сдула со лба челку и уставилась на Стана, уперев руки в бока. На ее плече висел лук, а за спиной угрожающе топорщились в колчане стрелы.

– Санда, из-за угла падала твоя тень. А эту вихрастую челку я где угодно узнаю, – проговорил начальник полиции.

– Ну и что? – фыркнула девчонка. – Сколько раз говорила, чтобы ты рассказал мне. А нет – сама узнаю.

– Не суй нос в дела Совета, иначе без носа останешься.

– Папа! – Санда сжала кулаки. – Мне не пять лет! Я не ребенок. И скоро я буду в Совете!

Симион Стан покачал седой головой.

– Это невозможно. Ты – девочка, в Совете одни мужчины. Причем взрослые. Там не место для… детей.

– Я не ребенок! – вскричала девушка, и Стан, шикнув, приложил палец к губам. Санда покачала головой, но голос понизила: – Ты прекрасно знаешь, что я в свои шестнадцать умею больше, чем твои балбесы Нику и Нелу. Тоже мне, полицейские! – Она пренебрежительно фыркнула. – Неужели ты думаешь, что дочь начальника полиции не может постоять за себя? Я хочу быть в Совете! Я хочу найти их!

Симион Стан шагнул к девушке и схватил ее за плечи.

– Санда, живых мертвецов не существует.

– Вы же занимаетесь их поисками! – вскрикнула она, чуть не плача. – Я все слышала! Это они похитили ту женщину? Они написали загадку, чтобы поиздеваться? Они похитили молочника, а теперь ее! Если так – их уже нет в живых!

Стан покачал головой:

– Мы найдем их. Я, начальник полиции, отвечаю за горожан.

– Нет! Не будет с ними ничего в порядке! Они умрут! Я знаю, сама видела!

– Ты всего лишь переболела ветрянкой, а после недели высокой температуры… услышала что-то у соседей и сбежала из дома! Мы чуть с ума не сошли, когда увидели, что тебя нет. Не знаю, что там ты увидела на речке, но я уверен, тебе почудилось. – Начальник полиции тяжело вздохнул. – Раду утонул.

– Вы не нашли тела!

– Иногда так бывает… Да еще этот проклятый омут. Вот на прошлой неделе возле кладбища утонул пастух, а рядом была выжженная земля… Ну и что?

– Отец, – Санда отмахнулась, – не заговаривай мне зубы. Я прекрасно знаю, что живые мертвецы существуют. В городе столько слухов о кладбище! И там пропал мой лучший друг!

– Раду поссорился с мамой и убежал на речку. Там решил искупаться и утонул. Ты же нашла его кулон с птицей на берегу, и тетя Мирела его узнала. Да, она все еще ждет сына, но прошел уже год! Мне жаль твоего друга, но поверь: он утонул.

– Я была с ним. Мы оба сбежали. И я слышала его крик на берегу… Его что-то утащило под землю… – Девушка вздрогнула, как будто ей стало тошно, и ее лицо исказила гримаса ужаса и отвращения.

– Нет. Ты себе придумала, Санда. Никто его не…

– Я видела это чудовище! Оно…

– Неправда!

– …его съело!

Санда зажала себе рот ладонью, словно ее вот-вот вырвет.

– Он был моим лучшим другом, папа, – помолчав, тихо заговорила она. – А его съели… Я слышала, как он кричал там, под землей. Ты не хочешь найти это чудовище, хотя прекрасно знаешь, что живые мертвецы похищают людей.

Симион Стан грустно покачал головой.

– Тогда я сама поговорю с мэром. Он должен взять меня в Совет. И ты не сможешь мне указывать.

– Иди домой, – устало проговорил Симион Стан и вздохнул, заметив на курточке девушки кулон – деревянную птицу.

Девушка сжала подвеску в кулаке и проговорила хриплым голосом:

– Я найду их, слышишь? Сегодня или через сто лет – я их найду. И никто меня не остановит!

Она рванулась в сторону, подпрыгнула, уцепилась за крышу сарая, буквально взлетела на него – и исчезла. Теодор со Шнырялой вжались в стену, стараясь превратиться в невидимок.

Симион Стан покачал головой, повернулся, еще раз осмотрел буквы, пересекающие ствол абрикоса. Краем глаза он заметил под крыльцом какое-то мерцание и даже крякнул от удивления. Только он присел и потянулся к зеленому огоньку как налетел ветер. Стан схватился за шляпу, но ее вырвало из пальцев, и она с бешеной скоростью закружилась вокруг мужчины. Вихрь завыл, засвистел во дворике, срывая белье с веревок, подхватывая всякий мусор, бумажки, прошлогодние листья, сухие ветки. Теодор и Шныряла вцепились в стену сарая, ногу Теодора уже оторвало от земли и он едва-едва держался пальцами за доски. Внезапно доска оторвалась и взмыла в воздух, но Теодор, взвыв, проделал неимоверный кульбит, вырвался из объятий ветра и рухнул обратно в щель между сараями, на какой-то старый хлам и Шнырялу.

Высоко над ними с громким криком уносился в небо Симион Стан.

Ветер пропал так же неожиданно, как и появился. Во дворик с грохотом и стуком попадали доски и ветки, а следом возле крыльца рухнул канализационный люк.

Шныряла выбралась из-под завала и, отпихнув Теодора, ринулась к крыльцу, где под первой ступенькой блестела игральная кость. Теодор бросился следом за девушкой, но не успел.

Едва Шныряла вытащила кубик, мимо нее свистнула стрела, вспоров кожу на запястье. Шныряла вскрикнула, зеленая искорка выскочила из ее пальцев, подпрыгнула и, сверкнув, упала в темноту открытого канализационного люка.

– Ни с места, а то еще выстрелю! – завопила вихрастая Санда, стоя на заборе. Ее взгляд упал на шляпу Симиона Стана, которая валялась под деревом, и лицо девчонки исказилось. – Вы! – Она выхватила вторую стрелу и положила на тетиву. – Где он?!

– Бежим! – вскрикнула Шныряла, бросилась к сараю, но, словно опомнившись, поглядела на люк. Оттуда лилось зеленоватое свечение. Колодец пугал глубоким провалом, оттуда тянуло опасностью и землей. Шныряла передернулась, словно припомнила какой-то забытый страх.

Теодор толкнул ее, и возле уха Шнырялы просвистела вторая стрела.

– Дура, не до этого!

Они ввалились в закуток за сараем, и тут уже Шныряла толкнула Теодора. Над его головой вонзилась стрела, и Тео только ахнул от неожиданности.

– Еще чего! – Хищное лицо Шнырялы исказилось ухмылкой. Она плотней натянула на плечи шкуру, вытащила из-за пазухи нож. Воткнула его в доску на земле и, подпрыгнув, сделала умопомрачительный кувырок на лету. Едва ее руки коснулись земли по ту сторону доски, они стали звериными лапами, а остальное тело – собачьим.

Дворняга вылетела из-за сарая и бешеными зигзагами ринулась к люку. Она ухнула в темноту колодца и почти тут же выскочила обратно, держа в зубах светящуюся искорку. Стрела задела Шныряле хвост, и она взвыла от боли, но камень из пасти не выпустила. В несколько гигантских прыжков она скрылась за углом дома, из окон которого выглядывали переполошенные шумом горожане.

Теодор прыгнул на забор. Он уже подтянул вторую ногу, но вдруг сорвался и грохнулся оземь, да так, что спина затрещала. И тут же ощутил на своем горле острый наконечник стрелы.

Над ним стояла Санда. Ее взгляд скользнул по изможденному лицу и уродливому выпуклому шраму. Потом девушка посмотрела Тео прямо в глаза – карие, с золотыми искорками – и удивилась, что они не похожи на глаза страшного мертвеца. Она тряхнула головой:

– Где он? Куда вы его утащили?

Теодор молчал. Ботинок девчонки давил на грудь, упираясь в дневник во внутреннем кармане плаща.

– Я знаю, ты мертвец-людоед. Нелюдимец, так вас называет мэр. Вы жрете людей!

Она содрогнулась от отвращения и нажала стрелой сильнее. Тео почувствовал, что на его коже проступила кровь, и тяжело задышал. Он хотел достать нож из голенища, но не мог дотянуться – ведь над ним нависала девчонка так, что запах ее волос щекотал ноздри.

– Не молчи! Говорить умеешь? Я тебя сейчас застрелю или отведу к мэру!

В этот же миг над их головами со свистом пронесся ветер, над макушкой Санды завертелся маленький смерч, и оттуда прямо во всклокоченную челку выпал сверкающий кубик.

Девушка удивленно выпучила глаза, и эта секунда промедления дала Теодору возможность среагировать. Он дернулся, отбив стрелу, ударил Санду по руке и вырвал лук. Но девчонка не растерялась, схватила вторую стрелу и пырнула воздух возле его уха. Теодор увернулся, и в то же мгновение плечо его вспыхнуло болью. Тео схватил девчонку за локоть, сделал подсечку и бросил ее на землю, тут же навалившись сверху. Санда охнула от боли, когда руки Тео сжали ее плечи. Она мотнула головой, попытавшись его сбросить, но Теодор ударил ее головой о землю. Хотел приложить еще раз, но остановился.

В глазах девушки блестели слезы. Сжав зубы, она смотрела прямо на Тео, и этот взгляд вызвал в нем какое-то очень странное чувство.

– Мой папа… – выдохнула Санда. – Ты…

Она смотрела ему в глаза так, что Теодор растерялся. Он хотел заломить ей руки за спину, чтобы девчонка закричала от боли, но пальцы не повиновались. Тео просто замер и чего-то ждал. Девушка всхлипнула, и он, сам не зная зачем, разжал пальцы, встал и отошел на пару шагов.

– Это не я. Не мы.

Он видел светящийся кубик, запутавшийся в волосах девушки. Игральная кость была у него под носом. Можно было протянуть руку и взять его.

Игральная кость за похищенного Стана. Так же как за похищенных родителей Теодора…

Тео шагнул к девушке, но в тот же миг раздался оглушительный раскат грома, и на Санду обрушился ливень. Дождь хлестал как сумасшедший всего в метре от Тео, и до него долетали холодные брызги. И Теодор понял, что кость принадлежит не ему, а Санде. Стихия уже признала ее игроком.

Он отступил и, бросив последний взгляд на растерянное лицо девчонки, исчез в проулке меж сараями.

– Эй!

Санда еще что-то кричала вслед, но Теодор не обернулся. Плечо кровоточило, и Тео сжал его посильнее пальцами. Он поднял глаза к небу и увидел, что у кометы уже было два хвоста. Тео так и замер посреди темной улицы. Сегодня начнется первый тур! Все игроки нашли свои игральные кости… Значит, он не игрок? Он следил за каждым из мест похищений, гонялся за игральными костями… и так ни одной и не добыл. Что-то вечно уводило кубик из-под самого носа, и теперь Теодор не может участвовать в Макабре.

Значит, играть со Смертью будут четверо живых – мэр Вангели, чучельник Цепеняг, Алхимик, Санда Стан – и четверо нежителей – Маска, Ворона, Шныряла и…

Кто же четвертый? Неизвестный игрок, похитивший кость за его родителей! Теодор так ничего и не выведал о таинственной фигуре, игроке Икс. Игрока выбрала стихия огня, потому что об огне говорилось в загадке.

Тео уныло побрел по улице, но вдруг остановился снова. А что, если?.. Да не может быть. Он не мог ничего пропустить, обшарил каждый сантиметр.

Тео подумал об игроке Икс. Его должна преследовать стихия огня, подстерегать на каждом шагу, проявлять себя. Словно подтверждая эти мысли, над головой Тео раздался треск и грохот. Небо вспорола молния, ярко осветив улицу, ударила в ближайшую телегу, и Тео повалился навзничь. Воздух запах гарью, и Теодор понял, что ничего не слышит. Когда он поднял голову, в паре метров от него полыхала солома.

Теодор лежал, глядя на танец огненных язычков, и внезапно – так, как приходит в голову забытая песня, – все понял. Он – игрок огня. Это его стихия. Так же как стихия его отца. Он владел игральной костью!

Теодор с трудом поднялся на ноги. Кто-то открыл окно и закричал:

– Молния! Молния ударила!

– Какая молния, дурень?! Не время еще для грозы да и небо чистое. Дети небось пустили фейерверк! Иди спать. Не пускай сквозняк!

Окно захлопнулось. Тео подошел к полыхающей телеге, достал дневник и раскрыл его. На слегка обгоревшие страницы падали красные отсветы. Ему на ладонь вывалилась обугленная ветка, которую Север принес с места исчезновения отца.

Тео сжал пальцами дерево, ветка треснула и рассыпалась мелкими угольками. А между ними зеленоватым огоньком засиял небольшой кубик. Теодор покачал его на ладони – и сияние усилилось. В его руке горела самая настоящая звезда, такая красивая и чудесная, такая удивительно чистая, что Тео забыл про все: боль в плече, усталость, тревогу и злость.

Он смотрел и смотрел на игральную кость и не мог отвести от нее глаз.

Глава 15. О том, кто шагает по огню

Санда сидела на кровати, слушая, как тетя прощается с полицией. Она все рассказала, но ее предположение, что двое неизвестных подростков похитили начальника полиции Симиона Стана, вызывало только недоумение. «Вот болваны», – с досадой подумала девушка.

Она слышала, как отец кричал, а когда ринулась обратно, увидела только шляпу на земле. Он так и не вернулся, хотя полицейские обыскали все окрестности. Ни следов, ни крови. Просто взял и… испарился. Словно взлетел в воздух. Собачьи же следы никого не удивили, как и человеческие, – они были слишком далеко для похитителей. Санда хотела рассказать, что в эту собаку превратилась какая-то девушка, но поняла: лучше помалкивать, или ее попросту упрячут в дом для умалишенных.

Лицо парня, которого она застала на месте преступления, до сих пор стояло перед глазами. Девушка нахмурилась, вспоминая все в деталях.

Длинные черные волосы, вытянутое лицо. Глаза впалые, под ними – страшные тени. Ямочка на подбородке – зияющий провал. На щеке – отвратительный шрам. Санда никогда не видела столь пугающего человека. Она подумала: будь у нее такая внешность, ходила бы, не снимая с головы мешка. Про гимназию пришлось бы забыть. Единственное, что было человеческого в нелюдимце, – большие глаза с золотыми крапинками. Как солнце на древесной коре.

Санда сразу поняла, что эти двое – нелюдимцы: они не выглядели как нормальные люди. И дело не в пугающем виде, их просто что-то отличало, что невозможно описать словами. Они были… другие.

«Это не мы», – сказал парень. Он имел в виду похищение отца? Кто же тогда?

Санда задумалась и тут же вспомнила, что в кармане лежит странный предмет. Она вытащила кубик. Надо же, по-прежнему светится! Совсем как Лучезар, сказку о котором ей читал в детстве папа. Волшебный зеленый камень, подаривший огонь светлячкам.

В окно постучали.

Санда чуть не упала с кровати от испуга и удивления, а стук послышался снова.

Девушка достала лук. Подобралась к окну.

Тук-так-так… – раздалось по ту сторону.

И сердце в груди повторило перестук. Но Санда не собиралась бежать: уж какой-какой, а трусливой ее никто бы не назвал! Она приоткрыла окно, спугнув какую-то большую пеструю птицу, взглянула на исцарапанный деревянный подоконник.

В ней кто захочет – жизнь найдет,

А кто захочет – смерть.

Свой лик меняет дважды в год,

Земную точит твердь.

– Откуда это взялось? – Санда попятилась и задела стол. Графин с водой качнулся, сделал коварный кувырок и опрокинулся прямо на нее. Санда уставилась на мокрые штаны. – Да что происходит?! Сначала дождь, теперь графин!

И вдруг в открытое окно вплыли странные звуки – такие призрачные и грустные, что Санда почувствовала невероятную тоску. Где-то за грядой холмов, покрытых редкими островками серого ноздреватого снега, играла кобза…

Звуки приближались, мелодия стала более ясной, и Санда похолодела. Это была колыбельная, которую ей в детстве пел отец.

Впервые за все время Теодор вернулся на кладбище счастливый. Он игрок! Он раздобыл игральную кость и теперь сможет участвовать в Макабре! Сыграет со Смертью, обставит ее и вернет родителей. Теодор оглянулся на свою прямоугольную тень. Пожалуй, это хороший знак. Дверь. Он откроет ее. Встретится со Смертью, и она выполнит его требование, и тогда все будет хорошо.

Осталось только найти Волшебного Кобзаря – ведь Теодор понятия не имел, где будет проходить первый тур… Впрочем, искать не пришлось. Тео сидел возле часовни, отогревая ноги у костра, и жарил гренки из ворованного хлеба, как вдруг из-за угла раздался звон: «Дзыньк-бреньк-бумц!»

– Добрый вечер!

– Доброе утро, – ответил Теодор. Так здоровались на кладбище, и он сам подхватил эту привычку.

Волшебный Кобзарь уставился на гренку, которую Теодор только что снял с ветки. Тео без слов отдал ее музыканту.

– Бог мой, бог мой! Какая вкуснотища! – В единое мгновение Кобзарь проглотил угощение и взгромоздился на бревно.

Некоторое время они так и сидели: с одной стороны – чернота, бывшая Теодором, а с другой – яркое пятно – Кобзарь.

Теодор отошел к стене часовни, где еще лежал снег, набрал его в котелок и подвесил над костром. Когда вода забурлила, Тео кинул туда сушеную мяту, которую нашел на одном заднем дворе, дал напитку настояться, потом подул и неторопливо отпил.

Кобзарь лег на бревно, наблюдая за движениями Теодора так, словно следил за важным научным объектом или разглядывал произведение искусства.

– Удивителен наш мир! – заявил он. – Пахари радуются снегу, думая, что получат богатый урожай. Влюбленные рисуют снежных ангелов. Художники копируют ледяной блеск на холсты. А для кого-то снег – лишь вода в чайнике. До чего безумен и удивителен мир людей!

Кобзарь расхохотался и подкинул ворох невесть откуда взявшихся снежинок. Теодор опустил взгляд: плащ покрылся множеством белых звездочек. Он нахмурил брови и отряхнулся.

Кобзарь хихикнул и снова устроил снежный фейерверк.

– В мире, где ничто не вечно, единственное, что имеет значение, – перемены.

– Вы это к чему?

Кобзарь вскочил на бревно, как цирковой гимнаст.

– Поймешь. Так говорит моя Госпожа.

Он беззвучно засмеялся, и его костюм издал сказочный перезвон.

– Мне ужасно нравится что-то менять! Если ничего не можешь поделать со своей жизнью, берись за чужие. Выворачивай наизнанку так, как я сделал с одеждой. Погляди на штаны! – Кобзарь указал на розовые атласные панталоны. – Я надел розовые потому, что они ярче. Некоторые считают, будто яркие вещи покажут, что у них в душе живут мечты. И поэтому прячут сокровенные эмоции в черное и серое. Будто это помогает! Да у них все на лбу написано! В морщинах у глаз и в движении зрачков. Я не стесняюсь своей души! Да, мне хочется больше радости, и я надеваю розовые атласные штаны, ведь так приятно, когда к ним прикасаешься!

Кобзарь подскочил так, что Теодор отшатнулся от неожиданности.

– Погляди! Разве голубая подкладка с зелеными листочками не лучше коричневой ткани куртки? Потому-то я вывернул ее наизнанку. Все должно быть наоборот! Люди все делают не так! Вот глупцы! И еще уверены, будто мудрые… Кладут в карманы то, что можно повесить снаружи. Прячут красивые цвета, а наружу выставляют самые мрачные и тусклые, чтобы казаться серьезнее. Обрезают волосы, чтобы не видеть, как с ними играют солнечные лучи, не слышать, как в них шепчет ветер! Прячут душу ото всех, вместо того чтобы вывернуть наизнанку и соприкоснуться с душами других людей! Ох, глупцы… когда уж они научатся? Знаешь, что я хотел бы больше всего на свете? О чем бы попросил я, войдя в Дверь, где мог бы взять что угодно?

– Что же?

– Немножко любви для людей.

– Там и такое можно добыть? – Теодор впился зубами в гренку и замычал от боли. Он обжег язык! Снова бушует стихия огня! Но теперь Теодор был чуть ли не рад – ведь он стал игроком, и в кармане лежала маленькая светящаяся кость.

Волшебный Кобзарь лукаво прищурился:

– Все-то тебе расскажи! Впрочем, я могу приоткрыть тайну. Там, за Дверью, исполняется любое желание. Это место всех вещей на свете. Место всего. Это родина Смерти, и там она таилась, пока не проникла в наш мир через дверь, которую открыл первый из людей, свершивший убийство. Убийство открыло эту дверь. Кровь.

Волшебный Кобзарь о чем-то задумался, и бубенцы грустно звякнули на шляпе.

– Да, там можно набрать любви для вас, людишек. Нежителей и живых. Я сам видел, она кипит в небольшом золотистом чане, как золотое масло. До сих пор слышу ее мелодичное бульканье. «Бульк-блямц-шлимп!» – так мурлычет этот напиток. Он обжигает. Как и должна настоящая любовь, – проговорил Волшебный Кобзарь.

– Вот уж не стал бы этого просить, – хмыкнул Теодор.

– А я – да! Ведь в том, у кого отобрали сердце, любви быть не может! – Кобзарь скривился, словно еле сдерживался, чтобы не заплакать от обиды.

– Вы сами на это согласились, – пожал плечами Теодор. – Сами продали сердце Смерти.

– Иногда не знаешь, на что идешь. – Кобзарь вынул из кармана конфету. – Вот, гляди. Чудная обертка, такая яркая, броская. Спорим, хочешь развернуть ее и насладиться леденцом? Но развернешь и получишь…

Волшебный Кобзарь дернул фантик, и оттуда выпрыгнул жирный червяк.

– Бе! Какая гадость! – Кобзарь тряхнул кистью, и червяк, взлетев в воздух, плюхнулся прямо на роскошную шляпу.

– Как же вы попали в тот мир – ведь его видела только Смерть? Или вы тоже участвовали в Макабре? – нахмурился Теодор и тут же догадался: – Вы его выиграли?

Волшебный Кобзарь таинственно улыбнулся:

– Все-то тебе расскажи, все-то расскажи…

Неожиданно с ветки рядом растущего дерева спорхнула птица, зигзагом пересекла воздух, вскрикнула и села на шляпу Кобзаря. Пестрое черно-белое оперение, нарядная красная шапочка – дятел!

Дятел отыскал в ворохе бирюлек червяка, проглотил его и перелетел на плечо музыканта.

Кобзарь пощекотал дятлу розоватое брюшко.

– Это Феликс.

Теодор с удивлением смотрел на эту парочку. Пестрая нарядная птица и еще более пестрый хозяин.

– Феликс – мой лучший друг. И кстати, это он писал на деревьях загадки.

Теодор кивнул и вспомнил еще кое-что:

– А правда, что нежители опасны для живых?

– Да. – Кобзарь пожал плечами. – Равно как живые опасны для мертвых. Знаешь почему? Дело не в смерти или жизни. Дело в любви. Мертвые или живые – все мы люди. Менее или более.

– Более или менее, – поправил Теодор.

– Не учи ученого! – надулся Кобзарь. – Вот об этом-то я и толкую! Любовь – вот что нужно вашим мирам. Ночному и дневному. Всем нужна любовь. Думаешь, она заканчивается по ту сторону гробовой доски? Нет, дорогой мой мальчик. Даже Смерть хочет любить. Но не может. Наши миры – совершенные противоположности, подобно свету и тьме. Но что есть день без ночи, а ночь без дня? Вот вы, живые и мертвые, все на моей ладони.

Кобзарь подкинул что-то вверх, подставил ладонь – и на нее упала монетка, завертелась и застыла ребром.

– Орел и решка? – прыснул Кобзарь. – Вы, живые и мертвые, как эта монетка. По правилу, каждый на своей стороне. Но нет. Вечно норовят захватить обе стороны, не понимая, что монетка перестанет быть собой. Особенно некоторые нежители – назовем их нелюдимцами. Они позабыли о правиле монетки. Нелюдимцы забыли, что когда-то ходили по земле и радовались солнцу. Забыли о людской жизни. То, что их вернуло, – это ненависть. Ненависть к людям. О таких ты не услышишь ни слова даже от нежителей. Кто станет болтать, что его сосед на ужин лопает людей? Это же дурной тон!

Теодор вспомнил наконец, когда он впервые услышал слово «нелюдимец». Его произнес отец, когда они ссорились с матерью и отец пожелал вернуть Тео в город, чтобы он не стал нелюдимцем. Почему он был уверен, что Тео забудет о людской жизни и превратится в кровожадного стригоя, не знающего ничего, кроме мести и голода?

– Значит, на кладбище есть такие. Нелюдимцы. Кто ненавидит людей так, что готов их… съесть?

Кобзарь помолчал, а затем принялся кружиться, на певая:

– Ненависть! Ах, она сильна, как любовь, но о ней не слагают песен. Ненависть и любовь – как две сестры, смерть и жизнь. Но знай, в каждой смерти есть жизнь, а в каждом живом ожидает своего часа смерть. Так и в любви таится ненависть, а в ненависти – любовь.

Волшебный Кобзарь, дотанцевав до белеющего в темноте островка, из которого Тео набирал снег в котелок, грохнулся на него и развел руки. Пара взмахов – и он сделал снежного ангела.

– Ах, любовь! Кстати, Теодор, а почему ты хочешь найти родителей?

Кобзарь приподнял голову, и ему на лоб упал маленький ключик на подвязке. Музыкант дунул, и ключ отлетел обратно на шляпу, к бусинкам, пуговицам, ложке и подкове.

– Потому, что они – моя семья. Что не так?

– Разве ты их не любишь?

Теодор посмотрел на носки кабаньих сапог и угрюмо сдвинул брови.

– Я хочу их найти потому, что они – мои родители. Моя семья. Что тут неясного?

– То есть в тебе нет ни капельки лю…

– Да перестаньте же!

– …Ни капельки того, что начинается на букву «л»? Ты всех ненавидишь, так? Ни к кому не чувствуешь привязанности, жалости, просто симпатии? Ты угрюм, молчалив, и тебе ни до кого дела нет. Хочешь быть свободным. Считаешь, что отсутствие привязанностей и есть свобода. Когда некого терять, нечему ранить сердце. В этом есть доля правды, не стану спорить. Ну, например, у меня нет сердца – и мне, знаешь ли, никого не жаль. Мне хорошо! Я свободен! Ну, значит, с тобой тоже все ясно. Допустим, что так. Да-да, допустим. Хорошо.

– Что – хорошо?

– Н-нет, ничего. Я согласен с тем, что ты говоришь. Ни слова больше о лю… Ни слова.

Кобзарь поднялся, уселся поближе к Теодору и посмотрел ему в глаза. Он прищурился, словно что-то там читал, и шевелил губами, вспоминая какой-то древний язык, забытый тысячи лет назад.

– М-м, я понял… Ага, вот, значит, как… Так-так-так. И они прям так и сделали? О-о-о… А что было дальше?

Кобзарь резко придвинул свое лицо вплотную к лицу Теодора, и в его глазах – голубом и зеленом – Тео вдруг увидел себя.

…Он притаился за забором и наблюдал за двором. Там слышались голоса, толпились люди с черными повязками на рукавах. Люди чего-то ждали.

И Теодор ждал.

От толпы отделилась фигурка – девушка, растирая по щекам слезы, побежала прямо к забору, где стоял Тео. За ней погнался рыжий парень и схватил ее за локоть:

– Оана, подожди!

Теодор вжался в забор. На плечо тяжело опустился филин, и Тео шикнул на него, чтобы птица нечаянно не за ухала.

– Дан! Я помню! Все видела и все помню, хотя в тот момент ничего не могла сказать. Тот знахарь в доме, когда мы были с мамой… Он хотел помочь. Он не хотел нас убивать…

– Ты ничего не видела. Это горячечный бред.

– Нет! – вскричала девушка. – Я помню, у него тоже семья, у него был сын!

– Они оба хотели навредить нам. Матери. Они убили ее!

– Нет, Дан! – Оана замотала головой. – Я спала, и кто-то хотел меня забрать… Меня кто-то потащил в окно, на улицу, и там было так холодно, словно в могиле, а он… Он взял меня за руку и втянул обратно. Я проснулась, а он сидел рядом и держал меня. Он просил маму вернуться, просил до последнего… А потом… Потом кто-то закричал и помешал ему.

– Он хотел из вас высосать кровь! – рявкнул Дан. – Хотел вас прикончить обеих! Он – упырь!

Оана заплакала.

– Я не знаю… Дан, я не знаю…

– Полицейские сказали, что мать умерла от сердечного приступа, когда ворвался вор. Но этого упыря так и не повязали. И я понятия не имею почему… Ему кто-то помогает! Но я его найду, клянусь, и отомщу!

Парень со злостью развернулся и зашагал обратно к людям. Оана осталась одна. Она прошла еще немного вдоль забора и остановилась в каком-то метре от Теодора. В щель он видел, как на дрожащем подбородке девушки блестят слезы.

Внезапно Север сорвался с его плеча и, пару раз взмахнув крыльями, опустился на плечо Оаны. Девушка удивленно посмотрела на филина.

– Я тебя помню…

Она запустила пальцы в перья птицы, а филин нежно ткнулся в ее ухо.

– Какой ты хороший…

Теодор почувствовал внутри какую-то боль, которая на боль даже и не походила, – просто нечто странное, холодно-горячее, разливающееся по венам от гулко колотящегося сердца. Он видел своего друга-филина, который сидел на плече девушки, а та ему что-то шептала. И почему-то не хотел мешать. Он почувствовал желание выйти из укрытия. Шагнуть к ним обоим.

Но он не смог этого сделать.

Теодор отступил назад и крепко зажмурился…

Когда же он открыл глаза, Волшебный Кобзарь уже сидел на другом конце бревна, чистя ногти щепочкой. Словно ничего и не было. Музыкант напевал под нос какую-то старую мелодию, похожую на колыбельную, и Теодору она показалась знакомой.

– Ну, так что, ты еще хочешь поучаствовать в Макабре? – невозмутимо спросил Кобзарь и, сорвав зеленый стебелек, принялся ковырять между зубами. – Или струсил? Боишься Смерти?

Теодор тряхнул головой. Ему совсем не понравилось то воспоминание, которое Кобзарь только что ему показал. Как он умудряется это делать?

Музыкант взглянул на него невинными глазами – и в одном отразилась синяя комета, в другом – зеленая.

– Я видел похищение, – сказал Теодор. – Горожанина закрутил ветер и унес прямо в небо. Я хотел добыть игральную кость, но… она ведь изначально была у меня. – Теодор достал кубик. Камень разгорелся на ладони. – Вы это знали? Знали с первой нашей встречи, что я игрок?

– Я знаю все, потому что я знаю Истину, – повторил любимую поговорку Кобзарь.

– Это была Смерть? Она унесла всех? Но зачем? Куда?

– Мальчик мой, ты видишь этот рот? На нем печать, которую ни одной руке не сорвать. Я могу говорить лишь словами музыки. Чего и тебе желаю. Когда есть правила, кажется, что выхода нет, но знай: если есть вход в проблему, значит, есть и выход. – Музыкант подмигнул.

Он достал кобзу и заиграл. В музыке Теодор снова услышал треск огня.

– Моя стихия – это огонь, – проговорил Теодор. – Я отгадал стихию. Нашел кость. И готов сделать ставку.

– Что ж, – улыбнулся музыкант, – я ждал, когда ты это скажешь – иначе я не смог бы дать тебе договор.

Кобзарь вынул из-за пазухи пергамент и протянул Теодору.

– Договор на участие в Макабре! Чтобы потом не было недопониманий, – подмигнул Кобзарь.

На пергаменте было написано:

Договор со Смертью на участие в Макабре

1. Для вступления в первый тур у Участника должна быть специальная игральная кость.

2. Участнику запрещается убивать других игроков до конца Макабра.

3. Участник предупрежден, что подсказок со стороны Смерти или ее подданных не будет.

4. Участник обязуется пройти все туры до конца.

5. Участник согласен, что в случае проигрыша его жизнь переходит в полное владение Смерти.

6. В качестве выигрыша Участник получает приглашение в мир Смерти и возможность исполнить свое желание.

7. Участник осведомлен, что он сможет унести с собой один предмет или увести одного человека, будь он живой или мертвый, если таковой находится во владениях Смерти.

Удачи, игрок! Да начнется Макабр!

От этих правил у Тео даже в груди заныло. «В случае проигрыша жизнь переходит во владение Смерти» – отлично, пускай. «Сможет унести один предмет или одного человека»…

И тут Теодора словно ледяной водой окатило.

Одного! Кобзарь говорил об этом, когда рассказывал о Макабре, но тогда Тео совсем не подумал, что вихрь Смерти похитил и унес по ту сторону обоих родителей!

Но… Что же делать?!

– Теодор, скоро полночь! И если ты хочешь участвовать, нужно спешить, – поторопил Кобзарь. – Или ты пролетаешь.

Теодор нахмурился.

– Мне нужно подписать договор?

– Да, скорее. Все уже в сборе.

– Чем же?..

– Ну, чем обычно подписывают договор со Смертью, Тео?

– Кровью?

Кобзарь закатил глаза.

– Чему вас учат родители?! Чернилами, бог мой!

Музыкант изъял из своих бесчисленных карманов пузырек с чернилами и перьевую ручку. Тео несколько секунд думал, прежде чем обмакнуть перо, а затем резко расписался: буквы Т.Л. и полумесяц. «Т» походила на крест.

– Красивая подпись! – восхитился Кобзарь. – Что ж, ты согласен, а это значит, Теодор, что ты теперь участник Игры. Или выиграешь, или… Впрочем, не важно! Да начнется Макабр!

Теодор не ожидал, что все произойдет так быстро. Он не успел опомниться, как музыкант хлопнул в ладоши – и в следующий миг воздух завертелся с бешеной силой. Тео уцепился за бревно, однако вихрь был слишком силен, и он с ужасом понял, что висит вверх ногами.

– Не бойся! – Кобзарь захохотал, и тут же звякнули струны, а его наряд зазвенел и забряцал так, что приглушил свист ветра.

Теодор оказался в сердце вихря, руки не выдержали, и в следующее мгновение он взмыл в небо, уносясь все дальше от кладбища. Теодор беспомощно глянул вниз и увидел, как стремительно удаляется шпиль часовни, кладбище и весь город…

Когда вихрь рассеялся, Теодор оказался сидящим на сырой холодной земле. Он сразу увидел, что невдалеке копошатся другие игроки, а чуть в стороне топчется конь Маски. Все с кряхтеньем поднялись и изумленно уставились друг на друга.

В следующую секунду каждый схватился за оружие, но их остановил насмешливый голос Волшебного Кобзаря:

– Сто-о-оп, стоп, стоп! – Музыкант ступил на землю из последнего, утихшего буквально на глазах вихря, элегантно стряхнул с плеча воображаемую соринку и поправил шляпу. Затем он нахмурился и погрозил пальцем: – Ай-яй-яй! Дорогие игроки, вы что, решили нарушить второе правило Макабра и вылететь из Игры? Напоминаю: убивать здесь положено только Госпоже, но уж никак не вам. И вообще, вы что, совсем приличия позабыли? Где ваша учтивость? Где реверансы, поклоны или хотя бы «здрасте»? Честное слово, будто только и ждали случая поубивать друг друга, а не начала нашей Игры, увлекательной и в высшей степени поучительной! Ну-ка, прячьте свои железяки.

Помедлив, Теодор опустил нож. Шныряла, покосившись на него и что-то негодующе проворчав, заткнула свой клинок за пояс. Маска невозмутимо вложил в ножны меч, а мэр Вангели – шпагу. Чучельник Цепеняг, едва справившись с гневом, опустил охотничий дротик. Алхимик же повертел скальпель, посмотрел на кошачий хвост в другой руке – видимо, начало Макабра застало его за очередным опытом – и спрятал лезвие где-то в складках рабочей одежды. Хмурый Ворона никак не мог решиться убрать кинжал, а Санда так и застыла с натянутым луком, впившись взглядом в лицо альбиноса.

Теодор бросил вокруг быстрый взгляд. Они стояли в центре разрушенного здания на вершине холма. Вокруг расстилались поля с редкими снежными островками, блеяли овцы. Вдалеке виднелись огоньки Китилы, кирпичные крыши и дым, который, извиваясь, вытекал из труб. Теодор понял, где они находятся: на взгорье с руинами смотровой башни, которое они с Вороной разглядывали, когда следили за домом Алхимика.

– Будет неинтересно, если Игра завершится кучей трупов на вершине холма. – Волшебный Кобзарь фыркнул. – Это ж никакого веселья! Так нельзя! Макабр должен продолжаться до последнего, пока один из вас…

– Раду?!

Громкий, испуганно-радостный крик эхом отразился от полуразрушенных стен и заставил всех вздрогнуть.

Санда, раскрыв рот, смотрела на Ворону так, что Кобзарь выхватил из мирно крутящегося неподалеку вихря стул и подставил его девушке, чтобы в случае чего та не грохнулась наземь.

Ворона уставился на Санду, Санда – на альбиноса, а все остальные, включая коня Маски, переводили взгляды с девушки на парня и обратно.

– Раду? Это…

Ворона тряхнул головой, сбрасывая пыль времени.

– Я вспомнил! Мое настоящее имя! А ты… – выдохнул он, протягивая руку девушке и указывая на ее кулон в виде птицы, – а ты…

– Санда!

– Да, я помню тебя!

Раду, которого помнила Санда, был темноволосым кареглазым мальчишкой с задорным вихром на голове – точь-в-точь как у нее самой. Он смеялся до упаду, веселил ее с тех пор, как обоим исполнилось пять лет; они познакомились на речке, куда родители привели детей купаться. И там они виделись в последний раз. Санда узнала Раду, хоть и не сразу – ведь его волосы были белы как снег, а глаза – красные словно кровь. Некоторое время она сомневалась, не обозналась ли, но вдруг увидела тот самый вихор на макушке, который не смогла пригладить даже рука Смерти. А потом взгляд Вороны скользнул по Санде и остановился на кулоне…

Секунду спустя двое стояли, ничего не видя вокруг и крепко сжимая друг друга в объятиях.

Никто не проронил ни слова. Теодор только хлопал глазами, недоумевая, почему происходящее вызывает у него какое-то неведомое щемящее чувство.

Кобзарь достал платок из кармана, пришитого под мышкой, и умиленно промокнул уголки глаз.

– Бог мой, бог мой! Как всегда – во время Макабра происходят такие удивительные совпадения.

Почему-то в словах Кобзаря Теодор не услышал особой искренности.

– Ты умер? – спросила Санда.

– Немножко. – Ворона-Раду захохотал над собственной шуткой и щелкнул девушку по носу: – Ну хватит грустить, Пташка!

Санда улыбнулась сквозь слезы, услышав детскую кличку.

– Я не Пташка, – сказала она упрямо, как когда-то.

– Ну, конечно! Пташка, у которой перья на голове! – Ворона сдул со лба девушки вихор, который тут же упал обратно.

– Все хорошо, что хорошо кончается! – всплеснул руками Кобзарь. – Правда, у нас все только хорошо… начинается. Ах, как я люблю счастливые истории, особенно те, в которых финал полон улыбок и воссоединений! Не люблю грустные концовки, от них хочется плакать, и сердце просто разрыва…

Кобзарь схватился за грудь, но тут же опомнился.

– А теперь – по местам, господа! Еще наговоритесь, птенчики, когда завершится Макабр! По местам, скорей!

Санда не двинулась, но Раду что-то шепнул ей на ухо. Она кивнула, и на ее бледном лице заиграл румянец.

Теодор подумал, что такого мог сказать Ворона, но Кобзарь перебил его мысли. Он схватил рупор, поднесенный ветром, и закричал:

– Итак, первый тур, господа, первый тур! Никто не забыл дома свою игральную кость? Если что, отправлю обратно. Эй, вихрь!

– Н-нет, – вздрогнул Алхимик.

Лицо старика было зеленоватым, он явно чувствовал тошноту, натерпевшись от воздушной стихии.

– Всё с собой. И кстати… – Алхимик покосился в сторону города, где темнел далекий Черный Зуб, – а можно потом… пешком?

– Потом? Да пожалуйста. Если выживете, – пожал плечами Кобзарь. – Итак, вы добыли игральные кости. Смерть властна над всем миром, она таится в каждой стихии: огне, воде, земле и воздухе. Одна из этих стихий выбрала вас и оставила свое клеймо, а уж почему, об этом лучше знать вам. А теперь призадумайтесь хорошенько, верную ли игральную кость вы выбрали? Эта ли стихия избрала вас игроком? Или другая? Если сделаете неверный выбор…

Волшебный Кобзарь хлопнул в ладоши – и в полуразрушенных каменных проемах появились четыре разно цветные двери.

Первой открылась красная. Из нее дохнуло жаром, вырвался пепел и черная сажа. В воздухе запахло гарью. Гудящему за дверью огню конца и края не было – казалось, это вход в настоящий ад.

За синей дверью бушевало море. Запахло солью, свинцовые воды захлестнули порог, а где-то вдалеке поднялась волна высотой до неба, готовая утянуть на дно все корабли мира.

За белой дверью распахнулось голубое небо. Это выглядело не так страшно, пока оттуда не вырвался ветер, чуть не сбивший всех с ног и унесший в голубую бездну шляпу Алхимика. Котелок заплясал среди облаков, а где-то далеко под ними виднелась земля, и ее от двери отделяли километры.

За черной дверью притаилась ночь. Ввысь уходили своды гигантской пещеры, внизу клубился мрак. Волшебный Кобзарь сунулся в дверь и крикнул: «Ау!» Звук заметался по стенам: «Ау-у-у-у» – и полетел вниз, не встречая препятствий.

– Ну что ж, милости прошу, – развел руками Волшебный Кобзарь. – Двери открыты, можете идти. Ах да – игральные кости. Достаньте. На каждой стороне есть точки – одна, две, три, четыре, пять и шесть. Это количество загадок, которые следует отгадать при встрече с Госпожой. Вам нужно найти ответ на все, сколько выпадет. Но, конечно, если выпадет шесть, можете сразу удавиться, потому что осилить шесть загадок подряд еще никому не удавалось. Помнится, Гефестион… Бедняге не повезло… Ах да! На каждую загадку дается минута. Хорошо думайте, прежде чем ответить; неверный ответ считается проигрышем, и тогда возврата из этой двери вам, к сожалению, не будет. Ну, если вы только не умеете плавать как рыба или летать как птица. К несчастью, Маска, ваша стихия – огонь, так что не рекомендую соваться туда с конем.

Маска оглянулся – вихрь захватил его, когда он пролетал над городом на своем чудесном коне. Стройный вороной скакун стоял рядом с хозяином. Игрок обнял его за шею и прошептал что-то на ухо. Затем они посмотрели друга на друга, словно прощаясь, и скакун низко опустил голову.

– Давай, не жди меня, – сказал Маска. – Лети обратно! Возвращайся домой!

Конь норовисто тряхнул гривой, но повиновался. Он встал на дыбы, оттолкнулся от земли – и в следующее мгновение поскакал по небу в сторону горной гряды, где Карпаты сходились под небом тысячами уступов, окутанных зеленой дымкой.

– Он отправился домой, – ни к кому не обращаясь, сказал Маска. – И если мне суждено вернуться – мы встретимся вновь. Через мгновение или вечность.

– Все когда-нибудь встречаются вновь, – кивнул Кобзарь и понимающе улыбнулся. – Всё когда-нибудь повторяется. Но не всем суждено вернуться из Макабра. Впрочем, как говорится, заранее эпитафий не пишут. А теперь, если вы готовы к первому туру Игры, выбирайте дверь! Надеюсь, увидимся через мгновение или вечность. Удачи, игроки. Макабр продолжается!

Кобзарь хлопнул в ладоши, и вокруг него закрутился вихрь. Он разметал волосы, а за плечами Кобзаря грустно бренькнул инструмент. Музыкант перебросил кобзу на грудь, откинул ткань, тронул струны и заиграл. Послышался стук сердцебиения, он нарастал, нарастал, так же как вихрь. Чем быстрее колотилось сердце кобзы, тем сильнее Теодор чувствовал бег крови в собственном теле. Ветер яростно трепал одежду и волосы.

– Скорей! – закричал Кобзарь. – Скорей! Когда песня закончится, вас уже здесь быть не должно!

Шныряла кинулась к черной двери, но остановилась на пороге, вынула камушек и зажмурилась.

– Черт! – крикнула она. – Ненавижу ямы!

Зажав в зубах игральную кость, девушка воткнула в порог ножик и прыгнула. В дверном проеме она сделала кувырок и ухнула вниз собакой, ее серый хвост мелькнул – и пропал.

Кобзарь осторожно заглянул в яму за порогом и беззаботно заметил:

– Хм, угадала. Скорей, скорей, игроки, шевелитесь – песня сейчас оборвется!

Сердце Теодора забилось где-то в горле, когда он направился к огненной двери. Не ошибается ли он? Верен ли выбор? Его ли стихия оставила клеймо, как сказал Кобзарь? Или это стихия отца, а он шагнет сейчас в костер и сгорит? Теодор задумался на мгновение, глядя как за дверью бушует пламя, и ему стало так жарко, что он задохнулся.

Клеймо!

Теодор однажды ощущал жар огня, стоя у огромного костра так же близко, как сейчас, и так же чувствовал страх и боль! К его щеке приложили раскаленное докрасна железо, которое оставило след на всю жизнь, – и он помнил боль от огня.

Клеймо.

Теодор зажмурился, задержал дыхание и сделал шаг в жаркий дверной проем, прямо в сердце костра. По его пальцам прокатилось жгучее покалывание. И тотчас же биение сердца позади него смолкло. Он стоял в тишине – а прямо перед ним за столом сидела фигура.

Глава 16. О том, кто загадывает загадки

Теодор огляделся. Он стоял на уступе, дверь пропала. Порывы ветра приносили аромат хвои, а внизу гудели сосны. Он находился на вершине мира, на самом краю, а у ног начиналась пропасть. Внизу, среди скал, посвистывал и что-то шептал ветер, по ущельям то и дело пролетали совы. Теодор узнал это место. Не мог не узнать – ведь он приходил сюда записывать события в дневник. Он оказался на Волчьем уступе.

На краю пропасти находился стол, покрытый черной скатертью. На столе – песочные часы. А из-за часов на него глядел некто, от чьего взгляда у Теодора отнялся язык, а длинные волосы чуть было не встали дыбом. За столом, положив на него руки, сидел… он сам.

Двойник улыбнулся, и Теодору показалось, что он увидел в его глазах свое отражение, а в глазах своего отражения – вновь отражение, и череде этих одинаковых образов не было конца. В этом бесконечном зеркальном коридоре настоящего Теодора не существовало. Или все они были настоящие?

Второй Теодор раскрыл рот, и Тео услышал собственный голос:

– Ну, здравствуй, Теодор. Ты меня помнишь?

Теодор содрогнулся от этих звуков. Почему это звучит так странно?

Он хотел ответить, но в горле пересохло. Теодор поперхнулся.

И вдруг…

Теодор осознал, что тот, другой, от него здорово отличается! У него нет шрама. Волосы на голове короткие, причесаны и аккуратно убраны назад. Лицо светлое и чистое, розовеет румянцем. Губы растянуты в дружеской полуулыбке. Одежда двойника была дорогая и тщательно подобранная: коричневый костюм, розовая рубашка… Теодор такого отродясь не видал. Золотые пуговицы на пиджаке поблескивали на солнце, и на них виднелся то ли узор, то ли буквы, из-за чего пуговицы напоминали монеты. Теодор, сидящий за столом, выглядел каким-то свежим, словно его мгновенье назад сняли с сушилки и отгладили. Он был чист и полон жизни, и, говоря по правде, Теодор, стоящий по эту сторону стола, куда больше походил на Смерть.

И все же это была она.

Второй Теодор плавным жестом руки пригласил его садиться. Первый Теодор никогда не звал к себе, а обычно грубо пихал какого-нибудь нахального посетителя да еще и отвешивал пинка.

Теодор покорно отодвинул стул и сел, покосившись на песочные часы. Весь песок внизу – значит, время еще не пошло.

– Итак, ты меня не помнишь.

Теодор поглядел на собеседника. Даже если это было воспоминание, то только из сна, где Тео мог себя представить иным. Не оборвышем из лесной чащи, а кем-то обладающим властью и силой. Он тупо уставился на одну из пуговиц-монеток. На ней блестели две буковки: «К. В.». Что бы это значило?

– Вижу, тебя заинтересовал мой наряд.

Теодор-Смерть скользнул взглядом по одежде посетителя, который отлично знал, что сейчас на нем надето, а других вещей у него и не водилось. Плотные, но обтрепанные штаны, заправленные в кабаньи сапоги. Чья-то старая рубашка, поверх которой был натянут толстый свитер с дыркой на животе. Она очень раздражала Теодора, но он так и не нашел времени ее зашить. Ношеный плащ с потертыми локтями и обшлагами.

Теодор прикрыл живот и уставился на колени.

– Не бойся. Что же ты – боишься… самого себя?

Тео поднял взгляд. Двойник лукаво улыбнулся.

– Итак, сыграем. Ты прошел через стихию, не убоявшись того, чем тебя клеймили. Молодец! Еще немного – и сможешь отыграть свою ставку, и тогда получишь от меня подарок. Но прежде сыграем в кости. Мы кидаем по одному разу. Один ход твой, другой мой. Сколько очков выкинешь – на столько вопросов ты должен ответить. Сколько очков выкину я – столько вопросов сможешь задать ты. И столько ответов получишь, разумеется. Ведь я знаю все на свете, а значит, я знаю Истину. У тебя же есть что спросить, верно?

У Тео в голове сразу же завертелось столько вопросов, что всех костей всех участников было бы мало. Он кивнул.

– Что ж, начнем. Ты первый.

Теодор вынул игральную кость. Камень вспыхнул зеленым светом, озаряя стол. На поверхности кубика проявились черные точки. Шесть. Теодор взмолился, чтобы ему выпала не эта сторона.

– Кидай!

Теодор сглотнул, мысленно возопил о помощи, обращаясь сам не зная к кому, и подкинул кость.

Камень сверкнул зеленым, упал на стол, прокатился немного и замер. На его верхней части чернели…

– Три, – сказал двойник.

«Хоть не шесть!» – выдохнул Теодор. Но по спине от затылка до самых пят тут же ледяной волной покатился страх.

– Задаю три вопроса. У тебя минута на каждый. Первая загадка:

Огонь, вода, земля и воздух,

Я там, где вечный снег и звезды,

Я там, куда ты не пойдешь.

Скажи, где ты меня найдешь?

Время пошло!

Гигантские песочные часы перевернулись, и песчинки с тихим шорохом посыпались вниз…

Теодор вытаращил глаза. Песчинки падали, ускоряясь, и в их падении он слышал тот ускоряющийся ритм, который звучал в мелодии Кобзаря. Или это чаще забухало его сердце?

«Давай, Теодор, не отвлекайся. Соображай скорей! Огонь, земля… Стихии. Понятно, смерть живет везде. Полезешь в воду – можно утонуть, в огне тут же сгоришь, под землю провалишься, тебя засыплет, воздух… – Теодор вспомнил, как чуть не грохнулся с Волчьего уступа. – Упадешь – разобьешься. Смерть есть везде, везде, везде… Где же она меня найдет? Везде? Это – ответ?»

Глаза Теодора лихорадочно забегали, ладони покрылись потом. Что, если он ошибется? Ему сразу конец? Как это – больно? Он все забудет или упадет во тьму, как в сон? Теодор задрожал.

Видя, что Теодор запаниковал, двойник указал на часы – песок иссякал – и участливо повторил:

– Дом, Теодор. Где он, мой дом?

Теодор поднял глаза, столкнулся взглядом с самим собой и ухнул в зеркальный коридор, слыша только стук сердца и бешеный гул в ушах. «Мой дом… – сказал Теодор-Смерть. – Мой дом». Где его ждет Смерть? Дом там, где он живет и где живет Смерть?

Теодор увидел, что песчинки иссякают. Он зажмурился и быстро проговорил:

– ВО МНЕ!

Гул в ушах оборвался.

– Что, прости? – двойник подался к Теодору.

– Во мне, – повторил Тео. – Ты – во мне. Сидишь там и ждешь своего часа.

Теодор-Смерть не улыбнулся.

– Посмотри мне в глаза, – сказал он.

Теодор поднял взгляд и увидел себя. Он сидел на бревне, а рядом кружился Волшебный Кобзарь и тряс своей гигантской дурацкой шляпой. Потом он всплеснул руками и, закатив глаза, беззаботно проговорил: «Знай, в каждой смерти есть жизнь, а в каждом живом ожидает своего часа смерть!»

Тео моргнул, и видение пропало.

– Ты прав. – Теодор-Смерть улыбнулся. – У моего Глашатая надо отобрать не только сердце, но и язык. Как думаешь?

Теодор съежился и покачал головой. Волшебный Кобзарь, конечно, был тот еще чудак, но он относился к Теодору с пониманием и не вызывал ненависти, он просто странный тип. Теодор точно не желал, чтобы тот лишился еще и языка, потому как потерю сердца он явно переживал с отчаянием.

– Вторая загадка:

Кто выше смерти может встать,

Вмиг став ее сильней?

То отдает, чем обладать

Не удается ей?

Едва часы перевернулись, внутренности Тео сжались от могильного холода. Двойник откинулся на спинку стула, не отрывая глаз от Теодора, и стал ждать.

«А-а, – в панике подумал Теодор, – что за вопрос? Кто может встать выше смерти? Выше? В каком смысле? – Ему привиделись короли, сидящие на золотых тронах под небом, но Теодор отмахнулся от этого видения. – Думай, тупая башка! Что за чушь несешь! Кто сильней смерти? Кто ее выше? Время? Время сильней смерти?»

Теодор посмотрел на песочные часы – половина уже пересыпалась вниз.

«Да нет же! Для смерти времени нет! Для нее оно не существует! Память? Когда человек умирает и его помнят? Хотя куда уж там, пройдет тысяча лет – никто никогда не узнает, где я жил, чем занимался. Нет, ерунда. Кто-то, кто обладает тем, чем не удается обладать ей?»

В панике взгляд Теодора заметался: скользнул по часам, по столешнице, перепрыгнул на аккуратные ногти Смерти, пробежал по блестящим пуговицам, метнулся к камням за спиной противника, к далеким темным елям – и вернулся на песочные часы. Теодор не мог дать верный ответ, на языке вертелись тысячи версий – какая же верная? Он беспомощно взглянул на двойника – и тот, по-видимому, начал волноваться.

Тео поймал его взгляд и увидел своего отца.

Отец тревожно склонился над женщиной, и тут в дом вбежали люди. Только убедившись, что ее не вернуть, он выпрыгнул в окно. Отец никогда не щадил себя. Он не боялся смерти, потому мог вызволять людей…

Теодор увидел себя, повисшего на плече отца и кричащего: «Обращайся, обращайся!», и от дома к ним бежали темные фигуры людей. Отец, спотыкаясь, тащил на себе Теодора, сжав побелевшие губы. Споткнулся, услышав крик позади, но тут же поднялся и понес Теодора дальше, хоть его рот скривился от натуги. Он не обратился.

– Это… Это, наверное, человек, жертвующий собой, – проговорил Теодор неуверенно. – Он обладает жизнью, которой у смерти нет, и он выше смерти, когда становится ее хозяином, отдавая жизнь добровольно. Он отнимает у смерти право решать, как и когда умереть, – он выбирает это сам. В этот миг он сильнее… тебя.

Теодор вспомнил поговорку отца: встреть смерть как друга, иначе она встретит тебя как палач.

Теодор-Смерть смотрел, как песок заканчивается в часах. Видимо, ответ его несколько смутил. Он поджал губы и слегка улыбнулся, прикрыв ресницами карие глаза. В них блестели золотинки, как лучи утренних звезд.

– Ты прав. Человек, жертвующий собой, на какой-то миг становится меня выше. Он мной командует. А я такое не очень-то люблю. Но – понимаю.

Теодор почувствовал, что сейчас расслабленно сползет со стула и растечется лужицей. «Боже, еще один. Всего один вопрос – и ты отсюда уйдешь! Держись, ты сможешь!»

– Третий. Если его отгадаешь – вернешься обратно, и мы встретимся уже в финале Макабра. Тогда кто-то из вас сможет открыть Дверь. Мой вопрос касается финального задания:

Я – путь к любому из миров,

Меня не сыщешь у воров.

Лишь тот, кто знает верный ход,

К моей загадке ключ найдет.

Время пошло!

«Не сыщешь у воров? Воров?» – Теодор начал судорожно соображать.

Он встряхнулся. Это связано с финальным заданием. Дверь? Дверь во все миры, в которую не могут пройти воры? Теодор открыл рот и поглядел на песок – время еще есть, можно подумать. Не спешить. Вдруг ответ неверный? Вдруг это не дверь? Так, так, так. Как могут воры проникнуть в дом? Через окна, например. Но нет, в финале открывают Дверь, значит, тут что-то связанное с дверьми…

Теодор зажмурился. Дверь. Воры. Путь во все миры. Верный ход. Он увидел себя рядом с отцом, сидящим на корточках в сарае позади дома Оаны. Между дверью и косяком виднелась полоска света. К ним приближались шаги. Хруст снега. Шаг-шаг-шаг. Теодор взмолился про себя: «Быстрее, пап, быстрее!» Лазар повернул кусок проволоки в замке, а затем открыл дверь, и они выскочили. Отец его был вором. Когда-то в прошлой жизни. Он всегда это скрывал, но Теодор догадался. Рисунки на коже – наколки в виде свечи… и… то, чего нет у воров…

– Ключ! – сообразил Теодор.

Он удивленно захлопал глазами – оказывается, они все время были открыты.

– Знать верный ход – это значит иметь ключ. Только открыв Дверь подходящим ключом, можно пройти в финальный тур Макабра. Без ключа никто не войдет. Только вор.

– Но над ворами я тоже властен, так что тебе придется идти законным путем. – Двойник неожиданно подмигнул. – Ключ. Ответ принят.

Тео похолодел. Теодор-Смерть помолчал и кивнул:

– Ответ верный.

«Боже! Я выиграл?! – Теодор почувствовал, как приподнявшиеся от ужаса волосы ложатся на место. – Я выжил!»

Двойник словно прочел его мысли.

– Ты ответил на три загадки подряд, – видимо, Лазар неплохо натренировал тебя летними вечерами за игрой в кости. Теперь, чтобы выйти в финал, тебе нужно найти ключ. И другие тоже будут искать, учти. Я люблю загадки!

– Твой ход, – напомнил Тео.

Теодор-Смерть удивленно изогнул бровь.

– Ты говорил: бросаю я, потом – ты. У меня тоже есть вопросы.

– Своего не упустишь, – хмыкнул двойник и достал из кармана бархатного пиджака кость. Она была точь-в-точь как у Теодора.

Кость несколько раз провернулась в воздухе, и, когда упала на стол, Теодор разочарованно выдохнул. Не везет сегодня.

– Один вопрос.

Теодор хотел спросить, все ли в порядке с отцом и мамой, но понял – это не сделает погоды. Чтобы выиграть и вызволить их, нужно больше узнать про противника.

– Когда мы встретимся. Покажи мне.

– Встретились, – поправил двойник и распахнул глаза.

Тео увидел мальчика лет десяти, в коричневом бархатном пиджачке с блестящими пуговицами, в расстегнутой рубашке. Он лежал на кровати – с закрытыми глазами, бледный и беспомощный, а рядом кто-то стоял…

Теодор хотел рассмотреть кто, но видение исчезло.

Он открыл рот… и с удивлением увидел, что Смерти больше нет.

Он сидел один на Волчьем уступе, как и всегда. Неожиданно скатерть на столе вспыхнула и запылала. Язычки огня охватили песочные часы, ножки стула, траву, деревья – вокруг Теодора заполыхало все. Он попятился, но его вмиг поглотил ревущий, обжигающий огонь. Теодор зажмурился и, только когда треск и шелест пламени утихли, снова открыл глаза.

Первым, кого он увидел, был Кобзарь, который с пыхтением ковырял в зубах каким-то ключом.

Глава 17. О том, что поет шляпа Волшебного Кобзаря

Кобзарь заметил, как Теодор на него смотрит, слегка покраснел и смущенно вытянул ключик изо рта.

– Поздравляю, поздравляю, мой мальчик! – воскликнул Глашатай Смерти. – Бог мой, какое выступление, я болел за тебя всем сер… – Он запнулся, и его улыбка погасла. – Ну, в общем, ты понял! Замечательно! Блистательно! Великолепно! Я просто в восторге, и Госпожа тоже, поверь! – Кобзарь подмигнул. – Правда, она что-то проговорила про щипцы для языка, я, надо сказать, так и не понял…

Теодор хмыкнул и уставился на ключ в руках Кобзаря.

– Не смотри так, Теодор. Это не то, что ты думаешь. Если хочешь знать – это ключ от сердца одной дамы, которая мне его некогда подарила. После того как я лишился своего кроводвигательного прибора, вход в чужие сердца меня больше не интересует…

Кобзарь с грустью потер грудь слева.

– Впрочем, если хочешь, могу тебе его отдать. Правда, не думаю, что за двести лет эта барышня, едва втискивавшая стан в четырехместную карету, каким-то образом похорошела. Не припомню ее участия в Макабре, а никоим иным способом, кроме как волшебством, убрать лишний вес с ее боков не удалось бы. Так что, возьмешь?

Кобзарь радушно протянул ключик, но Теодор с ужасом замотал головой:

– Нет, спасибо.

– И правильно. Мне она, между прочим, три ребра сломала, когда обняла на прощанье своего Мумрика.

Кобзарь содрогнулся, и на его физиономии отразилось глубокое душевное страдание.

– Ишь, выдумала имечко! Это я-то Мумрик?!

– А как тебя зовут? – спросил Теодор, вдруг поняв, что Волшебный Кобзарь – явно не то имя, которое записано в церковной книге.

– Ну явно не Мумрик, – пробухтел Кобзарь и гневным жестом забросил ключ на другую сторону шляпы. – Вообще-то нежителям настоящие имена знать не положено. Странно, что ты зовешься Теодором. Придумал бы себе какое-нибудь другое… Например, Паук! Или Мокричный Слизень. Или вот, например… Кладбищенский Соглядатай. Как тебе?

Мокричный Слизень явно не было тем именем, о котором Теодор всю жизнь мечтал. Он решил остаться тем, кем и был, – Теодором Ливиану.

– Знание имени, – объяснил Кобзарь, – дает человеку власть. Его открывают только тем, кому доверяют. Друзьям, например. У тебя есть друзья, Теодор?

Тео покачал головой. У него был один, и он сам дал ему имя… Но его уже нет. Как и имени.

– Запущенный случай. Мне кажется или вот-вот на твоем сердце прорастет плесень? Будь у меня такое славное, сочное сердечко… Я бы…

Кобзарь уставился на Теодорову грудь.

– Ишь как стучит после первого тура! «Тук-так-так» – вот как! Так или иначе, Макабр – хорошая кардиологическая тренировка, а? Стало быть, нет друзей. А знаешь, кто такой друг?

– Э-э-э… С кем ходишь в школу или играешь?

– Нет. Друг – тот, кто дает, ничего не взяв взамен. Ты сам кому-нибудь был другом?

Теодор промолчал.

– Боюсь, единственное, что ты раздавал бесплатно, – тумаки, – мрачно заметил Кобзарь, читая все в его глазах. – Впрочем, похоже, только двое из участников знают, что такое дружба. Интересно, как они там?

Кобзарь прикрыл глаза рукой, раздвинул пальцы и поглядел на черную дверь, куда ступил Ворона. Но тут же испуганно зажмурился и сунул ладонь под куртку.

– Они возвращаются!

Одна за другой начали открываться двери. Из белой выскочил Чучельник, и волосы на его голове были еще более всклокочены, чем прежде. Не успел он сказать и слова, как ему на спину повалился Алхимик. Титу Константин имел такой вид, словно он облетел земной шар – и не один раз, и торопливо принялся вываливать из карманов камни.

Затем из красной двери шагнул Маска. Едва он вышел, как радостно свистнул, и его клич отозвался эхом в самих Карпатах, а через некоторое время со склонов донеслось едва слышимое цоканье копыт.

Черная дверь с грохотом отлетела и закачалась на разбитых петлях, словно ее пнули. Похоже, подобное и произошло: на доске чернел отпечаток лапы, а сам игрок вылетел пулей, сделав кувырок, и на землю приземлилась злая, как тысяча шакалов, Шныряла. Она выдернула нож и повернулась, готовая отрезать язык первому, кто откроет рот. Ее глаза бешено вращались, и в итоге она почему-то уставилась на Кобзаря. Видимо, игра в кости далась ей с трудом.

Впрочем, если вернулась, значит, тоже обыграла Смерть, подумал Теодор.

Из синей двери, в ореоле брызг и со шлейфом морского аромата, выступил Вангели. Море за ним было спокойно, словно перед мэром Китилы не смела поднять ни одной волны даже вода. Вид он имел холодный, но довольный. Едва он вышел, первым делом глянул на Теодора, причем так странно и пристально, что у Тео в животе похолодело, будто он снова посмотрел в глаза своей Смерти.

Следом за Вангели выпрыгнула Санда, перепуганная настолько, что на ее голове теперь топорщился не один вихор, а добрый десяток. Она прислонилась к косяку со вздохом облегчения, как будто удачно избежала погони. И сразу же огляделась:

– Раду!

Кобзарь удивленно поднял брови:

– Э-э, простите, у нас никакой Раду не значится.

Он развернул список и, чтобы убедиться, просмотрел его еще раз:

– Теодор Ливиану, Петру Цепеняг, Титу Константин, Виктор, Шныряла, Александру Вангели, Санда Стан, Ворона… Нет, Ворона вычеркнуто.

– В смысле? – Санда вытаращила глаза.

Кобзарь развел руками в извиняющемся жесте:

– Ворона вычеркнуто. Хотите, сами глядите.

Санда кинулась к свитку и впилась в бумагу глазами.

– Что это значит? – отшвырнув список, она уставилась на Кобзаря. – Он что?..

– Он проиграл.

– Нет!

– Выбыл. Исчез. Провалился. Не добился нужного результата. Продул, – объяснил Кобзарь, – и проиграл свою ставку. Очень жаль, милая, но поделать ничего уже нельзя… Когда я глядел на их стол последний раз, Ворона пытался ответить на шестой вопрос, и в верхней части часов оставалась всего одна песчинка…

– Он не успел?

Кобзарь покачал головой.

– Нет, дорогая, и вряд ли бы кто-нибудь сумел. Шесть вопросов подряд не отгадывал никто. Даже Гефестион. Когда Александр Македонский, выйдя из огненной двери, узнал, что его друг проиграл, он так рыдал, что я… Боже, как это было ужасно! Право, я даже порадовался, что у меня нет сердца. Иначе в ту же секунду оно разорвалось бы от боли.

Кобзарь смотрел на Санду так, что даже Теодору почему-то стало не по себе. На ее глазах выступили слезы, и она держалась из последних сил, чтобы не расплакаться. Девушка стиснула кулаки и закусила губу чуть ли не до крови.

Взгляд Кобзаря был непреклонен.

– Мне жаль, милая девочка… Мне очень жаль.

Кобзарь отвернулся. Добыв себе стул из вихря, он медленно сел и снял шляпу. Головной убор с грустным звоном упал на колени, и Теодор увидел, что волосы на макушке Кобзаря не настоящие. Пряди были разного цвета: золотисто-рыжие, каштановые, русые, иссиня-черные, а кое-где даже розовые. Кобзарь выхватил из ветра ножницы и, взглянув на черную дверь, щелкнул по воздуху. В тот же миг ему на ладонь упал белоснежный локон. Музыкант обвязал прядь ниткой и подвесил к парику.

– Я буду хранить память о нем, – проговорил Кобзарь.

Шляпа, словно подтверждая слова, начала позвякивать. Сначала чуть-чуть. Пара бубенцов столкнулись и издали мелодичный звон, потом бренькнули другие, а там еще несколько, и, наконец, шляпа стала наигрывать тихую, печальную мелодию, затем чуть громче, и еще… Теодор и остальные внимали скорбному плачу, который разлетался меж остатков стен башни, по холмам и полям, дальше и дальше, уносясь к городу, где меркли огоньки. Наконец серебряный звон взлетел и утих где-то за оградой кладбища, словно упал и растворился в земле у Окаянного омута, где рос проклятый Ольшаник…

Все молчали. Над живыми и мертвыми медленно кружились одинокие снежинки. Царила печальная тишина, лишь ветер гудел где-то в немыслимой высоте – там, где начиналось бескрайнее небо.

– Он был храбрецом, – сказал Кобзарь. – И вероятно, лучшим другом, о котором можно мечтать, раз он не забыл о дружбе по ту сторону гробовой доски. Даже мне бы хотелось иметь такого друга. Теперь он ничего не сможет сказать. Значит, он познал Истину.

Санда зажала рот рукой, чтобы не расплакаться, но Теодор успел заметить на долю секунды, как дрожат ее губы. Какое-то время девушка молчала, с трудом вдыхая ночной воздух, и смотрела на Кобзаря. Наконец опустила руку и робко прошелестела:

– Но… Если я попаду за ту Дверь… Если выиграю Макабр? Смогу я забрать оттуда Раду?

Кобзарь радостно вскрикнул:

– Конечно! Ведь там можно взять любую вещь, Санда! Какая вы молодец, что догадались! Вот это отвага! Вот это я и люблю в людях: их самоотверженность, желание помочь и спасти, рывок наперекор смерти – и победа. Да! Это и значит быть настоящим человеком, с горящим сердцем в груди! Как я вам завидую! Конечно, ты сможешь взять за Дверью любую вещь, милая. Разумеется.

– Или человека?

– Да!

– И вывести оттуда?

– Да!

– И он будет жив?

– Ну, разумеется!

– Значит, я могу найти Ворону и отца и вернуть их назад?

– Ну разумеется, само собой, без всяких вопросов, в том или ином случае, нет.

– Что?! В смысле, почему?

– Дорогая, вы же читали договор, знаете условия. Пункт седьмой гласит, что можно «унести с собой один предмет или увести одного человека». То есть входит один объект, выходят – два. Один туда, два назад. Что непонятно?

Санда горестно вздохнула, а Теодор вспомнил родителей. Ведь их тоже двое. Правда, он получил только одну игральную кость, хотя на месте исчезновения отца и матери должно было быть две. Восемь участников – восемь пропаж. Одна лишняя?

Что-то тут не сходится…

Так или иначе – Смерть забрала родителей. И дала ему возможность отыграться в Макабре. Чтобы посмотреть, как он будет мучиться, и посмеяться над ним. Такое, значит, у нее развлечение – играть с человеческими жизнями при помощи смертей, раз уж ничего другого ей не подвластно.

Двое родителей – а выигрыш один.

Это значит, что ему придется сделать выбор – вернуть одного или…

«…входит один объект, выходят – два».

Теодор замер, судорожно соображая. Один туда, два назад. Он понял, что должен открыть Дверь, и, когда окажется по ту сторону… Он выведет обоих родителей. Он должен постараться, даже если Смерть будет против. Найдет способ убедить.

Потому что сам…

Теодору показалось, он сейчас упадет. Ноги превратились в соломинки и совсем не держали его, он зашатался под весом огромной, непосильно тяжелой мысли.

Мог бы он отказаться? Отступиться, бросить родителей, спасти себя? Но… что теперь его жизнь стоит, если он потерял все.

Он не мог так поступить. Придется делать выбор. Или ты, или они. Теодор выбрал: они.

И знал, что этот выбор – правильный. Не мог объяснить почему. Чувствовал.

Кобзарь в это время что-то щебетал, но Теодор совсем не понимал его. Едва он передохнул после тура, едва кровь отлила от сердца, он снова ощутил гул в ушах, и боль сжала грудь. Тео с большим трудом заставил себя слушать, что говорит Глашатай.

– Итак, игроки! – вскричал Кобзарь. – Добро пожаловать во второй тур! Тот, кто раздобудет ключ, сможет открыть некую дверь, милостиво предоставленную Госпожой. Дверь у каждого своя, и ключ у каждого свой. Когда комета получит третий хвост и разрастется на все небо, я призову вас в финал! Что ж, вот ваше задание:

Он страж зверей или цветов,

Чтоб ключ хранить, на все готов.

Но знанье истинных имен

Того, кем каждый заклеймен,

Позволит страх преодолеть

И двери Смерти отпереть.

Запомнили?

Кобзарь повторил стихи еще раз, но Теодор его почти не слушал. Он думал о родителях.

– А теперь – за дело! Время пошло!

Комета замерцала в высоте, как безумная лампочка, и ветер закружился по площадке. В нем заплясали огоньки. Теодор увидел возле дверных проемов, окон и брешей в стенах тени. Они держали в руках свечи и наблюдали за Макабром. Воины, когда-то отдавшие жизни, защищая город, остались охранять подступ к нему. Тени – вечные стражи несуществующей войны.

Теодор поглядел на Санду. Вихрь закружил ее, унося обратно к городу, но она даже не охнула, поглощенная своим горем. Тео сомневался, что она запомнила хоть слово из загадки Волшебного Кобзаря. Девушка потеряла самообладание, узнав о проигрыше друга.

И Теодор почувствовал такую злость, какую никогда еще не испытывал. Тот, кто сидел по ту сторону стола полчаса назад, действительно играл. Играл с ними со всеми: Теодором, Сандой, Вороной и остальными. Он давал шанс. Позволял выиграть и обрести, сталкивал друзей, даря им надежду, а потом отнимал. Вовсе это не совпадение, что Санда и Раду знакомы. Смерть так задумала, чтобы повеселиться. Дала проиграть Вороне, чтобы увидеть, как Санда будет пытаться его спасти.

Это и была Игра. Это и называлось Макабром.

И Теодор понял, что главное здесь – не соревнование. Не загадки и препятствия, учиняемые Глашатаем, не ребусы, которые следует разгадать, и не преодоление страха перед своей стихией. Для того чтобы победить и получить свою награду – а Теодор собирался получить ее сполна, – ему нужно победить не участников.

Ему нужно победить главного игрока – саму Смерть.

Глава 18. О той, которая зовется Волчицей

Теодор серьезно настроился на отгадку стихотворения Кобзаря. «Лишь нужно страх преодолеть и двери Смерти отпереть», – повторял Теодор, но, по правде говоря, так и не понял, что имеется в виду. Говорилось о каком-то страже у ключа, который был цветком, или животным, или чем-то в этом роде. И еще – об имени и клейме. Имя и клеймо каким-то образом связаны. Что ж, клеймо уже есть, но чье имя требуется назвать и – кому?

Теодор рыскал по городу и кладбищу. Бродил по опушке леса, надеясь натолкнуться на одного из звериных стражей, но, кроме дворняги Шнырялы и обычных обитателей леса, никого не нашел.

Люди немного успокоились после таинственных исчезновений, как вдруг прошел шепоток, что в горах стали пропадать пастухи. В Китиле ходили какие-то слухи, но, чтобы их узнать, нужно было провести полночи под окнами. Теодор этого не любил.

Подслушивал-то он часто, но порой, просиживая часы под подоконниками или у чужого крыльца, слышал то, что не хотел. Ссоры, ругань, ложь. Он не любил этого. Он чувствовал себя гораздо спокойнее на кладбище, даже в темноте среди мертвецов… Впрочем, Теодору и там было одиноко.

Март перевалил за половину. Горожане все как с ума посходили из-за появления кометы. По одному или компаниями вылезали на крышу и таращились на хвостатую звезду. Кто-то пророчествовал о конце света. Астрономы просчитывали, когда будет пик и комета подойдет ближе всего к Земле; и по их предсказаниям пик выпадал на день Весеннего Равноденствия. По этой причине или же по другой, но на Равноденствие было решено устроить самую большую ярмарку за последние годы.

Празднество ожидалось поистине грандиозное. Мэр Вангели, по слухам, спонсировал приготовление самого большого пирога в мире, который войдет в книгу рекордов. Пекари со всей Трансильвании съезжались в Китилу, чтобы испечь на праздник этот исполинский пирог. Закупалось сладкое конфетти, на телегах привозили мешки с мукой и сахаром, корзинки с яйцами. Торговцы города были довольны: какой навар за одну неделю!

На Весеннее Равноденствие всегда проходили фестивали даже в маленьком Изворе. В детстве Теодор выбирался поближе к холмам, чтобы посмотреть на фейерверки – некоторые не могли утерпеть и запускали салюты задолго до праздника. Красные, изумрудные, фиолетовые вспышки казались Тео волшебными. Но как проходил сам праздник, он не знал и не узнал бы, если бы даже захотел. Ведь именно на Весеннее Равноденствие приходился его день рождения. А значит, он забывал этот день.

Судя по всему, остальные участники тоже пока оставались с носом. Теодор пару раз видел в городе Шнырялу, которая рылась в канаве. Ключ она там явно не нашла, разве что пару-тройку обглоданных костей.

Мэр Вангели, конечно, увидев нежителей в Макабре, принялся рыскать по кладбищу. Прошло несколько чисток. Даже чердак Теодора обшарили, но ушли ни с чем. Когда прошел слух об облаве, Тео предупредили нежители, и он на время спрятался в горах, где спал в большом дупле. По ночам он слышал странный вой, но не мог понять, откуда тот доносится.

Видимо, Вангели решил, что нежителей было немного, да и те – пришельцы с чужих кладбищ. Мэр жил в полной уверенности, что после облавы шестилетней давности он избавил город от скверны. Хуже всего оказалось то, что Вангели, несмотря на свой пугающий вид, по-видимому, пользовался популярностью у прихожан церкви. Мэр оказался глубоко верующим, и Теодор в этом убедился.

Сам Теодор не был особо религиозен. Да и во что бы ему верить? Отец считал, что, какая бы ни была вера, в первую очередь человек должен полагаться на себя. Потому Теодор с равнодушием взирал на молящихся у церкви. Ему слабо представлялось, что такой горделивый и важный человек, как мэр, может склонить голову. И каково же было удивление Теодора, когда он, стоя в узком проулке между домов, впервые увидел, как Вангели крестится.

Впрочем, даже эта сцена не уменьшила странную боязнь перед мэром, которую ощущал Теодор.

Однажды в сумерках он проснулся оттого, что внизу кто-то сварливым тоном спорил. «Снова, что ли!» – Теодор разозлился. Он выглянул на улицу. Двое тетушек, Фифика и Марта, ссорились, потому как одна улеглась в могилу другой, и теперь соседки кричали так громко, что разбудили всю округу.

Теодор фыркнул, прислушиваясь к воплям тетушек-мороаек. Морои бесплотны, сон им не требуется, да и тени у них нет, однако, похоже, страсть к скандалам – это то, что удерживает их в этом мире. За полвека соседки так и не решили прижизненные проблемы и продолжили спорить по ту сторону могилы.

Вообще-то нежители редко бывали так уж тихи, и Теодор искренне не понимал, как Вангели еще их не переловил. Все-таки Шныряла не просто так опасалась облавы.

На окраине кладбища он увидел целую толпу нежителей: морои толкались среди перекидышей и бурчали, что им нет места, хотя места-то прозрачным и бестелесным вовсе не требовалось. Все они чего-то ждали.

И точно. Едва Теодор подошел к толпе, по холму, покрытому свежей травкой, спустился всадник. Его конь, черный, как полночь, ступал практически бесшумно. Нежители приветственно загалдели и захлопали в ладоши.

Тем временем всадник приближался. Уже то, что он ехал верхом, врывалось в жизнь кладбища неслыханной новостью. Наездник оказался молод. Несколько веков назад его наверняка назвали бы витязем. Молодой человек выглядел точно принц из легенды. И ощущение было, что где-то в горах его ждет замок со слугами и драгоценностями, царство другой эпохи, давно канувшей в Лету.

Он сидел на коне так, будто был рожден в седле, рука явно привыкла к оружию, да и само оружие имелось. Рукояти ножей тут и там холодно поблескивали среди одежд. Наездник был горделив, строен, и в каждом его движении чувствовалась сила и доблесть.

Пришелец подъехал к толпе и пожелал доброго вечера. Его взгляд безразлично мазнул по Теодору. Глаза всадника оказались ясными и настолько зелеными, что даже не верилось, будто они настоящие, а не вырезаны из драгоценного камня.

Рукава черной рубахи наездника были закатаны по локти, открывая смуглые руки, испещренные мелкими черточками. В распахнутом вороте, окаймленном зеленой вышивкой, виднелись такие же полоски, грудь тоже покрывала сеть тонких шрамиков.

– Вечер добрый, вечер добрый, благородный Охотник! Что ж, давно тебя не было видно.

– Пожалуй, и давно, – кивнул витязь, спешившись.

– Что там, в горах, снег идет по-прежнему?

– Нет. Весна пришла и в горы.

– Пришла ли?

– Пришла. – Охотник вынул из петли на рубахе крохотный белый цветочек.

Толпа ахнула. Теодор заметил, как лица рядом просветлели, а спины выпрямились.

– Неужто подснежник?

– Он самый.

Охотник поглядел вдаль, на уступ, высовывавшийся серым языком из елей.

– Я только что побывал на Змеином уступе. Там его нашел.

Фифика радостно всплеснула руками и рассмеялась. Звонко, по-весеннему. Заждались они все тепла после долгой печальной зимы. Как же заждались ласковых, светлых дней!

– Не только дурные вести ты приносишь, – обратилась тетушка Фифика к Охотнику, – и за это тебе спасибо. Радость-то какая!

Кое-кто из стариков, притоптывая, пустился в пляс, зазвучала нестройная песня. Лицо Охотника просветлело, уголки губ приподнялись. Он протянул руку и положил подснежник на морщинистую ладонь тетушки. Фифика радостно рассмеялась, а с ней и другие нежители. Охотник же стоял и смотрел, думая о своем.

– Что ж там еще в горах-то? – продолжил старик в шапке с голубиным пером. – Волки есть?

– Похоже, что да, – ответил молодой человек и посуровел. – Люди в городе говорят, появился волк-людоед. Так что остерегайтесь ходить в лес, кто перекидыши, – волчица та, по слухам, громадная, как молодой теленок, и даже лиса проглотит. Мне про нее пастухи рассказали, и я шел по ее следам от самого Змеиного уступа, да затем следы исчезли.

Все ахнули и подняли испуганный гомон:

– Так ты ее выследи! Кто ж еще, как не ты?

– Непременно.

Охотник раскрыл сумку, в которой с легкостью бы поместился Теодор, и разложил на куске ткани вещи, по-видимому, ценные для нежителей. Одни стали торговаться, другие спорили между собой за право обладать вещью. Покупали травы, ягоды – некоторые Теодор видел впервые, – камни, кости, рога, когти, мешочки да баночки. В некоторых банках плавали заспиртованные рептилии. Теодора поразило многообразие шкур. Чего только не было – от шкурок обычных ужей до шкуры огромной ящерицы с шестью лапами.

Но больше всего оказалось камней. Чудесных, переливающихся, граненых, синих, белых и зеленых. Нежители накинулись на камни и начали их разбирать. У каждого камня-оберега было волшебное свойство, и Охотник терпеливо разъяснял, что для чего.

Теодор хотел подойти, но тут над ухом раздался четкий и презрительный девичий голос:

– Глянь-ка, живяк! Ишь ты, пригарцевал на своей поганой скотине.

Теодор поежился. Живяк – на кладбище?

Подле Теодора стояла, конечно, Шныряла. Девушка буквально прожигала в Охотнике дыру пристальным взглядом.

– Чего ты так про него? – удивился Теодор.

– А то. Мерзкий он тип. На редкость мерзкий. Ты погляди, погляди, – Шныряла указала на незнакомца пальцем, – как он смотрит на них. А? Какой у него ледяной взгляд! У него не сердце, а камень. Я по глазам вижу. Он – безжалостный живяк, который под предлогом продажи каменных побрякушек приходит сюда, подслушивает да подглядывает. А потом уезжает в горы. Шастает из горных лесов в Китилу и обратно в дебри. Зачем? К чему? Что за делишки у него темные, никто не знает. И тени его нежительской никто отродясь не видел. А я знаю, он – живяк и в один день всех нас сдаст!

Тут встряла тетушка Фифика, услышав слова Шнырялы:

– Ей-богу, носатая, замолкни! Как смеешь ты говорить такое об Охотнике? Да он – наш верный друг! Сколько раз спасал нас от городских проныр? А разве не он предупредил об облаве Вангели? В тебе и благодарности-то нет! Они и твою халупу обшарили, да подумали, там бродяга какой ночует…

Шныряла разозлилась:

– Неужто? Значит, он благороден и доверять ему надо, так? Да погляди на его тень! Видали вы когда-нибудь у него нежительскую тень?

Теодор посмотрел на Охотника – у того и вправду тень была обычная, человеческая. Даже не колыхалась.

– Он – человек! Из города!

Фифика поджала губы, словно ей в суп подлили уксуса.

– Ну и что, тени нежительской, может, и нет, но про нежителей он все знает и за нас. Стало быть, нашенский.

– Он – живяк!

Тетушка покачала головой:

– Такие, как он, давно в века канули. Среди живых и не осталось совсем. Охотник – настоящий витязь, послушай, как он говорит, – ну точно принц какой! А лицо такое прекрасное, и стан – не будь я старушкой-нежительницей… Эх, сказочный!

– Это у него лицо красивое?! Морда, а не лицо! На шли чем любоваться!

– Морда? Кто б говорил! Или это для тебя комплимент? Да гляди хотя бы, глаза какие, такой цвет чудный ни разу не видывала и не знала, что такой бывает. Такие зеленые, ну словно камень. Будто змеевик. А кудри, бог мой! Ну принц!

– Никакой он не принц! Он живяк из города, а живякам доверять нельзя. Ни одному доверять нельзя. Да почему мне никто не верит?

Фифика покачала головой:

– Ты не права, Шныряла.

Девушка издала возмущенный полустон-полурык.

Тетушка Фифика с прищуром глянула на Шнырялу.

– А чегой-то ты так ерепенишься, милочка? – тоном знатока поинтересовалась она. – Всякий раз, как приезжает Охотник, ты тут как тут. Стоишь, таращишься на него, а ни разу не подошла купить что-то. Может, он и тебе подарил бы камушек. Только кричишь, какой он отвратительный да как тебя от него тошнит. Странная это реакция, и по опыту прошлой жизни, когда я была еще юной девочкой, помню, что это самый верный признак…

– Чего?

– Влюбленности! – заявила тетушка.

Шныряла сначала покраснела, потом побелела и снова залилась краснотой.

– Я? Влюбилась? В Охотника? Этого живяка? Вот еще! У вас мозги за триста лет высохли, не можете отличить любви от ненависти?

Фифика хмыкнула и покачала головой:

– Все с тобой ясно, дорогуша.

Шныряла снова побледнела, снова покраснела и снова стала белее снега, так что даже Теодор не уследил за сменой красок на ее лице. Девушка набрала воздуха в легкие и разразилась тирадой настолько яростной и жгучей, что даже Теодор оторопел и понял: с ней что-то не то.

– Я? Влюбилась? Да если бы этот живяк чертов, этот гад расписной подъехал бы ко мне, раскрыл бы рот и ляпнул хоть одно свое поганое слово, я бы ему из этого рта язык так и вырвала, если б дотянулась! А нет – бежала бы от него во весь дух, чтоб и след мой простыл, и этот злыдень меня не отыскал! Да если б он только посмотрел на меня… Да если б он хоть приблизился…

– Да ты этого и ждешь, милочка.

Шныряла задохнулась, не найдя слов. Со злобным рыком она воткнула ножик в пень, перепрыгнула и, обратившись в дворнягу, помчалась прочь, только лапы засверкали. На холме собака застыла и оглянулась.

Тем временем товары были распроданы, а новости обговорены.

– Что ж, добрый вечер, вечный народ! – кивнул Охотник, закинул сумку за седло и следом взлетел сам. Легко, как журавль в небо.

– Доброе утро и попутного ветра! – замахали руками нежители.

Охотник тронул поводья, но направился не в горы. Подъезжая к повороту на Китилу, он поглядел в сторону, как раз на Шнырялу. Едва собака заметила его взгляд, рванула с места и припустила так, словно ей спину прожгло огнем.

– Ах, влюбленные такие чудные! – вздохнула тетушка Фифика, прижимая к груди подснежник.

Теодор ни слова не понял из их разговора, кроме того, что Охотник – живяк, по мнению Шнырялы, хоть ей никто не верит. А еще то, что Шныряла чувствует к молодому пришельцу жгучую ненависть, но с таким диковинным видом ненависти он еще ни разу не сталкивался.

– А что это за нагорья? – спросил Теодор у тетушки Фифики, кивая на склон, откуда приехал Охотник.

Та ответила рассеянно:

– Ах, эти холмы… дакийские курганы. Они были здесь до нас.

Даки… Теодор вспомнил – дакийские курганы находились рядом с его домом. Древний народ, населявший некогда Румынию. Сейчас от них остались лишь могильники да воспоминания.

Едва он это подумал, с курганов донесся тоскливый вой. А может, ветер загудел в далекой скалистой штольне…

Шныряла услышала серебряный холодный смех. Точно льдинки посыпались, так смеялся кто-то невидимый. Девушка сразу смекнула, кто это, и насторожилась:

– Чего бы им веселиться?

Ей вспомнился недавний случай с чабаном. Она не очень-то жаловала горожан, но то, что обитало вблизи Окаянного омута… О, этих она не любила больше. Тот чабан даже выжил, хоть и подумал, что его спасла обычная дворняга. Не то чтобы Шныряла хотела кого-то спасать, но лишний раз насолить этим тварям и отнять у них добычу доставляло ей удовольствие. И вот – снова их смех.

Мгновенье девушка колебалась. А затем нагнулась к сапогу, из-за голенища которого выглядывала рукоять ножа.

…Несколькими часами ранее тут проходил усталый Охотник, ведя коня в поводу. Не по-весеннему гревшее спину солнце порядком разморило и утомило.

– Вот и тепло, да я ему не рад. Что бы за погода ни была, человек непременно пожалуется. То ли дело ты, а?

Конь согласно фыркнул и прянул ушами. Солнце явно было ему по нраву, и он радостно подставлял под него круп.

– Ты как хочешь, друг, а я в тень.

Конь остался на холме, нежно касаясь молодой травы губами, а Охотник спустился к воде в тень Ольшаника. Точно для него подготовленное, возле самого берега лежало толстое бревно. На нем играла ажурная тень от ветви, как от балдахина. Место манило прилечь, что Охотник и сделал.

Правда, он, как человек опытный, вытащил из-за пазухи нож, сжал его и не отпустил, даже когда погрузился в крепкий сон, которым может спать лишь молодой человек в расцвете сил да с чистой совестью.

Ольшаник тем временем низко склонил над ним ветви, от соседних коряг протянулись легкие тени, а из ветвей блеснули глаза.

Даже тихий, словно из толщи воды звучащий серебряный смех не нарушил оков крепкого сна.

Смех тот принадлежал, конечно, иеле. Они не замедлили явиться. Ловкие руки опутали путника ивовыми побегами, скрепили их водорослями с речного дна. Ольшаник склонил ветвь к горлу путника и обнял шею точно удавкой. Вскоре Охотник был обездвижен. Иеле расселись кругом, покачиваясь на ветвях и тихонько посмеиваясь.

Волны, лизавшие подошвы сапог Охотника, словно эхо повторяли звон девичьих голосов.

– Чавк, – жадно пробовала река ноги уснувшего, – чавк, чавк.

– Хрр, – хрипло скрипел Ольшаник, сжимая ветвь, – хрр, хрр.

– Тише, Ольшаник, тише, – иеле коснулись дряхлого ствола, – мы хотим лишь повеселиться.

Девы распустили локоны, протянули к пленнику руки – тонкие, с острыми когтями, – и стали заплетать ему волосы. Кто-то изучал сеть тонких шрамиков на руках Охотника, кто-то интересовался оружием с такой же сетью черточек на рукоятях.

Так сидели они в закатных лучах, посмеиваясь холодным смехом, да опутывали Охотника. Конь заждался и жалобно заржал. Ему отвечал лишь Ольшаник низким скрипом, в котором слышалось злобное торжество.

И тут – всплеск волны, яростный скрип ветвей, вскрик.

Дворняга бросилась на иеле с ощеренной пастью, клацая острыми клыками, и девицы с визгом кинулись врассыпную.

Охотник мигом распахнул глаза и хотел вскочить, но гибкая ветвь так сдавила ему шею, что он закашлялся. Совсем рядом он увидел двух испуганных иеле, а вокруг носилась какая-то дикого вида девушка и яростно хлестала ивовой веткой визжащих дев. В другой руке она держала нож, но в ход не пускала.

Охотник сразу смекнул, в чем дело, и полоснул лезвием по удавке на горле.

Девушка рванулась к нему, хлеща иеле веткой.

– А ну кыш! Пошли прочь! Прочь! Убирайтесь отсюда. Вам одного раза мало, злодейки? Я добавлю!

Опомнившиеся иеле яростно сопротивлялись. Они кидались на девушку, целясь когтями ей в глаза, и одна зацепила платок, которым были обвязаны волосы дикарки. Ткань треснула и свалилась, и по плечам девушки рассыпались снопом золотого ячменя волосы.

Шныряла, увидев, что наделали иеле, завопила что есть силы. Иеле было вновь пошли в наступление, но увидели, что Охотник освободился и стоит с ножом в руке, и замерли. Злобно ворча, девы попятились и со стенаниями растаяли меж ветвей, где им и было место.

Охотник выдохнул и сел на корягу. На его шее краснела полоса, а на руках девушки – порезы и царапины.

– Острые когти у этих тварей, – заметила она, нарушив неловкую тишину. – Чтоб им пусто было, безголовым распутницам!

Охотник кивнул:

– Я не заметил, как заснул.

Он повернул голову к лугу – конь, нетерпеливо помахивая хвостом, призывно ржал.

– Бедолага, – заметила девушка.

Охотник поднял бровь.

– Я про коня.

Девушка ехидно ухмыльнулась. Она попыталась собрать длинные золотые волосы и увязать обратно в платок, хотя тот был практически безнадежно изодран. Как и ее руки и лицо.

Охотник встал и вложил лезвие в ножны.

– Пойдем. – Он двинулся вверх по склону.

Девушка последовала за ним. «Чего ему надо?»

Когда она поднялась, Охотник уже успокоил коня и доставал из-под седла сумку. Порывшись с минуту, он извлек пузырек и протянул девушке:

– Держи.

– Чего это? – Шныряла покосилась с подозрением.

– От порезов, мазь. Быстро заживит.

– А из чего она сделана?

Охотник промолчал, лишь загадочно глянул на девушку. Та пожала плечами и сунула пузырек в карман.

Охотник не сводил с нее глаз.

Девушка хмуро покосилась в ответ и, не говоря ни слова, упрятала под рваный платок очередной золотой локон. Охотник удивленно смотрел на длинные кудри, которые казались ненастоящими на фоне блеклой серо-коричневой одежды и бледного чумазого лица.

Охотник не стал раскрывать тайн лекарственной мази и вскочил в стремена. Конь радостно тряхнул головой и ударил копытом.

– Доброго вечера, – мягко кивнул Охотник, повернув к лесу.

Девушка же долго стояла на лугу, в задумчивости ощупывая в кармане пузырек.

Теодор снова проснулся от криков. «Черт бы вас побрал, воблы сушеные!» – Он заворочался на сене. Усопшие Фифика и Марта, чьи захоронения находились возле убежища Тео, похоже, снова перепутали могилы. Вопли были такие, что Теодор надел плащ, который использовал как одеяло, и шагнул к слуховому окну.

Он распахнул дверцу и вдохнул мартовский туман. От деревьев у реки расползались белесые щупальца. Теодор сделал еще пару-тройку глубоких вдохов и заорал:

– Да что за дела? Я спать хочу!

Ему никто не ответил. Тео удивился.

Он спустился с чердака и увидел, что в туманной мгле проявляются остальные морои. Они пробудились в такую рань, потому что Фифика и Марта обнаружили нечто, нарушившее обычный кладбищенский покой.

Обычно тетушка Марта возлежала на одном из двух спорных надгробий в обмороке (или только изображала его?), а Фифика вопила во все горло, что это ее плита. По правде говоря, никто не знал, кому из них в действительности принадлежала какая могила, ведь усопли сварливые соседки давно, а эпитафии стерло время.

Впрочем, сегодня проблема безымянных могил отошла на второй план. Сейчас тетушки были откровенно напуганы.

На рыхлом снежном островке, где лежали глубокие синие тени, явственно виднелись следы. Больше, чем лапы собаки. Больше, чем подошвы Теодоровых сапог. И эти следы принадлежали…

– Гигантская волчица! – всхлипнула Фифика, прижимая к груди призрачный платок. Она громко высморкалась. – Она была здесь! Я ее видела! Своими глазами!

– Что? Где? Как это произошло?

Нежители загудели, как осиное гнездо. Теодор глянул на следы, и в его животе сжался тугой ком. Животное проходило совсем недавно, он сразу понял, так как отец учил его читать следы. Оно пришло с запада, где за кладбищем начинались холмы, перерастающие в предгорья, а те – в горы. Там, на одном из холмов, стоял черный боярышник. Теодор не решался туда ходить. Но следы вели именно оттуда.

Теодор двинулся по следам. Вот зверь подошел к проклятому дому. Перепрыгнул через могилы тетушек и обошел полуразрушенное здание по часовой стрелке, обнюхивая каждый угол. Он задержался под чердачной дверцей Теодора, а после попятился и исчез среди надгробий. След терялся вдали, где тропинка петляла по нагорьям.

– Это была та самая… Волчица-людоед. Мы так перепугались с Мартой, что снова перепутали ложа!

Тетушки, пользуясь вниманием толпы, начали наперебой рассказывать о волчице.

– У нее глаза – ну что две луны.

– И в них полыхает огонь.

– Да-да, самый настоящий! Страшна, как сама ночь, и тиха, подкралась незаметно, мы даже не успели пикнуть.

– Она пыталась нас утащить! – заверила Фифика.

Учитывая, что тетушки были бесплотными мороайками, которые с легкостью проникнут сквозь кирпичную стену, Теодор только хмыкнул, слушая болтовню. Тут он заметил другие следы, совсем свежие.

Они петляли чуть поодаль, вели с востока кладбища, оттуда, где находился яр, и были миниатюрной копией больших следов.

Маленькие следы пересеклись с большими, оббежали их несколько раз и решительно направились туда же.

– Шныряла?!

Теодор мигом понял, что тут происходит, и ощутил холодный прилив внутри живота.

«Он страж зверей или цветов, чтоб ключ хранить, на все готов, лишь нужно страх преодолеть и двери Смерти отпереть».

Страж. Зверей.

Он еще раз поглядел на следы волчицы и подумал, что страх преодолеть не удастся. Зверь поистине гигантский, какого еще не видывал ни человек, ни волчье племя. Явно волшебство Макабра.

Хорошо, что рядом не было никакой стены, иначе Теодор стучался бы об нее головой. Черт возьми, он был уверен, что этот гигантский зверь и есть тот, кто хранит ключ… к Двери, которую он поклялся открыть. Он дал клятву и должен ее исполнить. Во что бы то ни стало победить в Макабре!

Но как сразиться с хищником-великаном?

Теодор, конечно, охотился в лесу, но он понятия не имел, как убить такого громадного волка. А если попробовать поймать, то как? И… что делать с ним потом?

Однако же Шныряла явно знала. Или нет? Но пошла вслед волчице, надеясь ее нагнать. Минут десять назад, не больше. И Теодор понимал: если он промедлит, остроносая уж точно успеет добыть ключ…

– Второй раз уже говорю – позовите кто-нибудь Охотника! Скорее, пока она не ушла, пусть ее выследит!

– Боже, что за зверь! Глаза огромные, горят огнем! – донеслось в ответ стенание Фифики.

«Горят огнем», – повторил Теодор. Огнем. Это – его ключ. А ведь и верно – волчица пришла сюда, на кладбище, к проклятому дому! Он был уверен на сто процентов. Шныряла попробует раздобыть ключ, и волчица ее попросту сожрет. Только Теодор может его получить, он – тот, на ком огненное клеймо.

Мысль о том, что ключ принадлежит ему, Теодора успокоила. Если это так, добыть его будет проще. Ведь ключ по праву его, потому как-нибудь, при помощи смекалки и, быть может, ответа на загадку, он додумается… Когда окажется на месте.

Теодор вернулся на чердак. Он спешил так, что грохнул дверью, и с нее посыпались пауки. Мигом собрал ножи, которые нашел в подвале сгоревшего дома, и рассовал по карманам. Задумчиво посмотрел в угол, где валялись капканы. Их он стащил из кустов у дома Шнырялы. Девушка расставила ловушки по всему периметру, чтобы всем было ясно, как она относится к непрошеным гостям. Но Тео забрал капканы.

И сейчас он взял самый большой из них и выбрался на улицу. Запахнул плащ и зашагал в лес, чувствуя, что совершает очень опрометчивый поступок. Но долго думать было некогда.

Теодор проходил мимо холма с боярышником, чернеющим в сумеречном призрачном свете, и ощутил в сердце укол печали и какое-то безысходное, тупое чувство. Он представил отца так ясно, будто видел минуту назад, хотя прошло много времени. Огненная шкура, шрамы на лапах и проплешина на боку. Теодор любил идти вслед за отцом по лесу, следя за мельканием оранжевого меха между корней. Когда отец был лисом, они понимали друг друга лучше, чем при человеческой беседе.

Теодор мечтал, что однажды станет перекидышем. Ему казалось, перекидываться в животное – лучше быть не может. Он не знал тогда, что такое подвластно только усопшему, который вернулся с того света. Если такова плата за умение, он не хочет ее платить. Наверное, потому отец и молчал, когда Теодор заговаривал, кем он обратится, когда достигнет совершеннолетия… Ведь Теодору для этого нужно было умереть.

Он так задумался, что машинально шел все медленней и медленней, а потом и вовсе остановился, уставясь в пустоту между ветвей дерева. Наконец Тео сглотнул комок в горле и, закрыв глаза, потряс головой. Открыв их, он понял, что уже не один.

На холме возле обгоревшего боярышника стояла тень. И тень явно глядела на него, хоть у нее и не было глаз. Она спустилась по склону и пошла прямо к Теодору словно ее манила вполне конкретная цель…

Теодор некоторое время оторопело смотрел на приближение силуэта, потом судорожно схватил ртом воздух, сорвался с места и припустил к лесу – туда, куда вели следы. Он высоко поднимал ноги, сапоги путались в прошлогодней траве и колючей поросли терновника. Теодор оглянулся – тень не отставала. Она быстро скользила за ним, вытянув руки, и вдруг замерла на секунду, наклонилась и побежала уже на четвереньках. От этого зрелища волосы на голове Теодора зашевелились от ужаса.

– Черт возьми!

Понимая, что, если он побежит быстрей, его сердце взорвется, Тео все-таки сделал рывок и заскочил в лес. Он вломился в ельник, не обращая внимания на то, что ветви кололи щеки, рвали одежду, и замедлил шаг, только потеряв всякие ориентиры.

Теодор огляделся – никого. Ни теней, ни… следа.

Он заблудился. Теодор подождал несколько минут, пытаясь унять сердцебиение. Прислушался – кровь стучала в голове, но лес был темен и глух, лишь редкие предрассветные лучи просачивались где-то вдали меж переплетенных ветвей. Теодор понял, что за ним никто не гонится, и теперь побрел наугад, волоча тяжелый капкан.

Теодор не знал, сколько блуждал. Сосны, ели, камни… иногда лес пересекали овраги, а порой – ручейки. Наконец на полянке он обнаружил знакомые следы. Маленькие лапы семенили в сторону дакийских курганов, и Теодор все понял. Шныряле не просто так дали это прозвище – она действительно ухватила суть дела, а Теодор не догадался.

Дакийские курганы… Даки – древний народ, верящий, что они могут превращаться в волков. Слово «даки» и означает «волки». Еще бы волчице не появиться именно в этом месте!

Теодор ощутил прилив бодрости от этой мысли и заметил клок шерсти на пне – Шныряла потерлась. Она проходила недавно, что было удивительно – ведь он пустился в погоню позже да еще и поблуждал по лесу.

Теодор брел, раздвигая ветви, пока вдруг не услышал крик.

Он на мгновение замер. А затем, не раздумывая, бросился вперед, буквально пропахав колючую стену елей. Теодор вылетел на площадку – и тут же пожалел о том, что не остался под прикрытием леса. Прямо посредине лужайки стояло нечто, что Теодор сначала принял за серый холм. Но холм двигался. Более того – у Теодора отнялся язык, и он даже не смог закричать (хотя у Шнырялы это получалось отлично) – у холма была громадная красная пасть, в которой белели длинные острые… зубы!

Эта шерстяная гора и была гигантской волчицей!

Теодор невольно попятился и увидел, как ему отчаянно машет Шныряла. Она стояла на другой стороне лужайки, держала в руках горящую ветку и была бледнее червя, выползшего из вечной темноты. Девушка выглядела потрясенной, однако уже приходила в себя:

– Болван, сюда!

Она указала вверх, на что-то среди ветвей, и злорадно ухмыльнулась. Теодор уставился на ели и увидел сетку. Вот как! Шныряла-то не дура, ей-богу, ну, может, самую малость. Она догадалась сделать то, что Теодору даже в голову не пришло, даром что он когда-то охотился. Он хотел убить волчицу, когда та попадет в капкан, а Шныряла придумала, как ее поймать и удержать.

Волчица зарычала, и Теодор невольно попятился.

Да, в загадке не было сказано, что стража нужно убить. Только победить страх. Шныряла оборонялась от волчицы горящей веткой. Тварь зарычала так, что по всей поляне пролетел ветер и всколыхнул длинные пряди Теодора. Смердящее дыхание и запах крови ударили в лицо. Волчица тяжело переступала передними лапами, но не нападала.

Она чего-то ждала.

– Хватай ветку, дурак! – завопила Шныряла, яростно замахав факелом. – Гони!

Вот она что придумала! Гнать с двух сторон и заставить попасться в ловушку.

– Давай же!

Теодор мигом выхватил из кармана спички. Эх, только б все получилось… Он выдернул ветку из кучи на земле, чиркнул спичкой – и поджег. Ветка сразу заалела.

– Быстрей!

Волчица, почуяв неладное, стала наступать. Теодор ткнул вперед факелом и, видя вытаращенные глаза Шнырялы, шагнул к стражу. Зверь зарычал.

– Живее! Что ты как дохлый червяк!

Шныряла смело ринулась к волчице и ткнула ее в бок. Огонь лизнул шкуру, и животное взревело, вздыбив шерсть на загривке так, что казалась теперь в два раза больше. Теодор мысленно выругался: девушка сделала первый шаг, а он трусливо стоял позади! Это его подстегнуло.

Он закричал, Шныряла тоже – и оба кинулись на волчицу. Зверь рыкнул, дернулся – и в один прыжок преодолел поляну, очутившись на краю, где на него обрушилась сеть.

– Есть! – радостно завопила Шныряла.

Она орала так, что Теодору тоже захотелось закричать что-нибудь бессвязно-восторженное. Они подобрались ближе. Тварь яростно металась, но сеть держала крепко.

– Как ты притащила такую огромную сетку?

Шныряла не ответила. Она подошла к волчице и с горящими глазами произнесла:

– Попался, щеночек!

Волчица рывком перевернулась и уставилась на Теодора со Шнырялой. Разверзла громадную пасть и прорычала:

– И…

Шныряла округлила глаза.

– И…

Человеческие звуки давались зверю с невероятным трудом. Волчица силилась высказать какое-то слово. Теодор сглотнул. Мало того что гигантская – так еще говорит на людском языке!

Вдруг волчица сделала то, чего они никак не ожидали. Она вытянула морду и… стала всасывать в себя воздух. По поляне взметнулся ветер. Тварь поднажала, огонь с факелов Шнырялы и Теодора сорвался – и заполыхал на сетке, а волчица попятилась. Сетка вспыхнула. Волчица сделала рывок вперед и прорвала тлеющие веревки. Она перескочила через головы загонщиков и оказалась позади них.

Теодор со Шнырялой разом заорали, да так, что крик донесся до небес. Зверь рыкнул, и они, ни о чем не думая, бросились наутек. Факелы потухли, и у загонщиков из оружия остались только ножи, и оба понимали, что этим не отпугнешь животное, которое в два раза крупнее медведя. Разве что пощекочешь бочок.

Теодора обожгла идея: «Сосна!» Он ухватился за ветку, подтянулся и в следующее мгновение ловко вскарабкался на дерево. Внизу послышался крик. Шныряла тоже ухватилась за ветвь, и волчица, вцепившись громадными зубами в ее юбки, пыталась стянуть девушку вниз. Шныряла брыкалась и орала как резаная. Но зверь тянул на себя. Наконец ткань треснула, и волчица отпрянула, держа в зубах застиранный кусок. Шныряла ловко подтянулась, но едва закинула ногу на ветку, как поскользнулась.

Теодор видел девушку в метре под собой, ее злобное личико, острый нос и бледную руку, которую она тянула вверх.

К нему.

– Черт, – выдохнула девушка, ухватившись за ветку, хотела подтянуться, но волчица снова клацнула зубами. Шныряла завопила.

Теодор уставился на красную пасть, огромную, как воронка, куда можно было упасть и провалиться. Он нагнулся, схватил Шнырялу за руку и рванул на себя, вытаскивая из челюстей гигантской твари. Ткань снова затрещала, и юбка Шнырялы стала еще короче. Девушке впору было отправиться в город соблазнять прохожих оголенными до бедер ногами. Но ей было явно не до этого.

Шныряла, как только оказалась рядом с Теодором, уставилась на него – злобно, как обычно, но и с удивлением. Она не верила, что он ее только что спас.

Они посмотрели вниз, где волчица ходила вокруг ствола и дула на горящую траву. Теодор сразу понял, что это означает.

– Она хочет нас зажарить! – заорал он.

Шныряла, казалось, от волнения грохнется на землю.

Тем временем огонь разгорался, накинувшись на сухие прошлогодние ветки. Пожар распространялся быстро, и Теодор понял, что деваться с сосны некуда: ни перескочить на другую, ни спрыгнуть. Волчица стояла внизу и глядела на них, раскрыв пасть, ожидая, кто первый свалится в ее нутро. «Чудесный денек! – пронеслось в голове у Теодора. – Или превратишься в шашлык, или сожрут сырым. Широкий выбор!»

Пламя лизало ствол все выше – и наконец ветка, на которой сидели Теодор и Шныряла, заполыхала. В последний момент Теодор успел ухватиться за ту, что повыше, а Шныряла нет. Она вскрикнула, когда услышала треск под собой, а в следующее мгновение рухнула на землю.

После такого падения, встать, конечно, ей было крайне трудно. Не только потому, что удар вышиб из нее весь воздух, но и потому, что прямо на груди стояли огромные лапы.

Когти впивались в грудь, и девушка замерла от ужаса. Теодор видел ее раскрытый рот и остекленевшие глаза.

Волчица прорычала хриплым, непохожим на человеческий голосом:

– Им-м-мя.

Страж требовал назвать имя, и немедленно; его башка с распахнутой пастью, откуда доносилось горячее дыхание и запах мяса, приближалась к лицу девушки.

– Им-м-мя.

Воздух изо рта сорвал повязку со лба Шнырялы и разметал рыжие волосы.

– В-василай, – промямлила Шныряла. – Раду Нику. София. Э-э, Ионел!

Шныряла перечисляла все известные ей имена, а Теодор, видя такую ситуацию, стал помогать. Имя, имя волчицы? Как ее зовут?

– Волчица! – ляпнул он. – Дакийка!

И тут раздался громкий мужской голос:

– Дакиэна!

На опушке леса стоял Маска, тяжело дыша. По-видимому, он примчался в дикой спешке, спрыгнул с коня прямо на лету и, едва приземлился, выкрикнул имя. Он подошел к Шныряле, которая была прижата тяжеленными лапами к земле. А Теодор был готов поспорить, что при звуках странного имени глаза девушки удивленно расширились.

– Дакиэна, – повторил Маска.

Волчица убрала лапы со Шнырялы и отошла в сторону. Девушка с хрипом втянула воздух и бешено задышала, ее глаза налились кровью.

Маска приблизился к волчице, но та и не думала нападать. Она стояла, как будто что-то вспоминая, а потом опустила огромную голову в знак покорности и раскрыла пасть. Мужчина увидел: что-то белеет на языке, похожем на лопату, – и без страха протянул руку. Волчица уронила на его ладонь ключ. Небольшой ключ, вырезанный из волчьей кости.

– Спасибо, – едва слышно прошелестел Маска и – вот неожиданность! – протянул пальцы и тронул массивную шею. От прикосновения человека волчица содрогнулась. Он чуть пригладил шерсть, густую и серую, и, склонив голову, что-то негромко сказал.

Черный конь тем временем переминался с ноги на ногу от беспокойства. Близость ужасного зверя пугала скакуна, и тот то и дело нервно всхрапывал.

Волчица выдохнула и попятилась. Минута – и ее спина, подобная серому холму, скрылась среди ветвей. Страж ушел.

Маска некоторое время глядел ей вслед, и хотя Теодор не видел его глаз, он почему-то знал: взгляд у игрока… странный. Маска подошел к Шныряле и протянул ей руку. Девушка, продолжая лежать, грозно глянула на него, но во взгляде было и изумление, и какой-то испуг.

– Ты… Имя… Что за имя?

Маска промолчал.

– Это – мое имя! – вскричала Шныряла и попыталась вскочить, но не смогла – охнула от боли, и губа ее задергалась от напряжения. – Откуда знаешь мое истинное имя?

– Понятия не имею, – спокойно сказал Маска. – Теодор? Ты как?

Теодор красноречиво фыркнул: он сидел на ветке, а под ним полыхал огонь. Маска подозвал коня, и тот, оттолкнувшись от земли, перескочил пламя и завис в метре от Теодора.

– Забирайся. Он не уронит, не бойся, – кивнул Маска.

Теодор с опаской перебрался с дерева на коня, что было не так просто сделать, стоя одной ногой на ветке, а другой болтая в воздухе. Наконец, когда он навалился на седло, конь мотнул головой, переступил копытами, они на несколько секунд зависли над землей и рванули. За пару головокружительных прыжков над поляной Теодор даже не успел ощутить восторга от полета, и они приземлились.

Теодор неуклюже стал сползать на землю, упал, и конь одарил его сочувственным взглядом. Хозяин волшебного скакуна уже осмотрел Шнырялу: нога была изранена, но хуже пришлось ребрам, по которым потоптался страж.

– Здесь больно?

– Ничего, пройдет. Мне нужно домой, – упрямо сказала Шныряла, – и все. Сама управлюсь. Отвалите все.

Она поднялась на ноги, но было видно, что они дрожат. Шныряла сделала неверный шаг, и Маска ухватил ее за локоть. Недолго думая он взлетел в седло, нагнулся, осторожно перехватил девушку и посадил впереди себя. Шныряла истерически вскрикнула, как барышня, которая увидела мышь, но испуга во вскрике не слышалось. Ее щеки белее снега в миг заалели. Она испуганно поглядела на Теодора, как-то по-особому беспомощно, и Теодор удивился, что такой взгляд у Шнырялы вообще имелся в запасе.

– Доберешься сам, Теодор? – спросил Маска.

Он объяснил, куда идти, чтобы быстрее оказаться у города. А под конец добавил:

– Теодор, этот ключ – мой. Я сразу это понял, узнав о волчице, и долго ее выслеживал. Вы оказались здесь по несчастливой случайности. Мне жаль. Я хотел вас предупредить, но когда нежители меня позвали, вас уже не было на кладбище…

Теодор покачал головой, но не нашел, что ответить.

– Я уверен, твой ключ где-то ждет тебя.

Сказав это, Маска дернул поводья и плавно поднялся в небо. Они удалялись медленно, конь скакал с особой осторожностью и грацией.

Мужчина спрыгнул с коня и поглядел за косогор. Туман освещало бледное солнце.

– Будет сегодня пригожий день.

– Пригожий? – усмехнулась Шныряла. – Да неужто?

– Готов поспорить. – Маска поглаживал лошадиный круп, на который, сверкая алмазной пылью, оседала роса.

Конь поглядел на девушку большими глазами.

– Смышленый у тебя конь. Он меня не боится. Редко такое бывает.

– Да, пожалуй, он смышленей многих. А может, даже мудрей.

Шныряла прищурилась и дернула губой, словно хотела что-то сказать, но сдержалась. Маска приметил это и не замедлил пристально вглядеться в лицо собеседницы. Девушка поджала губы. От его взгляда она стала еще бледней.

Молчание было неуютным.

– Его можно… погладить?

– Отчего нельзя? Раз он не боится к тебе подходить – можно.

Шныряла протянула ладонь и неуклюже потрепала лошадиную шею. Конь дернул ухом и продолжил изучать девушку.

Осмелев, Шныряла опустила руку к большим бархатным губам. Тут Маска резко одернул:

– Стой!

Он перехватил ее пальцы и отвел в сторону.

– Так не надо. Прямо не подавай – ему сподручней укусить. Плашмя нужно, – добавил Маска мягче, словно извиняясь.

От его прикосновения Шнырялу будто молнией поразило. Она вмиг омертвела, и рука ее стала холодней снега. Маска это заметил. Он торопливо отвел взгляд, отошел и с живейшим интересом стал копаться в сумке. Шныряла тем временем спрятала руку в складках меховой накидки.

– Гляди вот. – Маска показал два сморщенных яблочка, положил одно на раскрытую ладонь и так поднес к лошадиной морде.

Конь обхватил губами лакомство и аккуратно снял его с ладони.

– Подай руку. Да не бойся, не бойся ты.

Чувствовалось, Маска заулыбался, хотя девушка этого и не увидела. Складка на лбу Шнырялы разгладилась.

– Он ведь зла не желает, только чтобы зверь тебя полюбил, нужно знать к нему подход.

Отчего-то Шныряле фраза эта показалась двусмысленной, но уж эти мысли она придержала при себе.

– Верно, – одобрил Маска, когда она протянула руку ладонью вверх.

Тут он увидел, что на ладони девушки совсем нет линий, по которым предсказывают будущее уличные гадалки. Растерянно моргнул, но положил яблоко, и Шныряла предложила его коню. Вороной съел угощение с удовольствием и приветливо фыркнул.

– Хороший он.

– Хороший, – кивнул Маска, припоминая о чем-то давнем, – очень хороший. Пожалуй… лучше некоторых людей. Хоть я и людей, и зверье люблю одинаково.

Девушка задумчиво глядела на коня. Маска заметил: ее глаза-льдины потеплели и засветились изнутри давним, полузабытым светом.

Немного помолчав, Маска добавил тихо:

– Говорят, будто среди его предков значился сам Гайтан, волшебный конь Фэт-Фрумоса. Если таковой на свете существовал. Или существует… А его зовут Темногор.

– …Я знаю, как зовут тебя.

Маска обернулся. Отчего-то взгляд его показался грустным. Или только тень упала на ткань?

– Как же?

– Нежители говорили, что позовут Охотника. А прилетел ты.

Маска покачал головой.

– Зачем ты скрываешь лицо? – Шныряла нахмурилась, и взгляд ее стал колючим, как ночной мороз.

– Никто не должен знать, что я участвую в Макабре. Особенно Вангели. Он не должен видеть моего лица.

Девушка поджала губы, отступив на два шага. Кажется, она была готова удрать.

– Ты связан с мэром. Потому ездишь в город. Я слышала о тебе от Пятерки. Ты – предатель.

– Не для нежителей.

И, задумавшись, добавил:

– Не для тебя.

Шныряла распахнула рот, чтобы сказать нечто еще более острое, но осеклась и покраснела.

– Я делал это, чтобы защищать вас. Чтобы Вангели вас не поймал. И мне удалось. Мэр слишком опасен, чтобы за ним не следить…

– Как же ты смог втереться к нему в доверие?

Маска промолчал. Девушка еще больше насупилась, но румянец так и не схлынул с ее щек.

– Мое истинное имя… – сказал Маска. – Ты его не помнишь, Дакиэна… Дика…

И он вздохнул:

– По-прежнему.

Маска закрыл сумку, взлетел в седло, кивнул Шныряле и натянул поводья. Конь поднял передние копыта, с легкостью вскочил на ветряной поток, взмыл ввысь и помчался в сторону холмистых склонов Карпат, за которыми уже загоралось ясное зарево. Лучи солнца проливались на долины, луга, и даже самые глубокие ущелья озарял нежный утренний свет.

Ветер обдул холодное лицо Шнырялы, рваная тряпка на голове затрепетала. Она ухватилась за повязку обеими руками, но, глянув за землю, крикнула вслед:

– Эй, ты забыл!

Но было уже поздно. Маска исчез в утреннем зареве. Шныряла наклонилась, рассматривая блестящий зеленый камень.

Она подняла самоцвет. Камень был небольшим, темно-зеленым с более светлыми вкраплениями, похожими на зернышки. И всю его поверхность испещрили бесчисленные полоски. Они ветвились, перетекали одна в другую, пересекались и обрывались. Как сосуды в сердце, подумала Шныряла.

Этот камень ей напоминал что-то, но что – она не могла понять.

Она думала кинуть его в кучу хлама позади своего домишки, но все-таки положила самоцвет за пазуху. Задумчиво окинув взглядом рассветное небо, Шныряла, хромая, вошла в дом, и в этот момент она была так молчалива, что не походила на саму себя.

Глава 19. О том, где царствует Господарь Горы

Мир менялся. Комета захватывала небо, отвоевывая его у ночи, и вскоре отрастила невероятный хвост. Он протянулся над горизонтом, как белый караван, и остальные звезды меркли рядом с его сиянием.

Теодор злился. Маска получил ключ! Впрочем, может, это действительно был его ключ, потому как истинного имени волчицы Теодор бы в жизни не угадал. Или угадал бы, перебрав добрую сотню имен. И если бы не сидел на сосне, рискуя свалиться в пасть, больше похожую на чемодан с зубами.

Волчица постоянно снилась ему в страшных снах, требуя назвать имя. В последний момент появлялся Маска и произносил: «Дакиэна», но волчица превращалась в Шнырялу, кидалась на него с яростным рычанием, и Теодор просыпался в холодном поту.

«Даки» – древнее название волков, имя Дакиэна и означало «волчица». Молодец Маска, что сообразил произнести имя животного на дакийском, – ведь именно курганы даков сторожил ее дух.

Пару раз Теодор выглядывал в дневной мир и поражался – комета теперь сияла не только на заре и закате, бледной точкой она виднелась и на голубом небе!

К тому же изменения произошли не только в небесах. Каждый вечер, после того как дневная теплынь схлынет и воцарятся тени, Теодор замечал перемены. Рядом с порожком часовни пробились из-под земли первоцветы. Потом он уже спускался на целую полянку, покрытую бутонами, которые все больше наливались цветом.

Ручьи стекали с гор, растения начали пробуждаться, и Теодор слышал их шептание по ночам. Они были готовы жить после зимнего сна – и ночь от ночи какой-нибудь росток или дряхлый пень воскресали, пуская поросль, будь то целый сноп зеленых побегов или один-единственный лист.

Природа пробудилась. Пришла весна. Луковицы в земле возвращались к жизни, однако нежители по-прежнему оставались призраками. Расцветающая природа лишь оттеняла грусть оттого, что жизнь кладбищенских обитателей в прошлом.

Теодор начал жалеть мертвецов после того, как увидел Фифику, в задумчивости просидевшую весь вечер над ростком крокуса на могиле. Он чувствовал, что она была бы рада превратиться в крохотный побег, не имеющий глаз и рта, хотя бы на весну лишь для того, чтобы почувствовать жизнь, взметнуться к небу зеленым листом и расцвести.

Но Теодор был жив. Хоть его призрачная, нежительская тень оставалась, как и после пожара, дверью, ему было плевать. Это лишь тень, а не он сам; если ей угодно отражать такую сущность – пускай. Когда ему было особенно тоскливо, оттого что намеков на ключ не удавалось раздобыть, он глядел на эту дверь и представлял ее той самой, которую торжественно откроет в последний день Макабра.

Раньше Теодор получал удовольствие от странствий по снам в телах животных и птиц, теперь он был счастлив видеть даже телегу. Ему снились сны. Он стачивал ногти о шершавые камни, а волосы отросли до пояса, и Теодор был рад. Нежители замечали перемены и только покачивали головой. «Ну и странный-то у нас сосед, – судачили тетушка Фифика с Мартой, когда прекращали битву за могилы. – Так и не поймешь – жив он или мертв». «Скорее мертв, чем жив», – ударяла в набат Фифика. «Скорее жив, а не мертв», – противоречила ей Марта. Баталия разгоралась вновь и заканчивалась выдиранием призрачных клоков волос и швырянием земли в надгробия.

Впрочем, Теодору было плевать. Пусть судачат. Он знал: нежители завидовали тому, что он жив. Но не могли прогнать с кладбища, следуя древнему правилу: каждому нежителю, будь он даже кровожадным нелюдимцем, пожирающим людей, предоставлялось место на погосте, где он мог жить сколько угодно или, точнее, пребывать. Нежительская тень давала Теодору такое право. Потому со временем он стал ею дорожить.

К слову, именно потому Шнырялу еще не прогнали, хотя нежители, все до единого, ее не выносили. Девчонка, крадучись, рыскала то тут, то там, и Теодор понимал: если даже ее чуткий нос не вынюхал стражей, которые хранят ключи, ему уж точно их не найти.

Впрочем, после встречи с гигантской волчицей рвения у него поубавилось. Он едва не погиб, пытаясь отобрать у зверя ключ, и, если бы не подоспел Маска, кости Теодора и шкура Шнырялы валялись бы сейчас где-то между курганами дакийских нагорий и погостом.

Все чаще и чаще Теодор думал о кладбище как о доме. Конечно, он не имел в виду настоящий дом, с очагом и кроватью; он отвык пользоваться такими предметами, быстро поедал ужин на бревне и засыпал на пробитой гвоздями доске.

Но он не сдавался. Он вспоминал лица родителей и понимал: если даже пройдет десяток или сотня лет, и он превратится в бесплотного мороя, позабывшего о происшествиях в собственной жизни, он никогда не забудет, что потерял их. И не забудет ту тяжесть на сердце, которую испытывал при мысли о потере.

Теодор дал себе слово вернуть их. Он прогонял из воображения образы чудищ и прочих кошмарных стражей и вспоминал дом, где жил и будет когда-нибудь жить, если вернет мир на круги своя.

Теодор начал действовать. Он искал следы в городе. Спускался с холма и бродил по улицам, наслаждаясь потеплевшим воздухом. Казалось, даже сияние звезд обрело теплоту. В Китиле пахло весной, пирожками и сырой землей из канализационных люков. И Теодор узнал, что он не один блуждает по ночам.

Оттуда, из-под мостовых, выбирались люди. Не все горожане оказались сытыми поросятами, которые греются вечерами возле каминов, уплетая горячий ужин. Там, в темноте люков, скрывались бездомные. Хотя Теодор им не доверял, как и любому горожанину, он чувствовал, что им приходится туго, как и ему. А может, хуже. Он мог добывать еду в лесах, свежих кроликов и разную мелочь, а бродягам и детям, сбежавшим из приютов, приходилось довольствоваться огрызками из мусорных куч.

Теодор как-то увидел совсем маленькую девочку. Он сразу понял по чумазым щекам и сбитым в колтуны волосам, что это ребенок из люков. Девочка, увидев его, словно дикий зверек, шмыгнула за сломанный ящик. Было видно, что она разрывала помойку в поисках пищи или одежды, разбрасывая ненужный хлам во все стороны. Она глянула на лицо Тео – ничуть не более чистое и приятное, чем у нее, – и, приняв за своего, спросила:

– Есть будешь?

Она протянула ему половину заплесневелой буханки.

– Вторую сегодня откопала. Могу поделиться.

Теодор покачал головой.

– Ну, ладно.

Девочка немного подумала, оставила кусок краюхи на газете, прыгнула в люк и исчезла. Теодор стоял, глядя на зеленоватый хлеб. Он ощутил спазм в груди. Сглотнув, Теодор заглянул в люк – там начиналась гулкая темнота – и крикнул: «Эй!», но ему ответило лишь эхо канализационных ходов. Он никогда не встречал таких детей в Изворе, – видимо, они жили только в больших городах, где их трудно выследить и вернуть обратно в приют. Почему они сбегали, Теодор не знал.

Тео всегда представлял города чем-то самодовольным, наполненным духом еды и немножко пылью, но понятия не имел, что в этой сытости найдутся такие, как он. Теодор вспомнил, как сам рылся на свалке, пытаясь отыскать одежду по размеру да почище, но находил только изношенные ночные сорочки.

Во время одного из походов в город он заметил Санду. Ее вихрастую макушку было легко узнать, даже будь на улице тысяча девчонок, но шла она одна. Медленно, то и дело останавливаясь и поглядывая на комету.

Теодор проводил ее до дома, неслышно ступая по следу, скрытый в тенях подворотен и навесов. Когда она вошла в старый двухэтажный домик, Тео сразу понял, где ее квартира. В окошке зажегся свет и озарил маленькую комнату: небольшой шкафчик, стол с графином, пара стульев, кровать у окна.

Санда оперлась на подоконник, и комета осветила ее задумчивое лицо. Она смотрела вдаль за холмы, поверх городских крыш и не могла видеть притаившегося Теодора. Девушка подперла голову рукой и закусила губу. Она усиленно о чем-то думала.

Взгляд Санды упал на глиняного петушка на прикроватном столике. Отец купил его на ярмарке Весеннего Равноденствия в прошлом году – Санда иногда поигрывала простенькие мелодии на рукодельной свистульке.

Девчонка поднесла петушка к губам и подула. Сумеречная тишина огласилась тихим протяжным звуком. Санда подула еще раз, зажав отверстие, – и извлекла вторую ноту. Она попыталась сыграть колыбельную, не выходившую у нее из головы, и наконец подобрала эти шесть нот, которые петушок пропел жалобным голосом. Санда вздохнула и отложила свистульку.

И тут из ночной тиши, в которой канули все звуки, донеслась далекая грустная мелодия. Она повторяла те самые шесть нот, но не так просто, как глиняный петушок, а искусно. Незримый инструмент пел ее колыбельную – «ту-ту-тууу, ти-ти-ууу», – и девушка удивленно посмотрела на улицу. Там никого не было.

Несколько секунд спустя мелодия пролилась снова, но уверенней, чем в первый раз. В ней слышалась та самая тоска, которая лежала на сердце девушки, грусть, облаченная в нежные и щемящие звуки. Они сияли невероятной чистотой и были красивы настолько, что хотелось плакать.

Санда подумала, что человек, играющий это, обладает невероятной душой, потому как то чувство, с которым музыкант извлекал из невидимого инструмента мелодию, его порыв говорили сами за себя. Кожей ощущалась энергия, исходящая от чистых звуков. Сила духа, который мог все – взлететь в небеса или затихнуть навек. И особая печаль, которую и высказать словами нельзя, а только лишь песней.

Мелодия прозвучала еще раз – и смолкла, теперь уже насовсем.

Кто же ее наигрывал?

Волшебный Кобзарь, бесспорно, дорожил музыкой, но иного инструмента, кроме струнного сердечного друга, не признавал. К тому же этот музыкант пожелал остаться невидимым. Санда понятия не имела, кто он и отчего решил откликнуться на ее песнь…

Она так и не узнала о том, что колыбельную на крыше проклятого дома, прислонившись к косяку, наигрывал Теодор – до самого рассвета, пока не встало солнце, – а затем скрылся в холодной пустоте чердака.

Тепло приходило каплей солнца в души растений, каплей ясной воды из скованного льдом ручья на лесной опушке да горстью ягод, просыпанных осенью по дороге в город, – в них зашевелились сок и жажда. Семена пустили корни в землю. Там, глубоко, пробудились первые змеи.

Изумрудные кольца, черные нити с желтыми бусинами на горле, багровые и сизые круги – они разворачивались, поднимая головы и распрямляя хвосты, и выбирались на поверхность. Их тянуло к солнечным лучам. Можно было увидеть греющуюся змейку, если приглядеться к поваленному дереву возле озерной воды. Или серую ленточку, словно уроненный поясок, в следе коровьего копыта.

Змеи струились из каждой щели.

Тут-то понял Теодор, откуда нежители взяли излюбленное ругательство, а поговорок среди вечного народа было хоть отбавляй. Странно, что прилеплялись они мгновенно, язык, хочешь не хочешь, сам ронял при разговоре. Теодор заметил это, когда вовсю отвечал «доброе утро» на «добрый вечер» и то и дело вставлял «под третью землю» и пространные фразы вроде «кто научился умирать». И конечно, выплескивал злость ругательством, которое сначала озадачивало, а теперь обрело смысл: «Провались к Змеиному царю!»

Прежде он гадал, что за присказка, а теперь все разом об этом заговорили. Особенно тетушки-балаболки, старательно увещевавшие тех, кто помоложе да «поплотнее».

– Снова, Лучика, в лес бегала? А не боишься-то Господаря Горы? Гляди, сколько змей пробудилось, стало быть, под землею очнулся от зимнего сна их владыка. Солнце пригрело, начались по-настоящему весенние дни – и Господарь Горы ищет себе новую невесту. Не ходи в лес – утянет!

Молодые пастушки или девки, собиравшие цветы по холмам, с опаской поглядывали на склоны, откуда тянуло мартовской свежестью. Выходя на предгорья, девушки бежали обратно, едва завидев на пне греющегося ужика. Дошло до того, что красавицы шарахались даже от ящериц и при виде любой малютки бросали букеты первоцветов и, что есть духу голося, мчали в город, подобрав длинные юбки, поскальзываясь на траве, мокрой от росы.

По утрам Теодор просыпался не от галдежа соседок, а от криков:

– Помогите! Змей! Господарь! Чуть не утащил! Спасите!

Пару раз Теодор видал пастушек и ухмылялся под нос:

«Боже, этим-то толстухам чего бояться?» Если где-то и находился мифический Господарь, в существовании которого Теодор сильно сомневался, чтобы утащить такую «красотку» и жениться, он должен быть слепым.

Снова объявился Охотник, и на этот раз Теодор решил-таки приблизиться и приобрести себе что-нибудь. Охотник поздоровался и показался Теодору вполне приятным. Молодой человек предложил камень-оберег и спросил, что бы Тео хотел приманить. Теодор ответил: «Удачу» – и получил кусочек яшмы – желто-оранжевый кружок на шнурке. Тео предложил в обмен кое-что из города, однако Охотник отказался.

– Когда человек что-то хочет приобрести у меня впервые, я это ему дарю.

Охотник простодушно улыбнулся, и Тео припомнил слова Кобзаря: «Лишь друг может отдать, ничего не взяв взамен». Стало быть, Охотник знал правило, – таким образом, кладбищенские были ему верными друзьями, а он – им. Оттого его уважали, хоть и сомневались в неживой природе. Все, кроме Шнырялы, – ведь она презирала его камни.

В тот момент, когда Теодор повесил яшму на грудь, послышались крики. Теодор и Охотник обернулись: тетушка Фифика накинулась – кто бы мог подумать! – на Шнырялу.

Девушка, имея крайне свободолюбивый вид, шествовала в сторону леса, – видимо, порыскать в поисках ключей. Тут-то ее и перехватила Фифика:

– Ты с дуба рухнула?! Тропа лесная заросла, девушки по домам сидят! Только дурные сейчас в лес пойдут, тогда их точно не сыщешь! Неужто не видала, сколько змей проснулось? Господарь Горы бодрствует и ищет себе невесту!

Шныряла недоуменно подняла бровь:

– Вы издеваетесь? Какой, к черту, Господарь? Делать мне нечего, чтобы следить за какими-то полоумными Господарями, из которых песок сыплется! Не верю в это! Бредни!

Фифика выпучила глаза:

– Дуреха! Вертай обратно! Залезь в конуру и носа не высовывай, иначе и тебя утащит Змеиный царь под землю.

Тут Шныряла почему-то промолчала.

Теодор не понял, что произошло. Фифика, увидев, что девушка не противоречит, обрадовалась и принялась расписывать, какой это злобный Господарь, да страшный, да сильный.

– Царь он, каких еще не видывал глаз человеческий и не увидит, ибо не дозволено простому люду. Исполинский змей, живущей под третьей землею, там раскинулось его царство, во мраке тверди.

– Под землей? – повторила Шныряла.

– Под землей.

– Царь?

– Как же! Клянусь своим надгробием!

– Змей?

– Гигантский, с хвостом таким, что может часовню обмотать по кругу и хвоста еще на звонарню останется. А зубы! Каждый клык – что новорожденный месяц, белее снега, острей ножа. На кончике – яд, одна капля – и войско в землю сойдет. Один взгляд Господаря – в камень обратишься. Один вздох – подснежники обернутся землей…

– Стало быть, огромный, страшный, царственный змей. Правильно понимаю? Ей-богу, ваши знания столь обширны! – Шныряла остановилась и закивала.

Тетушка Фифика расцвела майским пионом и улыбнулась:

– Ну, разумеется! Теперь, когда ты поняла, как это опасно, ни в коем случае…

– Не буду сидеть в четырех стенах, опасаясь дряхлого жирного червяка! – выкрикнула Шныряла и, издав ликующий клич «ю-хуу!», перекинула через плечо арбалет и помчалась домой.

Тетушка Фифика застыла – только глаз дергался.

– Пусть утаскивает, – только и смогла выдавить она. – Тише станет.

Фифика подошла к Охотнику и перехватила взгляд, которым молодой человек проводил Шнырялу.

– Не обращай внимания на дуреху. Она у нас чокнутая. Вот ты все окрестности вдоль и поперек знаешь. В городе, пожалуй, не сыщешь ни одного охотника, кто мог бы с тобой сравниться. Видел ли ты когда-нибудь Змея? Знаешь ли, каков Господарь Горы?

– Даже слишком хорошо, – медленно проговорил Охотник.

Он склонился к земле, собирая камни с развернутой ткани. Протянул руку к черепу волка, белому, как луна, и тут из глазницы раздалось громкое шипение.

Нежители вскрикнули и отшатнулись, Фифика повалилась в обморок, а Теодор мигом выхватил нож. Он стоял рядом с Охотником, но тот поднял руку, останавливая нежителей.

Из черепа выполз огромный змей, разворачивая пестрые кольца, и поднял голову с подслеповатыми глазами. Был он стар и ужасных размеров. Когда змей устремился к ноге Охотника, тот сделал нечто невероятное! Нагнулся – у Тео замерло сердце – и вытянул руку, испещренную черточками, навстречу смертельно ядовитому змею. Огромная гадюка сделала рывок, выбросила громадную голову вперед и мгновение спустя вползла по руке Охотника на плечи. Змей свернулся вокруг шеи человека живым кольцом и стал тихонько раскачиваться и посвистывать.

Сказать, что Тео был поражен, – не сказать ничего. Нежители стояли, разинув рты, не в силах ни вскрикнуть, ни пошевелиться от ужаса.

Охотник обвел всех спокойным взглядом мудрых глаз – таких же, как у гигантской гадюки, – посмотрел на горы и грустно улыбнулся:

– Мне пора. До свидания.

Затем вместе со змеем он вскочил в седло и – ускакал прочь.

К Фифике первой вернулся дар речи.

– Всегда знала, немыслимый храбрец! Бог мой! Змея – на руки!

Но в ее голосе было удивление, если не сказать – благоговение перед менялой.

А Теодора ошарашила догадка. Шныряла-то не просто так умолкла, слушая увещевания Фифики, и бросилась к дому. Пронырливая девчонка уловила суть во всей змеиной истории!

Царь змей…

Царь всех змей.

Теодор почувствовал, как к горлу подступил ком. «Спас свою задницу от волка, теперь полезай к змею», – подумал он с ужасом. Он кинул взгляд на горы – склоны выглядели в сумерках просто сказочно, и Теодору лес показался сейчас каким-то не страшным, а, напротив, загадочным…

Он не знал, что делать. По правде говоря, сталкиваться с гигантским змеем вовсе не хотелось. Но он-то не был красавицей, которую змей желал бы утащить (впрочем, как и Шныряла). Стало быть, бояться нечего.

Тео знал, что даже Алхимик получил ключ – сразился с ужасающих размеров Орлом, который хотел унести его в небо, и вышел победителем. Теодору казалось обидным, что этот полоумный старик, боящийся сквозняка, уже победил стража, а он, Тео, даже не понимает, где искать… Верилось с трудом, однако это было правдой. Кобзарь подтвердил; когда Теодор встретил музыканта, тот сочинял новую мелодию, сидя на холме. «Повторяй стихи, Теодор. Повторяй и поймешь», – только и ответил Глашатай.

«Как это происходит? – подумал Теодор. – Как Алхимик мог завоевать ключ раньше меня? Чертов старикашка!»

Он не знал ответа, но чувствовал: ключ достается только истинному владельцу.

Теодор постучал в дверь домика Шнырялы. Он стоял под аркой, оплетенной шиповником. Шныряла отгородилась от мира колкой порослью, летом здесь было не протолкнуться от щеглов. Прорваться через колючки без царапин оказалось нереально. Тео преодолел ограду, и, словно по волшебству, перед ним возникла дверь. Дверь посреди леса, в стене шиповника.

Шныряла отворила. Увидела Теодора и прищурилась:

– Чего?

– Потолковать.

Первым делом Теодор увидел свечку – отсветы плясали по углам крохотной комнатушки, в которой царила тревога. Кровать с ветхим одеялом жалась к стене. Стол в испуге прильнул к маленькому оконцу. Желтые газеты, обрывки картинок, какие-то кости уныло валялись на земляном полу, а под потолком висели пучки мертвых трав.

«Неужто, – подумал Теодор, – она живет здесь? Должно быть, невесело прятаться в этой халупе, когда снаружи бушует буран или дождь, – крыша-то явно протекает». Он чуял в каждом обрывке бумаги и гвозде печаль и одиночество.

– Ну, толкуй. – Голос Шнырялы был приветлив настолько, что, запой она колыбельную – вышла б панихида. Но злостью не сквозило, явно признак хорошего настроения.

– Змей. Ты сообразила про него?

Шныряла поджала губы.

– Ну, только дурень бы не сообразил.

– Я и не дурень.

Шныряла хотела что-то сказать, но Теодор перебил:

– Думаю, ключи открываются только истинному владельцу. Который знает истинное имя. Но понять его можно лишь в момент, когда сталкиваешься со стражем. Помнишь, как мы пытались отгадать имя волчицы и она нас чуть не сожрала? А тут заявился Маска и на-гора выдал: «Дакиэна»!

Шныряла вздрогнула при звуках имени.

– Он откуда-то знал имя стража. И по-видимому не сильно удивился встрече с чудищем. Видала, он даже погладил эту шерстяную гору?

– Видала, – хмыкнула Шныряла. – К чему ты ведешь?

– К тому, что, если ты не истинный владелец ключа, тебе, скорее всего, крышка.

– Спасибо, что предупредил. Фифика заразила? Не надо селиться рядом с полоумными мороайками.

Теодор фыркнул и посмотрел на девчонку.

– Хватит. Ты не злюка, какой пытаешься казаться. Рычишь, но не кусаешь.

– Уверен?

Шныряла продемонстрировала пару ножей.

– Мне никто теперь не страшен. Мне нужен ключ, и плевать. Надоело прятаться!

Тут Теодор выдал самую странную идею, которую мог придумать за последнее время:

– Пошли вместе.

Шныряла, похоже, удивилась не меньше:

– Ты с чердака упал?

– Тебе хуже? Если кто и сможет угадать имя – лишь один из нас. Или кто-то другой – тогда придется уносить ноги, а тут неплохо иметь прикрытие. Если угадаю я – тебе опасность не грозит. Если угадаешь ты – опасность не грозит мне.

– А если никто?

– Ну, тогда…

Теодор метнул взгляд на арбалет, лежащий на столе.

Шныряла шмыгнула носом, почесала в затылке.

– Ей-богу, это самая странная затея, которую я слышала от нежителя… Но – пошли.

Девушка хмыкнула, однако ее ухмылка не казалась знаком смертельной угрозы.

Они шагали по проросшей траве, и подол юбки Шнырялы уже позеленел от свежих соков. Вечерело, меж сосен лился закатный свет. Девушка несла на плече арбалет, звенела и бряцала капканами и разными колюще-режущими предметами. Даже Теодору перепало – она всучила ему тяжеленный топор, и так они побрели в сторону гор.

– Давно живешь на кладбище? – спросил Теодор.

– Десять лет, – ответила Шныряла.

– А жизнь помнишь?

– Ни капли. А когда что и вспоминаю, то стараюсь забыть.

Теодор промолчал. Мимо пронеслась сова, держа в клюве мышь. Он вспомнил прошлое, когда бродил по лесам с филином…

– Твоих родичей утащил вихрь?

– Ага.

– Чтоб его побрало, меня он просто бесит.

Теодор покачал головой и пнул прошлогоднюю шишку. Никаких следов они пока не находили, но лес только начался. А впереди была целая ночь.

– А ты когда умер?

Теодор не знал, что ответить. Ни один нежитель не верил ему.

– Я не умирал.

Шныряла только бросила недоверчивый взгляд и хмыкнула:

– Живяк. Говорила же.

Она остановилась у пня и втянула носом воздух. Подняла голову к вершине ели, у которой они стояли, и долго-долго нюхала ветер.

– Тут проезжал Охотник, – заявила Шныряла и почему-то покраснела. – Слышу запах его коня. Останавливались на той полянке.

Между елей виднелась лужайка с ярко-зеленой травой. Они вышли из-за деревьев, и Теодор удивленно охнул: посреди полянки высился громадный камень.

– Ну и ну! Что за громадина?

– Чертов палец.

Камень действительно походил на палец, и что чертов – то верно. Булыжник стоял среди леса, и загадкой было, как он сюда попал. Словно кто выставил из-под земли указательный палец, и тот окаменел под солнцем. Камень был выше макушки человека, сидящего верхом, и порос лишайником и живописными мхами, сизыми, как туман. Кое-где свисали зеленые лапки папоротника, ветер раздувал плети, и казалось, что папоротник высунул ноги из щели и болтает ими в воздухе.

Теодор перехватил поудобней топор и забрался на камень, хранивший тепло солнца. Следом заскочила Шныряла. Тео уселся на край, свесив ноги, и поглядел на комету, – та отрастила второй хвост почти до самого горизонта.

– Времени мало. Городские обещают пик двадцатого марта, а ключей нет.

– Боишься продуть в Макабр?

– Больше боюсь продуть какому-то из стражей, – мрачно хмыкнул Теодор.

Шныряла покачала головой и указала на свою ногу, которая была перевязана тряпкой. Девушка все еще прихрамывала.

– Кто научился умирать, тот разучился быть рабом.

– Да вы на любую фразу отвечаете так.

– Будто не знаешь почему! – ответила Шныряла и поглядела ему в лицо.

Теодор не любил этого, но тут не отвернулся. Один ярко-голубой, как кусочек бирюзы на песке, глаз девушки смотрел прямо, а другой косил на камень.

– Я тоже лишилась всего, дурень, и знаешь, уже не боюсь ничего. Страшна не смерть, хоть она и неприятна, а жизнь, о которой хочешь забыть.

– Ты помнишь, как умерла?

Шныряла устремила взгляд на запад – там еще светило зарево ушедшего дня.

– Кое-что.

– Это больно?

– Да. Но длится – мгновение. Впрочем, именно это мгновение помнишь вечность.

Она уселась рядом и пнула лапку папоротника.

– Я полезла в какой-то люк и почувствовала дикую боль вот здесь. – Шныряла задрала край юбки и показала щиколотку. На ноге краснели два пятна. – А потом… умерла.

Теодор поглядел на шрамы.

– Змея, небось… Хотя странно. Здесь из ядовитых змей только гадюки водятся, а их яд так сразу не действует… Ты помнишь еще что-нибудь?

Девушка пожала плечами:

– Откуда? Я ж сразу умерла!

Она тряхнула головой, отгоняя воспоминания.

– С тех пор ненавижу всякие подземелья. Ни за что бы не хотела оказаться там вновь.

Едва она это произнесла, как ели на поляне покачнулись. Раздался гулкий, глухой скрежет и стон, и они почувствовали, что камень под ними движется. Шныряла вскрикнула, но только успела бросить взгляд на Теодора, как Чертов палец перевернулся, словно качели на ярмарке, на которых оказываешься вверх ногами, и Теодор с Шнырялой ухнули в открывшуюся в земле яму. Посыпались ножи, топор и арбалет, комья земли и мелкие камушки. С громким чавком булыжник перевернулся и стал на место другим концом, прихлопнув яму будто надгробная плита. И вновь его было не сдвинуть.

Шныряла повалилась на Теодора, и тощие ноги больно стукнули его по носу. В метре от них грохнулся тяжелый камень, Теодор испуганно дернулся. Посыпалась земля, дохнуло мраком, и все стихло.

Они лежали на дне пещеры. Теодор поднял взгляд: стены уходили вверх, и в высоте сияла белая точка, недостижимая, как полярная звезда. Из щели меж камней на них глядела комета. А больше он ничего не увидел.

Шныряла поднялась на ноги и заскулила, увидев, что скат непреодолим.

– Что это, черт возьми, за трюк? Камень стоял там лет сто – и не сдвигался ни на миллиметр! Я сама тысячу раз на нем сидела. Точно, Чертов палец!

Ее гневный крик не вызвал эха, потонул в гулкой темноте, и Шныряла, покрывшись холодным потом, осела на землю.

– Черт… Мы в каком-то подземелье.

Она испуганно поглядела на Тео.

Стены, казалось, еще чуть-чуть – и начнут смыкаться. Шныряла прижалась к каменной стене, тяжело сглатывая.

– Ненавижу землю, – прохрипела она.

Теодору тоже было не по себе, однако на Шнырялу замкнутое пространство повлияло по-особенному. Он еще не видал ее растерянной – ну, кроме случая с Маской. Казалось, она едва сдерживается, чтобы не грохнуться в обморок. Ей стало очень плохо, она с трудом дышала.

Теодор огляделся. Вдаль уходил длинный коридор, но конца не было видно.

– Там есть проход. – Тео указал вглубь пещеры.

– С ума сошел? Не пойду!

Шныряла прижала к груди арбалет. Если можно было бы убить ее страх, она истыкала бы всю пещеру стрелами.

– Послушай, надо идти. Иначе мы просидим тут до конца света, ну или Макабра, что еще хуже.

Он крикнул «ау», но возглас затерялся в сводах. Полутьма вокруг словно сгустилась и подступала все ближе. У Теодора сердце подпрыгнуло к самому горлу. Он буквально ощущал, что живая земля уставилась со всех сторон и явно не была рада пришельцам.

– Нужно выбираться. У меня плохое предчувствие, – подытожил Теодор.

В подтверждение этих слов сверху снова посыпалась земля, раздался сочный чавк – и стены штольни начали сдвигаться.

Шныряла вытаращила глаза.

– Что, черт возьми?!

– Уходим!

Теодор рванул ее за одежду, потащил за собой и ринулся прочь по коридору. Он бежал, спотыкаясь, следом мчалась Шныряла. Едва они отбежали на десяток метров, как пещера позади с грохотом исчезла: проход сомкнулся пастью земляного червя. Свет угас.

Они остались в полной темноте. Тео вытащил из заплечного мешка небольшой факел, который взял на всякий случай, и зажег. Путники стояли в узкой штольне, выход был в одну сторону. Хочешь или нет – идти туда.

Шныряла, захлебываясь от страха, побрела за Теодором. Он надеялся, коридор где-нибудь да выйдет на поверхность или хотя бы в открытую пещеру, но они шли и шли, а проход не кончался. Казалось, пролетели часы. Может, наверху снова засияло солнце? Тут же одно: темнота и земля. Нескончаемые коридоры в нескончаемом мраке.

Факел погас. Шныряла задышала сильней от приступа страха. Ее прерывистое дыхание шевелило волосы на затылке Теодора. Он побрел вслепую, руководствуясь внутренним чутьем. Пальцами нащупывал кристаллы, выступающие из породы, хотя видеть не мог. Со временем он стал замечать, что кристаллов попадается все больше. Земля исчезала, ей на смену пришел камень.

Начали появляться огоньки. Они вспыхивали далеко в проходе, и поначалу Шныряла с Теодором бросались к ним, спеша изо всех сил. Но огоньки исчезали.

Один раз что-то обвило ногу Теодора, но не успел он вскрикнуть, как хватка исчезла. Пошарил в пространстве вокруг – пусто. Он ждал незримой угрозы, но все было тихо. Они снова побрели в неизвестность, касаясь холодных камней ладонями.

Теодор захотел есть. Не то чтобы он боялся умереть с голоду… Он не должен был проголодаться, только лишь в случае, если прошла уйма времени. Неужто действительно они шагают под землей целую вечность?

И тут вновь вспыхнул далекий свет!

Теодор и Шныряла бросились к нему, в страхе, что огонек потухнет. Но он не исчезал. Тео бежал и бежал, однако огонек не становился ближе. Он словно нарочно отдалялся, заманивая путников.

– Что за чертовщина? – рявкнула Шныряла, останавливаясь и раздраженно бросая на землю арбалет.

Огонек, сводивший одуревших от блуждания путников с ума, будто услышав слова Шнырялы, разделился. И вместо одного огня засияли два. Две изумрудные звезды.

Шныряла и Теодор удивленно переглянулись. Девушка подняла арбалет и припустила бегом. Теперь огоньки не меркли. Напротив, увеличивались в размерах. Но чем ближе продвигались Тео и Шныряла, тем сильнее огни напоминали глаза. Два хищных глаза.

Путники замерли. Продолжать ли путь? Не ждет ли там зло, которого каким-то образом можно избежать? Глаза продолжали сверлить злобным взглядом, подсказывая решение. Они словно твердили: «С-с-сюда. С-с-сюда. Слыш-ш-шишь?»

Теодор понял: выбора нет. Кто-то ведет их в то место. Он знал: этот кто-то не просто заманивает случайного путника. Булыжник, на который они сели, был ловушкой. Не зря он назывался Чертов палец, хоть жители позабыли, отчего его так прозвали, – кликали по старой памяти, и все. Стало быть, не просто так взялось проклятое имя.

Теодор и Шныряла двинулись вперед. Глаза-огоньки радостно засверкали. Что ждет их там? Выход? Гибель?

Глаза вспыхнули и сблизились. Когда путники подо шли вплотную, глаза слились в один-единственный огонек – длинную изумрудную полосу.

Щель приоткрытой двери.

– И кто сделал ее под землей? – подивился Теодор.

Шныряла мотнула головой, но видно было, она этому не рада. Все, что случилось с ними, казалось искусно расставленной западней.

– Ох, не к добру! – буркнула она.

Теодор потянул массивную дверь за кольцо. Та не сдвинулась. Шныряла тоже вцепилась в нее, и вдвоем, кряхтя от натуги, они расширили щель настолько, чтобы можно было протиснуться. Тео скользнул в неизвестность, Шныряла следом. И дверь тут же с лязгом захлопнулась. Будто по команде.

– Для нас открытой оставили, – поежился Тео, – ждали. И отрезали путь к бегству.

Шныряла только сцепила зубы и подергала ручку. Безуспешно.

Вот так. Ловушка. Тео содрогнулся, страх свернулся холодной змеей в его животе. Бррр. Когда глаза привыкли к сумраку, он вгляделся в пустоту.

Пещера?

Зал!

Тео не поверил глазам. Глубоко под землей – зал, сотворенный руками разумного существа! Об этом свидетельствовала плитка на полу, колонны, уходящие к сводам, подобно кедрам.

Все тускло поблескивало, мерцало: пол, колонны, стены и своды. Теодор присмотрелся – это сверкали крохотные каменья.

– Будто чей-то тронный зал. Только чей? Не знаю я таких богачей в этих землях. Хотя… на земле не знаю… а под землей?

Шныряла только побледнела и протерла глаза. Она неверящим взглядом вперилась в величественную колонну посередине зала, которая выбивалась из общей симметрии.

Теодор двинулся вперед, и девушка последовала за ним. Среди колонн они шли, будто в каменном лесу. Эхо разносилось до самого свода, звук шагов жутко искажался. Наконец Тео и Шныряла оказались в конце зала, где высилась одна колонна. Она стояла посередине, где положено быть трону, если это вправду тронный зал неведомого правителя.

Теодор и Шныряла всмотрелись в колонну и похолодели. С камня взирали два глаза. Живые, сверкающие глаза! Словно ушат ледяной воды обрушился на спины. Путники приросли к полу, не в силах сдвинуться с места.

Глаза пристально изучали их. Казалось, прошла вечность. И тут Тео понял, на что похожа колонна – на исполинских размеров окаменевшего… змея! То, что он принял за колонну, оказалось длинным змеиным телом. Камень покачнулся, мантия распахнулась, и под ней обнаружился гигантского роста человек.

«Господарь Горы, – с благоговейным ужасом подумал Теодор. – Змей-оборотень!»

Руки Господаря были тонкие, длинные. Но за кажущейся хрупкостью пряталось царское изящество и сила. Как ступал он! Словно плыл по волнам – величаво, не издавая ни шороха. Движения очаровывали смотрящего, и тот более ни на что глядеть не желал.

Господарь Горы был высок и строен, как молодая сосна. Голос его напоминал шепот ветра. С посвистом, холодный, неживой. Глаза лучились мудростью. Они казались древнее звездного света. Многое могли в них узреть те, кому было дозволено.

Черные кудри змеились до самого пола. Казалось, они вот-вот оживут, задвигаются и, опутав шею, примутся душить. На правом плече блестела фибула. Она напоминала разинутую пасть змея, из которой, струясь, вытекала бурливым потоком удивительная ткань мантии. Тонкая, отзывающаяся на малейшее движение, точь-в-точь вторая кожа. Мантия мерцала мириадами чешуек, каждая – драгоценный камушек. Теодор невольно восхитился. Мантию покрывали древние изумруды, что хранили недра со времен сотворения мира.

Сколько весен видел Господарь Горы? Горы эти стоят не одно тысячелетие, отбрасывая тени на города. Города рушатся, им на смену приходят новые селения, а горы стоят… Когда пришел Господарь и когда уйдет – никому это неведомо.

Теодор вдруг заметил, что вещи, которые он принял за каменные: кубки и вазы в виде свернувшихся змей, медленно движутся! Стены – и те ожили. Камни тоже оказались кольцами змей! Повсюду двигались змейки всевозможных размеров и оттенков: от иссиня-черного до бирюзового, от желтого оттенка яшмы до зеленого с прожилками змеевика.

Все в зале едва заметно шевелилось. Издавало тихое посвистывание. Все шипело. В животе Теодора, казалось, забил ключ ледяной воды, заполняя артерии. Ему стало жутко. Шныряла и вовсе была готова закричать, но до крови прикусила губу и сжала оружие.

Господарь Горы, спокойный, но опасный, как яд, что капает со змеиных зубов, наконец заговорил:

– Земные дети, вы в царс-стве моем, и я дозволил вам войти лишь потому, что настал великий Макабр. Я – с-страж и храню ключ С-смерти. Коли вошли вы по дурной воле и задумали зло – выхода вам не будет. Один из вас-с должен пройти ис-спытание, лишь тогда я дозволю земле разойтис-сь и выпус-стить вас, но не раньше.

Господарь замолк, и Теодор со Шнырялой переглянулись. Оба были готовы провалиться глубже под землю, подальше от великого змея, но это было невозможно.

– С-следуйте за мной…

Господарь поплыл мимо, и множество колечек и лент сползло со сводов и устремилось ему вслед живым шлейфом. Змеи проскользнули между ног Шнырялы, и она с ужасом дернулась в сторону. Однако гадюки, медянки, полозы и еще какие-то неведомые гады были везде, они подталкивали пришельцев, и волей-неволей Теодор и Шныряла направились за Господарем, будто уносимые шипящим потоком.

Они спустились ниже, с изумлением оглядывая украшенные множеством камней стены. Камней таких причудливых и прекрасных, что Теодор на миг забыл о своем равнодушии к украшениям. Ему захотелось собрать кристаллы и унести с собой. Каждый следующий камень казался прекраснее, чем предыдущий.

– З-зал камней.

Тео и Шныряла ступили в огромный зал и онемели. Все пространство заполняли статуи из всех камней, какие только есть на свете, и были эти статуи змеями высотой с человеческий рост. Агатовые, хрустальные, из разноцветного кварца, кошачьего глаза…

Господарь остановился и глянул с высоты. Голос пронесся холодным ветром.

– Один из вас-с должен угадать имя. Ис-стинное имя… лиш-шь тогда он получит ключ, но не раньш-ше.

Перед Теодором стояли три змея: из голубоватой бирюзы, зеленого змеевика и салатовой яшмы.

Тео с ужасом поглядел на Шнырялу – бледная девушка сжимала арбалет. Будь у нее даже тысяча стрел, она бы не выбралась из зала, где потолки, пол и стены шипели, усеянные мириадами гадов.

– Нужно угадать имя, – тихо сказал ей Теодор. – Попробует каждый из нас. Мы справимся.

Шныряла кивнула и нахмурилась:

– Хорошо.

– Что ж… – Черные агатовые глаза Господаря поглядели на Тео, потом на Шнырялу. – Весною, когда пробуждается мое царство, я нахожу себе невес-сту, и она становится моей с-спутницей на время. Жизнь человека – лишь миг во мраке вечности, а мне уготовано познать второе. Дети мои, рожденные от людской женщины, не могут наследовать мне, ес-сли только во время испытания на с-совершеннолетие не докажут право на трон. Тогда сыновья станут принцами, но не ранее. Имя ис-стинное получить должен с-сын, с-став тем, кем должен стать нас-следник моего царс-ства.

Господарь Горы плавно обвел рукой зал, и змеи подняли головы.

– Ис-стинное имя, Господарево. Единственно верное. Если имя иное, испытание не выполнено. Некогда же случилось в моем королевстве нес-счастье: любимый сын мой не сумел пройти ис-спытания. Имя, полученное при имянаречении, было иным! Не людским, но и не королевским, а тем и другим одновременно! Кровь его человеческая была с-сильна. А перед испытанием один из людей проз-звал его людским именем – и с тех пор кровь его ни человека, ни змеи. И вынужден он ждать, покуда вновь не пройдет испытание, – лишь тогда, быть может, стать ему одним из нас. Но – не раньше. Один из вас угадает его истинное имя, что дала земля при испытании, и заберет людс-ское, дабы позабыл он о прошлом и отринул кровь матери, но принял мою, кровь ис-стинного Гос-сподаря!

Господарь Горы хлопнул в ладоши и исчез. В это мгновение замершие было змеи вокруг задвигались. Они поползли по часовой стрелке, сплетаясь одна с другой, и в этом живом потоке Теодору почудилось очертание одного, исполинских размеров, змея, который скользил по стенам, закручиваясь в кольцо. Теодор с ужасом осознал, что эта скользящая тень и есть Господарь!

Сказки не лгали. Он действительно существует – и таких размеров, что мог охватить не только часовню, но, казалось, и кладбище, и город…

Тео сжался.

– Шныряла! Имя! Мы должны отгадать имя!

Кольцо смыкалось плотнее, и своды потемнели.

– Имя! Чье оно?

Девушка вздрогнула.

– Я не знаю, Теодор! – закричала она в ужасе. – Я не знаю, о чем он говорит!

– Змеи! – Теодор ткнул в потолок. – Они все – один Господарь! Если мы сейчас не назовем имя, они раздавят нас!

Шныряла нахмурилась и вскинула арбалет. Выстрел – и стрела исчезла в безумном черном потоке. Раздалось угрожающее шипение.

– Это была плохая идея!

Теодор запаниковал, как никогда в жизни. Он растерянно стоял, глядя на каменное войско впереди, – зачем оно здесь? Это все – его сыновья?

– Шныряла! Это – его сыновья, эти все камни! – Он обвел рукой армию гадов. – Сыновья!

Шныряла тяжело дышала. Она вспотела и пыталась вспомнить хоть какое-то имя… Что за имя требует Господарь? В голове метались обрывки мыслей, идей, картинок, воспоминаний…

В груди застучало так быстро и сильно, что Шныряле показалось, будто у нее два сердца. Она схватилась за бок и действительно ощутила странное биение. Шныряла засунула пальцы глубже под накидку и что-то нащупала. Она взглянула на находку, и в ее голове проявилась картинка.

Девушка вспомнила.

Она закрыла глаза, чтобы не видеть змей, и в наступившей темноте Шныряле предстали картинки из ее детства…

Девочка. Вот-вот перестанет быть ребенком, превратившись в девушку. Синяк под глазом, чумазая, угрюмая. Бежит по темной городской улице, рыскает на мусорке, как собака, кормит бродячего пса – верного друга в переделках, слышит полицейский свисток и исчезает в канализационном люке. Здесь ее дом. Дырявое одеяло, какие-то тряпки. Пестрые обломки вещей: зеркал, расчесок, шкатулок, сложенные в кучу. Девочка греется, сжигая газеты и щепки, смотрит в темные своды канализации. Здесь, под землей, холодно и страшно.

Наступает весна, в канализацию просачиваются противные змеи – из каждой щели в земле. Девочка до ужаса боится их. Однажды она убегает от погони на окраине города и прыгает в неизвестный люк.

Здесь темно. Когда глаза привыкают, она вдруг замечает поодаль сидящего на корточках мальчика примерно ее возраста. На нем красивый зеленый костюм странного покроя, но лицо такое же чумазое, будто он откуда-то сбежал.

Девчонка протягивает ему хлеб.

– Будешь?

Мальчик откусывает и молчит. Он смотрит на нее так, словно первый раз видит человека.

– Странный ты. Как тебя зовут?

Он мотает головой.

– Ну и молчи.

Она хочет выбраться, но на лесенке с ужасом видит противную змеюку – та пробралась в темное место, укрываясь от яркого света. Девочка отдергивает руку, и тут кто-то ее отстраняет. Мальчик подходит к змее, смотрит на нее, и гадюка сползает к ногам. Поюлив там, словно пес, просящий прощения, змея уползает прочь.

Мальчик улыбается.

Девочка удивленно смотрит на него.

– Надо же! Спасибо.

Он смущенно доедает краюху.

Мальчик оказывается нездешним. Он не умеет говорить на языке девочки. Пока они прячутся, девочка учит его первым словам. Слова даются нелегко.

– Змея. – Девочка указывает на гадюку.

– З-зме-я, – медленно повторяет за ней мальчик, с трудом произнося непривычные звуки.

– Правильно!

Они вместе бродят по закоулкам. Девочка скрывается от погонь и задиристых бродяг, раз от раза встречая мальчика. Они становятся друзьями. Через какое-то время они уже могут говорить, перебрасываясь короткими фразами, что доставляет обоим невероятное удовольствие.

Наступает следующая весна, змеи вновь просыпаются, до ужаса пугая девочку. Но ее друг всегда рядом – едва он протягивает руку, змеи повинуются ему, как смирные котята, и пытаются ласково шипеть. Он любит змей. В отличие от девочки.

– Я бы хотел стать змеем, – говорит мальчик. – И ползать везде, как они. Сквозь земли, где угодно.

Девочка хмыкает:

– Ну и дурак.

– А кем бы хотела стать ты?

– Собакой.

Мальчик удивленно смотрит на нее.

– Как Крест. – Девочка прижимает к себе облезлую дворнягу. – Здорово иметь такой нюх – можешь найти любую кость. Учуять полицейских за три переулка. Если быть собакой, у тебя и оружие всегда при себе, клыки. Никто не тронет. Ты свободен, ведь человек тебя ловить не станет.

Мальчик качает головой. У него удивительные глаза. Даже во мраке видно, как они блестят. Девочка обращает внимание, что в груди как-то странно замирает при взгляде на него.

– Ты – не собака. Мне кажется… Ты слишком любишь свободу, и ты – не домашний… как это?

– Зверь. Животное.

– Да. Ты – свободный зверь. Дикий. Не собака, ты – волк.

Девчонка польщена комплиментом.

– Меня ведь зовут Дика, Дакиэна. Это значит «волчица».

Мальчик кивает с улыбкой.

– Я хочу новое имя, – говорит он. – Тоже как твое.

– А как тебя зовут?

– Не могу сказать, – мотает головой. – Дай мне имя. Назови меня.

Девочке становится весело. Она глядит на него – темноволосого подростка с ярко-зелеными глазами, и ей делается радостно оттого, что она может подарить ему что-то просто так. Пусть даже имя.

Какое бы имя ему подобрать? Виорел? Нет, «колокольчик» – явно не то. Может, Аурел? Но золото, что дало такое имя, тоже не подходит.

– Виктор.

– Что это значит?

– Победитель, – отвечает Дика. – Ты побеждаешь даже змей, которых все боятся. Не пугаешься темноты. Идешь вперед в самые темные закоулки и прыгаешь в любые ямы. Ты сам как змея!

Мальчик смеется.

– Виктор, – повторяет. – Я буду Виктор.

И они смотрят друг на друга, заговорщически улыбаясь. Его глаза поблескивают, словно драгоценные камни. Виктор странный, но Дике он очень нравится. Она бы хотела сказать ему об этом, но не знает как.

Они вновь встречаются спустя год, совсем уже взрослые. Дике исполнилось восемнадцать, а Виктор стал парнем невероятной красоты – таких в городе она ни разу не видела. Словно он не человек, а какое-то волшебное существо, и глаза его всегда так и блестят, так и сверкают.

Теперь во взгляде Виктора появился особый огонь, и он подолгу задумывается, словно принимая решение.

– Мне нужно определить будущее. Мне предсказали одну вещь… И я боюсь в нее верить.

– Что с твоим будущим?

– Выбор, – отвечает парень и молчит оставшуюся ночь.

Через пару дней он является вновь, еще более серьезный, чем прежде.

– Мне нужно уйти, – с трудом говорит он. – Быть может, навсегда. Или нет. Решит судьба.

Почему? Зачем? Дика не понимает. Она сердится и топает ногами. Девушка хотела сказать ему сегодня нечто важное, а он… Хочет уйти? Вот как! Значит, уйти, и ему не нужно это все: сидение в подвалах, прогулки под землей. Она давно догадывается, что он – не бродяга. Его зеленый костюм всегда свежий. А она прячет руки в замызганные, порванные перчатки, грея ноги в шерсти своего пса.

Они ссорятся.

Дика обижается и кричит:

– Ну и уходи!

Виктор подходит – неожиданно близко, – и она слышит его жаркое дыхание, со свистом вырывающееся из груди. Сегодня его глаза блестят ярче, чем обычно. Они неживые. Они – два камня, холодные и сверкающие в темноте.

Ей становится не по себе.

– Дика, – говорит Виктор, глядя ей прямо в глаза, – ты будешь ждать меня? Ждать, сколько бы раз луна ни обращалась месяцем, ждать сколько бы раз ни облетала листва с ветвей в синюю ночь? Будешь ли ты… ждать меня?

Дика мотает головой, в глазах слезы обиды. Что он болтает? Хочет уйти – пусть катится отсюда. Она отталкивает его.

Юноша прижимает руку к груди, засовывает ладонь под жилет и как-то разом сжимается, словно отрывает кусок от тела. Он вынимает что-то и, развернув руку девушки ладонью вверх, кладет туда камушек.

Маленький зеленый камушек.

– Береги его. Он защитит тебя от любого змея – а это важно. Если он узнает… узнает о моем имени… – Юноша сжимает белые губы. – Он не должен узнать, что у меня есть второе. Что среди людей я – Виктор. Не должен узнать про тебя. Иначе…

– Да что ты болтаешь?

– Надеюсь, однажды мы встретимся вновь. Быть может, завтра, может – через вечность. Но даже если ты меня не узнаешь – я буду рядом.

Он отступает, и Дика видит его глаза – холодные, как камень. Парень скрывается в тени, она кричит вслед:

– Ну и катись! Тоже мне друг! Не буду тебя ждать, проваливай! И камень свой дурацкий… забери!

Девчонка со злобой глядит на зеленый с прожилками самоцвет. Ишь какой, швырнул булыжник – и сбежал. Оставил ее! Одну! Ничего не объяснив, все-то у него дурацкие секреты. Камень злит ее. Она швыряет его вслед Виктору – и зеленый самоцвет исчезает в темноте.

Однажды девушка бродит с Крестом по темным улочкам. Она старается не вспоминать о друге, но ей больно от ссоры. Дика хочет его вернуть. Она сожалеет, что кричала вслед. А вдруг он обиделся и никогда не придет? Она лезет в то место, где они расстались, – закатный свет еще проходит сквозь открытый люк. Но внизу темно. Пусто. Она с опаской спускается во мрак и зовет: «Ви-и-ик!»

Никого.

Дика понимает, что Виктора нет. Она хочет взобраться обратно по лестнице, где ее ждет верный друг. Крест глядит сверху, она тянет к нему руку – и ее пронзает невероятная вспышка боли. Ногу охватывает пламя.

Секунда – ужасный крик, и девушка летит с лестницы вниз, в темноту провала. Последнее, что она запоминает, – это лай любимого пса, который испуганно зовет ее к себе.

Шныряла открыла глаза и почувствовала, что веки мокрые. Теодор что-то кричал, звал ее – она ничего не слышала. Ни шипения ужасных змей, которые окружили их, ни холодного голоса Господаря Горы, требующего имя. Слышала только свой крик:

– Вернись! Вик!

Виктор. Это она дала ему имя. А то, что сын Господаря Горы должен был получить при испытании, – имя его отца, Змей. Но Вик не прошел испытание. Провалился. Имя, которое дала ему мать-земля, хранящая в недрах мириады великих камней, было не Змей, как желал отец.

Шныряла вынула из-за пазухи камень. Зеленый, в пятнах, с темными прожилками, словно сосуды в сердце. Она метнула взгляд вперед – перед ней высилась колонна каменного змея. Из такого же самоцвета. Один из сыновей.

Именем его было…

Он – Змей, он – Виктор…

И земля дала ему имя.

– Змеевик, – сказала Шныряла, зная, что не может ошибаться. – Вот – имя твоего сына.

Охотник, чье тело покрыто черточками-прожилками, совсем как поверхность камня-змеевика, торговец камнями и друг нежителей – это он.

Маска, подоспевший на подмогу, когда чудовищный зверь пытался сожрать Тео и Дику. Участник Макабра, всегда скрывающий лицо под черной тканью. О нем говорил мэр – Маска убеждал Вангели, что нежителей здесь нет, чтобы защитить их. Это тоже он.

Мальчик с зелеными глазами, с которым она дружила в детстве. Принц и наследник змеиного царства. Мальчик, который значил для нее так много… Но которого она забыла после смерти.

Все эти трое – один человек…

У него множество имен и лиц, но лишь одно из них истинное.

– Змеевик…

Шипение змей пронеслось над головой и замерло. Теодор уставился вверх. Кольцо начало опадать очень медленно, и понемногу исполинская тень распалась на сотни поменьше, а те – на тысячи маленьких. Теодор стоял, потрясенный до глубины души. Он весь взмок, так, что, казалось, даже плащ пропитался потом.

Тени пропали, в зале все стало как прежде. А рядом с каменными скульптурами появилась высокая фигура Господаря.

– Да, – сказал Господарь.

Грусть в его голосе прозвучала эхом ветра среди скал.

Шныряла покачала головой, чувствуя, что сердце колотится с болью, какую она еще прежде не ведала.

– Верни ему имя, – тихо попросил Господарь. – Он не должен был с-сближаться с людьми. Он – с-сын мой и вечно будет им, куда бы ни отправилс-ся и что бы ни делал. И однажды он будет с-со мной.

Шныряла робко подошла к скульптуре из змеевика и увидела выщерблину на правой стороне груди. Девушка вставила туда свой камешек, и самоцвет слился с зеленой поверхностью.

– После испытания, когда он превращ-щался в камень, тело его осталось человечес-ским. Лишь сердце застыло, обратившись в змеевик, который он так любил с детс-ства. Кровь людей течет в нем и кровь земли. И навек ос-ставаться ему таким, покуда не с-станет он з-змеем, как я.

Шныряла опустила глаза на свою ногу, внезапно поняв все. Ее шрамы действительно были от укуса змеи. Это – клеймо земли, откуда выползла ее смерть и где она сама сгинула, своей же рукой выкинув подаренный оберег. А затем она стала нежительницей, дворнягой-перекидышем, чтобы вернуть то, что ей не принадлежало.

Колонна зашевелилась, каменный змей подполз к ней, склонился – и на руку Дике упал зеленый ключик. Каменный ключ, вышедший из самого сердца змеевика.

Глава 20. О том, кто танцует хору на выжженных лугах

Каким-то непостижимым образом Теодор, не признававший друзей, кроме Севера, и Шныряла, которую все ненавидели, стали друзьями.

Разумеется, дружба их не включала обмена любезностями, а вместо улыбок (оба отродясь таким не страдали) беседу украшали ухмылки и саркастичный хохот. Со стороны такая дружба выглядела тычками и швырянием комьев земли друг в друга, но тем не менее это была она.

Есть такие события – вроде совместного сидения на сосне в метре от открытой зубастой пасти или, например, суточного блуждания в темноте, где единственное живое существо – твой непутевый спутник, – после которых вы уже не можете ненавидеть друг друга.

Что-то меняется. Приветствия произносятся другим тоном, так же как проклятия, которые колют не больше, чем сухая травинка.

Теодор даже зашел в гости к Шныряле, и в этот вечер она открыла ему истинное имя.

– Да, кстати, – нехотя проговорила девушка. – Меня Дикой звать.

– Дика, – задумчиво повторил Тео, словно пробуя имя на вкус.

Процесс открытия имени не зря затягивался. Это у людей все примитивно и нет границ дозволенного, а имена издревле считались частью человека. Открытие имени – дело ответственное. Зная имя, можно навредить. Так что назваться незнакомцу – значит, что он не незнакомец вовсе. «Дика, – подумал Теодор. – Если есть люди, которых другим именем не назовешь, – это такой случай».

– Тебе подходит, знаешь ли.

Девушка ухмыльнулась, незлобно, может, даже доброжелательно (насколько для ее скверного характера было возможно), и небрежно спросила:

– Тео… ты это… чай будешь?

– Я пью только из мяты или полыни.

– Вот как. Насыщенный аромат горечи? Невыносимо едкий на вкус? Обожаю!

Оба ехидно расхохотались, однако это был дружеский хохот. Они были странными, и обоих встречали как врагов. Шнырялу шпыняли кладбищенские за острый язык. Теодора люди недолюбливали за угрюмость, а когда он был маленьким, так и вовсе ненавидели.

Девушка отвернулась к очагу помешать питье. От кастрюли, в которую Дика бросила пучок сухой травы, поднялся знакомый запах полыни. Легкие Тео наполнились теплым воздухом, согретым крохотной печуркой, а тревоги вылетели из головы прочь. Даже постройка, похожая на будку, стала уютней.

Домик Шнырялы находился недалеко от реки, в сумерках Тео часто встречал ее там, и они болтали на берегу, слушая, как вода тихо плещется у берега. Ветер аккуратно перебирал ветви, заставляя бусины почек просыпаться.

– У меня ничего нет. И я – ничей, – сказал Теодор.

Они лежали рядом на траве, смотря в ночное небо.

На миг в глазах Дики что-то проскользнуло – тень или жалость. А может, ничего.

– У меня, – заявила девушка, – есть я.

Теодор, приподняв голову, поглядел на воду. На берег набегали темные волны, на холме подвывал ветер. Казалось, в мире ничего нет, кроме этого, даже их двоих. Даже их не существует, и в этом было что-то от правды, потому как если тебя никто не видел, если о тебе не сказано ни слова – тебя нет.

Только ветер и звезды, только холодная темная вода были материальны и будут всегда.

– Послушай… – Теодор закинул руки за голову и уставился на комету. – Тебе не страшно?

– Страшно? – хмыкнула Дика. – Отчего?

– Не знаю, – протянул Теодор. – Там над нами ничего нет.

Дика приподняла подбородок и понюхала воздух.

– Там звезды.

– А больше – ничего. Мы смотрим туда, но оттуда не смотрят на нас. Странно. Никто над нами не живет.

– Да. Так заведено.

У Теодора засосало под ложечкой. Он испытывал что-то подобное страху, когда смотрел вглубь ночного неба, и еще – восхищение. «Подумать только, я лежу и смотрю в лицо вечности», – сказал он себе. От этой мысли по коже побежали мурашки. Хотел достать флуер, но при Дике не решился.

– Ты когда-нибудь думала, почему все устроено так?

– Как – так?

– Так… – Теодор обвел рукой небо и землю.

Дика издала «хмм».

– Как думаешь, это кто-то придумал? Кто-то создал нарочно или никто?

– Я могу ручаться только за то, что создала сама. О том, что создано другими, нельзя говорить с уверенностью.

– До сих пор не знаю, зачем я здесь? Зачем живу?

– И никогда не поймешь.

– Что же делать?

– То же, что и прежде. Если тебе это нравится.

– А если нет?

– Сделай так, чтобы нравилось. Иного пути не будет.

Дика рывком поднялась с земли и легко, как птица, перескакивая с кочки на кочку, спустилась к воде. Ветер развевал ткань на тонкой фигуре, играя бахромой платка.

Теодор подумал, что в такие моменты ему не хочется ничего изменить. Он просто рад лежать на траве или сидеть, зарыв голые ступни в песок, и чувствовать прохладный ветер под рубашкой. Смотреть, как тают глазки звезд. Говорить с Дикой вот так, не видя злобу и усмешку на лице, слышать ее мысли, будто звучащие вслух, и мечтать о чем-то далеком и несбыточном. «Мне и так хорошо, – подумал Теодор. – Даже сейчас, когда у меня ничего нет».

С дальней опушки донеслись едва уловимые звуки. Смех или пение, а может, просто плеск волн. Звонкий, хрустальный плеск.

– Снова они, – поморщила нос девушка.

– Кто?

– Иеле. Главное, чтобы запоздалый путник не прошел. Или горожанин не отправился искупаться. Добра от них не жди.

– А что сделают?

– Что? Утащат под воду, затанцуют до смертельной усталости. Да хоть зло подшутят! Так что не суй туда любопытный нос. Уж очень любят они сыграть недобрую шутку с мужчинами.

Теодор пожал плечами и взглянул на тоненький серп месяца. Он чувствовал на душе тепло и спокойствие. Даже далекое пение иеле не беспокоило его, а казалось естественным дополнением уютной весенней ночи.

Вновь стали ходить дурные шепотки о землях, которые пролегают за старым неухоженным кладбищем. Горожане издавна сочиняли легенды и байки про погост (не все были неправдой), однако один за другим они начали волноваться все больше. Поначалу редкие чабаны болтали, будто видят на холмах тень, и та, словно дикий зверь, пугает овец, пытается поймать и утащить за косогор. Им не верили.

Однако когда стали пропадать люди у реки, шепотки превратились в тихие голоса, а когда с Окаянного омута вернулся человек в изодранной одежде, который не мог вымолвить ни слова, даже свое имя, голоса превратились в достаточно громкое жужжание. Жители испуганно говорили о чертовщине, которая происходит за городом. Кто посуеверней, клял комету, но немногие верили. Впрочем, так всегда. Слушают большинство, хотя правду знают единицы.

Теодор ловил слухи с жаром. Он-то знал, что означают разговоры, – в округе кладбища появился еще один страж, наводящий страх! Он понял, что стражей можно победить – и достаточно легко, как Маска, который даже погладил чудище. А Шныряла так и вовсе после испытания сама не своя. Подумать только! Посадила рядом с порожком крокусы. Это Шныряла-то! Которая обожала колючки! Чуть-чуть, гляди, и пирожные начнет раздавать вместо тумаков.

Однако сколько ни бродил Тео, на новые следы он не натыкался. Ужас оставался неуловим, появляясь лишь в испуганных рассказах чабанов.

До конца второго тура было совсем немного, и Тео запаниковал. Он ничего не мог поделать. Четверо обнаружили свои ключи, он был одним из трех неудачников. Это злило, ужасно злило. Теодор стал раздражительным. Однажды даже прикрикнул на соседок, когда хотел посидеть на крыше и сыграть новую мелодию, а тетушки устроили спор, на чьей могиле крокусы ярче, и Теодор в невежливой форме разъяснил им, какая субстанция находится внутри их черепов.

Обиженные мороайки провалились под землю, но мелодия успела ускользнуть. Тео жаждал сыграть те шесть нот, которые когда-то услышал в городе. Отчего-то чудилось в них особое чувство, и правильно сказал Кобзарь – порой можно говорить только музыкой.

Чувство, наполнявшее грудь, когда Тео услышал игру Санды, нельзя было передать обычной речью. Только флуером, который способен высказать то, что на душе, без слов.

Тео запахнул плащ и сердито зашагал к лесной опушке. Он спустился к реке, где хотел сыграть, но едва очутился на пустынном берегу, песня вылетела из головы. Он рассердился пуще прежнего. Теодор сидел и ждал, когда шесть нот вернутся, но слышал только шум раскатистых волн, и ничего больше. Похолодало, задул ветерок. Тео ждал-ждал и понял, что песня сегодня не придет.

Он подошел к реке, решив взглянуть на воду последний раз, и почувствовал странную тягу к волнам. Река плескалась о сапоги так уныло, что на миг Теодору захотелось окунуться в эти воды и пойти ко дну. На дне темно. Мирно. Спокойно.

– Эй, не глазей на воду, небось ждешь, что речной клад с песчаного дна выплывет – и к ногам?

Послышался серебристый плеск. Теодор оглянулся и увидел в лунном свете девушку. Из воды виднелась ее белая головка, такая же белая шея и грудь, а тело ниже было погружено в темную воду. При свете месяца кожа светилась, словно пропитанная серебром, а движения девушки были такими ловкими и легкими, словно рыбка в реке плескалась.

Теодор спрятал флуер под плащ.

– Вечер добрый, – поздоровался Тео с любопытством: он никогда не видел такой нежительницы.

– Доброе утро, – отвечала девушка с удивлением. Парень соблюдал законы кладбища. Даже поздоровался, хотя другие нежители от нее сбегали.

Она подплыла ближе, с тем самым мелодичным всплеском, словно звенело серебро. Девушка подобралась к берегу и просунула голову в камыши.

– Ты – тот, кто поселился в проклятом доме? – спросил тихий, как ветер, голосок.

Тео кивнул.

– Мы иногда слышим твою игру на флуере. Красиво!

– А ты кто?

– Меня зовут Одинокая иеле, – отвечала та.

Теодор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Иеле, вот оно что! Как он сразу не смекнул – ведь уже сто раз слыхал о призрачном народе, живущем у реки. Порой он даже видел черные, выжженные на земле кольца – следы плясавших хору иеле. Однако самих призрачных дев ни разу не видел. Шныряла – та их ненавидела и пугала ими Теодора. Он подумал было убежать, однако иеле не нападала. Только сидела под водой, глядя поверх волн, и рассматривала его с интересом и робостью.

– Кто тебя так прозвал? – спросил Теодор. – Отчего ты Одинокая?

– Оттого, – отвечала иеле, – что я не убиваю людей.

Вот уж действительно недостаток! Однако девушка выглядела мирной и правда не собиралась нападать.

Иеле выбралась из воды, и Теодор разглядел ее платье – пепельно-прозрачное, словно свет луны на окошке в полночь, будто сотканное из лучей и туманов. Она села на берег, спустив ступни в воду, и, жалобно склонив голову, проговорила:

– Горе-то такое… Видишь ли, юноша, сестрицы мои позабыли обо всем, хотят только веселиться да хору плясать, умерщвляя траву на дюнах. Мы пляшем на прибрежных лугах, на подводных лужайках, по опушкам лесов, однако же хору нашу никто не должен видеть. А тот, кто увидит или услышит, онемеет сию минуту, ослепнет и потеряет память. Сестрицы не любят людей. Порой и сами заманивают мужчин, и те либо остаются калеками, либо навечно упокаиваются на речном дне.

Там лежат похищенные пастухи, глядя пустыми глазницами, как стаи рыб проплывают над головой. Не ветер развевает их волосы, а волна, и сестрицы мои, когда бывает скучно, чешут их волшебным гребнем. А после прядут из кудрей сети, которые расставляют в подводном царстве. Лодка увязнет, а пловцу сведет ногу, если заденет такую сеть… Потому как, – иеле горестно вздохнула, – все мои сестрицы забыли о людской жизни и о том, что некогда гуляли по Китиле в венках из одуванчиков, улыбаясь парням и обнимая детей. Ныне они – бессердечные, как сама смерть. Случилось так, что я единственная из иеле, кто помнит о жизни.

– Ты помнишь о людском прошлом? – спросил Теодор.

Иеле достала гребень и провела по своим волосам.

– Помню, юноша. Я – помню.

– Так почему не расскажешь своим… сестрам?

– Прогнали они меня.

Одинокая вздохнула и тоскливо посмотрела на горизонт.

– Ни одна иеле прежде не помнила о людской жизни. А я – помню. Никто не верит. Кажется сестрам, будто я… полоумная. Но не так это, помню я все!

Девушка так вскрикнула, что возглас взлетел до неба, отразился эхом от месяца и рухнул на берег.

– Помню! Помню ясно! Купола с крестами, сияющие под голубым небом, как золотые пасхальные яйца. Помню вереницы подвод, груженных сеном и зерном, которое просыпается по дороге, и кур, сбегающихся на эти зерна. Помню голоса. Песни помню! И свадьбу, и жениха своего… Были мы дружнее всех, не ссорились, и улыбку помню его, и родинку на щеке. И день венчальный, когда обрядили меня в белое платье и повели в церковь, где ждал будущий муж… А после – не помню ничего. После – пустота… Так и стала я, – грустно сказала девушка, оглядывая белое платье, – иеле. В том же платье в вечность вступила. Вон, все жемчужинки на месте. – Она указала на пояс. – Сама их пришивала… А теперь мне друзья – плотвицы да сестрицы, которые жаждут отомстить живым. А я – не могу.

Иеле отбросила гребень в волну, но тот не утонул, а закружился, словно рыба кверху брюхом.

– Сто лет не слышала из чужих уст своего имени, – вздохнула Одинокая. – Сто лет не говорила с человеком. Теперь – говорю.

Она поглядела на Теодора, и он смутился от пристального взгляда. Девушка была красива, и ему отчего-то стало жаль, что ее свадьба кончилась панихидой.

– Как же звали тебя?

Иеле покачала головой, слезы брызнули из глаз.

– Не помню! В том и дело – каждую мелочь помню, даже то, как жених зачесывал прядь за ухо, – а имени вспомнить не могу!

Она застонала, схватилась за сердце и расплакалась.

– Я думаю, – неловко сказал Теодор, – это не проблема.

Он всегда чувствовал себя плохо и странно, видя слезы.

Ну что за дела! Тео мысленно упрекнул себя, что стоит тут и разговаривает с опасной иеле, однако же не уходил.

– Просто вспомни все известные тебе имена – и среди них узнаешь свое.

– Юноша, – совсем по-человечески шмыгнула носом иеле, – будь у меня даже ночь, а не сто лет и вспомни я хоть одно женское имя, то уже знала бы, как меня кличут. Однако я забыла все имена – до единого! О чем тут говорить?

Теодор покачал головой.

– Не знаю, – протянул он, подумывая, не вернуться ли на чердак. Но неожиданно для себя вдруг сказал: – Черт возьми, ну… ладно! Я могу перечислить тебе имена.

И тут же мысленно стукнул себя по затылку. Дурень! У тебя ключ не найден, а ты болтаешь среди ночи с кровожадной хныкалой.

Однако слезы иеле сразу исчезли. Она подобралась ближе и глянула с надеждой.

– Стало быть, поможешь? Вот удивительный-то! Таких еще отродясь не видывала. Помоги же мне. Помоги вспомнить имя.

И Теодор начал вспоминать. Он уселся на песок и, глядя, как катится луна и скользят созвездия по небу вспоминал. Всех женщин и девочек, которых когда-либо лечил отец, их имена. Все, что слышал в городе. Он бы никогда не подумал, что людских имен может быть так много.

– Аурика?

– Нет. Кажется, нет.

– Хм-м, может… А, Б… Богдана?

Иеле примерила имя и покачала головой.

– Что-то не то. Будто вспоминаю, а мысль не могу ухватить. Имя было какое-то ласковое, связано с чем-то… с одеждой, что ли… Но не помню какой.

– Ох, ну ладно. У меня уже голова не варит.

Ночь перевалила за глухое время, Теодор отправился по делам. На следующий вечер он предложил иеле новые имена – та лишь качала головой. Однако все больше чувствовала, будто имя близко. Чуть-чуть и ухватит за хвост. Но не удавалось.

В Китиле готовились к празднику. Закупили множество хлопушек, ярких фейерверков и шипящих бенгальских свечей. Готовилась огненная потеха. Граждане как один покупали наряды: женщины выбирали платья, мужчины – костюмы. Ребятишки носились по городу как одуревшие, отовсюду слышались запахи еды, сластей и ароматы тайн.

Оставалось чуть-чуть. Пара дней до Равноденствия, когда ярмарка зажжет огни над крышами Китилы. Теодор не знал, что делать. От тоски и безысходности он облазил, кажется, каждую щель в городе, пока не прошел слух, что утонул Петру Цепеняг.

Поначалу он не поверил своим ушам. Чучельник? Этот цыган, который сам был готов утопить за один косой взгляд?

– Та-ак, сейчас посмотрим в свитке, – сказал Кобзарь, тряся шляпой от возбуждения. – Ты прав, Теодор! Так и есть: Цепеняг – вычеркнуто! Нет ему ходу обратно. Стало быть, во второй тур допускаются только шестеро, если найдут ключи.

Теодор покачал головой. Он возненавидел Чучельника задолго до того, как увидел его на Макабре, еще тогда, когда цыган выстрелил в него солью, спустил собаку и унизил в полиции. Однако тот факт, что Чучельник погиб, заставил Теодора испугаться.

Игра игрой, но ставкой в Макабре являлась не сахарная голова, а… жизнь. Ни много ни мало – вся жизнь. И то, с какой легкостью ее проиграл суровый, пронырливый и жестокий Цепеняг, вызвало в Теодоре дрожь.

Он сидел на берегу и наигрывал на флуере. Где-то тут потонул Цепеняг. Каким образом – никто не знал. Теодор встал, подошел к камышам и позвал:

– Одинокая! Эй!

Минуту спустя камыш зашелестел, и в зарослях блеснули слюдяные глаза.

– Добрый вечер, юноша. Я весь день пролежала на дне, думая об имени. Мне кажется, начинаю вспоминать. Мое имя связано с какой-то обувью.

Теодор подумал, что это уж точно ложное направление. Кто бы стал называть дочь в честь какого-нибудь ботинка?

– Слушай, Одинокая. А ты не знаешь… сестры твои недавно кого-то… ну…

– Позвали танцевать вечную хору?

– Именно.

Иеле задумалась.

– Мне об этом говорить нельзя. – Она мотнула головой.

Теодор подумал, что тут дело нечисто. Но в ответ на его уговоры иеле только вздохнула. Задумавшись, Тео сел на пень. Он достал флуер и внезапно проиграл шесть нот. Они вернулись! Сумерки огласились колыбельной: «Ту-ту-тууу, ти-ти-ууу».

Иеле плеснула рукой по воде, шепнула: «Кто-то идет!», и ее голова тут же ушла под воду. Секундой позже между вязом и ольхой появился девчоночий силуэт. Теодор всмотрелся и с удивлением увидел… Санду!

Он быстро спрятал флуер за спиной.

Девчонка стояла, озираясь.

– Это ты?

Они недоверчиво разглядывали друг друга. Теодор прекрасно помнил, с какой злостью девчонка напала на него и Шнырялу совсем недавно, пытаясь прикончить из самодельного лука. Впрочем, хоть Санда и была бойкой дочерью полицейского – о чем говорило хотя бы то, что она не побоялась рискнуть жизнью, участвуя в смертельном Макабре, – когда Теодор замечал ее в городе, ему становилось как-то ее жаль.

Теодору тоже нравился Ворона, и он сам видел, как Санда и друг ее детства встретились, хотя их разделила смерть. Они увиделись, и Теодор не забыл того странного чувства, которое в нем возникло, когда они обнимали друг друга. А потом – последняя фраза: «Ворона – вычеркнуто».

Ему самому было жаль.

– Чего?

Санда нахмурилась.

– Тут играли.

Теодор помрачнел и повел плечом.

– Я не ошиблась! – процедила девчонка. – Ты слышал?

– Слышал что?

– Мелодию! Шесть нот колыбельной!

– Здесь никого не было, я только подошел. Тебе показалось. Эхо часто доносит сюда звуки из города.

Девчонка тряхнула головой, и чуб яростно встопорщился.

– Что ты здесь делаешь?

– Я шла за ней!

– За кем?

Теодор ничего не понял.

– За птицей!

Санда рассказала, что сидела у окна, и внезапно на подоконник села белая ворона. Птица посмотрела на Санду, ничуть не боясь. А когда девушка протянула руку, птица сорвалась и отлетела, но совсем недалеко. Едва Санда приближалась, ворона улетала, словно уводила ее от дома. Так она добралась до самого Окаянного омута.

– И вот, едва я ее чуть не поймала, раздались эти звуки… Колыбельная! И ворона исчезла.

Только Санда это сказала, как на пригорке показалось белое пятно. Девочка вскрикнула: «Это она!» – и бросилась к большой птице. Санда не знала, что за тем скатом растет старое дерево, старее кладбища, старее Китилы, старее мира.

Дерево проросло когда-то из семечка, оброненного Балауром. Оно пристало к его крыльям во время ужасного налета, упало – и пустило корни в землю, оживленное его зловонным дыханием. Рос Ольшаник и рос, год от года прибывая в ширину и высоту, и чуял ветры, вылавливая эхо ссор и злобных клятв, ухватывал любую ярость от рыбаков и тянул черные соки земли, отчего сердце его пробудилось, и обрел он странную, но сильную жизнь.

В корнях древнего злобного древа всегда прятались иеле. И туда же кинулась Санда, желая поймать белую ворону. Ворона хрипло каркнула, и Теодор увидел, что едва Санда вскочила на бугор, как исчезла, словно провалилась под землю. Теодор бросился к ней, перебрался через скользкий склон, испачкав руки в земле. Там, у Окаянного омута, была ложбинка с гладким песком, пахнущим тиной, с бревнышком, словно кто-то все подготовил для проходящих мимо, а ложбинку прикрывал сверху гигантский Ольшаник. Ветви упирались в небо, корни уходили к самому дну земной тверди, и владел Ольшаник всеми тропами, омутами и течениями, всеми норами в этом лесу. Был он здесь всему хозяин. Давний и лютый правитель леса, не знающий прощения и ненавидящий людей.

Едва нога Санды коснулась берега, когда она грохнулась с холма, раздался глухой скрежет. Она упала перед огромным извилистым корнем, который змеем выгнул спину из земли. Стукнулась носом и затихла, испуганная громким скрипом, раздавшимся в ночной тишине.

– Скр-скрррр… – Ольшаник потер в земле корнями.

Не успел Теодор крикнуть, а Санда вскочить, как среди корней отворилась дверь. Скрипнула, распахнулась – и девчонка рухнула в яму, испуганно заверещав и вцепившись пальцами в траву. Ольшаник разом вздрогнул, надвинулся грозовой тучей и навис над ней. Нагнул исполинскую голову и загудел, оглашая ночь страшным деревянным воплем.

Земля просела, корни зашевелились – и Санда стала медленно уходить под гигантские корни. Теодор на миг застыл. Он впервые видел, чтобы деревья двигались! А гигантское древо ожило. Тео огляделся – на помощь позвать было некого!

Санда кричала, глядя на него, и в ее глазах плескался ужас. Теодор глубоко вдохнул, сбежал с холма и упал перед девочкой, крепко обхватив ее запястье. Он потянул на себя, и Санда закричала от боли.

Теодор, сцепив зубы, тянул ее на поверхность. Казалось, у него получается, как вдруг земля вздрогнула, внизу раздался гул, песок задрожал, посыпался, листья зашелестели, задул ветер, корни разошлись еще шире, и Санда рухнула вниз с хриплым криком, а Теодор, держащий ее за руку, нырнул следом.

Земля гулко двинулась, пошевелила корнями, и дверь за Теодором и Сандой захлопнулась.

Лежа в темноте под землей, они думали, что это их последний час. Теодор чувствовал под животом шевеление, словно упал на кучу змей. Гул потихоньку стал стихать, и в конце концов земля замерла.

Они остались в затхлой, звенящей пустоте. Санда сглотнула – и глоток прозвучал оглушительно громко.

– Эй?

Теодор сипло откашлялся. Санда всхлипнула:

– Ты жив?

– Более или менее.

Они уставились друг на друга – две пары глаз блестели в льющемся откуда-то тусклом болотном свете. Тео и Санда оказались на дне, которое освещала сквозь толщу воды луна. Сверху капало. По стенам тоннеля стекали струи, где-то чавкало, булькало и тихонько плескало, словно кто-то принимал грязевую ванну. Теодор огляделся – корни поднимались вверх, сплетаясь у поверхности плотным ковром. Внизу же Ольшаник прорыл множество проходов. Они уходили под воду и шли, наверное, даже под рекой. Там, в несметных коридорах, дерево хранило свои тайны, своих пленников и своих мертвецов.

Везде камыши, речной запах и изглоданные ракушки. Теодор поднял створку. Изнутри пустая – нечто высосало моллюска.

– Нам отсюда не выбраться, – покачал головой Теодор. Мысленно он был готов задушить себя. За последние дни он столько пережил, что его сердце уже не выдерживало постоянного испуга и паники. Но он взял себя в руки. – Пошли.

Санда с оханьем попыталась встать. Тело болело, корни измяли все кости. Теодор помог ей подняться, и она оперлась о стенку. Сквозь ее пальцы заструилась речная вода.

– Кажется, мы под водой. Ты ведь не любишь воду?

Санда кивнула. Она помнила тот леденящий страх, который испытала, когда тонула в десять лет.

– Страшнее воды только желание бабушки скормить тебе все котлеты, – призналась она.

Шутка была неуместной, но Теодор слабо ухмыльнулся.

– Эта птица… Белая ворона.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – ответила Санда. – Как считаешь, это он?

Теодор нахмурился, не зная, что сказать. Та горечь, которая прозвучала в словах Санды, на миг его ослепила. Он судорожно вздохнул.

– Я не знаю, – честно заявил Теодор. – Ты ведь слышала слова Кобзаря? Страж… Он связан с тобой. Быть может, просто уловка. Макабр – не прогулка под луной, честно говоря… если бы я знал…

Но Теодор понял: если бы даже он знал заранее, что ему выпадут такие испытания, все равно сказал бы «да». Иначе быть не могло.

Похоже, Санда была того же мнения. Она подняла с земли свой лук и решительно сдвинула брови.

– Я должна найти Раду. Если это – он.

– А я бы искал выход, – ворчливо заметил Теодор. – И побыстрее.

Вода, стекающая с потолка, лилась уже потоками, и у Тео было жуткое ощущение от этого плеска и хлюпа.

– Почему ты бросился помогать? Пытался вытащить?

Глаза Санды яростно блестели.

«Ей-богу, тебе это нужно знать прямо сейчас? – рассердился про себя Теодор. – Когда ты в пасти чертового Ольшаника, затащенная под воду, стоишь под струями грязной воды?! Девчонок не понять!»

– Ты сама кричала, чтобы я помог.

– Да, но я же не думала, что поможешь.

«Гениально! – Теодор мысленно стукнулся лбом об стену. – Если это логика девушек – я сматываюсь».

– Хватит об этом! – решительно заявил он. – Вперед.

Он подтолкнул Санду, и оба поползли по влажной земле.

Воняло тухлыми водорослями сильней и сильней.

Земля не дрожала, но Теодор держал наготове нож, а Санда – лук. Тишина, в которой капала зловещая вода, давила на уши. Они потихоньку переговаривались.

– Думаешь, второй тур начнется завтра?

Теодор кивнул. Безжалостная предопределенность. И никакого ключа. Он почувствовал боль и разочарование.

– В городе будет праздник Равноденствия. Я всегда ходила на ярмарку с отцом, – говорила Санда. В ее голосе не было сожаления. Она просто излагала факты. – Каталась на карусели с Раду. Он по десять раз стрелял в тире, чтобы увидеть зависть на лицах знакомых.

– И ты?

– Ну, разумеется. Это он сделал лук. – Она коснулась самодельного оружия. – Мы часто тренировались на берегу. Метали ножи в пни. Боролись, хотя он был на голову выше. Ну, конечно, не до крови, но синяки были, хотя какая разница? С какой стати я хуже парня? Пффф! Ладно, хоть Раду никогда не говорил, что мое дело – наряды. – Она качнула головой. Было видно, ее задевает девчоночье положение, да еще отец, начальник полиции, твердил: «Девушкам тут не место, гуляй с подружками».

Санда потерла разбитую губу. Она не ныла, хотя Ольшаник здорово помял ее. По вырывающимся иногда сдержанным стонам и шипению Теодор понимал, что ей больно, и почувствовал что-то сродни уважению. «Неужто девчонки могут терпеть? Обычно орут, даже просто оцарапав палец».

Впрочем, общения с противоположным полом у Теодора было не просто мало, а катастрофически мало. Еще точнее – ни капли. Ну, разве что с Дикой – и то лишь в последнее время. Правда, Шныряла девчонкой не была. Скорее зверенышем, который не понимал, что означает быть девушкой. Ну, зверем она и была, собакой. Оттого и Дика.

– Как получается, что вы – мертвецы, но живые? – спросила неожиданно Санда. – Или вы – живы?

Теодор покачал головой:

– Нежители – это невидимки, которые не живут, но и не умирают. Они находятся на грани. Понимаешь?

– Не совсем.

– Ну… Черт возьми! – Теодор не знал, как объяснить. Он достал монетку. – Видишь? Орел – живые, решка – мертвые. А ребро – нежители. Монетка все равно свалится, но пока вертится – ты будешь нежителем. Будешь тянуть лямку до конца, если умер раньше, чем должен был. Станешь скитальцем без дома, памяти, не имея будущего, зная лишь, что однажды смерть вернется за тобой. Но ты должен дожить срок. Перекидышем, бесплотным мороем, ледящим, который зиму спит, чтобы весной проснуться, а осенью вновь забыть обо всем. Лешим, танцующей хору иеле. Кем угодно.

– А ты кто?

– Я – Теодор. И я не мертв, хотя нежитель.

– То есть ты не умирал?

– Нет. – Теодор покачал головой. – Не помню.

Он вправду не помнил. В его памяти зиял провал сроком в десять лет и исчезающие дни рождения на двадцатое марта. Что это значило, он понятия не имел. Но знал точно, что он – жив. Он – не мертвец.

– А… Раду?

– Ворона? – Теодору было привычней называть парня нежительским именем. Истинного тот ему не называл. – Ворона был мертв, когда я его встретил. Он – нежитель.

– Значит, это правда. Его… убили. Съели…

Санда устало присела, вытянув ноги, и уставилась на сапоги. Тео чувствовал, ей тяжело.

– Он… поссорился с матерью. Они вечно ругались. Хуже его матери я не видела – тощая злобная карга, которая его эксплуатировала. Погнала на работу, едва ему исполнилось тринадцать. Сама сидела дома и пила. Он приносил деньги, она тратила. Раду начал возмущаться. Они поругались, и он, хлопнув дверью, ушел. Я все слышала, мы же соседи. Побежала за ним. Он, конечно, пошел на наше любимое место – на берег речки, где мы сотни раз соревновались в стрельбе, лежали на песке, жарили сосиски. Я его упустила из виду в городе. Догадалась, где его найти. Ринулась следом, но только забралась на пригорок, как услышала крики. Страшные крики, будто кого раздирают пополам. Раду кричал здесь.

Санда ткнула пальцем вверх, имея в виду берег над провалом у корней.

– Кричал так страшно, что я чуть не упала в обморок. Вскинула лук, побежала к нему, но увидела только, как он исчез под землей, словно его кто-то… – Она запнулась от ужаса. – Словно… его проглотило. И послышались звуки с кладбища, будто мертвецы разом зашептали, и по воздуху летел их говор. Ветер шумел в кронах, насылая жуть, я бросилась следом, но ничего не увидела. Пустой берег. Моя стрела торчала в корне, и на ней была кровь. И рядом кулон.

Санда тронула деревянную птичку, висящую у нее на груди.

– Он валялся на песке, тоже в крови. Я забрала и с тех пор храню. Но Раду так и не нашли. Сколько ни искали, проверяя омуты и речное дно, – лодки давали течь, полицейские внезапно заболевали, и вообще творилась какая-то мистическая жуть. Поиски бросили. Я приходила сюда, несмотря на страх. Ждала его. А получается, ждала с того света.

Голос Санды дрогнул, она сжала зубы, и на глазах ее заблестели слезы. Теодор отвернулся. Он не хотел ее смущать.

– Ворона был ничего, – сказал он. – Такой, как описываешь. По-моему, он не изменился. Рыскал везде, совал нос и не боялся получить щелчка. Задирал Шнырялу, но, по правде говоря, зла не желал – она сама такая, что кого угодно из себя выведет.

Теодор-то понимал Шнырялу и привык к ее выходкам, всплескам грубости и хамским ответам. Другие – нет.

– Вы с Раду были друзьями?

– Нет. Он такой же игрок, как я. Просто… братья по несчастью.

Теодор ухмыльнулся и вдруг схватил Санду за плечо и быстро втянул в темную щель между корней. Тени на стенах заметались, и вдали послышались шаги. Кто-то осторожно шел по воде. Теодор выглянул и похолодел. В соседнем проходе шагал не кто иной, как… Александру Вангели!

Мэр оглянулся, всмотрелся в темноту, потянул воздух и пошел дальше, почти не производя шума. Санда сжалась, а Теодор и вовсе захотел провалиться.

«Черт бы его побрал… Что он-то тут делает?!»

И Теодор догадался. Вода. Они под водой, а это – стихия Санды и Вангели. Стало быть, ключ принадлежит одному из них, а не Тео. Во рту стало горько, впрочем…

– Он пришел за ключом, – решительно заявил Теодор. – Это не просто козни деревьев. Этот Ольшаник, он… – Теодор вспомнил и повторил фразу: – «Он – страж зверей или цветов, чтоб ключ хранить, на все готов». Вот оно что! Ольшаник, злобное гигантское дерево – страж растений! Им может быть только могущественное существо, с сильным духом. Вангели пришел за ключом! И он получит его, Санда, – ведь это водяной ключ!

Санда вспыхнула, выпучив глаза.

– Что?! Вангели? С какой стати? А не пошел бы он… Черноглазый страшила! Даже мэр мне не указ! Да пусть проваливает – ключ мой! Я выиграю в Макабре – мне нужно…

Она запнулась, вспомнив, что ей нужно как-то забрать двоих: Раду и отца.

– Пошли!

И Санда, не дожидаясь ответа Теодора, решительно двинулась в темноту. Теодор только закатил глаза. Он хотел найти выход, а не тащиться вслед за Вангели. Но Санда горела другим желанием. «Девчонки! Черт, не думал, что с ними настолько тяжело!»

В проходе оказалось пусто, но Теодор видел следы. Каблуки вдавливались в промокшую глину с такой силой, словно Вангели был готов задавить саму землю. Какое-то время Теодор даже подумал, что потерял мэра – ведь не было слышно ни звука. Потом они с Сандой вышли в странное место: здесь начинались камни, измазанные красной глиной, свет постепенно таял, и следы терялись во мраке. Санда всмотрелась вперед, обернулась на Теодора и мотнула головой в темноту, но он только покривился.

– Слушай, – сказал Теодор, – это все, конечно, увлекательно… Живые корни, землетрясения, волки. Но, по правде говоря, я бы хотел свалить домой и найти наконец свой ключ!

Теодор понимал, что время уходит, подобно воде сквозь щели в речном дне, а он занимается не тем, чем нужно. То болтает с призрачной иеле, помогая выбрать имя, теперь по своей глупости провалился под воду с живячкой…

Но Санда не стала слушать.

– Я должна найти свой ключ! И Вангели…

– Вангели, – повысил тон Теодор, – мой враг. Если ты еще не понимаешь!

Он был зол. Как девчонка могла не понимать? Сама же знала, что мэр создал Пятерку Совета, чтобы ловить таких, как он, и плевать хотел на то, жив Тео или мертв. Едва Вангели увидел лицо Теодора в первом туре Макабра, его так перекосило, будто он проглотил ужа. Черные глаза заметили и шрам, и рытвины на щеках, и синеватую кожу. И мэр уж точно не подумал что-то в духе: «Славный малый! Бог мой, надо отсыпать ему конфет!»

Если бы не предупреждение Кобзаря, что любой, устранивший другого игрока, тут же выбывает, Вангели бы уже истреблял нежителей-соперников. Теодор не сомневался, что этот человек может убить. Он вспомнил один разговор с Дикой.

– Я кое-что видела, – сказала она как-то, когда зашла речь о мэре. – До сих пор забыть не могу. Этот мэр во время первой облавы… Тогда я еще зеленая была, не привыкла и мало что понимала в жизни после. Но та сцена, где он расправился с нежителем, до сих пор из головы не выходит. Помочь я ничем не могла, потому что там был весь Совет, а они все садисты. Что делали с тем нежителем… Как он орал-кричал, просил его прикончить. Они его и прикончили. Но перед тем помучился он так, что на сотню мучеников хватит, бедный. Наверняка даже первая смерть была не такой кошмарной, и не предполагал он, что окончательная станет ужасающей. Будь я на его месте и знай все заранее, сама бы себя порешила, не дожидаясь.

– Что он делает с нежителями? – спросил Теодор.

– А сам как думаешь? Он хочет узнать, откуда они берутся. Смерть, знаешь ли, не ходит по порогам с листовками: «Уважаемые граждане! Не хотели бы вы послушать о мире загробном?», и не собирает подписей в защиту фонда «Спасем нежителей!». По законам людским мы – никто.

Теодор вспомнил слова матери. Она говорила то же самое: «Мы в этом мире – никто».

– Закон нас не защищает. У нас нет документов. Домов. Даже тело не у всех есть! Что уж говорить о правах? А некоторые, кто догадывается о нежителях, как Вангели, не просто люди. Это те, кто сами как тени. Потому замечают все непонятное. Ловят шепотки. И хотят перехватить невидимок, которые, по их мнению, не люди. Впрочем, они не так уж ошибаются! – Шныряла почесала собачью шкуру. – Вангели – хуже всех. Он к тому же страшно религиозный. Идеалист. Такой, как все предки; говорят, его отец и дед были такими: властными, но сухими, следили за соблюдением законов. Он всегда говорит тихо, спокойно и холодно, чем доводит людей до обморока. Знает, что может напустить на человека страх, и пользуется этим. Вангели не бросает слов на ветер. Для людей он – идеальный мэр: справедливый, но суровый. И горожане боятся провиниться, потому что знают: он не прощает.

У него был брат, умер во младенчестве. Не успел вырасти. Люди говорят, это наложило отпечаток на Вангели. Он стал бояться смерти. А род Вангели, это все знают, очень набожный. Вот и Александру нашел утешение в исповедальне. Мол, единственное спасение от смерти – стать ближе к Богу, тогда Бог даст защиту, а после – небесную жизнь.

– И это правда? – спросил Теодор.

Шныряла поджала губы.

– Не велено говорить. Ты даже не понимаешь… Некоторые вообще немеют после возвращения, до того в них вбили это знание. Если не видел – не узнаешь, пока не попадешь сам. Даже будут на костре меня жечь – смолчу, потому как язык мой связывают силы куда большие, чем бечевка.

Теодор вспомнил, как Кобзарь чертил замок на губах. Видимо, печать Смерти нарушить было невозможно.

– У Вангели нет друзей. Только партнеры, Пятерка. Он умен, образован, отлично ездит верхом и фехтует. Не просто так, понимаешь. Говорят, он в глаз кролика может попасть, стоя на другом холме. Удивляюсь, как он до сих пор не переловил кладбищенских! А хотя он-то живяк… Стало быть, никогда ему не стать тише и быстрее нежителя. Семьи у него нет. Живет один, бобыль. Говорят, принимает он что-то… От боли якобы. Вроде у него непроходящая мигрень, и он порой так лекарств напивается, что немного того… с ума сходит.

Теодор вспомнил: он видел у дома жены молочника Вангели – тот прикрыл глаза, словно содрогаясь от шума, поднятого Пятеркой, и коснулся виска.

– Хоть бы допился и сдох. Но, видимо, живучая тварь! – с досадой ругнулась Шныряла. – Заперся в поместье, никого не пускает. Что там делает – непонятно. Знаю, он туда нежителей утаскивал, а после их никто не видел. И капканы вокруг всякие.

– И что, никто не выбрался из его плена? Вот черт… Стало быть, от него лучше держаться подальше. Пятеро против одного – без шансов.

– Да ты даже с одним Вангели не справишься, – покачала головой Шныряла, – а о плене не думай. Мне такое в страшном сне не приснится, хоть снов я не вижу. А если бы вдруг попалась – то сама бы приняла смерть. Без вопросов. Я этого не боюсь, чтоб ты знал, – сказала она серьезно, и Теодор ничуть не сомневался в правдивости ее слов. – Не жди смерти, но когда она придет – прими ее как должно.

– Встреть смерть как друга, иначе она явится как палач.

Шныряла кивнула и больше про Вангели говорить не стала. Теодор и сам чувствовал: этот человек – самый опасный в городе. Быть может, один он хуже, чем все горожане, вместе взятые.

– Я не пойду, – сказал Теодор Санде.

– А куда денешься?

– Не знаю. Ты – живая, тебя Вангели пальцем не тронет. Он горожан как коршун охраняет, даже самых мерзких, вроде молочника. А лучшего из нежителей сразу обезглавит. Без суда.

– Но ты…

– Что я? Я – нежитель. Между мной и тобой, – Теодор обвел рукой темное пространство, – пропасть…

Едва он это сказал, земля зашевелилась и камни посыпались вниз. За спиной Санды, где зияла темнота, покатились булыжники, глиняные комья и оборванные корни – все обрушилось в темноту, как крыша навеса.

Санда вскрикнула, упала, Теодор только и успел подать руку и тут же сам ощутил, как проваливается. Они покатились по мокрому склону, и Теодор почувствовал на коже острые края камней. Он уцепился за корень, Санда ухватилась за его пояс, держась из последних сил.

– Штаны оставь! – Теодор заорал, чувствуя, как трещит и разлезается старая ткань.

Тео схватил Санду за шиворот и подтянул повыше. Она, отчаянно цепляясь за выступы, прильнула к нему и больно впилась пальцами в его плечи. Теодор мысленно застонал: «Черт! Ненавижу землю! Ненавижу воду! Ненавижу… девчонок!»

И все-таки они соскальзывали – земля просаживалась, провал оседал оползнем. Наконец слои глины сорвались, и Теодор с намертво вцепившейся в него Сандой, как два червя, покатились вниз.

Сверху посыпались булыжники и комья, девчонка упала на землю, тут же прикрыв руками голову. Теодор накинул на нее полу плаща и сжался сам. По спине больно забарабанило, но все лучше, чем по лицу. Вскоре лавина стала затихать.

– Фух… – Санда выдохнула, и ее дыхание скользнуло по шее Теодора. – Тео, твои волосы мне в лицо попали.

Прежде чем Теодор дернулся и отодвинулся, девушка взяла длинный локон и откинула за его спину. От чужого прикосновения к своим волосам Тео ощутил на загривке мурашки.

– Зачем ты такие отрастил? Прямо Рапунцель!

– Это еще кто?!

Тео решил, что «Рапунцель» – явно что-то обидное.

Санда захихикала.

«Нет, я и раньше подозревал, что не терплю девчонок, но теперь… Я в этом уже уверен!» – фыркнул про себя Тео.

Наконец все стихло. Тео сел и осмотрелся. Сверху дрожал мутно-зеленый свет. Они находились словно на дне чашки, в округлой пустоте, в середине которой что-то бухало, гулко содрогаясь с каждым ударом. Казалось, сердцевина пульсирует. И всю землю покрывали…

Теодор похолодел от ужаса.

Дно чаши покрывали волосы. Длинные, словно конский хвост. Пушинки, летающие в воздухе и прилипшие к глине. Седые и рыжие, черные и ослепительно-белые… «Как на голове Кобзаря, – подумал Теодор. – Коллекция… волос». Он судорожно сглотнул. Это – волосы тех, кого принял в вечные гости Ольшаник. Вероятно, многим были сотни, может, тысячи лет. А эта чаша, вверху которой зеленела толща воды, – это, должно быть…

– Окаянный омут, – ужаснулся Теодор.

Из темноты, с другой стороны, поднялась фигура. Кто-то еще был здесь! И Теодор даже не сомневался, кого он увидит, – по ту сторону от пульсирующей середины на него глядели черные холодные глаза, которые он узнал бы в любом месте и в любое время. Глаза Александру Вангели!

Неожиданно сверху на шею Тео пролилась струйка воды, словно роса с листа. По стенам зазмеились ручейки. Они пахли тиной и несли с собой водоросли, водяных улиток и мелких рыб. Толща воды вверху нависла, и потолок словно осел. Создавалось ощущение, что он может не выдержать и провалиться.

Теодор сжался, он видел, как на коже Санды встали волоски от ужаса, и чувствовал страх в каждой пряди волос на дне омута.

Струи потекли сильней, сливаясь в потоки, и пульсирующее пятно в середине чаши зашевелилось. Из-под земли выполз пень, огромный и округлый, и тяжело забухал, словно в него ударяли деревянной колотушкой. Этот мерный звук что-то напоминал Теодору. Долго гадать не пришлось. Он совпадал с биением его собственного сердца.

– Это – сердце… – шепнул Теодор, указывая на пень. – Сердце Ольшаника!

Услышав это, деревянное сердце повернулось корнями-артериями к Теодору и Санде. Девушка тихонько взвизгнула.

Буханье и скрежет сложились в буквы. Они повторялись с каждым ударом. Теодор вслушался и онемел.

– И…

– М…

– Я.

Пень бухал, словно рубил топором:

– И-М-Я.

Ручьи вспухли до речушек, и крыша просела сильнее. Она нависла над самыми головами. Вода поднялась до колен, и теперь игрокам грозила смерть не от обвала.

– Мы сейчас утонем! – вскрикнул Теодор.

Санда омертвела от холода. Она вспомнила этот ужас, когда уходишь под воду. Ее язык не шевелился.

– Санда!

Вангели его опередил.

– Кристиан, – громко сказал он, обращаясь к пню.

Пень повернул корни, и речки устремились на сторону Вангели.

– И-М-Я.

– Кристиан! – повторил Вангели еще громче и суровее.

– И-М-Я!

Целый водопад хлынул на голову мэра, и тот закашлялся. Он выглядел потерянным и усталым.

– Какое?

– И-М-Я, – твердил пень.

Вода начала прибывать еще быстрее.

– Анна! – выкрикнул Вангели, надеясь из последних сил угадать то, чего хочет Ольшаник.

– И-М-Я!

Теодор увидел светлое пятно. Сверху, между корней Ольшаника, появился светящийся силуэт. Он прыгал меж корней, и, едва увидев белую ворону, Теодор понял, что за имя должен услышать корень. Это – не ключ Вангели! Не его! Тех, кого он называл, Ольшаник не требует – это его жертва, он ожидает имя того, кого сам некогда забрал в вечные воды.

– Раду! – крикнул Теодор.

Пень встрепенулся, словно узнавая, но промолчал. Затем снова:

– И-М-Я!

«Черт, разве нет? – подумал в панике Теодор и сообразил: – Я-то не владелец ключа! Значит, имя должна назвать…»

– Санда! – крикнул Теодор.

Он оглянулся: Санды не было. Нигде над поверхностью. Вверху нет, но где она? Неужели… там?

Вода поднялась до горла, и Тео увидел как Вангели пытается вскарабкаться наверх по корню. Тео набрал воздуха в легкие и нырнул. Поначалу он видел только зеленую муть. Потоки сносили его к сердцу омута, где жарко пульсировал пень. Теодор схватился за корень.

«Где же она? Где Санда? Она должна сказать имя! Или пень нас утопит!»

Теодор почувствовал, как его тянет в середину. Дернулся вперед, но водяная рука тащила к себе. Тео запаниковал. Воздух пузырями вырывался вверх, и он вспомнил…

Отец его утонул. Самоубийца, прыгнувший в воду.

Тео почувствовал, что не может выплыть. Он судорожно забился, стремясь кверху, но корень ухватил его за щиколотку и потянул на дно. Вода забурлила, закружилась в водовороте пузырей. Тео был уже глубоко под водой и какое-то время не вдыхал, а потом не удержался и раскрыл рот.

В гортань ворвалась вода, он закашлялся, горло сдавил спазм. В груди появилось жжение, будто от огня. Ему показалось, он не тонет, а горит. Это причиняло невыносимую боль, и в меркнущем сознании появилась мысль, что если бы он знал о таком страдании, то навсегда остался бы дома, вдали от всех городов, и отец….

А после наступило странное чувство спокойствия, он опускался ниже и ниже…

Теодор вдохнул и с хрипом закашлялся. Кругом шумела падающая вода и жутко скрипело. Он открыл глаза и увидел над собой черный земляной свод. Сколько времени прошло? Тео лежал на корне, а на него глядели бледно-серебристые глаза.

– Одинокая?

– Теодор! Я вспомнила имя! – удивленно прозвенел голос. – Меня зовут…

– Санда!

Теодор уставился на воду. Как долго она под водой?

– Одинокая! Можешь ее вытащить?

Иеле кивнула и скрылась под водой. Тео увидел, как на другую сторону обрыва с трудом выбирается Вангели. Как он умудрился вылезти? Для своих лет Вангели оказался невероятно силен.

Через некоторое время иеле всплыла, поддерживая голову Санды. Та была без сознания. Одинокая приподняла тело девушки, Теодор тут же бросился помогать и вытащил Санду на корень. Он приложил ухо к ее груди.

– И-М-Я, – бухало внутри.

Теодор поглядел на белые губы, к которым прилипли песчинки и волосы. Рот был приоткрыт. Санда не дышала.

«Черт!» Теодор пытался вспомнить, что отец говорил о спасении утопших. Он долго втолковывал про дыхание и искусственное сердцебиение, но Теодор тогда думал об охоте – слушал, лишь бы отвязаться. Он не собирался никого спасать.

К тому же искусственное дыхание всегда напоминало ему что-то там о поцелуях, и это вызывало в нем еще больше раздражения: раньше в городе он видел целующихся и всегда недоумевал, почему парочкам вечно нужно обниматься и вешаться друг другу на шею и вдобавок еще и впиваться губами друг в друга. От одной мысли о том, чтобы прикасаться к кому-то таким образом у Тео в животе что-то нехорошо сворачивалось.

«Так, придурок. Хватит думать о всякой ерунде. Нужно помочь ей… задышать».

Теодор с ужасом осознал, что ему нужно будет делать искусственное дыхание Санде. Тео посмотрел на ее белое лицо.

«Скорей, идиот!»

Он развернул голову девушки и склонился над ее приоткрытым холодным ртом.

Теодор вздрогнул.

«Не глупи! Она сейчас умрет! Давай уже! Это не то, что ты думаешь!»

Теодор закрыл глаза, силой воли заставил себя склониться еще ниже, набрал в легкие воздух и коснулся рта Санды своими губами. Он успел ощутить прохладную кожу девушки, покрытую каплями воды, а локон непослушных волос щекотно скользнул по его подбородку. Но тут девушка закашлялась, отплевывая воду, а потом с хрипом втянула воздух.

Когда Санда открыла глаза и посмотрела на Тео, он отпрянул, словно ужаленный, на целый метр и принял вид: «Нет-нет, ты что, я никогда в жизни тебя не касался!» Девушка уставилась на него, на ее бледные щеки внезапно вернулся румянец.

«Черт! Она почувствовала?! Или я успел до?..» – испуганно стучало в голове Тео.

В тот же миг земля под ним вздрогнула и заколебалась. Тео мигом вспомнил:

– Санда! Скорее! Назови его имя!

– А? – Она уставилась на него.

– Вороны!

Санда подняла глаза и увидела, как неистово пульсирует пень, заполонив омут криком: «И-М-Я!», как в яме бурлит вода, булькает и вырывается фонтанами. Как сыплются камни и шевелятся корни вокруг. Глянула вверх и увидела кружащийся белый силуэт.

– Ворона… – пробормотала она. – Раду Раду!

На дне омута что-то загудело, загрохотало, и вода быстро стала утягиваться вниз – как в ванне, из которой вытащили затычку.

Захлопали крылья, и на плечо Санды приземлилась ворона. Белая как месяц, с красными глазами-бусинами.

– Ой, это ты! – вскрикнула Одинокая, глядя на альбиноса.

Ворона с грустью поглядела на девушку, ей не требовались слова. Санда протянула грязную руку, и ворона, наклонившись, раскрыла клюв. На ладонь девушки упал ключик. Серебряный ключ, в котором узнавались очертания птицы, той же, что на кулоне Раду.

Тео поглядел на мокрую куртку девушки. Кулон исчез.

Ворона ткнулась в ладонь Санды, и ее красные глаза показались особенно печальными. Словно она прощалась. Тряхнув головой, птица распахнула крылья – будто вспомнив о том, что ей пора, – и взлетела.

Санда что-то кричала вслед, но ворона-альбинос растворилась в темноте корней. Они остались одни. Теодор. Санда. И серебристая иеле, которая глядела на них двоих – сидящих рядом на бревне.

– Боже, какая ж вы милая пара! – восторженно прозвенела девушка.

Санда от удивления открыла рот и уставилась на Тео.

Тео, в свою очередь, притворился глухим.

– Одинокая! – сказал он. – Выведешь нас?

Потоп прекратился, но они по-прежнему находились на дне ямы.

– Легко! – брызнул серебряный смех, и иеле опустила в воду руки.

Она вытащила сеть, и Теодор с ужасом увидел, что та сплетена из человеческих волос. Иеле забросила сеть вверх – и та сразу за что-то зацепилась.

– А ну – выбирайтесь! Живо! Ольшаник скоро закроет проход.

Теодор и Санда по одному вскарабкались вверх, а следом поднялась иеле – легкая, словно пушинка.

Они побрели к выходу, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться, стряхнуть липкую глину и откашляться. Иеле болтала всю дорогу. Ее серебряный смех отражался от гулких стен и перекликался с журчанием ручейков. Когда они отошли на несколько десятков метров, то услышали, как сзади что-то обрушилось, словно опрокинулся гигантский ушат воды.

– Омут закрылся, – пояснила иеле. – Теперь он будет доступен только для Ольшаника. И нас, иеле. Сестрицы вернутся к своим прялкам и продолжат сплетать чудесные сети, а Ольшаник вновь начнет путать тропы, чтобы привести сюда заблудших путников…

Санда остановилась. Она крепко сжимала ключ, и было видно, что это причиняет ей боль.

– Он заманил его, – сказала она. – Раду. Ольшаник его утащил под воду, и Раду не смог спастись…

Иеле грустно поглядела на нее:

– Никто бы не смог. Мне жаль, милая! Ольшаник растет здесь тысячу лет, и ни один факел, ни один топор, ни одна рука не смогли разрушить его сердца. Ничто. Его выжигали десятки раз, и все напрасно. Иеле хранят в глубине омута его душу, оживленную Балауром, и в Ольшанике живет та же мрачная сила, что его породила. Сила вечной темноты. Есть вещи, против которых сделать ничего нельзя, и никогда рука человека или нежителя не уничтожит Ольшаник. Быть может, только сама Смерть.

Глаза Санды покраснели.

– Я помню его, – сказала иеле, – помню того парня, с темными кудрями и глазами…

Одинокая взглянула на Теодора.

– Как твои, Теодор. Такие же ярко-карие. Да. – Она тряхнула головой. – Помню, как давно хотел получить его Ольшаник; он видел вас на берегу, но не мог дотянуться ветвями. А потом выждал момент и… забрал. Я сама расчесывала ему волосы, усыпляя на дне, следуя воле Хранителя этих вод, и юноша доверился мне. Я спела ему колыбельную, и он уснул тихо и спокойно, но больше с тех пор не видел ни одного сна… – Иеле задумалась. – Какая же была та колыбельная? Кажется, я слышала ее как-то… Да, кто-то пел ее на берегу – еще давно, а после… совсем недавно.

И она пропела серебряным голосом:

– Ту-ту-тууу, ти-ти-ууу.

Санда подняла заплаканные глаза и только судорожно вздохнула.

– Это я пела ему, и он уснул. Я расчесала его кудри, темные, как земля, и вплела в них лунный свет – и волосы его побелели как снег. А на веки положила два самоцвета, два граната, испивших крови земли, – и они засияли алыми звездами. Я помню его. Он был красивей всех… И прежде чем я сплела сеть из его волос, я любила чесать их по ночам, думая о своем позабытом имени… Теодор, ты назвал его!

– Что?

– Назвал мое имя! Как только я услышала его, сразу примчалась в омут. Я вспомнила свое имя, свое истинное имя!

Иеле от радости засмеялась и принялась плясать, шлепая белыми ступнями по лужам.

Санда недоуменно поглядела на водяную деву.

– Я же говорила, меня зовут, как обувь… Раньше так называли тех, кто делал чудесные, красивые вещи для женских ножек. И я вспомнила, имя значит «сандалия»! Санда!

Санда распахнула рот.

– Вот как? – хмыкнул Теодор. Он-то думал: что за ботинки? – Стало быть, я могу загадать желание?

Теодор встал между девушками и, скрестив пальцы, всем сердцем попросил то, чего хотел давно и сильно, просыпаясь от тревоги по ночам и думая лишь только об одном – об этом жгущем сердце желании.

– Готово!

Иеле протянула Санде серебряный сверток, будто сгусток лунного света. Это была сеть, по которой они взобрались. На концах сети, сплетенной из серебристых волос, поблескивали гранаты.

– Держи, – сказала Одинокая. – Она сплетена из его волос. Пусть она будет тебе вечным оберегом.

Санда с ужасом поглядела на подарок, не зная, что и сказать. С одной стороны, такая «поделка» – просто дикость, с другой…

Иеле ласково погладила сеть.

– Это не обычная сеть… Гляди! Истинному владельцу, знающему имя того, кто дал волос сетке, – а я ведь не знала его имени – она откроет нечто невероятное… Накинь ее и назови имя!

Санда с опаской набросила на плечи подарок и неловко пробормотала: «Раду». Теодор ахнул, а иеле всплеснула руками.

Тело Санды от горла до пят стало невидимым!

– Ты можешь стать как лунный свет! – захлопала в ладоши иеле. – Призрачный свет, который умеют прясть одни только иеле! Бессмертные девы, танцующие хору на бледных лугах, выжигая траву и скрывая в земле клады, иеле, которые знают слова – те, что смертным знать не дано.

Иеле улыбнулась и тронула жемчужное платье.

– Мне пора… У нас много работы после испытания Макабра. Ольшаник призывает нас на весеннюю чистку, сейчас-то в Окаянном омуте просто бардак!

И она, сверкнув рыбкой, скользнула в щель в земле, куда стекала вода.

– Прощай, Теодор! Прощай, Санда! Желаю удачи. И помните, – голова неожиданно высунулась из потока, – помните, главное – знать, кто твой друг.

Иеле подмигнула и исчезла. Теодор и Санда постояли в темном проходе и потихоньку побрели на выход. Через пару минут они увидели свет. Не зеленый, а розовато-лиловый. Речной берег заливал туман, и сквозь него виднелось зарево: занимался рассвет.

Теодор понял, что ужасно хочет домой. Мокрая одежда хлюпала при каждом шаге, он дико устал и хотел спать. Санда, кажется, успокоилась, на ее лице появилась грустная улыбка. Она всю дорогу прижимала к груди ключ и волшебную сеть.

Теодор подумал, как сейчас здорово будет рухнуть на свою доску, заменяющую кровать, – и провалиться в сон.

Но его желанию не суждено было сбыться.

Едва он выбрался из тоннеля на солнце, как сверху на его голову что-то упало.

Теодор дернулся и понял, что его крепко стянули веревки. Он увидел, как Санда застыла, не зная, что делать, и услышал спокойный голос:

– Не дергайся.

С холма спрыгнули люди. Теодор узнал Янко Попеску, который вытащил из-под шляпы-котелка удавку, и Алхимика, держащего в руке странного вида ружье, направленное прямо ему в грудь. И, еще не обернувшись, уже знал, кто стоит позади.

Над ухом раздался негромкий, но холодный голос.

– В Макабре нельзя убивать, – сказал некто, и Теодор вздрогнул. – Однако никто не запрещал брать игрока в плен…

Теодор понял, что это конец. Александру Вангели занес руку, Санда вскрикнула – и в тот же миг на затылок Теодора обрушился сильный удар, за которым наступила непроницаемая тьма.

Глава 21. О том, кто хранил тайну

Теодор очнулся в темноте. Он сглотнул и перевалился на другой бок – шея заныла от боли, голова гудела, как чугун. Тео закряхтел и всхлипнул. «Черт, больно». Казалось, череп раздробили на мелкие куски. Тео потер шею. Кожа была шершавая, в чем-то засохшем. Он поднес ладонь к лицу: так и есть, кровь.

Он ощупал себя. Тело ныло так, словно было не его, и он бы не удивился, если бы не досчитался руки или ноги. Но, видимо, Вангели побоялся калечить его до конца Макабра.

Вангели!

Тео ошарашенно подскочил. Он вперился глазами в пустоту и увидел то, что напугало его сильнее смерти.

Решетка.

Он сидел на полу камеры, дверь в которую была, конечно же, заперта. Теодор сглотнул ком, но страх застрял в пищеводе. Он чувствовал, как неистово бьется жила на лбу, а голова – та пульсировала, словно вся кровь из тела хлынула к вискам. Щеки горели. В ушах гулко стучало сердце.

«Черт, черт…» – только и мог повторять он, глядя на решетчатую клетку. Камера оказалась маленькой, едва хватало сделать пару шагов туда и обратно. С трех сторон до самого потолка высились железные прутья, а за спиной была грязная стена. Видимо, камеры находились в подвале.

«Ну, ясно, – сказал себе Теодор, – не станет же убийца держать пленников в столовой. Сам небось пригласил гостей, они сидят там с салфетками на коленях, жрут золотыми ложками и не догадываются, что прямо под ними томятся такие же люди. Не слышат их вопли. Мэр обустроил темницу, чтобы никто не знал о его темных делах. И если ты сюда попал, никто никогда не догадается, что ты тут. Кричи сколько угодно».

Вдали на стене виднелось пятно света. Теодор присмотрелся: маленькое оконце без стекла, по ту сторону которого тускнело закатное небо. Наверное, выходит в какой-то внутренний двор, куда доступ перекрыт. Навряд ли мэр оставил бы окно, если бы кто-то мог через него сюда пролезть.

Теодор даже мог полюбоваться закатом, который так любил. Открывая чердачную дверцу, он всегда задерживался на несколько минут, а то и больше, глядя, как понемногу небо захватывают звезды. Сейчас ему было не до звезд.

Теодор тщательно обшарил каждый карман и даже голенища сапог – нет ничего острого. Ни ножа – разумеется, его отобрал Вангели, ни кусочка проволоки. Открыть замок было нечем. Он дернул дверь – та лишь громко залязгала, но не поддалась. Лязг оглушил его, даром что в ушах по-прежнему стоял тяжелый гул. Тео прислушался. Наверное, он поднял такой шум, что Вангели догадался – его пленник очнулся.

Нет, все было тихо. Значит, Вангели здесь нет. Где же он? Теодор, разумеется, не жаждал встречи с мэром. Он на секунду представил высокую фигуру в черном костюме. Лакированные кожаные ботинки – даже те выдавали в мэре педанта. Ни пылинки. На шее – шелковый темный платок. Но темнее всего была, конечно, не одежда. Глаза есть у всех: зрачки, радужка, ресницы. Но глаза Вангели были какими-то ненастоящими. Они всегда смотрели прямо – это было жутко, но особенно жутко было то, что они не моргали. Взгляд мэра пугал больше, чем черное дуло ружья. А это о чем-то да говорило.

Теодор внимательно оглядел помещение: по ту сторону прохода находилась еще одна клетка. В дальнем углу ее была какая-то куча, – может, одежда, оставшаяся от предыдущего пленника? «Предыдущего пленника», – повторил Теодор. Его пробрал холод.

В подвале было зябко и пусто. Через окно проникал ветер, взметая с цемента пыль. Теодор поежился и обхватил тело руками. Он дрожал, но вовсе не от холода.

Он понял, что один. Никто не знает, что он тут. Сейчас он пожалел, что не воспринимал одиночество всерьез. Если бы… Хоть кто-то…

Но нет. Никто его не вызволит – это ясно, как лунная ночь. Теодор обернулся, и взгляд его остановился на ведре в углу камеры. Грязный, помятый цилиндр. Оттуда мерзко воняло. Тео содрогнулся от отвращения.

И тут он увидел кое-что, поразившее больше, чем ведро для отходов. Пыльный клочок волос, который, подобно перекати-полю, носился из угла в угол его клетки. Тео увидел, что волосы не одного цвета. Значит, они… принадлежали разным пленникам… Теодор почувствовал, как к горлу подступила тошнота.

Он поднял глаза и прямо перед собой увидел на стене камеры нечто ужасное. Вырванный с мясом коготь.

Теодор сложился пополам, его вывернуло наизнанку. Он закашлялся, от желудка прокатилась волна тошно творного спазма – но ничего не полилось. Обычный спазм голодного живота. Теодор отдышался, стараясь не смотреть на жуткие свидетельства пребывания здесь пленников. Но он чувствовал, как волосы на голове встали дыбом.

Он глубоко вдохнул. В воздухе ощущался запах пота, въевшийся в стены, крови и чего-то гнилого, сладковатый привкус смерти.

Пахло ужасом. Ожиданием неотвратимого. Теодор зажал нос и уткнулся в плащ, чтобы не поддаться страху. Но страх находился не в воздухе. Он рос, подобно вздымающейся земле под вулканом, внутри живота. Теодор тяжело дышал, цедя воздух сквозь зубы, но спокойствие не приходило. Он начал задыхаться.

И тут послышался тихий стон. Теодор поднял голову. Стон раздался снова, и Тео определил, что он доносится из соседней клетки. Там кто-то был и, судя по звукам, чувствовал себя хуже Теодора.

Тео подобрался к решетке вплотную и уставился в темноту. За окном уже смерклось, и в камере блуждали тени. Он на мгновение задумался, прежде чем раскрыть рот, но все-таки спросил:

– Кто здесь?

Собственный голос, разогнавший тишину, напугал.

Куча в углу клетки зашевелилась. Замерла.

– Эй?

Куча вновь заерзала, полы изношенного пальто откинулись, и Теодору предстало страшное существо. Оно мало чем напоминало женщину, которой некогда являлось. На осунувшемся лице с заостренными от голода скулами тускло блестели голубые глаза. Пересохшие губы со свистом втягивали воздух. Нежительница едва дышала, и было видно, что каждый вздох причиняет ей боль. Кости торчали из-под морщинистой серой кожи, и Теодору вспомнилась та самая собака, которую он видел у дома девочки Оаны. И если то была смерть, то она явно поселилась внутри этой женщины.

– Вы живы?

– Была…

Нежительница зашевелилась и с огромным трудом подползла ближе. Ноги она волочила, будто кошка, чьи лапы перебили кочергой.

– Вы… кто? – спросил Теодор.

Женщина не ответила, посмотрела на Теодора и вдруг – замерла. Теодор прекрасно видел, как меняется ее лицо, на котором отразилось сначала узнавание, потом неверие, а следом – странный испуг.

– Я тебя видела!

В женщину разом вернулась жизнь, и она потрясенно помотала головой:

– Ты кто?

Теодор подумал: «Что во мне такого, что ее напугало?» Он не знал ни единой причины, по которой мог произвести такой эффект у нежителя.

Она вновь вгляделась в его лицо.

– Я тебя знаю.

«Откуда?» – Теодор запаниковал.

– Мы… знакомы?

– Я видела тебя.

– Вы с кладбища? Я вас ни разу не видел, – признался Теодор.

Нежительница мотнула головой в нетерпении.

– Да нет. Я видела тебя, но… во сне.

Настала очередь Теодора изумиться. Сердце сделало лихой кувырок. Во сне! Его видели во снах только мать и отец – и это было началом отсчета неудач. Сначала родители испугались, затем исчезли, а после прилетела эта чертова комета…

– Вы видели меня во сне? Но вы разве не нежитель?

– Нежитель, – кивнула женщина и скривилась, словно это доставило ей боль. – Я видела твое лицо. Накануне прилета кометы я видела тебя, ясно, как сейчас. И в том сне ты открывал дверь.

Теодор задохнулся. Сон, как у родителей!

– Моим родителям тоже снилось это, – признался он с болью, – я и дверь. Я открывал ее. Они не должны были видеть снов – ведь мои родители тоже… нежители.

Пленница удивленно захлопала глазами.

– Ты, наверное, шутишь.

– Но это правда. – Теодор сдвинул брови. Ему надоело молчать. – Мои родители, оба – мать и отец, нежители. А я… живой.

– Живой? Что тогда тут делаешь? Вангели не берет пленников среди горожан. Он ведь, – женщина скривилась, – мэр… Добропорядочный, соблюдающий законы мэр большого города Китилы.

Теодор кратко рассказал о своих приключениях и о том, как появилась его странная тень. Он старался не говорить о семье, видя, что и эта нежительница воспринимает его слова с подозрением. Слушая рассказ, пленница только с грустью покачивала головой. В ее косых голубых глазах стояла печаль и горечь. Она сочувствовала ему, и Теодор тоже ощутил к ней жалость.

Бедная пленница, видимо, находилась тут давно. Совсем одна, под пытками Вангели. Теодор представил себе пугающее одиночество, когда ты один на один с обреченностью, заперт и тебя ждет смерть.

Женщину звали Лиза, и она была не так стара, как казалось. Она просто осунулась и высохла, словно у нее внутри открылась дыра, куда утекали силы. В ней чудом еще теплилась жизнь – остатки, подобные последней лужице на дне раковины, которые тоже вот-вот стекут в трубу водостока.

– …А потом Вангели набросил на меня веревки и запер в камере, – закончил Теодор.

– Твои родители… как их фамилия?

– Ливиану.

– Вот оно что. А ты, значит… Тео.

– Погодите! Откуда вы знаете?

Нежительница покачала головой и прислонилась спиной к грязной стенке.

– Все вышло не так…

Она не хотела говорить. Или не могла. Теодор так и не понял, однако ему нужно было узнать о себе все.

– Лиза! Откуда ты знаешь меня?

– Я помогала старому другу. Которому кое-чем обязана. Он попросил меня о большом одолжении, которое грозило неприятностями, – связаться с Вангели. Я прекрасно знала, что мэр за человек. Но согласилась.

У друга не было выбора. Я понимала его положение и хотела помочь. Когда-то нас связывала тайна, он оказался рядом в трудную минуту – и помог. Друг разыскал меня, хотя я покинула Китилу и жила далеко. Я хотела забыть этот город, он навевал… нехорошие воспоминания. Ты ведь знаешь, не все помнят о прошлом, когда возвращаются?

Теодор кивнул. Он не помнил себя до десяти лет – правда, не связывал это с переходом. Он до последнего верил, что этого не случалось. Почему – объяснить не мог. Чувствовал, и все.

Лиза отбросила с глаз грязную прядь волос. Рыжина в них только угадывалась, как в ярком когда-то платке, выгоревшем на летнем солнце. Теодор посмотрел на нежительницу: рыжие волосы, косые глаза… Да она перекидыш!

Лиза молчала, вспоминая переход, и Теодор тоже сидел как можно тише. Перебивать нежителя, когда он думает о смерти, нельзя. Вообще спрашивать о таком бестактно. Правда, Теодор это не сразу понял. Да и как поймешь, когда некоторые в красках описывают, как их голова оказалась в кипящем котле! Или откуда взялась эта веревка, стягивающая ворот рубашки вместо галстука! Находились и такие – правда, большинство помалкивало.

Отец тоже молчал. Теодор уже понял, что рыжий парень был прав: Лазар свел счеты с жизнью. Сам. Почему? Теодор не знал. Отец был на редкость молчаливым человеком. Не просто из людей, которые не любят болтовню. Его молчание что-то хранило, и Теодор знал это так хорошо, как знал очертания своего шрама на щеке.

– Вангели устроил западню, – наконец выдохнула Лиза. – Мы подготовились, но все пошло не по плану. Выждали момент и перехватили Вангели – брать его в плен не было смысла, иначе это сразу настроило бы его против нас. Задачей было, – она проговорила это, будто сама удивлялась странной идее, – расположить Вангели к себе.

«Расположить? Вангели? К нежителям?» По мнению Теодора, более дурацкую затею придумать сложно. Проще было заставить Шнырялу танцевать веселый танец жок, чем убедить Вангели, что нежители безвредны. Он считал их преступниками, над которыми как мэр мог вершить правосудие.

Лиза тяжело вздохнула, словно ей самой это казалось теперь дурной затеей.

– Знаю, о чем думаешь. Как можно убедить Вангели встать на сторону нежителей? Человека, который ненавидит их всей душой, если она у него есть. Который убивает, не испытывая мук совести. Не считает нас людьми.

Теодор действительно не понимал.

Лиза сжала губы.

– Но способы есть.

– Вы хотели объяснить Вангели, что нежители не опасны?

Она покачала головой.

– Не совсем. – Лиза подбирала слова. – Но что-то вроде того. Друг предлагал обмен, что устроило бы обе стороны. Рискованно, но, с другой стороны, мы имели все карты. И козырь.

Мэру ничего не оставалось. Он сделал вид, что недоволен. Затем изменил решение. Неверие, сопротивление, ярость и, наконец, принятие. Мы оставили его в покое и ушли так, чтобы он не нашел следов. Мой напарник даже не связал Вангели, желая, чтобы тот чувствовал себя свободным. Не пленником. – Лиза усмехнулась. – Он устраивал переговоры, а не бойню. Впрочем, у мэра было другое мнение на этот счет… Едва мы отошли от города и распрощались, чтобы пойти своими путями, нас окружила Пятерка Совета. С факелами. С оружием.

Лиза сжала кулаки, отчего дряблая кожа на острых костяшках натянулась.

– До сих пор не пойму, как нас обнаружили. Поймать нежителя непросто, выследить – тем более. Мы оставили мэра безоружным, а полчаса спустя он уже прострелил мне бок.

Она показала на правую сторону тела, повязанную грязной тряпкой. От одежд распространялся удушливый запах гнилой плоти. Видимо, толком ее тут не лечили, – может, только перевязали, чтобы дольше пожила в плену.

– А потом, – женщина скривилась, вспоминая худшее, – он забрал шкуру.

Она смолкла. Теодор понял, что озадачивало при взгляде на Лизу. Рыжие волосы, косящие голубые глаза. Он сразу понял, она – перекидыш. Однако гадал кто! И неудивительно: на ее плечах не было меха, по цвету которого – серому, коричневому, огненному или бурому – можно опознать зверя! На Лизе не было шкуры. Только изодранное платье, пальто и кожаные ботинки.

– Вот так.

– Мои родители даже спали в шкуре, – вспомнил Теодор.

Лиза слабо ухмыльнулась:

– Неудивительно. Они не объясняли почему?

Теодор покачал головой.

– Можешь представить собаку, с которой содрали шкуру?

Теодор вздрогнул. Тогда понятно, отчего пленница выглядит так, словно находится на последнем издыхании. Без кожи любое животное погибнет.

– Вангели об этом знает?

– Да. Но ему впервые попался перекидыш, и он решил устроить… эксперимент. Решил посмотреть, как долго проживу без шкуры. Забрал ее, а меня запер. Даже подлатали и перевязали, чтобы не возникла гангрена.

– И сколько ты здесь?

– Месяц.

– Месяц? С тех пор как начался Макабр?

Лиза кивнула.

– Это произошло в канун Макабра. Мы сбежали с погоста, и на холмах Пятерка нас перехватила. Окружили так, что не пройти, а нас всего двое. Вангели ранил меня. Я не могла идти. Друг взвалил на плечи и понес. Мы оставляли много крови по пути, и мэр пошел по следу. Там, на холмах, нас настигли и поймали. Наставили свои ружья, а ведь ты знаешь – нежителя убить можно так же, как и живого. Пуля в сердце – и конец. Вторая, необратимая смерть. Нежитель всегда погибает. Не умирает тихо в постели, нет. Он становится таким через муку и уходит так же – через самоубийство или убийство. Иного не дано. Так что, – Лиза горько усмехнулась, – все твои друзья-нежители умрут не своей смертью. Своя смерть невозможна. Они погибнут. Однажды. И я – потому и здесь, вот она, моя гибель.

Теодор ужаснулся. Значит, так уходят нежители – неправильно вернулись, неправильно ушли… Дика – та умерла от укуса змеи и страшного падения. Отец покончил с собой, прыгнув с моста. Мать… Теодор не знал, что стало с матерью, но в последнем их разговоре она неожиданно обмолвилась о втором муже, который «сделал с ней нечто плохое», о чем она не стала даже рассказывать. Ворону утопил Ольшаник, а когда тот вернулся нежителем, то проиграл тур. Первый раз неправильно, и второй тоже – не естественная смерть, а гибель. Все они: Шныряла, его родители, даже тетушки Фифика и Марта – им суждено пройти через мучительный конец.

Теодор задумался о себе. А он… тоже?

– Подожди, Лиза. На холмах. Тех, что за кладбищем?

– Да.

Теодор почувствовал, как сердце подскочило.

– Где обугленный боярышник?

– Видел его? – Лиза кивнула. – Да, именно там.

Теодор задохнулся, прижав лицо к прутьям. Он буквально впился глазами в Лизу. А сердце больно стучало в перегородку.

– Лиза! Друг, который был с тобой… Это Лазар Ливиану?

Нежительница, помолчав, кивнула.

Теодор задохнулся. Ему не хватало воздуха, он только мотнул головой и выпалил:

– Что было дальше?

– Пятерка окружила нас. Вангели сорвал с меня шкуру, чтобы я не могла обратиться. Они хотели связать Лазара, но он перекинулся лисом, высвободился и начал их кусать. Поймать лиса труднее, чем человека. Убегать он не думал. А потом… Когда его прижали к дереву… Раздался гром над головой. В феврале! Гремело оглушительно, всюду сверкали молнии и поднялся ураганный ветер. Как раз когда Вангели собрался проткнуть Лазара, молния ударила в ствол. Мы ослепли от света, закружил страшный вихрь. Все попадали ничком, оружие вырвало из рук. Алхимика чуть не унесло ветром, он в последний момент вцепился в Вангели. Внезапно все стихло, и мы увидели, что Лазара нигде нет. Дерево еще полыхало, однако лис испарился. Вангели посчитал, что в суматохе Лазар сбежал. Я не знаю, так ли это. Лазар не из тех, кто спасает свою шкуру, хотя шкура для него значит все. А затем Вангели меня увел, и я больше никогда не видела своего друга.

Сердце Теодора гулко колотилось. В гортани пересохло от волнения. Теперь он знал, что случилось на месте пожара. Откуда взялось обугленное дерево и что приключилось с отцом. Его унесло ветром в последнюю минуту, когда Вангели хотел его убить.

– Лиза. Лазар Ливиану. Откуда вы знаете друг друга?

– Он лечил меня, – отозвалась Лиза.

– Да, он ведь знахарь…

– У меня была чахотка. – Лиза кашлянула и машинально прижала пальцы к губам. – Это семейное заболевание… Хотя наша семья – одна из самых известных в Китиле. Богаче, чем Вангели, хотя, несомненно, куда менее уважаемая. В нашем роду, Драголичей, было много странных личностей, из-за этого высший свет над нами посмеивался. Сноходцы, гадалки… Какая-то дальняя тетушка удивляла всех умением предсказывать погоду, а один из родичей, Ионелл, в восемьдесят восемь лет осознал, что всю жизнь занимался не тем. И его призвание – не банковское дело, а… собирать фольклорные истории по деревням. Старик отправился в путешествие, взяв с собой все деньги, и пропал без вести. А нет богатства – нет и уважения соседей. Особенно презирали нас, конечно, Вангели – род издавна занимал посты в управлении города.

Лиза закашлялась, и Теодор удивился, как она может так много говорить. Но, по-видимому, рассказ о таких событиях оживил ее – злость на Вангели, ярость и жажда мести заполыхали в ней.

– Ты обратилась к Лазару?

– Да. И вот однажды, когда одна из дочерей Драголичей была при смерти, она приняла помощь неизвестного лекаря. Это было неслыханно, и Драголичи все скрыли, как скрывали причуды других чокнутых племянников и кузенов.

А затем больная пропала. Ее больше не видел ни один горожанин, хотя друзьям сообщалось, что она по-прежнему жива и посылает письма из «другого места». «Доктор сказал, перемены благотворно влияют на здоровье. Морской воздух, новые знакомства…» А правда была в том, что… я умерла.

Лиза замолчала. Теодор почувствовал сильное сожаление, хотя все было в прошлом и он изменить уже ничего не мог.

– Я и так была при смерти. Родичи это знали. Я решила испытать последнее средство, но даже Лазар не мог помочь. Правда, во время пребывания у него я кое-что узнала. И вначале испугалась. Он был не человек! Он носил, не снимая, шкуру, а ночью я увидела, как по двору ходит большой лис. И поняла: лекарь обращается зверем! Впрочем, меня это не испугало: Лазар изо всех сил хотел мне помочь. Он был добр. Относился с пониманием. Не то что моя семья… Ему даже не нужны были деньги, которые я предложила, он взял лишь четверть суммы.

Однако ничего не мог сделать: болезнь победила. В последней схватке я вцепилась в жизнь изо всех оставшихся сил. И… удержалась на краю. Попала туда, где не говорят, и вернулась с печатью на устах. Вернулась в теле животного. Такого же лиса, как и Лазар; ведь, хотя он носил черную маску и я не видела его лица, за время, проведенное у него, мне он очень… понравился.

Она умолкла, и Теодор не совсем понял, что она хотела сказать последними словами. Она… любила… его отца?

– Однако, когда я вернулась, Лазар сказал: у тебя никогда не будет детей. Не будет семьи. Он остался верным другом, хотя мы расстались на долгое время… А потом… Несчастье случилось с моим племянником. С ребенком творилось что-то неладное. Он заблудился в горах, а после его нашли в беспамятстве на берегу возле омута. Он бредил и стал полоумным калекой, а потом начал сохнуть, как росток, в корнях которого поселился крот. Мы с сестрой переписывались изредка, и я не говорила о том, что произошло на самом деле. Когда же от мальчика отказались все врачи, сестра стала умолять меня убедить лекаря помочь им. Я отказывалась. Но когда ребенок оказался на самой грани, и стало ясно – он не выживет, я все-таки решила поговорить с Лазаром.

Тот предложил обряд Связывания.

Объяснив ситуацию моей младшей сестре, Лазар думал, та откажется. Но моя сестра была на все готова ради сына. Она могла его потерять, а спасти свое единственное дитя для нее было важнее всего на свете.

И знахарь пришел, хотя это граничило с безумием. Муж моей сестры вскипел, едва она заикнулась о лекаре. Он не верил во всякие травы! Но врачи-то уже ничем не могли помочь.

Втайне от мужа сестра пригласила Лазара. Я ее отговаривала – ведь обряд Связывания мог закончиться гибелью для обоих. Но сестра не слушала. Она желала лишь спасти сына, ничто иное ее не интересовало. И лекарь пришел. Он был усталым, израненным после очередного преследования. Но решил помочь.

Он всегда помогал людям.

Однако во время лечения все пошло не по плану. Свеча, которую Лазар хотел задуть, неожиданно потянулась пламенем к одежде моей сестры – и та загорелась! Знахарь попытался остановить пожар, но огонь мгновенно охватил мою сестру, а потом перекинулся на кровать, где лежал ребенок.

Ворвался муж и начал кричать. Он не понимал, что происходит. Увидев разложенные травы, он вспомнил о том, что жена говорила по поводу лекаря. Он словно с цепи сорвался. Накинулся на Лазара. Завязалась драка. Каким-то чудом Лазар оглушил его и вытащил из дома, потом вынес мальчика, но моей сестре ничем помочь не смог…

Лекарь должен был довести Связывание до конца. Он унес мальчика в надежное место, а когда вернулся – мой зять не захотел его слушать. Он посчитал жену и сына мертвыми. Похоронив ее, он сделал надгробие, на котором записали два имени. Он скорбел о потере, просто потерял рассудок и хотел лишь одного: убить виновного в гибели его семьи. Этот лекарь уничтожил дом, отнял жену и ребенка.

Мой зять разговор о нежителях принял так, словно это была последняя ересь, и тогда Лазар понял: любое объяснение впустую. Мой зять все равно не поверил бы, что его сын каким-то чудом выжил. Я не могла взять ребенка себе, и тогда Лазар увез мальчика с собой, пообещав заботиться, потому что после Связывания ребенку было нужно особое воспитание. Особая забота. Так объяснил Лазар.

Спустя некоторое время Лазар решил, что стоит попробовать еще раз. Быть может, за годы гнев и ярость человека утихли. Он разыскал меня, и мы отправились на переговоры. Лазар хотел вернуть ребенка. Но, едва услышав разговор, мужчина словно превратился в дьявола. Он притворился, что все понял, и согласился принять обратно мальчика, дав ему дом, настоящую семью, деньги. А после… подловил нас.

Потому мне отсюда никогда не выйти. Тем более что это именно я позвала Лазара Ливиану лечить сына моей сестры, которая была замужем за Александру Вангели.

– Вангели?!

– Да, Тео… Я его родственница. Мэр был женат на моей сестре. Наши два рода объединились, ведь оба из самых богатых в Китиле. Моя сестра вышла замуж за Александру. Хотя, по правде, я была против. И не зря.

Дальше ты знаешь историю. Это то, что произошло со мной и почему я сейчас нахожусь здесь, в клетке. Вангели никогда не примет нежителей. Пройдет год или сотня лет… Я слышала, он участвует в Макабре. Не удивлена. Если он попадет за Дверь, сможет исполнить свое заветное желание, а после потери всей семьи его желание одно: отомстить нежителям. Уничтожить их всех, до последнего. Оставить мир только для живых.

Лиза зашлась ужасным кашлем. Она долго говорила, будто ее прорвало, – та самая капелька на дне, которая из последних сил рванула к жизни. Видно было, как горько сейчас Лизе, но она ничего не могла поделать. Она была в клетке, в плену у Вангели.

Теодор не знал, что сказать. Он был потрясен так, как никогда в жизни. Он даже не мог представить, что однажды испытает подобный шок, способный поселить в языке немоту, а в сердце – гулкую, долгую, непередаваемую муку. Теодор едва смог сглотнуть и безжизненно осел на пол, не в силах произнести ни слова. Он поднял руку и поглядел на нее так, словно видел впервые. Осознавая ужасающую правду, которую ему только что открыла Лиза, он словно впервые смотрел на себя.

Его бледная рука. Длинная, тонкая и дрожащая. Когда-то он держал ею флуер. Сжимал шеи обидчиков-горожан. Он опустил взгляд: острые колени, плоский живот, все тело угловатое, как у многих сверстников. Он был подростком на самой грани взросления.

И в этом теле, на которое Тео с удивлением смотрел, – в его теле текла кровь. Живая пульсирующая кровь, которую дал ему не Лазар Ливиану…

– Я не Ливиану, – устало и ошеломленно проговорил Теодор. – Я все время жил в лесу, охотясь и считая своими родителями лис-перекидышей. Но у перекидышей детей быть не может. И я… я – не Ливиану. Моя настоящая фамилия… – Теодору потребовалось сглотнуть тугой комок в горле, потому что гортань сдавил ужасный спазм.

– Твоя настоящая фамилия – Вангели. Ты – сын Александру.

Лиза виновато подняла глаза. Но прежде чем Тео что-то сказал, раздался скрип, и дверь в подвал медленно отворилась.

Глава 22. О том, как не стоит встречать день рождения

Сердце Теодора сделало невероятный кульбит. Вжав голову в плечи, он озадаченно уставился в проем двери. На пороге было… пусто.

Лиза и Теодор замолчали, ожидая, что кто-то вой дет, однако этого не произошло. Дверь открылась сама по себе. Теодор слышал шорох на пороге, но ничего не видел.

– Кто здесь?

– Тише ты!

Теодор чуть не вскрикнул. Он узнал этот девчоночий голос! Тео ринулся к железным прутьям, и сердце ликующе забилось в груди. Он и не думал, что наступит момент, когда будет рад слышать девчонку!

Что-то прошуршало и совсем рядом материализовалось…

– Санда!

Теодор не сдержал восхищенного шепота. Девушка отбросила сеть-невидимку, и Теодор протянул к Санде руки. Они сквозь решетку обхватили друг друга за плечи.

– Черт возьми, как ты… Ты же… Санда!

Теодор не верил своим глазам. Она пробралась в особняк Вангели, на который даже смотреть боялся любой из нежителей! Она пришла сюда, чтобы вызволить его. Теодор никогда прежде не испытывал этого чувства. Его захлестнула такая волна благодарности, восхищения и теплоты, что язык вдруг онемел, и Тео даже не смог пробормотать «спасибо».

Девушка улыбалась. Она оглянулась и увидела Лизу. Нежительница с изумлением смотрела на подругу Теодора, затем перевела взгляд на белую сеть с алыми гранатами, лежащую на полу.

– Быстрей, Тео!

Теодора редко называли сокращенно. Грудь как-то по-особенному сжало от звуков ласкательного имени. После тяжелого разговора с Лизой он испытал такую радость! Впрочем, радоваться было еще рано.

– Слушай меня, – скороговоркой сказала Санда, вытаскивая из кармана ключ. – Там, за дверьми, Янко Попеску, один из Совета мэра.

Попеску! Толстяк в шляпе-котелке, который постоянно прикладывался к фляжке. Он не выглядел особо страшным, однако Шныряла пояснила, что под котелком у него удавка, и Попеску, несмотря на комичный вид, настоящий садист.

– Он должен хранить ключи, но, судя по всему, напился с горя, что настала его очередь охранять пленников. Я следила за особняком мэра, чтобы улучить момент, когда Вангели не будет дома, и проскользнуть внутрь. Отец иногда брал меня с собой на приемы, и я помню, где вход и какие коридоры куда ведут. Сразу догадалась, что камера должна быть вдали от жилых помещений. Пришла сюда, в сгоревший корпус, и услышала ваши голоса из окошка.

Санда кивнула на отверстие в стене – там мерцали звезды.

– Ты… – Теодор впервые посмотрел на человека с восхищением.

Она… пришла его спасти! Верно – ведь Теодор помог ей в испытании Ольшаника, он нырнул за Сандой, а когда не смог найти, позвал иеле, и та вытащила девушку из воды. Теодор не думал, что испытания так связывают людей – тонкой, неуловимой, но крепчайшей нитью дружбы и долга. Он действительно чувствовал к Санде доверие, а она, судя по всему, к нему. Это было удивительно!

Санда тихонько вставила ключ в скважину и повернула. Раздался скрип, пленники застыли от ужаса. Медленно поворачивая ключ, Санда отперла замок и распахнула дверь. В следующую минуту Теодор вышел из камеры и, схватив девушку за плечи, притянул к себе. Он не знал, как ее поблагодарить, – язык забыл «спасибо», но этот жест – он родился сам по себе. Теодор даже не успел сообразить. Раньше он также бездумно мог ударить, а теперь – просто невероятно – его тело само прижало к себе девушку.

Он тут же опомнился и неловко опустил руки, но увидел, что щеки Санды порозовели. Теодор смутился, а Санда поскорее отвернулась и присела у камеры Лизы.

Едва она открыла дверь, Теодор отстранил Санду и вошел.

– Лиза, – сказал он нежительнице. – Лиза, спасибо, что ты рассказала мне все. Теперь я знаю, кто я.

Теодор сглотнул комок волнения.

– Лиза… ты ведь… моя тетя?

Нежительница кивнула.

– Я должна была рассказать это тебе. Теперь, когда нам не удалось договориться с Вангели.

Долгий разговор отнял у нее много сил, и Теодор с жалостью заметил, как плоха нежительница. Только бы успеть ее спасти!

Теодор упал на колени и хотел помочь Лизе встать, но оказалось, что женщина совсем не может идти. Ее ноги отнялись, а руки дрожали и были слабы, она не могла даже держаться за Теодора. Он вспомнил Лазара. Тогда, у дома Оаны, Теодор подвернул ногу. Лазар мог бросить его, обернувшись лисом, а ведь Теодор не был ему родным сыном! От этой мысли у Теодора вновь возникло неприятное ощущение, словно съел испорченное мясо. Однако это было не важно. Он разберется с семейной историей, сейчас главное – выбраться отсюда и спасти Лизу!

Теодор поднял пленницу, попытавшись взвалить на плечи. Но это было тяжело.

– Теодор, мы не сможем так – там не один охранник Попеску. Даже если мы его вырубим, в особняке полно народу – пока я пробиралась сюда, несколько раз чуть не влетела в поварих с блюдами! В доме готовится торжество по случаю Весеннего праздника…

«Точно! Равноденствие!» – вспомнил Теодор. Он остановился. Лиза тяжело дышала, каждое движение отзывалось в ней болью, и она тихо стонала. Если Лиза не сможет сдерживаться, даже под сетью Санды они не смогут выбраться.

– Тео… дор, – произнесла Лиза, – мне нужна… моя…

Теодор вспомнил:

– Шкура?!

Лиза только охнула, осев на пол.

Точно. Силы уходят из нее потому, что Лиза лишилась своей шкуры. Даже если она по-прежнему будет слаба, в обличье лисы ее будет проще вынести отсюда.

– Санда! Мы должны помочь Лизе! – решительно заявил Теодор. – Это – моя тетя. Она – перекидыш, Вангели отобрал у нее мех и потому она ослабла. Мне нужно найти ее лисью шкуру.

Лиза с удивлением и благодарностью посмотрела на Теодора, и он заметил этот взгляд. От него в груди потеплело. Он хотел помочь ей не только потому, что Лиза – его тетя. Даже если бы не была ею… Теодор понимал: бросать нежителя в беде – это ниже его достоинства. Он бы никогда так не сделал. Лазар был прав. Теодор его понимал.

Вдруг Санда резко выдохнула.

– Тео! Посмотри в окно! Скорее! – В глазах девушки стоял ужас.

Тео непонимающе перевел взгляд на окно – и увидел там…

У кометы было три хвоста. Макабр. Сегодня – второй тур.

– Весеннее Равноденствие сегодня! Помнишь, мы говорили? В городе праздник, поэтому мэр уехал – он должен произнести торжественную речь на площади!

– Сегодня – Равноденствие?

Теодор с ужасом поглядел на нее.

– Да, и ночь уже близко, Кобзарь скоро будет собирать игроков.

Теодор не знал, что хуже: ослабевшая Лиза, второй тур Макабра или его наступивший день рождения! Он задохнулся. Значит, все, что произошло сегодня, он забудет.

– Тео, не молчи! Нет времени. Скоро полночь, и Волшебный Кобзарь пошлет за нами вихри! – почти вскричала Санда, но осеклась, вспомнив про Попеску.

Теодор покачал головой:

– У меня нет ключа.

– Что? – Санда удивленно уставилась на Тео.

– Что-что! Ключа нет! – рявкнул Теодор. – Когда я помогал тебе в испытании с Ольшаником, разве не помнишь, как говорил: лучше бы искал свой ключ. Так вот, я его так и не нашел. Меня же сразу повязал мэр. Я даже не знал, что столько пролежал здесь без сознания! Я не нашел ключ! До сих пор понятия не имею, кто мой страж. Я искал следы, ловил слухи о чудищах… Я не знаю, где он! Я не нашел ключ!

Теодору хотелось разгромить что-нибудь. Черт, как все запутано! И время уходит! Нужно что-то делать…

Санда покачала головой.

– Теодор… – хрипло спросила Лиза. – Ты – игрок? Игрок Макабра?

Тео вернулся в камеру, стараясь ступать бесшумно.

– Да, Лиза. Я играю в Макабр, чтобы вернуть моих родителей – Лазара и Марию Ливиану. Мама ушла вслед за отцом. А… а почему ты ничего о ней не говоришь? Моей матери не было с вами?

Лиза покачала головой.

– И отец не говорил, что она его нагнала?

– Нет, Тео.

Теодор задумался: что же с ней случилось? Он ничего не понимал, и его охватил страх. Мама… где же она?

– Отца точно похитил вихрь Смерти, он – ставка в игре. Та гроза приключилась не просто так. На холме, где ударила молния и случилось столкновение с Вангели, я обнаружил свою игральную кость.

Теодор достал из кармана кость огня. После первого тура она потеряла силу, и стихия больше не причиняла беспокойства.

Санда нахмурилась.

– Тео, я слышала вчера, что кого-то из пастухов снова чуть не утянуло чудище. Значит, твой страж еще там! Где-то неподалеку от кладбища!

Теодор задумался. Шныряла обнаружила свою кость под землей, потому что там встретила смерть и своего друга. Санда – под водой у Ольшаника, где утонул Раду. Эти места как-то связаны.

– Холмы! – Теодор поднял глаза. – Там, где исчез отец.

– Тео, – слабо прошелестела Лиза, – Лазар…

– Да?

Лиза закашлялась.

– Я слышала, как Вангели ходил туда с Пятеркой несколько раз после того, как Лазар исчез. Они были уверены, что он еще там. Мэру в церкви пожаловался кто-то из чабанов на чертовщину, которая там творится, – какой-то зверь таскает овец, но они видели только его тень… Он думал, Лазар по-прежнему там и в обличье лиса скрывается от преследователей.

Теодор задохнулся. Та самая тень!

Он закрыл глаза, представляя себе тот вечер, когда пошел за Шнырялой к дакийским могильникам. По пути он остановился у холма и увидел тень. Перед его глазами внезапно предстала та самая картинка, которую он так хотел забыть, потому что до ужаса боялся. Он убегает в лес, оглядывается и видит, как с холма сползает тень, наклоняется к следу, словно нюхает, а после становится на четвереньки и следует за ним…

На четвереньки! Эта тень…

Теодор чуть не упал на пол, схватившись в последний момент за ржавую решетку. «Черт возьми, эта тень – и есть мой отец!»

– Тень обретала очертания лиса, так? – спросил Теодор Лизу. – Тень лиса преследовала отары, пугала чабанов, но самого лиса было не видать. Потому никто и не пострадал. Это не лис. Это всего лишь тень. Тень моего отца-перекидыша, который остался на холме, тогда как все остальные тени на местах исчезновений уже пропали. Отец – страж моего ключа! Он все еще там, мой ключ!

Теодор тяжело задышал, не веря в свое счастье. Он знал, где ключ, знал, как его найти!

За окном раздался грохот.

Теодор присел, ожидая пули, но ничего не произошло. Грохот раздался вновь.

– Это фейерверк! – пояснила Санда. – Там же сейчас праздник!

В окошке вспыхивали цветы: красные, зеленые и голубые искры. Шипя и мерцая, цветы осыпались на землю великолепным сияющим дождем. Теодор невольно залюбовался грандиозным зрелищем – даром что окошко было маленьким.

Затем он прикрыл глаза и сконцентрировался на деле. Ключ еще на месте. До полуночи есть немного времени, он может успеть. Но даже если не успеет, нужно вытащить Лизу, другой возможности не будет. Она может погибнуть, если… пока он не вернется с Макабра. А если Попеску или другой из Пятерки увидит, что пленник сбежал, – ей несдобровать, и ее могут устранить, не дожидаясь естественного исхода из-за потери шкуры. Эксперимент… Теодор почувствовал, как злость вскипает в жилах. Он ненавидел Вангели, этого бессердечного садиста, убивающего ни в чем не повинных нежителей. И не важно, что мэр Китилы – его отец! Впрочем, Вангели не догадывался, что Теодор – его сын. И вдобавок считал его нежителем. Теодор подумал: а что, если бы узнал, изменилось бы что-нибудь в этом случае?

Он не мог дать ответа.

Теодор поглядел на Лизу: та выглядела жалко и с трудом дышала, прижав руки к груди. Ей было очень плохо. Он понял, что должен успеть. Он не может сбежать, бросив ее тут…

– Я найду шкуру, – заявил Тео таким тоном, что не вызывало сомнений: он собирается это сделать во что бы то ни стало. – Санда, уходи. Тебе нужно на второй тур. Я постараюсь успеть.

Девочка поглядела на него широко раскрытыми глазами.

– Что? – Теодор разозлился.

– Ничего, – тихо сказала она. – Ты прав.

Санда перевела взгляд на Лизу, упрямо сжала губы, тряхнула головой и решительно сдвинула брови.

– Я пойду с тобой. Мы найдем шкуру. Пара часов еще есть. Мы постараемся успеть, а если что – вихрь все равно найдет меня, где бы я ни была. Помнишь, как он выхватил Алхимика прямо с кошкой из лаборатории?

Санда наклонилась и подняла сеть, сплетенную из белых локонов Раду. Теодор притворил дверь камеры, пояснив:

– На всякий случай, чтобы никто не догадался. Мы найдем шкуру, и я вернусь за тобой, Лиза. Жди меня.

Он коснулся ее плеча и отдернул руку, чувствуя смущение. Лиза посмотрела на него с надеждой.

– Будь осторожен, Те… – она всхлипнула, – Кристиан. Это твое настоящее имя. Такое тебе дала Анна, моя сестра.

У Теодора перехватило дух. Он слышал эти имена. Вангели выкрикивал их в омуте: он думал, что Ольшаник требует имя сына или жены! Теодор вздрогнул. Значит, он, как и друг Санды, попался в лапы иеле – они затанцевали его, окружили и лишили памяти. Поэтому он не помнит ничего, что было с ним до десяти лет! Ведь видевшие хору иеле становятся калеками, которые не могут вспомнить даже своего имени! Поэтому он забывает дни рождения? Это было странно, но Теодор не мог объяснить как-то еще. Значит, его истинное имя…

– Кристиан, – проговорил Тео. Имя было чужим.

Он кивнул и шагнул к Санде – она уже ждала его, расправив сеть. Сверкнули гранаты, и Тео с Сандой исчезли. Лиза с удивлением смотрела на пустое место. Теодор видел себя и девушку, но понимал: со стороны их никто не заметит.

Они отворили дверь, стараясь не скрипеть, и выглянули. В дальнем углу прохода виднелась фигура. Попеску! Охранник сидел за столом, низко склонив голову. Теодор прищурился и понял: Попеску спит! Он даже слышал тихое посапывание.

Санда без слов потянула его вперед, и Теодор повиновался. Они осторожно пошли по каменному полу к выходу. По мере приближения все сильнее слышалось сопение, и Теодор различил характерный запах алкоголя.

Тесно прижавшись друг к другу, они приблизились к Попеску, и тут шорох сетки, волочившейся за ними, разбудил охранника. Янко шмыгнул носом, всхрапнул и поднял голову. Теодор и Санда остолбенели. Толстяк уставился в пустой проход.

– Кто там? Дана, ты, что ль, бутерброды принесла?

Теодор и Санда стояли молча и дрожали. Тео чувствовал, как трясется рука спутницы рядом с его рукавом. Санда была в ужасе. Теодор коснулся ее запястья, и дрожь прекратилась. Он тут же отнял руку.

Попеску подождал и, не услышав ответа, поднялся. Теодор и Санда невольно попятились. Охранник стоял прямо на развилке – один коридор вел на выход, другой – в кухонные помещения, где готовили вкусный обед для хозяина.

Янко потянулся и пошел по коридору на кухню.

– Скорей, – шепнула Санда.

– Этот дом когда-то давно горел, потом его частично обустроили, но все жилые помещения находятся в другом месте, – шепотом пояснила Санда, когда они поднялись по каменным ступенькам. – Там парадный вход, огромный холл с портретами и широкой лестницей, столовая и спальни.

Теодор задумался. Особняк был огромен. Откуда-то сверху доносились голоса. Видимо, людей здесь действительно много, вдобавок сегодня оживление из-за ужина. Вангели ожидал гостей – хотел принять их после игры в Макабр.

– Санда, я понятия не имею, где искать шкуру… – признался Теодор. Он только сейчас понял, как это будет трудно сделать в особняке, кишащем людьми, где множество комнат и коридоров. – Где он может держать шкуру?

– В темнице, – предположила Санда.

– Ее там не было.

– В кабинете, – пожала плечами Санда, – или…

Она ахнула.

– Теодор! Я знаю, где она может быть! Зал славы!

– Что? – не понял Теодор.

– Зал славы, – принялась объяснять Санда. – Когда мы были тут с отцом, Вангели, конечно же, повел всех в зал, где собрано разное оружие. Сабли, которыми фехтовали его предки в сражениях. Его детская шпага – он ведь любит холодное оружие. Еще там были охотничьи трофеи. Головы кабанов, пойманных его отцом и дедом. Он нам все показывал, такой самодовольный, ты бы видел! И конечно, шкуры тех, кого одолели его родственники. Конечно, шкура побежденного нежителя должна быть там! Ведь это как обычная шкура лисы?

Теодор кивнул.

– Никто бы не догадался, что она принадлежит не животному, а человеку. Идем!

Теодор понял, что Санда права. Он шел за ней и поражался ее памяти и смекалке. Если бы не она, Теодор точно бы заплутал здесь и блуждал лет сто, прежде чем нашел среди тысяч предметов шкуру Лизы!

Они крались, ступая так тихо, как могли, но все равно пару раз чуть не столкнулись со слугами и дворецким. Особняк был огромен, обставлен кучей дорогих старинных предметов. Золотые часы, приставные столики, под стеклом которых находились миниатюры. Обитые зеленым бархатом банкетки в проходах.

Теодор послушно шел за Сандой, не переставая удивляться девочке. Та кралась почти так же тихо, как Теодор, быстро замечала опасность и движение, так что скоро они уже стояли в зале славы.

Тут было все, как Санда и говорила: трофеи Вангели и его предков. Рядом с каждым портретом развешано оружие, меха и головы животных, кубки и медали на шелковых подвязках. Люди на портретах были разные, но в основном очень похожие: смуглая кожа, крючковатые, вытянутые носы и раскосые глаза. Вангели был одним из них.

А Теодор?

Он не дал себе времени задуматься над ужасной правдой снова. Теодор поискал глазами портрет – и тут Санда подвела его к камину, над которым висела картина в золоченой рамке. Мэр Китилы, моложе, чем сейчас, без седины в волосах, стоящий рядом со стулом. На стуле сидела женщина: полноватая, бледнокожая, с длинными золотистыми волосами. Не красавица, но все же было в ее внешности что-то привлекающее: какая-то ласковость во взгляде, живость в полуулыбке. Мало чем походила она на Вангели. И конечно… Теодор задохнулся. Он увидел себя!

Рядом с матерью стоял маленький мальчик. С каштановыми волосами, бледный, как мать, но на щеках розовел детский румянец. Мальчик не мог сдержать улыбки, и художник таким его и изобразил. Теодор с трудом узнавал в этом ребенке себя: с возрастом его волосы стали гораздо темнее. Теперь они почти черные. Выражение лица изменилось. Неудивительно, что Вангели его не узнал: Тео и мальчик с портрета были не очень похожи. Может, только тонкими губами и золотисто-карими глазами.

Все же это был он.

В бархатном костюмчике, из-под курточки высунулась рубашка. Ему явно хотелось поскорее закончить с сеансом живописи и удрать во двор, к приключениям. На запястьях Теодор увидел пуговицы. Блестящие золотые пуговицы с инициалами: «К.В.».

Он их уже видел. Это правда был Теодор, которого некогда звали иначе… Кристиан Вангели.

Теодор так забылся, что Санде пришлось его встряхнуть. Она указала на низко висящую рыжую шкуру с черными, словно обутыми в носочки, лапами. Шкура Лизы.

Из-под сетки высунулась рука – Теодор подумал, как бы это выглядело со стороны? – и бледные пальцы схватили мех. Он приподнял шкуру и снял с гвоздя. Секундой позже шкура исчезла, так же как и рука.

В зале славы было по-прежнему пусто.

Обратно они вернулись быстрее. Даже Теодор немного разобрался в сложных проходах. Когда они заглянули в нужный коридор, Попеску не было. На столе стоял стакан с темной жидкостью, а откуда-то из дальнего угла коридора на кухню доносились голоса. Попеску, видимо, был там, интересовался насчет еды. Толстяк тоже хотел попировать, несмотря на вынужденное дежурство.

Внезапно сеть всколыхнул ветер. Откуда в коридоре без окон взялось это дуновение, было не понять. Едва Теодор и Санда сделали еще один шаг, налетел такой порыв, что они не удержались на ногах. Сеть заколыхалась, вокруг закрутился поток резвого воздуха. Санда с ужасом взглянула на Теодора – сеть сползла с них, а через секунду девочка уже ехала по полу ногами вперед. Вихрь захватил только ее, игрока, нашедшего ключ, а Теодора оставил. Смерч закрутился до потолка, Санда тихонько вскрикнула – и через мгновение ее унесло по коридору.

Теодор остался один.

Ветер тут же стих. Тео с трудом поднялся, в висках билась кровь: Санду забрали во второй тур! А его оставили – ведь он не нашел ключа! Теодор по-прежнему сжимал шкуру Лизы. Он вспомнил о пленнице и огляделся: никого. Скорей, пока Попеску не пришел и не увидел его! Сеть утащило с Сандой, и его теперь стало видно.

Теодор бросился в подвал, рванул дверь клетки Лизы и остолбенел от увиденного: нежительница полусидела, прислонившись к стене. Вся ее грудь была залита кровью.

Лиза с хрипом втянула воздух и прошептала:

– Сзади…

Оглядываясь, Теодор уже знал, что увидит.

– Руки вверх.

Теодор послушался и повернулся. Перед ним стоял Попеску, целясь в него из ружья.

Глава 23. О том, что дверь всегда рядом

Котелок на голове Попеску съехал на левое ухо, и из-под тульи виднелась та самая легендарная удавка.

Впрочем, и без нее вид у Попеску был такой, что не до шуток. К тому же Попеску не собирался шутить. Не в этот вечер.

Он осмотрел Теодора с ног до головы и спросил:

– Как ты выбрался? Как взял ключи?

Теодор молчал, думая, что, даже если он постарается потянуть время, это мало чем поможет. Санда на последнем туре, открывает дверь ключом.

– Вот так. Руки выросли, – ответил Теодор и удивился, откуда в нем взялись силы сыронизировать.

Попеску же не был настроен на веселый лад. Он поднял подбородок и заглянул за спину Теодора. Еще слышались хрипы бедной Лизы. Тео ощутил прилив такого жара, что даже боль от раскаленного железа, которую он до сих пор помнил, показалась тенью этой боли. Лиза умирала.

Попеску шагнул ближе. От него исходил дух алкоголя.

– Еще раз спрашиваю! – рявкнул Попеску. Он отлично понимал, что ситуация была под его контролем, и намеревался выяснить, что произошло и как пленники смогли достать ключ из другого конца коридора. Видимо, он хотел выведать это у Лизы, но та ничего не сказала. И он ее пристрелил. – Ключи. Как ты их взял?

– Никак, – честно ответил Теодор.

– Не ври мне! Выродок, говори немедленно!

Попеску был вне себя. Вангели рассердится, узнав, что один нежитель сбежал, а второй пытался и его пришлось пристрелить. Эксперимент насмарку.

– Ну, может, я умею ходить сквозь стены? Не думали? Я же нежитель, – процедил Теодор.

– Болтовня. Говори давай.

– Может, вы так напились, что вообразили себя моим другом – принесли ключ сами? – издевался Теодор. Тон его был спокойный, что только оттеняло сарказм.

Попеску покраснел, в его горле заклокотало. Он прижал палец к спусковому крючку, и Теодор почувствовал, как по его ногам пронеслась волна холода.

– А может…

– …Ему помог тот, кто стоит за спиной? – раздался еще один голос. И в то же мгновение котелок Попеску слетел на землю, потому что голова охранника как-то странно дернулась вперед. Глаза Попеску закатились, он открыл рот и, выронив ружье, рухнул без чувств.

Сеть упала на пол, и перед Теодором предстала Санда – разъяренная, запыхавшаяся девочка держала в руке тяжелый подсвечник.

– Санда!

– Тео! – крикнула девушка, уже не боясь быть услышанной. – Вот-вот начнется. Еще минут десять! Я попросила Кобзаря отпустить меня, вихрь прилетит за мной ровно в полночь. Нужно спешить!

Санда осеклась, увидев окровавленную Лизу. Теодор бросился к тете, но та уже еле дышала. Она даже не могла поднять голову. Лиза устало взглянула на Теодора, и тот почувствовал, как сердце в его груди забухало так тяжело, что казалось, оно перекачивает вязкий цемент, а не кровь. Ему стало очень больно, и боль эта доносилась из правой стороны груди.

Лиза приоткрыла сухие губы и еле слышно выдохнула:

– Мех…

Теодор опомнился. Он стоял на коленях перед тетей, и его руки омывали струи крови. Шкура лежала на полу в темной луже. Теодор поднял ее и набросил на Лизу. Та сипло втянула воздух и прикрыла глаза. В следующее мгновение тело ее преобразилось. Санда стояла, разинув рот, глядя, как женское лицо удлиняется, а кончик носа, чернея, вытягивается вперед. Кожа Лизы поросла шерстью, руки и ноги укоротились и превратились в лапы.

Лиса тяжело вздохнула, посмотрела в глаза Теодора и умерла.

Теодор не знал, как дошел до выхода. Он не мог уже нести Лизу потому, что они спешили, и лишний груз бы их задержал. Вдобавок ей ничем нельзя было помочь. Нежительница умерла. Теодор шел как в бреду. Санда что-то кричала на ухо, шипела и тащила скорее на выход, но он в глубоком шоке ничего не соображал. Сейчас он даже желал того, чтобы память его стала как чистый лист бумаги.

Он едва познакомился с Лизой, узнал, что она – его тетя. И тут же потерял ее. Лиза не зря говорила о своем будущем: словно знала, что из клетки Вангели ей никогда не выбраться.

Теодор вышел наружу, его обдуло ветром, и он увидел треххвостую комету. Вдыхать ночной воздух ему было больно. Теодор ощутил ярость. Это было не скверное настроение, не негодование и даже не злость. Он чувствовал настоящую ярость, которая забурлила внутри живота, как кипящая вода. Он чувствовал, как отрываются пузырьки и прожигают легкие. Как он вздрагивает от каждой мысли, едва в памяти встает окровавленная Лиза.

Вангели. Это все он.

Его родной отец, который дал Теодору не только жизнь, но и кровь, и даже истинное имя. Кристиан Вангели. Ненавистник нежителей, садист, считающийся только со своими законами. Не признающий иных. Вангели – вот причина всего. Смерти Лизы. Того, что Теодор ощущал эту ужасную, раздирающую внутренности горечь. Он совсем забыл о Макабре, но теперь, выйдя на улицу, вспомнил.

Вангели хочет победить и открыть Дверь. Отец жаждет добыть по ту сторону Двери нечто, что исполнит его желание – уничтожить нежителей. Теодор задрожал, по его телу пробежала волна паники. Волосы зашевелились от ужаса, когда он осознал, что Шныряла, тетушки-мороайки, все его знакомые, которые были с ним этот месяц, просто исчезнут. Кладбище превратится в безжизненное место, каким и должно быть.

Теодор не хотел этого допустить. Он должен получить ключ, последовать за мэром и остановить его.

Теодор решительно двинулся на запад, хотя понимал, что скоро полночь. Он видел вдали башню с часами. Оставались какие-то минуты. Теодор отбросил сеть и, не обращая внимания на испуганный крик Санды, побежал. Ветер засвистел в ушах.

Он чувствовал, что не успевает. Нет, знал: до кладбища еще далеко, ох как далеко. Тео поднажал со всей силы, ноги спотыкались о камни, но Теодор бежал к холму, где его ждал отец и ключ.

Полночь близко. Он не успеет. Ему никогда не успеть.

Время превратилось в воздух, который заискрился вокруг звездами, огнями города и фейерверками, и Теодор вдыхал эти секунды, чувствуя, как с каждым глотком ветра он расходует бесценный запас.

Ночной ветер обдувал лицо и сносил волосы назад, но Теодор бежал, бежал и бежал, не обращая внимания ни на боль в сердце, ни на каменную тяжесть ног и горе. Он превратился в стрелу и не задумывался ни над чем. Даже над тем, что такого сильного ветра быть не может.

Позади раздался голос:

– Эй, тебя подвезти?

Теодор споткнулся от неожиданности и грохнулся на землю. Голос доносился с неба. Тео поднял голову и увидел…

– Маска!

Наездник, сидя верхом на волшебном коне, гарцевал в паре метров над Теодором. Тео ощутил, как в сердце вспыхнуло ликование.

– Санду принес вихрь, и я слышал, что она сказала… Санда вернулась. Дика не знала, что с тобой стряслось, – пропал, и все. А тут едва услышала – разве что сознание не потеряла. Сразу послала за тобой.

Шныряла! Теодор исполнился такой благодарности, какую, наверное, век не испытывал, да и не испытал бы, если бы соревнование не столкнуло его со Шны… «С Дикой», – поправился Теодор. Она была действительно его другом, как и Санда! И даже Маска – ведь он прилетел за ним в последний момент…

Маска подал руку, и Теодор с трудом вскарабкался на коня. Вороной радостно заржал, огласив город громкими звуками, от которых прохожие в недоумении уставились вверх, – и взлетел в небо.

Теодор плохо запомнил полет. Сердце так колотилось и ветер так сдувал с седла, что он со всей силы вцепился в Маску и думал лишь о том, чтобы не свалиться. И успеть. Наконец они пошли на снижение. Теодор ощутил, как ветер дует снизу и как угрожающе быстро приближается земля. Холм с черным деревом посередине.

Едва копыта скакуна коснулись травы, Теодор спрыгнул и взбежал на холм. Он стоял перед сожженным боярышником так же, как месяц назад стоял его отец. Тео ждал тени.

Раньше он боялся ее – ужасной темной фигуры, стоящей на холме и смотрящей на него так пристально. Тени, которая двигалась по следу, словно хотела его остановить. И не зря. Если бы тогда Теодор не струсил…

Он бы догадался, что отец все время ждал его здесь.

– Папа! – позвал Теодор.

Комета яростно сверкала всеми тремя хвостами. «Ну, скорей же!» – взмолился Теодор.

И она появилась. На холме – высокая фигура, словно вырезанная из ночного полотна. И Теодор, ничуть не боясь ее, шагнул к дереву.

– Лазар Ливиану! – назвал он имя.

Тень какое-то время смотрела на него. Теодор тоже молча глядел и ждал, пока она его узнает. Наконец тень встрепенулась и наклонилась, опустившись на руки. В то же мгновение руки и тело ее изменились, и человек больше не стоял на четвереньках, он обратился в животное на четырех лапах, которое медленно подошло к Теодору.

Теодор посмотрел на холм: луна отбрасывала тени на землю. Его тень была дверью, а рядом с дверью стоял лис. И лис держал в зубах что-то маленькое и темное. Этой крохотной тенью был… ключ.

Лис опустил голову, положил тень на траву и чуть попятился. Теодор наклонился, и его позвоночник отозвался болью. В том месте, где лис положил ключ, пальцы Теодора нащупали в траве нечто. Он поднял холодный маленький предмет и уставился на руку.

Он ничего не видел. Пальцы держали пустоту. Однако Теодор посмотрел на землю – и рядом с дверью увидел зависший в воздухе ключ.

Его ключ был тенью. Невидимка, такой же, как отец.

Теодор поглядел на пустое место в шаге от него, которое отбрасывало тень лиса. Тео протянул руку, и пальцы нащупали в воздухе что-то пушистое.

Он коснулся невидимого меха, и внутри начало расти, шириться какое-то особое чувство – большое, как распахнутое небо. Быть может, Маска, гладивший гигантскую волчицу, чувствовал то же? Теодор удивлялся, как можно не бояться своего стража, а теперь понимал. Страха нет. Это – его страж.

Теодор пропустил через пальцы прозрачный мех и прошептал:

– Я вернусь за тобой… папа.

В глазах защипало. Теодор судорожно вдохнул холодный воздух и захлебнулся неведомым щемящим чувством. Ему захотелось приложить руку к солнечному сплетению, потому что там сейчас зиял провал, куда залетал пронизывающий северный ветер.

Перед глазами поплыло, когда тень отступила и исчезла. Слышал ли его отец?

Теодор знал, что настоящий его отец – мэр. Однако ему было плевать. Он чувствовал боль только оттого, что этот мех невидим. Что лис исчез. И Теодор всем сердцем захотел вернуть его, и так сильно, как не хотел ничего: ни кабаньи сапоги в детстве, ни фейерверков, ни сластей, аромат которых доносился из кондитерских. Теодор понял, как это было смешно. Такие жалкие желания. А его заветная цель и жажда, они совсем иные. Они настоящие.

Он вернет маму с папой. Вернет обязательно – что бы ни случилось. Иначе и быть не может. Рано или поздно он найдет их, здесь или по ту сторону Двери. Где бы они ни были, сколько бы лет ни прошло.

Теодор зажмурился и ощутил, как вихрь закручивается вокруг его тела, подобно Господарю Горы, который мечтал сжать его в объятиях. Но Теодор расслабился. Он услышал далекое ржание коня Маски и бой курантов на городской площади, где провожали день, равный ночи, и встречали новый, который будет чуточку длиннее предыдущего. И в этом дне у Теодора больше не останется памяти. Потому что сегодня его день рождения. А значит, через двенадцать ударов он забудет все. Все, что произошло в этот долгий, ни на что не похожий день.

Вихрь приземлился на площадку между полуразрушенными стенами. Ноги Теодора коснулись земли, и он распахнул глаза. Кобзарь уже играл какую-то быструю мелодию, и от стен отражалось эхо, которое все ускорялось и ускорялось с каждым ударом по струнам. Кобза издавала биение сердца, но даже оно колотилось не так быстро, как у Теодора.

Он увидел исказившееся от злости лицо Александру Вангели, растерянную, бледную Санду, гневно сдвинувшую брови Дику. Последняя, увидев Теодора, бросилась к нему и отвесила ему подзатыльник. И тут же заорала в ухо:

– Ты с ума сошел?! Нельзя было передать, что ты в плену? Чтобы ты еще раз… Ненавижу тебя, Ливиану!

И конечно, Теодор увидел Кобзаря – сурового, но увлеченного игрой Глашатая Макабра. Однако даже безумная пляска рук по инструменту и быстрая мелодия не помешали Кобзарю поглядеть на Теодора и неожиданно ему подмигнуть.

– Скорей, скорей, игроки! Ступайте в свои двери, пока играет музыка, иначе останетесь по эту сторону!

Вокруг них закружились, как осенние листья, пестрые кусочки мозаики. Они заполонили разрушенную крепость. Двери. Тут были самые разные двери, какие только можно было себе вообразить. Зеленые двери с медными табличками. Кованые ворота. Высокие стрельчатые проходы, напоминающие вход в готический храм. Маленькие дверки игрушечных домиков. Гигантские, окованные железом. Покосившиеся двери сараев. Даже мышиные норы.

Игроки ринулись кто куда – искать свою истинную дверь, которую может открыть только их ключ.

Семь.

На площади били часы. Теодор знал: ему бежать никуда не надо.

Восемь.

Он сунул руку в карман и ощутил металл. Холодный, словно из другого мира. Может, он действительно был оттуда?

Девять.

Мимо пронесся Алхимик, упал на четвереньки перед дверью какого-то чердака. Теодор посмотрел на землю. Ему не нужно искать: она всегда была рядом. У его ног.

Десять.

Когда он переступит порог – забудет все. Этот день. То, что Вангели – его отец. Забудет то, как прощался с Лизой, и ее смерть. Все забудет, абсолютно все. Даже свое истинное имя.

Одиннадцать.

Теодор наклонился к земле и вставил ключ в собственную тень. Повернул его дважды, нащупал невидимую ручку и открыл.

Двенадцать.

Он сделал шаг. И хотя шаг занял всего лишь мгновение, но это мгновение показалось Теодору длиною в вечность.

Путешествие в Полночь

Глава 1. О том, что за Дверью

Первое, что услышал Теодор, лежа животом на холодном каменном полу, был его собственный голос. Он звучал не в голове, не в мыслях, а шел откуда-то со стороны, словно рядом, в паре шагов, стоял второй Тео и негромко повторял: «Макабр… Макабр… Макабр…»

Тео шевельнулся, и голос смолк.

В ушах тихо звенело, в горле пересохло. Теодор с трудом сглотнул, и язык шершаво заскреб по нёбу. Он приподнял голову, буквально взорвавшуюся от боли, с трудом сел, прижал ладонь к саднящему лбу, а затем поднес ее к глазам.

Кровь.

Он скривился. Осмотревшись, увидел, что сидит в мрачной каменной кишке. На стене висела маленькая масляная лампа, и свет от нее лился тусклый и неверный. Пахло пылью, затхлостью и сыростью. Коридор уходил вправо и влево, где темнота сгущалась в мрачные гулкие четырехугольники. Тео подумал, что эти пыльные зябкие коридоры, должно быть, тянутся и тянутся бесконечно.

– Эй?

Тео вздрогнул и оглянулся по сторонам.

Никого.

Он уставился в стену, будто та могла ответить на немой вопрос: «Кто это сказал?» На границе памяти смутно забрезжило – какой-то проблеск, обрывок, шорох мысли. Тео напряг раскалывающуюся голову… И вспомнил.

Макабр.

Именно это слово повторял голос. И именно этот груз Тео носил в себе целый месяц. Макабр. Игра. Тео вспомнил, ради чего встрял в это безумие, и сердце тоскливо сжалось. Родители. Отец, мама. Их нет. Они исчезли, и он отправился за ними на Макабр – древнейшее соревнование, выигрышем в котором должно стать исполнение абсолютно любого желания.

Звучит абсурдно, если бы не одно «но». Макабр – игра, которую устроила сама… Смерть. И Тео ее видел, говорил с ней. Или, скорее, с ним – ведь у Смерти было его собственное лицо.

Ма-кабр.

Странное слово. Древнее, он был уверен. Жуткое.

Словно из тумана проступили лица и события. Горящий дом, в котором бьется и кричит филин. Черные руины. Розовая вспышка, звон «дзиньк-бреньк-бумц» – Глашатай Игры, Волшебный Кобзарь. Лица других игроков… Живых и мертвых. Бег, крики, кровь…

Тео зажмурился. Сколько всего возникало в памяти из тумана!

Вот он вытягивает Санду из Окаянного омута, вот выходит с ней на берег. И звучит ледяной голос мэра: «В Макабре нельзя убивать. Однако никто не запрещал брать игрока в плен…» Это было накануне последнего тура. Нашел Тео ключ, открывающий Дверь в мир Смерти, или нет?

Пустота.

Тео не помнил ничего. Что было после? Он потряс головой. Чистое полотно без воспоминаний. Как же он очутился в этом коридоре? Сколько тут находится и сколько еще будет здесь?

Надо найти выход.

Тео с трудом встал. Сделал шаг, снял со стены медный светильник с дрожащим язычком пламени. Вправо? Влево? Какая разница. Придерживаясь за выщербленную стену, он ступал с осторожностью. Через сотню шагов свет выхватил на полу чью-то фигуру. Кто-то сидел, прислонившись спиной к стене и низко опустив голову. Тео напрягся, машинально потянулся к поясу, нащупывая неверными пальцами рукоять. Ножа не было. Тео стиснул зубы. Что ж…

– Эй, вы кто? – тихо спросил он.

Человек не пошевелился. Тео сделал шаг, другой, и вдруг дыхание у него перехватило: свет масляной лампы упал на фигуру, и Тео увидел, что сидящий мертв.

И мертв давно.

Серая кость скул. Пустые глазницы уставились на запыленный кудрявый парик, обвитый тусклыми лентами, который все еще сжимали тонкие кости пальцев. Атласный камзол потускнел, но на воротнике еще поблескивала золотая вышивка. Тео стало нехорошо, даже живот свело. Он оглянулся – по-прежнему пусто и тихо. Темнота. В коридоре только он и скелет.

И распахнутая книга на полу.

Тео поднял томик, взглянул на картинку. Со страницы 22 на страницу 23 Смерть с косой вела людей: толстого богача, бедняка с котомкой, короля и шута. Высоко вскидывая ноги в хороводе, они держали за руки мертвецов. Подпись под картинкой гласила: «La Danse macabre».

В Средневековье жизнь представляли как танец со Смертью, Макабр. На самом же деле оказалось, что раз в сто или больше лет Смерть в обличье человека устраивала соревнование, наблюдая за тем, как живые и нежители проходили испытания и умирали ради возможности открыть Дверь в ее волшебный мир и взять оттуда любую вещь. Или человека.

Тео пришел в Макабр за вторым.

Уши Тео уловили звуки из соседнего коридора. Кто-то шлепал подошвами по полу, все ближе и ближе. Тео догадался, что свет его масляной лампы заметили. Он поставил лампу на пол – пусть тот, кто выйдет из прохода, первым делом заметит ее, – а сам, стараясь ступать беззвучно, отошел к стене.

Шаги стихли. Правая рука Тео сжалась в кулак, а левая судорожно дрожала – еще немного, и он схватит незнакомца за горло. Сердце колотилось быстро и гулко, Тео сглотнул. Пить хотелось чертовски.

И – снова шаги! Совсем рядом, в каком-то метре от него. Тео глубоко вдохнул. Секунда – и в проходе появился человек. Тео вскинул руку – и едва успел удержаться от удара, увидев огромные серые глаза, пухлые губы и вихор надо лбом.

Санда запоздало вскрикнула. Кровь отхлынула от щек девушки, и Тео заметил, как над ее виском забилась жилка. Какое-то время они так и стояли, Тео – с занесенным кулаком, Санда – с натянутым луком.

– Т-тео?

Девушка чуть ослабила тетиву, но стрелу не сняла. Что-то во взгляде Тео не на шутку ее настораживало. Тео подумал, что, вероятно, вид у него просто-таки свирепый, и опустил руку. Санда едва слышно выдохнула.

– Где мы? – прохрипел Тео, не узнав свой слабый голос. Горло драло, будто он наелся песка.

– Это… кажется, лабиринт. Я то и дело сворачиваю куда-то, но ни разу не видела двери или окна… Ого! А где твоя тень?

– Санда, о чем ты вообще? Это Вангели нас поймал и притащил сюда?

Девушка вскинула брови.

– Э… в смысле Вангели? Он тут при чем?

Пришла очередь Тео удивляться. Он прекрасно помнил, что, перед тем как потерять сознание, слышал голос мэра.

– Он же поймал меня на берегу, помнишь? Сеткой. Сказал, что берет в плен.

Тео уставился прямо на девушку, несмотря на то что крайне редко смотрел людям в глаза. Но сейчас ему нужно было увидеть ее эмоции.

Санда нахмурилась, уставившись на него в ответ.

– Тео, что с тобой? Это же было два дня назад, еще до того, как… Потом мы же виделись. Темница, смерть твоей…

Девушка запнулась, и взгляд ее метнулся к груди Тео. Он проследил за ее глазами и распахнул плащ. Свитер под ним пропитался кровью. Но кровь была явно не его. Тео сжал заскорузлую ткань.

Он не помнил ничего. Два дня назад… Значит, вчера был его день рождения. Двадцатое марта, которое он забывал каждый год. Тео похолодел. Что-то случилось в этот день – что-то важное, но оно стерлось из памяти.

Смерть. Чья?

Теодор потерянно прижимал к груди ладонь, а Санда пристально за ним наблюдала.

– Ты что, забыл? – наконец догадалась она. – Забыл? Все?

– Чья это кровь?

– Твоей тети.

У Санды были виноватые глаза. Она заговорила – быстро, сбивчиво, – а Теодор слушал о том, что произошло в прошлую ночь, и внутри разливалась ярость. Кипела и бурлила, поднимаясь жгучей волной. Когда Тео услышал про Вангели, мэра города, державшего в плену его самого и тетю-нежительницу, чтобы ставить эксперименты, и что Вангели отправился играть в Макабр за оружием против нежителей, он со стоном схватился за голову.

Виски отчаянно пульсировали.

И тут послышалась музыка!

Нет, не просто музыка. Гимн. Щемящие радостные ноты донеслись до ушей Тео и Санды и проникли в самые души. Через несколько секунд тревога ушла, а вместо нее вспыхнуло ликование и безграничное счастье. Далекая кобза играла и играла, и Тео только спустя минуту (или целую вечность) понял: там, где-то в глубине катакомб, – Кобзарь! Он выведет их отсюда.

– Скорее, пока песня не закончилась!

Тео рванулся налево, но мелодия там вроде бы звучала тише. Тогда он бросился обратно, схватил лампу и побежал направо. Он слышал, как Санда пыхтит следом и окликает его. Тео тыкался в один проход, выбегал, разворачивал Санду, кричал: «За мной!» – и несся в другой, но не тормозил в страхе, что гимн оборвется и они останутся в этом темном месте навсегда. Навсегда, когда песнь закончится и неверный огонек лампы погаснет, навсегда, совсем как скелет бедолаги с париком. Вскоре он уловил в стороне топот и понял, что другие игроки тоже искали Кобзаря.

Но вот музыка заполнила весь коридор. Кобзарь радостно бил по струнам, и Тео понимал: он где-то совсем рядом.

Еще чуть-чуть!

Тео еле вписался в очередной поворот и увидел дверь, из-за которой и доносилась музыка. Тео ринулся прямо в приоткрытую гигантскую створку и оказался в темном зале – правда, здесь было видно немного лучше, чем в каменном подземелье.

Посередине зала возвышался черный трон. Он был пуст, но чуть поодаль на полу сидел Глашатай и наяривал на кобзе. Следом за Тео вбежала Санда, потом – растрепанная Дика и Маска, а чуть позже в створку сунулся Алхимик. Взвизгнул, спрятался за дверь и уставился из-за нее блестящими глазками, явно боясь нежителей.

Лишь одного не хватало.

Только когда кобзарь перестал играть, послышались тихие шаги, Алхимик поспешно посторонился, и в дверях обозначилась темная фигура. Александру Вангели. Мэр увидел нежителей, застыл. Вытянул из-за пояса пистолет, но пошатнулся и схватился за дверной косяк.

Глашатай ткнул пальцем в мэра, и в бесконечном зале ужасающе громко прозвучало:

– Стоп-стоп-стоп! Убивать, когда я говорю, запрещается! – Кобзарь выглядел рассерженным, но через секунду лицо его просветлело. – Вот когда я закончу – можно!

Музыкант с укором поцокал языком, и Вангели схватился за висок, словно от голоса Кобзаря его голова чуть не лопнула. Выглядел мэр ужасно: бледный, глаза налились кровью и слезились. Помедлив немного, он все-таки убрал револьвер под пальто.

Кобзарь встал с пола, отряхнул розовые штаны и прокашлялся. Его лицо озарила улыбка, словно солнце летнюю поляну, затем он развел руки и громко, так, что эхо взлетело до потолка, воскликнул:

– Приветствую победителей Макабра!

«Победителей? – пронеслось в голове Тео. – Победителей?!» Грудь сжало от радости, но в то же время Тео чувствовал сомнение.

– Я от всего сер… ну, вы поняли, поздравляю вас с победой! Неслыханное дело – сразу ШЕСТЬ победителей в этом столетии! Да, Смерть – щедрая госпожа. Вы храбро проявили себя в испытаниях, действовали на пределе возможностей, рисковали жизнью… Это было на редкость увлекательное зрелище! Госпожа в восторге! Явно лучше, чем в тот год, когда все участники, кроме Паганини, перемерли в первом же туре… – Кобзарь наморщил нос. – Честное слово, будто не могли подождать до финала! Как сказала Госпожа: «Скука смертная!»

Кобзарь хихикнул в ладонь, тряхнул роскошной шляпой, и по залу разлетелся мелодичный перезвон.

– Боже, я буду так скучать по вам… Наблюдать за игрой было весьма увлекательно. Словно я сам стал игроком. – Кобзарь выхватил кружевной платок и приложил сначала к одному глазу, затем к другому. – Но я должен сказать это. Не хочу, но должен! Итак, уважаемые игроки, спешу объявить…

И Кобзарь подкинул шляпу.

– МАКАБР ЗАКОНЧИЛСЯ!

Тео ошарашенно уставился на музыканта, затем перевел взгляд на игроков. На их лицах сияла радость, в глазах – блеск, предвкушение. Неужели последний тур прошел двадцатого марта? И он НАПРОЧЬ забыл, как выиграл Макабр? «Черт возьми, это что, правда? Я – победитель? Какая-то ошибка. Я ведь не нашел ключ… или нашел? Нет, я все-таки открыл дверь, если я здесь!»

– Настало время награды. Вы – победители Макабра и можете взять из волшебного мира Смерти все, что просит ваша душа. Или голова. Или желудок. Эликсир бессмертия, всепобеждающий меч, сеть-невидимку. Самый-огромный-в-мире-блинчик. Искусственный золотой нос. В мире Смерти есть все. Госпожа дает разрешение взять ЛЮБОЙ предмет. Итак, за мной!

Глашатай вновь ударил по струнам кобзы, и Тео догадался, что теперь звучал гимн победителям. От радостной и торжественной мелодии он ощутил такой прилив жара, словно бегом взбирался на гору и сейчас стоял на самой ее вершине.

Он выиграл! Все закончилось. Конец смертям, испытаниям, страхам. Все будет как прежде. Он заберет выигрыш и уйдет прямо сейчас! Тео охватило восхитительное предчувствие. Еще чуть-чуть, и он увидит родителей. Они где-то здесь. Смерть похитила их, но он победил ее в честной игре и скоро освободит их!

Тем временем Кобзарь повел игроков за собой.

Тронный зал был круглый и огромный. Черный пол и потолок казались бесконечными и глубокими, словно игроки стояли посреди распахнутого ночного неба, в котором ярко сияли звезды-лампадки. Тео даже покачнулся: на миг ему показалось, что он падает вниз, в полночь. В полу отражался потолок. В потолке – пол. Казалось, этот вертикальный зеркальный коридор – сама Вселенная. Без конца и без края.

В стенах зала виднелось бессчетное количество одинаковых дверей. Тео оглянулся: та, из которой они вышли, захлопнулась. Теперь найти ее среди сотен других было невозможно. Кобзарь, словно опомнившись, бросился обратно, выхватил мелок и нарисовал на двери крестик.

– Это чтобы вы нашли ее, когда вернетесь! А теперь нам туда.

Кобзарь прошествовал мимо нескольких дверей, распахнул одну и замер.

– Ой, кажется, не та…

Он поводил пальцем по воздуху.

– Три на четыре, потом пять, перескочить через десятую, вернуться… Что следом? Снова забыл…

Он повел их к другой, но та тоже оказалась неверной. Теодор перепугался не на шутку. Кобзарь ойкнул.

– Секундочку! – Глашатай вытащил из рукава пергамент, развернул его и вчитался: – Ага, вспомнил!

Он уверенно кивнул, пряча лист с подсказкой обратно, и радостно заиграл на кобзе. Мелодия победы смела сомнения, и игроки – даже мрачный Александру Вангели – выпрямили спины и шли выпятив грудь. Когда они оказались возле нужной двери, музыка умолкла. Кобзарь повернулся к ним и, сведя руки за спиной и таинственно улыбаясь, наклонил голову.

– Дорогие игроки! Сейчас вы увидите то, чего не видел ни один смертный – ну, кроме победителей Макабра, конечно же. Там, за дверью, нечто великое, что можно увидеть лишь раз в жизни, и только победителям Макабра. Могу поспорить на волшебную кобзу, ТАКОГО вы не узрите нигде на целом свете – ни в садах Тюильри, ни в Тадж-Махале. Итак, дамы и господа. Добро пожаловать! В Золотой!

Замок!

Смерти!

Кобзарь распахнул дверь, и все до единого игроки ослепли.

В черный зал хлынул столь яркий поток света, что Тео поспешно закрыл глаза ладонями. Но сияние било даже сквозь сомкнутые пальцы, и сколько он ни пытался открыть глаза – не мог. Лишь спустя пару минут, когда глаза немного привыкли, Тео смог отвести руки от лица.

И потерял дар речи.

Кобзарь не солгал. Даже в самых диких фантазиях Тео не придумал бы такое! Ввысь уходили золотые стены огромного зала, в золотые стрельчатые окна которого лился яркий свет.

Насколько хватало глаз, к самому куполу (или к самому небу?) устремлялись золотые башни и настоящие горы вещей, столь высокие, что, если кто-либо забрался бы наверх и сорвался, пока он оттуда падал, Кобзарь сумел бы пересчитать все зеленые листочки на голубой подкладке своей куртки.

Предметы громоздились один на другом, а другой – на третьем, а третий – на сотом, сотый – на пятисотом, и этих башен и гор высилось несметное количество, даже дальних стен зала не было видно.

Каждый предмет был великолепен. Тео поднял пару из них: это оказались подсвечник и дверная ручка. И на обоих он обнаружил добрую сотню мудреных завитушек, миниатюрных лис, филинов, солнц, шляп и глаз!

Золотые лучи, бьющие в стрельчатые окна, играли на всех этих изделиях из чистого золота, серебра и меди, звенели и множились, прыгая зайчиками по мириадам предметов, полыхавших золотым светом до боли в глазах.

– Нравится? – спросил Кобзарь. – Знаю, знаю! Скромно, но вообще-то я забыл, где парадный вход, – так что это черный, и тут до невозможности просто.

– Просто? – переспросила Шныряла, глядя на подножие горы, которая вырастала из огромного золотого бассейна, наполненного золотыми монетами.

Поверх монет громоздился слой сверкающих ночных горшков, засыпанных серебряными яблоками, а поверх яблок сидели жуки-броши из драгоценных камней и лежали разноцветные бархатные подушечки с золотыми шпильками, булавками, сережками, запонками…

Далее шли засохшие торты, причем каждый венчала вишенка разной степени свежести, а поверх тортов были навалены блестящие гво́здики всех размеров, какие только можно обнаружить в мастерской ювелира. Предметы, лежавшие выше, уже невозможно было рассмотреть.

Тео не мог произнести ни звука. Он не мог выдохнуть. Не мог моргнуть. Судя по виду остальных, они тоже едва выдерживали эту столь сюрреалистичную, бесконечную и невероятную картину.

Великий Кобзарь смущенно извинился:

– Простите, я забыл прибраться перед вашим приходом… Какой плохой хозяин!

Он деликатно поднял валяющийся у ног ночной горшок и, вальсируя, пристроил его к завалу из сияющих собратьев.

– Что… это… черт… возьми? – выговорила наконец Шныряла.

– Простите, простите! – покраснел Кобзарь, поспешно поднял второй горшок и с грохотом закинул на кучу. – Как мне стыдно за беспорядок! Не уходите. Прошу, останьтесь, я все уберу, честно-честно… Подождите только… мм, секундочку… Минуточку… Ну хотя бы сто лет!

Кобзарь кинулся подбирать золотые зубные щетки, горшки, мартышек, свиные пятачки…

– Так или иначе, – проговорил он, запыхавшись, – проходите, дорогие гости… Чувствуйте себя как дома. Я рад приветствовать вас в Золотом Замке Смерти!

Игроки, спотыкаясь, прошли в зал, озираясь по сторонам. Даже Вангели забыл про вражду, а рот Санды и вовсе был открыт так, что в него могла влезть какая-нибудь золотая ворона.

Тео остановился у подножия невысокой башенки, которая состояла из странных механизмов, похожих на крошечные карусели. Они свистели, крутились, мелькали – и у него закружилась голова. Тео подумал, что ему хочется прилечь.

Кобзарь вытащил из кармана свиток и радостно затараторил:

– Итак, дорогие победители, вот ваш договор! Мм, «участнику запрещается убивать»… «его жизнь переходит в полное владение Смерти»… Ага, вот оно! «Пункт седьмой. Участник осведомлен, что он сможет унести с собой один предмет или увести одного человека, будь он живой или мертвый, если таковой находится во владениях Смерти». Что ж, настал ваш звездный час! Теперь вы можете взять что хотите и быть свободны.

– В смысле? – Шныряла уставилась на Глашатая. – Взять? Из этого?

Она обвела рукой зал.

Кобзарь захлопал глазами.

– Конечно. В Золотом Замке Смерти есть все.

– И фиолетовые кролики с бычьими рогами?

– Да.

– И видимый невидимка?

– Да.

Шныряла отшатнулась в ужасе, осознавая нелепость ситуации.

– И даже белые негры, отплясывающие чечетку, держа в руках по слону, завернутые в гигантский блинчик, политый смолой и украшенный козявками из носа?

Тут пришла очередь Кобзаря отшатнуться.

– Право, ну и вкус! Но… да!

– Черт возьми, – выдохнула Шныряла.

– Вам же было сказано: вы сможете исполнить АБСОЛЮТНО ЛЮБОЕ ЖЕЛАНИЕ. Единственное место на свете, где можно найти ВСЕ, – это Золотой Замок. Так что выбирайте – и можете возвращаться обратно, – пояснил Кобзарь.

– Что значит «выбирайте»? – вспыхнула Шныряла. – Мне вот не нужна эта засушенная слонячья нога, пусть даже и с золотыми браслетами!

– Ну, – Кобзарь пожал плечами и обвел рукой сияющее бескрайнее пространство. – Тогда ищите то, что вам нужно.

– Ищите?!

– Разумеется.

Игроки недоуменно уставились на Кобзаря, а он – на них.

– Но я думала… – послышался дрожащий голос Санды. – Разве нам не должны дать выигрыш?

– Милая, – обратился к ней Кобзарь, – никто не знает, зачем вы пришли в Макабр и что хотели взять.

– Я хотела найти…

– Стоп-стоп. – Глашатай поднял руки. – Давайте-ка достанем договор.

Когда Санда вытащила свой экземпляр договора, Кобзарь ткнул в него пальцем:

– Читайте вслух, дорогая. Ведь мы заключали договор, чтобы не было недопониманий.

– «В качестве выигрыша Участник получает при…» – Санда запнулась и уставилась в договор.

– Ну-ну, дальше.

– «При… приглашение в мир Смерти и возможность исполнить свое желание».

– Приглашение, – проворковал Кобзарь, – и возможность. А теперь переверните.

Санда послушалась.

– Подпись игрока.

– А над ней видите пустую графу? В нее вы впишете приз, когда его обнаружите. Но никто не знает, что за выигрыш вы хотите. Быть может, вы пришли за одним, а уйдете с другим? Кто знает! Смерть не желает навязывать вам приз.

Шныряла шагнула к Глашатаю.

– Это шутка, разноглазый? Я что, зря рисковала хвостом, когда эта полоумная стреляла в меня из-за кости? Зря поджаривалась в пламени Волчицы? Зря лезла в подземелье, кишащее змеями? Немедленно отдавай выигрыш!

– Э-э-э, ну, простите, я совсем не помню, где что лежит…

– Тогда зови хозяйку, пусть она покажет!

– Это противоречит правилам. Вы получили приглашение в Замок Смерти? Да. А возможность исполнить желание? Да.

– Ты хочешь сказать, в этой груде дичайшего мусора, в этих завалах, которые не расчищали со времен динозавров…

– Скорее даже, со времен архозавров.

– …среди дурацких золотых попугаев, серебряных удавок и алмазных трубок мы должны САМИ найти то, что хотим?! – взревела Дика. Казалось, ее сейчас хватит удар. – Ты издеваешься?!

– Нет, – ответил Кобзарь, не понимая, что ее может не устраивать. – Ведь все так просто. Вошел – нашел – вышел.

– Я тебе сейчас сердце через глотку выдеру! – рыкнула Дика, но ее обещание потонуло в хриплом кряканье сотен золотых уточек.

– К счастью, – холодно ответил Кобзарь, – это невозможно. У меня его нет.

«Что за черт? – подумал Тео. – Это что, шутка? Нам ведь обещали приз в случае выигрыша!» Он еще не оправился от шока, узнав, что стал победителем, как испытал второй.

Игроки растерянно переглядывались.

Вангели, державшийся за висок, казалось, вот-вот упадет. Алхимик сжался рядом, выпучив глаза, его челюсть тряслась. Санда не шевелилась, безмолвно уставившись в договор. В ее глазах стояло изумление и неверие. Единственный, кто выглядел спокойным, – это Маска. Тео заметил за спиной таинственного игрока сумку, набитую чем-то тяжелым. Одет он был по-походному Кажется, Маска подготовился к той комедии, которую разыгрывал Глашатай Смерти.

Тео протер лоб. «Какая-то ошибка… не может быть так! Просто… впустую!»

Шныряла орала на Кобзаря, брызжа слюной, но Глашатай был невозмутим. Когда девушка выдохлась, музыкант достал платок, вытер скулу и холодно улыбнулся.

– Вам бы я посоветовал сыскать эликсир воспитанности. Обычным людям рекомендуется три капли, но не стоит мелочиться: пейте до дна.

Шныряла побагровела.

– Впрочем, вы вольны выбирать что хотите… Не беспокойтесь, вас не торопят. Можете искать сколько угодно. Здесь нет времени – тот, кто находится в пределах замка, не стареет.

– В смысле я могу провести в поисках целый год? – тихо проговорила Санда.

– Ну да. Год. Два. Десять. Тысячу лет. Сколько пожелаете, милая.

Шныряла схватилась за сердце и осела прямехонько в ночной горшок, украшенный многочисленными золотыми сердечками, расписанными на всех языках мира фразой «я тебя люблю».

– Это безумие.

– Быть безумным – плохо? – удивился Кобзарь. – Ни разу не слыхал.

– Значит, здесь нет психиатрических больниц, – буркнула Шныряла.

– Есть. В соседнем крыле. Проводить?

И тут Теодор понял.

Радость, раздувшаяся было как воздушный шар, лопнула. Осталась пустота. «Уловка. Макабр – уловка. Год, сотня, тысяча? Ложь. Она не отпустит нас никогда». Он ощутил себя дураком. Они СЛИШКОМ нацелились на выигрыш, СЛИШКОМ жаждали приза и РАЗМЕЧТАЛИСЬ – и потому ни один не уловил в договоре подвох. Смерть воспользовалась их жаждой, которая ослепила каждого. Вот он, например, только и думал, как спасти родителей, причем обоих, в обход правил договора.

Оглянувшись, Тео между башнями и горами увидел проход в анфиладу таких же залов. Набитых безделушками. С сотнями дверей. Даже не зная размеров замка, Тео чувствовал: он бесконечен, и Смерть явно не развесила указатели «Лазар и Мария Ливиану находятся там».

Тео бессильно осел на пол.

Это ловушка. Хотя они выиграли Макабр, честным образом выдержав испытания, победителем стала Смерть. Как и всегда.

Потому что она не прекращала играть.

Люди ринулись на сыр, не увидев решеток мышеловки. Капкан захлопнулся. Они в руках Смерти.

То, что победителей много, – случайность? Чепуха. Это подстроено. Смерть так хотела. Представление продолжается. Кстати, где же она? Тео огляделся: Смерть наверняка где-то здесь, наслаждается их растерянностью. Тем, как обставила их условиями договора – и претензий они предъявить не могли. Нужно было внимательнее читать правила! «Идиот, – подумал Тео. – Придурок… И все остальные тоже».

Игроки выиграли Макабр, но после их победы Смерть сделала еще один ход.

Потому что Макабр не закончился на финальном туре.

От этой мысли волосы на голове Тео зашевелились. «Макабр продолжается», – последнее, что он хотел услышать.

Глава 2. Об уловке Смерти

Тео сидел на полу, прислонившись к горе безделиц. Игроки спорили с Кобзарем: Шныряла и Маска подступили к нему слева, мэр и Алхимик – справа, а Санда ныла посередине.

Тео слушал вполуха. Бесполезно. Он единственный это понимал? Видимо, да.

Он обвел зал пустым взглядом. Никогда прежде не бывал в таком месте. Сапоги отражались в зеркально-гладком полу наряду с тысячами тысяч замысловатых вещей. И все же Тео казалось: он сидит не посреди великолепного и сумасшедшего Золотого зала, а в душной темной комнате.

В окружающих красотах было что-то неправильное. И Тео беспокоил запах крови. От свитера несло ржавчиной и солью. На пальцах виднелись бурые мазки высохшей крови.

Тео сглотнул, закрыл глаза. И увидел маму. Ее голубые глаза смотрели сквозь очки тепло и ласково. Невысокая, всегда готовая быть услужливой, но никогда не поддающаяся его вспышкам упрямства. Это смягчало. Потому что злиться на нее Тео не мог. Он с легкостью поднял бы руку на любого, а ее не мог даже обнять. Он не касался матери, не говорил теплых слов. Словно был не ее сын. Мама обняла его на прощанье так неловко и робко, и это было единственное объятие, которое он запомнил. За всю жизнь. Он не расставался с родителями надолго, а теперь они исчезли из жизни.

Совсем.

На-сов-сем.

В солнечном сплетении заныло так тоскливо и противно.

«Не надо».

В памяти возникло второе лицо – покрытое морщинами, суровое. В отце была сила, в которую он свято верил. Упрямая – именно это злило Тео. То, что эту силу Тео не мог переломить своей, сколько б ни прикладывал отца яростью. Чем больше он давил гневом, тем больше Лазар упрямился в своей доброте, которую сам он считал силой, а Тео – слабостью.

Тео открыл глаза и уставился на далекий купол. В стрельчатых окнах было черно: оказывается, здесь уже настала ночь. Мягкие лунные лучи заставляли груды сокровищ гореть таинственным светом.

Тео знал: он может вернуться. Вернуться назад.

На миг в животе что-то трепыхнулось, словно противная муха: «Уходи. Скорей. Ты свободен». Тео представил, как берет один из золотых предметов и покидает дворец. Ему захотелось этого до сладости на языке, и Тео содрогнулся. Он хотел уйти. С добычей. Легкой, простой. Даже взяв ночной горшок из золотой кучи, он больше не будет бездомным… Купит одежду, дом. Может, слуг?

Вернуться.

Одному.

Его замутило от отвращения.

«И что дальше?» – сказал он себе.

Ответа не было. «Дальше» не существовало. Дом со слугами никогда не станет его. Чей угодно, но не его. Он забрался в самое пекло с другой целью. «Разве ты их не любишь?» – сказал ему Кобзарь.

Любит или нет, Тео не знал. Просто Макабр стал целью его жизни – жалкой и короткой, но жизни. Единственного, чего он не лишился.

«Пока еще, – напомнил себе Тео. – Пока еще».

Он так много рисковал последнее время, что перестал бояться умереть. И хотя виделся со Смертью, она его не страшила. Это действительно так. Тео не боялся смерти. Тогда чего же? Он опустил глаза на свитер, жесткий от крови, и ответ пришел сам по себе.

Его не страшила смерть. Своя… но не других.

Он поднялся и шатко побрел в никуда. Через несколько секунд он понял, что «никуда» оказалось Кобзарем.

– Ну вот ты, Тео, – обратился к нему Глашатай, – ты ведь понял суть договора?

Тео в непонимании уставился на Кобзаря и заметил, что все смотрят только на него. Даже стоявший поодаль Вангели скосил глаза. Тео столкнулся взглядом с мэром – и между ними всколыхнулась тьма. Лицо мужчины побледнело, а белки налились кровью. Вангели скривился и поднес руку к виску – слишком быстро.

Тео вспомнил: Шныряла рассказывала, что у мэра случаются приступы мигрени.

– Тео?

– Это неважно.

Кобзарь поднял бровь и промолчал.

– Сколько в этом зале дверей? – спросил Тео.

– Триста.

– Сколько залов в каждом крыле замка?

– Тысяча.

– Сколько в замке крыльев?

– А это, – музыкант повел плечом, – знает одна лишь Смерть.

– Это невозможно, – выдохнула Санда. – Мы здесь никогда ничего не найдем…

Некоторое время царила тишина, а потом послышалось еле слышное щебетание.

Тео завертел головой, силясь определить источник звука, и заметил птицу, сидящую у двери на постаменте. Цветы у лапок, ветку и саму птицу покрывало сусальное золото. Клюв раскрывался, и оттуда вылетал мелодичный звон.

– Что это?

– Сказительница. Каждую полночь она поет песню о мире Смерти, некогда сочиненную старым мастером, ее создателем. Он сконструировал Сказительницу давно, еще когда Смерть держала его в Ищи-не-…

Кобзарь осекся. Тео перевел взгляд на Глашатая, но тот сделал вид, что ничего не произошло. Он поднял глаза к потолку и нервно застучал по подбородку, что-то мыча. «Ищине… Что?» – удивился Тео и вдруг понял, что металлический звон сложился в слова:

…А о Черном, втором, вовсе не говорят –

Из него только Смерть и вернется.

И никто во всем мире в тот замок не вхож,

Там живых никогда не бывает,

Целый век ты ищи – но его не найдешь,

Только тень его дверь отпирает,

Дверь в Ищи-не-на…

И тут в одном из карманов Кобзаря оглушительно зазвенело. Смешно засуетившись, Глашатай вытащил огромный, истошно дребезжащий будильник и нажал на кнопку, но тот продолжал трястись.

– Снова! Сломалась! – перекрикивая будильник, заорал Кобзарь. – Госпожа! Вызывает! Немедленно! Я! Должен! Лететь! Вы! Ищите! Призы! Вернусь! Через! Минуту! Или! Год!

Вокруг музыканта закрутился вихрь, взметнув пестрые бумажки, ленты и блестки. Улыбаясь во весь рот, Кобзарь помахал остолбеневшим игрокам будильником, взлетел в воздух и исчез.

На какие-то секунды воцарилась тишина, а потом началось.

Завопила Шныряла, Маска гаркнул: «Стой!», оглушительно грянул выстрел, и пол зазвенел.

Тео вздрогнул, быстро присел и повернул голову. Дика лежала на полу и тупо таращилась на черную дыру в шаге от себя. От дыры шел дымок, а вокруг сверкали мелкие осколки. В ноздри Тео ударил резкий запах пороха. Злющие глаза Шнырялы буквально прожгли стоящего рядом Маску, который только что ее оттолкнул.

Он держал в руке револьвер.

Александру Вангели посмотрел на Шнырялу, стиснув зубы, потом чуть двинул кистью, переведя дуло пистолета на Маску.

– Вот как? – обронил он холодно.

Повисло безмолвие. Никто не шевельнулся. Гнетущая тишина заскользила вдоль позвоночника Тео мерзким сквозняком, и он, поежившись, потянулся рукой к поясу, но пальцы схватили пустоту.

– Что это значит? – продолжил мэр.

Игрок в маске ответил долгим спокойным взглядом. Наконец медленно поднял свободную руку и снял черную ткань с лица.

На плечи упали темные волосы. Звякнула пара косиц с вплетенными в них кольцами. Но главное – глаза. Едва Тео увидел ярко-зеленую радужку, он сразу узнал их обладателя.

– Охотник?

Парень метнул взгляд на недоумевающего Тео и снова уставился на мэра. Дика, путаясь в юбках, поднялась на ноги и вытащила нож.

– Стоять! – раздался скрипучий голос Алхимика. У старика тоже оказался револьвер, и сейчас он был нацелен на Дику.

– Нас больше, – невозмутимо заметил Охотник.

Он скосил глаза в сторону – и Тео понял, что обращаются к нему. Он снова потянулся к поясу и тут же вспомнил, что безоружен. «Черт!» Он дернулся было к голенищу, но Алхимик уже наставил оружие на Тео.

– Ай-яй-яй.

Тео затрясло от злости. Ему отчаянно захотелось почувствовать в руке тяжесть ножа, метнуть его, услышать свист, увидеть, как лезвие вонзается в горло мэра – или в его холодное, пугающее лицо, на котором не читалась ни одна эмоция. Вангели обвел противников острым взглядом, и Тео содрогнулся. Мэр один пугал их всех – всех четверых…

Санда тоже боялась. Лук ее был опущен, но она явно чувствовала себя неуютно между двух огней, не зная, к кому примкнуть.

– Санда, – мэр успокаивающе качнул головой, – иди ближе. Эти… существа – не люди.

Санда переступила с ноги на ногу, но не двинулась с места.

– А… почему?

Вангели сделал глубокий вдох. Слова давались ему с трудом, глаза мэра покраснели – и было видно, он испытывает сильнейшую боль. Над его виском пульсировала жилка.

– Умирают лишь раз. Если что-то после смерти не мертво – оно нарушает Закон Божий. То, что тела еще ходят, ошибка. Дьявол похищает мертвецов и заставляет несчастных бродить по земле. Не с Божьими целями. Со своими. Любой мертвец опасен… даже если с виду это не так. Даже если это… ребенок.

Тут мэр перевел взгляд на Тео, и тому стало не по себе. «Я, черт возьми, НЕ нежитель! У меня нет тени, но я вижу сны, я живой!»

– Все, что можно для них сделать, – освободить.

– То есть убить? – В голосе Санды прозвучал ужас.

– Да, – решительно кивнул мэр. – Убить.

Из его уст это звучало иначе. Неумолимо. Тео вновь ощутил, как внутри его прокатилась волна дикого страха. Ему показалось, если бы Вангели стоял с голыми руками – он бы и так держал всех на месте одним взглядом.

– Дьявол – это выдумка, – усмехнулся Маска.

– Для тех, кто его не видел.

– Не все нежители нелюдимцы…

– А разве, – холодно заметил мэр, – не они ими становятся?

Маска открыл рот и замер. Мэр чуть поднял уголки губ, видя замешательство противника.

– Да, но…

– Я думал, ты на моей стороне. Наше дело…

– Я и сейчас на вашей…

«На стороне мэра? Маска? Тьфу, Охотник?» – Тео стиснул зубы. Но ведь Охотник – друг нежителей… Тогда зачем скрывался под маской? Что за «наше дело» с мэром? Тео окончательно разонравился этот разговор. Не хватало, чтобы друг нежителей переметнулся к мэру Китилы. «Черт…»

Мэр покачал головой.

– С этого момента мы враги, – объявил Вангели. – Обман. Предательство. Между нами – смерть. Не знаю, зачем ты явился на Макабр, но явно не за тем, о чем говорил… Я завершу дело – с тобой или без тебя. Ты знаешь, к чему это приведет. Чем закончится… в том числе для тебя. Девочка, пойдем к нам.

Санда вздрогнула. Тео подумал: «Да, нежители не лучшая компания, но это тот случай, когда живой пугает больше, чем мертвый».

– Санда…

Девушка нервно закусила нижнюю губу. Было ясно, что взгляды со всех сторон вызывают в ней желание провалиться под землю.

– Симион Стан был лучшим полицейским города. Мне жаль, что с ним случилось такое.

Санда подняла глаза. Сжав лук, она качнулась в сторону Вангели. Мэр скользнул взглядом по ее ногам.

– Макабр – ошибка. Живым среди мертвых не место. Как и мертвым среди живых… – Он перевел взгляд на Тео.

Теодор ощутил беспомощность. Мэр смотрел ему в глаза. До тех пор, пока Тео отвел взгляд и не зажмурился. Вангели повернулся к Санде:

– Ты сказала, что откажешься. После нашего разговора.

Санда покраснела.

– Но ты здесь.

– Я… передумала.

– А я – нет.

Звучало как угроза. Теодор пытался сложить пазл. О чем это мэр с ней говорил?

– Ты идешь домой, – произнес мэр. Настолько тихо и холодно, что всеобщее молчание показалось еще более тягостным. – Живой девочке делать в этом месте нечего.

Санда судорожно закусила губу. «Вали к Вангели, – зло подумал Тео. – Чего думать?»

Санда метнула взгляд на Тео. Вид у нее был растерянный, щеки пылали. И сделала шаг к Вангели.

Мэр шагнул ей навстречу.

Однако внезапно, взвизгнув, Санда прижала к груди лук, развернулась на месте, как волчок, и сиганула прочь. Ее каблуки застучали по полу, и через пару мгновений девчонка скрылась в проходе между башен.

– Сан… – закончить Вангели не успел: что-то свистнуло, блеснуло серебристой молнией в воздухе.

Мэр отпрянул, и лезвие лишь скользнуло по его рукаву распороло ткань, а из дыры брызнула кровь.

Недолго думая Алхимик выстрелил. Охотник выстрелил в ответ. Второй раз, третий. По залу заметались свист и тревожный звон. Игроки бросились кто куда, попутно отстреливаясь и метая ножи. Тео дернулся в сторону, споткнулся, пуля просвистела над ухом, и по лбу словно огненным хлыстом огрело. Тео вскрикнул и схватился за голову. Вангели же метнулся к ближайшей горе.

Золотые вещи, в которые попадали пули, разлетались во все стороны, задевая другие предметы, а те валились на третьи. Пуговицы, гвозди подлетали в воздух, сыпались на пол, и, казалось, весь замок дрожал от топота и яростных криков. Мир стал вязким, как кисель, – и Тео, слабо соображая от боли и испуга, сделал еще один рывок и перекатился к ряду бочонков, за которыми вырастала очередная башня.

Прислонившись спиной к ее основанию, Тео сунул руку в голенище – ножа не было. Он в спешке ощупал плащ. Пусто. «Куда подевались все ножи, черт возьми?» С брови капала кровь и катилась по щеке, срываясь с подбородка темными каплями. Тео дотронулся до жгучей раны и глухо зарычал. Сердце гулко ухнуло по ребрам, когда Тео понял – дернись он на секунду позже, сейчас содержимое его черепа представляло бы собой кашу с осколками розоватых костей, размазанную по полу. Тео затрясся всем телом, мысли путались, и мозг пытался отключиться. Тео мысленно дал себе пощечину: «Жив, жив ты! Выкинь страх из головы. Возьми себя в руки, идиот!»

В зале все еще слышались выстрелы. До Тео донесся яростный вопль Шнырялы, переходящий в рык. Что-то верещал Алхимик, но слова перекрывал звон. Весь зал грохотал, дребезжал, звенел, дзинькал, как шляпа Кобзаря, – если бы та стала размером с город.

Пол содрогался. Тео съежился, чувствуя, как по кучам сложенных вещей проносится ропот, дрожь и гул. Он поднял голову к куполу и похолодел – верхушка башни, рядом с которой он укрылся, накренилась к нему пьяным шутом, тряся макушкой с тысячами тысяч бубенцов.

Снова раздались выстрелы. Вещи посыпались быстрее, башни угрожающе качались и кренились – весь зал заходил ходуном. Тео понял, что сейчас будет, и, сложив руки рупором, заорал во все легкие:

– ПРЕКРАТИТЕ СТРЕЛЯТЬ! ВСЁ РУХ…

Башня накренилась сильнее – поток блесток, ключей, бусинок и шаров усилился – и медленно начала падать на Тео. Он бросился вперед, не разбирая дороги, а на него сыпались разные предметы, ударяя по лицу и спине. Из раскрывшегося ящика красного дерева вывалились перья для письма и дротиками забарабанили по плащу. Одно больно клюнуло в шею, другое упало за шиворот. Прикрывая голову, Тео стремительно преодолел десяток метров по направлению к другой башне и остановился.

Но и эта сверкающая махина дрогнула и начала ссыпаться.

Пол вздрагивал от сотен падающих диковин. За спиной Тео, где прятался Вангели, бахнуло. Точнее, даже оглушительно рвануло. Тео поскользнулся, растянулся на полу и почувствовал, как по залу идет гулкая волна. Тео поднялся и вновь побежал вперед. Под ногами хрустели фарфоровые фигурки, стеклянные трубочки и бусины, Тео поскальзывался и, еле удерживаясь на ногах, спешил дальше. Башни вокруг кренились, задевали рядом стоящие, и вскоре по залу с грохотом и лязгом покатилась золотая волна гигантского домино.

Тео отчетливо понял, что сейчас его просто погребет в этой сокровищнице.

Он увидел проход между осыпающимися горами, в конце которого виднелась дверь, и рванул туда. К нему уже клонилась другая гора; Тео запнулся, обругал себя и прыгнул в сверкающий ливень. По спине больно заколотили разнокалиберные предметы, но ему все же удалось выскочить за дверь и, развернувшись, захлопнуть ее за собой.

С той стороны звенело, бухало и гремело, словно обвешанный игрушками монстр грохотал кулаками по двери, требуя впустить его. Дверь содрогалась от ударов, из щели возле самого пола выкатывались бусинки, запонки, жемчужины, драгоценные камни и хрустальные глаза. Тео, прислонившись спиной, чтобы створки не распахнулись, поднял с пола метлу и вставил древко между ручек.

Дверь гудела и дрожала.

Теодор отступил на несколько шагов и, внезапно ослабев, сел на пол. Воздуха не хватало, легкие жгло, он с трудом соображал, что делает. Этот зал тоже вздрагивал, и Тео в страхе покосился на золотые башни, но те высились невозмутимо и даже не вздрагивали. Он в безопасности. Тео затрясло от пережитого шока, ноги онемели. Ощутив внезапный укол боли, он взглянул на руку и увидел, что в ладони, в бугорке между большим и указательным пальцем, торчит обломок пера. Морщась, Тео выдернул его. За воротом царапало, и Тео нащупал еще пару вонзившихся в него перьев. Охая, он выдернул и их.

Обнаженные места на теле кровоточили от порезов, спина болела от ударов, словно по ней прошлись колотушкой. Висок ломило – видимо, что-то тяжелое свалилось и на голову, пока Тео удирал.

Отец учил: если на тебя нападают, ты можешь защититься чем угодно. «Даже ложкой – если знать, что делать». Сейчас Тео почувствовал всю правдивость этой фразы. Его измолотил ливень из пишущих перьев. «Отлично, раз нет ножа, пойду на Вангели с пером. Кстати, о Вангели…»

Тео с трудом встал и заковылял к двери. По ту сторону еще раздавался звон, дребезг и грохот, но уже реже и тише. Тео вспомнил, как бахнуло там, где прятался Вангели, и внутри его потеплело от радости, словно он глотнул вина. «Сдох, – злорадно подумал Тео. – Сдох, урод… Если не разорвало, то завалило. Жаль, на твоей могиле так и не напишут: «Мэр Китилы, задавлен лавиной ночных горшков». Тео хмыкнул и тут же нахмурился: «Интересно, а остальные…» Он приложил ухо к двери и вслушался. Тишина. Тео судорожно сглотнул. Он теперь один во всем замке?

И вдруг Тео понял – в пустынном месте, где сотни лет не ступала нога человека, быть одному… страшновато. Это не Трансильвания, где он мог бы спрятаться где угодно, потому что знал ее леса, реки и горы. Замок – западня, вражеская территория. Тео огляделся. Никого. Лишь золотые стены, золотые башни и золотые горы. Внутри зашевелился неприятный червячок сомнения. Тео казалось, что за ним кто-то наблюдает.

Но это точно не другой игрок. Тео бы услышал. Понял. Это кто-то… иной. Тео смотрел в пустоту между башен до тех пор, пока ему не почудилось: пустота смотрит в ответ. Тео передернулся, зажмурился и стал ждать, пока неизвестный объявит о себе. Чувствовал, как мурашки бегают по коже, – но когда открыл глаза, проход по-прежнему был пуст. Ощущение, что за ним наблюдают, осталось. «Может… это она?»

Тео был безоружен. Один. Он всегда обходился без компаньонов. Даже отец мешал. Тео всегда хотел быть сам по себе. Но сейчас, в таинственном замке оказаться один на один со Смертью… он очень не хотел.

Тео вновь приложил ухо к двери, слушая звенящую тишину. Вскоре его веки отяжелели и закрылись, голова свесилась на грудь, и он вырубился как был – сидя на полу.

Глава 3. О тайнах Золотого Замка

На полу хрустнули, затем скрипнули бусины.

Тео понял, что уже не спит, а сидит с закрытыми глазами. Он решил не двигаться и прислушался. Тишина. Но вот снова – едва заметный треск бусинок.

Тео думал, что разлепит веки и увидит рассвет. Должно быть, звезды побледнели в лучах восходящего солнца. Он ужасно захотел увидеть восход, открыл глаза… и разочарованно выдохнул.

Окна заполняла тьма черней, чем прежде. Луна склонилась ниже, бледные лучи едва освещали пустынный зал, который мерцал и серебрился в печальном свете. Горы диковин показались Тео еще выше, и он поежился от осознания собственного ничтожества.

Тео слышал чужое присутствие. Из-за башни с возвышавшейся рядом скульптурой единорога выкатилась одинокая крупная бусина. Тео попытался встать, однако в голове будто колокола зазвонили. В эту ночь он умудрился приложиться об пол, получить по затылку коробкой и чуть не словил пулю. Не то чтобы Тео жаловался, но для одной ночи явно многовато.

«В этом месяце меня жарили на костре, душили, запугивали змеями, носили по ветру, топили в омуте, ловили сеткой… Черт возьми, можно сказать, что Макабр удался!»

Тео осмотрелся, тихо встал и взял валявшуюся неподалеку вторую метлу. «Если что, всю рожу разукрашу!» Осторожно ступая по плиткам между безделушками, Тео подкрался к башне, из-за которой выкатилась бусина. Есть кто или показалось?

Поколебавшись, Тео высунулся из-за единорога, увидел чью-то тень, попятился и наступил на фарфоровую лягушку. Та квакнула, Тео подпрыгнул, выставив метлу перед собой, и вдруг понял, кому принадлежит тень. Ну конечно же, у кого еще может быть такая лохматая голова?

От сердца отлегло, и задышалось легко, словно он хлебнул рассветного воздуха.

– Эй, Санда!

Тео решительно завернул за единорога и остановился: ему в грудь уперлась стрела.

– Если что, у меня… веник!

Санда вытаращилась на метлу. Затем брови девушки поползли вверх, а губы сложились в усмешку.

– Я думала… – Она опустила лук. – В общем…

«Все-таки ее не истыкало перьями», – с облегчением подумал Тео и проговорил:

– А где другие?

– Другие? – Девушка оглянулась. – Не знаю. Я заблудилась, когда…

Санда запнулась и посмотрела на Тео.

– Бродила часа три. Или пять. Не знаю точно, тут время не отследишь. Все жду, когда рассветет, а ночь не кончается. А ты… что там произошло?

– Вангели стал стрелять, башни разрушились, и все бросились кто куда. Наверно, его засыпало.

– А остальных?

Тео промолчал.

– Я чьи-то голоса слышала. В той стороне. – Санда указала себе за спину. – Пошла по залу и заметила тебя у двери…

«Интересно, почему ты пряталась?» Вслух Тео решил не спрашивать. Он глянул в проход – там виднелась арка, за которой начинался следующий зал. «Хоть бы не заблудиться…»

– Это может быть Алхимик или Вангели. Или оба.

Тео поежился. В руках ничего похожего на оружие, он как улитка, которую вытащили из панциря. «Надо раздобыть хоть что-нибудь».

– У тебя есть нож?

Санда закинула лук на плечо, опустила руку к поясу. И замерла.

– Э… нет.

Тео изогнул бровь. Девушка помешкала, затем подняла руку и пригладила челку. Повисло неловкое молчание.

– Может, проверим тот зал? – делано-бодрым голосом сказала Санда. – Вдруг все-таки Маска и Шныряла?

Тео кивнул и зашагал вперед, Санда за ним.

Маска и Шныряла. Их имена странно звучали вместе, до недавних пор это было просто невозможно. Шныряла ненавидела Охотника. Тео запутался. Между игроками обнаружились связи – словно грибница, которая открывается, только если снять дерн. У Санды был разговор с Вангели. Вангели имел дело с Маской, нежителем. Что непонятно и даже опасно. Теперь Шныряла переменила ненависть к Охотнику на милость.

«Интересно, она знала, что Маска и есть Охотник? Должна была. Она же перекидыш – наверняка унюхала».

Тео удивился было, как это он сам не догадался по голосу. Впрочем, говорил Маска мало, да и из-за плотной ткани толком не разберешь, если человек едва знаком.

Тео показалось очень странным, что многие игроки знали друг друга. По правилам же как? Кто найдет кость, тому она и достанется. А может, Смерть отбирала игроков сама и кости просто прикрытие? Но зачем все эти сложности? Зачем ей именно эти игроки? Тео терялся в догадках. Смерть их обманула, назвав победителями. А потом, когда они вцепятся зубами в пряник, она вытянет из-за спины кнут и щелкнет над самым ухом. И… Игра начнется на другом уровне? Каком? Что от них всех требовалось?

Тео не знал.

Все игроки – те, кому нечего терять. Кому не осталось ради чего жить. Пропащие. Может, в Макабре и не бывает победителей, и все это – просто красочное шоу, которое Смерть устраивает от вековечной скуки. А может, она подводит их к чему-то… непонятному. Масштабному. Эпохальному. У Смерти не может быть по-другому.

Что же она им приготовила?

«Узнаю, если доживу до конца».

– И все-таки где они… – начала Санда и осеклась: где-то вдали раздались голоса.

Тео и Санда тревожно прислушались. Когда вновь принеслось едва различимое эхо, девушка не раздумывая рванула на голос. Тео поспешил за ней, в душе зная, что совершенно не жаждет встречи неизвестно с кем. Без оружия – нет. Ему в голову пришла идея.

– Стой!

Санда оглянулась. Тео догнал ее и кивнул на колчан.

– Стрелу.

– А?

– Дай стрелу!

Санда застыла с открытым ртом. Тео понял, что нужно было подобрать другую интонацию, может, даже улыбнуться. Но он не умел. Привык обращаться со всеми грубо и резко.

Санда положила руку на колчан.

Тео снова заметил странное выражение ее лица – как тогда, при разговоре с Вангели. Казалось, девушка впала в ступор. Тео подумал, что ступор этот… странный, как у сумасшедшего.

– Ну?

«Что не так?»

Девушка часто дышала и растерянно моргала длинными ресницами. Складывалось ощущение, что она развернется и снова… удерет. «Да она же меня боится», – вдруг догадался Тео и недоуменно хмыкнул. Он ведь не был врагом. Сначала – да. Но не делал ей плохо, как другим. «Черт возьми, я тогда в Ольшанике тебе помог!» И что-то изменилось. У них был нейтралитет. А теперь Санда думала: убежать и нарушить перемирие или дать стрелу и… «Что «и»? Убью я ее, что ли?» – Тео разозлился.

– Ладно, – сказал он чуть резче, чем надо бы, – забудь.

Тео жестом приказал Санде уйти с дороги и, когда девушка отшатнулась, рванул вперед. «Вот как. – Тео скрипнул зубами. – Вот как». Внутренний голос проворчал: «А ты что хотел? Люди ищут подвох в твоих словах и поступках, даже когда ведешь себя как положено. Ты другой. Выкинь ее из головы. Выкинь».

С каждым шагом голоса звучали все четче. Тео различил слова:

– …не видела. Надеюсь, его засыпало.

Он узнал тон, едкий как полынь.

– Чего хмуришься? – повторил девчоночий голос. – Он точно сдох! И это отлично.

– Нет.

– Что, не сдох?

– Не отлично.

Шныряла поперхнулась, в ее горле заклекотало. Тео хотел было выйти из-за угла, но тут же передумал.

– Не хочешь, чтобы Вангели коньки отбросил? Ты что, серьезно?

– Да.

Девушка зарычала.

– Ты же говорил, что за нежителей…

– …И это так.

– Тогда какого черта…

– Дика!

– …Что это за «наше дело»? Я слышала, о чем эта черноглазая тварь тебе втирала!

– Тогда ты слышала, что он назвал меня предателем.

– Вот-вот! Предатель!

За спиной Тео раздался тихий шорох. Обернувшись, Тео увидел Санду, которая удивленно расширила глаза и сделала брови домиком.

– …Глаз с тебя не спущу. Так и знай. Только попробуй провернуть у меня что под носом. И вообще, тебе лучше ко мне не подходить! – Шныряла возмущенно фыркнула.

Маска ответил тихо:

– Да.

– Чего – да?

– Лучше не подходить.

Недоуменное молчание.

Тео решительно вошел в зал и между двумя ближайшими башнями увидел Шнырялу и стоящего к нему спиной Маску. Заслышав шаги, Шныряла тряхнула головой и сбросила оцепенение. Тонкие губы искривились.

– О, явились не запылились, – протянула она. – А мы уж думали, какую фразу писать на твоей могилке: «Здесь покоится Тео Ливиану – храбрый малый, который не боялся ничего, кроме ножниц» или «Путник, помолись за этого грешника: он любил только свои метровые патлы».

– Полуметровые, – поправил Тео.

Шныряла хмыкнула. Маска обернулся и кивнул, лицо его было спокойно-сосредоточенным. «Он что, никогда не улыбается? – удивился Тео. – И не злится?» Странным оказался этот парень, будто вовсе не имел эмоций.

Шныряла подкинула ножик:

– Что ж, да продолжится Макабр, дамы и господа! Подведем итоги. Во-первых, у каждого из нас имеется по две медальки: «Победитель Макабра» и «Почетный лопух Трансильвании». Во-вторых, Вангели, скорее всего, сдох. В-третьих, мы застряли в гигантском замке, где среди миллиона вещей нужно найти выигрыш.

– И еще найти что пожрать, – добавил Тео.

– Хоть у тебя башка варит. Но первым делом, – Шныряла ткнула ножиком в Санду, – живячка – кыш.

– Чего-о-о?

– Того! – передразнила девушка. – Катись отсюда.

– С какой стати?

– Дика… – начал Маска.

– Я не доверяю фифам, которые сначала с тобой заодно, а потом думают срулить к Вангели, едва он пальцем поманит.

– Да я… – задохнулась Санда. – Я же не ушла!

– Ты раздумывала! Я слепая, по-твоему, а? Чего это за «разговор» у вас там был?

– Не твое дело.

– Ах, не мое? Ноги в зубы – и покатилась, да пошуст…

– Дика! – холодно повысил голос Маска.

Шныряла осеклась. Маска обвел всех пристальным взглядом:

– Вангели… Вы не знаете и десятой доли того, что он скрывает. Если станем искать выигрыши поодиночке, он отыщет каждого, и тогда… Нежителей убьет. Тебя, Санда, не тронет. Но это не значит, что живым он не сможет… навредить. Будь осторожна, Санда. И, когда найдешь выигрыш, возвращайся одна.

– Ты хочешь сказать, что надо, – Шныряла наморщила нос, – объединиться?

– Да.

– И с живячкой?

Маска кивнул.

– Тео?

Теодор неопределенно дернул плечом.

– Это единственный выход, – с нажимом произнес Маска. – Чтобы выжить. Держитесь поблизости, в одном зале. Увидите Вангели или Алхимика – дайте знать. По поводу еды… – Он снял с плеча сумку, выудил сверток с большой лепешкой, оторвал от нее три куска, бережно завернул остатки и спрятал обратно.

– А ты? – спросила Санда, принимая свою долю.

Маска завел длинные волосы за ухо, кольца звякнули в косице. Он поднял зеленые глаза.

– Нужно затянуть пояса.

Когда девушки с переругиваниями отошли, Тео задал вопрос, который сейчас был важнее хлеба, важнее всего.

– У тебя есть оружие?

– Пистолет. Но пуль мало осталось. – Маска сжал рукоять своего меча. – И еще вот…

– Дай мне нож.

Маска посмотрел Тео прямо в лицо. Они стояли близко, так что Тео стало не по себе – словно из глаз Маски глянул Вангели. Только мэр всегда смотрел как будто сквозь него.

– У тебя рана.

– Да. Дай мне нож.

Маска закинул сумку на плечо и выпрямился. Тео вспыхнул и вздернул подбородок – он и сам был немалого роста, но Охотник оказался выше и плечистей.

– Что случилось после того, как ты открыл свою дверь?

Вопрос нелепый. Тео растерялся.

– Лабиринт… я бежал по лабиринту.

– А куда делась твоя тень? Она же и оказалась дверью, верно?

Тео пожал плечами:

– Раньше моя тень была человеческой. Потом превратилась в дверь. А теперь исчезла. Плотник говорил, у некоторых нежителей нет теней. Но я не нежитель, это точно.

Маска задумчиво кивнул, раскрыл сумку – Тео увидел какие-то банки, что-то округлое и железное – и вынул большой нож в кожаных ножнах с узорчатым тиснением.

– Держи.

Тео показалось, что из всех подарков в его жизни этот был лучшим. Кроме отцовского флуера, конечно. Он сам не заметил, как заулыбался, когда взглянул на светлое лезвие.

– Но для начала, – Маска осмотрел его с ног до головы, – найди воду.

После ужина – кусок лепешки с начинкой из творога и несколько глотков воды из фляжки, – который прошел в глухом молчании, игроки принялись осматривать зал. Маска зорко следил, чтобы они не разбредались.

– Рядом, – повторял он постоянно. – Держитесь рядом.

Он взял руководство на себя. Тео было без разницы, хотя по правде… он тоже парень. Младше, но сильный. Почему не он лидер? Ему не нравилось слушать указы.

Тео подумал, что «держаться рядом» для них четверых – все равно что положить порох, железные осколки и фитиль на стол и поднести свечку. «Хорошим это не кончится». Он поежился. Однако в словах Маски был смысл, иначе Тео давным-давно бы ушел.

Они бродили по залу – настолько огромному, что внутри его можно было возвести десяток храмов. Потолок поддерживали колонны, украшенные изображением звезд, месяца и комет, от золотых вещей отражался лунный свет, многочисленные кристаллы дробили лучи, и было достаточно светло.

От шагов по залу носилось эхо. Высоченные нагромождения всеразличных вещей застыли в тишине причудливыми великанами. Словно Смерть заморозила их, заставив вечно ждать победителей Макабра… Победителей, которые смогут унести лишь один предмет из миллионов.

Брелоки и бубенчики. Картины. Лютни, флуеры и кобзы. Чучела птиц. Глиняные игрушки. Гора из шарманок, стена из древних книг на странных языках. Свертки тканей, сложенные на вазы и тарелки, заполненные курительными трубками. Все вперемешку.

Они вошли во второй зал, третий, десятый. Шныряла с ругательствами брала и тут же отбрасывала вещи. Санда боязливо тыкала диковины пальцем. Маска ничего не трогал, только рассматривал. Еле передвигая ноги, Тео вяло тащился за спутниками и глазами искал… хоть что-то. Родителей здесь нет, но, может… подсказка?

Они остановились у башни из масок. Вот хохочущий арлекин с гигантской шляпой и буквой «М» на лбу. Вот Санда надела черную маску с кровавыми слезами на щеках, и сбоку Тео прочел «Amor». Вот его взгляд упал на еще одну – совсем странную, белую и с тремя дырками для глаз. Тео взял ее в руки. Два отверстия, там, где у человека находятся глаза, были с рваными краями, словно их… выкололи. А третье отверстие, небольшое и с красной каймой, красовалось на лбу. С внутренней стороны маски шла надпись «Bellum».

Жуть.

Теодор отшвырнул маску, та упала, подскочила, перевернулась и уставилась на него пустыми глазницами. Тео передернулся и поспешил прочь, но через несколько шагов вновь почувствовал страшную усталость, голова налилась чугуном и загудела. Ночь практически без еды и воды, мелкие ноющие раны – состояние было неважное. Тео ужаснулся: а если они не найдут провиант? И словно в ответ на вопрос он услышал журчание.

В дальнем проходе обнаружился фонтан. Пить захотелось совсем уж нестерпимо. Тео поспешно зачерпнул ладонями воду, принялся жадно пить, но тут же поперхнулся. Холодея, почувствовал вкус крови на языке. Он всмотрелся в воду в дрожащих ладонях и понял, что она красная.

Его кровь. И чужая.

Тео сплюнул на пол и утер рот рукавом. «Черт…» Пить тут же расхотелось.

Он бросил взгляд на отражение в фонтане и отшатнулся. «Вот оно что! Вот почему они так смотрят…» Тео понял. Он и сам испугался, увидев свое лицо. Такого человека он не подпустил бы на ружейный выстрел.

Всклокоченные волосы. Запавшие глаза – раньше янтарные, теперь цвета гнилого дерева – смотрели затравленно и злобно. Лицо осунулось. Шрам зудел нестерпимо – Тео склонился над фонтаном: выжженный крест на пол-лица воспалился. Тео тронул его пальцем, и шрам заныл как свежий. Изорванная грязная одежда, вся в засохшей крови. На шее красовались багровые отпечатки неизвестно чьих пальцев. Всклокоченные волосы. Тео… пугал. Его замутило, навалилось странное чувство – темнота и холод, который бывает, если находит туча. Золотой Замок потух, и мир на долю секунды потемнел. Тео с трудом поднял глаза. Стены стали черно-белыми, как на картинке в бульварной газете. Это было дико и страшно. Тео прошиб ледяной пот, и он хотел бы поверить, что ему все это почудилось, но, чуть повернув голову, Тео увидел свое отражение в воде, и за спиной его стояла тень.

Теодор судорожно сглотнул, выхватил нож и с разворота полоснул лезвием по воздуху. Нож вспорол пустоту.

Никого не было.

Тео заозирался. Никого и ничего, он один. «Что, черт возьми, происходит? Кто это?»

Тео закрыл глаза, потряс головой, осторожно разлепил веки – и все вновь стало таким, как было раньше: замок сиял, искрился в лунном свете. Такого с Тео еще не бывало, и от жуткого, нечеловеческого ощущения хотелось кричать. Он запахнул плащ и бросился прочь от фонтана. Его спутники обнаружились совсем рядом, у дверей в очередной зал, и Теодор метнулся к ним. С кем угодно – лишь бы не одному! Его лихорадило. Маска и Санда бросили на Тео странные взгляды, а Шныряла заметила:

– Тебя что, Вангели за задницу ущипнул?

Тео ничего не ответил, только тяжело дышал. Ему по-прежнему казалось, кто-то стоит за спиной.

За дверью в соседний зал слышалось журчание и всплески. Маска распахнул тяжелые створки, и перед игроками открылся заросший тропической зеленью Зал Фонтанов. По воздуху поплыл аромат, будто кто-то разбил лавку парфюмера, – и немудрено: стены и пол густо оплетали лианы, усыпанные пышными цветами. Тео, привыкший к ромашкам и лютикам, вытаращился на блюдцеобразные венчики всех оттенков радуги. Запах одурманивал. Глубоко вдохнув, Теодор схватился за косяк.

Путники очутились среди царства скульптур: в замысловатых позах тут и там застыли каменные и деревянные животные, двое гранитных воинов скрестили мечи, бронзовые чабаны остригали бронзовых овец, мраморные иеле плясали хору… Концы платков невесомо парили в воздухе, и казалось, каменную ткань вот-вот унесет в окно.

Со скульптур в бассейны, журча и плескаясь, стекала вода. Тео нахмурился, вспоминая. Легенда о Макабре конечно же! Там говорилось что-то о том дне, когда предок людей вошел в Дверь. Вроде бы перед ним возвышался огромный Золотой Замок, полный волшебных вещей, цветов, фруктов… Замок Смерти…

Где была его голова?! Мог бы догадаться, что Кобзарь подсказывал! Что еще было в той легенде? Тео застыл, пытаясь сосредоточиться. Он будто вспоминал давным-давно слышанную мелодию: что-то брезжило в сознании, что-то очень важное и щекочущее затылок. Он оглядывал зал и смутно понимал, что одного из кусочков мозаики… нет.

Но какого именно?

Фруктов и воды было вдоволь – к счастью, смерть от голода и жажды им не грозила. Осталось привести себя в порядок; Тео был далеко не в порядке. Тень… Эта жуть проявлялась, когда он оставался наедине с самим собой. Тео покосился на вяло переругивающихся игроков и почувствовал, что никак не может отойти от пережитого. Он бросил взгляд через плечо и вздрогнул: темнота между проходами словно сгустилась и смотрела на него пустыми глазницами.

«Я схожу с ума, – сказал он себе. – Схожу здесь с ума».

Пока Шныряла и Санда определяли съедобные плоды, Тео отошел к ближайшему фонтану и удостоверился, что вода была нормальной. Украдкой взглянув на девушек, он все-таки решился снять свитер, а затем и рубашку. Опустив одежду в чашу фонтана, Тео старался не глядеть на помутневшую воду, чтобы даже ненароком не увидеть глаза своего отражения. То ли от прохлады, то ли от страха волоски на теле стояли дыбом.

Развесив отжатую одежду, Тео набрал побольше воздуха, сунул голову в фонтан и принялся тереть волосы. Когда он вынырнул, то услышал заливистый хохот.

– Рапунцель, ты б уж целиком в фонтан забирался! – гоготала Шныряла. – Спинку не потереть?

Санда смеялась, прикрыв рот ладонью. Тео откинул волосы, и мокрая масса хлопнула по спине так, что по позвонку заструились ручейки, неприятно затекая за пояс штанов. Внезапно прямо в руки прилетел какой-то сверток. Тео вопросительно взглянул на Маску, но тот только отрывисто кивнул. Тео развернул сверток и обнаружил, что это свежая рубашка. Он принялся натягивать ее на голое тело, перехватил взгляд Санды – девушка покраснела и спешно отвернулась – и почувствовал, как кровь прилила к щекам.

Еда, оружие, одежда… Сумка Маски словно собрана… для похода? «Не может быть, чтобы он знал, – подумал Тео. – Откуда?»

Вдруг раздался такой истошный вопль, что даже Маска подскочил. Шныряла с ужасом таращилась на свое отражение в фонтане, а вместо нормальных ушей у нее торчали ослиные! Девушка выронила ярко-красное надкусанное яблоко и протяжно завыла. Маска метнул взгляд на откатившееся яблоко, потом на дерево, растущее на одной из пышных клумб, и тихо засмеялся. Шныряла умолкла и сузила глаза, но Маска поспешно подскочил к яблоне, сорвал зеленый плод и быстрым шагом подошел к девушке.

– Все хорошо, – сказал он. – Съешь это.

Шныряла была готова проглотить самого Маску, но только не яблоко.

– Хочешь превратить меня в лягушку?! Да я лучше наполовину ослом останусь! – заорала девушка, но Маска лишь чуть улыбнулся. Шныряла хмуро посмотрела на него и прорычала уже тише: – Если что, я эту дрянь тебе в глотку затолкну!

Она злобно впилась зубами в яблоко, и в следующее мгновение ее уши съежились до обычных форм и размеров. Маска тут же объяснил, что яблоня эта волшебная: с одной стороны висят красные яблоки, которые выращивают ослиные уши, а с другой – зеленые, которые возвращают прежнюю внешность.

– Откуда ты знал, что уши вообще не отвалятся?

Маска указал на табличку, приютившуюся у корней яблони.

– Будьте осторожны. – Он махнул Тео и Санде, приглашая подойти. – Золотой Замок набит не просто вещами. Он набит волшебными вещами. Читайте надписи!

Совет пригодился, когда решили двигаться дальше. Одежда Тео еще не высохла, но он просто скатал ее в узел, решив подождать до более длинного привала. Следующий зал оказался самым волшебным из увиденных, и там открылась главная уловка Смерти.

Зал был относительно небольшим. Сквозь цветные витражи светила луна, и Тео узнал историю Макабра. Люди в старинных длинных одеждах, в сандалиях, закрепленных веревками на щиколотках, указывают на небо, где сияет огромная комета. Затем первый тур: соревнуются за артефакт. Это не игральная кость, а плоский кругляш вроде шашки. Потом второй тур: люди по колено в воде сражаются с морским чудищем. Одни пали, пронзенные клыками, другие замахиваются на тварь копьями… И финальный витраж: распашная дверь с ручками в виде месяцев.

Тео глянул в окно: по-прежнему темно, никаких признаков рассвета.

В стенах тут и там виднелись закрытые двери, а башни и горы вещей жужжали как осиные рои – все предметы в них подрагивали, дергались и вертелись вокруг своей оси.

Санда, высмотрев в одной из башен шкатулку в виде сердца, воскликнула:

– Здесь написано по-румынски!

Пусть любовь лишь слово, знай –

Я мечту открою:

И узнаю тайный рай,

Спрятанный тобою.

Она осторожно взяла шкатулку и приоткрыла.

– Надеюсь, ослиные уши у меня не вырастут от «тайного рая»? – усмехнулась она.

Шкатулка оказалась пуста. Санда хмыкнула и хотела было положить ее назад, но вдруг из нее повалил густой белый дым. Девушка вскрикнула, бросила шкатулку и отскочила подальше. В эту же секунду из дымного облака выросла мужская фигура.

– Не уходи, прошу! – воскликнул молодой голос.

Дым чуть рассеялся, и перед игроками появился высокий красивый блондин, будто сошедший с королевского портрета. Юноша был облачен в бархатный костюм шоколадного цвета, с саблей на боку, а на его русых кудрях красовался алмазный венец.

– Вы здесь!

Красавец, не сводя глаз с Санды, приложил руку к груди и поклонился.

– О, Санда, я так долго вас ждал!

Девушка смотрела на блондина дико, и Тео показалось, она сейчас завизжит и бросится наутек. Но этого не произошло. Она словно завороженная слушала, что говорил юноша. А принц тем временем соловьем разливался, как ждал целую вечность, прежде чем встретил такую девушку – высокого ума, благородную и воспитанную.

– Вы настоящая, Санда, – с придыханием проговорил блондин и изящным движением протянул руку к девушке. – Настоящая. Вы понимаете, что это значит.

«Настоящая? – Тео скептически изогнул бровь. – Ну явно не искусственная. Что за бред?» Впрочем, Санда бред воспринимала явно иначе – словно зачарованная, она придвинулась к красавцу, ее глаза потеплели, а лицо смягчилось. Принц тем временем с легкой мечтательной улыбкой принялся вспоминать разные забавные случаи из ее детства, и Санда, кажется, и вовсе забыла, что здесь есть свидетели…

– А помнишь, ты однажды загадала, глядя на падающую звезду? После того… – принц состроил печальное лицо, – случая. Когда тот молодой человек из гимназии бросил вас… тебя. Отвратительный обман! Ты сказала: однажды мы встретимся. Кто знал, что твое желание сбудется? Санда… подойди ко мне…

Принц вновь протянул руку, уже более настойчиво, однако сам не двигался с места, словно прирос подошвами высоких, начищенных до зеркального блеска сапог к окутанной дымом шкатулке. «Он же выдумка, – нахмурился Тео. – Настоящая девушка? Он же сам фальшивый!»

Блондин тихо заговорил еще что-то, что слышала только Санда. На глазах девушки выступили слезы, она уже протянула принцу руку, как вдруг Маска стремительно пересек зал и пинком захлопнул шкатулку. Красивое лицо юноши страдальчески искривилось, и с громким «пуф» видение исчезло.

– «Сердечные желания», – прочел Маска, подняв шкатулку. – Этому лучше лежать где лежало.

Он небрежно сунул шкатулку в общую кучу, и только тогда Санда опомнилась:

– Он что… ненастоящий?

Шныряла расхохоталась так, что ей пришлось упереться ладонями в колени.

– Ага! – выдохнула она сквозь смех. – Настоящий! Твой персональный принц! У-ха-ха! Черт, не могу поверить, что ты такая дура! Аха-ха!

Санда покраснела. Спрятав лицо за волосами, она заскочила за ближайшую кучу сокровищ, но и туда летели едкие выкрики Шнырялы:

– Эй, ты куда? Может, откроешь снова? Вдруг это чучело тебя по-по… – Шныряла зашлась в новом приступе хохота. – Поцелууууует? Ты же настоящая…

Шныряла еще некоторое время дурачилась и звала девушку, подражая голосу принца, но Санда не отзывалась.

Тео все это надоело, и он принялся осматриваться дальше. Один кулон – увесистый, в виде короны на цепи – привлек его внимание. На обратной стороне было написано: «Rex». Подумав, Тео надел цепь и в то же мгновение почувствовал какое-то шевеление в своих волосах. Он с недоумением провел ладонью по затылку: его длинные пряди укорачивались и завивались… Теодор с ужасом взглянул на одну прядь и обнаружил, что она стала золотой. Одежда тоже ожила, привычная тяжесть плаща исчезла, рубашка поголубела, у ворота и на груди выросли удушающие рюши, а коричневые штаны приобрели розовый оттенок. Затем Тео почувствовал, что теперь его голову покрывает гигантская шляпа. А на ногах – он даже поперхнулся – как по волшебству возникли изящные туфли в блестках и с длинными носками. Под пятками выросли каблуки, Тео потерял равновесие и зашатался.

– Что это… черт… возьми, – прохрипел Теодор, пытаясь удержаться на каблуках под лютый ор Шнырялы, которая буквально уже рыдала, сложившись пополам.

По щекам девушки текли слезы, она выла:

– Ты… только посмотри… на себя… блондин… в розовом… кружавчики… А-а-а!

Санда осторожно выглянула из-за нагромождения вещей, широко раскрыла глаза и звонко расхохоталась. Маска и тот пытался скрыть улыбку.

– Ты… как… Кобзарь… или… при-и-и-инц! – стонала Шныряла. – Санда, твой принц верну-у-улся!

Девушка зарделась и снова исчезла. Тео рывком сорвал амулет, размахнулся и запустил его подальше в зал. В следующее мгновение на плечи обрушился кожаный плащ, шляпа исчезла. Тео в тревоге ощупал волосы – снова длинные черные пряди.

– Ну, теперь я видела в этой жизни все! – отдышавшись, заявила Шныряла. – Даже Тео в розовых панталончиках Кобзаря!

Следующие полчаса они блуждали по залу, рассматривая причудливые творения неизвестных мастеров и удивляясь. Кто делал эти вещи? Зачем? Сколько веков сокровищнице?

Луна скатилась ниже, свет угас, и в замке воцарился полумрак.

Тео знал, что родителей здесь нет. Но зато повсюду были двери. Если где и прячут отца и мать, то за одной из них. Выкрашенные во все цвета радуги, с надписями и без, двери открывались не все. Тео дергал и пинал, но многие оказались заперты. Вероятно, к ним нужно было подбирать особые ключи. Или слова.

Некоторые, распахиваясь, вели в странные места. Теодор потер ладони и уставился на ближайшую черную дверь. Рядом с огромной надписью «SILENTII LOCO» шло множество фраз на неизвестных языках, в которых для Тео было меньше смысла, чем в «ку-ка-ре-ку». В зале совсем потемнело. Тео оглянулся: Шныряла дирижировала музыкальной коробкой, из которой только что выпрыгнул целый хор. Санда, сидя на бортике фонтана, рассматривала хрустальный шар. Маска, с независимым видом скрестивший руки на груди, скользнул по девчонке взглядом и отвернулся.

Тео вошел в соседний зал, и дверь мягко притворилась, отрезая внешний шум. Через несколько шагов он остановился. Здесь не было звуков. Совсем, даже стука его сапог не слышно. Тео похолодел. Хлопнул в ладоши. Топнул. Вдохнул – даже шума воздуха не было. Он видел все, но не слышал ничего…

Странное чувство, ощущение страшной потери.

Тео развернулся и бросился обратно к двери. Ручки не было. Дверь открывалась внутрь, но ручки не было, и не было даже самого маленького зазора, чтобы просунуть лезвие ножа и отжать створку на себя. Он оказался заперт в жуткой тишине. Тео прошиб пот: «Стоп, это лишь тишина. Она не опасна».

Тео крикнул, однако гортань перехватило. Бросился на дверь с кулаками, пинал сапогами, пока не отбил пальцы на ногах, орал и орал. Но зал был глух и нем. Тысячелетняя дверь осталась запертой.

Тео охватила паника. А если его не найдут? «Нет, должны… они догадаются, что я здесь! Не дураки же, должны искать!»

«Должны? Думаешь?» – усмехнулся внутренний голос.

Они могут звать его, но он не услышит. Пройдут по залу, откроют пару-тройку дверей, а потом… По телу пробежал мороз.

Тео сел возле двери и обхватил руками колени. Тишина окутала его глухим мягким коконом, и он закрыл глаза. «Нет. Пожалуйста». Сердце отмерило лишь десять ударов, но эти секунды тишины показались кошмарной мукой. Он провел здесь минут пять и уже начинал сходить с ума. Пусть хоть какой-то звук разобьет пустоту!

Он считал биения сердца, и, когда оно сделало тысячный удар, Тео приоткрыл глаза и увидел на полу медленно расширяющийся прямоугольник света. Он вздрогнул и вдруг понял, что свет падает из открывающейся двери. Тишину зала вспороли голоса, шаги и далекая музыка.

Тео вскочил, увидел в дверном проеме Маску и тут же вылетел из жуткого зала в свет и звуки, напоролся на тревожные взгляды Шнырялы и Санды. Маска захлопнул дверь и без лишних слов постучал по надписи левей дверной ручки. Тео сощурил глаза и различил румынские буквы: «Самая страшная смерть в мире – от тишины. Если хочешь умереть иным способом, не открывай дверь».

– Здесь, – Маска обернулся к девушкам, пока Тео пытался отдышаться, – собраны не игрушки. В замке есть все. Вы же слышали, что сказал Кобзарь? Все. Это значит… любое волшебство, которое можно вообразить. Закупоренные мечты. Хор тысячи голосов в шарманке. Смерть, упрятанная в банку. Открывая очередную дверь, ты не можешь знать, что тебя ждет: любовный фантом или… нечто, что тебя убьет.

Маска сдвинул брови на переносице и покачал темно-русой головой.

– Я не знаю, где искать то, зачем пришел, – признался он.

Тео прислонился к стене, едва не сползая по ней от усталости. Даже если Маска говорит напрямую о том, что это НЕВОЗМОЖНО, – дело дрянь.

– Должен же быть выход… – выдохнула Санда, но ее глаза говорили, что она сама не очень-то верит в это.

– Если есть вход в проблему, выход из нее тоже есть, – проронил Тео.

Все уставились на него, будто он спел «Аллилуйя». На лицах игроков читался один вопрос: «Какой?» Ноги Тео дрожали, плохо обработанные раны ныли. Он смертельно устал и мечтал наесться до отвала и рухнуть спать. Тео слабо кивнул на поблескивающий неподалеку стеклянный куб.

– Это что?

Внутри куба находилась статуя мальчика лет двенадцати. Мальчик сидел в позе лотоса, белое лицо казалось изможденным, руки сложены и вытянуты в мольбе, словно у бедняка на паперти. По стеклу шла гравировка золотыми витиеватыми буквами, и Тео содрогнулся, выцепив взглядом те самые слова. Он подошел и прочитал вслух:

– «Раб Макабра. Наказание: вечное ожидание».

Тео опустил взгляд: одна сторона куба была дверью, но ручка находилась с внешней стороны. «Как в Зале Тишины. Открывается снаружи». Рядом шла надпись: «Tantum persona vivens apertas».

Санда, Шныряла и Маска подошли ближе.

– «Persona» – это «человек». – Санда посмотрела на Тео: – Как ты сказал? Раб Макабра?

Вдруг Тео почувствовал чей-то немигающий взгляд. Он посмотрел на мальчишку и чуть не ахнул. «Кобзарь?!» Глаза – голубой и зеленый. Но он быстро понял, что ошибся.

Санда взвизгнула:

– Он… живой!

Лицо было неподвижным, но глаза умоляли. «Живой, даже слишком», – поежился Тео. Во взгляде мальчика было столько отчаяния, что Тео уколола смесь смущения и жалости.

Тео попятился.

– Он живой! – ошеломленно повторила Санда и потянулась к ручке.

Маска остановил ее, пробежал взглядом по буквам и сказал:

– Не открывайте.

– Почему?

– Мы не знаем, кто это.

– Я знаю, – фыркнула Шныряла. – Синюшный тип, которого запихнули в стеклянную коробку. Больно он нам нужен!

– Нет, – прошептала Санда. – Я… кажется, догадалась. – Она уставилась на Маску расширившимися глазами. – Проигравший.

Шныряла приподняла губу, обнажая желтоватые клыки:

– Чего?

Тео понял, что она имеет в виду, и по его спине побежали мурашки.

– Помните договор? – продолжила Санда. – «В случае проигрыша жизнь переходит в полное владение Смерти». И его глаза! Только посмотрите!

– Мерзкие зенки, – окрысилась Шныряла. – Чего он таращится? Гадость! А ну отвернись, уродец!

Она забарабанила по стеклу, и взгляд мальчишки стал испуганным. Ужасающе медленно, словно преодолевая сопротивление загустевшего бетона, мальчик чуть отклонился в сторону.

– Не надо! – Санда хотела остановить Шнырялу, но та ее оттолкнула, и девушка развернулась к Тео и Маске. – Послушайте! Кобзарь… он ведь тоже продал сердце смерти? Помните легенду, она выманила его обманом! Сделала Кобзаря рабом, он сам говорил! А если разноцветные глаза – метка Смерти?

– Бред! – фыркнула Шныряла. – Ты башкой стукнулась?

– У нас была девочка во дворе, – с жаром заговорила Санда. – Она родилась с разными глазами. И знаете что? Ее называли меченой! Говорили, ее отметил дьявол! Ребята, даже взрослые боялись, а потом… – Санда осеклась, вспомнив что-то ужасное, и задрожала. – Он раб Смерти! Она закрыла его там, потому что… потому что он проиграл в Макабр!

Повисла зловещая тишина. В сумрачном зале стало еще темнее, словно луна скрылась за облаком, и золотые сполохи на кучах и башнях из сокровищ окончательно потухли. В тенях чудились страшные существа. Прозрачная рука игрока с витража, держащая меч, казалась не просто рукой… а костями, лишенными плоти…

– Он слишком мал для игры со Смертью, – наконец сказал Маска.

– Мы ненамного старше! – вспылила Санда и обернулась на мальчика.

Тот моргнул два раза, и Санда охнула.

– А если бы тебя посадили в коробку? – закричала она, сжав кулаки и резко повернувшись к Маске. – Если бы ты проиграл в Макабр? Что бы ты чувствовал, если бы окаменел? Это хуже, чем в тюрьме.

Казалось, Маска заколебался. В его холодных глазах мелькнула искорка, но тут же потухла, и Тео наконец понял. Маска не испытывает эмоций. Вообще. Потому что он… «не совсем человек», – с трудом закончил мысль Тео.

– Это не наше дело, – отрезал Маска и выпрямился во весь рост.

Стало ясно: если Санда попытается открыть стеклянный куб, он ее остановит.

– Но он же живой!

– Я бы так не сказала, – заявила Шныряла. – Судя по его роже, которая просит кирпича. Хотя и сама давно кирпич.

– Он наверняка играл в прошлый Макабр! – заорала Санда. – И сидит здесь сто лет! Целый век! Смерть заколдовала, чтобы он сидел вечно, потому что знает: дверь открывается снаружи. А людей здесь не бывает!

– Тихо! – шикнула Шныряла. – До Алхимика хочешь доораться? Сдался тебе этот задохлик! О себе волнуйся, мозги воробьиные.

– Тео? – Санда умоляюще взглянула на Теодора.

Он насупился. Он игнорировал взгляд мальчика и мысленно был солидарен со Шнырялой, однако в душе что-то ныло. Вспомнился отец, беседы с Кобзарем, когда тот показывал прошлое… Доброта, которую отец считал силой. Которая довела до трагедии. Тео лишился всего из-за помощи людям. «Хватит! Заткнись!» Усилием воли Тео заглушил внутренний голос, но внутри стало мерзко, будто он совершил убийство.

Санда неверяще замотала головой.

– Вы что? Вы… – Подбородок девушки задрожал. – Вы не люди!

Она выдохнула это страшным, тихим голосом и тут же испуганно отшатнулась.

– Санда, ты уже видела человека, который оказался… не человеком. Мне кажется, – Маска понизил голос, – здесь нет людей.

Тео поежился: «Он о фантомах? Или о чем?»

Санда замотала головой, и ее глаза были полны страха. Ее пугали они, они трое – Тео, Маска и Шныряла. Сжав лук, девушка ринулась прочь, но в дверях зала остановилась, низко опустив голову.

Маска поманил Тео и Шнырялу за собой. Тео обернулся: зелено-голубые глаза смотрели вслед со смертельной тоской. Раб дрогнул, преодолевая окаменение, наклонился и дохнул на стенку. Стекло запотело, и он медленно вывел слово, потом другое. Тео прищурился, но прочел лишь: «Я зна…», «…ти», «вы…» – и пошел дальше.

Мальчик посмотрел Тео вслед и обреченно закрыл глаза. Через несколько секунд слова на стекле исчезли.

Тео казалось, что их выгнали на сцену, как животных в римском амфитеатре, и ждут, когда они начнут жрать друг друга.

Санда спряталась за очередным фонтаном и не выходила. Остальные молча ели фрукты, запивая водой. Маска покопался в сумке и бросил Тео склянку с мазью. Тео набрал пальцем какого-то жира, на первый взгляд совершенно безобидного, но, коснувшись лба, зашипел. Рану словно обожгло огнем, и несколько минут он сидел, молясь, чтобы не упасть в обморок.

– Устроимся на ночлег. – Маска со вздохом растянулся на бортике.

Ему на щеку падал тусклый свет, и казалось, что даже скупое на эмоции лицо парня омрачилось безысходностью.

– Скоро ж рассвет, – буркнула Шныряла.

Тео бросил взгляд на ближнее окно: небо черней дегтя.

Внезапно Маска насторожился. Потом приподнялся.

– Слышали? Мне показалось, откуда-то донесся голос Алхимика… Но я мог ошибиться. Если он поблизости – нужно, чтобы кто-то был начеку, пока другие спят. Я первый, потом Тео… девушки в конце.

Парень встал и отправился проверять зал, из которого они пришли. Шныряла тем временем завернула за статую оленя и выпрыгнула оттуда собакой. Зевая во всю пасть, она свернулась прямо на полу. Тео развернул влажный узел со своей одеждой, повесил на ветки свитер и рубашку, затем поднял ворот и прислонился спиной к бортику фонтана. Судя по звукам, доносящимся из-за фонтана, Санда, пытаясь устроиться на ночлег, раскапывала кучи барахла в попытке отыскать подушку или одеяло. Шныряла недовольно рявкнула, но Тео уже начал засыпать… И вдруг тишину разрезал крик.

Тео вскочил.

Санда выпрыгнула из-за фонтана, трясясь всем телом, а на ее рукаве болталась чья-то костлявая кисть. Санда с истошным воплем дернула рукой, и кисть, подлетев в воздух, плюхнулась в фонтан. Девушка боязливо подобралась к бортику и заглянула в воду…

– Она была живая, – сказала Санда, обращаясь непонятно к кому. Лицо девушки казалось бледнее березовой коры. – И шевелилась.

Санда все еще сжимала бархатный сверток – видимо, кисть вывалилась из него. Развернув ткань, девушка прочитала:

– «Твой страх».

И тут вода в фонтане вспучилась огромным пузырем, а когда он лопнул с ревом и бурлением, на бортик хлопнулась длинная сизая рука. Секунду спустя взметнулась и шлепнула о камень вторая, и над поверхностью показалась голова мертвеца с редкими длинными волосами и отслаивающейся голубоватой кожей. Одним рывком тело бросилось на Санду, схватило ее за горло и утащило в фонтан. Все произошло молниеносно: Тео только увидел белое лицо Санды с выпученными глазами и открытым ртом, а в следующее мгновение девушка была уже под водой. Санда вынырнула с диким хрипом, замолотив по воде ладонями, но склизкие руки снова потянулись к ней.

– Пр-р-роклятая! – утробно прорычал мертвец. – Умр-р-ри!

Рявкнула собака, Тео опомнился и выхватил нож, но Маска оказался быстрее. Парень схватил Санду за руку, легко выдернул из воды и перенес через бортик. Тео увидел бешеные глаза, устремленные на ускользнувшую добычу, синюшное лицо, искаженное гримасой безумия. Женское.

Маска подхватил ткань, в которую была завернута кисть, вытащил меч, перелез через бортик и опустил ноги в воду. Мертвая голова нырнула, вода пошла бурунами и вспенилась, по темному дну заскользило, извиваясь, длинное тело. Через пару секунд над волнами поднялась черная чешуйчатая спина, которая, изгибаясь, то опускалась, то всплывала, а потом тело гигантского змея несколько раз обвило ноги Маски. Тео невпопад заметил – если Санда чуть не умерла от ужаса, Маска был спокоен.

– Ты не пос-с-с-меешь-шь ослуш-ш-шаться… Тебя ждет с-с-смерть…

Маска занес меч и рубанул по черной спине. Скользящее тело рассыпалось мириадами пузырьков, которые моментально полопались с яростным шипением, и вода утихла. Парень нагнулся и, пошарив по дну, вытащил костлявую кисть. Он поспешно замотал ее в ткань и несколько раз перетянул веревкой.

Маска вылез из воды мокрый и продрогший, отер меч о сверток и швырнул замотанную кисть на кучу всякого волшебного добра.

– Просто. Не трогайте. Здесь. Ничего, – тяжело выдохнул он, отбрасывая назад мокрые косицы. Голос рубил ятаганом. – Это Замок Смерти. Она повсюду. Я знал, что Макабр не закончится на втором туре, но не предполагал, что будет… такой обман. Вы пришли ради исполнения своих желаний. Может, таких же важных, как мое, а может, нет. Если перед вами не стоит выбор «жизнь или смерть», – мой совет: уходите.

Маска хмуро посмотрел на Санду, и та вздрогнула, не в силах что-либо ответить. Лицо ее дергалось, на шее краснели полосы – следы от мертвых ногтей.

– Ты знаешь, как найти выигрыш? – не выдержал Тео.

– Нет, – тихо отозвался парень. – Но я все равно не вернусь. Я продолжу искать, пока не… – Он замолк. – У меня нет выбора.

– У меня тоже.

– У тебя – есть, – ответил Маска, глядя Тео прямо в глаза.

И Тео показалось: он уже смотрел в такие глаза. Припомнилась чешуйчатая спина, которая мелькала в фонтане. Все закрутилось в калейдоскопе, сливаясь… Части пазла начали сходиться, но Маска, ссутулившись, побрел прочь. Меч тяжело хлопал его по сапогам, когда он завернул за пустой гранитный постамент, и в эту секунду Тео перехватил взгляд Шнырялы.

Та смотрела вслед, и Тео мог поклясться: в этом взгляде собаки было что-то такое, чего он никогда не видел в глазах девушки. Перекидыш тихо заскулила, но, спохватившись, тявкнула и скрылась за соседним фонтаном.

Засыпая, Тео слышал всхлипывание. Санда сопела, глотала слезы. На некоторое время воцарялось молчание. Затем вновь – всхлип. Тео прикрыл уши и попытался уснуть.

Золотой Замок. Тень. Зал Тишины. Рука, взметнувшаяся из фонтана. Плач. Далекая-далекая песнь. Причудливый пазл, странный. Тео казалось: он вот-вот поймет, к чему это все… Разгадает загадку, которую таит полотно. Он слышал, что есть картины с зашифрованным изображением – его можно увидеть только на расстоянии. Отец рассказывал, такую выставляли в Китиле.

– Нужно… отойти, – пробормотал Тео, засыпая. – И взглянуть…

Мгновение спустя его накрыла мутная дрема, сквозь которую он почувствовал присутствие того, чего видеть не хотел. Тень.

Тео вздрогнул и попытался проснуться, но не смог. Он тяжело дышал, по-прежнему находясь на грани сна и яви. «Проснись же! – орал кто-то внутри Тео. – Сейчас случится что-то ужасное!» Но тело не слушалось, и Теодор окончательно бухнулся в беспросветную тьму.

Когда Маска разбудил его на дежурство, Тео первым делом подумал: «Я знаю, что делать».

Глава 4. Об Ищи-не-найдешь и Путеводителе

Маска отправился спать, а Тео устроился считать минуты по прислоненным к колесу кареты часам. Вдруг ему послышалось, будто где-то там, в соседнем зале, прокатился шарик. Он медленно встал и отправился проверять. Проход между статуями и грудами волшебных предметов был пуст, только у далекого входа в Зал Фонтанов покачивалась жилистая лиана. Крадучись, Тео добрался до дверей и выглянул: никого.

Он вернулся.

Часовая стрелка чуть отползла от десяти.

Не выпуская ножа, Тео прошелся по волшебному залу. Возле золотой башни, сложенной из разнообразных шкатулок, клубком свернулась Шныряла. Маска спал сидя, прислонившись к бортику, с мечом на коленях. Санды не было видно, но и всхлипов Тео уже не слышал, а потому рассудил, что она спит.

Он помедлил и пошел к стеклянному кубу с бледным мальчиком. Надпись «Раб Макабра» чуть поблескивала золотом. Тео постучал пальцем по стеклу, и куб тихо зазвенел. Он поежился и оглянулся: хорошо, фонтан далеко, игроки не проснутся.

Мальчик сидел с закрытыми глазами в позе лотоса.

– Я знаю, что ты писал, – сказал негромко Тео. – Открой глаза.

Мальчишка не шелохнулся.

– Если ты говоришь правду… я открою дверь.

Молчание. Тео не знал, слышит его узник или нет. Те куски пазла, которые так хорошо сошлись в голове, начали раздвигаться, и он силился удержать их. План рушился.

– Ты написал на стекле, – ровно продолжил Тео, – «Я знаю», «найти» и «выигрыш». «Я знаю, как найти выигрыш», верно?

Ему показалось, что веки мальчика дрогнули. Или просто игра теней? Время шло, и наконец Тео не выдержал. Взялся за холодную стеклянную ручку, но открывать все-таки не спешил. Поколебавшись, он вспомнил обман Смерти, потерянных родителей, нападение монстра и рванул дверь на себя.

Внутрь куба с хлопком ворвался воздух, и в следующий миг произошло то, чего Тео никак не ожидал. Широко распахнув глаза, мальчик с резвостью кошки бросился на Тео и проскользнул под его локтем. Тео успел выбросить вперед руку, но пальцы схватили только воздух.

Мальчишка рванулся в волшебный зал, и Тео, забыв обо всем и лишь стараясь тише бухать сапогами, кинулся за ним. Он бежал, спотыкаясь, плащ хлопал по бедрам. Тео ругался про себя, понимая, что эта выходка с кубом вряд ли останется незамеченной. Они петляли по проходам, и с золотых насыпей то и дело падали мелкие безделушки. Тео проломился сквозь заросли наперерез мальчишке и оказался возле арки в Зал Фонтанов, полный статуй и лиан.

Тишина. Ни шороха, ни вздоха.

– Вот гаденыш! – Теодор скрипнул зубами. – Здесь спрятаться легче легкого.

Он не знал, побежал мальчик дальше, в другой зал, или затаился здесь. Тео внимательно оглядывался, но в тусклом свете было трудно отличить беглеца от каменной скульптуры. Он вслушивался, однако слышал лишь собственное дыхание.

«Идиот! – Тео с досадой покрутил головой. – Просто идиот».

Он стоял в проходе и ждал сам не зная чего, ощущая, как откуда-то из живота поднимается волна злости, заливая внутренности, бурля по венам и жилам. Все обрушилось на него разом: ноющая рана, боль, обман, еще обман. Все вокруг – ложь! Никому нельзя верить! «Я никогда не прощу людей и не доверюсь им». Тео сжал кулаки и почувствовал жилку на шее, пульсирующую от волн ярости. Тео хотелось сделать что-то, будто это могло облегчить боль, что-то… чему он не знал названия. Ему хотелось… хотелось…

Когда желание достигло пика, произошло странное. Цвета словно выключили совсем, мир стал черно-белым и замедлился: и звуки, и движения, и дыхание. Журчание фонтанов пропало. По ногам потянул сквозняк, и Тео посмотрел в проход между двумя огромными статуями волков. Оттуда надвигались холод и глухая темнота, надвигались медленно и уверенно.

Из-за постамента в паре десятков метров от Тео показалась плотная тень. Высокая и худая, с длинными конечностями, она застыла черным мешком, словно была частью самой ночи. У нее не было глаз, но Тео чувствовал леденящий кровь взгляд, от которого хотелось кричать. Горло перехватило от ужаса, он задрожал, однако не мог двинуться с места и просто смотрел, как тень, медленно качнувшись, делает к нему шаг. И еще один. И еще.

Воздух загустел от темноты, стало трудно дышать. Теодор с трудом шагнул назад, споткнулся и упал на спину. Подняв голову, он увидел, что тень медленно переступает тонкими длинными ногами все ближе и ближе, и судорожно пополз назад.

Руки не слушались, скользили по плиткам, Тео бешено глотал воздух: ему хотелось быть где угодно, только подальше от этой кошмарной тени. «Нет, нет, нет», – твердил он, будто это могло спасти от надвигающегося ужаса. Тео казалось, он теряет сознание. Сквозь плотный сгустившийся туман он услышал отдаленный голос, который показался знакомым:

– Теодор! Тео!

Последнее, что он увидел, – как тень застыла всего лишь в паре шагов от него. Тео провалился в мутный звенящий туман, а когда пришел в себя, увидел склонившуюся над ним Санду.

– Что… – Тео вяло приподнял голову и осмотрелся.

Ни малейших признаков тумана и зловещей тени. Цвета и звуки вернулись.

– Каштановые? – проговорил Тео.

– Что? – не поняла Санда.

– Волосы… у тебя… каштановые?

Девушка удивленно схватилась за челку и кивнула. Тео с облегчением вздохнул и закрыл глаза. Каштановые. «Как скорлупа лесного ореха, который зреет в сентябре». Он вспомнил, что любит орехи, и внутри потеплело.

Цвета вернулись. Звуки тоже.

– Что… что с тобой случилось? – Санда осторожно тронула Тео за руку. – Тебя ударили? Ты упал в обморок?

– А ты ничего не видела? Не почувствовала? Как будто… Тео указал рукой в сторону постамента и замер. Девушка смотрела на него с удивлением и настороженностью. «Это происходит только со мной», – внезапно понял он. Сердце упало. Теодор подтянулся и прислонился к позолоченному колесу. Он вдруг заметил, что за спиной Санды виднелся лук, а глаза были красные.

– Где остальные?

Санда неопределенно махнула назад.

– Спят?

Девушка неохотно кивнула. «Она видела, как я выпустил мальчишку, и побежала следом? Что она тут вообще делает?» Санда вскинула руку к лицу, но Тео успел заметить, что ее глаза отчаянно блеснули. Девушка прикусила нижнюю губу и отвела взгляд.

– Это бесполезно, – еле слышно сказала она. – Понимаешь? Просто… нет смысла.

Теодор понял, о чем она.

Санда нервно всхлипнула и вытерла щеки ладонью. Потом тронула ссадины на шее. Тео подумал, что сейчас раны очень ноют. У него ныла тоже.

– Этот замок – ловушка. Вы все умрете.

«Вы». Тео догадался, что произошло. «Проснулась от шума, увидела, что никого нет на посту… и хотела уйти».

– Иди, – сказал он.

Девушка посмотрела, словно не веря. Она думала, он будет уговаривать?

– Я просто… – начала она, – просто… это уже слишком. Я не думала, что все будет так! Ну, просто игра… Я до самого первого тура не думала, что все правда. А когда увидела ее… – Слезы выступили снова. – И последний тур. Это вышло случайно. Я не думала идти за ключом, Тео.

Он понял, это признание далось ей с трудом. «Мэр беседовал с ней. Отговаривал».

– Я боюсь ее.

Тео промолчал.

– А ты? – спросила она. – После всего, что произошло у Вангели?

«У Вангели?» – Тео вскинулся. На мгновение мир снова почернел. Тео открыл было рот, но осекся: за спиной Санды с огромной пирамиды, сложенной из прямоугольных, квадратных и овальных золотых постаментов, спускался белый мальчишка. Он робко оглянулся, и Тео столкнулся с ним взглядом.

– Эй, ты!

Теодор подскочил, Санда тоже.

Мальчик замер, испуганно тараща разноцветные глаза. Затем спрыгнул на землю и выпрямился. Он не убегал, и Тео осторожно шагнул ему навстречу. Мальчик протянул к нему сжатый кулак, из которого торчало что-то белое, и кивнул. Теодор, помешкав, поднял руку ладонью вверх. Мальчик с опаской приблизился, быстрым движением швырнул Тео скомканный клочок бумаги и, взвизгнув, бросился прятаться за ближайший постамент.

Тео развернул записку. Всего два слова, написанные карандашом.

Путеводитель.

Ищи-не-найдешь.

Тео поднял глаза. Мальчик чуть улыбнулся в ответ, прижал руку к сердцу, склонил голову, словно благодаря Тео, и окончательно скрылся за башней.

Санда ахнула.

– Ты… выпустил его?

Тео кивнул. Взгляд Санды изменился. Теперь она смотрела не просто с удивлением, а как-то… тепло. Тео почувствовал, что воздух между ними нагрелся за пару мгновений, и она придвинулась ближе – словно существовавший до этого барьер пал.

«Путеводитель. Ищи-не-найдешь», – повторил он про себя и тут все понял.

– Путеводитель! – вскричал он. – Ищи-не-найдешь! Вот оно что!

Он развернулся к Санде с бешеной улыбкой и радостно чертыхнулся. Пазлы сошлись. Они обманут ее. То, о чем Кобзарь пытался умолчать, когда Смерть вызвала его к себе, оборвав песню птицы о мире Смерти. «Которую сочинил мастер, пока был в Ищи-не…»

Легенда о Макабре.

Первый человек вошел в мир Смерти и попал в Золотой Замок, набитый волшебными вещами. Но решил отказаться от сокровищ и пустился в странствия. Пройдя леса и луга, где бродили невиданные звери и росли диковинные цветы, он нашел другой дворец, мрачный и темный. «Там жили тени». Там, в Замке Теней, он отыскал родича и вернул в мир людей.

«Я найду там своих родителей! – Тео даже зажмурился. – В мире Смерти должно быть место, куда попадают души умерших или тех, кого она похитила, – и это место там! Я знаю. Замков Смерти на самом деле не один, а… два».

Санда ахнула, и Тео осознал, что рассуждал вслух. Он посмотрел девушке в глаза:

– Ищи-не-найдешь! Так называется этот замок!

И Санда, удивляясь, как пришли на ум слова, проговорила нараспев:

– И никто во всем мире в тот замок не вхож,

Там живых никогда не бывает,

Десять лет ты ищи – но его не найдешь,

Только тень его дверь отпирает,

Дверь в Ищи-не…

– Найдешь отпирает! – торжественно закончил Тео и смолк, глубоко дыша.

Он чуть не заплясал от радости. Внутри голос хохотал: «Да!»

– Мальчишка подсказал, как найти выигрыши!

– Он же игрок Макабра, – затараторила Санда, радость передалась и ей, – он ведь мог это знать, да?

– Вот именно! – Тео потряс перед ее носом бумажкой. – Ищи-не-найдешь. Путеводитель. Он выведет нас, – прошептал он. – Санда, понимаешь, в этом мире должно быть все! Все. Так написано в договоре, и Смерть не может нас обмануть, понимаешь? Это единственная брешь в чертовом договоре. Если есть лазейка для Смерти нас обмануть, то есть и у нас – чтобы обмануть Смерть.

«Кобзарь мне подсказывал! В Макабре можно выиграть. Если есть вход в проблему – выход тоже есть. Я не зря вспомнил!»

– Как? – Глаза Санды загорелись. – Тео, ты хочешь сказать… что если мы найдем этот путеводитель…

– У нас будет предмет, который находит то, что ты хочешь! Это… – Тео чуть не захлебнулся от восторга и расхохотался как сумасшедший. – Это, наверное, какая-то карта или что-то типа компаса. Ну, например, загадаешь: «Хочу отыскать зелье правды!» И карта тебе показывает – иди направо, налево, снова направо – и найдешь!

– Или на ней могут быть отмечены все эти выигрыши! – подхватила Санда, обведя вокруг себя рукой. – Мы сможем узнать свойства предметов, и те, что смертельны, – не будем трогать!

– И двери! – Тео указал рукой на запертые створки. – Мы узнаем, какая из этих дверей куда ведет. Мы сможем найти выигрыши, если… найдем…

Он озадаченно посмотрел на листок.

– Если найдем Ищи-не-найдешь.

Лицо Санды потемнело.

– Слушай, – рассудительно начал Тео, – Смерть точно знала, что мы можем догадаться. «…А о Черном, втором, вовсе не говорят, из него только Смерть и вернется».

– Она его спрятала?

– Да, но… – Тео покачал головой. – Она не имеет права его отнять. В договоре четко написано: ты можешь взять любой предмет. А если я хочу взять именно этот Путеводитель?

– То есть она не имеет права не отдать?

– Санда, это – наше спасение. Мы вернем их. Я думаю, твой отец там же, где и мои родители – в Замке Теней. Мы все найдем, если сыщем этот замок и Путеводитель. Ведь это игра, – Тео усмехнулся, – просто игра. И теперь мы сыграем со Смертью по своим правилам.

– Она наверняка попытается нас остановить.

– Ха, пусть пробует! Мы…

Тео осекся. «Мы». Он не говорил этого давно. Очень давно. Это было неожиданно.

Тео решительно тряхнул головой и потянул Санду обратно к фонтану. Маска и Шныряла не спали. Едва завидев их, девушка зарычала:

– Ну и где ее черти носят? Тео, ты что, ушел с поста?!

Тео, судорожно напяливая свою едва просохшую одежду сбивчиво объяснил, что произошло, и выложил свои догадки. Шныряла насупилась, а Маска неодобрительно покачал головой:

– Ты выпустил его.

– Я… – Тео хотел объяснить про надпись на стекле, но Санда опередила:

– И правильно! Если бы Тео этого не сделал, мальчик не помог бы нам! Потому что хороший поступок тянет за собой другой хороший поступок. Разве вы этого не понимаете?

Маска хмурился, но, признавая поражение, кивнул.

Санда с улыбкой повернулась к Тео:

– Благодаря тебе мы сможем найти выигрыши! Мы должны отправиться туда, и тогда…

– Стоп-стоп-стоп. – Шныряла подняла палец. – Я не ослышалась? Вы хотите найти местечко, которое называется Ищи-не-найдешь? Вам не кажется, что название самую малость намекает, что в вашем плане что-то не так?

– Санда, – заговорил и Маска, – это замкнутый круг. Путеводитель может находиться в замке, который можно найти только с помощью Путеводителя.

– Птица, – прошептал Тео и продолжил громче: – Та птица у Тронного зала. «Она поет песнь о мире Смерти», так сказал Кобзарь. Там шла речь о двух замках, и… вдруг в стихе сказано, где находится тот, другой?

Шныряла и Маска неловко переглянулись, потом Маска потер подбородок:

– Что ж… в этом есть логика. Возможно, это выход.

Санда радостно вскинула кулак:

– Конечно! И мы все-таки обма…

Шныряла, до этого иногда с подозрением поводившая носом, дернулась в сторону. На бегу выхватывая нож, она метнулась к проходу в соседний зал.

– Ловите его!

В проходе мелькнула сгорбленная спина и тут же исчезла.

– Алхимик! – охнул Тео.

Они нагнали Шнырялу в соседнем зале. Она металась от одной двери к другой и грязно ругалась.

– Удрал! Куда-то сюда, но ни одна не открывается!

Тео подергал все ручки по очереди – безрезультатно.

– Так и думал. – Маска вздохнул. – Все-таки это был его голос…

Тео вспомнил, как качались листья лианы, когда он заступил на дежурство.

– Он следил за нами.

– Но зачем? – удивилась Санда.

– Зачем? – Шныряла закатила глаза. – Поднапряги воробьиные извилины, балда! Да хоть зачем: подбросить какую-нибудь дрянь, что-нибудь узнать…

– Он же… – Санда обвела всех ошарашенным взглядом. – Он же ВСЕ слышал! Про Путеводитель, Ищи-не-найдешь, птицу… Он…

Тео метнул взгляд на прислоненные к карете часы.

– Одиннадцать.

Он повернулся к игрокам:

– Кобзарь сказал, птица поет в полночь.

– Мы вышли из лабиринта после боя курантов, и песня как раз закончилась, – кивнула Санда.

– Если не поспеем к Тронному залу к полуночи…

– То Алхимик услышит об Ищи-не-найдешь раньше нас! – выпалила Санда.

– И отправится на поиски раньше, – подтвердил Тео. – И может найти Путеводитель! А нам придется ждать сутки, пока часы снова не пробьют полночь!

Шныряла насупилась, Маска рассеянно потирал рукоять меча. Санда нетерпеливо переводила взгляд с одного на другого.

– Послушайте, – сказал Тео, и все посмотрели на него, – мы можем продолжать поиски наобум. Это долго. Опасно. Мы понятия не имеем, где чей выигрыш находится. Зато мы точно знаем, где Путеводитель. Осталось выяснить, как пройти к Ищи-не-найдешь, и все…

Он поежился, ощущая себя голым под фонарем.

– Вы же понимаете… найти предмет, зная, где он находится, – даже если это место опасно – гораздо проще, чем искать свой выигрыш в этом хаосе!

Тео не знал, зачем их уговаривает. «Почему я просто не уйду?» – поразился Тео. Только он хотел махнуть рукой, как Маска кивнул Шныряле:

– Он прав.

Шныряла фыркнула, но Санда заулыбалась.

– Остался час, – Тео покосился на циферблат, – чтобы добраться до птицы через все залы. И опередить Алхимика.

Шныряла криво ухмыльнулась:

– Еще одна ночь без сна? Обставить Алхимика? Надрать Смерти задницу? Прелесть! – Она вытащила нож. – Ну, так чего ждем?

Блуждая по залам, они не заботились о том, чтобы запомнить путь, и теперь плутали в лабиринте. Только благодаря нюху Шнырялы время от времени удавалось отыскивать верное направление.

– Слишком много всего, – рычала девушка. – Слишком много запахов!

Залы сливались в один, нагромождения золотых и волшебных вещей проносились фантастической чередой, Теодора даже затошнило. И все-таки он сумел заметить одну странность – все часы замка шли правильно. Вот напольные часы, показывают без десяти двенадцать…

В одном зале Шныряла, покружив, в отчаянии заскулила, и Санда в испуге прижала потные ладони к красным щекам. Тут взгляд Тео упал на маску у ног – белое лицо с тремя пустыми глазами.

– Туда!

Спотыкаясь, все рванули за ним. Вот и двери с метлой в ручках. Вытянув ее, Теодор открыл створку и сразу отпрыгнул от хлынувших в проем безделушек…

Когда золотая лавина сошла, все четверо осторожно вскарабкались по ней и вошли в зал. Башни покосились, горы осыпались, пола не было видно под толстым слоем всевозможных предметов. Игроки по колено проваливались в блестящие безделушки, таблички, зверушек и подковы. Кое-как добравшись до середины зала, Тео с удвоенной силой ринулся к черным дверям, где было свободно, словно кто-то расчищал завал.

Птица уже закончила петь первый куплет и открывала клюв, чтобы начать второй.

– Запоминайте! – только и бросил Тео, полагаясь на память всех четверых.

Зал погрузился в тревожную тишину в которой раздался тихий голос, подобный звону колокольчика:

Мир Полуночи темен и сладок на вкус:

Черный лес и луна золотая;

На тропу нимерицы ступив, я вернусь

В город тот, где лишь тени блуждают.

Нимерица ведет среди сказочных мест,

Где хранят старый клад спиридуши,

Где паук смертоносный сплетает свой крест

И цветы стерегут ваши души.

По тропе золотой ты уйдешь далеко,

Если ищешь заветное место, –

Всех дорог перекресток увидеть легко,

Как услышишь беззвучную песню.

Тайный сад охраняет заветную дверь

Среди тысяч других – и опасных,

Но открыть ты не сможешь тот путь, уж поверь –

Если жив, не пытайся: напрасно.

Словно братья, в Полуночи замки стоят.

Первый золотом слепит, как солнце,

А о Черном, втором, вовсе не говорят –

Из него только Смерть и вернется.

И никто во всем мире в тот замок не вхож,

Там живых никогда не бывает,

Целый век ты ищи, но его не найдешь,

Только тень его дверь отпирает,

Дверь в Ищи-не-найдешь открывает…

Птица распахнула крылья, широко раскрыла клюв и стихла.

Долгая минута тишины. Игроки задумчиво хмурились. Тео думал, что забудет песню тут же, но она буквально въелась в память.

– Сначала, – Санда подняла палец, – говорится о тропе. Нужно найти золотую тропу… И где-то на перекрестке находится тайный сад, в котором будет дверь… в тот самый Ищи-не-найдешь. Я так понимаю?

Она посмотрела в окно. Залитый лунным светом, там виднелся склон холма, который сбегал к темному лесу. И вдруг к Санде подскочила Шныряла, схватила ее сзади и приставила к горлу нож.

Маска широко раскрыл глаза, а Теодор дернулся было вперед, но замер.

– Тсс, – прошипела Шныряла. – Помолчи, девочка. – Она оскалилась и закричала на весь зал: – Я убью ее!

Теодор стоял, сжимая рукоять ножа в потной руке, а Шныряла чуть покачала головой и одними губами произнесла: «Нет».

Санда, сипло хватая воздух, вцепилась в рукав Шнырялы, но та держала крепко.

– Зачем? – еле выдохнула Санда. – Пожалуйста…

– Дика… – Маска был ошарашен не меньше других, даже его каменное лицо перекосилось.

– Я перережу ей горло! Проведу лезвием по ее шейке и – чик! Нет девочки… Тебе ведь жалко ее, да?

Тео судорожно соображал, к кому же она обращается.

– Ты ведь не позволишь маленькой девочке стать… маленькой мертвой девочкой?

В ответ – ни звука, но Тео понял: Шныряла говорила не для него и не для Маски. Девушка шумно втянула носом воздух и медленно проговорила:

– Сквозняк из окна, знаешь ли… Я тебя чую. Выходи.

Из-за края белой арки шагнул Александру Вангели.

Едва Тео увидел его, как внутри словно дикий зверь взревел. «Не сдох! Он не сдох!»

В руках мэр держал револьвер.

– Я знаю, – оскалилась Шныряла, – у тебя нет патронов.

Вангели молчал.

– Нету, нету, – хмыкнула Шныряла. – Иначе ты бы нас сразу перестрелял.

Из-за спины мэра показался сгорбленный Алхимик с прижатыми к груди руками. Тео пытался разглядеть, что он прячет, но не смог.

– Есть, – сухо ответил Вангели.

И Тео понял, что действительно есть. Один.

Санда умоляюще смотрела в потолок, и от ее взгляда в сердце Тео кольнуло.

– Оставь ее. – Вангели сузил глаза.

Шныряла покачала головой:

– Думаешь, не перережу ей горло? Я же нежитель, исчадие ада! Я ее могу в один момент прикончить. Брось револьвер.

Вангели заколебался. Его глаз едва заметно подергивался. Тео увидел, как Алхимик с мерзкой улыбкой исчез за аркой.

– Сам дьявол послал меня пытать этих бедненьких живячков! – с издевкой усмехнулась Шныряла.

Вангели словно ударили. Он смертельно побледнел, схватился за лоб и закричал – жутко, высоко, отчего Теодора обдало холодом. Мэр рухнул на колени, револьвер выпал из ослабевших пальцев – и грянул выстрел. Санда вскрикнула. Рядом звякнуло: пуля попала в птицу и перебила ей шею. Птица дернулась, и с жутким скрипом ее головка свесилась набок. «Черт, сломалась!» – выругался Тео. Теперь они ни за что не услышат начало песни.

Маска направил на Вангели меч, но смысла в этом не было. Раскинувшись на полу, мэр бился в агонии. Белое лицо судорожно дергалось, невидящие красные глаза вылезли из орбит. Вангели держался за голову и выл от боли, словно кто поднес к нему горящую головню.

– Комета… – прохрипел он не своим голосом. – Несет хаос… Один из вас вернется… И принесет с собой… Разрушение… Истинное зло! Нечеловек!

На губах его вспенилась слюна, и он страшно заорал. Тео и остальные застыли в ужасе, не зная, что делать… Даже Шныряла, оттолкнувшая Санду, чтобы кинуться на Вангели, остановилась.

Мэр их пугал.

Краем глаза Теодор уловил в стороне какое-то движение. В соседней арке возник Алхимик с черной коробочкой в руке. Он осклабился, откинул крышку, и весь зал мгновенно заволок черный дым…

Тео показалось, ему выкололи глаза. Все, что он видел, – непроницаемая тьма. Справа глухо рычала Шныряла, а приглушенные вскрики Санды стремительно удалялись. Тео вытянул руки и зашарил вокруг. Коснулся чьего-то локтя, но больше ничего нашарить не смог. Рядом слышался топот, возня и невнятное мычание, что-то тяжелое ползло по полу, или что-то тащили… Тео двинулся на звук, но получил по лбу тяжелым ботинком.

Тео чуть не грохнулся в обморок, такие искры посыпались из глаз, но секунду спустя различил сквозь черную пелену знакомый звук. Позвякивание, бреньканье и мелодичный перезвон. Из темноты донесся знакомый возмущенный голос:

– Боже праведный! Так и знал, что вы вернетесь добить лучший зал! И кто додумался открыть коробку с тенебризом?

Откуда-то полился свет, и Теодор, подслеповато моргая, пополз на его источник. Белый шарик увеличился, и Тео понял, что туман вовсе не плотный: сквозь клубы рисовались силуэты, башни… Чернота быстро рассеивалась, и через несколько минут обнаружились Шныряла, Маска и Санда, тоже осторожно, на четвереньках пробирающиеся на свет. А на горке высушенных слоновьих ног, окованных золотом, стояла знакомая фигурка.

Кобзарь держал фонарь и, помахивая платочком, разгонял клубы тьмы:

– Фи! Вам не надоело друг с другом вздорить?

Тео поднялся на ноги, потирая лоб. Вангели и Алхимик пропали. Волшебный Кобзарь спрыгнул с постамента и приблизился, покачивая шляпой:

– Я потратил несколько дней, чтобы хоть немного разгрести завалы по приказу Смерти. – Он скривил губы. – Потому что кое-кто угрохал зал своими «пиф-паф»! Будто мне нечем заняться… между прочим, дел невпроворот! И вот вы здесь…

Кобзарь застыл, как лайка на охоте. Потом обошел Тео кругом и постучал по его кулаку.

– Что это у вас?

Теодор, опомнившись, раскрыл ладонь, и, едва взгляд Кобзаря упал на бумажку, Глашатай попятился с выражением чистейшего ужаса на лице. Он оглянулся на птицу и ахнул.

– Боже праведный! Вы… нет!

– Что? – вскричала Шныряла. – Хотел нас обмануть? Чтобы мы шлялись по чертовому замку и развлекали Смерть? Чтобы она веселилась, глядя на Тео в розовых штанцах…

– Розовых? Тео, всегда думал, что розовый тебе к лицу…

– Хватит! Этот Ищи-не-найдешь существует?

Все требовательно уставились на Кобзаря. Музыкант провел платком по лбу:

– Да, – кивнул он. – Но… это место очень опасно! Вам ни в коем случае туда нельзя! Впрочем, – он махнул платком, – вы все равно не отыщете Ищи-не-найдешь.

– Эт еще почему? – рявкнула Шныряла.

– Потому, милочка, – улыбнулся музыкант, – что вы не пили микстуру ума. А от природы он, уж простите, вам не достался.

– Его точно отыскать невозможно? – с напором проговорил Тео.

Кобзарь прикрыл веки:

– Ох…

Тео ждал. И Кобзарь, что-то пробормотав про щипцы, выдохнул:

– Да… но… – он покачал головой, – путь к Ищи-не-найдешь пролегает не по залам замка…

– Золотая тропа? – подала голос Санда.

Кобзарь сделал знак следовать за ним и подвел их к арке, рядом с которой обнаружилась дверь с ручкой в виде месяца. Музыкант что-то шепнул в замочную скважину, и створка отворилась сама по себе. Он шагнул наружу и поманил игроков за собой. Едва Тео переступил порог, в лицо ударил свежий ветер. Он вдохнул запах ночи: пряность трав и аромат хвои.

Они стояли высоко на холме, в самом начале лестницы, сбегающей по склону к темному лесу.

– Вот она! – Волшебный Кобзарь широко развел руки. – Великая и таинственная. Загадочная и прекрасная. Смертельная и волшебная. Единственная и неповторимая. Полночь.

Он немного спустился по ступеням и развернулся. Ложки на куртке отщелкали лихой твист. Кобзарь же грустно улыбнулся, но в его глазах застыло торжество, а голос дрожал. Он открывал величайшую тайну.

– Этот мир называется Полночь.

У Теодора перехватило дыхание, когда он глянул с холма на бескрайние просторы: нагорья и возвышенности, ложбины, заросшие темными деревьями, между которыми слюдяной лентой поблескивала речка. Вдали тянулась цепочка гор. Теодор прижался к стене, обдуваемый ветром. Ему казалось, что еще чуть-чуть – и порыв поднимет его в воздух, понесет над распахнувшимися далями. Он бросил взгляд на уходящие в небо золотые стены. Направо, спускаясь в ложбину, убегала стена, тянулась по вершине следующего холма – и так на многие версты, пока не таяла золотой нитью вдали. Тео повернул голову влево и увидел такую же картину.

Стена Золотого Замка опоясывала землю. Ей не было конца. Едва Тео представил, сколько внутри комнат с сокровищами, ноги подогнулись. «В Золотом Замке действительно есть все…»

– Что это за место? – Санда осторожно вышла из двери.

Кобзарь ответил дрожащим от восторга голосом:

– О, дорогая… Это – мир Смерти.

– О котором говорилось в легенде? Мы были в Трансильвании, а теперь… другая страна! Это какое-то…

– Волшебство? – Смех Кобзаря рассыпался звоном колокольцев. – Да, милая, оно самое. Смерть – величайшая волшебница, она может все… почти.

Тео вглядывался в темный лес напротив, и ему мерещилось движение… то ли колыхание ветвей, то ли тени. Он прижимался спиной к золотой стене и дрожал от странного волнения, охватившего его с ног до головы. Ароматный воздух, вдыхаемый с полуночью, пронизывал грудь щекоткой…

– Полночь. – Маска устремил вдаль зеленый взгляд. – Вот она… Мне отец рассказывал.

– А, – Кобзарь кивнул, – он многое знает о мире Смерти, ведь, как и все волшебные существа, родом отсюда… Не так ли?

Маска согласно склонил голову.

– Полночь, Полночь, Полночь, – произносил Кобзарь с разными интонациями. – Место, где не восходит солнце… Место, где черный мир освещает то серебряный месяц, то золотая луна. Место, где лишь одна царица, имя которой – Смерть. Ни одному смертному не увидеть Полночь, если только ты не выиграл Макабр. Ну, или не умер.

– Вот почему рассвет не наступил! – догадалась Санда. – Но что это за страна? Где она находится?

– В мир Смерти, дорогая, не привезет ни одна карета, ни один поезд. Попасть сюда можно лишь через Дверь. И выйти тоже.

– Ясно, – фыркнула Шныряла. – А что насчет Путеводителя?

Кобзарь помрачнел:

– Вам его не найти.

– Это еще почему?!

Глашатай заломил руки:

– У вас есть договор… Вы можете найти в замке выигрыши.

– Через сто лет?

Кобзарь пожал плечами:

– Сто… двести… Подумаешь! Для влюбленных десять лет пролетают как миг, а пленнику минута кажется вечностью. Все зависит от восприятия, понимаете, к чему я?

– Мы слышали песню, – сказал Тео. – Путеводитель находится в Ищи-не-найдешь.

– Это так.

– Если мы пойдем через лес по золотой тропе, то отыщем второй замок.

– Именно.

– Добудем Путеводитель, который укажет все выигрыши.

– Верно.

– Это же не запрещено договором?

Кобзарь озадаченно сдвинул брови.

– Не запрещено! – расхохоталась Шныряла. – Что, выкусил? Ну, где там сказано: «не выходи из замка» или «не трогай Путеводитель»?

– Я просто… – Кобзарь покраснел и спрятал лицо в ладонях. Затем воровато оглянулся и жарко прошептал: – Послушайте совета… Останьтесь.

Теодор хмуро глянул в зелено-голубые глаза:

– Почему?

– Полночь опасна, темна и полна ужасов, – зашептал музыкант. – Спиридуши, лидерцы, майастры, поля мертвых цветов… А пауки-крестовики, плетущие сети для несчастных жертв! А коварнейший Балаур! И если уж на то пошло – Кровавый лес и Багровые топи, на краю которых обитают кэпкэуны… Алый туман, оседающий на кожу кровью… О, вам не пройти! Вы погибнете!

Кобзарь затрясся от страха.

– Но разве, – спросил Тео, – Золотой Замок менее опасен?

– Мне жаль. – Музыкант поник и вновь спрятал лицо в ладонях. – Мне так жаль…

Тео посмотрел на помрачневших спутников. Молчал даже Маска, а вот Тео, наоборот, ощутил прилив сил. Почему-то знал: он принимает правильное решение. Словно кто шепнул.

– Кто-нибудь из игроков находил Путеводитель?

Кобзарь робко поднял глаза.

– Кто-нибудь возвращался живым?

Музыкант со вздохом кивнул. Внезапно, озаренный какой-то мыслью, он приложил палец к губам, зашагал взад-вперед и забормотал под нос:

– Возможно… но ведь между ними нет… но вдруг… вместе… дружба, конечно, дружба… – Потом он остановился и изрек: – Возможно, вы победите. Если воспользуетесь главным оружием.

Шныряла вытащила нож:

– Сильнее, чем это?

Кобзарь хохотнул:

– Гораздо.

Игроки недоуменно переглянулись, и Кобзарь, внезапно чем-то обрадованный, оглядел их таким взглядом, словно видел впервые.

– Посмотрите! Ведь вы стоите вчетвером.

– Ну и что?

Кобзарь запрокинул голову, его хохот отразился эхом от стен замка.

– Верно, верно! Понимаете, у вас есть то, чего у Смерти нет. Если вы отправитесь в путь вчетвером и будете сражаться этим оружием… Да, у вас появится шанс.

– Та-а-ак, и где этот чудо-нож? – Шныряла в предвкушении потерла руки.

– Дорогие мои… он всегда при вас.

– А?

– В этом мире у вас одно оружие – то, чего не бывает в землях Полуночи. Это свет. Свет любви и дружбы. Смерть не знает ни того ни другого. А то, чего она не знает, ее пугает. Не забывайте, вы не имеете иных сил, кроме сил своих сердец. Это то, что у вас отнять не могут. В отличие от ноги. Или руки. Или глаз.

– Чем-чем сражаться? – скривилась Шныряла. – Вы шутите. Расческой и то можно покалечить сильнее, чем любовью.

– Вижу, вы не встречали человека, которому ответили «нет». Человека, стоящего на мосту. По ту сторону перил.

Шныряла демонстративно хмыкнула.

– Если у вас есть другое оружие, которого нет у Смерти, выдумавшей войны… то я ошибся, как никогда в жизни. А я брожу по земле не один век и видел столько лун, скатывающихся за горизонт, сколько яблок падает в садах Трансильвании. Я ошибся?

Они молчали. Кобзарь многозначительно улыбнулся, и от уголков его глаз разбежались лукавые морщинки.

– Это очень сильное оружие.

– Вы хотите сказать… вместе мы как бы сильнее? – спросила Санда.

– Не «как бы», а взаправду.

Теодор, в раздумьях вглядывающийся в даль, заметил две фигурки у подножия холма, которые вот-вот должны были скрыться в лесу.

– Черт! – выругался Тео.

– Алхимик и Вангели! – встрепенулась Шныряла. – Эти уроды решили нас опередить!

Маска решительно тряхнул головой.

– Итак. Либо мы ищем нужное нам в Золотом Замке, либо отправляемся искать второй и добывать Путеводитель. В любом случае, – Маска взглянул на Шнырялу и предупреждающе поднял руку, – мы должны объединиться.

Тео посмотрел на игроков: Санда все еще жалась в стороне от Шнырялы, потирая шею. Шныряла бросала лютые взгляды то на Кобзаря, то на Маску. И вспомнил про фитиль, осколки и свечу. «Я должен идти один, – сказал он себе. – Нельзя доверять никому».

– Тео, – мягко сказал Маска, словно угадав его мысли, – карта одна. Мы обязательно найдем каждый свой выигрыш, просто используем ее по очереди. Иначе мы станем врагами не только Вангели и Алхимику, но и друг другу. Мы заключим договор.

– Как договор Смерти?

– Почти…

Кобзарь ахнул и приложил руку к сердцу.

– Договор дружбы! О, невероятно сильный ход!

Глашатай вытянул из рукава пергамент и протянул Санде:

– Записывайте, дорогая!

Маска постучал по свитку:

– Пункт первый. «Мы объединяем силы в поиске Путеводителя, и наш союз будет существовать до тех пор, пока мы не отыщем выигрыши для каждого». Все согласны? Хорошо. А теперь давайте каждый предложит свой пункт для договора. Я начну. Пункт второй. «Если союзник попадет в беду, другие не уйдут, пока не сделают все, чтобы его спасти».

Он посмотрел на Санду, и та продолжила:

– Мм, ну… третий пункт. «Если союзник надумает перейти на другую сторону, он должен всем сообщить об этом прямо».

Маска кивнул Шныряле, та долго колебалась. Наконец, сдавшись, хмыкнула:

– Хорошо, вот вам четвертый пункт. «Того, кто нарушит правила договора, выгнать из союза! И по роже надавать!»

– Принято. Тео?

– «Предательство… запрещено».

Тео с трудом дались эти слова. Санда пустила листок по кругу, Тео подписался последним. Крестообразная Т, буква Л и месяц. Нахлынуло дежавю. «Будто Макабр начинается заново…»

Когда с договором было покончено, Кобзарь вновь покачал головой:

– Это рискованное предприятие… Там, за моей спиной, – целый мир, о котором вы ничего не знаете. Вас ждет многое, и, если вы вернетесь, – будете не такими, как прежде.

– Макабр продолжается? – Шныряла поправила шкуру на плечах.

Кобзарь вздохнул:

– Вы не поняли одного… – Он долго колебался, но добавил тихо-тихо: – Макабр – больше чем игра.

Повисло молчание, и Тео почудился особый смысл в этих словах. Словно Кобзарь хотел что-то сказать, но не мог сделать этого прямо. Он просто выразительно смотрел на них, а в зубцах башен завывал ветер.

Далеко внизу Тео увидел, что среди раскачивающихся деревьев поблескивает золото.

– «По тропе золотой ты уйдешь далеко…» – проговорил он. – Кажется, я вижу эту тропу.

– Нужно поспешить. – Маска вгляделся, куда указывал Тео, и шагнул к лестнице.

– Без одеял? Без посуды и еды? Там же дикий лес! Вдруг нам не один день придется идти? – заныла Санда.

Маска постучал по сумке на боку:

– Все тут.

Кобзарь погрозил пальцем:

– Ваш отец не должен был предупреждать… Ох, если Госпожа узнает!

Маска промолчал.

– Ну что ж! – Музыкант перекинул кобзу со спины, и та отозвалась нежным гудением. – Тогда попрощаемся? Быть может, я и не увижу вас больше… Пусть ваш путь в неведомые земли всегда освещает яркая луна! В тяжелом путешествии вы должны помнить лишь то, что я вам сказал. Лишь это.

Он отбросил ткань и заиграл. Пока игроки спускались по ступеням в неизвестность, вслед летела порывистая мелодия. В ней чудилось и отчаяние, и радость, но более всего – ожидание светлого конца. Тео подумал, что это мелодия странствий.

У подножия холма лестница обрывалась. На нижней ступени Тео оглянулся. Кобзарь стоял у двери, и ветер развевал перья на шляпе, которые колыхались радужными волнами. Лицо его было грустным, однако, увидев, что на него смотрит Тео, музыкант улыбнулся и помахал рукой. Тео думал махнуть в ответ, но руки словно онемели и не хотели подниматься.

Мир вокруг будто вырезали из черной бумаги, на которую приклеили два золотых рисунка: кружок луны и длинную золотую стену замка, тянущуюся по холмам, ущельям и горам влево и вправо – и нигде не заканчивающуюся.

Теодор повернулся и зашагал за спутниками.

Макабр не закончился. Теперь, чтобы найти выигрыши, им предстояло путешествие в неведомый край. В животе свернулся целый змеиный клубок: страх, тревога, опасность; но где-то рядышком, признался себе Тео, теплилась и надежда.

«Я верну их. Я все исправлю. Пока не знаю, как именно, просто знаю – и все».

Началось путешествие в Полночь.

Глава 5. О Великом Спиридуше

Лес был странный. Если не сказать – страшный.

Игроки вошли в длинный туннель из деревьев – черные стволы-стены и потолок из переплетенных ветвей. В темноте по обеим сторонам тропы росли невысокие кусты со светящимися золотом листьями. Тео коснулся одного: ему казалось, на пальце останется ярко-желтая краска. Но нет: куст озарялся призрачно-золотым светом изнутри.

– Это нимерица. – Маска подошел, позвякивая косицами. – Золотой базилик. Ходит легенда, что нимерица вырастает в тех местах, куда упала слеза души, уходящей по дороге мертвых…

Санда громко сглотнула. Она шла последней и оглядывалась на просвет, в котором еще проблескивали золотые башни.

Ветер шуршал в ветвях, но у земли застыло безмолвие. Воздух гулкий и тяжелый, набряк от терпкого запаха. Союзники углублялись в лес, а следом шла тьма.

– Будьте наготове, – прошептал Маска. – Вот-вот настигнем Вангели с Алхимиком… У них нет патронов, но наверняка что-то припасено.

Через некоторое время они вышли к разлому в земле – и лес, и золотая тропа обрывались в темную глубокую трещину. Тропа возникала на той стороне, на опушке за провалом.

В воздухе пахло гарью. Маска присел у края и поднял обрывок веревки, с которого сорвалось несколько алых искр.

– Умно, умно… – Маска повернулся с хмурым лицом. – Здесь был веревочный мост на ту сторону. Но благодаря мэру его теперь нет.

– Но мы же… – пролепетала Санда. – Как же тогда?

Маска провел ладонью по лицу:

– Искать другой путь. Правда, придется сойти с золотой тропы.

Шныряла заскрежетала зубами:

– Как поймаю Вангели, напомните, чтоб, перед тем как резать ему глотку, я заставила его станцевать с Алхимиком балет…

Они еще немного постояли. Санда мялась позади всех и, перехватив взгляд Тео, покраснела. Теодор вспомнил их разговор перед тем, как освобожденный мальчик дал подсказку. Она хотела уйти… У самого Тео ноги гудели, рана на лбу ныла, он жутко устал и хотел, чтобы все закончилось. Взгляд то и дело возвращался к туннелю, где сияли золотые листья. Где-то там осталась Дверь, ведущая в Трансильванию…

Содрогнувшись от отвращения, Тео оборвал себя: «Забудь о пути назад. Только вперед – и ты получишь все. Или ничего». Он перевел взгляд вправо, где в темноте чуть покачивались ветви и змеились изогнутые стволы. Он сам удивился, когда отвел нимерицу в сторону и сошел с тропы. Тео услышал, как следом, чертыхаясь, в кусты вломилась Шныряла. Маска шел гораздо аккуратнее. Санда, немного постояв у золотых зарослей, вздохнула и нехотя шагнула за союзниками.

На сапоги налипли сорванные при ходьбе листья. Тео было не привыкать бродить ночью, но даже он чувствовал себя не в своей тарелке. Одно радовало: луна в Полуночи оказалась больше и ярче трансильванской. Вскоре Тео хорошо стал различать все, что происходит в мрачной чаще. То здесь, то там зажигались огоньки чьих-то глаз. Затем исчезали. Тео не выпускал нож из руки.

Деревья здесь росли причудливые, то и дело раздавались крики птиц – странные, завораживающие, порой Тео слышались в них какие-то слова. Игроки шли уже около часа, но провал и не думал заканчиваться.

– Слишком отдалились от тропы, – заметил Маска, догнав Тео.

Тео споткнулся и остановился. Он не привык, что приходится делить одиночество с кем-то. Шныряла догнала их и молча засопела, отряхивая мех на плечах. Санда подошла только через полминуты. Одежда в колючках и репейниках, на ботинках – грязь с берега ручья, где она оступилась.

– Больше не могу, – всхлипнула она.

Однако Маска не обратил на это никакого внимания и повел маленький отряд дальше.

Скоро начался не совсем обычный лес. У обрыва деревья сходились все гуще, просветы забрало колючками. Землю то и дело прорезали овраги, приходилось забирать вправо. Стали попадаться странные деревья: в свете луны Тео четко видел, что у самой земли извилины в коре складываются в буквы S. И таких деревьев становилось больше и больше. Он показал загадочные символы Маске, но тот лишь покачал головой.

Луна опустилась ниже, свет угас. Тео сокрушался о том, как далеко ушли Вангели и Алхимик. Санда и Шныряла переругивались. Последняя бросалась такими ругательствами, что даже Теодор ежился.

– Кажется, мы тут были, – вдруг жалобно сказала Санда.

Теодор осмотрелся: ни намека на просвет. Они стояли на поляне, окруженной мечеными деревьями. И да, этот огромный пень с пустой серединой, заполненной водой, он уже видел…

Маска бросил на траву сумку: похоже, сдался. Санда упала, где стояла, и с хриплым стоном перевернулась на спину. Тео и сам еле держался на ногах, икры будто свинцом налились. Ему было неуютно от чужих голосов, от чужого присутствия. Он раздраженно поморщился. Захотелось укрыться. Сбежать.

– Там был ручей… наберу воды, – выдавил он и, взяв у Маски котелок, отправился к источнику.

Тео лег на валун лицом вверх и уставился в темное звездное небо. В Карпатах он часто играл на флуере для Севера. Внутри сжалось от воспоминаний о филине… Тео вытащил дудочку, поднес к губам, выдохнул в тишину печальное «ти-ти-ууу»… и уловил сбоку шелест и мягкий топот. Он подскочил, уставившись в чащу: ничего, только мшистые стволы и ветки.

На расстоянии десятка шагов загорелись две точки. Тео уставился на них, а они – на него. Тео моргнул, и глаз как не бывало. Ежась от тревоги, он поспешил обратно. Маска уже развел костер, а девушки все ругались.

– Где вода? – рявкнула Шныряла.

Теодор понял, что вернулся с пустыми руками. Лицо Шнырялы перекосилось.

– Кругом остолопы! Договор дружбы! – Она закатила глаза. – Договор идиотов, вот что! Одна – безмозглая живячка, другой волком глядит. Ты на себя смотрел? Чую, ночью нам глотки перережешь.

Шныряла прорычала еще что-то невнятное и потопала к ручью. Тео потряхивало. Ему казалось, с девушкой тоже нейтралитет… Тео понял, что никогда не был близок с ними, хотя во время Макабра иногда казалось, что…

«Что? – хмыкнул он про себя. – Друзья? Когда ты уже научишься обходиться сам? Дружба – просто небольшое перемирие, которое люди устраивают, когда им что-то нужно друг от друга. Вот и все».

Луна села, и темнота опустилась непроницаемой грозовой тучей. Маска развел костер и раздал остатки лепешки. Тео вмиг проглотил свой кусок. Живот тут же заурчал, даже горячая вода с травами его не успокоила. Черные ветви скрипели, ветер гудел так, что дрожь пробирала до нутра. Мир, где не встает солнце… «Как же здесь деревья растут? И цветы?» – Тео взглянул на небо, густо усыпанное звездами. Он нашел Большую Медведицу, но она отчего-то показалась совсем чужой.

Маска завернулся в тяжелый кожух, а Санде отдал шерстяной плед. Шныряла улеглась на подстилку из ветвей. Тео положил под голову руку и устроился на мху, но сон не шел. Некоторое время он лежал, потом открыл глаза и уставился в темноту. Вон там, рядом со стволом… высокое, темное… Тень? Тео моргнул. Кусты, просто кусты… или нет? Сердце забухало, по телу побежали мурашки.

Тень.

Что это было? Что охотилось за ним? Или просто следило? «Что бы ни было, оно осталось в замке», – сказал себе Тео. Он закрыл глаза, но близость людей, которым он не доверял, и воспоминания о тени не давали уснуть.

Несколько минут спустя Тео почудился легкий топот, будто какой-то ребенок бегал босиком по краю поляны. Он даже уловил тихий, призрачный смех. Но Тео точно знал: в лесу детей быть не может. Он глотал комки страха и не мог успокоиться. Наконец вспомнил про бечевку во внутреннем кармане. Плюнув на все, Тео выбрал дерево с удобной ветвью, забрался на него и привязал себя к стволу. Иногда в Карпатах, если не находилось подходящего дупла, он ночевал так, чтобы не достаться волкам.

Тео проснулся от яркого света. На миг он подумал, что взошло солнце, но, открыв глаза, увидел полную луну. Тео спрыгнул на землю и, едва выпрямившись, замер.

Поляна была пуста.

Он прошелся по траве, заглянул за деревья. Никого. Прокричал имена, однако ответом был лишь голос неведомой птицы: «Спи-ри-дууу, спи-ри-дууу». Теодора пробрала жуть. Он остался в неизвестном лесу. Один.

«Ушли…»

Тео ожидал чего-то в этом духе, но все равно оказался не готов. Он разозлился и ринулся туда, куда, по его мнению, Маска должен был повести спутниц. «А может, они разделились? Вдруг, пока я спал, Санда захотела вернуться, а Маска и Шныряла ушли за картой вдвоем? Решили, что без меня лучше! Конечно, не придется делиться!»

Тео вспомнил злобную Шнырялу, сомневающуюся Санду, безучастного Маску и ударил кулаком по стволу. Теперь придется опережать не только Вангели, но и бывших союзников!

Тео шел и шел, прорываясь сквозь кустарник и низкорастущие ветки, пока не выдохся. Он прислонился к стволу. Тишина. Ни одной сломанной ветки, ни одного вдавленного в землю листа, трава не примята… Пошли другим путем? Тео чуть не взвыл. Мысли спутались, и он попытался дышать ровно. Затем двинулся правее и обнаружил, что снова забрел на знакомую поляну с огромным пнем. Тео остановился, словно налетел на невидимую преграду. Заглянул в воду, скопившуюся в центре пня. На поверхности плавал странный лист в виде буквы S.

Тео озадаченно нахмурился и оглянулся на темный лес. Что тут происходит? Еще вчера казалось: они идут и идут, а получилось, будто и не двигались с места. «А может… Нет, стоп. Ты прекрасно знаешь, как все было. Вы теперь не вместе».

Он двинулся к краю поляны, но возле самых деревьев замедлил шаг. Вспомнил, как ставил подпись на договоре. «Иди же! Ты избавился от соперников, остались только Вангели и Алхимик». Но пункты… «Черт возьми, не будь идиотом, это просто бумажка!» Тео потоптался еще немного, чертыхаясь, в конце концов плюнул и направился обратно.

Он долго шарил в траве и ближайших зарослях, пока не додумался вернуться к ручью, и там, рядом с камнем, на котором лежал, нашел отпечаток ступни. Босой ступни, вдвое меньше его собственной. Стараясь не шуметь, Тео пошел вниз по ручью; журчание разливалось по округе холодно и жутко. Через некоторое время он разглядел в камышах круглый вход: такой бывает, если речные животные делают лаз вглубь зарослей. Тео потянул воздух и учуял слабый запах костра. Покачав головой, он зажал в зубах нож и, встав на колени, пополз.

Под ладонями хлюпало, колени промокли, но Тео не обращал на это внимания: он обнаружил в затхлом иле еще несколько отпечатков босых ног и понял, что движется в верном направлении. Он пополз быстрее, а когда заросли закончились, выглянул из лаза и чуть не вскрикнул.

Перед ним открылась огромная поляна, окруженная древними деревьями – полусгнившими, искореженными. Посреди нее горел костерок, вокруг которого расселись странные создания. Тео поморгал, чтобы отогнать видение, но нет: на пеньках действительно устроилось несколько десятков карликов, точа ножи и перебрасываясь утробными звуками. Все они были ростом с трехлетнего ребенка, странно одетые: штаны и кожухи вывернуты наизнанку, а ноги – босые. Во главе на самом высоком пне восседал толстый карлик с рыжей бородой. На его шишковатый лоб то и дело сползала корона: птичье гнездо с яйцами.

– Премя вленников! – Карлик в черном бухнул в маленький металлический гонг.

Коротышки загалдели, и из зарослей появились еще карлики, явно тащившие что-то тяжелое. Когда на поляну выволокли три тела, обмотанные лианами, Тео с ужасом узнал в них… Санду, Шнырялу и Маску!

Пленников подтащили к костру, и Тео с облегчением отметил, что они в сознании. Шныряла, разумеется, гневно зыркала из-под листьев и цветов и гулко мычала, пытаясь выплюнуть лиану.

Главный карлик поднял пухлую ладонь, и маленький народец утих.

– Братья мои спиридуши! Мы воздавали хвалу Великому Спиридушу несколько часов, и вот время настало: он готов принять в жертву этих неверных… Гадких, мерзких, как их? Сквернословов, да! Мы не потерпим, чтобы в нашем лесу звучали грязные слова! Наказание неверным – смерть!

Спиридуши одобрительно затопали босыми ногами.

– Великий Спиридуш пожрет сквернословов, ведь он, – лицо карлика расплылось в слащавой улыбке, – сама музыка!

Спиридуши радостно захлопали в ладоши, а из травы вынырнуло несколько малышей, которые подбежали к Шныряле и с визгами принялись ее пинать. Шныряла таращила красные глаза и рычала. Король поморщился, помахал кистью, и ребятня оставила Шнырялу в покое, рассевшись возле главного спиридуша. Один из малышей запрокинул курчавую головку и пропищал:

– А сскаражете про Сперикого Велидуша?

– Великого Спиридуша, – поправил король. – Эх, мальки! Когда-то ваши деды говорили много дурных слов, и Великий Спиридуш рассердился. Он наказал дедов, и теперь все спиридуши все путают. Кроме вашего короля, да! – Главный спиридуш выпятил грудь, как ему казалось, очень важно. На деле же он выдвинул живот, отчего кожух угрожающе затрещал. – Но однажды Великий Спиридуш явится и излечит нас!

– Зумыкой?

– Музыкой, – закивал король. – Потому что Великий Спиридуш – бог музыки!

Карлики радостно загалдели, а Тео, судорожно соображая, что за чертовщина тут творится, слушал дальше.

– Однажды он явится, ага… Великий Спиридуш. – Жирный подбородок короля благоговейно затрясся. – Высо-о-о-кий, как дерево, прекрасный, как… свет месяца, да!

Эти слова ввели спиридушей в исступление, они восторженно заахали и заохали.

– И еще… лик его, то бишь лицо, светел. А волосы – длинные, значит, сияют и переливаются… и такой свет от него по всей земле… ослепительный! А на голове, понимаешь ли, красивущие перья и цветочная корона. Одет он в розовое и благоухает, ну… как весенний луг! Да, такой он – Великий Спиридуш, сама музыка. Однажды он явится нам!

– Госедня?

– Не, малек. Не сегодня.

– Хоцу госедня! Госедня! – захныкал малыш, и недовольная лохматая мамаша щелкнула его по затылку.

– Вот когда мы принесем много жертв, Великий Спиридуш явится и снимет заклятие. А теперь – зумыка! Тьфу ты, музыка!

К королю подскочил карлик с ужасно волосатыми ногами и, поклонившись, подал ему свистульку, в которой Тео опознал цветастого петушка Санды.

Спиридуши, забыв про пленников, сбились в кучу. Главный поднес свистульку к толстым губам – причем не той стороной – и дунул. Из петушка вырвался пронзительный звук, как будто кого-то раздавили. Тео поежился.

Спиридуши же затряслись со счастливыми лицами, поднялся гвалт и шум, тут и там раздавались радостные хлопки. Главный с довольным видом дунул еще раз – и одна старушка, не выдержав наслаждения, с восторженным воплем упала и задергала в воздухе босыми пятками:

– Зумыка, зумыка!

– Премя вленников! – Черный карлик снова ударил в гонг.

Спиридуши, оправившись от «концерта», радостно налетели на пленников и потащили их к костру. Тео судорожно моргнул, соображая, что делать. Он вдвое выше, у него нож. Но и карликов целая куча, и они тоже с ножами. А вокруг поляны на ветвях расселось еще несколько десятков спиридушей, болтая в воздухе босыми ногами, и у каждого в руках было по острому камню.

Тео переполз чуть ближе, за куст, усыпанный гроздьями крупных белых цветов, и осторожно выглянул. Пламя разгорелось ярче, спиридуши принялись водить хоровод, пока дергающуюся Шнырялу, как самую «неверную», подтащили к костру. Ее постоянно хватали за бока, а девушка яростно выла, брыкаясь, и наконец угодила сапогом одному из спиридушей по носу. Карлик с воплем повалился в костер, подпрыгнув, схватился за зад и начал носиться по поляне, пока не додумался сесть дымящимися ягодицами в пенек с водой.

Тео отвел цветущие ветви, пытаясь разглядеть, что происходит, и тут…

«Цветы. Песня». Теодор застыл, тяжело дыша от страха, смешанного с возбуждением. Он уставился на большие белые грозди, висящие перед самым носом. Вот цветы. А песня… Дрожащей рукой Тео потянулся к плащу и нащупал флуер. Голос сказал, что делать!

Великий Спиридуш…

Тео разрывался. Он глянул на лаз, но заставить себя заползти обратно, слыша вопли Шнырялы и стоны Санды, не мог. «Если это не сработает…» Мысленно выругавшись, Тео взял себя в руки. «Об этом в моем дневнике записи не будет! Если кто расскажет, я того убью!»

Он сорвал две самые крупные грозди и заложил их за уши, чувствуя себя конченым идиотом. Понюхал свитер. «Благоухающий, он сказал? Как цветы весной? Да, черт возьми, они передохнут от одного моего запаха!» Но ведь спиридуши впали в экстаз от простого свистка. «Ну, Тео, давай… это твой звездный час!»

Он встал, поднес к губам дудочку, и к гвалту, шипению костра и топоту примешалась ласковая мелодия.

Тео задул сильнее, и музыка взлетела в полную силу. Трели кружились и прыгали, подобно утренним птицам на поляне. Наигрывая веселый жок, Теодор выступил из-за куста.

Едва спиридуши услышали флуер, все до единого смолкли и повернулись к Тео. Глаза расширились, рты распахнулись – и карлики, тряся руками и ахая, упали на колени. Воодушевившись эффектом, Тео продолжил играть. Упитанная старушка бодро подползла к его ногам и расцеловала сапог.

Когда Тео выдохся и опустил флуер, спиридуши благоговейно застонали, протягивая к нему руки.

– Великий Спиридуш явился! – заорал на всю поляну главный карлик. Его корона-гнездо съехала набок, но он не обратил на это внимания и с ликованием постучал по пеньку. – Слава Великому Спиридушу! Слава музыке!

Карлики в один голос начали скандировать:

– Спи-ри-душ! Спи-ри-душ!

Старушка, обхватившая сапог Тео, подняла голову и подозрительно принюхалась. Ноздри ее затрепетали, маленькие глазки сузились еще больше. Она уже раскрыла рот что-то спросить, но Тео дунул во флуер, и старушенция, опрокинувшись на лопатки, благоговейно застонала:

– О, бой мог! Бой мог!

Тео откашлялся и постарался говорить как можно более грозно:

– Я – Великий Спиридуш! Я явился, чтобы… чтобы излечить вас.

В ответ раздались восторженные вопли:

– Спиридуш, спиридуш спасет нас! Он накажет неверных!

Тео быстро сообразил, что делать.

– Да! Неверные! – Он, сурово сдвинув брови, зыркнул на Шнырялу. – Грязные, мерзкие сквернословы! Их надо наказать!

Спиридуши ринулись к пленникам, и Шныряла забрыкалась, как бешеный заяц.

– Вы должны отдать их мне!

Спиридуши недоуменно уставились на Тео. Старушка снова начала принюхиваться, и Тео быстро поднес к губам флуер. По карликам прокатилась волна блаженства.

– Да, вы должны отдать их мне, потому что Великий Спиридуш… неверных… пожрет сам!

– Да, да, – завороженно закивали в ответ спиридуши.

– И это… развяжите их. Лианы в зубах застревают.

Пока спиридуши не сложили два плюс два, Тео принялся играть на флуере, да так весело, что спиридуши чуть не попадали в обморок, захлебываясь от ликования. Забыв обо всем, они мигом развязали пленников, подтолкнули их к Теодору и принялись водить вокруг хоровод, кружась и срывая цветы. Подозрительная старушка, позабыв принюхиваться, набрала целую охапку и осыпала сапоги Теодора лепестками.

– Спиридуш, спиридуш, ты спасешь сто сотен душ!

Тео заметил, что, пока он играл, карлики заговорили правильно, перестав путать буквы. На секунду оторвавшись от флуера, он шепнул очумевшей Санде:

– Быстрее в ход!

Тео играл и играл до тех пор, пока спиридуши не выдохлись. Переутомившись от наслаждения, карлики попадали кто куда и только слабо дергали ногами, как недобитые мухи.

Тео понял, что пора смываться.

Он опустил флуер. Никто даже не пошевелился.

«Отлично!»

Тео ринулся в лаз и быстро пополз обратно.

Выбравшись на берег ручья, он зашлепал по воде к поджидавшим его спутникам. Помятая Санда грустно рассматривала сломанный лук, Шныряла с ворчанием выковыривала из зубов лиану. Маска стоял молча, сложив руки на груди.

– О, гляньте-ка, Великий Спиридуш, – хмыкнула Шныряла.

Тео нетерпеливо отмахнулся.

– Выбираемся на поляну и ходу отсюда. Эти чокнутые скоро очухаются и пустятся в погоню… А знаете, почему мы вчера заплутали? Эта поляна волшебная, спиридушевская! Я все время к ней возвра…

Тео запнулся. Шныряла уставилась на него в упор и сплюнула зелень. К щекам Тео прилил жар, он нервно сглотнул. Маска метнул в него острый взгляд и прервал затянувшееся молчание:

– Поляна зачарованная, это ясно. И, чтобы отсюда выбраться, нужно разрушить чары спиридушей.

Выбираясь на поляну следом за остальными, Тео чутко вслушивался в ночь и прикидывал, что делать, если карлики набросятся на них всей ватагой.

Вдруг Санда, остановившись возле одного дерева с буквой S, проговорила:

– Я не знаю… но мне показалось, что…

Маска перехватил ее робкий взгляд:

– Да, Санда?

Девушка замялась.

– Ну… Я сначала думала, что спиридуши говорят на другом языке, но потом поняла: они просто буквы путают, слоги местами меняют… И одежда! У них же все шиворот-навыворот надето! Я когда-то читала сказки Раду, и там была одна про спиридушей… правда, это только сказка…

– Санда, – Маска чуть приподнял уголки губ, – последний месяц Макабра и есть сказка.

Тео сообразил, к чему ведет Санда.

– Отец мне советовал, если заплутал в лесу, нужно вывернуть…

– …одежду наизнанку! – подхватила девушка. – А еще надеть обувь с левой ноги на правую и наоборот!

Шныряла крякнула, но Маска тут же вывернул дубленый кожух шерстью наружу. Тео переобул кабаньи сапоги, плащ тоже вывернул; чувство было дикое, ему хотелось рассмеяться.

Они быстро пересекли поляну, прошли немного лесом, в котором деревья были помечены буквами S, и оказались возле незнакомого ручья. Шныряла бегом врезалась в воду, подняв тучу брызг. Санда снова поскользнулась и чуть не упала, но ухватилась за локоть Тео. Прикосновение было мимолетным, однако Тео чуть сам не грохнулся – он ни при каких обстоятельствах не позволял к себе прикасаться – и, едва Санда выровнялась с виноватым видом, тут же шагнул в сторону. На том берегу ручья букв S на деревьях уже не было.

Вскоре по пологому обрыву игроки спустились в лощину, а через пару часов Санда заныла, что больше не может. Впрочем, и Тео в неправильно надетых сапогах уже готов был взвыть. Решили устроить привал и разожгли костер.

– Нам нужно податься влево, где золотая тропа. – Маска отпил из фляжки.

Тео согласно кивнул.

Над костром жарился заяц, которого Шныряла ухитрилась поймать, перекинувшись собакой. Санда с подозрением взяла протянутую ножку.

– У меня руки грязные, – пробормотала она и попыталась обтереть грязь о штаны.

Сам Тео о таком не волновался, но девушка то и дело поправляла волосы и даже расчесывала пальцами – гребешка в чудо-сумке Маски не оказалось. Тео прикинул, сколько она продержится.

Раздалось басовитое гудение, и на бревнышко рядом с Тео уселся бражник с ярко-желтым рисунком черепа на спинке. Тео очень редко видел в Трансильвании эту ночную бабочку и захотел посмотреть на нее поближе. Увидев, что он тянет руку к бражнику, Маска вскрикнул:

– Нет! Не трожь!

– Почему это?

– Отец говорил, что охотиться в Полуночи можно на кого угодно. Нельзя трогать лишь одно существо. Бражника «мертвая голова».

Мотылек с гулом завис перед лицом Тео, и он отпрянул.

– Говорил, что бражниками обращаются мертвые принцы, – продолжил Маска. – И если им причинить вред…

– Мертвые принцы? – переспросила Санда.

Маска помолчал.

– Отец не мог рассказать о Макабре все. Смерть запретила. Но кое-что поведал о Полуночи и сказал подготовиться к походу. И мы должны поблагодарить тебя, Тео.

Обе девушки удивленно посмотрели сначала на Маску, потом на смущенного Тео.

– Ты выполнил один из пунктов договора. Теперь наши подписи вступили в силу. Помните? «Если союзник попадет в беду, другие не уйдут, пока не сделают все, чтобы его спасти». Ты вытащил нас из крайне неприятной заварушки. Не думаю, что нас бы зажарили, но… все-таки! – и Маска подмигнул.

Тео потупился, не смог подобрать слова и просто кивнул.

Шныряла громко фыркнула, пробубнила что-то одобрительное и принялась ожесточенно натачивать нож.

– Нужно держаться друг за друга, – веско сказал Маска. – Особенно в этом месте. Как бы трудно ни было. Я предлагаю еще одну вещь: пусть каждый назовет истинное имя и цель путешествия.

Шныряла скривилась, но Санда встрепенулась и робко начала:

– Меня зовут Санда… э-э-э… Стан. Я хочу вернуть домой моего отца. – Она замялась, покраснела и добавила: – И… еще одного друга.

Девушка облегченно выдохнула, перевела взгляд на Теодора.

– Теодор Ливиану. Ищу родителей.

Шныряла упрямо молчала, и Маска продолжил сам:

– Вы знаете меня как Охотника и Маску. Мое же настоящее имя – Змеевик. Я сын Господаря Горы.

Тео чуть не упал. «Черт!» Он подозревал, что между Охотником и Господарем – огромным змеем-оборотнем, который когда-то чуть не сожрал его и Шнырялу, – есть связь, и вдруг пазл сошелся!

– Моя истинная цель, – тут Маска тронул свой перстень, огромный, с большим черным камнем, – отыскать Лучезар. Это светящийся камень, из которого сделаны игральные кости для Макабра. Лучезар охраняет величайший змей мира Балаур. Он мой предок, родом из Полуночи. Я должен получить этот камень, чтобы… – тут Маска вздохнул, – стать законным принцем и превратиться в змея навсегда.

Шныряла вскочила на ноги, выронив нож. Тео подумал, что она решила быстро рассказать о себе, но девушка лишь гневно уставилась на Змеевика. Тот отвел глаза.

– Договор! – хрипло выплюнула Шныряла. – Договор, говорите? Ерунда. Эта бумажка ничего не значит.

Она покачала головой и посмотрела на Теодора. Он понял, что хотела сказать Шныряла: «Я знаю, о чем ты чуть не проговорился».

– Между нами, – взгляды Шнырялы и Змеевика пересеклись, и парень нервно стиснул пальцы, – между нами всеми ничего – слышите? – ничего нет!

Тео с удивлением заметил, что глаза девушки заблестели – так, как блестят от слез. Спохватившись, Шныряла тряхнула головой и, подняв нож, ушла по высокой траве в лес.

Змеевик дернулся, будто хотел догнать ее, но потом с каменным лицом уставился на кольцо. Его пальцы сжались в кулаки и побелели.

Глава 6. О птице майастре

Тео считал, что достаточно повидал за месяц Макабра, но он ошибался. Более прекрасного и ужасного места, чем Полночь, он и представить себе не мог. Все было странным, причудливым – и, несмотря на тревогу, Тео признался себе: черно-золотой мир его зачаровал. «Как в сказке», – вспомнил он слова Санды.

Они шли долго, спускаясь и поднимаясь по заросшим деревьями холмам, и каждый раз Тео предвкушал новое открытие.

На одном холме росли редкие деревья, между которыми колыхалась мягкая искрящаяся трава. Стоило опустить ногу на землю, как травинки вспыхивали серебром, тут же загорались соседние, и от ноги, потрескивая, во все стороны убегали яркие волны. Тео наклонился, тронул траву, и от его ладони разлилось серебро, чуть уколов пальцы.

На другом холме игроки то и дело останавливались у странных цветов: этот – словно пламя свечи, светящийся изнутри; а эти – связка ключей.

Третий холм венчало дерево, похожее на выросшую из земли руку, – пять длинных толстых ветвей, словно гигантские пальцы, поддерживали небо.

Ночь говорила на все лады: где-то свиристело, где-то ухало, где-то булькало, словно кто полоскал горло, а иногда из кустов раздавался детский плач. Тео бежал туда, но как только он приближался, плач умолкал. И потом, когда Тео отходил подальше, начинался снова.

Змеевик упорно вел на запад, но золотая тропа все не находилась. Тео казалось, деревья передвигаются. Или кто-то их переставляет – так что порой они проходили одно место дважды или трижды. К счастью, они теперь знали, что делать, и, выворачивая одежду, выбирались с зачарованной поляны. Санда падала в каждый ручей, и, когда она отказалась набирать воду, сославшись на то, что за ней охотится стихия воды, Шныряла развопилась:

– Отличный страх! Всем за водой ходить можно, а тебе нет. Тоже заведу себе такой, а еще боязнь охотиться и готовить жратву. Может, и чай пить не будешь? Там же вода – вдруг в котелок бултыхнешься и утонешь? Хотя я не против!

Тео молча взял котелок и отправился по тропинке к ручью. Тео отвел низко росшую ветвь и вскрикнул: листва тучей поднялась вверх. Один лист завис перед носом – за плоским тельцем помахивали коричневые крылья с прожилками, а то, что Тео принял за черенок, оказалось головой. Уставившись на незваного гостя золотыми глазами, лист прострекотал что-то сердитое, вспорхнул в небо следом за роем и растаял между звезд.

Тео удивленно покачал головой. Выйдя к ручью, он заслышал шелест со стороны и, обернувшись, увидел выходящую к ручью Санду. Девушка нерешительно приближалась, и Тео нервно сглотнул.

– Я хотела… – Санда запнулась и уставилась в землю.

Тео не сразу понял, что она разглядывает то место, где должна была быть его тень. Лицо девушки выражало то ли страх, то ли нерешительность.

– Я просто хотела… сказать спасибо.

– За что? – резко спросил Тео.

– За спасение.

Тео сдвинул брови. Сбиваясь и краснея, девушка продолжила:

– Я слышала, что бормотала Шныряла, но… Мне без разницы! Правда! Несмотря ни на что, ты… спас всех нас.

Она облизнула обветренные губы.

– В общем, ты понимаешь, что я хочу сказать.

– Нет, – честно ответил Тео.

Санда, кажется, не поверила.

– Я думала, мне конец. Эти карлики… – Она побледнела. – Я даже не успела набросить сеть-невидимку, выхватить лук… Только глаза разлепила – и все! Они нас уволокли. Если бы не ты… не знаю, что бы со мной было.

Санда посмотрела Тео прямо в глаза, и он почувствовал, что не может выдержать взгляда. Он вспомнил, как уговаривал себя им помочь. После того, как уговаривал бросить.

– Это ерунда.

– Почему?

– Потому что… – Тео глубоко вздохнул и отчеканил правило, то самое, к которому пришел за годы, прожитые с людьми: – Тот, кто тебя спас сегодня, завтра может тебя убить.

Санда открыла рот, но он перебил:

– Я просто знаю. Шныряла права насчет Договора. Каждый сам по себе.

Девушка упрямо сдвинула брови:

– Я думаю по-другому. Тот, кого ты спас сегодня, завтра спасет тебя.

Тео промолчал. Поднял котелок и направился к ручью, но Санда не ушла. По-прежнему смотрела.

– Я хотела кое-что попросить…

– Что еще?

– Ты мог бы починить? – Она вытянула из-за спины сломанный лук. – Это единственное, чем я могу защищаться, чтобы какая-то дрянь меня не слопала. Стрелять Раду научил…

Тео покачал головой.

– А сделать новый?

– Можно, но таким убить кого-либо не выйдет.

– Вик сказал, что может дать нож, но я не умею с ним управляться. А ты… – Санда покраснела до кончиков волос и промямлила: – Я видела, ты хорошо им владеешь. Ты мог бы меня научить?

Настал черед Тео смущаться.

– Я? Не думаю, что… Попроси Змеевика.

– Тогда Шныряла меня во сне загрызет.

– Она тут при чем?

Санда вскинула брови.

– Ты серьезно не понимаешь? Ладно. – Она махнула рукой. – Просто я тебе… доверяю.

От ее слов внутри потеплело. Тео это не понравилось.

– Я хотела вернуться тогда, до спиридушей. Мой отец скрывал от меня что-то. Этот вечный запах лекарств дома… Я теперь догадалась, почему Смерть забрала его. Он был болен. Понимаешь? И я думаю, он уже… Я просто не смогу! Я скучаю по нему ужасно. У меня нет семьи, кроме папы, но… я не смогу, Тео!

Последние слова Санда выкрикнула, и Тео вздрогнул. Девушка судорожно потерла раны на шее.

– Он был прав, мой папа. Я просто слабачка! Я трусиха, Тео! – Ее глаза наполнились влагой, она уже говорила сама с собой – не с ним. – Мне нужно было сидеть дома и никуда не соваться… Но проблема в том, что уже поздно! Если я уйду…

Санда оглянулась на темный лес. Где-то закричала птица, и девушка сжалась.

– Если уйду то ни за что не доберусь до замка. Я теперь могу только отправиться с вами. Куда бы вы ни пошли. Потому что без вас… – Она помолчала, потом решительно шагнула к Тео: – Я думала, что могу за себя постоять. Но когда мы боролись с Раду, это была просто игра. А теперь все по-настоящему, и я бесполезна. Понимаешь?! Ты можешь научить меня чему-то? Как защититься?

Тео столкнулся с девушкой взглядом – на миг, но его хватило, чтобы внутри заворочалось что-то щекочущее и странное.

– Пожалуйста, – умоляюще выдохнула Санда.

Тео отвернулся, мечтая провалиться сквозь землю. Он чувствовал, что его уши полыхают. «Черт возьми, что за ерунда?!»

Санда все ждала. Все смотрела.

Тео сглотнул комок в горле и… кивнул.

Единственный раз, когда Тео давал урок метания ножей, окончился ужасным событием. Шрам помнил. Заныл.

Тео подобрал небольшой плоский обломок дерева и подал Санде.

– Представь, что это нож. Нападай на меня.

Санда растерялась, но Тео ждал. Отчаянно краснея, девушка замахнулась и попыталась ткнуть ему в плечо – Тео просто шагнул в сторону. Легко, не моргнув глазом, пошутил:

– Твой друг тебя правда учил, а не кадрил?

Санда вспыхнула. Взмах, удар в грудь – Тео просто отклонился.

– Не стой на месте. Двигайся.

Санда, сдувая челку, прыгала вокруг него и пыталась попасть хоть куда-нибудь, целила даже в лицо, несмотря на то что едва доставала Тео до подбородка. Он даже не вспотел, пока девушка, пыхтя, вспарывала воздух обломком дерева. Тео это начало забавлять.

Тео хотел отклониться, но позади Санды, на краю поляны… между темными стволами, куда падал белый свет луны, появилась длинная черная рука. Она вытянулась из-за ствола как сгусток дыма, и следом потянулось остальное тело. Тео замер, широко распахнув глаза. В следующую секунду в живот больно ткнулось что-то твердое. Все вокруг тут же стало черно-белым, Тео услышал нарастающий стук крови в висках, а потом мир померк. Когда он пришел в себя – то ли мгновение спустя, то ли через долгую минуту, – обнаружил, что стоит на поляне, залитой лунным светом, и крепко сжимает Санду за горло.

Теодор испуганно разжал пальцы, и девушка, белая, как призрак, с вытаращенными глазами схватила ртом воздух. Ее рука разжалась, деревяшка со стуком упала на землю. Потом Санда развернулась и стремглав бросилась в заросли, не слушая окриков Тео.

Пошатываясь словно в бреду, он направился к лагерю.

– Ты что, издеваешься? – накинулась на него Шныряла. – Где котелок?

Тео ответил таким потерянным взглядом, что девушка замерла, а Змеевик поднялся на ноги.

– Что случилось?

Тео открыл рот и тут же закрыл. Растерянно оглянулся на тропинку, ведущую к ручью. Змеевик, не говоря ни слова, скрылся среди ветвей. Шныряла, прищурившись, смотрела вслед.

Сидя у костра, Тео пытался прийти в себя. Есть не хотелось. Он приглядывался к каждому кусту и дергался всякий раз, замечая колыхание теней.

Змеевик быстро вернулся. За ним прибрела Санда, бледная, с опухшими веками, и села подальше от Тео, с другой стороны костра. Тео не знал, о чем они говорили, но взгляд, брошенный на него Змеевиком, был весьма странным.

Костер угас, легли спать. Тео, завернувшись в плащ, глядел в черное небо. Он слушал Полночь, ожидая различить неведомый голос, но до него доносились только таинственный стрекот и вскрики птиц. Тео вдруг понял, что Полночь… поет. Звуки складывались в мелодию. Тео приподнялся на локте, напрягая слух, но уловить музыку не смог: помешал храп Шнырялы.

Тео спал плохо, а под конец ему привиделся кошмар: будто руки перестали слушаться и, вместо того чтобы отпустить горло Санды, он сжимает пальцы все сильнее и сильнее; Санда, вцепившись в его запястья, кашляет, хрипло умоляет не делать этого, но руки не слушаются, живут сами по себе, подчиняясь чему-то другому – ярости и безумию.

Тео очнулся с немым криком, мокрый, будто катался по росистой траве. Поднялся и побрел куда глаза глядят. Кажется, Змеевик приоткрыл глаза, но Тео было плевать.

Он обнаружил себя стоящим на коленях у ручья. Плеснул холодной водой в лицо и вгляделся в отражение. «Я схожу с ума…» Тео не мог отвести взгляда от темных глаз своего отражения – растерянных, затравленных.

Змеевик пытался всех их примирить. Зачем? Тео повторил свое второе правило: «Слова людей не связывают. Слова – просто звуки, которые с легкостью уничтожает дело. Особенно плохое».

«А если все-таки уйти?»

Тео встал. Он злился на спутников, на себя, на весь мир. «Если доберемся до Ищи-не-найдешь, передеремся за Путеводитель. Каждый захочет получить карту». Тео не сомневался, так и случится. «Что же делать?»

Он посмотрел на запад. Где-то там упорно идет к перекрестку всех дорог Вангели. Ему отчаянно захотелось нагнать мэра, и ненависть была такой сильной, что Тео подумал: как далеко он может зайти?

Он знал ответ.

В карманах лежали только проволока для силков, огниво и помятая отцовская фляжка. Пуститься в долгий путь, не имея припасов, – безумие, но Тео был готов. Это же еще большой вопрос, кто опасней: люди или животные. Тео посмотрел на свое отражение, на отмеченную крестом щеку. Самый страшный шрам на его теле оставило не животное. Человек.

Он перешел ручей и побрел по черно-серебристой траве. Еще колебался, но шагал упорно, потому что постепенно становилось легче. Дальше от людей. Ближе к Ищи-не-найдешь.

Когда они проснутся – его не будет… Интересно, что скажет Змеевик? Повторит свое: «Нужно держаться вместе»? Шныряла сплюнет, правда, без ругательств, от которых пришлось избавиться после спиридушей. Санда… Тео вспомнил расстроенное бледное лицо, усыпанное веснушками, густую непослушную челку. «Потерянная девочка, ввязавшаяся в смертельную игру». Она вздохнет спокойней, увидев там, где он спал, пустое место.

Тео настолько погрузился в мысли, что не сразу заметил – иногда он наступает на очень странные чужие следы. Тео споткнулся. Нахмурился, разглядывая влажную землю. Затем присел и провел пальцами по вдавленному отпечатку гигантской птичьей лапы… Встал, прошел чуть дальше и нашел еще один отпечаток. Потом увидел третий. И уже не сомневался, что там, где под ближайшим деревом впереди чернеет земля, он обнаружит четвертый…

Во рту стало сухо, как в жаркий полдень. Тео сглотнул комок, сердце заколотилось быстрее. Следы принадлежали птице – не просто крупной, а ужасающих размеров! Тео вгляделся в черноту между стволов. Ни движения. Он напряг слух и…

Услышал позади шорох.

Качнулись еловые лапы. Зашелестели кусты. Под чьими-то шагами зашуршала трава.

Холодея, Тео нащупал ослабевшими пальцами нож и, едва обернувшись, чуть не заорал от ужаса. Между темных стволов отчетливо была видна тень намного выше Тео. Тень шагнула вперед, на поляну, и, оказавшись под лунным светом, птица предстала во всей своей красе. Огромная голова с золотым клювом и торчащими вверх покачивающимися перьями. Острый и длинный, клюв блестел искривленной саблей. Громадное тело покрывали блестящие угольно-черные перья. Огромные тяжелые лапы глухо бухали по земле.

Чудовище шло, вертя головой влево и вправо, скользнуло взглядом по Теодору. Он не двигался, только тяжело дышал, окаменевший от ужаса. Сердце было готово разорваться, и Тео думал, что сейчас потеряет сознание от страха. Птица вдруг остановилась, запрокинула голову, раскрыла громадный клюв и издала высокий пронзительный вопль, похожий на женский крик.

Мир поплыл перед глазами, и Тео не успел ничего подумать – мозг отключился на несколько мгновений, – а когда снова пришел в себя, обнаружил, что ломится сквозь хлесткие ветви, прорывается через сплетения колючек, под ним дрожит земля, а сзади неумолимо приближается тяжелое буханье. Ветви хлестали по лицу, оставляя ссадины на щеках и раздирая одежду. Снова донесся холодный клекот, в котором Тео послышался вопль обезумевшей женщины.

Теодор выбежал на открытое место, зацепился ногой за кочку и грохнулся в траву. Земля вздрагивала от тяжелых ударов, Теодор только успел перевернуться на спину, как небо заслонила черная громада. В следующее мгновение его ноги оказались в железном захвате, и его рвануло вверх.

Когда Тео пришел в себя, то увидел над собой землю, залитую лунным светом, а под ним на фоне неба, усыпанного точками звезд, покачивались огромные распахнутые крылья. Его несли вверх тормашками неизвестно куда.

И тут Тео заорал – громко и отчаянно, как никогда в жизни. Он орал до тех пор, пока не охрип. Его нещадно мотало в воздухе, длинные волосы трепал ветер, и в ушах свистело так, что можно было оглохнуть. Потом Тео судорожно схватился за пояс – нож был на месте – и попытался дотянуться до лап птицы, но вовремя сообразил, что будет, если она его отпустит. Он посмотрел вниз, и его пронзил еще больший страх, а к горлу подкатила тошнота.

Вскоре угрожающе далекие деревья приблизились: птица пошла на снижение. Теодор увидел серебряную ленту реки, взрезавшей темную гущу леса, и тогда птица с пронзительным клекотом ухнула вниз. Она подлетела к высокому берегу, в котором чернела круглая дыра. Теодор с размаху ударился спиной, потом его потащило внутрь, он приложился головой и потерял сознание.

Воздух сладко пах гнилью. «Запах смерти», – промелькнуло в голове Тео. Он застонал и разлепил опухшие веки. Те не слушались, опускались, а он упорно пытался открыть их снова. «Эй… приходи… в себя… патлатый… слизняк…»

Ругая себя последними словами, Тео таки заставил себя открыть глаза и уставился в темный земляной свод. Откуда-то сбоку лился яркий свет луны, и Тео увидел, что лежит возле большого округлого предмета с гладкой черной поверхностью. Он сухо сглотнул и, не найдя сил встать, просто повернул голову. Некоторое время тупо рассматривал странный округлый предмет, машинально отметил, что гладкая поверхность покрыта порами, что на ней есть рисунок в виде огромного золотого полумесяца, наверное, в руку длиной, и вдруг до него дошло.

«Это же… яйцо! А где чертова тварь?»

Охнув, Тео резко приподнялся на локте и судорожно огляделся. Птицы нигде не было видно. Яиц оказалось пять. Он хотел сесть, почувствовал под рукой что-то твердое и покрытое шерстью и опустил взгляд. Ладонь упиралась в голову оленя. Ветвистые рога, раскрытый в предсмертном реве рот, остекленевшие глаза…

Вот почему здесь так пахло. Стараясь забирать воздух маленькими порциями, Тео сполз с туши и оказался в груде окоченевших кроликов. Он содрогнулся, поняв, что вокруг черных яиц полно мертвых животных. Косули и кабаны с вспоротыми брюхами. Лисы, волки и еноты. Многие относительно свежие. Кто-то еще подергивался, будучи раненным или только оглушенным. Тео уставился на кролика, который, пошатываясь, ковылял невдалеке, то проваливаясь между трупами, то выбираясь на поверхность.

Тео схватился за пояс и чуть не вскрикнул. Нож! Выпал, пока птица тащила его сюда? Или он потерял его где-то здесь? Содрогаясь от отвращения, Тео принялся шарить среди мертвых тушек, царапая влажную землю ногтями, и наконец нащупал рукоять. Затем, прислонившись к яйцу, он осторожно выглянул в сторону выхода. Тот был шагах в двадцати, и Тео увидел даже, как там, далеко, качаются верхушки черного леса. Еще он увидел, что путь на свободу преграждает косматая куча, которая время от времени копошилась, устраиваясь поудобнее.

Птица сидела спиной к Теодору. Охраняла кладку.

Во время поисков ключа ему пришлось удирать от огромной волчицы, и этого он не забудет никогда в жизни. Тео понял, что ему уже в который раз несказанно повезло. Ведь птица могла ударить его клювом и убить в одно мгновение. А его лишь оглушило ударом о землю, как того кролика. Тео на всякий случай пощупал ребра – кажется, и правда цел и практически невредим.

Раздумывая, что же теперь делать, Тео рассеянно оглядывался, но все, что видел, – раскрытые рты и безжизненные глаза, пялившиеся на него со всех сторон. Многократное отражение самого себя в глазах мертвых…

Птица подняла голову, прислушиваясь.

Тео отступил за яйцо, прижался к нему спиной и закрыл глаза, чувствуя, как по лбу струится пот. Что делать? Пробежать мимо? Вряд ли получится. Напасть со спины? Перерезать глотку этой махине – все равно что пытаться завалить медведя. Шансов… маловато, скажем так.

«Шевели ж ты мозгами!» – рявкнул на себя Теодор.

За спиной раздался треск, похожий на разряд молнии, и Тео будто кто ударил ботинком в почки. Оглянувшись, он увидел, что яйцо разошлось огромной трещиной, в которой заворочалось что-то огромное, жаркое и влажное.

Тео попятился, кости и рога затрещали под сапогами. Он остановился, лишь упершись спиной в другое яйцо. Вдруг со стороны входа ударил высокий резкий звук, оглушительный настолько, что Тео зажал уши, но и сквозь ладони слышал ужасный вопль птицы, наполовину клекот, наполовину женский крик. Он думал, перепонки не выдержат и лопнут, но вскоре все стихло.

Когда Тео отнял ладони, он уловил еще один звук – откуда-то снаружи донесся высокий вой, и птица встрепенулась. Стало темно: птица, встав, загородила лунный свет, и Тео услышал, как она топочет и расправляет крылья. Немного выждав, Тео выглянул в щель между яйцами и увидел, что тень покинула пещеру.

«Ушла!» – не веря своему счастью, воскликнул Тео.

Он рванулся было к выходу, но не успел: треснувшее яйцо перед ним зашаталось из стороны в сторону, подобно башне, сверху упал огромный кусок скорлупы, и в это отверстие высунулась голова маленького чудовища. Глаза горели золотом, словно две луны, над клювом топорщились влажные золотые перышки, складывающиеся в букву М. Потом снова грохнуло, и еще, от дыры поползли трещины, расходясь во все стороны, и скорлупа развалилась окончательно. В обломках скорлупы забарахтался огромный, высотой в человеческий рост, черный птенец. Он попытался встать, неуклюже, как и все птенцы в мире, растопырив длинные кожистые ноги и куцые облезлые крылышки.

Тео почувствовал, что сейчас снова отключится. «Не шевелись, – приказал он сам себе. – Стой! Не двигайся!»

Ценой колоссальных усилий Тео заставил себя остаться на месте. Огромные глаза птенца, покачивавшегося на слабых еще лапах, блуждали: он разглядывал Тео, соседние яйца, дохлые тушки. Вдруг в его горле что-то задрожало, заклокотало, птенец встряхнулся, и Тео обдало мелкими брызгами мерзкой слизи. Тео дернулся в рвотном позыве, но мысленно дал себе пощечину: «Стой где стоишь».

Из-за соседнего черного яйца выскочил контуженный кролик. Шатаясь, он дернул ушами и прыгнул еще раз. Птенец моргнул, в горле забулькало сильнее, а потом он издал оглушительный вопль, словно заорали сразу несколько младенцев, и рванулся на движение. В следующее мгновение огромный клюв подхватил кролика, и чудовище, дергая горлом, принялось заглатывать добычу.

«Беги!» – скомандовал себе Тео, и в эту же секунду раздался еще один крик – женский, испуганный:

– Эй! Теодор?

Тео узнал этот голос.

Пока птенец, стоя к нему куцым хвостом, справлялся с кроликом, Теодор бросился бежать, оступаясь на лапах, рогах и копытах, – туда, откуда лился яркий лунный свет. Сзади раздался характерный слаженный треск, и Тео понял, что на свет готовы появиться еще минимум два гигантских птенца. Он выскочил из дыры и увидел на внешнем уступе Санду, которая стояла, сжимая в руке сеть-невидимку, и таращила глаза внутрь пещеры.

«Сеть!»

Теодор прыгнул к девушке вплотную, выдернул из ее руки сеть и набросил на обоих. В этот самый миг птенец вытянул длинную шею из гигантской норы и защелкал клювом, с которого полетели багровые капли. Санда с хрипом втянула воздух, и птенец склонил голову, прислушиваясь.

Теодор понял: девушка сейчас закричит.

Он быстро зажал ей рот ладонью. Санда пискнула, впившись ногтями в запястье Тео, и он выдохнул ей в ухо:

– Ш-ш. Он реагирует на звук и движение.

Санда вздрогнула и обмякла. Тео пришлось перехватить ее под мышки.

Из гнезда доносился треск, хруст, истошные вопли и возня вылупляющихся птенцов. Пернатый разведчик недоуменно оглядывался, не понимая, откуда только что слышался подозрительный звук. Теодор держал Санду на весу, крепко прижав к себе, и чувствовал, как бьется ее сердце. Моргнув огромными золотыми глазами, птенец тряхнул головой, разбрызгивая слизь, и Тео невольно зажмурился, когда мерзкие капли угодили в лицо.

Снизу, откуда-то с берега реки, донеслись дикие вопли и лай.

«Лай?!»

Из хода послышалось торопливое буханье птичьих лап, и из пещеры, покачиваясь, выпрыгнул еле живой кролик. В следующее мгновение три птенца с диким визгливым клекотом, отталкивая друг друга, разодрали бедолагу в клочья.

«Пора!» – скомандовал голос.

Тео встряхнул застонавшую Санду и прошипел:

– Бежим, скорее!

Подхватив девушку под локоть, он потащил ее по небольшому уступу вдоль глинистого склона. Только они, спотыкаясь и падая, убрались подальше от пещеры, как берег накрыла громадная тень. Теодор чудом успел вновь запечатать Санде рот ладонью, чтобы не заорала. Со свистом рассекая ветер, птица бухнулась на уступ перед входом в свое гнездо. Едва она скрылась внутри прохода, оттуда донесся душераздирающий гвалт.

– Скорей же, скорей! – рычал сквозь зубы Теодор и торопливо тянул перепуганную Санду за собой.

Вдруг оступившись, девушка со всхлипом упала на колени, сдернув с обоих сетку. Теодор плюнул, набросил сетку на себя, затем накинул часть на Санду и подхватил ее на руки.

«Слава богу, эта девчонка не объедалась пирожными», – пронеслось в голове у Теодора: Санда оказалась на удивление легкой. Девушка вцепилась в его плащ, и Тео потащил ее туда, где уступ переходил в пологий, поросший травой и мелким кустарником спуск к реке. Сеть хлопала по бокам, путалась в коленях, и Тео молился про себя, чтобы птице не пришло в голову выглянуть сейчас наружу.

«Пусть она займется своими чертовыми птенцами! – твердил он. – Ну пожалуйста!»

Спотыкаясь, он донес Санду до пологого берега и двинулся дальше к лесу. Девушка только жарко дышала в шею, не разжимая стиснувших свитер пальцев.

Когда они очутились в полумраке густо растущих деревьев, куда почти не проникал лунный свет, Теодор наконец опустил Санду на ноги и стянул сеть-невидимку.

Переводя дыхание, он задрал свитер и вытер лицо, покрытое потом и слизью, – впрочем, ни лицу, ни свитеру от этого лучше не стало. Потом посмотрел на Санду, которая была ни жива ни мертва, и вдруг упал на спину в мягкий мох.

– Боже мой, – стонал он, сотрясаясь в безумном хохоте.

Тело болело, кровь все еще стучала в висках, но, черт возьми, он был жив!

Немного успокоившись, Теодор сел и столкнулся взглядом с пришедшей в себя Сандой.

– Как… – Теодор запнулся. – Как ты вообще там очутилась?!

Девушка хлюпнула носом и кивнула в сторону берега.

– Вик… и Шныряла…

Теодор вскинул брови. Он по-прежнему смотрел на девушку, что бывало в редких случаях. Всматривался в ее лицо – испуганное, все в веснушках, будто обсыпанное песчинками.

«Да ладно, – растерянно подумал Тео. – Неужели?»

Его взгляд упал на сеть-невидимку. Вдруг глаза Санды заблестели, и она поспешно закрыла лицо руками.

– Я думала, – сквозь слезы проговорила девушка, – ее там не будет… Я видела, как она улетела… Шныряла ее выманила… Я думала… просто загляну… и… не знала… А если бы знала…

Она всхлипнула.

– Санда… – мягко сказал Тео. Его захлестывала эйфория, в этот момент он просто радовался, что остался жив. Что они оба остались живы. – Не надо, не плачь.

– Я должна была, – пробормотала она в ладони.

– Почему?

Теодор прекрасно понимал, что после устроенного накануне черта с два кто бы ему помог. Он бы сам не помог такому. А она ведь его боится. Зачем тогда полезла?

– Я говорила тебе. – Санда отняла руки от лица и посмотрела на Тео влажными глазами.

Тео все понял. Понял, как ей сложно. Внутри девушки бушуют не меньшие грозы: страхи и сомнения. Насчет путешествия. Насчет парня, который ее спас. А потом пытался задушить. Вся она клубок противоречий.

– Знаешь… – неловко сказал он. – Тогда… Это вышло случайно. Точнее… я не знаю, что на меня нашло. Я не хотел тебя обидеть.

Теодор изо всех сил старался говорить мягко, но это было очень трудно с его грубым, охрипшим голосом. Он попытался вложить в интонацию все то, что ощущал.

– Я говорю правду, Санда. Вообще мне кажется, что… я схожу с ума.

Теодор только сейчас понял это. Тень, эти приступы. Он ненавидел людей за жестокость, так должен ли он теперь ненавидеть самого себя?

– Знаешь, – он посмотрел в серые влажные глаза, – тебе лучше держаться от меня подальше.

Санда не отводила взгляда. И Теодор почувствовал себя иначе, словно это признание придало сил. Несмотря на недоверие к союзникам, чего он точно не хотел, так это причинить им боль. «Я не хочу быть как другие. Не хочу быть… плохим».

– Извини…

Он тоскливо вздохнул. Эйфория пропала, накатила печаль от долгих-долгих лет одиночества.

– Возможно, я монстр.

– Не думаю.

Санда явно читала по его лицу все эмоции, Теодор знал, что сейчас он как раскрытая книга. Слишком открылся. Нужно замкнуться, защитить себя, как он всегда делал… но он не мог. И вместо этого открылся сильнее.

– Почему, Санда?

Тео намеренно произнес ее имя, но не ожидал, что голос предательски дрогнет. Санда всмотрелась в его лицо, и Теодору, с одной стороны, захотелось провалиться сквозь землю, а с другой – чтобы девушка смотрела на него как можно дольше.

– Настоящие монстры не говорят о том, что они монстры, – тихо проговорила Санда.

Теодор сглотнул. Единственное, что он мог выдавить в этой ситуации, было…

– С-спасибо.

Некоторое время они молчали, потом, не сговариваясь, встали, и Санда повела Тео сквозь лес.

Как оказалось, Змеевик действительно видел, как Тео ушел. Потом услышал вопль, помчался следом и проследил, что птица полетела к реке. Вернулся, разбудил остальных и уговорил пойти за Теодором. К счастью, он слышал от своего отца рассказ о майастрах – так назывались эти гигантские птицы. Тео сразу вспомнил зигзаг в виде буквы М на лбу птенца.

Майастры селятся возле рек, находя пещеру или вырывая нору в отвесном берегу и устраивая там кладку. Птенцам нужно много пищи, поэтому, перед тем как из яиц начнут вылупляться детеныши, майастра стаскивает в пещеру пойманных животных.

На самом деле они думали, что Теодор уже мертв, но Змеевик хотел убедиться. Он таки уговорил Шнырялу отвлечь птицу на себя – в период выведения птенцов она кидается на любых животных. Шныряла выманила майастру в лес в образе собаки, а потом Змеевик прогнал хищницу мечом и факелом, потому что майастры боятся огня. Санда же согласилась проверить пещеру, жив Теодор или нет, благо под сетью-невидимкой это можно было провернуть практически безопасно.

Тео поразился, насколько ему везет и везет. Он до сих пор не мог поверить, что спутники пришли ему на выручку.

Вскоре между деревьев показался огонь костерка, возле которого сидели Змеевик и Шныряла.

– Все в порядке? – спросил Змеевик, едва Санда вышла на поляну, и удивленно вскинул брови, увидев Тео. Поднялся и сделал несколько широких шагов навстречу.

– Все хорошо. – Тео ответил за девушку, обвел всех смущенным взглядом и выдохнул: – Спасибо за помощь.

Змеевик кивнул, тряхнув косицами, и Тео показалось, что на его лице мелькнула улыбка. Может, он все-таки не такой уж деревянный? Шныряла же подошла к нему вплотную, когда Змеевик и Санда уселись у костра, и тихо сказала:

– Надеюсь, ты понимаешь, что я рисковала ради тебя своей шкурой. Во всех смыслах.

Ее прищуренные глаза блестели, как и обнаженные клыки. Теодор охотно кивнул.

– И это, – угрожающе продолжила она, – не из-за договора.

Тео ответил:

– Мы в расчете.

– Рада, что смекнул, – хмыкнула Шныряла. – Но если захочешь сбежать еще раз, сделай так, чтобы Вик тебя не заметил.

Змеевик решил не ночевать в опасной близости от майастры и повел их сквозь лес, то и дело повторяя: «Держитесь вместе!» Мол, история с Теодором отлично показала, что случается, если разделиться. Тео промолчал насчет захваченной спиридушами троицы, в то время как он спал на дереве.

Некоторое время спустя Теодор влез на огромный граб, попытавшись найти золотую тропу, но безрезультатно. Они находились на дне глубокой лощины.

Побрели наобум.

Ночь выдалась теплая. В Полуночи тоже была весна: на деревьях распускались молодые листья, отдающие фиолетовым в лунном свете. Наконец устроили второй костер. Змеевик поворачивал на огне тушки двух куропаток, пойманных Шнырялой. Тео бросал взгляды на Санду, и та, кажется, это заметила. В конце концов он опустился на траву рядом с девушкой и заговорил как можно тише:

– Я подумал… – Он все еще сомневался, правильно ли поступает, и запнулся. – Ты хочешь…

Санда сидела слишком близко, и сейчас в отсветах костра лицо Тео было как на ладони. Он тряхнул головой, загораживая волосами шрам.

– Я могу показать тебе, как метать нож.

Санда подняла брови.

– Но только… держись от меня подальше. Не подходи близко. В смысле я не то чтобы не хочу этого, просто так будет лучше. Вдруг я снова… Не хочу, чтобы повторилось то, что случилось… В общем… – Тео совсем запутался. – Если не хочешь…

Он смутился и поднялся на ноги, но Санда сказала:

– Хочу.

– Уверена?

Девушка посмотрела на костер, потом на Тео и снова на костер. И кивнула.

После ужина они отошли к ручью. Теодор то и дело озирался в поисках тени, но все было спокойно. Тео думал, что теперь-то Санда откажется, но девушка держалась решительно. Пришлось показывать с самого начала: как взяться за рукоять, как замахиваться.

Санда задрала локоть, и нож оказался у самого затылка. Тео чуть не поперхнулся.

– Не так… чуть правее. Левее. Выше. Нет, ниже. Я же сказал, выше.

– Ты же сказал ниже!

Тео шагнул к Санде, но спохватился. Покосился на кусты: сердце все не отпускал страх, что из-за деревьев выступит тень, и тогда… Лучше девчонки не касаться.

– Да покажи мне в конце концов!

Санда сердито уставилась на Тео.

– Мм…

Тео тряхнул головой, подошел к Санде, осторожно взялся за ее запястье.

– Опусти руку вот так, но нож держи. Потренируйся делать замах.

Санда выдохнула, и по шее Теодора скользнул теплый воздух. Внутри что-то екнуло, и Тео почувствовал, что в голову полезли лишние мысли. Неожиданные и вгоняющие в ступор, как та тень. Девушка делала замахи, ее курносый нос смешно морщился, а зубы то и дело прикусывали губу.

«Прекрати», – озадаченно приказал себе Тео.

Мысли полезли с удвоенной силой. Еще более красочные. Избавиться от них оказалось не проще, чем пропихнуть раскормленного поросенка сквозь мышиный лаз.

«Так, хватит уже!»

Тео смотрел, не отрываясь, как тренируется краснощекая Санда. Девушка заметила взгляд, ухмыльнулась в ответ, и Тео быстро опустил волосы на лицо. Что эта ухмылка означала, оставалось только гадать.

– Ну, вроде бы неплохо, – откашлялся он. – Молодец.

Тео протянул Санде ножны и, когда девушка взяла их, почувствовал тепло ее пальцев. Санда вскинула на него глаза, и его будто ошпарило. Оказывается, взглядом можно трогать. Жечь. Бить. Или осторожно касаться лица. Тео тряхнул головой.

– Почему ты делаешь это?

– А?

Санда задрала подбородок:

– Прячешь. – Она провела по своей щеке сверху вниз, а затем поперек.

– Что? – Тео дернул плечом. – Я совсем не… Я не прячу.

Санда изогнула бровь. Тео сглотнул комок в горле.

– Ты… – ее голос упал до шепота, – стесняешься?

– Чего?

– Как это произошло?

Это было слишком. Кровь горячо хлынула по венам, неся раздражение. Но вместо того чтобы бросить что-нибудь злое или уйти, Тео посмотрел на Санду – так же, в упор, и ответил:

– Знаешь… один парень взял железные полосы, спаял крест-накрест. Потом накалил в костре. И приложил к моему лицу.

– Что?! – Санда побледнела. – Почему?!

– Наверное, потому, что люди любят причинять боль.

– Не все такие. – В голосе девушки прозвучала обида. – Я вот не хочу никому причинять боль.

– Сказала девушка, которая попросила научить ее орудовать ножом. Здорово!

Санда нахмурилась.

– Да шучу я, – натянуто хмыкнул Тео.

– Говорят, что не убивает, делает тебя сильнее.

– О, да я тут самый силач. Ведь это я сегодня чуть не стал закуской для птенцов-переростков.

– Знаешь, а ведь это так и есть.

– В смысле? – не понял Тео.

– Ты сильный. Я думаю, ты сможешь вернуть родителей. У тебя получится. Не знаю как, но получится. А я…

Тео смутился. Санда опустила глаза, неловко вкладывая нож в ножны, и голос ее зазвучал совсем тихо:

– Ты сказал, что ты монстр. Но притом идешь в самое страшное место на свете, чтобы их вернуть. И не боишься. Разве нет?

Тео промычал что-то неопределенное.

– А я… Меня все называли хорошей. Отец, Раду, соседи и учителя! «Какая добрая девочка. Какая хорошая. Лучше нашей Сандочки никого нет». Ага… И знаешь что? Правда в том, что я не такая. Я боюсь идти туда, даже ради отца или Раду. Хотя у меня никого, кроме них, нет. Ну и кто я после этого? Монстр, не иначе. – Девушка мотнула головой. – Не знаю. Ты странный, не такой, как остальные. Ну… ты понял. А кто тогда я, Тео? Кто из нас двоих… правильный?

– Никто, Санда. Не бывает правильных людей. Бывают только живые и мертвые. И знаешь, лучше нам оставаться среди первых.

Санда вновь подняла на него глаза:

– Почему ты это сделал?

– Что?

– Пытался меня задушить.

– Я… я вовсе не… – Тео запнулся.

Санда все смотрела, а он судорожно пытался подыскать ответ.

Чертов взгляд был слишком пристальным, слишком ощутимым. И теперь опалял, выжигал невидимую рану, и Тео хотелось провалиться или убежать.

– Ты меня ненавидишь?

«Ты меня ненавидишь?» – грянуло в голове эхо.

– Скажи правду.

Тео взглянул на девушку исподлобья. Она стояла в шаге от него. Он мог коснуться ее руки. Мог положить подбородок на ее макушку, и еще пришлось бы пригнуться. Низкая, хрупкая. Худая, так что, казалось, обхватить талию можно было всего лишь большим и указательным пальцами. Одетая не в платье, как городские девушки, а в брюки – потертые, с травяными пятнами на коленях, – теплый стеганый кожух и рубаху, собранную веревочкой у горла. А в прорези рубахи на белой шее виднелось родимое пятнышко. Рыжее, вытянутое. Как осенний лист, упавший с дерева во впадину между ключиц.

Тео только сейчас заметил его.

Лицо Санды пылало, на нем было написано волнение и, несмотря на всю ее хрупкость, чертово упрямство. Тео прикрыл веки.

– Нет.

Он сдвинул брови, отдаваясь мыслям – и тем, что были жарче яркого костра, и тем, что казались темными, как высохший колодец, на дне которого ждала смерть.

– Я не ненавижу тебя.

Когда Тео вновь открыл глаза, лицо девушки было другим – прояснившимся, с легкой улыбкой. И он понял, почему Раду так охотно возился с Сандой, бегая с ней наперегонки, уча бороться, делая для нее лук и стрелы. Понял, почему сам согласился.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Просто иди со всеми… и найдешь отца. И Раду. Но тебе не вывести двоих. Придется выбирать.

– А что будешь делать ты?

Тео посмотрел вверх, на серебрившиеся в лунном свете ветви. Полночь загадочно скрипела, жужжала и шелестела, и Тео вновь послышалась в этих звуках песнь. Выведя родителей через Дверь, он останется здесь… навсегда.

– То, что я сделаю, ты не сделаешь, Санда. Да тебе и не нужно. Верни кого-то одного, кто тебе дороже.

– Что ты придумал?

Тео молчал.

– Ну?

– Я не вернусь в Трансильванию.

Он ответил без малейшего сомнения. С готовностью. С безысходностью.

Санда растерянно уставилась на Тео.

– Ты серьезно? Ты правда хочешь?..

Тео потянулся к волосам, но, вспомнив замечание Санды, отдернул руку.

– Тео, – девушка помотала головой, – никакой ты не монстр.

Ему показалось, Санда вот-вот шагнет к нему вплотную, и тогда…

– Не знаю, что ты думаешь о себе, ты же никогда нам не рассказываешь. Но поверь, я знаю монстров. Я их боюсь. И тебя боялась…

– Боялась? Меня?

– Да. Иногда мне казалось, ты мне враг, а иногда – друг. Я пыталась понять, какой ты, и до сих пор пытаюсь. Но я знаю одно…

На секунду на поляне воцарилась мертвая тишина.

– Теодор Ливиану, я тебя не боюсь!

Тео помолчал, глядя в ее упрямое лицо: на пылающие щеки, сжатые губы, храбро горящие глаза.

– А я не ненавижу тебя, Санда Стан.

Глава 7. Об обмане Волшебного Кобзаря

Теодору постоянно снились кошмары. Рука – длинная, сотканная из плотного дыма, выползающая из-под коряги. Неумолимо тянется. Ее не остановить. Тянется к горлу; он хочет кричать, но не может.

Проснувшись, он сразу же увидел Санду. Она спала в нескольких шагах от него, повернувшись к Тео лицом. В ногах слабо тлел костер, иногда выстреливая в ночь искры. Грудь Санды мерно вздымалась, когда девушка вдыхала через слегка приоткрытые губы. На лицо упала непослушная челка, волосы чуть отлетали от тихого дыхания.

Тео смотрел, как Санда спит, и думал о том, что ему приснилось перед тем, как объявилась тень. «Очень надеюсь, она не прихватила из замка какой-нибудь волшебный предмет, чтобы видеть чужие сны». Тео перевернулся на спину и положил руку на живот, пытаясь совладать с собой и снова уснуть. Но ничего не получилось. Мысли жили своей жизнью.

Спустя некоторое время стали просыпаться остальные. Тео решил приготовить завтрак и вскоре протянул Санде веточку с нанизанными на нее поджаренными крылышками куропатки. Шныряла все еще хрустела мелкими косточками, когда Змеевик, потирая черное кольцо на пальце, заявил:

– Мы заблудились. Это точно. Нужно решать, что делать. Так можно блуждать до бесконечности.

Мыслей не было. Всех охватило уныние.

– Надо было спросить Кобзаря на случай, если…

Змеевик в десятый раз принялся было обсуждать поход, но тут издалека послышались знакомые звуки: примешиваясь к стрекотанию сверчков, шуму ветвей и уханью филина, нарастало бряцанье, перестук и мелодичный переклик невидимых бирюлек. А через минуту на кромке леса возникло розовое пятно, которое, отряхнувшись, приветственно махнуло рукой. Волшебный Кобзарь быстрыми шагами приблизился к костру и ослепительно улыбнулся:

– Добрый вечер.

– Доброе утро… – только и смог выдавить Змеевик.

– Мне показалось или я правда слышал? – Кобзарь повертел головой, осматриваясь. – Я выполнял поручение Смерти, и вдруг… Будто кто-то сказал: «Интересно, где сейчас Кобзарь? Правда, он такой милый и добрый, просто очарователен! А его перья и коллекция пуговиц, ах! Он такой душка! Хочу его обнять. Как было бы здорово, окажись он сейчас здесь!»

Санда хихикнула, и Теодор, обменявшись с ней многозначительными взглядами, тоже ухмыльнулся. Кобзарь заметил это, удивленно вытаращил глаза и подпрыгнул:

– Что это было? Сейчас?!

Тео дернулся и, только коснувшись рукояти ножа, заметил, что палец Кобзаря направлен на него.

– Такое странное движение… Мм, не пойму! Твои щеки напряглись, глаза чуть сузились, а губы… – Музыкант нарисовал пальцем в воздухе светящуюся улыбающуюся рожицу. – Ты, случаем, не знаешь, что это?

Кобзарь выхватил из взметнувшегося вихря словарь, пролистал десяток страниц и наконец ткнул пальцем в одно из слов:

– Нашел! Всего-навсего «улыбка».

Санда снова прыснула, и Волшебный Кобзарь оценивающе уставился в пространство между девушкой и Тео. В его руках возникла лента, которой пользуются портные, музыкант нагнулся и стремительно измерил расстояние от колена Теодора до колена Санды.

– Тридцать синичкиных шагов! – потрясенно воскликнул Кобзарь, подбросил ленту, и та мгновенно утянулась в рукав. – Боже милостивый, я оказался прав. Вы пока еще живы – и вовсе не потому, что ваши карманы ломятся от ножей. Кстати, о ножах…

Кобзарь с таинственным лицом завел руку за спину и вытащил ножик Санды.

– Торчал из дерева, во-о-он там. Дорогая, вам следовало съесть вишенку с дерева памяти!

Санда, смутившись, взяла нож и засунула в ножны.

– Ты тренировалась? Сама? – удивился Тео.

Девушка покраснела.

Кобзарь наблюдал за Тео и Сандой, и загадочная улыбка блуждала по его губам.

– Amor vincit omnia[1].

– Что?

– Просто известный афоризм, дорогая.

– Мы потеряли тропу, – начал Змеевик, и Кобзарь, сверкнув десятками пуговиц, тут же развернулся к нему и Шныряле. В следующую секунду он был уже возле них и в один момент измерил расстояние от ступни Шнырялы – та отдернула ногу с возмущенным воплем – до меча Змеевика, висящего у того на боку.

– Пятьдесят сорочьих прыжков! Плохо! – Кобзарь покачал головой. – Ваша жизнь, милочка, под угрозой.

– Знаешь, что под угрозой у тебя? Язык! – рявкнула Шныряла. – Который сейчас станет вдвое короче.

– Дика, – укоризненно покачал головой Змеевик.

Кобзарь ему улыбнулся.

– Мост оказался сожжен, – продолжил Змеевик, – и мы не смогли найти золотую тропу, когда пошли в обход…

– Неужели?

В голосе Кобзаря Тео не услышал ни капли удивления.

– Скажите, как найти золотую тропу… пожалуйста, – попросила Санда.

Музыкант выпрямился, бросил конец портновской ленты к мечу Змеевика и, вытягивая из рукава полоску, вернулся к Тео и Санде.

– Знаете сколько? Четыре шага майастры, дорогие. Догадайтесь сами, что это значит.

Тео глянул в разноцветные глаза Кобзаря и понял, что тому отлично известно об их приключениях. Интересно, откуда он все знает? Наверняка пользуется каким-то волшебным предметом Смерти, показывающим события на расстоянии.

– Что ж, поговорим, – кивнул музыкант. – Итак, вас волнует…

– Тропа, – вразброд сказали все четверо.

– А вот и нет! – усмехнулся Кобзарь. – Любовь.

– Что? – пискнула Санда.

Музыкант сбросил с кобзы ткань и стал тихонько что-то наигрывать, лукаво поглядывая на компанию.

– Ну-ка расскажите, что для вас любовь! Начнем с вас, горячая на язык барышня, – интересно, насколько горячо сердечко в вашей груди? Что для вас любовь, дорогая?

– Еще чего, – огрызнулась Шныряла. – Лучше про тропу расскажите!

– Всему свое время. Ну так… любовь для вас – это…

– Бред сивой кобылы! – Шнырялу буквально подбросило на ноги. Змеевик вскинул на девушку удивленные глаза, но она это проигнорировала. – Все эти ваши любови-моркови – трата времени. И если какой тип с башкой, набитой соломой, вздумает ко мне подойти с таким разговорчиком – получит по этой самой башке со всего размаху! Я ему эту любовь знаете куда засуну…

– Не надо! – отшатнулся Глашатай, и кобза испуганно брякнула. – Мы все поняли. Будем надеяться, на вашем пути окажется тот тип, голова которого окажется наполнена чем-то посерьезней, чем солома, ну или как минимум будет достаточно защищена во время признания…

Змеевик еле слышно хмыкнул, Шныряла покосилась на него, и их взгляды встретились. Кобзарь выхватил из рукава колбочку в металлической оправе, сунул между Шнырялой и Змеевиком, посмотрел на шкалу и воскликнул:

– Сто кошачьих выдохов! Теплеет! Змеевик, а теперь вы. О да, я знаю ваше истинное имя, не удивляйтесь. Музыка знает истину, а я знаю музыку, так что истина прекрасно известна и мне. Разве что язык в моем рту слегка… неповоротлив. Побочный эффект договора со Смертью, знаете ли. Так что для вас любовь?

Все внимательно смотрели на Змеевика, и тот помрачнел. Кобзарь снова начал наигрывать, пока парень молча крутил на пальце кольцо.

– Ждать.

Шныряла села на место. Правда, немного поближе к Змеевику, чем раньше.

– Интересно, – кивнув, отметил музыкант. – А сколько ждать?

– День. Ночь. Всю жизнь или даже вечность. Чтобы однажды быть вместе.

– Когда?

– Когда время остановится, чтобы пойти вспять.

Струна брякнула. Кобзарь побледнел, его взгляд скользнул по кольцу Змеевика. Музыкант склонил голову, и шляпа грустно дзинькнула, вторя последней болезненной ноте неоконченной песни.

– Любовь – единственная боль, которая нам приятна. Но оттого она не перестает быть болью, – сдавленным голосом проговорил Кобзарь.

Щеки Шнырялы побелели. Глашатай какое-то время молчал, потом нарочито весело повернулся к Санде:

– Что вы думаете, дорогая?

– Вы ведь не только про любовь девушки к парню? Да? – Санда дернула себя за челку. – Родителей тоже можно любить и друзей…

– Разумеется. Любить можно все на свете, – оживился музыкант. – Разумеется, кроме Смерти и манной каши с комочками.

– Я думаю, любить другого – значит не позволять ему упасть. Когда трудно. Понимаете?

– Отлично сказано, дорогая! – Кобзарь снова коснулся струн. – А для тебя, Теодор, что такое любовь? Или… постой: мы договорились обозначать это буквой Л. Так что же такое Л?

Все смотрели на Теодора. Когда ожидание стало невыносимым, он пробурчал:

– Нам нужно найти тропу.

Улыбка Кобзаря потухла, по лицу, прикрытому перьями и бирюльками, скользнула тень.

– Не стоит.

– Почему? – упорствовал Теодор. – Вангели уже, наверное, добрался до Путеводителя…

– Вряд ли, – уклончиво сказал Кобзарь.

– Да? Он же ушел вперед и сжег этот чертов мост!

– Он?

Кобзарь удивился.

– Сжег мост! – повторил Тео.

– Ах… да-да, он…

Музыкант запнулся и покраснел, расправляя кружево на обшлаге рукава. Тео пристально всмотрелся в лицо Кобзаря, и его осенило.

– Да ладно… – выдохнул он. – Не может быть. Это вы сожгли мост?!

Глашатай поднял глаза на Тео, раскрыл рот и тут же захлопнул. Покраснел еще сильнее и прикусил нижнюю губу. Тео уловил на его лице странное выражение, словно в музыканте боролись беззаботный Кобзарь и Кобзарь, мучимый виной. На лицо Глашатая падала тень, удивительным образом разделяя его на светлую и темную стороны.

Шныряла, разъяренно взвыв, вскочила, Змеевик тоже поднялся, негодующе стиснув зубы, а Санда с раскрытым ртом уставилась на Глашатая.

– Зачем?! – выкрикнула она. – Зачем вы это сделали? Или это у вас называется помощью? Нас чуть не сожгли чокнутые карлики, а Теодора, – Санда ткнула пальцем в Тео, – вы знаете, что его чуть не сожрала майастра? Как вы могли? Вы послали нас на смерть!

Кобзарь тряхнул перьями на шляпе, и бубенчики трагично звякнули.

– Я… я просто… – Он приложил руку к сердцу и поднял искаженное лицо к небу. Тео никогда еще не видел музыканта… таким. – Я не знаю! Не знаю, что делать!

– Что происходит? – сурово спросил Змеевик.

– Это Смерть приказала вам сжечь мост? – сдвинул брови Теодор.

– Я не хочу… Я всего лишь…

Кобзарь сжал пуговицу-сердечко, пришитую к груди. Как раз в том месте, где между ребрами раба Смерти была пустота. Пальцы музыканта судорожно цеплялись за эту маленькую пуговку, бледную, почти незаметную на общем ярком фоне. Тео смотрел, как белые тонкие пальцы цепляются за пуговицу-сердце, будто за спасительную соломинку, и злость сменилась жалостью.

– Скажите нам. – Что-то в интонации Тео заставило Кобзаря удивленно взглянуть на него. – Мы должны победить в этой Игре. Должны найти и забрать свои выигрыши! Помогите… пожалуйста!

– Я хочу, но я… – Музыкант сглотнул, кадык его дернулся между торчавших из-под куртки удушающих рюш.

За спиной Глашатая послышался пренебрежительный голос Шнырялы:

– Да ладно тебе, у него же нет сердца. Откуда в нем взяться состраданию? А? Ему никого не жаль. Ни нас, ни тебя, Теодор. Ему плевать, что тебя чуть не сожрала эта разжиревшая синица.

Кобзарь задрожал, сжимая пуговицу.

– Он просто очередной раб Смерти. Кобзарчик, сыграй мне дойну. Нет, жок. Кобзарчик, наярь-ка колыбельную. И не забудь сердца четырех путников, которых я заманила в Макабр. Горяченькие, с пылу с жару. Не все, конечно, свеженькие, живяческие, но под бокал винца пойдет! Ахаха!

Волосы упали на лицо поникшего музыканта. Тео вспомнил, что разноцветные локоны срезаны с голов тех, кто погиб в Макабре. Да, Шныряла была язвительной, мерзкой, но в ее словах было слишком много правды.

Глашатай Смерти уронил внезапно ослабевшую руку, и кобза отозвалась гулким ударом сердца.

– Он просто пустышка, – фыркнула Шныряла. – Пусть шутит про меня, но меня не провести шуточками, как вас. Я вижу его насквозь. И ненавижу. Не верьте ему. Он просто… марионетка.

Кобзарь закрыл глаза. Пропуская злые слова сквозь себя, сквозь душу. Позволяя им стекать по лицу, как в моменты тоски Тео позволял холодному дождю стекать по горящим щекам.

Когда музыкант открыл веки, выглядел он жалко. Тео показалось, что даже его розовые штаны потускнели. Кобзарь повернулся и, пошатываясь, зашагал к ближним деревьям, туда, где под тоскливо шелестевшими ветвями раскинулось целое море незабудок. Затем резко остановился и развернулся, бирюльки надрывно звякнули – и лицо Глашатая Смерти впервые было таким отчаянным. Он судорожно улыбнулся и сказал, глядя прямо на Тео:

– Музыка. Иди за музыкой.

Кобзарь щелкнул пальцами. Откуда ни возьмись, налетел ветер, взъерошил незабудки, обнимавшие туфли Кобзаря, – и в следующее мгновение вокруг музыканта закружил, засвистел огромный вихрь. А когда он стих, полянка, заросшая незабудками, опустела.

«Иди за музыкой», – повторил Тео. И хотя Шныряла топала ногами и что-то рычала, его охватило чувство, похожее на щекотку, – легкое, игривое, как бывает, если после большой грусти выпить бокал яблочного вина. Волшебный Кобзарь дал подсказку. Но только Тео понял, что эта подсказка означает…

– Тихо! – рявкнул Тео, прикрыл глаза и попытался сосредоточиться.

Все недоуменно замолчали, и вскоре Тео снова услышал пение сверчков, далекий шелест ветра, сбегающего с холмов в низины, журчание ручья там, на опушке у незабудок. И вдруг все загадочные звуки Полночи сложились в едва различимую музыку.

Тео покрутил головой, пытаясь определить источник, потом повернулся вокруг своей оси и услышал – да, услышал, что звуки с одной стороны громче; как бывает с ветром, дующим будто со всех сторон, но по-прежнему имеющим направление.

– Туда, – решительно сказал Тео, открыв глаза и указав на северо-запад.

Кобзарь все-таки помог. Глашатай не в первый раз давал подсказки, несмотря на то что говорила Шныряла. Несмотря на то что по договору это запрещено. Кобзарю нельзя верить на все сто – он все-таки выполняет поручения Смерти, делая то, что она велит. Поручения Смерти, которая хочет… чего? Хлеба и зрелищ? Красочно расправиться со всеми? Или, перебив половину, наградить самых живучих?

Кобзарь – раб Смерти. Да, он бессердечен – в прямом смысле, – но помог им. Сумеет ли Кобзарь скрыть это от Смерти? Что, если она узнает? Вдруг за эти несколько слов Глашатаю придется поплатиться?

Тео сам не знал, что думать. С одной стороны, он должен найти золотую тропу. Любой ценой. С другой – хоть признавать это было непросто, Тео волновала судьба Кобзаря.

Почему? Иногда трудно объяснить, почему яблоки тебе нравятся, а груши – нет. Почему ждешь закат, а не рассвет. То же с людьми. Почти всех Теодор не выносил, но к музыканту питал симпатию, которая объяснялась… неизвестно чем.

Тео его не боялся. Тео его… жалел.

Возможно, потому, что Волшебный Кобзарь на той же самой монете, что и они, только с другой стороны. И эта монета по несправедливости судьбы оказалась в руках Смерти.

Глава 8. О падучей звезде

Желтое колесо луны объехало зенит, пока Теодор вел за собой спутников – по лесу и сквозь сплетения боярышника, по заросшим повиликой тропинкам, вытоптанным неизвестно кем и когда. Вел туда, куда его тянула музыка.

Время от времени Тео подносил к губам флуер и извлекал короткую, какую-то призрачную мелодию. Ту, что улавливал его слух в шепоте Полуночи. Эту музыку слышали и Шныряла со Змеевиком, правда, немного хуже. Для Санды же мелодия оказалась практически недоступна. Какой был в этом секрет? Почему песня открывалась каждому по-разному? Тео не знал.

Вышли к низине. По крутому склону, петляя меж мшистых валунов, торопились ручейки и звериные тропки. Деревья в низине росли реже, и там, вдали…

Санда вскрикнула и ткнула пальцем:

– Смотрите!

Тео вгляделся в темноту и действительно увидел мерцающую между деревьев золотую нить. Свет нимерицы был так силен, что различался даже с такого большого расстояния.

– Мы нашли ее! Ура! Кобзарь не соврал! – Санда буквально приплясывала, но Шныряла ее осадила:

– Нашли, но не дошли. Уймись, пока не накаркала чего.

Решили спускаться прямо здесь, по обрывистой козьей тропке, – обходить было бы слишком долго. Тео и Санда остались наверху, наблюдая, как ловко спускается Змеевик, а Шныряла со злобным и сосредоточенным личиком ползет вниз, осторожно переставляя ноги в стоптанных сапогах. Осложнялось дело тем, что выпала роса, и пальцы скользили по влажным выступам. Иногда из земли выворачивались, казалось бы, надежные булыжники или обламывались каменные пласты, и тогда нога Шнырялы опасно повисала над пустотой.

Тео напряженно следил, как продвигаются путники. Вдруг камни под Шнырялой заскрежетали и поползли, и девушка с вскриком прильнула к стене, вцепившись пальцами в бугристую поверхность.

– Не шевелись!

Секунду спустя Змеевик просто с фантастической ловкостью подобрался к Шныряле и обхватил ее за талию. Тео мельком увидел гримасу девушки, одновременно испуганную и гневную.

– Не тр-р-рогай меня!

Но Змеевик, напротив, обхватил Шнырялу сильнее и что-то глухо забормотал.

– Я сказа… убери… отойди… от ме…

Из всего, что говорил Змеевик, до Тео и Санды донеслось только громкое:

– Нет.

Санда с опаской склонилась над обрывом. В ярком лунном свете легко было разглядеть две прильнувшие друг к другу фигуры, причем та, что мельче, извивалась, как червяк. Отслаивающаяся порода, срываясь, ухала в пропасть и разбивалась внизу.

– Она точно чокнутая. – Санда цокнула языком. – Что между ними происходит? Я не пойму! Она постоянно грозится вырвать ему язык, когда Вик не слышит, но притом украдкой на него таращится, пос-то-ян-но! А Вик таращится на Шнырялу, когда не видит она.

– Нежители болтали… ну, вроде как Шныряла запала на него.

Снизу донесся хруст, скрежет, грохот и очередные препирательства.

Санда повернулась к Тео, прищурившись от лунного света:

– Вроде как?

– Не знаю.

Девушка закатила глаза.

– Это даже не под вопросом. Естественно, она на него «запала». И он на нее. Я не об этом… Почему они не вместе? Почему не признаются друг другу?

– Знаешь, Санда, для меня вопрос «Почему Шныряла не признается Вику?» стоит где-то между «Какого цвета носки Кобзаря?» и «Почему у меня на ногах растут волосы?». Если честно, последний вопрос даже интересней.

– О боже, ты совсем как Раду! – простонала девушка.

– А что я должен делать?

– Ну… не знаю, поговори с Виком.

– Зачем? Если ты волнуешься за Шнырялу, поговори с ней сама. Вы же девушки.

Санда надулась.

– «Вы же девушки», – передразнила она. – А вы с Виком – парни. Вы о девушках не говорите, что ли?

– Нет, – честно признался Тео.

– А о чем же вы тогда говорите?

– Ну… о всяких тварях. Меня сейчас больше волнуют не отношения Змеевика и Шнырялы, а поиски тропы. Вик слышал кое-что от отца и рассказывал, чтобы я не влип в очередную заваруху. Помнишь, мы проходили место, где между корней деревьев был крест?

– А, из паутины?

– Да…Это вход в логово крестовиков. Сами они размером с ноготь, но их чертовски много, и, если попасть в такой крест, прилипнешь намертво. Понимаешь, ты паутину оторвать не успеешь от кожи или одежды, потому что эти твари жутко проворные. А еще их тела вибрируют и издают мелодичные звуки. Да ты слышала, когда мы были там…

– Точно! Будто ветерок напевал три восходящие ноты…

– Это крестовики. Они поют колыбельную, ты уснешь, и пауки высосут тебя досуха.

Санда, скривив губы, передернула плечами.

– Спастись от них можно одним способом, – продолжил Тео. – Спеть эти ноты наоборот. Пауков от этого прямо трясет, и они сразу отстают.

– Погоди… Это потому ты тогда взялся за флуер?

– Ага. – Теодор вновь наклонился над обрывом. – Если бы Вик не разъяснил, могли бы здорово влететь. Эта Полночь… Мне иногда кажется, здесь слишком много музыки.

Тео дотронулся до флуера сквозь плащ и добавил про себя: «И у меня ощущение, будто я здесь неспроста».

Когда настал черед спускаться Тео и Санде, девушка заколебалась. Всякий раз как она опускала ногу, тут же отдергивала и только сильнее вцеплялась в длинные ветви неведомых кустарников, густой бородой свисавших с обрыва. Луна причудливо играла на сколах породы.

– Высоко, очень высоко, – бормотала она.

Змеевик с беспокойством глядел снизу.

– Может, лучше в обход? – жалобно протянула Санда.

– Это слишком долго.

Санда попробовала носком ботинка камень и покосилась на Тео: он уже успел спуститься на метр и теперь стоял на небольшом уступе. Чтобы волосы не лезли в лицо, Тео по-быстрому сплел их в косу, и Санда хихикнула. Потом сделала вдох и мотнула головой:

– Я… просто…

Тео ждал, хотя знал, что будет. Внутри зашевелился змеиный очаг. Страх приближаться к Санде из-за тени. Нежелание делать что-то непривычное. И желание сделать. Сразу, махом, чтобы… Тео разозлился.

«Хватит! Тебе что, не хватает всей этой чертовщины, которая творится вокруг? Хочешь еще проблем? Так вот она – проблема! Остановись».

Накануне Тео подловил себя на мысли, которая шарахнула как молния. «Наконец-то привал!» – подумал он тогда. И только потом сообразил, ради чего ждет привала. Не затем, чтобы вытянуть ноги у костра. Вгрызться в крылышко куропатки. Откинуться на мох и полежать. А ради того, что обычно было после ужина.

А после ужина он тренировал Санду.

Когда Тео понял это, он здорово растерялся. Такие вещи не входили в его планы. И он прекрасно понимал, что не стоит продолжать. Но… теперь Санда сидела на обрыве с просьбой, для которой не нужны были слова, – вытаращенные глаза девушки искали его взгляда. И Тео знал, что произойдет, если он сейчас приблизится. Если протянет руку, если ощутит ее ладонь в своей… Едва Тео подумал об этом, его прошиб пот.

– Тео! – крикнул Змеевик, и Теодор понял, что держаться подальше от Санды не удастся.

Уцепившись за камни, он шагнул чуть вбок и подтянулся. Тео много раз делал это в Карпатах – взбирался по деревьям, карабкался по скалам – и чувствовал себя на отвесной скале точно крестовик на паутине. Он подобрался к девушке и, прежде чем протянуть ей ладонь, сам себя предупредил. Твердо. Без колебаний. «Если выкинешь какую-нибудь штуку, лишишься ужина. Понял? Я не шучу».

Санда перевернулась на живот и опустила тонкие ноги, вслепую нащупывая, куда поставить ботинок. Втиснув носок в щель между камнями, девушка скорей обернулась в поисках Тео – он был уже рядом, протягивая руку, – и в следующую секунду он почувствовал ее пальцы – тонкие, влажные и прохладные.

Есть два типа людей: те, чьи ладони во время опасности охватывает жар, именно к ним относился Тео. И те, чьи руки холодеют. Такой была Санда.

Тяжело сопя, Санда переставляла ноги с камня на камень, по-прежнему цепляясь за руку Тео так, словно это был ее последний шанс уцелеть. Двигались они медленно. Теодору спуск показался вечностью, а Санде – вечностью вдвойне.

Они уже преодолели половину пути, когда Тео, ища взглядом, куда поставить ногу, заметил между камней золотой проблеск – словно из щели высунулся кустик нимерицы. Они спустились ниже, Санда протянула руку вбок, чтобы уцепиться за небольшой уступ, и…

Громко зашипело, будто на сковороду плеснули масло.

Тео тревожно глянул за спину Санды, заметил, как в щели мелькнуло нечто длинное и блестящее, и тут девушка громко вскрикнула, дернулась и обмякла. Тео еле удалось подхватить ее, прежде чем она покатилась бы вниз. Он поддержал Санду под мышкой одной рукой и подставил ногу, чтобы ботинок девушки уперся в его сапог.

Снова яростно зашипело, и Теодор поверх головы Санды увидел на каменном языке свернувшуюся змейку, будто отлитую из золота, с черным полумесяцем на лбу, которая покачивалась, угрожающе раскрыв пасть.

Санда застонала, и Теодор с рыком перехватил девушку за плечо, прижимая ее к каменной стене.

– Санда, черт возьми, что ты делаешь! Держись! – заорал он.

Внизу вскрикнула Шныряла, Змеевик что-то громко спрашивал, но Теодор, по лбу которого стекал пот, слышал только шипение змейки и стоны Санды, которые становились все громче.

– Рука, моя рука…

Тео скользнул взглядом по ее растопыренным пальцам.

«Только не это! Ее ужалили!»

Тем временем змея вытянулась вертикально, опираясь лишь на кончик хвоста, и по обеим сторонам тела с шелестом развернулись два кожистых крылышка. Змея подпрыгнула и взмыла в воздух, извиваясь спиралью, словно золотая лента гимнастки. С ее хвоста сыпались блестящие чешуйки, искорками вспыхивая в лунном свете на фоне черного неба.

Вскоре змейка скрылась из виду, но Тео было уже не до наблюдений.

Мокрый от пота, скрипящий зубами, он держал рыдающую Санду и уговаривал:

– Давай, лезь, совсем немного осталось. Санда, да черт, держи себя в руках! Шевелись же, надо спуститься и осмотреть тебя как следует.

Подсказывая, куда ставить ноги, и придерживая сбоку, Теодор тащил девушку за собой. Девушка совершенно расклеилась, цепляясь непослушными пальцами за острые выступы и оставляя на камнях красные мазки.

От быстрого и неосторожного спуска Тео содрал кожу с ладоней, и от каждого прикосновения вспыхивала, пульсировала боль, но жар затуманил чувства – боль была особенной, какой бывает только в момент опасности, она лишь подстегивала.

Змеевик полез навстречу, перехватил Санду, и Тео немного выдохнул. Вскоре его нога коснулась ровной поверхности, он потянулся, поддерживая девушку, и помог ей спуститься на землю.

Санда повалилась прямо на камни: дрожащие ноги уже не держали. Всхлипывая, она подняла руку – на запястье краснели две треугольные ранки. Увидев укус, девушка вновь разревелась.

– Успокойся, – тихо сказал Змеевик. – Санда, тебе нужно успокоиться.

Глубокий и ровный голос парня подействовал: Санда задышала медленней, но слезы по-прежнему лились из глаз и стекали на подбородок. Шныряла встала рядом со Змеевиком, хмуро косясь на девушку.

– Ей нужно лечь нормально, – бросил Змеевик. – Отнесем ее под деревья.

«Отнесем», разумеется, относилось к Тео.

– Ну, ладно…

Тео взял Санду за здоровое запястье, закинул руку себе за шею. Девушка попыталась встать на ноги, но Змеевик одернул:

– Нет, двигаться нужно как можно меньше. Тео, отнеси ее.

«Снова-здорово, – прокряхтел про себя Теодор. – Что-то я упустил момент, когда задание «дойди до Ищи-не-найдешь» превратилось в «донеси девчонку в Ищи-не-найдешь». Левой рукой Тео подхватил девушку под колени и поднял на руки.

– Сюда, – позвал Змеевик, расстилая плед под старым грабом, и Тео, сделав десяток шагов, опустил Санду на землю. Змеевик приказал ей лежать смирно, чтобы отравленная кровь не разошлась по телу.

– Что это была за тварь?

– Небольшая золотая змея. И у нее были крылья, черт возьми! Она просто взяла и улетела!

Змеевик посмотрел в черное небо:

– Кажется, лидерц.

– Лидерц? Что за штука?

– Огненный змей. – Змеевик оторвался от созерцания луны. – Впрочем, неважно, раз уже удрал.

– Был бы здесь мой отец, – вздохнул Тео. – Он знает, что делать со змеями.

– Никто не знает, что делать со змеями лучше, чем змея, – без тени усмешки сказал Вик, сбросил с плеча сумку и принялся перебирать склянки и мешочки. – Вот! – Он достал баночку с мутной жидкостью, в которой плавала маленькая змейка. – Настойка на моей собственной крови.

Тео поперхнулся.

– Тео, во мне кровь человека и змеи, так что я научился делать такие лекарства и продавал их горожанам. Не знаю, ядовиты ли лидерцы… но думаю, что да. И яд из раны нужно удалить.

– Удалить?

– Высосать.

Тео поперхнулся второй раз. Он помнил, что надо делать при укусе змеи – сам напоролся на гадюку, когда был маленьким. Было больно, но отец удалил отравленную кровь, нашел нужные травы, и Тео полегчало. Змеевик бросил баночку Тео и кивнул на Санду.

«Э-э-э… что?»

Тео озадаченно моргнул, посмотрел на Змеевика, на Шнырялу, которая пристально наблюдала за ними, и понял, почему Змеевик кивнул. Во-первых, Змеевик не мог приближаться к Санде, и это каким-то образом было связано со Шнырялой. Во-вторых, потому, что… эта обязанность лежала на нем, Тео. Почему?

«Последние дни ты вел себя как полный идиот. И они обо всем догадываются. А может, и она тоже. Придурок, говорил же тебе! Ну все, остаешься без ужина, придурок!»

Тео опустился на колени возле Санды. Девушка лежала ни жива ни мертва, с закрытыми глазами и тяжело дышала.

«Вот черт… ладно, ладно. Давай. Ты уже делал ей искусственное дыхание, так что высосать яд из руки – плевое дело. В прямом смысле – плевое».

Теодор коснулся тонкого запястья. Санда приоткрыла веки, и Тео почувствовал, как жар приливает к щекам – быстро, точно наводнение.

– Он высосет яд, не бойся, – мягко пояснил Вик.

Санда часто заморгала, нервно сглотнула и уставилась на Теодора, который склонился к ее запястью, приложил к ране горячие губы, потом сплюнул, прополоскал рот водой из фляжки, и так несколько раз. Девушка смотрела и смотрела. Тео чувствовал, как пылают щеки. Как горит все тело, как сухо в горле. Ему стоило огромных трудов не вскочить и не удрать подальше.

«Ты жалок», – с сокрушением сказал себе Тео.

Санда скользила взглядом по его лицу, он это чувствовал. Смотрела на его глаза, на рот. Теодор мысленно застонал.

Через несколько минут все было закончено. Ранки обработали настойкой Змеевика, и Теодор отошел чуть в сторону, чтобы в последний раз прополоскать рот.

Мир покачнулся.

Золотая луна выцвела за миг, став белоснежной. «Нет!» Теодор вытаращил глаза, но все равно различал лишь два цвета: черный и белый. Он втянул носом воздух. Лес не пах. Ничем. Музыка дороги исчезла, мир стал безмолвен как смерть. Теодора охватило жуткое, сверхъестественное чувство – будто все его чувства отняли, отрубили. Остался страх. Один только страх.

И он знал, что сейчас увидит. Был готов, но все равно вздрогнул, когда за деревьями показалась тень.

Тео сипло втянул воздух, уставившись перед собой, но через секунду в нос ударил пряный аромат волшебства, пропитавший Полночь, где-то далеко вновь запела, заискрилась манящая музыка, и в мир вернулись цвета и оттенки. Тень исчезла.

Теодор облегченно выдохнул, однако решил подождать с возвращением: его все еще трясло.

– Что такое? – совсем рядом раздался голос Змеевика. Тео обернулся – парень стоял по правую руку и настороженно щурил зеленые глаза. – Что происходит?

– Ничего, – отмахнулся Тео. – Показалось.

Они быстро собрали хворост и развели костер, чтобы перекусить. Санда уснула, и Змеевик попросил Тео проверить, нет ли жара. Тео опустился на колени и коснулся ладонью лба Санды – влажный и прохладный, как рука, которую он чувствовал в своей, когда они спускались. Девушка тяжело дышала, приоткрыв губы, и лист на ее шее чуть двигался.

– Эй, я все расскажу! – фыркнула Шныряла. – Что ты таращился ей под рубаху!

Тео чуть не сел.

– Чего-о?

– Ничего-о. – Шныряла, хохоча, развела руками.

– Что ты несешь? – Тео рассердился.

– Парень, у тебя косоглазие разовьется похлеще, чем у меня.

Шныряла указала на свой левый глаз, который глядел вверх, на луну, а потом на правый, уставившийся на Змеевика.

– Ничего я не таращился!

– Ага, а еще я не перекидываюсь в собаку, а этот тип с косичками не обжимается со змеями.

– Я?!

Тео впервые увидел Змеевика удивленным.

– А то я не вижу? Мне надоело каждое утро просыпаться в гадючнике! Они за ночь сползаются, все эти твари, будто ты магнит какой-то гадючий! Я бы их палкой перебила, а ты их в лес относишь… Еще и с уговорами!

Вик открыл было рот, но ничего не сказал. Настал черед Тео хмыкнуть. Ведь чистая правда: каждый раз во время ночевки к ним на поляну стягивалось все ползучее и холодное, что обитало в радиусе километра. И Вик всякий раз ходил, подбирал квакающих лягушек, настороженных ящериц, свернувшихся кольцами змеек и относил в лес, разговаривая с ними, ласково шепча и поглаживая очередную бородавчатую жабку. Тео даже замечал, что порой урчит и шипит из кармана Змеевика, – похоже, тот иногда не мог расстаться с особо понравившимися существами.

– Наш чокнутый принц страсть как любит всякую мерзость: змей, лягушек и, будто этого мало, еще и людишек! – продолжала ехидничать Шныряла.

Вик не смог удержаться от улыбки:

– Ну и далеко не всех…

– Да неужели?

Змеевик застыл, глядя на Шнырялу, но так и не решился разомкнуть губ. И вдруг глаза девушки вспыхнули пониманием. Она попыталась совладать с собой, но Тео прекрасно знал этот финт: не пройдет! Равновесие в Шнырялиной душе нарушилось, и она, спохватившись, развернулась к Тео так, чтобы Змеевик не видел пылающих щек.

– Вы задолбали со своими любовями! – вскричала Шныряла, выходя из себя. – Сначала этот розовый притаскивается с сопливенькой проповедью, а теперь и ты ходишь, будто мешком овса по башке хряпнули! Ей-богу, тут кто-нибудь помнит еще, что мы явились в мир Смерти, а не на пикник? И явились, чтобы вырвать у нее из-под носа выигрыши, а не пережениться! Идиоты! Дурни! Недоумки!

Шныряла вскинула руки, яростно потрясла ими и, хотя Змеевик за ее спиной мямлил что-то в духе: «А что такого я сказал?», бросилась в лес.

Им пришлось остаться на поляне под грабом на целую ночь. Луна скатилась к горизонту, совсем стемнело – в такое время они спали, потому что передвигаться по лесу было трудно. Санда ненадолго проснулась и даже попросила поесть. Яд лидерца оказался несильным, впрочем, скорее помогло именно действенное лекарство. Как повезло, что с ними Змеевик! Теодор в который раз порадовался несказанной удаче.

– Как ты? – Тео присел рядом с Сандой.

Девушка с завидным аппетитом вгрызалась в ножку кролика, хотя по-прежнему была бледна.

– Спать хочу… Устала.

Она уставилась в костер и тяжело вздохнула.

– Мы нашли тропу, – неловко сообщил Тео. – Скоро доберемся до Путеводителя и станем разбирать выигрыши.

От радостной мысли внутри потеплело. Санда улыбнулась, посмотрев на Тео, и он, сам того не ожидая, вдруг улыбнулся в ответ. Серые глаза девушки расширились, рука зависла, не донеся мясо до рта. Тео почувствовал, что его улыбка из веселой становится смущенной – Санда так на него смотрела…

– Что?

– Ты… – Санда, с улыбкой отведя взгляд, снова принялась жевать. – Боже, ты умеешь улыбаться.

– Есть предположение, – донесся до них хриплый голос Шнырялы, – что он даже смеяться умеет. Но это пока не доказано. Возможно, единственных свидетелей своего смеха Теодорчик убил, следуя правилу «мертвец лучше всех хранит тайну»!

Санда весело фыркнула и вновь впилась в мясо, вытирая рукавом капающий на подбородок жир. В последнюю неделю ее отношение к салфеткам изменилось кардинально.

– А что, если те, кого убил Тео, стали нежителями? – вдруг предположила она.

Шныряла лукаво глянула на Санду, потом на Тео:

– А она сечет. Тео, этот твой план оказался еще более провальным, чем попытка найти местечко под названием Ищи-не-найдешь!

– Черт, вы правы, – ответил Тео и сокрушенно вздохнул. – Что ж, придется укокошить свидетелей еще раз.

Тео, Санда и Шныряла рассмеялись в голос, и даже бесстрастный Змеевик невольно улыбнулся.

На этом и решили ложиться спать. Лунный свет погас, освещал полянку лишь костер. Время от времени он выстреливал искрами, которые подхватывал ветер и уносил к звездам. Ночь дышала теплом. Санда, зевая, с головой закуталась в плед, оставив снаружи только нос и блестящие глаза. Шныряла и Змеевик устраивали лежанки по ту сторону костра, и Тео слышал, как они о чем-то тихо переговаривались. «Неужто наконец поладили?»

Вдруг Санда шепнула:

– Тео…

– Мм? – промычал он, рассматривая, куда бы прилечь.

Санда молчала.

– Чего тебе?

– Вот здесь хорошо. – Санда высунула из-под пледа руку и указала на ровное местечко рядом – тоже поросшее мхом и достаточно уютное, если можно назвать землю уютной для того, чтобы пролежать на ней всю ночь, еще и без подушки. Тео втянул воздух ноздрями, как можно медленнее. «В следующий раз точно без ужина!» – рявкнул на себя, но Санда глядела так, что ему оставалось только промямлить:

– Да… мм… и правда хорошо.

Он устроился на спине в каком-то шаге от девушки, глядя, как редкие золотые искры костра исчезают в звездном небе. Шестым чувством Тео знал, что Санда смотрит. «Не дай боже ты во сне ляпнешь что-нибудь из того, что приходило в голову прошлой ночью. Или позапрошлой. Сцепи зубы, иначе будешь спать с кляпом. Понял? Ох, ну и дурень ты, Теодор Ливиану!»

Тео больше не мог терпеть и повернулся к Санде. Костер отражался в ее большущих глазах.

– Ну что еще?

– Как думаешь, он жив?

– Ты про отца или про Ворону?

– Мм… – Санда смутилась. – Про обоих.

– Спи, Санда. – Тео отвернулся и закрыл глаза.

Но у девушки, видимо, был сентиментальный настрой.

– Мне иногда так одиноко, – еле слышно прошептала она. – Я боюсь, что не дойду. А потом думаю: если прошла такой длинный путь, может, дойду и до конца? Как думаешь? В любом случае я дошла сюда только… только потому, что ты мне помог. И Вик. И Шныряла. Она ведь еду добывает и для меня…

Сердце Тео взбрыкнуло норовистым скакуном. «Она про то, что ты помог ей спуститься, а не про другое, уймись, недотепа».

– Ты помог. И не один раз. Я помню. И не забуду. Я всегда буду помнить, что ты спас меня, и ты мне никогда не будешь чужим. Понимаешь? Даже если однажды станешь монстром, или мы расстанемся навсегда, или ты умрешь, или я… Я не забуду. Тео…

Видимо, Санда ждала от него чего-то, и Тео снова повернулся к ней. Девушка смотрела во все глаза.

– Можно задать вопрос?

Тео заволновался, но не подал виду и кивнул.

– Он… немного странный. – Санда смутилась. – Но просто интересно.

Он ожидал чего угодно: «Тео, почему небо черное?», «Тео, ты думаешь когда-нибудь об убийствах?», «Тео, станцуешь жок?».

– У тебя есть девушка?

Скакун в груди Теодора на полном ходу кувырнулся через голову. В горле запершило, будто он вдохнул ушат серы.

– Нет, – помолчав, тихо ответил он.

Санда скрылась под пледом и нарочито громко зевнула. Тео открыл рот, чтобы задать подобный вопрос ей, но осекся. Он отбросил с лица волосы и зарылся носом в ворот плаща. «Может, Ворона был ей не просто другом?» Тео сосредоточенно думал. Спросить или нет? Что лучше – спросить? Или нет?

А когда решился, увидел, что Санда спит.

Теодор вздохнул и вдруг подумал, что сегодня обязательно явится тень. Ну и пусть. Внутренний голос тут же принялся зудеть: «Зачем они нужны тебе? Ты ведь понимаешь. Ты умный, Теодор. Они – соперники. И когда ты найдешь Путеводитель… они лишат тебя всего. Знаешь ведь, как еще можно назвать людей?»

На миг внутри Тео что-то всколыхнулось – мутное, тяжелое, яростное, – но он вдруг вспомнил вечерний разговор с Сандой. Так некстати. Или кстати? Ведь Тео полночи обдумывал ее слова, звучавшие в голове с разными интонациями, он придумывал, что еще могла сказать или спросить девушка, и отвечал ей, отвечал сам себе…

Это было его правило. Он сам его вывел. «Второе имя людей – предатели».

Но голосу он сказал другое:

– Нет. Не знаю.

Тео почувствовал, что голос ушел. Исчез, не сказав напоследок ни слова. И в этом молчании было знание того, что Тео солгал. Недовольство тем, что Тео воспротивился. Что выбрал то, чего никогда бы не выбрал прежде.

Но почему-то Теодор был этим выбором доволен. Доволен, как деревенский дурачок, который обменял книгу дедушки, которой нет цены, на пеструю свистульку, предложенную лукавым барыгой. Может, и так. Но Тео было плевать, откровенно плевать. Он даже подумал, что выбор откликнулся внутри чем-то похожим на обычную радость, какую он испытывал давным-давно, встречая единственного друга, филина, которого уже не было в живых. Радость, какую он испытывал от новой песни. Нормальную радость, никогда толком не разделенную с человеком.

Прежде чем заснуть, Тео понял еще одну вещь. Почему он дурак.

Потому что, несмотря на все беды, которые с ним приключились, в глубине души все эти годы он ждал. Как дурак. Как последний дурак. Ждал и хотел, чтобы пришел кто-то, от кого будет веять не угрозой и презрением, а теплом и дружелюбием. Кто назовет его не «Эй, ты, патлатый», а по имени: «Тео…» Кто скажет: «Я всегда буду помнить, что ты спас меня, и мне ты никогда не будешь чужим».

Тео проснулся и потянулся, хрустя суставами. Хотя камушки, больно впившиеся в спину и – о, только не это – в ягодицы, стоило проклясть, Теодор был в отличнейшем настроении. «Но если ты таки болтал во сне… я лишу тебя еще и завтрака. Лучше подохнешь с голоду, чем она узнает, о чем ты думаешь тем кочаном капусты, который называешь головой. Идиотина!»

Тео поднялся на ноги и увидел, что поляна пуста. Ни Змеевика, ни Шнырялы. Санды тоже не было. Их пледы, правда, лежали на месте. Тео заволновался: после Ночи Великого Спиридуша он ожидал чего угодно.

Он огляделся, потом уставился на небо: луна только-только взошла, и свет еще был неярким. Вдруг Тео увидел падающую звездочку, спохватился и скорей загадал первое, что пришло в голову, как обычно делал. И только звездочка скрылась за лесом, Тео понял, что именно загадал.

– Не-е-ет, – простонал он. – Нужно было загадать про Ищи-не-найдешь! Про родителей! О чем ты вообще думаешь?!

Вдруг с той стороны, где находился обрыв, с которого они спустились, послышались голоса Шнырялы и Змеевика. Тео пошел было к ним, но в этот момент из-за дерева показалась Санда.

– Привет! – сказала она.

– Привет! – Тео обернулся.

– Умывалась в ручье… – Девушка смущенно поправила влажную челку. – А где остальные?

Тео неопределенно махнул рукой и переступил с ноги на ногу, оглядываясь на костер. Санда неловко улыбнулась. Выглядела она свежее, чем вчера.

– Ты как?

Санда подошла ближе, держа руки за спиной, будто что-то пряча.

– Лучше. – Она остановилась совсем близко, у Тео даже перехватило дыхание.

– Хорошо, что лекарство Вика подействовало.

– Ага.

«Ага, настоянное на его крови, – передразнил про себя Тео. – В Полуночи слишком много музыки. И крови. Странное сочетание для Смерти!»

Он чувствовал себя крайне неловко. Санда стояла, улыбаясь ему, и что значила эта улыбка, Теодор мог только предполагать. Впрочем, это было из ряда самых смелых фантазий. Он никогда не видел такой улыбки на лице Санды. Что-то новенькое. И от этого новенького у него екнуло под ложечкой. «Начинается…» Санда вынула руку из-за спины, и он увидел, что она прятала: маленький одуванчик.

– Нашла у ручья… Одуванчик называют братом луны.

– Разве не солнца?

– Луны.

Санда поднесла одуванчик к уху:

– Поможешь?

Тео взял цветок, стараясь не коснуться пальцев девушки, и, отведя волосы над ее ухом, вставил стебель в прическу. От прикосновения к волосам Санды у него перехватило дыхание. Тео посмотрел на Санду внимательнее и вдруг понял: «Черт возьми, она такая… милая!» Он даже удивился: и как только раньше не замечал, что ее глаза такие большие, выразительные. А нос аккуратный, славный. И такой мягкий изгиб губ. И этот листик во впадине между ключицами. Когда Санда вдыхает, он трогательно поднимается… Тео подумал, что этот листик… «Сводит меня с ума».

– Что?

– В смысле? – очнулся Тео.

– Ты сказал: «Сводит меня с ума».

– Что?!

У Тео глаза на лоб полезли, а Санда вскинула брови:

– Ты про меня? Это я свожу тебя с ума? Правда?

Тео в полном ужасе захлопнул рот. «Нет. Что? Я что… сказал вслух?!» Мысли роились осами, жаля со всей дури.

В следующее мгновение Санда подступила к нему вплотную и заговорщицки огляделась. Потом подняла глаза на Тео.

– Пока их нет, – прошептала она, – наклонись.

Перед глазами Тео все поплыло.

– Наклонись…

И Тео, уже не соображая, что делает, выкинув из головы все ужины и завтраки, которые предстоит пропустить, взревел внутри: «К черту!» – и наклонился.

Санда скользнула рукой под его длинные волосы, и на затылок Тео легли пылающие пальцы. «Горячие, – отрешенно подумал он. – У Санды всегда холодные руки, а сейчас…» В следующее мгновение лицо девушки оказалось так близко, что перед глазами все расплылось, и Тео почувствовал на уголке своих губ горячие губы Санды. Горячие настолько, что впору было обжечься, но он просто растерял все мысли.

Только секунду спустя он осознал, что…

Санда его целует.

Поцелуй жег, и Теодор, не соображая толком, что делает, вдавился своими губами в ее. Тело знало все само, ведомое инстинктами отцов и далеких предков. Он завел руку за спину девушки, и вдруг пальцы наткнулись на что-то странное. Тео сначала решил, это стебель растения: теплый, извивающийся, покрытый крупными гладкими чешуйками. Он скользнул по ладони и исчез. Тео повел рукой и ухватил…

Сомнений не было.

Он ухватил змею.

Тео дернулся, но Санда впилась в него так сильно, что он бы вскрикнул, если бы мог толком открыть рот. Ее губы жгли…

– Эй! – встревоженно крикнули откуда-то со стороны.

Тео вздрогнул, узнав голос, а Санда наконец-то его отпустила.

Но к ним приближалась еще одна Санда. В таких же ботинках, коричневых брюках и рубашке, собранной у горла веревочкой. С листиком во впадине меж ключиц. И эта Санда таращилась так, что казалось, ее челюсть сейчас отвалится, а глаза лопнут. Она перевела взгляд на Тео, потом на другую Санду, потом снова на Тео.

– Это… что это?!

Теодор развернулся к той Санде, которая его целовала. Она пристально смотрела ему в глаза, а за спиной взлетал и падал хвост, ударяя по траве и хлопая по ногам. Чешуйчатый, горящий раскаленным золотом. Санда била хвостом раз за разом, как раздраженная кошка. Она склонила голову, подняла руки с растопыренными пальцами – и кончики пальцев налились золотом, а по телу пошли огненные трещины, будто под кожей растекался горячий металл.

– Ты… ты кто? Или что?!

Теодор медленно и осторожно попятился, не зная, что же делать. Фальшивая Санда потянулась за ним. Алые губы подрагивали, обнажая белые клыки, – от улыбчивой, милой Санды с одуванчиком за ухом не осталось и следа. На Тео двигалось разъяренное чудовище.

Дело принимало крутой оборот. Тео лихорадочно соображал, что же перед ним такое и чего оно хочет. И каким образом умудряется выглядеть как Санда – хоть это не она! Существо выбросило огненную руку, и Теодор еле успел увернуться от прикосновения. Оранжевые пальцы задели плащ, и кожа обшлага зашипела, как от соприкосновения с пламенем костра. Лже-Санда снова выбросила руку, Тео вновь увернулся. Фурия открыла рот и зашипела – громко, пугающе, словно на раскаленную сковороду плеснули масло. Настоящая Санда ни за что не издала бы такие звуки, даже если бы ей прищемили все пальцы разом.

– Тише-тише, я просто уйду… Уже ухожу, – проговорил Тео и двинулся в сторону.

Фурия хлопнула хвостом по телу, пригнулась и шагнула вбок, перекрывая путь. Тео понял, что существо его не отпустит. Не спуская глаз с пальцев, налитых огнем, он потянулся к поясу и коснулся рукояти ножа, и в тот же миг чудовище прыгнуло.

С молниеносной скоростью руки лже-Санды прошивали воздух то тут, то там, и казалось, сама ночь раскалилась до предела. Теодор изворачивался как мог, чтобы бешеное существо его не достало, но по кожаному плащу то и дело с шипением проходились огненные пальцы. Тео мог бы сам пойти в атаку, но почему-то не сумел себя заставить сделать это: в чудовище он по-прежнему видел Санду, и пусть личико ее было озлобленным, а тонкие руки – налитыми золотом, Теодор уже плохо соображал, где правда, а где ложь, что ему делать надо, а что – нет. За него все решали инстинкты, и они не разрешили использовать против Санды оружие. Тео не мог полоснуть чудовище ножом, потому что рука отказывалась причинять боль девушке. Он просто не мог.

Фурия двигалась с невообразимой скоростью, воздух пылал от раскаленных пальцев, Теодор уворачивался, наклонялся и уходил от ударов, не зная, сколько это еще будет продолжаться. Краем уха он слышал и безумное шипение чудовищного существа, и собственные вскрики, и вопли Санды, и жужжание и шелест Полуночи, которые почему-то многократно усилились, и, конечно же, гул крови, пульсирующей в висках.

Фурия решила применить другую тактику – прильнув к земле, она оттолкнулась ногами и с вытянутыми вперед руками прыгнула на Теодора. Он отпрянул, но кончики пальцев лже-Санды прикоснулись к его шее, кожа зашипела от ожога, Теодор вскрикнул, и в тот же миг его тело сковал паралич. Он рухнул навзничь, со всего маху ударившись о землю. Воздух выбило из легких, что-то в теле треснуло, и внутренности отозвались резкой болью.

Тео застонал, понимая, что тело его не слушается, даже язык, даже веки.

Фурия прыгнула ему на грудь, уперлась коленом в солнечное сплетение, и Тео увидел искаженное лицо фальшивой Санды совсем близко. Вокруг зрачков расплылось золото, а на лбу сквозь кожу – будто застарелая татуировка – проступил рисунок черного месяца…

«Лидерц!» – вспыхнуло в голове Тео. Это существо – лидерц, золотая крылатая змея, которую они с Сандой спугнули там, на обрыве. Лидерц, обернувшийся человеком.

Из позолоченного рта вырвалось змеиное шипение, и Тео увидел, как по нижней губе скользнул длинный тонкий язык, раздвоенный, как у змеи. Жало, извиваясь, хлестало по губам, то исчезая во рту, то выглядывая. Верхняя губа обнажилась, приоткрывая острые зубы, похожие на шипы, а из десен выдвинулись клыки – длиннющие и выгнутые серпами.

Пальцы лидерца жгли кожу на шее, так больно Тео было лишь раз в жизни: когда ставили клеймо. Он начал задыхаться. Чудовище с шипением склонилось ниже, раскрывая пасть на полную ширину, и Теодор беззвучно закричал. Его сознание вопило, билось и крушило в отчаянной попытке заставить тело дернуться, двинуть хотя бы мизинцем… Тео чувствовал горячее дыхание лидерца совсем близко – в каком-то миллиметре от своей шеи – и даже ощутил прикосновение клыков.

Вдруг к крику Санды присоединился еще один, и Тео узнал голос Змеевика.

– Стоять! – гаркнул парень и добавил что-то еще на неизвестном языке.

Лидерц застыл.

Какое-то время существо колебалось. Затем прищурило горящие золотом глаза и оглянулось. Змеевик стоял в паре шагов от них, запыхавшийся и суровый, глядя на лидерца сузившимися глазами. В них тоже полыхал огонь, и они тоже горели двумя звездами, но зелеными.

Как две игральные кости Макабра.

Голова Теодора была слегка повернута, так что он мог видеть, что происходит. Змеевик сбросил кожух, отцепил от пояса меч и стремительно кувыркнулся вперед. Его тело моментально изменилось: все покрылось чешуей, а голова стала огромной, змеиной, с зеленого цвета прожилками – точно сосуды в сердце. Все виденные прежде Теодором полозы и гадюки не шли ни в какое сравнение со Змеевиком – он был в десятки, в сотни раз больше!

Змей с характерным шорохом чешуек, извиваясь из стороны в сторону, двинулся на лидерца. Затем он раскрыл пасть, высовывая и втягивая узкий раздвоенный язык, и что-то зашипел на разные лады.

Лидерц вздрогнул, но только сильнее сжал пальцы на шее Теодора. Тео захрипел. Легкие жгло, в голове билась только одна мысль: «Воздух! Воздух!»

Колоссальный змей поднял тело, опираясь только на хвост, и, открыв пасть, зашипел так, что лидерц вздрогнул, чуть слышно огрызнулся и отнял пальцы от шеи Теодора. Тео с сипом втянул вожделенный воздух.

Змеевик качнулся влево-вправо. Лидерц, пятясь, отполз от своей жертвы и приник к земле, склонив голову.

Шныряла, Санда и Тео с изумлением и ужасом наблюдали за боевым танцем двух змей, перекатами их мощных тел, налитых силой, яростью и быстрой смертью.

Змеевик открыл пасть, демонстрируя зубы, которые во много раз превосходили по длине зубы лидерца. Они сверкнули в лунном свете частоколом белоснежных игл, а затем в лунном свете блеснули две сабли, выдвинувшиеся из десен и готовые вспороть любую плоть. Секунду спустя на их остриях проступили зеленоватые капли яда.

Лидерц мелко затрясся, пошел искрами и вспышками, кожу испещрило множество огненных трещин. Он явно принял решение убраться подальше: руки прижались к телу и слились с боками, хвост соединился с ногами, голова сплющилась и вытянулась. В следующее мгновение лидерц вытянулся золотой змеей, встряхнулся, рассыпая по земле искры, развернул крылья, с жучиным стрекотом подпрыгнул и взмыл в небо. Уходя по спирали в черное небо, словно запущенный фейерверк, он осыпал головы оставшихся на поляне холодными золотыми огнями. Затем лидерц поспешно пересек небо над поляной и исчез между деревьев в направлении обрыва.

Кашляя, Теодор поднялся на ноги. Колени не слушались, подгибались, и Тео шатался из стороны в сторону, как пугало в ураган. Он дотронулся до шеи и зашипел: на коже остался большой ожог.

В тот же миг Тео перехватил взгляд Санды.

Глаза девушки метали молнии. Она решительными шагами подошла к Тео и остановилась вплотную, сложив руки на груди. Щеки Санды пошли багровыми пятнами, а на лбу пульсировала жилка.

– Теодор Ливиану! – хрипло рявкнула Санда, вскинула руку и со всего размаху влепила звонкую пощечину.

Глаза Тео чуть не лопнули от резкой боли, и он, не сдержавшись, охнул и схватился за щеку. Санда вскрикнула, заломив руки.

– Идиот! – взвизгнула она. – Придурок! Черт возьми, недоумок!

И разразилась гневной тирадой, содержащей все те слова, которыми Теодор осыпал себя последние ночи. Когда запас иссяк, Санда по третьему разу взвизгнула «идиот», на мгновение умолкла, а потом заклокотала:

– Ты… ты… ты…

Не найдя больше слов, девушка фыркнула, оттолкнула Теодора плечом и удрала в лесную чащу.

Тео так и остался стоять, вытаращив глаза и держась за щеку, пылающую огнем. От пощечины. И не только. Она видела его с лидерцем! Видела, как Тео целовал ее, Санду! И как целовал! Тео аж задохнулся, вспомнив, что вытворил, когда лже-Санда сказала «наклонись». Да он просто мгновенно обо всем позабыл!

«Идиот, придурок и недоумок. Три состояния на каждый твой день. Три в одном».

Змеевик бросился оземь еще раз и, перекинувшись, снова стал человеком. Он оттолкнулся от земли ладонями и поднялся, хрустнув суставами.

Тео уставился на Вика, словно впервые его увидел, затем перевел взгляд на Шнырялу и растерянно спросил:

– Это потому, что я поцеловал ее?

Вик усмехнулся:

– Скорее потому, что поцеловал не ее.

Шныряла расхохоталась:

– Видел бы ты свою дурацкую морду! Любовничек, провались я к змею!

Змеевик тоже тихо засмеялся и вдруг осекся, его лицо исказила гримаса боли. Смех Шнырялы тут же оборвался. На лбу парня набухли жилы, а сеть черточек, покрывающих кожу, проступили явственней, четкие, зеленые. Сквозь стиснутые зубы Змеевик втянул воздух и закашлялся. Он прижал руки к животу, упал на колени, и из его рта на траву толчком выплеснулась кровь.

– Виктор! – глухо вскрикнула Шныряла.

Она побледнела и метнулась к Змеевику, но тот успокаивающе поднял ладонь.

– Все… все в порядке. Все хорошо, – сказал он, и Тео буквально кожей ощутил, сколько силы потребовалось, чтобы сказать это ровным тоном, не срываясь в кашель и стон.

Змеевик сглотнул, вытер подбородок и поднялся с колен.

– Принеси меч, – глухо бросил, не глядя на Шнырялу.

Девушка тряхнула головой, подхватила тяжелый меч и бегом направилась к Змеевику. Парень вцепился в оружие и, тяжело выдохнув, переместил вес на рукоять. Его скулы резко заострились, по телу пробегала дрожь. Змеевик собрался с силами, сделал шаг, но покачнулся и потерял равновесие. Шныряла бросилась к нему, обхватила, прижалась щекой к его щеке, однако Змеевик простонал:

– Дика… нет…

Он отстранил девушку и зашелся кашлем.

– Тео… помоги.

Теодор очнулся. «Что здесь вообще происходит?» Решив разобраться чуть позже, он подставил плечо и повел Змеевика к костру, где помог ему лечь. Парень, охнув от боли, приложил руку к сердцу, будто успокаивая его. Грудь Змеевика поднималась и опускалась с пугающими хрипами.

– Найди Санду… – прошептал он Шныряле. – Она не должна… уходить дале…

Горло Змеевика перехватил спазм.

– Что происходит? – Шныряла и не думала никуда бежать.

Тео никогда не слышал ее голос таким. Обычным. Глухим. Серьезным.

Вик молчал, стиснув пальцы на груди, и Тео увидел его перстень ближе, чем когда-либо. Большой гагат был оправлен в золото, а внутри его, в смоляной черноте, неспешно кружась спиралью, жила своей жизнью какая-то фигурка. Тео прищурился, но наклоняться ближе не стал.

– Спрашиваю второй раз. – Ноздри Шнырялы затрепетали. – Что происходит?

Змеевик сдался.

– Если я превращаюсь… надолго… – пробормотал он слабым голосом. – Пока я не стал принцем, пока не стал полностью змеем, я не могу…

– Почему. Ты. Не. Убил. Эту. Тварь?! – зло отчеканила Шныряла. – Почему не снес ей башку мечом, провались ты к…

Шныряла осеклась. Змеевик сжал губы, давая понять, что объясняться он не намерен.

– Ты мог просто перерубить пополам эту зме… – Шныряла округлила глазищи. – Ты… не убил ее потому, что она тоже змея?

Змеевик отвернулся.

– Ты идиот, – убито пробормотала Шныряла. – Ты готов пожертвовать собой ради всей этой гадости, которая тебе так дорога… Готов умереть?

– Да, – глухо сказал Змеевик. – Я готов умереть ради… ради…

Он замолчал и только крепче сжал руку с кольцом.

Тео никогда еще не чувствовал себя таким лишним. Будто он свидетель чего-то, что не должен видеть. Слышать. Знать.

В отличие от Шнырялы, он видел лицо Вика. Обычно словно каменное, сейчас оно было… другим. Не закончив последнюю фразу, парень уставился в никуда. Зеленые глаза дрожали озерцами, по которым гнал волны северный ветер. Во взгляде была печаль. Предопределенность. И – Теодор хорошо знал это, лучше, чем кто-либо в этом мире, – безысходность. Тупая, как ржавый нож. И еще какое-то чувство.

Впервые за долгое время Змеевик показался не истуканом, а человеком, у которого есть эмоции. Есть сердце. Есть жизнь.

Тео вдруг догадался, что этим чувством была боль.

Санда вернулась сама.

Надутая и обиженная, села по другую сторону костра и делала вид, что не замечает Тео. Это была игра, известная только девчонкам, и Теодор о ее правилах мог только догадываться. Сыграть в игру со Смертью? Да легко. Сыграть в игру «Угадай, почему я обиделась?». Сдохни, Тео, ты в жизни не найдешь ответа. Он хотел подойти и прямо спросить, что не так. Извиниться за лидерца. Но Санда всем своим видом показывала: не подходи!

Теодор долго ворочался, прежде чем заснуть. Среди ночи он проснулся и уловил какой-то шепоток. Тео приоткрыл веки – совсем чуть-чуть – и увидел склонившуюся над Змеевиком Шнырялу. Луна освещала ее лицо – бледное, тревожное. Змеевик тяжело дышал, не отрывая руку от сердца. Костер потрескивал, рядом чернела гора веток. Девушка сняла со лба Змеевика сложенную косынку, опустила в стоящий рядом котелок, отжала воду и пристроила обратно.

Глаза Шнырялы не отрывались от лица Вика. Его сомкнутые веки, побеленные луной, мелко вздрагивали от беспокойного сна. Шныряла склонилась ниже и что-то прошептала. Тео уловил имя «Виктор» и вновь почувствовал, будто он лишний.

Он знал этот взгляд.

Никогда не подозревал, что таковой имеется у Дики. Самой злобной, самой язвительной, самой безбашенной из когда-либо виденных им людей и нежителей. У Дики, готовой перерезать любому глотку на пути к победе. Не считающейся ни с кем. Включая Тео – хотя он и сам ни с кем не считался.

Тео закрыл глаза. То, что происходило сейчас между Дикой и Змеевиком, касалось только их двоих.

И он заставил себя уснуть.

Глава 9. О Кровавом Древе

Вышли на следующую ночь, как только Змеевику стало лучше. Он сам вызвался продолжать путь, хоть Шныряла и упорствовала, да и Тео склонялся к мысли, что лучше еще немного подождать. Но Вика было не переубедить.

– Это наша вина: мы побеспокоили лидерца, вот он и привязался.

– Он? – переспросил Тео.

– Да, – кивнул Змеевик, все еще бледный, с зеленющими жилами, проступающими на лбу и шее. – Лидерц по природе своей змей. Оборотень. Бывает, увидит кто падающую звезду, загадает на нее чью-нибудь любовь, подумает о возлюбленном, а лидерц услышит и явится. Ему все равно, кем оборачиваться, мужчиной или женщиной, он принимает то обличье, которое…

Змеевик вдруг осекся и странно поглядел на Теодора.

– А надо-то ему чего? – крякнула Шныряла.

– Забрать жизненные силы, – буднично пожал плечами Змеевик. Будто сообщил, что сегодня на ужин снова куропатка.

Тео уловил бормотание Шнырялы: «И эту-то гадость он пожалел… дурень с косичками», но такое тихое, что ушей Вика оно не достигло.

Иногда по пути Тео наигрывал на флуере, и Полночь тут же отзывалась песней. На душе было мирно и тихо. Тео любил ночь. И вдруг подумал, что Полночь вполне могла быть его миром, со всей этой загадочностью, вездесущей музыкой и мраком.

«Если бы не пыталась меня сожрать», – поспешил он прибавить.

Лес поредел, холмы разошлись и открыли равнину, поросшую отдельными купами деревьев, терновником и чертополохом, между которыми вилась золотая тропа. Нимерица кланялась по ветру – а ветер тут был, поднялся, как только путники вышли из лесной чащи. Теодор поежился, думая, что хоть одеты они хорошо.

Как только игроки ступили на золотую тропу, все повеселели. Вновь заговорили, что скоро отыщут перекресток всех дорог. Повторяли стих про Ищи-не-найдешь, пытаясь уловить еще какой-нибудь тайный смысл строк. Голоса звучали громко, задорно. Не все еще было потеряно, и они воспряли духом.

Тропа уводила на север. Над сумрачной далью мерцал ковш Большой Медведицы, а над самым горизонтом вытянулась комета. Тео подметил, что, хоть Макабр и закончился, хвосты ее горели с прежней яркостью. Его охватила тревога, и, чтобы успокоиться, он сыграл короткую веселую мелодию.

Тропа бежала и бежала вперед, петляя по невысоким травянистым холмам. Путники видели, куда уводит золотая нить, – вдалеке темнела кромка леса. Шли медленно. Санда никогда не была хорошим ходоком, но на сей раз их задерживал Змеевик. Он то и дело останавливался, опираясь на меч, затем опять брел, согнувшись и сжав губы. Шныряла держалась ближе к Вику, и Тео заметил, что девушка то и дело бросает на парня тревожные взгляды.

– Небо какое странное, – вдруг заметила она.

Шныряла поднесла ладонь ко лбу, прикрывая глаза от света: лунное сияние щедро заливало пустынный край, выбеливая каждый куст чертополоха, каждый чахлый терновник.

– Видите? И тучи идут тоже странные…

Быстро потемнело, словно кто-то поспешно завешивал небо плотной пеленой.

От приблизившегося леса веяло сыростью, а низкие облака, затянувшие горизонт, набрякли багровой тьмой, переходящей в алый, будто снизу их подсвечивал костер. Луна взобралась на самую высь, ветер стих, и повисла такая гулкая тишина, что слышен был каждый шорох.

А потом появился звук. Странный, рокочущий, будто далекая гроза. Ропот и шелест, жуткие и тревожные, накатываливсе сильнее, по мере того как приближался лес.

У тропы, словно часовой возле входа в чащобу, высилось одинокое раскидистое дерево. Ствол был короткий и пузатый, похожий на огромную репу в три обхвата, нижние ветви росли так низко, что по ним, как по лестнице, можно было добраться до самой макушки.

Путники подошли к дереву, и Санда охнула, зажав ладонями рот.

Темная морщинистая кора, изъеденная червями, напоминала старческую кожу. В стволе зияли округлые глазницы, треугольная носовая впадина и широкий неприветливый оскал: глубокие пустоты, в которых пахло трухой, пылью и сухими листьями.

– Что за чертовщина? – прошептала Шныряла, обходя дерево кругом. – Это ж натуральная черепушка!

Шныряла потянула носом в сторону леса, и Тео тут же уловил смешанный запах ржавчины, соли и металла. Он вздрогнул. Ветерок с опушки приносил запах крови. Тео поднял глаза и уставился на небо. Набрякшее толстобрюхими тучами, оно угрожающе нависло над путниками, а снизу было подсвечено красным.

– Не нравится мне это, – проворчала Шныряла.

Никому не нравилось. Но делать было нечего. Они слишком боялись оставлять тропу.

Двигаясь медленно и с опаской, вступили в Кровавый лес – так обозвал его Теодор. И не ошибся. Деревья-головы сжали тропу так, что пришлось идти гуськом, и пялились на путников пустыми глазницами, обдавая злобой и немым холодом. Тео почувствовал, как волоски на руках становятся дыбом, и зачем-то обернулся. Все деревья, мимо которых прошли игроки, теперь глядели им вслед.

А вскоре началось это.

Земля стала податливой, мягкой, потом зачавкала под ногами, и запах ржавчины усилился, уже не перекрываемый ароматом прелой листвы и гниющей древесины. Тео, сначала решивший, что в лесу недавно прошел дождь, поднял сапог и всмотрелся в свой след. Ямка во влажной земле быстро заполнялась липкой тягучей жидкостью.

– Кровь! – содрогнулась Санда. – Это же… настоящая кровь!

Ее вытаращенные глаза остекленели. Девушка закашлялась и прикрыла рот рукой, пытаясь удержать рвотный позыв. Тео и сам содрогнулся, глядя под ноги.

Чем дальше они шли, тем больше земля истекала кровью. Ботинки хлюпали, выворачивая комья черно-красной грязи. Игроки брели тесной кучкой, с оружием в потных руках, а лес все не кончался. Между широкими стволами уже змеились красные ручейки, возле которых росли мерзкого вида грибы. Одни покачивали округлыми и белесыми, как глаза мертвецов, шариками на длинных стебельках; вторые лепились к стволам деревьев синюшными гроздьями с кровавыми прожилками, точно воспаленные легкие; третьи поднимались над землей багровыми чумными бубонами, оплетенными черным многослойным кружевом.

Вскоре из-под камней забили целые ключи, и среди травы то и дело обнаруживались бочажки, наполненные густой красной водой. Там, в стоячей жиже, плавали почерневшие ветки и мертвые насекомые. Воздух был пропитан тяжелой осенней прелостью, пахло душно и тягуче – словно отвар, пар которого вдыхаешь, склонив лицо над чашей.

– Слышите? – Тео поднял руку, забросил назад волосы и повертел головой. – Слышите?

Издалека доносился шум, будто там собралась целая толпа людей. Когда игроки прошли по золотой тропинке между двумя кровавыми озерцами, жуткий лес вскоре расступился, и они оказались на краю огромной поляны. Посередине на небольшом возвышении раскинулось самое громадное из виденных ими в Кровавом лесу дерево.

Здесь было особенно шумно, словно на городской ярмарке, однако голоса были не оживленные и радостные, а мучительно надсадные… Да и людей на поляне не наблюдалось. Ни одного.

– Что за чертовщина? – зарычала Шныряла.

Змеевик положил руку на меч, Санда судорожно вцепилась в нож. Тео тоже достал оружие и оглядывался в приступе паники – ощущение было, будто он двигается сквозь огромную толпу плачущих, вопящих от боли и отчаяния людей.

– Не сходите с тропы, – в который раз предупредил Змеевик.

Когда игроки подошли к дереву, им открылось жуткое зрелище, – пожалуй, одно из самых ужасающих на памяти Тео. Из огромных глазниц, пульсируя, вытекали две реки – багровые, тягучие, над которыми курился пар. Они лились по стволу, точно кровавые слезы по щекам, – вниз, вниз, журчали между корнями и, распадаясь на множество ручьев, устремлялись в лес.

– Вот откуда вся эта кровища! – крикнула Шныряла. – Ничего себе, а!

– Я знаю, что это. – Змеевик повысил голос, перекрывая шум. – Это древнейшее дерево на свете…

– Кровавое! – крикнул Тео. – Кровавое Древо из легенды о Кобзаре!

Змеевик кивнул.

– Из него вырезана волшебная кобза, – продолжил Теодор. – И оно питается кровью павших на войне.

Санда и Шныряла поежились. Санда вообще с трудом заставляла себя не поддаваться панике и не сбежать подальше сломя голову.

Громадная крона затмевала небо – и стало ясно, откуда красный отсвет на тучах. Все в этом лесу было темно-багровым. Теодор присмотрелся к ближайшей толстой ветви, изогнутой, точно мост. Листья показались ему странными – они двигались, поворачиваясь на черенках, шевелились.

Он уцепился за корень, вскарабкался выше по выемкам в коре, встал на ветку и распрямился, разглядывая листья – толстые, округлые, будто надутые изнутри. Тяжелые. Ропот, пробегающий по Древу, был вовсе не от ветра – его издавало множество листьев, которые…

Тео хотел крикнуть, но не смог. Змеевик и Шныряла встревоженно позвали его, а он даже не услышал. Его чуть не вывернуло, в глазах потемнело, он прижал ладонь ко рту, часто задышал и тяжело прислонился к стволу.

Некоторые листья имели прорезь, из которой выпячивались – Тео втянул воздух, пытаясь унять дрожь, – человеческие губы. Они шевелились, приоткрывая клацающие зубы, движущиеся языки. Именно листья оказались источниками страшного неумолчного гула, это их рты говорили, шептали и стонали:

– Guardar, guardar…

– Bellum…

– I’mdying, I’mdying…

Некоторые же, кривя губы, кричали – истошно, громко, словно человека разрывали на части. Крону наполняли стоны и всхлипы. Тео знал, что это за звуки…

Голоса умирающих.

Вдруг он различил родной язык. Преодолевая отвращение, Теодор прыгнул на соседнюю ветку и склонился к листу, который страдальчески кривил губы:

– Они подстрелили меня… вот здесь… не могу, не могу больше… прощайте!

Теодор закрыл уши, ничего не желая больше слышать. Потом, содрогнувшись от тошноты, бросился спускаться.

– Скорее, уходим отсюда! – закричал он подбежавшим к нему на помощь Санде, Змеевику и Шныряле.

Тео первым рванул к золотой тропе и, ступив на нее, услышал чудовищный скрип. Все испуганно оглянулись. Кровавое Древо, дрожа кроной и сыпля листьями, медленно перекручивало ствол, чтобы оказаться «лицом» к игрокам.

Все смолкло. Повисла тишина. Гулкая, тягучая, липнущая к телу.

Теодор, тяжело дыша, смотрел на дерево, а дерево смотрело в ответ. Воздух стал густым и плотным, и Тео захлебнулся очередным вдохом. Вдруг Кровавое Древо встрепенулось, и вся крона разом заговорила:

– ОНСЛЕДИТ.

– ОНВЫЖИДАЕТ.

– ОНБЛИЗКО.

Теодор заорал, Санда завизжала. Все четверо припустили по тропе что было сил, зажимая уши, но все равно слышали гудящее по лесу мертвенное многоголосье.

Тео бежал между глазастыми стволами, поскальзываясь на листьях, падая в кровавую жижу и влипая ладонями в хлюпкую грязь, содрогаясь от липнущих к пальцам мертвых бабочек, гнилых листьев и упругой паутины. Он поднимался, несмотря на жжение в легких и струи пота, стекающие с бровей, судорожно тряс руками и бежал снова, вытирая ладони о плащ, – вперед, вперед, прочь от поляны Кровавого Древа.

Остальные бежали следом, тоже громко шлепая по жиже, скользя и хлопаясь в стоячую хлябь.

Наконец перешли на быстрый шаг. Вопли были уже едва слышны, но все понимали: чем скорее они покинут это место, тем лучше. Остановиться и передохнуть никто не предлагал.

Молчали долго.

Красные ручьи забулькали сильнее, сливаясь то тут, то там в речушки, и все чаще приходилось прыгать по скользким камням, чтобы пересечь кровавые потоки, несшие черные листья, ветки и мертвых насекомых. Золотая тропа свернула вдоль одной из таких речушек, и игроки около часа скакали по мшистым кочкам и каменным валунам между стремительно редеющих деревьев.

Когда страшный лес закончился, перед путниками раскинулась бескрайняя багровая топь. По берегу шелестел камыш, шумели приземистые корявые деревца. Над топью поднималось тусклое красное марево. Ветер переменился, и на путников пахнуло густым смрадом – не таким, как у обычных болот: гнилая вода, зловонный ил и торф.

Топи дышали мертвечиной.

– Вот оно что… – Змеевик устало оперся на меч и тускло посмотрел на спутников из-под косиц. – Скверно. Очень скверно.

– Это ясно и без твоего умного замечания, – насупилась Шныряла. – Что именно скверно-то?

– Я знаю, что это за место. – Змеевик покачал головой. – Багровые топи.

Тео глянул на простирающиеся перед ними болота. Небо и земля имели темно-красный оттенок, даже бурьян, даже рогоз. Что Багровые – то да.

– Слышал о них от отца, – продолжил Змеевик. – Это все из-за Древа. Его потоки, – он указал на выбегающие из чащи речушки, – стекают сюда, в низину, и земля их уже не впитывает. Да и можно ли впитать столько крови, проливающейся в войнах? Войны не прекращаются. Войны – кочевники. Снявшись с одного места, бредут в другое. Конца и края им нет, как и водам Кровавого Древа.

Змеевик вжал носок сапога в землю в шаге от тропы, и в образовавшуюся ямку тут же набежала бурая жидкость.

– Кровь. Старая. Древняя. Почерневшая от времени. Мертвая кровь, оттого и запах такой у болот – могильный.

Тео заметил взгляд Санды, устремленный вглубь топи. Девушка чего только не натерпелась, но такого и он не ожидал… Даже дышать здесь было трудно: в горле першило от сладковатой гнили, а уж заговорить о том, чтобы двинуться туда, где над мшистыми озерцами клубится кровавый туман, и речи быть не могло.

Они застряли.

Вдруг Тео понял, что теперь Санда смотрит на него. Они не разговаривали с той самой ночи, когда его угораздило поцеловаться с лидерцем, и держались порознь: Тео шел впереди, за ним Змеевик, после – Шныряла, и в конце вереницы брела Санда. Случая перемолвиться Санда не предоставляла и всем видом игнорировала Тео. А тут посмотрела. Прямо в глаза. И Тео чуть улыбнулся. Санда всхлипнула и провела рукой по лицу.

– Делать-то что будем? – Шныряла оглядела всех троих.

Позади был жуткий лес. Впереди – топи, еще жутче.

И как назло, именно туда, петляя меж кочек и ржавых озерец, убегала поросшая золотой нимерицей тропа.

– Пойдем за травой, – сказал Змеевик.

Санда испуганно охнула, а Шныряла издала нечто вроде кряканья.

– Тропа не заведет в топь. Она безопасна. Только вот сходить с нее ни в коем случае нельзя. Сойдем с тропы – нам конец. А еще вот что…

Змеевик умолк, раздумывая. Теодор напрягся, девушки мрачно уставились на парня.

– Отец мне рассказывал о Багровых топях вот в связи с чем… Там, на краю топей, – Змеевик кивком указал в сторону, – живет кое-кто. Их называют кэпкэунами или ограми. – Он втянул воздух, будто перед прыжком. – И они хищники.

– Спасибо за отличную новость, – помолчав, убитым голосом произнесла Шныряла. – Ты мастер обнадеживать.

– Кэпкэуны – самые жуткие существа, о которых я слыхал. К счастью для нас, они селятся по берегам, в саму топь не лезут. Туда ходят лишь по своим проверенным тропам, к источникам, чтобы набрать крови, особенно в голодные времена. А так ловят все, что попадается по пути. Не здесь, в лесу. Если мы пройдем по топям тихо, быстро и только по тропе, думаю, обойдется. В любом случае выбора у нас нет. Нимерица ведет туда.

По небу, низкому и багровому, тянулись тучи, между которыми иногда проглядывала луна – бледная и щербатая головка тухлого сыра. Сквозь пелену на севере тускло светилась комета, мерцая над едва заметной полоской нимерицы, словно свеча, зажженная в конце тропы, куда игроки должны прийти в итоге.

– Не нравится мне это, – пробормотала Шныряла. – Мне много чего не нравится, уж вам-то не знать! Но эта дрянь, пожалуй, будет самой отвратной. – Она решительно воткнула нож в землю. – Что зверю в топях – опасность, для человека и вовсе смерть, – сказала девушка, поправляя платок на лбу. – Я поведу вас.

– Если проведешь, – вырвалось у Теодора, – я твой должник. Сделаю что хочешь.

Шныряла хмыкнула, затягивая концы косынки потуже.

– Отлично. Тогда готовься танцевать жок. В одних сапогах.

Она загоготала во все горло, Змеевик лукаво приподнял бровь, и даже Санда вдруг рассмеялась. Затерянные в огромном темном мире, они стояли на краю топей маленькой тесной кучкой так близко, как никогда. И Тео, улыбнувшийся шутке Шнырялы, впервые за все путешествие в Полночь почувствовал то, о чем говорил Кобзарь: «Вы вчетвером», что долдонил Змеевик: «Держитесь вместе»…

Да, это единственная возможность выжить. Тео вспомнил, как надумал уйти, продолжить путь в одиночку. Сейчас та идея казалась самоубийством.

И в этот миг, когда все улыбались, в этом всем было что-то… общее. То, что зовется «мы». Сейчас каждый говорил: «Мы должны справиться. Мы будем вместе. Мы победим».

У Тео мурашки побежали по коже, когда он понял: в пугающей неизвестностью Полуночи этим троим – Вику, Санде и Шныряле – он может доверять. Внутри затеплилось то самое чувство, которое испытал, услышав слова Санды в ночь перед встречей с лидерцем. Теодор понял. Почувствовал.

Он не одинок.

Вдруг что-то дернуло его глянуть назад, в лес. И там, на тропе, исчезавшей между деревьями, ему почудилось… Теодор судорожно втянул воздух. Высокий черный силуэт не шевелился. Просто стоял, колыхаясь дымчатой черной свечой, сливающейся с ветвями.

«Уйди!» – мысленно заорал Теодор. Не знал почему. Будто что-то подсказало. Будто внезапно появились силы и знание, что делать, чтобы отогнать тень.

Темнота осела, попятилась за деревья и растворилась в глубине чащи.

Тео удивленно вытаращился. Он что, правда… прогнал ее?

– Что такое? – Рядом с ним возникла встревоженная Санда. – Ты что-то увидел?

– Д-да так. – Тео откашлялся, чтобы поскорей совладать с голосом. – Показалось.

Санда переступила ближе, еще чуть-чуть – и ее плечо коснулось бы руки Теодора. И тоже посмотрела в лес. Казалось, из чащи – там, где над верхушками деревьев взлетали и кружили черные вороны, – еще слышался тот жуткий скрип.

– Как думаешь, – девушка понизила голос, – о чем он говорил?

Тео понял, что она имеет в виду Кровавое Древо.

– Я… я не знаю, Санда.

Раздался лай, и они обернулись. Перекинувшаяся Шныряла, стоя на кочке, злобно тявкнула им двоим, и Тео пошел назад, помогая Санде переступать через ручьи, поддерживая ее за локоть, когда она нащупывала твердую почву ботинком. Санда вцепилась в его предплечье, боясь отпустить хоть на миг. Тео на миг захотелось поднять руку и накрыть ее пальцы своей ладонью. Просто. Без слов. Чтобы дать понять: он рядом. Санда поймет. Он был уверен, девушка ничего не спросит, она просто позволит это сделать: накрыть ее руку своей.

Но Тео все-таки не стал.

И они пошли по чавкающим топям туда, где в багровой туманной глуши тонули скрюченные деревья и мерцала нимерица, за Шнырялой, которая пробовала тропу лапой, приникала к земле, принюхивалась и прислушивалась.

Теодор мазнул взглядом по Санде: мимоходом, чтобы не привлечь внимания. Губы сомкнуты, лоб покрыт испариной, но сквозь бледность и страх проступало упрямство. И Теодор понял, что ему нравится это. Нравится, что она такая. Несмотря на всю слабость – упрямая.

И знал, что именно это он уважал в своем отце. Ненавидел, но уважал. Что, прикладывая своим упрямством, не мог переломать ее, отцовскую волю. В этой потерянной девочке, которая ищет салфетку, чтобы вытереть руки, которая верит принцу из шкатулки, есть стержень, и его не так-то просто сломать.

Тео нравилось это. Нравилось, что кто-то может идти ему наперекор, стоять на своем, упрямиться, встречать его силу своей силой. Это было хорошо.

Иначе он бы просто не смог.

«Неужели я начинаю… начинаю…» Тео вдруг признался себе: что бы ни случилось, даже если бы сейчас на них выскочила целая ватага кэпкэунов, – он не смог бы оторвать Санду от себя.

Не смог бы оторвать себя от нее.

Глава 10. О вое над Багровыми топями

Тео не понял, что его разбудило.

Он встрепенулся, поднял голову и первым делом выругался: заснул на посту! Протирая глаза, хлопая по щекам, огляделся: все в порядке, все рядом. Загнанные, уставшие и перепуганные до смерти, путники съежились на буроватом островке посреди гнилого моря, в окружении заводей и бочаг с красной водой, запекшейся и черной у берегов. Стояла глубокая тишина, в воздухе ни дуновения – тяжелые испарения, набрякнув, распластались у самой земли.

Тео посмотрел на Санду. Она, скорчившись, спала рядом. Тео мог бы протянуть руку и отвести упавшие ей на лицо волосы. За Сандой посапывала Шныряла, дергая лапой, и Тео подумал, что ей наверняка снится, как она разукрашивает чью-то морду. Возле Шнырялы лежал, положив одну руку на грудь, а другую на рукоять меча, Вик. Лицо – непроницаемое. Тео даже поежился. Каменный и бледный, словно мертвец.

Снова взглянув на Санду, Тео слегка успокоился: вид девушки, спящей так мирно и беззаботно, забывшей о тревогах, дал какое-то утешение. Но что-то ведь его разбудило. Какой-то звук. Прислушался: ничего. И все-таки… Тео наклонил голову вправо, потом влево, разминая шею, и поднялся на ноги осмотреться.

По центру островка чернело неизвестно чье кострище, а рядом топорщился чахлый кустик нимерицы. Дальше нимерица пропадала совсем и обнаруживалась редкой порослью только метров через десять на север; тропа же настолько истаяла, что угадывалась лишь не то по старой памяти, не то по чутью.

Тео оглянулся и вздрогнул.

Кромка Кровавого леса была видна, когда они решили прикорнуть, теперь же скрылась, как и всё, что позади: кочки и бочажки, зыбкая тропа в жидких кустиках нимерицы – всё потонуло в темной мути, медленно наползающей багровыми клубами.

Сердце в груди Теодора екнуло и заколотилось со страшной силой, к горлу подкатило. Он бросился к Змеевику и растолкал его.

Сон с парня слетел моментально.

– Черт!

Тео даже вздрогнул: он впервые услышал, как Змеевик выругался.

– Быстрей, быстрей, быстрей! – кричал парень, дергая за лапу Шнырялу и рывком поднимая на ноги Санду – та, внезапно разбуженная, вскрикнула, не понимая, что происходит. – Скорее, бежим! Теодор!

Тео, окоченевший от страха, не отрываясь глядел на движущуюся стену: казалось, в их сторону идет цунами – плотная, жуткая, гибельная багровая тьма.

– Кровавый туман, – хрипло выдохнул Змеевик, как будто это все объясняло. – Это кровавый туман!

Подхватив свою слегу, он рванул туда, где золотилась чахлая нимерица, Шныряла прыжками последовала за ним, и Санда, спотыкаясь от сна, с жалобным скулением скатилась с островка.

– Быстрей, быстрей! – торопил их Змеевик, и Тео впервые слышал в его голосе неприкрытый ужас.

Туман поднялся до самого неба. Пелена скрыла красные облака, съела луну, погрузив топи в тревожную и безмолвную темноту, в которой слышалось лишь чавканье трясины под ногами и бульканье пузырей, поднимавшихся на поверхность бочаг, мимо которых бежала золотая тропа. Нимерица стала для игроков единственным ориентиром, самым дорогим и важным сейчас во всем мире.

– Что это за дрянь? – спросил Тео, настигнув Змеевика, который, тыкая слегой в тропу, проверял путь и спешно шагал вперед.

– Иногда он поднимается в топях, – быстро проговорил Вик, – кровавый туман. Из-за леса, из-за Древа испарений слишком много, не успевают рассеиваться. Это плотная пелена из мелких капель крови.

Вик покачал головой, голос упал до хриплого шепота.

– Этого нам совсем не надо. В нем темно. Ничего не видно. И еще…

Они одновременно бросили взгляды назад. Кровяная туча нагоняла, ворочая багровыми клубами, и в этих клубах исчезали, гасли кустики нимерицы.

Воздух загустел, отсырел, и Тео, отерев лоб, увидел на пальцах красную пленку. Он глянул на спутников: их лица, волосы и одежду усеивала кровавая морось.

Кровавый туман догнал их.

А потом появились огоньки. Будто кто-то ходил там, в темной пелене, держа в руках свечи с язычками призрачно-белого пламени. Огоньков становилось все больше и больше, они дрожали и мерцали, будто кто-то, догоняя путников, прыгал с кочки на кочку.

Тео не выдержал. Он сжал кулаки, вдавливая ногти в ладони, чтобы заставить себя очнуться от дремотного ужаса. Зачарованный страхом, глядел и глядел на пляску огоньков, движущихся по болоту там, вдали.

На плечо легла чья-то ладонь. Рядом возникло лицо Вика – обеспокоенное, тревожное, в мелких красных точках.

– Свечи покойников, – шепнул он. – Не смотри.

Вскоре Шныряла жалобно заскулила: огоньки обступили маленький отряд со всех сторон, держась на небольшом расстоянии от тропы, словно нимерица отпугивала их. Бледные, призрачные, они были похожи на то, будто кто-то сигналил в окошко заброшенного дома, водил свечами за мутным и пыльным стеклом – так, что огоньки расплывались, бледнели и вспыхивали вновь.

Санда, закусив губы до крови, боялась даже пикнуть, и Тео видел на ее глазах слезы. Девушка машинально переступала облепленными грязью ботинками, неотрывно глядя на золотистые кустики впереди.

– Да что же это такое, – процедил сквозь зубы Теодор, и вдруг… он услышал.

Тео остановился и замер. Хлюпающие шаги спутников стремительно удалялись и глохли в тумане. Он повернулся к востоку, навострив уши. Он не мог ошибиться. Он точно слышал. Голос.

Ее голос.

Теодор сошел с тропы. Болотные огоньки обступили со всех сторон, заплясали, не приближаясь, трепеща в чьих-то невидимых пальцах.

Он услышал ее. Снова. Четко и ясно – впереди, на расстоянии нескольких шагов, и сердце чуть не вырвалось из груди, забилось невыносимой болью.

– Мама!

Тео бросился вперед, выдергивая ноги из гнилых луж, выставив вперед руки и судорожно выискивая взглядом родную фигуру.

– Где же, где же ты? – бормотал он непослушными губами, падая на колени и поднимаясь, чтобы шлепнуться снова. – Мама? Мама? Где ты?

Мама звала его, и он бежал ей навстречу в жуткую муть. Теодор споткнулся и полетел вперед, в темный ходун, увяз руками в гадкой зловонной жиже и вдохнул омерзительный запах. Огоньки заплясали совсем близко, и он увидел… там, впереди, из тумана возникло знакомое лицо.

Мама смотрела на него. Испуганная, смертельно бледная, и огоньки плясали возле ее плеч. Теодор, не выдержав, закричал – громко и надрывно, сквозь слезы, потому что он не видел ее так долго, от тоски, от испуга:

– Мама, иди сюда!

Он попытался встать, однако ноги и руки держала трясина. Вокруг стали лопаться, поднимаясь из глубины, пузырьки. Обуреваемый яростью, Тео выдернул руки и заработал ногами, рванулся вперед.

Вдруг горло Тео обхватила чья-то стальная рука, рванула, опрокинула навзничь.

Мама закричала, закрывая рот руками, всхлипнула: «Теодор!», и Тео, дергаясь, попытался вырваться. Он нагнул голову, сжал кулаки, извернувшись, двинул со всей силы невидимому противнику в живот.

Кто-то охнул.

– Тео…

Голос Змеевика.

Тео дернулся к маме, но Вик ухватил его за локоть и удержал на месте:

– Нет, нет!

Тео попытался вырвать руку, однако парень был выше и сильнее и наконец притянул его к себе, крепко обхватив за плечи.

– Это морок! Не поддавайся ему!

Теодор смотрел перед собой в красную муть и видел там, на расстоянии десяти шагов, лицо матери, которая пыталась встать с колен, но не могла.

– Отпусти меня! – завопил Теодор. – Там моя мама! Отпусти, черт возьми, что ты делаешь?

– Нет там твоей мамы! – рявкнул Змеевик и с силой вытер лицо Тео рукавом. – Это все кровавый туман!

И тогда Тео увидел: там, где только что была его мама, мерцал огромный огонек – вытянутый, расплывающийся, слегка напоминающий человеческое лицо. Он горел в самой середине черного озерца. Вода вдруг вспенилась, пошла бурунами и хлестнула волнами в берег, а в центре оконца появился облепленный тиной корявый и скользкий гребень, а следом из жижи высунулась и остальная голова: широкая и массивная, вся в струпьях и бородавках, с широкими сизыми губами. С гулким низким ревом чудовище раскрыло пасть, усеянную мелкими зубами, и в этом реве послышалось: «Те-о-дор».

Тео шарахнулся в сторону, чуть не сбив Змеевика с ног.

Существо закрыло пасть и начало погружаться, булькая и пуская пузыри, а свечи покойников одна за другой потухли над его головой.

Тео растерянно повернулся к Змеевику.

– Ты… – вымолвил он. – Я думал… думал, это…

Тео чуть не заплакал, такая сильная тоска обрушилась на него. Это была не мама. Он почувствовал, что на глаза вновь наворачиваются слезы, и, совсем как в детстве, крепко зажмурился, чтобы не видеть этой ужасной мглы, сомкнувшейся вокруг.

– Я просто…

– Успокойся, – мягко сказал парень.

Тео вдруг почувствовал, что тяжелая рука Змеевика ободряюще сжала его плечо. Он еще дрожал, но в этом жесте было что-то успокаивающее, что-то, чему он мог доверять в этом кошмаре, ставшем явью.

– Прости, – глухо выговорил Тео.

Змеевик вздохнул:

– Ничего, Тео. Ничего.

И они пошли назад, пробираясь по кочкам, петляя между бочаг с бурой водой. Тео удивился, как он забежал так далеко, да еще без слеги, которой Вик проверял дно.

Вскоре в тумане забрезжила позолотой нимерица.

– Так. Вот тропа, – сказал Вик, – а это наши следы. Кажется, мы немного вернулись. Ну ничего, сейчас нагоним девчонок.

– Я думал, – медленно проговорил Тео, – думал, это мама. Понимаешь?

Змеевик обернулся. Тео вдруг понял, что парень нисколько не сердится. Его зеленые глаза были грустными и обеспокоенными.

– Я знал, что это не так, – запинаясь, начал Теодор, – но мне захотелось поверить…

Змеевик чуть приподнял уголки губ.

– Почему ты улыбаешься? – удивился Тео.

– Вначале я думал, что тебя нельзя брать в поход. – Вик улыбнулся шире и покачал головой. – Я ошибался. Теодор, у тебя все получится. Ты сильный, и тебя просто так не сожрешь.

Тео знал, что Вик никогда не говорит лишнего в попытке ободрить. Когда надежды нет, он просто молчит. А значит, надежда была. Тео слегка улыбнулся. Змеевик одобрительно хлопнул его по плечу и кивнул на тропу.

Не успели они пройти и десяти шагов, как над топями разлился дикий вой. Он катился над бочагами и островками, все больше наливаясь ненавистью, отчего Тео вмиг оцепенел и только стоял, слушая и слушая лютое завывание.

Потом все стихло. Вновь надвинулось гулкое сырое безмолвие.

– Что это было? – спросил Тео дрожащим голосом.

– Кэпкэуны, – бросил Змеевик и вгляделся в туман. – Совсем близко… на севере.

И вдруг он рванулся вперед:

– Дика!

Вой послышался снова, ближе, хоть и приглушенный влажной пеленой. Теодор понесся следом, думая о том, что где-то во мгле не только Дика и Санда, но и самые жуткие существа, о которых знал Змеевик.

Вик бежал, падая, поднимаясь и снова падая. Наконец он рухнул на колени перед чахлым, облепленным лишайником деревцем и, что-то бормоча белыми губами, принялся шарить пальцами в пожухлой блеклой нимерице.

Вой раздался в третий раз, теперь какой-то унылый и по правую руку – на востоке. Вик резко вскинул голову, глаза его округлились. Тео подбежал и всмотрелся в тропу. Вот отпечатки лап Шнырялы, еще не затянутые трясиной, вот следы небольших ботиночек Санды. А рядом – у Тео даже дыхание замерло – отпечатки неестественно широких человеческих ног. Босых.

– Они дальше не пошли. – Змеевик подскочил, словно его подбросило пружиной. – Впереди между нимерицей следов нет. Кэпкэуны явились по топям с северо-запада – видимо, что-то учуяли и вышли на них. – Змеевик еще раз осмотрел тропу под ногами. – Ни костей, ни волос… стало быть, они их не…

Голос его оборвался, и Теодор содрогнулся, поняв, что именно недоговорил Вик.

– Они взяли их живьем. – Змеевик, прищурившись, вгляделся в туман. – На восток! Кровавый лес остался позади нас, на юге. Тропа уводит на север, а по правую руку, на востоке – окраина болот. На окраине и живут кэпкэуны. Неужто так близко?

Говорил он быстро, задыхаясь, и видно было, как на горле у него колотится жилка. Внутри Тео тоже все заклокотало, забурлило, его обуял дикий страх. Он пугался в Полночи много раз и, казалось, познал все оттенки испуга – и тревогу, и яростный страх, и замогильный ужас. Но такого еще не испытывал.

Кэпкэуны похитили их. Шнырялу. И Санду.

– Они тащат их в общину! – вскрикнул Змеевик, вытаскивая меч из ножен. Глаза парня сверкнули безумным огнем.

– Зачем?

– Лучше тебе не знать.

Змеевик ринулся вперед по пружинящему хлюпкому дерну и вдруг обернулся.

– Тео!

Тео, опомнившись, шагнул к нему, но Змеевик предупреждающе поднял руку. Тео недоуменно остановился.

– «Если союзник попадет в беду, другие не уйдут, пока не сделают все, чтобы его спасти», – процитировал Змеевик. – Это из нашего договора. Но пункт о спасении действует лишь до тех пор, пока есть надежда выручить того, кто попал в беду. Когда мы решали, идти ли за тобой к майастре, я склонился к тому, что ты, возможно, жив. А жизни других ничего не угрожало, потому мы пошли за тобой. Но это вот – другое.

– О чем ты?

– Это смерть, Тео. Верная смерть. – Змеевик обернулся, окидывая взглядом туманную мшару. – Я не проберусь по туману через болото. Без тропы, в темноте… Оно поглотит меня. Но если даже выберусь к селению кэпкэунов – там все и закончится. – Он тяжело вздохнул и потер лоб. – Я не смогу их спасти. И ты не сможешь.

Змеевик посмотрел Тео в глаза – сурово и твердо, – кивнул на тропу.

– Иди. Иди по ней, найди перекресток всех дорог. Может, ты единственный, кто исполнит свое желание в Макабре. Да будет так. Я желаю тебе успеха от всего сердца. Точнее, от той половины, которая пока не превратилась в камень.

Змеевик сжал губы судорожно и безумно, словно перед прыжком в пропасть.

– Хочешь… чтобы я ушел? – недоверчиво спросил Тео.

– Да. Ты свободен от договора.

– А ты?

– Ты не понимаешь… – Голос Змеевика сорвался. – Ничего не понимаешь… – Он приложил руку к груди, как делал тогда, после превращения в змея, и на его лице, обычно таком бесстрастном, проступило отчаяние. – Если ее не станет… Если не станет ее, лучше мне дожидаться, когда время повернет вспять… мертвым.

Змеевик моргнул остекленевшими глазами, опомнился и сдвинул брови.

– Я ухожу!

И он, развернувшись, нырнул в туман.

Теодор остался на тропе, озябший и потерянный. Когда до него донеслось удаляющееся «прощай!», внутри полыхнула ярость. Гнев, раздражение, бешенство. Тео испугался, вдруг от этой ярости мир вновь почернеет, съедая звуки и запахи. Но нет.

Это была другая ярость.

Он глянул на север: где-то там, за кровавой пеленой, мерцает над перекрестком комета. Там второй Замок Смерти и карта-Путеводитель, которая укажет дорогу к родителям.

Тео посмотрел на восток, где в тумане еще слышались хлюпающие шаги Змеевика, и перед его глазами встала Санда. Он представил на миг, что чудовище – босое, грязное, с длинными руками и капающей слюной из раззявленной пасти – держит ее, а она кричит, и в голове у него все помутнело, почернело, налилось лютой, нечеловеческой злобой.

– К черту! – взревел Тео. – К черту!

Он чертыхался и бесился, топая ногами на тропе, разрывающийся между севером и востоком. Потом вдруг остановился. Замер. И, ругнувшись, бросился вслед Змеевику – туда, где виднелись темные ямки с водой, оставленные его сапогами.

– Сколько раз я подыхал! – рычал Теодор. – Сколько раз меня пытались уничтожить! Сожрать, разорвать, утопить, прошить пулями, а я все еще, черт возьми, жив! Все еще жив! И если сдохну, сейчас сдохну – пусть оно будет так. Пусть и сдохну, как собака! Пускай! Раз уж суждено – ну и к чертям собачьим, жрите. Жрите, твари, но вы мной подавитесь!

Тео сам не знал, кому кричал все это. Он просто бежал, спотыкаясь, по следу Змеевика и вскоре увидел на пригорке высокий силуэт.

Вик ринулся ему навстречу, держа меч на отлете, – видимо, из-за тумана решил, что его нагоняет чудище или покойник. Узнав Тео, Змеевик даже растерялся. Опустил меч и, помедлив, указал на следы:

– Видишь? Вот они, босые. Тут их тропка на Багровые топи и проходит, земля как-никак плотнее, чем к западу от нимерицы, куда ты сунулся за покойницкой свечкой. С одной стороны, нам не повезло. Золотая тропа оказалась слишком близко к тропе кэпкэунов. С другой, очень даже повезло: мы знаем, куда они пошли. Так что быстрее, быстрее, Тео!

Началась мшара. Тропа заходила ходуном; ноги только чудом не проваливались в жиденькую, затянутую плесенью и красноватым сфагнумом трясину. Змеевик, взмыленный и взбешенный, ступал след в след, зная, что, если тут кэпкэун не провалился, и он, стало быть, пройдет. За ним следовал не менее взбешенный и вспотевший Тео.

Некоторое время спустя туман начал развеиваться. На небе проявились облака, и где-то даже блеснула звезда. Тео уловил бормотание Змеевика, то тихое, то громче, то снова тише. Парень повторял имя Дики, и в его голосе звучало такое отчаяние и безысходность, что Теодор содрогнулся.

Он оступился и ухнул по колено в мутную бурую жижу, но Змеевик тут же подхватил его и вытянул на сухое место. Решив перевести дыхание, они уселись на маленьком островке.

– Стало быть, вы с Дикой…

Тео впервые за долгое время сказал «Дика». Называть ее Шнырялой при Вике он теперь не мог.

– Нет.

– Нет?

– Я сказал.

– Но она тебе нравится?

Змеевик уставился на Тео так, что тому стало не по себе.

– Она для меня больше чем друг. – Вика, обычно немногословного, словно прорвало: – Больше чем сестра. Больше чем кто-либо. Она умерла из-за меня, понимаешь? Если бы я не попросил ее дать мне имя, если бы отец ничего не узнал, если бы… Но все случилось так, как случилось. И я умер, тоже умер – из-за нее.

Он рывком встал и зашагал вперед, чавкая и хлюпая по следам кэпкэунов.

– Цени свою жизнь, Тео! Не отдавай ее за бесценок, но не бойся отдать за то, что тебе дорого. Пока ты жив, для тебя открыта любая дверь. Для нежителей любви нет. Нет в вашем понимании.

– Мои родители – нежители! – пробурчал Тео, шагая следом.

– У нежителей не может быть детей, – бросил Змеевик. – У нежителей не может быть семей.

– Как так?

– Дорога наша во тьме. Если мы любим, мы можем лишь взяться за руки. Все же остальное – недоступно. Запрещено!

– Но у них была своя спальня… и…

Топь всхлипнула, когда Змеевик круто развернулся к нему.

– Мне жаль, – жестко сказал он.

«Ты ошибаешься», – упрямо подумал Теодор. Но внутри все обмерло то ли от подозрения, то ли от догадки. Все обострил гнев, гоняющий по жилам кусачую, кипящую кровь.

Скоро хляби сменила более-менее твердая земля. Тео и Вик выбрались на нее грязные, перемазанные, и воняло от них, должно быть, до самых небес. Но таки они выбрались. Продрались сквозь Багровую топь, по самому ее кровавому сердцу, и теперь бежали по устью речонки, впадающей в болото, скрытые стеной из камышей и обломанного невесть кем рогоза.

Вик первым заметил густой белесый дым, струившийся к багровому небу. Они вскарабкались на пологий берег, выползли на возвышение и залегли в перелеске. Змеевик лежал рядом к Тео, локоть к локтю, так что одна из его косиц моталась чуть ли не по уху Тео. Прищурившись, оба вглядывались в тени, мелькавшие в перелеске, и тревожно вслушивались в голоса.

– Община, – шепнул Вик.

Тео почувствовал: там, среди темных деревьев, живет сама опасность. И ненависть, и голод, и ужас. Сердце его щемило от безнадеги, но силы были – никуда не делись, их Тео будто черпал из своей ярости. Иногда так бывает: осознание того, что надежды нет, на самом-то деле надежду тебе и возвращает.

– Пошли, – выдохнул Змеевик.

И они, крадучись и пригибаясь к самой земле, двинулись в сумрак между деревьев. Наверху вызвездило, между разорванных туч заскользила луна – уже не полная, как в начале похода, а щербатая. Она шла на убыль, давая меньше света. Тихо пробираться в чаще, заросшей колючими кустами, было нелегко, так что исцарапались, изодрались пуще прежнего, но Тео и не замечал боли. Ничего не замечал.

Вдруг совсем рядом послышались голоса. Гулкое, утробное ворчание, словно пьяница обнаружил, что бутылка пуста. Тео и Вик затаились.

Вскоре по правую руку, где деревья росли пореже, они увидели движущиеся высокие тени. Одна выступила из темноты на свет, и Тео с ужасом увидел, что на массивном корявом теле с длинными лапами, которые заканчивались острыми когтями, сидела огромная собачья башка. Косматая, с вытянутой далеко вперед мордой, с торчащими ушами; пасть с кривыми зубами то открывалась, то захлопывалась. Ворчание и рявканье, вероятно, было кэпкэунскими словами. Древним и злобным наречием, знакомым лишь этим тварям.

Вслед за первым чудищем появилось второе. Переговариваясь, они не спеша протопали между деревьями и спустились с пригорка.

Теодор глянул на Змеевика. Тот раздувал ноздри и пристально смотрел вслед жутким существам.

– Это… это они, да?

– Да. Огры. Кэпкэуны.

Тут до Теодора дошло, почему название этих тварей составлено из слов «голова» и «собака»[2]. Оказалось, смысл самый что ни на есть прямой: вместо нормальных человеческих голов у кэпкэунов были собачьи. Тео передернул плечами – такого отвращения он не испытывал даже в логове майастры, очнувшись в окружении мертвых животных.

Более омерзительных созданий и придумать было сложно. Мощное и высоченное человеческое тело и – уродливая собачья голова, по одному взгляду на которую было видно, сколько же лютой жестокости, сколько бесчеловечной ярости скрывает сердце кэпкэуна. Тео вспомнил Шнырялу. Та хоть и перекидыш, но по сравнению с этими чудовищами ничуть не опасна.

Эти-то – другие.

Тео с Виком со всеми предосторожностями поднялись по тропе кэпкэунов на всхолмье и оттуда увидели деревеньку, которую Змеевик называл общиной.

Это было расчищенное место с большой вытоптанной площадкой посередине. В центре высился столб, который венчала громадная каменная собачья башка с пустыми глазницами, уставившимися в сторону Багровых топей. Вокруг теснились покосившиеся саманные хатки: маленькие, похожие на румынские хижины для скота, с шестами, торчащими из крыш.

Тут и там горели костры, возле которых сидели и ходили кэпкэуны. Одежды на них не было, за исключением наброшенных на бедра и плечи шкур, да еще некоторые носили постолы с обмотанными вокруг икр веревками.

Змеевик заговорил быстро и нервно:

– Запомни, Тео. Это все – нелюди. Они чудовища, и как только создала таких земля, не знаю. Ужасные порождения темноты. Их общины часто воюют, а победители пожирают побежденных, особенно если времена голодные. Кэпкэуны едят все живое, что попадается по пути. А их самки… – Голос Змеевика дрогнул, осекся. – Проголодавшись, они могут убить и пожрать свое потомство. У них нет сердца, по крайней мере человеческого. Говорят, оно, как и голова, собачье. Знаешь, даже моему отцу не по себе от этой мрази…

Больше всего костерков горело на площади вокруг столба, и одни кэпкэуны подходили к ним, а другие, напротив, поднимались и скрывались в темных хатках. На огне что-то жарилось – вроде как мясо, и Теодор содрогнулся.

Вдруг они не успели?

Дурные мысли так и лезли в голову. Тео старательно отгонял их, но все равно в кострах чудилось что-то неизбежно зловещее.

Теодор насчитал несколько десятков хаток.

– Небольшое селение, – также заметил Змеевик. – Наверное, их потрепали другие общины. Но все равно их слишком много. В открытый бой лезть и думать нечего. Осмотримся… Пошустрей, но и поосторожней.

Змеевик потянул Теодора влево, и они, уповая на темноту и перелесок, прокрались между деревьями по бездорожью в обход кэпкэунской общины. Тео старался ступать бесшумно, но ветки то и дело трещали, и ему казалось, что чудовища вот-вот бросятся в погоню. Стоило какому-нибудь кэпкэуну рявкнуть громче обычного, сердце Тео испуганно екало, и он с ужасом вскидывал глаза на кошмарных, лишь подобных человеку существ.

Вдруг Змеевик остановил его, положив руку на локоть. Указал вперед между хатками:

– Видишь?

Тео всмотрелся: в узком пространстве между ближайшей хаткой и убогой сараюшкой виднелись прутья клетки, внутри которой, озаренные луной…

– Санда?!

– И Дика, – пробормотал Змеевик, сощурившись. – Вроде бы. Давай-ка чуть ближе. И осторожнее, там часовой ходит.

Пригнувшись, они двинулись к хатке, и вдруг в отдалении, из глубины чащи, раздалось гулкое и громкое «ду-дууу». Этот звук могла издавать только трембита – карпатская четырехметровая труба, изготовленная из дерева, в которое ударила молния, что придавало ей особенное звучание; Теодор его даже в Полуночи узнал.

Кэпкэуны у костров так и подскочили. Послышались вопли, лай и рявканье – из хаток выбегали еще огры, размахивая кривыми саблями, длинными ножами и окованными железом дубинками, и над селением загремел клич:

– Ар-ра!

От этих криков, лязганья металла и клацанья зубов у Теодора душа в пятки ушла. Вскоре кэпкэуны толпой ринулись туда, откуда гудела тревожная трембита, и площадь мигом опустела, будто вымерла. А минуту спустя где-то в отдалении, за стеной мертвенно-черных деревьев, волной ударил шум боя. Звенела и скрежетала сталь, глухо ухали дубинки, кэпкэуны грызли друг другу глотки, лаяли, рычали, отчаянно визжали от боли и выли, умирая.

Так или иначе, община опустела. Кое-где еще виднелось шевеление, кто-то выглядывал из покосившихся хаток, но Теодор сообразил, что это всего лишь старики и детеныши. Пора.

– Давай, Тео! – выдохнул Змеевик и скатился по склону.

Теодор ринулся за ним между скособоченных построек, крыши которых были покрыты красноватым мхом, замшелые и грязные. Дух в деревне стоял такой, что у него заслезились глаза и заложило нос. Где-то неподалеку, кажется, у костров возле столба, раздался клич «ар-ра!», но Тео и Змеевику было не до него. Они прокрались дальше по дорожке, выбеленной луной, и остановились у кривого плетня, возле которого валялись битые черепки и кости. Вик прислонился спиной к хатке, заглянул за угол и одними губами сказал Тео: «Часового нет».

Выставив вперед клинки, они подскочили к клетке. Там было пусто. Совсем недавно они видели здесь пленников, теперь же – пусто. Забрали. Увели. А может, уже…

Теодор задрожал, бросился вперед, но Змеевик его опередил. Он оттолкнул шатающуюся на веревочных петлях дверь и заглянул внутрь. Тео тоже уставился между грязными, испачканными черным прутьями. Запах из клетки шел – хуже некуда. Вик склонился, поднял что-то с земли и протянул Теодору. Это оказался самодельный нож с грубой костяной ручкой и испачканным в крови лезвием.

– Дикин? – выдохнул Тео.

Вик кивнул – бледный, помертвевший. Он нагнулся, не обращая внимания, что его косички возят по грязи, и принялся обшаривать клетку дальше. Потом попятился и выбрался наружу. Поднял пальцы, измазанные бурым:

– Там кровь. Свежая, совсем свежая…

Теодор задохнулся. В глазах потемнело, будто на голову набросили мешок. Змеевик отстранил его с пути, сосредоточенно осматриваясь. Вдруг рванулся вперед и упал на землю, раздвигая пальцами траву:

– Смотри, и здесь кровь. – Он поднял голову. – И вон там тоже.

По вытоптанной земле тянулась ровная цепочка темных лужиц, которая уводила прочь от хатки и между двумя сарайчиками убегала в лес.

– Может быть, – пролепетал Тео. – Как думаешь?..

И тут же зло одернул себя: нельзя так сразу сломя голову бросаться в омут надежды. Может, стоит поискать в деревне? Вдруг, если они побегут по кровавым следам, только потеряют время? У Змеевика, кажется, были те же мысли – он оглядывался, прислушивался к шуму драки. Рык огров и лязганье стали приближаться и скоро зазвучали уже рядом, на соседней улице.

– Уходим, – сказал Вик. – Вперед, вперед!

Он подтолкнул Тео, и парни рысью помчались к лесу, приглядываясь к кровавым следам и иногда бросая тревожные взгляды назад. В просвете между хатами Тео увидел мечущиеся косматые фигуры, все селение заполонили крики и вопли. Костры на центральной площади взметнулись к самому небу, соломенные хатки заполыхали, в черном дыму мелькали жуткие тени, слышались предсмертные вопли и рявканье.

Теодор следом за Виком вбежал в лес. За ними сомкнулся мрак, и звуки побоища стихли, был слышен лишь гулкий, раскатистый шелест.

Змеевик наклонился и указал на ствол:

– Вот здесь, посмотри.

Он постучал по коре пальцем. Тео углядел отпечаток маленькой ладони, а рядом, на широких листьях, темнели капли. Это могла быть рука Санды или Шнырялы, но точно не длинная лапища кэпкэуна. Значит, они бегут в верном направлении.

– Кто-то из них ранен, – глухо пробормотал Змеевик. – Скорей, Тео, скорей!

Перед глазами Тео мелькнула Санда: держась одной рукой за живот, она бежит в лес, а другой опирается на деревья, чтобы не упасть… В горле заклокотало, забурлило, и что-то сильно сжало голову, так что Тео вновь стало казаться – все вокруг черное, черное и только черное.

Он стиснул зубы и вслед за Змеевиком стал продираться вперед сквозь заросли кустов, папоротники и хвощи. Они выбежали на довольно ровную местность, где мягкая трава скрадывала шаги, и затрусили между деревьями. Змеевик сосредоточенно читал оставленные следы: примятый хохолок кочки, вдавленный камень на дне буерака, обломанная веточка, мазок крови.

Вдруг он остановился. Звеня и шепча на все лады, по скользким порожкам бежал извилистый ручей. Теодор остановился ниже по течению, быстро зачерпнул воды и хлебнул от души – горло пересохло, а в болотах воду они сберегали, там-то набрать негде.

Вик поманил его рукой.

Теодор подошел, взглянул туда, на что смотрел Вик, и ноги у него подкосились. Камень у ручья весь был залит темно-красным, будто кто выплеснул на него целую кружку крови.

– Так много… – прошептал Змеевик, бледный, помертвевший, и на мгновение рука его ослабла, чуть не выпустив меч.

Теодор понимал, что означает эта лужа. Оставалось гадать, как можно было добежать сюда с такой раной, но что рана смертельна, что крови потеряно уйма и надежды спасти раненую нет, – это он осознал точно. Остро и ярко, как почувствовал по рези и жжению в глазах, что вот-вот заплачет навзрыд.

«А если это она?» – подумал Теодор, и колючая боль атаковала сердце, а потом кусочек плоти, отчаянно бьющий по ребрам, сжала ледяная смертоносная рука. Холод разлился по внутренностям, хоть кровь бежала горячая, буйная, наполненная яростью.

Тео и Змеевик стояли, оцепенев, в глухом молчании, когда заросли на другом берегу заколыхались, послышалось тяжелое дыхание и сип, шаркающие шаги.

– Дика… – уронил Змеевик.

Теодор стоял ближе к источнику звука, и ему хватило пары мгновений, чтобы перепрыгнуть ручей и оказаться возле кустов. «Санда! – кричал внутренний голос. – Санда!»

Но это была не она. И не Дика…

Взгляд Теодора нашел того, кто так тяжело дышал, и он едва устоял на ногах. Потом время понеслось вскачь, секунды слились в одну мерцающую темнотой вечность. Кэпкэун раззявил пасть и, клацая зубами, разбрасывая слюну и слизь в разные стороны, прыгнул на Теодора.

Тео успел выставить нож, но жуткая тяжелая туша навалилась сверху, вцепляясь когтями в плотную ткань плаща. Тео заорал, зовя Змеевика на помощь, и тут же задохнулся от склизкого жаркого дыхания на лице. Вик не стал медлить и напал на кэпкэуна: тот дернулся влево, взвыл и махнул лапой в сторону продолжая удерживать Тео второй. Теодор почти не дышал от нажима на грудь, от когтей, яростно скребущих по плащу, плотная ткань которого защищала, подобно кожаному жилету у воинов древности.

– Тео! – вскричал Змеевик.

Теодор увидел, как блеснул меч – высоко поднятая сияющая молния. Кэпкэун повернул огромную башку, оставив Тео на мгновение без внимания, и тот, кое-как выдернув руку из-под насевшей на него туши, ударил ножом вслепую, на угад. Лезвие вошло в твердую мясистую плоть, кэпкэун взвыл, лапы его судорожно сжались, и Тео, задыхаясь, надавил сильнее. Его глаза ничего не видели, только нависающую черную грудь огра.

И в следующий миг меч Змеевика обрушился снова – сбоку и сзади. Кэпкэун содрогнулся, выпучил глаза и вывалил язык прямо над лицом Теодора. На шею Тео хлынул горячий поток скользкой жидкости, он зажмурился и сжал зубы, но мир вокруг него почернел – медленно и в то же время молниеносно, будто в страшном сне. Кэпкэун дернулся в агонии, замолотил лапами по земле и затих.

Наступила гулкая, мертвая тишина. Теодор едва дышал, придавленный телом убитого кэпкэуна, и в черном безмолвии слышал только пульсацию собственной крови. В голове была какая-то сплошная муть, и он знал, что помутилось не сейчас, а в момент нападения кэпкэуна, а может, еще раньше, когда он только увидел этих чудовищных, бесчеловечных тварей.

Тео таращился вверх и понимал, что куда он сейчас ни посмотрит, не сможет, просто не сможет разглядеть ни одного оттенка. Трава и листья, небо, и звезды, и кровь из собачьей пасти – все черное, черное, черное…

Тело кэпкэуна перекатилось вбок, и встревоженный Змеевик протянул Тео руку. Теодор наконец-то вздохнул полной грудью, с трудом поднялся на ноги и уставился на тело.

Туша распростерлась на земле во весь свой гигантский рост, а роста в ней было больше, чем у Теодора и даже у Змеевика, хоть тот и был самым высоким из виденных Тео мужчин. Собачья башка с разинутой пастью таращилась на Теодора остекленевшими красными глазами. Распахнутая шкура открывала голую человеческую грудь, из которой торчала рукоять ножа – прямо напротив сердца.

Змеевик наклонился, выдернул лезвие, протер его и подал Тео оружие рукоятью вперед. Теодор молча принял нож и так и застыл, глядя на вполне человеческий торс и позабыв о жуткой морде. Он только что убил живое существо.

Мир по-прежнему был черен.

– Я убил его.

Змеевик положил руку на плечо Тео, как уже однажды делал, и Теодор судорожно вдохнул.

– Он лишь снаружи человек, – мягко напомнил Вик, – и то наполовину. Надеюсь, сердце в его груди собачье. Будем думать, что это так…

Внезапно Змеевик издал приглушенный возглас и склонился над трупом.

– Ты сколько раз его ударил?

– Один, – вымолвил Теодор непослушными губами.

– Значит, его успели порезать до нас.

Вик пнул тварь в колено, затем кивнул на живот. На теле огра оказалось еще две раны – длинные и глубокие.

– Смотри, у него ноги мокрые. Так что это наверняка его кровь на том берегу.

Змеевик потер ладонями лицо. Порезанный, в синяках, в разодранной одежде, весь в грязи и вонючем болотном иле. И везде кровь, кровь, кровь. Теодора мутило от одного взгляда на брызги: хоть он видел их черными, но знал, что кровь красная.

Мир был черен. Как ночь. Как самое дно колодца. Как мысли Тео, которые посещали его во время этого путешествия в самых глубоких снах, о которых он никому не рассказывал. О которых хотел забыть.

Но Теодор знал, это не так. Если бы он мог видеть цвет, то увидел бы, что мир на самом деле красный.

Красный. И все.

Змеевик выдохнул, заправил волосы за уши и прислушался к лесу. Вдалеке за купами деревьев клубился дым, слышались приглушенные вскрики. Он тронул Тео за локоть:

– Нужно искать дальше. Но сначала…

Вик нагнулся над ручьем и наспех смыл с лица кровь. Потом вступил в ручей и принялся шаркать по каменистому дну, счищая налипшую на сапоги болотную грязь. Теодор тоже вошел в воду и опустил руки в холодный, свежий поток.

Вдруг Вик усмехнулся и шепнул:

– Дика. – Помолчал и добавил громче: – Клянусь своим жалким куском сердца, она пырнула его. Ну, точно, пырнула! Нет, просто так ее не возьмешь!

Он достал нож, оглядывая желтоватую рукоятку с особой нежностью.

– Только как они его не отобрали?

Теодор представил, как ужасный кэпкэун, которого они вдвоем еле завалили даже раненого, открывает клетку, и кто-то из девушек встает, а огр бросается на нее… Теодор взял себя в руки. Он даже не представлял, какой ужас испытали девушки в плену. Ведь они не знали, что Тео с Виком пошли за ними. Не знали, что их попытаются вызволить.

– А вдруг те следы, по которым мы шли, все кэпкэунские? – с ужасом осознал Теодор.

– Отпечаток ладони точно не его, – мотнул головой Змеевик. – А все остальное – да, вполне может быть. Вон какие раны, крови много потерял. Ну сам посуди: зачем ему забираться сюда просто так, да еще порезанному? На общину напали, он должен был драться с сородичами. Может, Дика и Санда воспользовались суматохой? Пырнули часового и сбежали, а он побежал вслед? Кто знает, что произошло… Так или иначе, но мы видели Санду и Дику в клетке за несколько минут до того, как зазвучала трембита. Стало быть, у кэпкэунов не было времени проглотить их. Особенно Дику. Она бы точно встала им поперек горла так, что они бы еще полчаса пытались ее протолкнуть.

Змеевик ухмыльнулся, будто мысль о том, какая Дика строптивая и ненормальная, его безумно радовала. «Вот точно, странный он принц, – подумал Тео. – Обожает лягушек, это я могу понять. Ну, змей всяких, ладно. Но чтобы влюбиться в Шнырялу… Это надо быть совсем больным на голову. А с виду нормальный. Вроде».

– Так что они где-то здесь. – Змеевик тряхнул мокрыми косицами и огляделся. – И нам нужно найти их прежде, чем победившая община примется обшаривать окрестности.

Теодор провел рукой по лбу. Ему казалось, он сейчас упадет прямо в ручей: усталость навалилась – не передать. Дышал еле-еле, от каждого вздоха ныли ребра. Сними сейчас он плащ, свитер и рубаху, на теле живого места не увидит. Только синяки, расцветающие там и сям…

Казалось, дни, когда он жил с родителями и Севером, бродил по Трансильвании, играл на флуере, канули в прошлое лет сто назад – и все, что было после, относилось к другой жизни, в которой он стал другим Теодором. Лучше или хуже? Он не знал. Но что другим – точно.

И этот новый Теодор жил войной.

Змеевик зашагал вперед, приглядываясь к прибрежным растениям, касаясь рукой то камней, то стрел диких ирисов. Теодор двинулся следом, охая и хватаясь за бок. Он мельком глянул на ирисы. Красивые цветы. Тео помнил, что они ярко-синие, точно небо поутру, и отвернулся.

Ирисы были черные.

Глава 11. О том, как растут Смерть-цветы

Теодор понял, что что-то не так, когда коснулся лица рукой.

Щека оказалась влажной. Он удивленно тронул лоб – нет, рана от пули Вангели затянулась. Он посмотрел на правую ладонь, затем на левую – и увидел длинный порез от впадины между большим и указательным пальцем до самого запястья. Будто кто рассек кожу точно по линии жизни, и теперь из ранки сочились и падали в воду темные капли.

Как он не заметил прежде?

Теодор сжал руку в кулак, надеясь, что кровь сама остановится. Перевязывать было нечем. Да и пустяк рана-то, хоть и длинная. Кэпкэун достал или сам где поцарапался? Ох уж эта Полночь, все здесь кусает, жалит, бьет, добра ждать неоткуда. На всю чернющую Полночь только одно светлое пятно – Кобзарь: в броской смешной одежде, неунывающий и улыбчивый настолько, что, кажется, у него другого выражения лица и нет, только улыбка. Зато улыбаться он умеет на все лады – укоризненно, насмешливо, игриво, задумчиво…

Тео брел, поскальзываясь на камушках, пять минут, десять… Кровь не останавливалась. Хуже всего было то, что она в изменившемся зрении Тео была теперь черная. «Будто мертвячья», – содрогнулся он.

– Смотри-ка, – Змеевик указал на покатый берег впереди, – там ирисы обломаны. Ох уж эти барышни: как хору танцевать – сама грация, а скрыться в лесу – будто медведь ломился.

Вик покачал головой. Тео отметил, что в речи парня все чаще и чаще всплывают шутки – и порой под стать Шнырялиным. Точно говорят: с кем поведешься… Да и лицо парня – каменное в начале похода, все чаще и чаще выражало эмоции. Тео не раз уже замечал, как, бывало, Шныряла скорчит рожу или хохотнет, и на лице Вика что-то такое похожее отразится. Бледной тенью, но таки отразится. Глядишь, неделю-другую с ними поошивается и начнет городить всяко-разное! Ну как Шныряла, а ей палец в рот не клади, вечно такое ляпает, аж уши сворачиваются.

Они прошли еще немного.

– Стой! – шепотом крикнул Тео и замер. Он четко видел на илистой глине отпечаток. След небольшого ботинка. Змеевик, подергивая широкими плечами, подошел и тоже уставился под ноги. И тут…

– Ох уж эти парни! Как барышня в праздник украсит себя монистом, так сразу кривятся: зачем столько цацек? А как в опасное путешествие отправляться, где нужно быть бесшумным и осторожным, так сразу: «Где мои чертовы кольца? Срочно украсить всю башку, чтобы каждая тварь за версту слышала: гром гремит, коса трясется – Змеевик в лесу крадется!»

Змеевик, ошеломленно хлопавший глазами, вдруг запрокинул голову и расхохотался. Впервые за все путешествие, в полный голос. Но от Тео не укрылось, что в смехе было облегчение.

Они выбрались на берег с примятыми ирисами и в лунном свете разглядели у большого камня, полускрытого густым терновником, стоявшую на коленях Санду. Тео увидел ее большие, радостно удивленные глаза на белом лице. Едва Теодор столкнулся с ней взглядом, хоть меж ними и было еще много шагов, сердце так и ухнуло в груди, так и забилось. Болезненно и гулко, точно колокол. В животе екнуло, голова пошла кругом от радости.

Живая!

Живые!

Опомнившись, Теодор бросился к Санде, хлопая полами плаща, путаясь ногами в длинной осоке. Но Вик его опередил. Парень в два счета оказался возле камня, мельком кивнул Санде, обогнул колючие заросли терновника и застыл.

Санда вскочила на ноги и, только Теодор успел столкнуться с ней взглядом второй раз, отчего сердце вновь ухнуло, бросилась ему навстречу. Теодор, не соображая, что делает, наклонился, и одна ладонь девушки легла на его плечо, другая скользнула за спину, нежная щека прильнула к его изуродованной щеке… И Тео задохнулся от какого-то неведомого, щемящего чувства, которое, казалось, вот-вот поднимет его высоко над землей; это чувство хлынуло откуда-то из самых глубин души и сметало все на своем пути, словно волна кровавого тумана, но совсем другое, совсем другое… Какая-то огромная радость вперемешку с болью и страхом.

Он неловко дернулся, чтобы прижать к себе Санду, но та отступила, и руки Тео неловко повисли в воздухе. В лице Санды не было ни кровинки, губы тряслись, челка стояла дыбом, глаза ярко блестели.

– Вы в порядке? Да? А как вы… здесь?..

Потом девушка скользнула по нему цепким взглядом, обернулась на Змеевика, все еще стоявшего неестественно прямо, и ринулась обратно к камню. Тео недоуменно побрел за ней.

Санда присела на корточки и положила ладонь на руку Шнырялы. Та полулежала возле камня, вытянув ноги. Косынка съехала набок, длинные золотисто-рыжие локоны выбились из-под нее и разметались по плечам. На Теодора глянули темные запавшие глаза на узком белом лице; у всех нежителей и так лица бледные, но девушка выглядела еще мертвеннее, чем обычно. «Словно призрак», – подумал Тео и испугался.

– Ну, привет, Теодор, – бросила Шныряла.

Он хотел ответить, но тут увидел. Рука девушки лежала на животе, а под ладонью по рубахе расплывалось мерзкое багровое пятно. Тео словно ледяной водой окатило.

Все-таки ошиблись. Раненых было двое: кэпкэун и его пленница.

Тео поднял глаза и обменялся со Шнырялой тоскливым взглядом. Он шагнул было поближе, но тут Змеевик наконец отмер, рухнул на колени, протянул руку к Шныряле, однако сразу же, опомнившись, отдернул ее. Будто боялся коснуться.

– Убери. Хочу посмотреть.

Шныряла подняла бровь.

– А по пальцам не хочешь?

Она пыталась язвить, однако Теодор слышал в ее голосе слабость и какую-то надломленность, что не скрыть даже самым насмешливым тоном. Шныряла откинула голову и тяжело втянула воздух ноздрями, ее кривая улыбка сменилась гримасой боли. От этого в груди противно, тягуче заныло, и Теодор ощутил прилив жалости. «Черт бы побрал этого кэпкэуна!»

Шныряла отвела руку от живота.

Тео скользнул взглядом по большой прорези в пропитанной кровью рубахе, и картинка перед его глазами поплыла. Он быстро поднял руку к лицу, прикрывая глаза. Сердце заколотилось. Нахлынуло что-то горячее и душащее. В ушах загудело и зашумело. Сквозь гул он слышал Змеевика, который говорил о перевязке, тихое звяканье железных мисочек и стеклянных банок.

Тео чувствовал в голосах, звуках ночи, шелесте травы страх. Топкий, вязкий страх.

– Сбрендил, что ли? Не будешь ты меня перевязывать!

Санда что-то тихо возразила, а Вик яростно зашуршал в мешке.

– Дика…

– Я могу помочь… – снова Санда.

– Нет.

Теодор вдруг почувствовал, что по векам и щеке течет что-то липкое. Порез на ладони по-прежнему кровоточил. Тео провел по лицу второй рукой.

«Что ж это такое…»

Он уставился на раненую ладонь. Перевернул, и на траву сразу же звонко закапало.

«Сколько уже течет… никак не остановится».

Тревожное ощущение зазвенело над ухом, будто рой противных мошек. Рана не хотела затягиваться. Кожу словно только что разрезали, кровь все бежала и бежала, не думая сворачиваться. Теодор слышал о людях с болезнью крови, которые могут погибнуть от одного пореза. Но он столько раз ушибался, ранился, сдирал кожу, и все заживало. Тео похолодел. Что с ним? А вдруг… кровь не остановится?

Раздался возмущенный вскрик, и Тео опомнился. На сумке Змеевика белели разложенные полосы ткани для перевязки, сам Вик уже разводил костер. Шныряла хрипло ворчала что-то невразумительно-злобное, а Санда сидела рядом. И держала Шнырялу за руку.

Теодор удивленно моргнул. Держала. За руку. Шнырялу. Санда! Они же ненавидели друг друга с самого начала похода! Правда, потом вроде бы отношения у них наладились, но совсем чуть-чуть. Теперь же обеих будто подменили. Санда словно не слышала все эти вопли, держала Шнырялу за руку и утешала девушку, точно лучшая подруга.

Вода в котелке быстро забурлила, Змеевик засуетился и, заметив Теодора, бросил:

– Я сам все сделаю. Вы пока отойдите.

Он кивнул Санде. Девушка поднялась и побрела к деревьям. Там она остановилась и выразительно поглядела на Тео. Он вздохнул и послушно последовал за ней. За спиной что-то гневно восклицала Шныряла, а Змеевик отвечал спокойно и тихо. Тео нырнул за Сандой под низко растущие ветви, и они углубились в заросли. В нескольких метрах от поляны между корявых деревьев лежал поваленный ствол, заросший пушистым высоким мхом и лишайниками и залитый лунным светом. Девушка рухнула на него, свесив перед собой руки, ее спина устало согнулась. Она покачала головой и тяжело вздохнула.

Теодор присел рядом. Санда подняла на него глаза – уставшие, тревожные. Тео вяло подумал, что единственное, не изменившее цвет в этом мире, – это ее глаза. Такие же серые, как прежде. Только все остальное тоже было серым: и когда-то песочные веснушки на носу и щеках, каштановые волосы, рыжий листик во впадине между ключиц…

Теодор попытался вспомнить, как выглядят цвета. Это далось с трудом. Ему отшибло эту память. Серая Санда, а мир – черный.

Навсегда?

Он не знал.

Почему?

Не мог дать ответа.

Тео смутно улавливал какую-то связь, видел разрозненные кусочки мозаики, из которых можно было бы сложить картинку. Но игнорировал это. Не хотел ничего видеть. Не хотел узнавать. Смутные догадки его пугали.

Из-за деревьев донесся очередной рявк Шнырялы, на этот раз, правда, совсем тихий. Санда тревожно бросила взгляд на видный в просвет между деревьями берег, пепельный в лунном свете. Подняла руку и нервно потерла нижнюю губу.

«А что, если Дика умрет?» – тоскливо подумал Тео. Нет, нельзя так думать, Змеевик умеет врачевать раны, а в его сумке припасены вещи для любого случая. Сколько раз за путешествие он их выручал! Не сосчитать. Если бы Теодор отправился в одиночку, он бы далеко не ушел. Оружие. Посуда. Лекарства. Одежда и пледы. Силки, которые раскладывали у ручьев и ловили кроликов и птиц. А еще здорово помогали подсказки Господаря Горы, отца Вика.

Без Змеевика никто бы далеко не ушел. Никто не был так ценен для их команды.

«Команды», – повторил Теодор.

Он теперь часть чего-то общего. Все они ощутили себя командой, единым целым, одним организмом. И частичка этого организма была под угрозой. А что, если эта частичка… Если она не выдержит. Если все-таки…

«Нет, – сказал себе Теодор. – Не думай об этом. Она сильная. Это же… Шныряла! Она пьет полынный чай не морщась. Кусается так, будто ей за каждый укус платят по лею. Чтобы ее добить, нужно что-то посильнее царапины кэпкэуна».

Впрочем, это была не царапина. Теодор знал. Но подбадривал себя. Уговаривал.

«Эх, Шныряла…» – тяжело вздохнул он, и внутри противно заныло. Теодор поглядел в черное небо. Смерть здесь повсюду – это ее края. Наблюдает она за ними? Или нет? По коже побежали мурашки от мысли, что сейчас, когда раненая Шныряла лежит на берегу возле камня, быть может, Смерть стоит рядом, совсем рядом…

Санда подвинулась ближе и зашептала:

– Знаешь, я так испугалась! Они огромные, ужасные. Когда вышли из тумана… когда я увидела собачьи головы… я просто…

Санде не хватило воздуха. Она судорожно глотнула терпкий ветер, потом обхватила себя руками, уставившись на качающийся хвощ. Оцепенела и замолкла.

Где-то взвыл ветер – наверное, всего лишь задул в дупло, – но девушка судорожно вскинула голову и прислушалась. С топей доносились низкие трубные звуки, будто кто-то дул в полую бутылку, дул и дул, а потом смолкал. Затем снова приникал к невидимому горлышку там, посреди мшистой равнины, куда не ступала нога человека, – и по ветру летел далекий, тоскливый гул. Кто это был? Что?

Мурашки снова поползли по коже. Теодор раскрыл кулак, и на мох закапали темные тягучие капли. «Что ж это такое», – подумал Тео. Мир вновь качнулся, черный, как сама бездна. Он подумал, что чувствовали девушки тогда на болотах. Одни в стене кровавой мглы, когда из тумана стали появляться жуткие темные фигуры. Когда кэпкэуны схватили их, притащили в селение и затолкнули в клетку. Теодор бы, наверное, со страху чуть не умер. А что Санда?

Тео поднял глаза на девушку. Она так и сидела, сжавшись, и безучастно глядела на заросли.

– А что было потом?

Санда вздохнула и принялась рассказывать.

Она очнулась только в общине кэпкэунов и подумала, что спасения нет. Помощи ждать неоткуда. Но потом, когда часовой кэпкэун отошел, Шныряла перекинулась девушкой и предложила план: набросить сетку-невидимку Санды и из-под нее пырнуть надзирателя. Санда подняла шум, чудовище отперло дверь клетки и вошло… И Шныряла напала! А Санда так испугалась, что осела на пол и не могла пошевелиться. Кэпкэун ревел и метался в тесном переулке, пытаясь отбить невидимый нож, и задел Шнырялу. Но та успела выдернуть Санду из клетки, и они побежали в лес. Потом Шныряла совсем ослабла и перекинулась собакой, чтобы Санда смогла тащить ее на себе. А потом они услышали, что их преследует кэпкэун, и спрятались, и он прошел мимо, а они свернули к ручью…

Теодор слушал все это, а мир темнел и темнел на глазах, будто кто-то понемногу прикручивал фитилек лампы. Мир угасал. На Тео надвигалась плотная и вечная ночь. Он вяло подумал про смыкающуюся вокруг него Полночь и вдруг вспомнил слова отца: «Но шанс еще есть. Помни это. Однажды для тебя погаснет солнце, и ты очутишься в полной тьме. Тогда, Тео, смотри в небо сердцем. Быть может, ты увидишь, как красив далекий свет одинокой звезды… Но если нет – тебя ожидает одно: вечная ночь».

Отец сказал это перед тем, как исчез навсегда. При мысли о родителях заныло сердце. Он одинок, совсем одинок. И эта надвигающаяся мгла, охватывающая не только его. Их всех – Вика, Шнырялу, Санду… Они забрели в самое сердце Полуночи, в самую бездну. Зачем? Что за безумие подвигло их на поиски Путеводителя?

«Нам не выбраться. Спасения нет. Мы все погибнем. Либо в Золотом Замке, пытаясь найти выигрыши. Либо в этом путешествии в никуда. Смерть заманивает нас и закрывает за нами двери. Впереди нас ждет гибель, и отступать тоже некуда. Мы умрем. И я, и они». Теодор сжал кровоточащую руку в кулак, осознав, что кровь капает все чаще, и закрыл глаза, чтобы не видеть окружавшей его тьмы.

Вдруг раздался голос Санды, звонкий от волнения:

– Тео?

Он зажмурился и проговорил:

– Ты сказала, «помощи ждать неоткуда». Думала, я… мы не придем?

Санда шумно втянула воздух. Теодор тряхнул головой, загораживая лицо волосами.

– Санда, я знаю, что я монстр. Знаю, что… тебе бы хотелось другого спутника. Вроде Вика, только живого. С чувствами. Благородного. Нормального. Никто из нас не нормален: они – нежители, я – странный. Я знаю, что я чудовище, но все-таки и человек. Понимаешь? Я не такой. Я бы никогда не ушел, зная, что… – Голос Теодора сорвался. Он явно наговорил лишнего. – Я все понимаю. Не дурак. Я бы не дошел сюда, не будь Договора. Вы спасли меня от птицы, и…

– Тео.

– А?

– Договор же просто бумажка.

– Но…

– Ты правда думаешь, что несколько слов, начерканных на клочке бумаги, заставили Вика и Шнырялу рисковать ради тебя? Ты что, серьезно? Тео? «Не будь Договора…» Не будь его, ничего бы не изменилось. Вот так.

Теодор открыл глаза и исподлобья взглянул на Санду. Затем отвел пряди за ухо, открывая лицо. Они сидели на бревне, слушая перешептывание листьев. Лунные зайчики плясали по стволам и головкам кивающих цветов – бледных, призрачных нарциссов, которые все-таки нашли силы распуститься на проклятой земле возле Багровых топей. Весна добралась и сюда.

– Знаешь, там, в клетке… – Санда уставилась в темноту за спиной Теодора. – Я думала, все, конец. И поняла, что мне ужасно не хочется умирать. Нет, даже не так. – Она прикрыла глаза и потерла переносицу. – Умирать никто не хочет, конечно. Просто не хотелось, чтобы все закончилось так глупо. Потому что… За все годы я не сделала ничего такого… особенного. Чтобы чувствовать: я жила ради чего-то, и умирать не жаль! Понимаешь?

Тео не понимал. Когда он в свое время подумал, что ему пришел конец, он ощутил только ярость. Но он кивнул. Санда слабо улыбнулась:

– Может быть, если я спасу отца и Раду, почувствую, что все-таки жила не зря. И от меня был хоть какой-то толк. След. Понимаешь? Мне кажется, никто не должен жить зря. Вот нежители… они ведь возвращаются, чтобы завершить какие-то дела, да? Шныряла и Вик… как думаешь, что они такого не сделали, если Смерть дала им второй шанс?

– Не Смерть, – покачал головой Тео. – Жизнь.

Из-за деревьев раздался болезненный вскрик Шнырялы.

Санда содрогнулась, Тео внутренне сжался. Вик говорил, Шныряла умерла из-за него… А он умер из-за нее. Не потому ли Жизнь дала им второй шанс?

А ради чего вернулись его родители? Отец. Мать. Это была тайна, которую каждый из них хранил в глубине сердца, но Тео был уверен: они знали, зачем вернулись.

А если он погибнет в Макабре? Вернется ли он нежителем? И если да – то ради чего?

Теодор поднял глаза к небу. Там, в полночном зените, мерцали далекие прекрасные звезды. Они были до него. Ими любовались те, кто покоится в земле веками и тысячелетиями. Звезды будут светить тем, кто придет после него, когда он сам будет лежать в земле – погибшим ли в Макабре юношей, мирно ли уснувшим на своей кровати стариком. Но сейчас, именно сейчас, в самом сердце Полуночи – его очередь смотреть на звезды. Его очередь восхищаться их красотой. Его очередь жить и брать от жизни все, что он сможет взять, и сделать так, чтобы его путь был пройден не впустую.

В эту секунду душа Теодора наполнилась каким-то давним, полузабытым светом. И он подумал: быть смертным не плохо. Смотрит ли Смерть на звезды? Понимает ли их красоту? Вряд ли. Жизнь – это краткий миг между прошлым и будущим, который принадлежит только человеку. Ему, Тео. Здесь и сейчас. Никогда ни перед этим, ни после его не будет. Поэтому Смерть, владеющая вечностью, не может чувствовать жизнь. А он, простой и слабый человек, – да.

Вдруг Теодор ощутил на своей руке холодные пальцы. Он вздрогнул и опустил взгляд. На его руке лежала ладонь Санды. Тео подумал, что она хочет… Но ошибся. Девушка перевернула его руку ладонью вверх.

– Ты видел, у тебя кровь? – Санда суетливо пошарила по карманам. – Да были же! Ах!

Она вдруг подорвалась, побежала на поляну возле берега и через несколько минуту вернулась, неся длинную полосу ткани, жестяную кружку и баночку.

– Они уже заканчивают!

Санда положила ткань на мох, пристроила рядом баночку с мазью и снова взяла Тео за руку. Он не сопротивлялся. Просто смотрел, как она что-то бормочет, сдувает челку со лба и закусывает нижнюю губу, разглядывая и промывая рану чистой водой из кружки. Как то и дело поднимает глаза, мельком перехватывая его взгляд, промакивая порез уголком чистой тряпицы. Как аккуратно смазывает ладонь заживляющим средством Змеевика. Тео чувствовал, как внутри его все дрожит от каждого, каждого ее прикосновения – осторожного, нежного, теплого. Как отзывается в его ледяной руке что-то странно-приятное, как тепло разливается от кисти по всему телу, доходя до самого сердца.

Переворачивая руку, чтобы Санда могла покрепче затянуть полосу ткани, он провел пальцем по ладони девушки – как будто невзначай. Санда завязала узелок между большим и указательным пальцем так, чтобы можно было после развязать.

– Тео, не слишком ту…

Она осеклась. Длинные пальцы Тео накрыли кулак девушки, обхватив его целиком; ее маленькая рука утонула в его руке. Тео сжал пальцы чуть сильнее и вдруг похолодел от испуга: а что, если Санда выдернет руку, вскочит на ноги, отшатнется? Разозлится?

Тео испуганно вскинул глаза на Санду. Ее лицо не было злым. Девушка все так же сидела рядом на бревне, и лунные зайчики скакали по ее волосам, в то время как пальцы Тео заскользили по тыльной стороне ее ладони, поглаживая и…

Вспышка! Удар сердца, словно удар молнии! Со всех сторон ударили краски, звуки, запахи – в сто крат сильнее, чем те, какие когда-либо ощущал Тео. Будто совсем рядом взорвали яркую сверкающую хлопушку.

Теодор захлебнулся воздухом, вскочил, отдернув руку от Санды, и ошеломленно заозирался.

Он глядел в ночь и видел, что она цветная. Даже листья над головой были вовсе не черны: они переливались всеми оттенками сумерек – где-то фиолетовые, где-то темно-синие, переходящие в лиловый.

– Тео… что такое? – встревожилась Санда.

Он не ответил. Сердце билось с ликующей радостью. Он видел, снова видел цвета! Да еще какие! Теодор взглянул на Санду. Она была не серая. Нет. Она стала той, какой Теодор запомнил девушку прежде, чем цвета выключились, – в тонах осени, теплая и золотистая, с рыжим листом во впадине ключиц.

Тео охватил восторг. Попроси Санда сказать, что он чувствует, он даже языком шевельнуть не смог бы, не смог бы подобрать и пары слов, чтобы выразить, что он ощутил, когда мир озарился вновь. Будто до этого он был ходячим мертвецом.

Теперь же, вдыхая ночь и видя ее краски, ее оттенки, каждую искорку звезды и серебристой листвы, Теодор ощутил себя живым. По-настоящему живым.

Как это было чудесно – родиться вновь.

Теодор опомнился только тогда, когда из-за деревьев шагнул Вик и сделал знак идти за ним. Санда кивнула, и они все вместе направились к берегу. Тео шел на подгибающихся ногах, не зная, отчего его щеки пылают больше: от прикосновения к Санде или от радости, что мир снова цветной.

Цвета вернулись в тот самый момент, когда он прикоснулся к девушке.

Почему? «В этом есть какая-то связь, – подумал Теодор, выныривая из-под балдахина серебристых листьев. – Какая? Что за чертовщина с этим странным порезом, гаснущими цветами?»

С плеч словно упал тяжелый груз, и теперь, когда Тео вышел к берегу ручья и увидел, как сверкают и переливаются хрустальные волны, его снова охватило восхищение.

«Ничего не потеряно. Я идиот. Ничего не потеряно же! Все будет хорошо. Да будет, точно! Я знаю, просто знаю, а откуда знаю – понятия не имею».

Тело стало каким-то воздушным, легким, казалось, Тео сделает шаг – и взмоет в небо и с ветром унесется над деревьями и топями туда, к золотой тропе, и через мгновение приземлится прямо в то место, где его ждет Путеводитель.

В этот миг ему казалось, что в мире нет ничего проще, чем найти эту карту. Чем добыть выигрыши. Чем спасти родителей. Ему казалось это не труднее, чем станцевать, и, если бы сейчас послышалась далекая игра кобзы – подобно той мелодии, которая звучала в Мэрцишор, первый день Макабра, – Теодор бы не раздумывая начал приплясывать.

– Чего сияешь, как начищенный пятак? – проворчала Шныряла.

Теперь на ней была мешковатая мужская рубашка, видимо, Вик отдал ей свою после перевязки.

– Как ты? – спросил Тео. На миг тревога вернулась.

– Ну, скажем, так. – Она кашлянула и скривилась. – Если эти мордовороты не вернутся, какое-то время я тебя еще подостаю.

– Дика, – строго сказал Вик, – лучше отдохни.

Лицо Шнырялы и правда пугало: зеленющее и бледное – страшней, чем у мертвеца, и Теодор содрогнулся. «Только бы обошлось», – подумал он.

– Без ножа еще перекидывалась, – бормотала Шныряла. – Без ножа много сил уходит…

Вик протянул Теодору свою бездонную сумку.

– Нам нужно скорее убираться. Кэпкэуны могут обшаривать окрестности, и нам все равно, кто будет это делать – победители или побежденные. Уходим. Немедленно. Дике нельзя двигаться. Но… если мы останемся здесь – это смерть. Дика обернется, и я ее понесу. К тому же в обличье перекидыша ей будет проще восстановить си…

– Говорил бы своими словами: заживет как на собаке!

Шныряла фыркнула, но Вик метнул в нее строгий взгляд.

– Двинем на север, между лесом и топями. Если завидим кэпкэунов – будем уходить вглубь трясины, другого пути нет. Надеюсь, выберемся к холмам и попробуем отыскать нашу тропу она ведь выводит из Багровых топей, значит… В общем, мы сейчас между молотом и наковальней. Или прорвемся, или…

Змеевик посмотрел на Санду и Тео, ожидая реакции. Теодор и сам понимал: тут оставаться нельзя. Конечно, нужно скорее уйти, подальше от селения чудовищных тварей. Только вот Шныряла…

Вик воткнул в землю нож, поднял Шнырялу, поддерживая под локти, и помог перешагнуть через рукоять. Как только девушка ступила на мшистый зюзник, буйно разросшийся на кочках, началось преображение: нога Шнырялы истончилась, укорачиваясь, ботинок слился с кожей. Затем девушка переступила через нож второй ногой, и преображение ускорилось. Тело Шнырялы неожиданно осело и сжалось, шкура, покрывающая плечи, словно расползалась в стороны и вниз по спине, руки втянулись внутрь болтающихся меховых лап, и шкура тотчас приросла к ним, как перчатка облегает руку.

Через пару мгновений на земле стояла лохматая серая собака. Потрепанная и ничуть не привлекательная – такую бы точно гоняли в городе, едва завидев у мусорных баков или на пороге дома. Собакой Шныряла была не так чтобы очень крупной, но немаленькой.

Теодор задумался: как же Санда так долго тащила ее на себе?

Он мельком посмотрел на девушку – хрупкая и невысокая. Вот уж не подумал бы, что Санда будет так волноваться о Шныряле. Он представил, как девушка берет на руки раненую собаку и несет ее, продираясь через кусты, заросли колючек и хлесткий плющ. Тео даже видел, как она, пошатываясь от тяжести и усталости, упирается окровавленной ладонью в ствол дерева. Оставляет тот самый отпечаток, который нашел Вик. И вот Санда тащит и тащит на себе собаку, и с каждым шагом ей все тяжелее, собака скулит, кровь из ее раны льется и льется под ноги. Заслышав кэпкэуна, Санда собирает все силы, бежит по ручью, взбирается на берег и прячется за огромный камень, чувствуя, что нести раненую больше не может, но и оставить ее одну не может тоже. И девушки молятся, чтобы монстр не отыскал их. И готовятся принять последний бой.

Видение покинуло Теодора, но он еще стоял, очарованный им, с какой-то странной болью и радостью, разливающейся по венам. Нет, не была Санда такой уж трусихой, как он посчитал сперва. Может, ей не хватало силы и скорости реакции, не хватало жизненного опыта. Но трусихой она не была. И то, что Санда отчаянно спасала Шнырялу и заботилась о ней, хотя сперва так ее ненавидела, вызвало в груди Теодора неожиданный прилив нежности.

Сейчас, когда Вик прорезал в запасном заплечном мешке дырки для лап и хвоста и устраивал Шнырялу в импровизированной переноске, Санда была рядом, помогая и поглаживая собаку-Шнырялу между ушей, а та только поскуливала от резких движений и чуть клацала зубами.

Вик присел, вдел руки в лямки и осторожно встал.

Тео набросил сумку на плечо. Вдохнул терпкий воздух и еще раз посмотрел на ручей. «Все будет хорошо, – сказал он себе. – Если не сейчас, то чуть позже. И я точно знаю: у нас все получится, все как задумано. Мы найдем Путеводитель. Выберемся отсюда. Мы сможем».

Они спустились с берега и двинулись гуськом сначала вдоль ручья, а потом по вязкой болотистой местности. Теодор шел последним и, глядя на спины Вика и Санды, чувствовал уверенную радость. Позади были ужасы кэпкэунской общины и страшная опасность, впереди ждала неизвестность. Но близость тех, кому можно доверять, на кого можно положиться, разливалась внутри совершенно особым чувством.

Теодор знал: когда бы они ни выбрались из Полночи обратно, в Трансильванию, они не будут прежними. Не будут чужими. Такое не проходит бесследно. Они теперь навсегда – одна команда, сколько бы ни прошло ночей и лет. Забыть такое невозможно. Они отныне – вместе, связанные одним путешествием. Такие непохожие друг на друга, такие разные.

Но продолжающие идти сквозь Полночь вчетвером.

«Ты знал, – подумал Тео, вспомнив Волшебного Кобзаря. – Ты все знал. Знал, что так и будет».

Значит, вот как побеждали остальные игроки? Не потому, что оказывались сильнее или умнее других. А потому, что… создавали союз?

«Кто-то из игроков находил Путеводитель? Кто-то возвращался живым?» – спрашивал Теодор. И Кобзарь ответил: «Да». Значит, это и есть шанс одолеть Смерть – полагаться на то, чего нет у нее.

Теодор вспомнил свои мысли, когда смотрел на звезды.

«Так и есть. Все, что есть в Смерти, – это одиночество и вечность. Вечное одиночество. Ей никогда не познать ни любви, ни дружбы, ничего хорошего. Она может только отнимать, разрушать, сеять злобу. Она не знает любви. Она… черствая и сухая, как крышка гроба, сильная лишь только тем, что может забирать людей. Может ли быть так, что человек окажется ее сильнее?»

Теодор вспомнил загадки Смерти в первом туре Макабра. «Кто обладает тем, чем обладать не удается ей?» Человек обладает тем, чего нет у Смерти.

Пусть этого мало, но у него, Теодора, есть это «что-то», а у нее нет.

Теодор услышал знакомый звук и от неожиданности споткнулся. Замер, будто налетел носом на стену.

– Стойте!

Путники остановились. Они брели уже много часов. Луна садилась – свет между стволами разливался совсем тусклый, наползали тени и мгла. «Уйти. Быстрее уйти подальше от мерзких существ» – эта мысль подгоняла их, словно хлыст. Они спаслись чудом, будто кто помог свыше, учинив стычку общин именно в эту ночь. А ведь и поспать-то удалось всего несколько часов, на маленькой неприветливой кочке среди Багровых топей, когда встал кровавый туман, и завертелось с кэпкэунами. Даже ели на ходу, разве что Змеевик ненадолго опустил на землю Дику и дал ей немного еды и воды, проверил рану. Теодор тоже проверял порез, поначалу с тревогой: все казалось, сквозь ткань проступит кровавое пятно. Но нет. В руке чувствовалось тепло и легкость. А то прежде была как лед. Потом – снова вперед и вперед, углубляясь в Полночь и отдаляясь от затерянного где-то меж лесистых нагорий на юге Золотого Замка с дверью в Трансильванию.

И тут он услышал.

Вик повернулся, сощурив блестящие глаза, хотел что-то спросить, но Теодор поднял руку, чтобы все молчали. Отбросил волосы назад. Прислушался. Точно. С запада доносился такой узнаваемый звук, призрачный и чарующий.

– Теодор?

– Вы не слышите?

По растерянным лицам он понял: нет.

Вдруг Змеевик тоже развернулся к западу. Некоторое время он вглядывался в темноту редкого леса, прорезанную между стволами полосками лунного света. И вдруг, кивнув, махнул спутникам и шагнул туда, откуда шли звуки.

Они выбрались на опушку и увидели по левую руку Багровые топи – там, на юго-западе, где поднимался сизый туман и небо заволокла волнистая красная пелена, откуда порывы ветра приносили запах мертвечины. Тут же земля была твердой, да и нормальные растения росли тут и там: белели высокие березки, а дальше на западе темнела кромка леса.

Багровые топи кончились. Начались пологие холмы, поросшие красноватой травой.

– Вы слышите?

Теодор всмотрелся в путников, пытаясь прочесть по их лицам ответ. Он-то прекрасно различал, как усилились далекие звуки, едва они выбрались на ровное место. Шныряла что-то тявкнула из-за спины Вика, он же поглядел на север, по правую руку от топей – там, в сгущающейся над горизонтом темноте, мерцала комета.

– Музыка. Та самая.

Все переглянулись. Теодор вытянул флуер, но только поднес к губам, как Вик покачал головой и опасливо оглянулся. Тео понял, что не стоит выдавать себя, ведь вся округа принадлежала кэпкэунам, однако рискнул и тихо-тихо, едва громче ветра, выдул несколько нот.

Музыка на севере всплеснула, будто открыли дверь в комнату, где играл невидимый музыкант.

– Тропа где-то там, – кивнул Теодор. – И еще… музыка здесь намного громче. Когда мы спускались с уступа, где Санду ужалил лидерц, я слышал музыку очень тихо, она то и дело прерывалась. Когда нашли тропу, она уже не замолкала. А потом чем дальше шли, тем громче она становилась. Вот и сейчас.

Он поглядел на Вика и Санду.

И тут раздался неожиданно ясный голос Санды. Девушка смотрела на комету, мерцающую над пологими холмами, поросшими вереском и кукушкиным льном, и декламировала по памяти:

– По тропе золотой ты уйдешь далеко,

Если ищешь заветное место –

Всех дорог перекресток увидеть легко,

Как услышишь беззвучную песню.

– Ну, насчет уйти далеко… По-моему, мы в такие порядочные дебри забрались, что могли этот замок уже раз десять найти!

– Мне кажется… – начала Санда.

– Ну?

– Ну, как бы это… – замялась девушка, – не все так просто. Там же сказано: «Если жив – не пытайся напрасно». А что, если… Ну, туда можно войти только мертвым?

Вопрос повис в воздухе. Но Теодор уже давно обдумал эту строчку.

– Я думаю, это означает, что дверь открывается только нежителям.

Он глянул на Вика. Санда нервно прикусила губу:

– Да, но…

– Санда! Кобзарь же говорил: были игроки, которые находили Черный Замок и возвращались оттуда живыми. Помнишь? Я же спрашивал его.

Девушка прищурилась:

– Ну, да… помню. Думаешь, Смерть и от них прятала Путеводитель?

– Понятия не имею. Может, они искали выигрыши по-другому. Ведь в замке артефактов куча – если еще знать все языки, на которых они описаны… Может, другие игроки были не такие, как мы. Ну, там… мозгов побольше?

Санда оскорбленно запыхтела, и Тео решил, что ляпнул что-то не то.

– Вик, твой отец не говорил о тех, кто возвращался?

Вик покачал головой:

– Мой отец правит под землей многие века. Он покинул мир Полуночи давным-давно и отправился в Карпаты, где и поселился под горами. Волшебные существа умеют проникать из Полуночи в ваш мир и раньше делали это часто. Потому и ходит столько сказок – кое-кто из людей видел пришельцев. Но вот живые люди попасть сюда просто так не могут. Только через Дверь. А мой отец не интересуется простыми людьми…

– Я думаю, – начал Теодор, – игроки могли находить выигрыши по-другому. Это только мы получили подсказку от того, проигравшего в Макабр… Повезло.

– Зачем тогда игроки искали Черный Замок? – спросила Санда.

– Затем же, зачем и мы, – пожал плечами Теодор. – Вернуть что-то важное. Я думаю, игроки с такими желаниями, как у нас, были всегда. Богатства, зелья, успех и слава – все это не то. Большинство тех, кто играет со Смертью, делают это по личным причинам, а точнее, хотят обыграть Смерть в отместку за то, что она кого-то отняла! Разве ты не этого хочешь?

– Да, но… – Санда покачала головой, задумавшись.

– Ты же слышала, – нетерпеливо заговорил Теодор. – Ищи-не-найдешь – и есть Черный Замок теней. Я уверен, там должны быть наши родители!

Санда прерывисто вздохнула, и Теодор заметил, как дрожат ее руки, обнимающие плечи. Конечно, когда они стояли там, у стен Золотого Замка, мысль о другом, наполненном тенями, не особо пугала – в мерцании волшебных вещиц, драгоценных камней, разноцветных витражей все казалось сказочным. Казалось легким отправиться куда-то и найти там карту.

Но как только они сошли с золотой тропы, окунулись в темные леса и топи, населенные жуткими существами, радость от того, что они вот-вот найдут Путеводитель и отыщут выигрыши, померкла. Снова навалилось сомнение, страх. Будто брели по шаткому мостку над пропастью. Шаг влево, шаг вправо – упадешь.

Правильно говорил Кобзарь. Полночь полна опасностей. Глашатай Смерти снова был прав! Он ведь наблюдает за Макабром не один век – значит, уже видел, как оно случалось прежде. Но, с другой стороны, он видел и победителей… А значит, его подсказка верна.

– Кобзарь нас не обманул, – упрямо нахмурился Тео. – Он дал подсказки.

– Да, но это всего лишь… очень смутные намеки. – Санда грустно потерла исцарапанное лицо и нервно огляделась: листья редко растущих деревьев шелестели, словно нашептывали беду. Плен у кэпкэунов выбил из девушки вернувшуюся было надежду на успех, Тео видел, что ей снова хочется вернуться, бросить все, спрятаться. Только где спрятаться здесь? Неужто она не понимает, что назад дороги нет?

Поздно. Либо вперед и до конца, либо… Тео решительно тряхнул головой.

– Кобзарь не мог сказать нам прямо! Санда! Ты не забыла, кому он принадлежит? Он не мог сказать всю правду в глаза, потому что он все-таки Глашатай Смерти!

– Главное, чтобы ты сам это не забыл, – ответила она тихо.

Теодор осекся. Внутри заклокотало упрямство, он все равно знал, что прав. Он чувствовал, что все получится.

– Пойдем, – бросил он Змеевику, стараясь не смотреть на Санду. – Мы уже близко. Я знаю.

Теодор шагнул на север, но Санда осталась стоять как вкопанная. Змеевик, ни к кому не обращаясь, сказал в небо:

– Дороги мира много лет

Ведут кого-то прочь.

Направо, влево иль вперед,

Наутро или в ночь.

Но, избирая путь, ты верь:

Дорога неважна,

Покуда знаешь, что за дверь

Тебе, мой друг, нужна.

Иди на запад, на восток –

Придешь к своей двери.

У мира тысячи дорог,

И все они – твои.

Слова Вика звучали плавно и нараспев, и показалось естественным, что они точно легли на далекий мотив печальной, завораживающей дойны. Тео скользнул по Змеевику взглядом: тот был спокоен, словно мраморная статуя. Ни одной эмоции – холод и вечность. И в этот миг Теодор с удивлением заметил: профиль Змеевика точь-в-точь как у легендарного Господаря Горы. Порой в лице парня промелькивало что-то мирское, как у Шнырялы или Санды, но в основном оно было каменным и… вечным. Вик не от мира сего. В прямом смысле.

– Что это? – спросила Санда.

Вик обернулся и поглядел холодными каменными глазами.

– Это мне напевала няня перед сном, когда я еще был ребенком. Я перевел песню на ваш язык.

– Перевел?

– Да, с шипения. Меня нянчили змеи после того, как мать… – Змеевик запнулся. – После того, как, родив меня, моя мать все-таки нашла выход из владений Подземного царя. И бежала в мир людей.

Санда удивленно распахнула глаза.

– Бежала?

– Мой отец, Господарь Горы, насильно уводил девушек с поверхности в свое царство, и у них не было выбора: либо стать его женой, либо погибнуть. Простому смертному не найти выход из-под горы, где на каждом углу сторожа и слуги Его Величества. Долго жить там, в полном мраке, холоде, в страхе – невозможно. Так что… ей повезло.

– Но… как же ты?

Вик приподнял уголки губ, будто по привычке, которую подхватил за время, проведенное с ними, но глаза его не потеплели. Вопрос остался без ответа.

– Она не вернулась за тобой? – расстроенно спросила Санда.

Вик покачал головой и, втянув ноздрями холодный ночной воздух, завел косицы за ухо. Кольца меланхолично и тонко звякнули.

– Я никогда ее больше не видел. А когда наконец-то смог выбраться на поверхность, пошел искать ее в город, и там…

Тут Вик словно опомнился. Чуть повернул голову вбок, прислушиваясь к дыханию Шнырялы, и прикрыл глаза длинными ресницами, словно вспоминая что-то давнее и забытое, как погасшая в небе сотни лет назад звезда.

– Короче. В песне говорится, что мир – перекресток всех дорог, и путей тысячи тысяч, так шипела мне няня в детстве. Не важно, куда ты отправишься, если знаешь, куда хочешь прийти, – ты туда придешь. Через восток или запад. Под землей или над землей. Главное, знать о конечной цели пути. Вот так.

Вик поправил лямки на плечах и зашагал вперед, шелестя пушицей – травой с белыми хрупкими метелочками, которой заросли почти плоские холмы к северу от Багровых топей. Издалека в свете луны и звезд казалось, что равнину бережно укрывал призрачный саван.

Шли недолго, внимательно всматриваясь под ноги: луна стремительно опускалась, и видно было все хуже и хуже, все растворялось во тьме.

– Вон, глядите!

Змеевик вдруг оживился и вскочил на пригорок, но Тео и сам видел: в косых лунных лучах, там, впереди, среди теней и пятен мглы что-то мерцало и поблескивало, будто нить золотого ожерелья, упавшего с неба в траву.

– Нимерица! – ахнула Санда.

Они воспряли духом. Поспешили к тропе и вскоре вышли на ту самую, единственно верную тропку в Полуночи, по краям которой тоскливо шелестели кустики золотого базилика. Тео и вовсе ликовал. Он шел, разглядывая мир будто впервые. После того как цвета вернулись, его наполняла бодрость и невероятная уверенность – так чувствует себя человек, выздоровевший после долгой болезни. Мир вновь открыт, прекрасный и лучистый. Санда улыбалась во весь рот, скулы Вика немного порозовели, и даже Шныряла вывалила язык и пару раз махнула хвостом.

Дойдя до зарослей густого терновника, решили сделать привал. Вик осторожно снял заплечный мешок со Шнырялой и проверил рану, а Тео, бродя чуть в стороне, заметил черное пятно – кострище, чуть присыпанное землей. Но разводить огонь они побоялись, так что едва села луна, все, кроме дозорного Тео, улеглись на земле, закутавшись в пледы. Последним дежурил Вик. Он поднял всех сразу же, чуть только над горизонтом поднялся белый щербатый шар.

Тропа уводила на север, и некоторое время спустя на выбеленном луной просторе замаячило что-то черное, и именно к этому черному вела нимерица, бодро оббегая холмы. Теодор теперь слышал звуки дойны совсем близко, сердце ликовало и прыгало. Они близко! Они у цели!

Змеевик первым взобрался на пригорок и остановился в удивлении. Следом поднялись Тео и Санда и тоже замерли: перед ними, насколько хватало глаз, раскинулась пустошь, а невдалеке среди травы темнел черный, будто выжженный круг. А посередине него высился черный же прямоугольник. К шелесту ветра примешивались странные звуки – словно бы вздохи, какие можно услышать от спящего, и какие-то негромкие отдаленные бормотания. А может, это все Теодору просто чудилось?

Приблизившись, Тео понял, что это не гарь, оставшаяся после пожара: землю покрывало множество угольно-черных цветов. Золотая тропа постепенно угасала среди этой черноты, едва доходя до прямоугольника, который при ближайшем рассмотрении оказался… одиноко стоящей дверью.

Путники осторожно подошли к самому краю странной поляны.

Каждый цветок был высотой примерно по колено и устало склонял к земле головку, как это делают подсолнухи. Листья их блестели под луной, точно смазанные дегтем, гладкие и скользкие. Теодор наклонился, всмотрелся в один цветок и тут же с невольным вскриком отшатнулся.

Черные лепестки окаймляли… белый череп. Цветы едва различимо шевелились в полудреме, перебирали листьями по воздуху, и черепа поворачивались на стебельках, вздыхая, открывая и закрывая рты, что-то бормоча…

По телу Теодора прокатилась ледяная волна, вышибая холодный пот, он попятился, но Змеевик поднял руку и приложил палец к губам. Санда остолбенела, глаза ее – круглые, точно две монетки, – вытаращились на ужасные цветы.

– Я знаю, что это, – сказал Вик негромко. – Смерть-цветы.

Санда хотела что-то спросить, но от испуга у нее пропал голос.

– Д-да? – Теодор прокашлялся и потянулся к ножу. – А я, знаешь, все думал: странные какие-то подсолнушки!

Сад спал. По цветам проносился сонный ропот, слышались вздохи – точь-в-точь человеческие. Черепа дремали, некоторые даже прикрывали черными лепестками глазницы. А еще откуда-то со стороны двери явственно доносился самый настоящий храп. Гулкий и булькающий, какой может издавать тетушка преклонных лет после пары бокалов хорошего вина.

Теодор нахмурился, вспоминая, и торжественно зачитал:

– Тайный сад охраняет заветную дверь

Среди тысяч других – и опасных,

Но открыть ты не сможешь тот путь, уж поверь –

Если жив, не пытайся напрасно.

– Думаешь, та самая? – Санда встрепенулась. Она пробежала взглядом по Смерть-цветам и вздрогнула. Ее губы зашевелились, и Теодор понял, что она повторяет: «Если жив, не пытайся напрасно».

Змеевик потянулся к мечу и вытащил лезвие на ширину ладони. Секунда – выхватит оружие и бросится. Спина как напряженная струна. Он с прищуром вглядывался в дверную створку в самом центре черной клумбы, за которой до самого далекого горизонта белела в свете луны пустошь, по которой гулял ветер.

Мерцала комета, словно зажженная лампада над дверью: нестерпимо яркая и сияющая. Им на счастье, сейчас комета давала столько же света, сколько и луна.

– Что делать-то? – спросил Теодор.

Вик колебался. Еще раз приложил руку к губам и, отойдя чуть в сторону опустил поскуливавшую Шнырялу на землю. Рука парня дернулась, словно он хотел погладить собаку по спине, но удержался. Шныряла, шатаясь, встала на лапы, и Змеевик жестом приказал ей оставаться на месте. Он отвернулся и зашагал к цветам.

– Я первый.

– Стой! – зашипела Санда, но Вик покачал головой:

– Я пойду первым.

– Почему? – напористо спросил Теодор.

Вик растерялся.

– Ну… я старше, – нашелся он наконец.

– И? – мрачно усмехнулся Теодор. – Зато у меня волосы длиннее! Значит, я первый.

Он перехватил нож поудобнее и сделал шаг к черной клумбе, но Змеевик ухватил его за локоть.

– А у меня… у меня оружие больше!

Тео фыркнул:

– А у меня рожа страшнее.

Вик хмыкнул, изогнув бровь, и хотел обойти Тео, но тот преградил ему дорогу. От резкого движения пола плаща хлопнула и задела ближайшее растение. Цветок встрепенулся, поднял головку, белый череп раскрыл рот и… громко заплакал.

Вик и Теодор мигом бросились по тропе обратно. Гулкое всхрапывание прервалось, кто-то забулькал и заклокотал, а потом раскашлялся. Парни обернулись, хрипло дыша. Санда стояла перепуганная, готовая чуть что броситься наутек. В тишине слышался одинокий плач черного цветка. От его безутешных рыданий по коже бежали ледяные мурашки.

Вдруг раздался громкий скрипучий голос:

– Эй, кто там?

Тео, Санда и Вик переглянулись.

– Чего молчите, истуканы? Думаете, я вас не вижу? Ага, особенно этого дылду с мечом, так и проглядишь, ну конечно! Или не к вам обращаюсь? Думаете, тут еще есть кто-то, посреди этой чертовой пустоши?

Глаза Санды, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Змеевик – и тот рот приоткрыл и даже пару раз растерянно моргнул. Голос доносился с середины поляны, где торчала одинокая дверь.

– Чего таращишься, красавчик? Язык проглотил, что ль? Жалость-то какая, в кои-то веки за столько лет пожаловали гости – и надо же, ведут себя как кучка неотесанных деревенщин. Вас что, здороваться не учили?

Вновь повисла тишина. Теодор вглядывался в дверь: женщина, наверное, пряталась за ней. Почему тогда не выйдет?

Теодор еще раз переглянулся со Змеевикоми, все еще сомневаясь, решил отозваться:

– Э… добрый вечер.

– Доброе утро, патластенький, – дружелюбно ответила незнакомка. – А друзья твои как, говорят?

– Э…

Теодор, ошарашенный словом «патластенький», растерянно поглядел на спутников. Шныряла подскочила на задние лапы и вытянулась в струнку.

– Да вроде до этой минуты говорили.

– Ну, слава Полуночи! Еще и говорящие! А то надоело сипух выслушивать, у них одни мыши на уме. Давайте-давайте, ножки в ручки и топайте сюда.

Теодору казалось, что он очутился посреди ярмарки в самый разгар веселья и его пытается заманить к прилавку какая-то деревенская мадам под хорошей мухой. Он ничего не понимал.

– Погоди, – остановил его Змеевик. – Тут что-то не так… Вы кто?

– Ну, здрасте-мордасьте, а вы не знаете? Ты что, заблудился по дороге к булочнику?

Мадам зевнула – судя по звукам, во весь рот, сладко и протяжно.

– Тут что-то не так, – повторил Змеевик, пытаясь собраться с мыслями. – Это ловушка. Нас заманивают.

Парень сжал рукоять меча так, что костяшки побелели.

– Приготовьтесь отступать, – шепнул он.

Незнакомка недовольно крякнула.

– Когда барышня тебя в свои покои зовет, ты тоже вопишь: «Ловушка»? – Она гаденько хихикнула и протянула, словно приглядываясь: – Хотя нет… Нет… Никакая барышня тебя не зовет. Знаю я, кто ты, вижу по твоему лицу. Все барышни твои – гадюки. В прямом смысле.

Вик ахнул, затем выдавил:

– Ни… ничего подобного…

– Ага, пошипи мне тут еще. – Мадам усмехнулась и снова зевнула. – Да не бойтесь, – протянула она лениво, – мои цветы вам ничего не сделают. Только не тревожьте их без цели, идите сюда аккуратненько. Поговорим.

Змеевик протестующе набычился. Теодор все пытался высмотреть говорящую, да и Санда тоже вытягивала шею. Шныряла озадаченно нюхала воздух.

– Ну? Мне что, еще сто лет ждать? Вам дверь хочется открыть или как? Вы же ищете замок, который не сыскать простым смертным, – разве нет? Думаете, я тут первый год, что ль, стою под ветрами и звездами, таращась в пустоту…

Незнакомка грустно усмехнулась.

– Все я знаю. И то, что ждет вас за дверью, знаю. Но так просто не пропущу. Вы должны мне разговор. Идите сюда. Ничего с вами не станется, клянусь… мм… панталонами Волшебного Кобзаря! – Она расхохоталась. – Ну же! От разговоров еще никто не умирал. По крайней мере, если вели их вежливо.

Теодор переглянулся со спутниками. На него будто во время глубокого сна кружку воды вылили: он стоял и ровным счетом ничего не понимал. Что за голос? Откуда он все знает? Что происходит вообще?

– Ну, – вздохнул он, – делать-то что-нибудь надо. Может, все-таки подойдем к двери?

Змеевик расширил ноздри и точь-в-точь стал похож на разъяренного полоза.

– Тебе не кажется, что клятва на Кобзаревых панталонах немного… ненадежна?

Мадам, услышав это, громко и раскатисто расхохоталась – казалось, обычный смех утроили эхом. Тео даже вжал голову в плечи.

– Ненадежна… – протянула она со странной интонацией. – Ненадежна… Вот как? Послушай меня, юнец. Меч твой ненадежен. Рука твоя ненадежна. Подгорное царство отца твоего – гранитное, мраморное, базальтовое – все ненадежным назову. Но только не панталоны Кобзаря.

Теодор сдвинул брови. «По-моему, это уже слишком. Она над нами что… смеется?»

– Впрочем, если вам так угодно, могу поклясться своими цветами. Если я хоть пальцем вас трону, пусть они засохнут на корню, хоть и вечные, как сама Полночь. Существующие столько, сколько длится Макабр, – нигде не сыскать таких, потому что растить Смерть-цветы умею лишь я одна. Ступайте сюда наконец, быть может, увидите их волшебство в действии…

Тео колебался. Вик уперся и ни за что не хотел идти. Шныряла протестующе залаяла, и Вик воткнул нож в землю, чтобы девушка смогла перекинуться. Едва поднявшись с тропы, Шныряла хрипло рявкнула:

– Вы совсем идиоты? Обойдите по кругу, посмотрите, кто за дверью!

И, схватившись за бок и побледнев, она осела на землю. Отмахнувшись от шагнувшего к ней Вика, девушка кивнула ему и Теодору, и они вдвоем отправились вокруг черной поляны. Мадам посмеивалась, отпуская в их сторону шуточки, и особенно ее забавлял Змеевик. Слыша, как она прохаживается насчет Вика, Тео даже покраснел.

Наконец они увидели дверь сбоку. Просто дверь в каркасе толщиной с человеческую руку, не больше. За ней – никого. Пустота. Двинулись дальше, но так никого и не заметили, разве что кто-то лежал среди цветов ничком.

– Что еще придумаете? – раздался грудной смех. – Ох, и повеселили вы меня. Последние гости не такие робкие были. Вообще не думали. Хотя, может, нечем было… Эй, вы, я принесла самую страшную клятву в мире, а они еще раздумывают! Если на то пошло – катитесь вы к Балауру. Не открою вам дверь. Будете здесь торчать, покуда комета не погаснет.

Санда испуганно ахнула.

– Знаете что! – возмутился Тео. – Это уже шантаж.

– А по-моему, – подала голос Шныряла, – ничего страшного. Ну, по крайней мере, я сама не пойму, какого лешего Вик повплетал в волосы эти дурацкие кольца.

Мадам добрую минуту прохаживалась насчет прически Вика, а уж когда с хихиканьем спросила, не боится ли тот, что невеста будет «слишком холодна» в брачную ночь, Змеевик и вовсе покраснел.

– Нет у принцев никаких невест! – выкрикнул он неожиданно. – Нету! Наше дело – охранять сердце земли, тайное волшебство гор! Что значат эти людские «радости», как вы их называете, по сравнению с вечной жизнью и счастьем, которое испытываешь, когда тебе открываются тайны и секреты земли, не ведомые никому, кроме змеев?

– Наследных змеев, – сухо поправила невидимка. – Которым ты не являешься.

Змеевик часто задышал, ноздри его снова раздулись:

– Пока что.

Шныряла бросила на Вика мрачный взгляд и спросила:

– А откуда вы знаете?

– Я знаю все, потому что я знаю Истину. И если не подойдете сейчас – дверь я вам открою, только если луна покатится вспять. Поняли?

Теодор и спутники переглянулись. Это были слова Кобзаря.

– А может, это…

– Голос женский, Тео.

– Ладно, – решительно сказал Теодор. – У нас правда нет выбора. Если мы будем раздумывать дальше, может получиться так, что дверь и правда не откроется. Кто его знает, что там за сторож. Судя по голосу, какая-то перепившая тетка. Не думаю, что мы вчетвером не справимся с ней. Так что…

Вик с неохотой кивнул, помог Шныряле подняться и повел ее по тропе. Санда жалась ближе к Теодору. Так, выставив перед собой оружие, они медленно и с опаской пошли мимо склонившихся по обе стороны от нимерицы черных цветов. От их разговоров и хохота незнакомки цветы попросыпались. Они поднимали головки, разворачивали лепестки, и лунный свет скользил по маленьким, с кулак ребенка, белым черепам. Когда Тео хорошенько присмотрелся, то понял, что это не настоящие черепа, как он подумал с перепугу, а просто узор на чашечках.

Клумба ожила. Цветы с интересом выглядывали друг из-за друга, рассматривая путников черными глазницами. Стараясь не касаться ни листьев, ни цветов, Вик и Шныряла медленно продвигались вперед к двери, затем шла Санда, а замыкал процессию Тео. Наконец они оказались на небольшой полянке, где цветов почти не росло, – здесь, у порога двери, рос и последний жалкий кустик нимерицы.

Прямо посреди пустоши, обдуваемая всеми ветрами мира, под раскинувшимся звездным небом стояла дверь. Просто дверная коробка, створка из темно-коричневого дерева, ручка-кольцо из тусклого желтого металла, возможно, латуни, которое поблескивало в лунном свете. Такие ручки можно было увидеть на старинных домах в Китиле. Кольцо обычно отливалось тяжелое, с небольшим утолщением, так что, поднимая и опуская его, можно было постучать в дверь – очень громко, не то что кулаком. Часто это кольцо держала металлическая пасть какого-нибудь фантастического существа.

Ручка этой двери находилась прямо посередине створки, вдетое в широкий нос с раздувшимися ноздрями, выступающий на металлической морде натуральной горгульи: заостренные кверху уши, сморщенный лоб, массивные брови, низко нависающие над глазами. Вся морда, потертая от времени и уродливая, выглядела насмешкой над женским лицом.

Теодор прищурился издалека, разглядывая причудливую ручку, как вдруг заметил, что металлические глаза горгульи смотрят на него в упор. Ему даже дурно сделалось, до того жутким был этот взгляд, словно ручка действительно смотрела.

Повисла гробовая тишина. Тео обогнал остановившихся спутников и, словно зачарованный, приблизился к двери. Какая-то неуловимая мысль вертелась в его голове быстро и резво, как шестеренка в часах.

Он остановился совсем рядом с дверью, не отрывая взгляда от морды горгульи. Косой лунный свет падал на металлические морщины, и Тео видел даже тусклые полоски пыли на изгибе надбровной дуги и засохший листик, торчащий из-за длинного уха… И глаза – огромные, блестящие металлом, смотрящие в упор. Теодор глядел в ответ.

Вик тревожно шагнул к нему, поднимая меч, а Шныряла тихо тявкнула. Как вдруг…

Один металлический глаз подмигнул.

– А-а-а! – Теодор с воплем подскочил, развернулся и бросился прочь. – Господи, она живая!

Уже знакомый насмешливый голос заполошно заорал:

– Господи, они живые!

И следом раздался дикий булькающий хохот.

Змеевик поймал Теодора за плечо, и тот, задыхаясь, обернулся. Путники ошарашенно уставились на дверь. Металлическая морда ожила: рот ее изгибался, приоткрывая блестящий латунный язык и лязгающие зубы.

– Тихо, тихо, успокойтесь. Если тебя чуть удар от подмигивания не хватил, парень, что с тобой будет, если тебя девушка надумает поцеловать? Небось с перепугу в обморок хлопнешься?

Теодор ошарашенно моргал и не мог поверить своим глазам. Горгулья морда с интересом разглядывала всех четверых, переводя металлические глаза с одного на другого. Санда – та и вовсе спряталась за спиной Теодора и тихонько поскуливала, вцепившись ему в локоть.

– М-да. – Горгулья подмигнула Санде. – Ну и парнишка тебе достался, деточка…

Санда еще крепче вцепилась в Теодора, так что он охнул от боли.

Первым в себя пришел Змеевик. Он кашлянул и сипло спросил:

– Вы… кто?

Горгулья изогнула бровь:

– А то не видно. Я – Дверь.

– Чт-что?

Дверь поглядела на Шнырялу:

– Он правда дурень или так хорошо его изображает?

Шныряла, кажется, единственная смекнула, что тут происходит, и ухмыльнулась:

– Ну… иногда он думает и побыстрее. Когда беседует не с говорящей Дверью.

– Подумаешь… будто вы не насмотрелись на диковинные штуки в Золотом Замке.

– Откуда вы знаете?

– Милочка, – горгулья закатила глаза, – если б ты знала, сколько хорошеньких юных созданий являлось сюда, чтобы попросить меня открыть путь в Сад Дверей…

– Сад Дверей?

– А вы разве не туда идете? – подозрительно проскрежетала Дверь. – Все-таки заблудились по дороге за хлебушком?

Санда звонким, но немного дрожащим голосом проговорила:

– Тайный сад охраняет заветную дверь

Среди тысяч других – и опасных.

– Значит, вы охраняете вход в Сад Дверей, – догадался Тео. – А там находится другая, которая ведет в Ищи-не-найдешь, верно? А мы думали… Мы думали, вы и есть та самая…

– Та самая… – протянула горгулья. – Ту самую откроете и без меня. Вам-то повезло больше, чем другим. С вами Ключ.

– Ключ? – встрепенулась Санда.

– Открыватель и его Ключ, – нетерпеливо пояснила Дверь. – Да разве вы сами не знаете? Он с вами, значит, вы и откроете дверь в Ищи-не-найдешь…

Горгулья раззявила рот и сладко зевнула.

– Значит, – голос Теодора, все еще хриплый, чуть окреп, – значит, живой человек все-таки может попасть в мир мертвых?

Горгулья заплямкала латунными губами:

– Ага.

Взгляд ее был странный, пронизывающий, Теодору все казалось: металлические глаза сверлят его душу. Точно взгляд Вангели. Или Змеевика. Точно взгляд Кобзаря, когда Глашатай Макабра подкидывал Тео подсказки у костра.

– Где она, кстати? – спросила Дверь.

– Э… кто?

Дверь поглядела с нескрываемым любопытством:

– Сам знаешь.

Теодор недоуменно поднял бровь и пожал плечами.

– А вы странные. Кажется, правила игры на этот раз изменили? Ну, верно, столько раз бывало, что не доходило до конца… Вечно срывалось. Слишком много знаний не идет на пользу игрокам. Лучше играть вслепую.

Теодор насупился:

– Макабр закончился. Мы – победители.

Дверь согласно хмыкнула:

– Ну да. Хотя… призы-то нашли? Исполнили заветное желание?

Теодор и остальные растерянно переглянулись.

– Смерть не отпустит вас просто так, уж поверьте. А насчет правил, так ведь часто бывало, что и в первом туре оказывались всезнайки, из-за которых все рушилось… Бывало такое, что победителей не было. Ни одного! Ни нежителей, ни живых, ни Игрока Икс! Скучно ведь для Смерти, понимаете? Ей тоже не хочется, чтобы вы разом все того… Макабр – сложная игра. Тут должно совпасть много, много деталей, факторов, людей… и их историй.

– Историй? – переспросила Санда.

– Игрока Икс? – насторожился Теодор.

– Да, видимо, вам в этот раз труднее. Ну, ничего, надеюсь, все получится.

Дверь зевнула и вдруг заметила в своей прическе листик. Заостренное ухо затряслось, зазвенело, и лист, сорвавшись и покружившись в воздухе, лег на порог.

Ветер шелестел и перебирал черные глянцевые листочки Смерть-цветов. Клумба ходила волнами, шептала на все лады – и Теодор ясно слышал ропот множества голосов, мужских и женских, даже детских. Он поежился и почувствовал, как Санда сильнее прижалась к нему. От этого прикосновения внутри забил кипящий ручей, и даже в такой напряженной ситуации Тео отвлекся, чтобы уйти мыслями к тонкой руке, лежащей на его предплечье…

Он вдруг почувствовал себя увереннее.

– Вы сказали, – четко и громко заявил Теодор, – что игроки попадали в Ищи-не-найдешь. А потом возвращались?

– Ты хочешь знать многое. Но я не уверена, что Смерть тоже этого хочет.

Кольцо в носу горгульи возмущенно задергалось, грозные холодные глаза завращались под веками.

– Знаешь, что общего между временем и луной, мальчик?

Тео невольно посмотрел на темное небо, усыпанное звездами, с яркой луной, обрамленной гало.

– Время – это плоский круг.

– Простите, что?

– Все идет по кругу. Время и луна. Все возвращается. И Макабр – тоже. Век за веком, всегда. Люди – лишь кубики, которые бросают на доску. Кому выпадет единица – смерть. Кому шестерка – остается в выигрыше. Но тот, кто бросает кости, всегда один. И потому история одна и та же. В мире нет никого столь упорного, как Смерть. Столь хитрого. Жестокого. Могущественного. И упорного, да. Потому что Смерть устраивает Макабр раз за разом. Век за веком. Всегда.

То, как Дверь рассуждала о Смерти, заронило в Теодоре нехорошие ощущения. Когда люди говорят о Смерти, они делают это с опаской. Дверь же Смертью словно восхищалась, и Тео это разозлило и напрягло. На миг всколыхнулось отвращение. И страх.

Что там, за деревянной створкой?

Воображение рисовало пугающие картины. Он и вправду хочет пойти в мир мертвых, в черное сердце Полуночи? «Мне нечего терять», – подумал Теодор. Эта мысль подхлестывала его все путешествие. Вот и сейчас.

– Все-таки… Если вы столько знаете о Макабре, то скажите, мы можем войти в мир мертвых и выйти оттуда?

Дверь пристально посмотрела на Теодора и нехотя протянула:

– Пожалуй, да.

– Выйти живыми?

– Ну, если не решите задержаться в Перевернутом Замке на чай.

– Перевернутом? Это как?

– В Черном Замке Ищи-не-найдешь.

– А как же стих? – робко напомнила Санда. – В стихе, который мы слышали в Золотом Замке, было сказано: «Если жив – не пытайся напрасно».

– Это значит, что дверь в Ищи-не-найдешь не для живых. Стало быть, и открывает ее рука, не имеющая отношения к миру живых. Там только об этом.

– Нежитель? – догадался Змеевик.

Дверь хмыкнула и спросила:

– Ну вы же знаете об Открывателе? И о Ключе?

– Каком?

Металлическая морда насупила брови и оглядела их всех по очереди.

– А те догадались быстрее… Да и вежливее были.

– Кто?

Но Дверь, кажется, не слышала, горгулья снова принялась зевать во весь рот.

– Заспалась, что-то заспалась совсем, – пробормотала она сквозь зевоту. – Надо послушать историю.

«А может быть, – внезапно осенило Теодора, – может, Смерть таки дала нам возможность открыть Дверь в Ищи-не-найдешь? Она не хочет, чтобы выигрыши получили все… Мало победить в Макабре. Исполнить желание – будто еще один тур. Ведь у нас от игры осталось кое-что… А если им можно пользоваться сейчас? Вдруг Смерть смотрит на нас, наблюдая за исходом игры? И соперничество продолжается, так что исполнить свое желание сможет не каждый… а только сильнейший из игроков. Все-таки нас шестеро: Вангели, Алхимик, Санда, Шныряла с Виком и я… Ключ, она говорит».

Теодор засунул руку в карман, потом вспомнил, что переложил дневник в другое место, чтобы не потерять. Он распахнул полы плаща и вытянул из внутреннего кармана тетрадку. Раскрыл ее на последней записи, коснулся впадины в корешке и нащупал нечто маленькое и металлическое. Холодное, будто вытянутое из заледенелой могилы.

Глаза ничего не видели, но пальцы ощущали невидимый предмет, который в лунном свете отбрасывал на страницу тень.

– Только тень его дверь открывает.

Тео вдруг почувствовал, что все смотрят только на него. И Дверь тоже смотрела.

Тень ключа…

– Тео? – позвала Санда.

Он все понял. Вот что открывает дверь в Ищи-не-найдешь.

– Вы сказали, – голос Тео сорвался от волнения, он поднял голову, отбросив рукой волосы с глаз, – сказали, Дверь в Ищи-не-найдешь не открывает рука живого. Если я живой, то дверь должен открыть кто-то из нежителей? «Только тень его дверь открывает». Мой ключ – тень. Значит, я должен открыть дверь в Ищи-не-найдешь этим ключом. Но я живой. То есть это должен сделать кто-то из…

Он поглядел на Шнырялу и Вика. Косые глаза Дики блеснули хитрой голубизной.

– Сегодня чудесная ночь для того, чтобы вырастить Смерть-цветок, – неожиданно сказала Дверь.

Тео поскорее упрятал ключ между страницами дневника и вернул книжку в карман. Он чувствовал, как сердце молотом сквозь рубашку, свитер и ткань подкладки бьется по твердой обложке.

– Я пропущу вас в Сад Дверей только при одном условии, – грозно сказала Дверь. Голос ее изменился и теперь вовсе не походил на заспанный клекот подвыпившей тетушки. Он звенел металлом, как и должен звенеть латунный язык. Горгулья насупила брови и заявила: – Вы должны вырастить в моем саду еще один Смерть-цветок.

Черная клумба заколыхалась, потянулась к путникам длинными смоляными листиками, точно руками. Черепа синхронно кивали, словно головы карликовых служанок в черных чепчиках. Теодора обдало холодом.

– Я стою здесь с незапамятных времен, – глухо проскрежетала Дверь, – и гляжу на этот мир так долго, что знаю все звезды наперечет. Знаю все мелодии ветра. Единственное утешение – растить Смерть-цветы и вспоминать то, что они хранят. Одна, я одна умею создавать такие растения. Знаю их секрет.

Кто-то из вас должен вырастить Смерть-цветок, отдав мне одно свое воспоминание. Я закупорю его в хрупком теле цветка, который будет расти здесь годы и века. Тысячелетия. Даже когда память о ваших детях, о детях их детей сотрется и на месте старых городов возникнут новые, а древние кладбища зарастут дремучими лесами, где барсуки и лисы выроют норы, память о том, кого вы потеряли, будет здесь. Стоять посреди Полуночи, качаясь на восточном ветру, и кивать звездам. Память останется навсегда. И я буду хранить ее, слушая эту историю раз за разом, год за годом, за веком век, когда ваши настоящие голоса померкнут. Всегда. Ибо время – это плоский круг.

От этих слов Тео стало не по себе. Все мимолетные события, из которых складывалась жизнь, показались лишь красочными лоскутками ткани на ветру. Он представил себе то будущее без времени и пространства, о котором говорила Дверь.

Когда-нибудь не станет его. Не станет ничего.

– Выбирайте, кто это сделает.

Тео очнулся и вздохнул, с наслаждением ощущая бурление горячей крови в жилах. Тело ныло, ноги гудели от долгого пути, но мир плескал цветами и красками. Сейчас он жив. Это важнее всего. И сейчас нужно действовать. Он поглядел на спутников. На него уставилось три пары глаз – зеленые, голубые и серые, которые роднило одно: испуг и растерянность.

Дверь терпеливо ждала.

– Я не знаю… – начала Санда. – Как мы?..

Змеевик опередил:

– Кубики! – Он достал свою игральную кость Макабра – светящийся зеленый кубик. – У кого выпадет меньше, – проговорил Вик. Он встал на колено и кинул кубик. Кость, сверкнув зеленым, упала на землю, немного прокатилась и замерла. – Три.

Вик кивнул Теодору. Тео засунул руку за пазуху, нашарил второй внутренний карман – уютный, нагретый жаром сердца – и нащупал сквозь ткань маленький кубик. Тео давно его не вытаскивал. Он выудил светящийся кубик, повертел в пальцах. Шмыгнул носом, откашлялся и, щелкнув ногтем, запустил его вверх. Кость вспыхнула, крутясь в воздухе, упала, подскочила несколько раз и замерла у самых ног хозяина.

– Два, – выдавил Тео.

«Повезло в туре со Смертью, теперь же расплачивайся».

Шныряла не стала дожидаться команды. Похлопала по одежде, порылась в карманах, нашла кубик и поскорее подбросила его.

– Пять!

Змеевик метнул взгляд в сторону Теодора. Тео понял: дело решено. Он покосился на Смерть-цветы, с любопытством вытягивающие стебельки.

Вырастить такой же?..

Санда потопталась на месте. Нерешительно посмотрела на Теодора, и не успел он ей что-либо сказать, как девушка закрыла глаза и вслепую подкинула кость. Кубик сверкнул зеленой звездой и с глухим стуком упал на землю. Санда поспешно распахнула глаза. Она смотрела и смотрела на одинокую точку, будто что-то могло измениться.

– Оди-ин? – неуверенно выдохнула девушка.

Шныряла сочувственно цокнула языком. Теодор тоже уставился на кость, услышал, как Санда громко сглотнула, и вдруг… цвета снова ударили ему в лицо. Его ослепило осознанием. Обожгло, заставило тут же принять решение: не будет Санда растить никакой цветок.

«Нет, – твердо сказал себе Теодор. – Не будет».

Что-то изменилось между ними после случая с кэпкэунами. Теперь Теодор ясно как день понимал: какие бы трудности ни выпадали Санде, он будет стараться оградить ее от них. Почему? Потому что так надо. Он не знал, как работают такие вещи, но теперь их отношения стали совсем другими…

Он за нее в ответе.

Да. Вот и все. Кто еще позаботится о ней и защитит, кроме него? Не было другого. Теперь это его, Теодора, дело.

Санда медленно наклонилась, но Теодор опередил ее: подобрал с земли кубик и вложил его в дрожащую ладонь девушки, на миг ощутив, какие прохладные и влажные у нее пальцы. Потом он просто молча отстранил Санду с дороги. Никто ничего не сказал. Но Тео чувствовал, как горит спина под взглядами спутников.

Он на ходу спрятал кубик во внутренний карман и, как только подошел к Двери, отбросил длинные волосы за плечи и кивнул горгулье:

– Я попробую.

– Не попробуешь, – сварливо сказала Дверь. – А вырастишь. Не сумеешь – останусь запертой еще лет на сто.

Тео оглянулся. Слышали? Перехватил взгляд Змеевика – тот едва заметно кивнул. Все смотрели на Теодора, и Тео видел, как Шныряла нервно крутит в пальцах нож, а Вик стискивает рукоять меча. Они были готовы чуть что прийти на подмогу. Это придало Теодору уверенности. Он почувствовал, что теперь не один. И если что… они не оставят. Внутри затеплилось, зажглось, будто маленькое солнце, некое чувство. Тепло. Нежность.

Теодор развернулся к Двери.

– Ну, что делать?

– Ты должен вырастить для меня Смерть-цветок, заключив в него самое дорогое свое воспоминание – память о том, кого с тобой больше нет. Память о мертвом. Понимаешь?

– Хм… не очень.

– Я сама выберу это воспоминание и заберу себе.

– А я?

– А ты забудешь этот день. Самый дорогой, самый важный для тебя день, проведенный с тем, кого уже нет. И он будет принадлежать мне.

Теодор тяжело задышал. Память… Почему его вечно хотят лишить памяти? Почему его голова – решето, из которого постоянно что-то утекает? Дверь тем временем давала указания:

– Возьми семечко.

Проследив за взглядом горгульи, Тео подошел к ближайшему Смерть-цветку, нагнулся и, опасаясь, как бы его не цапнули зубами за нос, осмотрел растение. В черном «чепчике» белел старый потрескавшийся череп, внутри глазниц и беспомощно раскрытого рта которого виднелись крупные семена, похожие на белые фасолины.

Теодор опасливо пробрался указательным и большим пальцем внутрь, раздвигая стенки черепа, словно шелуху, нащупал одно гладкое семечко и вытянул его.

Когда он вернулся к Двери, горгулья продолжила:

– Хорошо. Положи на ладонь.

Тео повиновался. Металлическая морда внимательно следила за всеми манипуляциями.

– А теперь… То, куда прорастет воспоминание.

– Земля?

Послышался металлический лязг: морда усмехнулась.

– Кровь! Воспоминание живо, пока жива плоть человека. Цветок вырастет из твоей плоти. Из твоей крови.

Внутри Тео зашевелился темный, опасный зверь, в лицо бросился жар, но он решительно вытащил нож, приложил острие к ладони и, не раздумывая, провел им по коже. Из ранки моментально выступила кровь, затопив фасолину.

– А теперь… Нужно еще кое-что.

– Надеюсь, не станцевать, – буркнул под нос Теодор. – А то у меня с этим не очень.

– Теперь семя Смерть-цветка нужно полить. Понимаешь чем?

«Вода» явно не была тем ответом, которого ждала Дверь. Горгулья обжигала испытующим и одновременно насмешливым взглядом.

– Неужто не догадываешься?

Тео закусил губу, подавив нехорошее предчувствие. Наконец Дверь тихо и отчетливо приказала:

– Закрой глаза.

И Тео послушался.

Едва он сомкнул веки, в темноте замельтешили яркие черточки и точки, то и дело вспыхивали и гасли разноцветные искры. Словно издали приглушенно доносился скрипучий и булькающий голос Двери:

– Сколько всего, сколько всего… Не знаешь, какое и выбрать! Из твоей памяти, юноша, можно целое поле Смерть-цветов взрастить. Тебе есть что оплакивать. Ну и жизнь – сплошь лишения. – Горгулья цокнула металлическим языком. – Вот как? Ты ведь знаешь, да? В твоей голове – пустота в десять лет и шесть дней. Нет, не пробиться. Их нет, тех воспоминаний, они не здесь, – проговорила она нараспев. – Не здесь… Они у Нее.

«У Нее?» – повторил Теодор. Собственные мысли отозвались гулким эхом, отлетая от невидимых стен. Кто-то был с ним внутри – где никогда никого не было, кроме него, Теодора. Теперь их двое. Он чувствовал чужое присутствие и сдерживался из последних сил, чтобы не открыть глаза и не выбросить семя из дрожащей руки.

– Вот оно! – победно вскричала Дверь. Никогда прежде Тео не слышал, чтобы кто-то был так счастлив, будто откопал сундук, полный золота и серебра. Счастлив жадно. В голосе буквально бурлило ликование. – Во-о-от!

И Теодор нырнул в воспоминание, забыв о том, где находится. Перестав чувствовать ноги и руки…

Закатный лес. Между еловыми лапами падали косые лучи, озаряя пни и стволы алым, золотистым, багровым. Воздух дышал свежими ароматами: дожди только кончились, наступало лето.

Теодор выбежал из тумана. Он бежал и бежал, задыхаясь, прижимая руки к груди. В пальцах что-то билось и ворочалось, растопырив когтистые лапы. Мальчик спотыкался, отросшая челка падала на лицо, и он сдувал волосы со лба. Он вынырнул из-под еловых лап, и скоро тропинка вывела его к поляне, на которой стоял небольшой домик. Над трубой вился дымок, с заднего двора доносился стук топора.

Когда Тео подбежал ближе и пронесся мимо зарослей фиалок, облюбовавших задний двор, стук уже прекратился. Наверное, отец понес дрова в дом. Мальчик развернулся, промчался мимо колодца, зацепил пустое железное ведро и огласил двор грохотом, но не задержался и взлетел по ступенькам крыльца. Немного повозился, чтобы ногой поддеть и распахнуть дверь, и заскочил внутрь, кое-как сбрасывая на ходу ботинки. А то мать снова будет ругаться, что наследил.

Теодор вприпрыжку пробежал через кухоньку к дальним комнатам. Отец стоял у печки, забрасывая последнее полено. Заслышав быстрые легкие шаги, Лазар распрямился, и на усталое лицо упали рыжие с проседью пряди. Косой голубой глаз уставился на Тео.

– Пап! Смотри!

Мальчика так и распирало от воодушевления и радости. Он наклонил голову, прижавшись подбородком к груди: прижатый к груди комок серого пуха таращил круглые янтарно-желтые глаза. Кривой клюв жалобно раскрылся и тут же захлопнулся.

Тео вскинул глаза, улыбаясь во весь рот, и Лазар скупо кивнул. Он не рад? Почему?

– Я… я не брал его из гнезда. Он сидел на тропинке. Я искал, где его гнездо, но не нашел ни на земле, ни в дуплах.

В голове билась мысль: «Только бы его разрешили оставить!»

– Правда?

Лицо Лазара просветлело. Он протянул мозолистую руку к взъерошенной голове птенца.

– Жалко…

На лбу Лазара залегла складка.

– А? Почему? – недоуменно спросил мальчик.

– Если он потерялся, то погибнет.

– Да, но… – Сердце Тео так и заколотилось. – Но крестьяне же выращивают как-то цыплят!

Он чуть не плакал.

– Ты знаешь, кто это? Это не цыпленок, Теодор. Это птица вольная и дикая. Филин. Его невозможно приручить, а вырастить тем более. Здесь нужен более тщательный уход, чем за цыпленком. Особое мясо – нужно добавлять размельченные кости, перья, чтобы пищеварение не нарушалось. Ты же видел в лесу погадки сов? Они это сплевывают. Ты будешь ловить мышей? Готовить такую еду? Будешь вставать каждый день, чтобы проверять его? Ухаживать за ним? Мне очень жаль, но птенец, скорее всего, погибнет.

Теодор был готов сделать что угодно, чтобы чудесный комочек пуха, машущий куцыми крылышками и когтистыми лапами, выжил. Он был готов на все. Тео закивал.

– Ну, смотри!

Лазар смотрел строго, но в тоне послышалось шутливое тепло. Сизые круги под глазами пересекли лучистые морщинки. Зашла мать, поправляя очки и натягивая лисью шкуру на плечи. Она устремила косые глаза на Теодора.

– Это что такое?

– У Тео новый друг.

– Друг?

Мама удивленно поглядела на птенца, которого Теодор прижимал к себе, вновь испугавшись, что его сейчас отберут. Он чувствовал, как маленькое сердечко бьется в ладонях – тук-тук, тук-тук. «Ты будешь жить, – дал обещание Теодор. – Будешь. Никто тебя не отнимет, понимаешь? Никто не выкинет тебя из гнезда… больше никогда. Я о тебе позабочусь, и все будет хорошо. Понимаешь? Надеюсь, что понимаешь». Мальчик взмолился, чтобы мама не начала сварливо отговаривать отца или отчитывать его, Теодора. Ему постоянно доставалось за грязь на полу, разбитую посуду.

Он решил взять дело в свои руки.

– Мам! Какой он хороший, правда?

Тео подскочил к маме и взял ее за руку – холодную, будто мама зашла в дом с мороза, но мальчик привык, что родители не такие, как он.

– Погладь его, мама!

Филиненок нахохлился и сердито клацнул клювом.

– Он рот открывает! Наверное, есть хочет! Я его покормлю.

Теодора переполняла гордость. Ему казалось очень важным, что он теперь несет ответственность за чью-то жизнь, что он поклялся кого-то защитить. Спасти. А значит, придется расшибиться, но выполнить обещание. Мать, видя его упрямое выражение лица, смягчилась.

– Убирать сам будешь. Сова не знает, что нужно ходить в положенное место.

– Мама, это не сова, – обиженно протянул Теодор, хотя сам узнал об этом минуту назад. – Это мальчик, филин!

Лазар хрипло рассмеялся за спиной.

– Тео, филин может быть и девочкой. Ты не поймешь.

– Нет, – упрямо сказал Теодор. – Я знаю, что мальчик.

– Ладно, ладно, – усмехнулась мама. – Кстати, о мальчиках. Лазар, сегодня придут с города, там у паренька все нога не заживает… Помнишь?

– Да, помню. – Лазар снял с полки мешочек с травами. – Помню… Кстати, Теодор. Мальчишка-то хороший, как его… Нелу зовут вроде? Вам подружиться бы. Филин – это, конечно, хорошо, но все-таки тебе нужно найти друзей среди ребят…

Теодор протестующе вскинул голову:

– Не хочу. Эти деревенские совсем чокнутые.

– Ну-ну, Тео!

– Мам, они обзываются! – Мальчик насупился и тронул синяк на скуле. – И дерутся!

Лазар и Мария переглянулись.

– Они считают, что я какой-то другой и меня надо прогонять. Ну и не хочу я с ними дружить! Я… я лучше с филином буду дружить. Он точно не станет давать подзатыльники!

Лазар положил мешочек на стол, в круг закатных лучей. Подтянул стул и сел перед Тео. Теодор поежился. Мать внезапно заинтересовали ковшик и полотенце.

– Теодор, – вздохнул отец, – понимаешь, мы… особенные. И ты тоже.

– Они говорят, ты… – Теодор запнулся.

– Ну?

– Говорят, ты – чудовище.

Теодор испугался того, что сказал. Испугался, что отец разозлится, хоть Лазар был спокойней воды. Но отец и бровью не повел, только сузил глаза.

– Может, я и перекидыш. Но по-прежнему человек. – Лазар коснулся пушистой головы нахохлившегося филиненка грубыми, мозолистыми пальцами. – Может, не все люди смогут тебя понять. И ты не всех поймешь. Просто не забывай: какими бы разными вы ни были – богатыми, бедными, старыми или молодыми, – среди людей найдутся те, кто окажется таким, как ты. Кто тебя поймет лучше, чем другие. Понимаешь?

Тео казалось, он понимал. А может, нет. Скулу саднило.

– Тео, ты мальчик храбрый. Из деревенских кто-нибудь заберется на Волчий уступ в полночь, а? – Отец усмехнулся. – Но все-таки запомни: у тебя в жизни будет много трудных моментов. И ты не должен – слышишь? – не должен бороться в одиночку.

Тео прижал к груди филина, потупившись и продолжая тихонько наглаживать взъерошенный комок.

– Пусть дерутся, пусть обзываются. Однажды ты встретишь тех друзей, которые примут тебя таким, какой ты есть. Люди, они как осколки разбитых кувшинов. Некоторые откололись от одного кувшина, и их можно склеить. А какие-то не подходят друг другу, сколько ни крути. Вот и эти ребята такие. Не твоя компания. Но это не значит, что кто-то из вас плохой.

Тео шмыгнул носом.

Когда Лазар поднимался на ноги, он выдохнул мальчику на ухо так, чтобы не слышала мать:

– Не нужно бороться в одиночку.

Он похлопал Тео по плечу. Едва заметно кивнул Марии, но та лишь покачала головой.

– Кстати, – Лазар поднял указательный палец, – я тут собираюсь на Сычий перевал, нужно поискать кое-какой травы. Могу взять с собой, как только твой филиненок освоится.

Сердце Тео так и подпрыгнуло в груди. Он излазил уже все окрестности, но на Сычий перевал его не пускали.

– Ура!

Тео подпрыгнул от счастья и заплясал по комнате, шлепая по гладким доскам босыми ногами.

– Ну и отлично, – улыбнулся Лазар. – Все будет хорошо. Не всегда в жизни гладко, бывают пакостные дни… Но ты мальчишка хороший, кто бы что ни говорил.

Лазар провел ладонью по волосам Тео, что делал очень, очень редко. Сердце мальчика смущенно и радостно екнуло. Мама отложила ковшик и подошла ближе.

– Как ты его хоть назовешь? – Она кивнула на шебуршащийся комочек.

Тео задумался:

– Север.

– Север? – Мария вскинула брови. – Бог ты мой, какая красота. А может, Пушок?

Она засмеялась, Лазар тоже заулыбался. Но Тео обиженно надулся:

– Ну мам! Какой еще Пушок?

– Ты только посмотри, он же такой маленький, пушистенький…

– Это сейчас, – запротестовал Теодор. – А когда вырастет, будет другим! Мам, ты же знаешь, какие филины огромные?

– Взрослый филин в размахе крыльев почти с меня ростом, – кивнул Лазар. – Птица серьезная.

«Вот-вот! – радостно и гордо воскликнул про себя мальчик. – Слышал, Север? Будешь ростом с папу! Все будет хорошо, я тебя сберегу».

Теодор поглядел в окошко. Солнце садилось далеко за курганами, окрашивая могильники в оттенки розового и перламутра. На пригорке желтела россыпь мелких точек. Наверное, одуванчики. Лазар, Мария и Тео стояли втроем, близко друг к другу. Мама с папой переглядывались, улыбались – что было не так уж часто, и Теодора переполняло такое счастье, безграничное, светлое и вечное, что ему казалось, будто солнце опустилось не за горизонт, а в живот – так внутри покалывало и щекотало. Он поглаживал Севера, переглядываясь с родителями, и мама все говорила, что птенца можно назвать еще Лапкой или Пушинкой, но Тео упрямо повторял выбранное имя…

Он тихонько гладил вздрагивающее крыло.

«Север? – позвал Тео, отчего-то решив, будто филин может читать мысли. – Слышишь, а? Не знаю, как тебя назвали родители, наверное, каким-то Ух-ухом, но я тебя буду звать Север. А меня зовут Тео. Теодор Ливиану. Ну не брыкайся, не щелкай клювом? Я же твой друг. А если я сказал, что друг, ты не волнуйся: с тобой будет все хорошо. Я не сделаю тебе больно. Честно. Я не предаю друзей. Слышишь? А ты теперь мой друг!»

Все заволок туман. Теодор вдруг ощутил, что вокруг темно и промокшим ногам зябко, а впавший живот бурчит от голода. Заледенелая рука держала вовсе не теплого птенца, а пульсирующее семечко. Все это оказалось видением. Сном наяву. Было давным-давно, много лет назад, и этот вечер угас среди курганов и сосен…

Его не вернуть. Никогда.

Сейчас Тео взрослый. Его дома нет: теплую бревенчатую лачужку спалили дотла. Папа и мама исчезли. Умерли. И Север…

Теодор почувствовал, как из глаз брызнули слезы, горячие, обжигающие, он пытался их сдержать, но не мог. Он думал о том маленьком птенце, крошечном комке пуха, которому пообещал быть другом навсегда. Пообещал защищать, пообещал быть рядом. Севера, превратившегося в грозную птицу, которую он вырастил, делая все, что говорил отец… он не сберег.

Тео вспомнил, как стоял возле сгоревшего дома. Вспомнил ярость на людей, которую тогда испытывал. Несправедливость. Обиду. Жажду мести. Тео вдруг захлебнулся воздухом и понял: так нельзя. «Хватит!»

Он резко поднял руку и принялся вытирать глаза, размазывая влагу по щекам, глубоко втягивая холодный воздух, чтобы успокоиться. Никто хоть не видел?

Тео почувствовал, что он не один. Кто-то рядом.

Он чуть повернул голову и заметил по правую руку Вика.

– Все в порядке? – тихо спросил парень.

Рядом с Виком стояла Шныряла, покачивая ножом и взволнованно глядя то на Тео, то на Дверь. Теодор мельком удивился: он даже и не слышал, как подбежали друзья. Он что-то говорил? Вскрикивал?

И еще. Чья-то рука на левом локте. Теодор повернулся. Снизу вверх на него вопросительно смотрела Санда.

– Тео…

Теодор быстрей поднял руку и снова смахнул слезу, но поздно – девушка все равно увидела. Глаза наверняка красные. Тео судорожно сглотнул и прокашлялся.

Он раскрыл ладонь. Фасолина треснула. Из-под белой глянцевой шкурки выполз бледный изогнутый корешок, а кверху тянулся маленький черный росток, на стебельке и двух листиках которого блестели капли. Слезы Тео…

– Ты дал жизнь Смерть-цветку, – торжественно объявила Дверь. – И теперь это воспоминание – в нем, и как только ты посадишь цветок, то отпустишь его и никогда больше не вспомнишь тот день.

Теодор не хотел расставаться с памятью. Снова. Особенно потому, что это был счастливый день. Один из лучших. Сердце заныло. На шатких ногах Тео подошел к краю поляны, встал на колено. Левой рукой раскидал влажные комья, вырыл ямку и потянулся опустить туда фасолину. Жуткие чашечки ближайших цветов склонились, точно няньки, над маленьким ростком.

В последний момент Тео почему-то задержал руку.

– Это будет хороший цветок, – сказала Дверь. – Самый высокий в саду. Потому что твое воспоминание не об одном, а о двоих ушедших из жизни. О двоих, которых ты потерял…

Тео шмыгнул носом.

– Двоих? А Север? – Он закашлялся, горло перехватило. – Севера тоже нет.

– Да, – помедлив, согласилась Дверь. – Его тоже нет.

– Почему тогда о двоих, если о троих? Я ведь… У меня больше никого не осталось. Вся моя семья, даже мой филин…

Горло саднило. Дверь хранила молчание.

– Это воспоминание о двоих мертвецах.

– Что?

Теодор развернулся на колене, впившись в горгулью яростным взглядом. «Чертова карга, хватит говорить загадками! О чем ты?»

– Ты потерял не всех.

У Теодора перехватило дыхание. «Не всех?!» Что она хочет этим сказать? Он слышал, как Кобзарь подсказывал: родителей похитила Смерть. Различил в песне кобзы звук лисьих шагов и скрип Двери. Если б не это, черта с два он бы участвовал в Макабре! Какие еще желания ему нужны? Да ничего ему не нужно, только вернуть своих родителей! Только это! Зачем ему золото, власть, зелья?!

В городе похищали людей, Смерть похищала, чтобы оставить на местах пропажи игральные кости! Она же похитила родителей, так сказал Кобзарь!

Точнее, не сказал. Дал понять. Песней.

Теодор нахмурился. Могло быть так, что родителей не похитили? Или… Или же…

Звук лисьих шагов. Скрип двери. Смерть.

На месте исчезновения родителей он нашел только одну кость. Это беспокоило. Он все ломал голову, может, ошибается – ведь костей должно быть две. За две пропажи! Но потом отбросил эту мысль и забыл. Кобзарь дал понять: чтобы вернуть родных, нужно участвовать в Макабре! Или он имел в виду, чтобы вернуть одного из родителей, нужно участвовать в Макабре?

Вечные недомолвки. И Кобзарь туда же. Одни загадки, которые только путают, только ведут куда-то вдаль по лабиринту сомнений, версий, намеков.

– Кто-то из них… жив?

Дверь молчала.

Ярость хлестнула по ушам, как удар обидчика, и Тео вскочил на ноги.

– Отвечай!

Он бросился к Двери, оттолкнув Змеевика. Он должен выяснить! Хватит с него этих загадок! Хватит Макабра! Хватит лжи и обмана!

Теодор со всей силы пнул порог и зло вперился в металлическое лицо нос к носу. Горгулья, сузив глаза, глядела в ответ. Кровь Тео кипела, бурлила, хлестала через край.

– ОТВЕЧАЙ, Я СКАЗАЛ!

– Теодор! – испуганно закричала Санда, но он отмахнулся.

Кулак сжался, готовый ударить по Двери, лишь бы та раскрыла упрямый рот и сказала правду. Тео нужна правда. Не намеки, а правда! Ярость была так сильна, что в глазах помутилось и потемнело, и Теодору почудилось, еще чуть-чуть – и цвета вновь погаснут, и мир канет во тьму.

– Если ты повредишь Смерть-цветок, – медленно и угрожающе произнесла Дверь, – я никогда тебя не пропущу. Пусть ты выплачешь целое ведро слез. Пусть будешь валяться в ногах, умоляя пропустить. Ты не откроешь эту дверь ни мечом, ни огнем. Я потратила много сил, роясь в твоей памяти, дала частичку своего волшебства новому Смерть-цветку. Если ты его не посадишь, ты никогда не войдешь в меня. Ни ты. Ни твои друзья. Никогда.

Санда испуганно ахнула, а Шныряла присвистнула. Теодор опомнился. Он разжал кулак, в котором сжимал несчастный росток, выращенный на собственной крови и слезах. Один из двух маленьких черных листиков был обломан. Страх сжал сердце Теодора, но гнев еще клокотал и бушевал внутри.

– Ответь. – Тео сглотнул комок и шмыгнул носом. Он ссутулился, на сердце камнем навалилась печаль. – Ну ответь. Пожалуйста.

Тео осторожно поправил росточек, огромным усилием придавил злость, запихнул в коробку, чтобы она не вырвалась наружу чудищем, – а он знал, что бывает в такие моменты.

Ничего хорошего.

– Я умею находить в памяти воспоминания о мертвецах, – чуть мягче заговорила Дверь. – Только они могут взрастить Смерть-цветок. И чем сильнее воспоминание, чем больше значил для тебя умерший, тем красивее, выше и пышнее куст. И да, на том воспоминании вырастет красивейший из Смерть-цветов. Там мертвых двое.

– Север погиб…

– Да.

– Значит, один из моих родителей… все еще жив? Один из них жив?

Теодор поднял глаза, умоляюще глядя на Дверь. Горгулья сдвинула брови, изучая каждую черточку его лица.

– Ты странный Открыватель.

– Открыватель?

– Я видала много Открывателей. Они все заканчивают одним и тем же. Но то, что в твоей памяти… ты другой. То, за чем идешь в Ищи-не-найдешь, – это другое желание. Другим хотелось спасти не чужую жизнь, а свою. За этим они являлись на Макабр.

Если бы голос Двери был человеческим, Теодор бы, наверное, услышал в нем сожаление.

– Да, один из них жив.

«Один из них жив». Мысль повторялась в голове снова и снова. Муха, жужжащая в сети. Как? Что же там случилось? Где этот живой?

Значит, Смерть похитила лишь одного. И оставила на месте исчезновения игральную кость – одну, которая и выбрала Теодора. Ведь на холме, как сказала Санда, была только одна лисья тень…

– Значит, Смерть похитила только отца? А мама…

Непонятно. Ничего не понятно.

Тео снова начал кипятиться. Ну ничего, он разыщет карту, узнает, где находится и отец, и мать. Может, она осталась там, в Трансильвании? Но где? Никаких следов. Выходит, на холме, где сгорел боярышник, исчез только отец… Голова Тео загудела от мыслей, словно встревоженный улей.

– Тео… цветок. Нам нужно открыть Дверь. Пожалуйста!

– Ладно.

Теодор двинулся назад. Едва он опустил росток в землю и присыпал землей, в голове словно что-то взорвалось, и Тео схватился за виски и повалился на колени. Он закричал и испугался своего крика. Кажется, его звала Санда, но Теодор слышал лишь боль, режущую мысли острым ножом, отделяя одно воспоминание от другого. Если бы мысли могли кровоточить, из носа бы хлестал красный поток…

Боль нечеловеческая. Из глаз лились слезы, и Тео кричал, вцепившись себе в волосы. Он чувствовал, как воспоминание отделяют от памяти, как тот день отрывается по частям. Теодор умолял, чтобы это скорее закончилось. Казалось, нет ничего больнее, чем это. Он держался из последних сил. Еще чуть-чуть, и он завопит: «Убейте меня! Пожалуйста, убейте!» И только он открыл рот, чтобы выкрикнуть это, как невидимый нож наконец отделил воспоминание полностью.

Боль ослабла. Тео перестал кричать, только надсадно выл, обхватив голову руками. Боль уходила, исчезала, таяла с каждым вздохом. Крепкие руки схватили Тео сзади за плечи и поставили на ноги. Еще две пары рук поддерживали его по бокам, чтобы он не упал. Теодор открыл опухшие от слез глаза.

Возле самых ног из влажной земли поднимался окрепший стебелек, вырастивший еще пару листочков, которые тянулись к лунному свету. Внутри черного «чепца» виднелся маленький белый кружок с тремя темными точками.

Теодор попытался вспомнить, что он забыл. Но не смог. Как и сказала Дверь.

Раздался скрежет и лязг отпираемых засовов. Дверная створка глухо задрожала, и Санда, вскрикнув, обернулась. Теодор и сам слышал, как защелки и язычки клацают, скрежещут друг о друга.

– Теодор, ты как? – озабоченно спросил Змеевик, держа Тео за плечи сильными руками. – Можешь идти?

Теодор кивнул, вытирая со лба холодный пот.

– Да, да… все прошло.

– Тогда скорее, сваливаем, – рявкнула Шныряла. – Что-то мне осточертели эти ненормальные подсолнушки. – Она пихнула Теодора в бок: – Давай, давай, парень.

– Сейчас.

Тео посмотрел на свой Смерть-цветок. Ближайший куст, будто нянька, склонился и гладил малыша по головке длинным листом, а новорожденный череп всхлипывал. На большом кусте росло два Смерть-цветка, и от них доносились голоса – один череп отвечал другому, воспроизводя чье-то воспоминание. Теодор нахмурился, прислушиваясь: эти голоса показались ему очень знакомыми…

– Папа, можно войти? Это я!

Открылась дверь, и по скрипучему паркету быстро затопал кто-то шустрый и легкий. Шаги в полупустой комнате звучали очень громко.

– Кристиан, я же просил не беспокоить меня. Я работаю.

– Но папочка! – Голосок мальчика зазвенел от обиды. – Сегодня же твой день рождения!

– Ты не забыл? – тепло удивился мужчина. – А это что?

– Это… тебе. Подарок.

– Спасибо, Кристиан. – Мужчина вздохнул. – Ну иди сюда.

Было слышно, как скрипнуло кожаное кресло, когда мужчина поднялся.

Топот ботинок по паркету, шорох одежды.

– Какая замечательная вещь! Ты молодец, умеешь выбирать подарки. А это… сам сделал?

– Это открытка!

– Я вижу.

– Разверни, пап!

Зашелестела бумага.

– «С днем рождения. Ты лучший папа в мире». – Голос мужчины дрогнул.

– Мама проверяла, она думала, я написал с ошибками! – обиженно заявил мальчик.

– Нет, – мужчина растроганно вздохнул, – тут нет ошибок. Ты молодец. Спасибо, Кристиан.

Снова шорох.

– Ну, давай обниму…

Теодор очнулся от громкого голоса Двери.

– Я готова открыться.

Шныряла нетерпеливо потянула его за рукав плаща.

– Да-да, – сказал Теодор, опомнившись. – Идем.

«Соберись! Немедленно!»

Мысленно дав себе пощечину, он развернулся и первым зашагал к Двери.

– Добро пожаловать в Сад Дверей! – торжественно лязгнула горгулья, и Дверь медленно, со скрипом приоткрылась.

Друзья стояли позади Тео, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Теодор потянул на себя кольцо, вставленное в нос горгульи. Он приложил всю силу, чтобы оттянуть дубовую дверь настолько, чтобы даже Вик смог в нее протиснуться. За Дверью было темно.

– Спасибо, – сказал Теодор горгулье.

– То, что вы ищете, – шепнула она неожиданно, – находится в Ноктумгарде. Идите за глазом.

Тео несколько секунд осмысливал услышанное. Морда зевнула и закрыла глаза, и Тео понял: она ничего больше не скажет.

Он протиснулся в темноту приоткрытой Двери и тут же оказался в очень странном месте. Перед ним раскинулась бескрайняя пустошь, которую он сам назвал бы не Садом Дверей, а Кладбищем: в какую сторону ни глянь, до самого горизонта высились тысячи и тысячи дверей, словно памятники над могилами. Створки некоторых дверей гулко хлопали на ветру, что придавало этой завораживающей картине довольно жуткое звуковое сопровождение.

Теодор двинулся вперед, краем глаза заметил движение, но не успел даже повернуть голову, как к его горлу приставили холодный острый металл.

– Еще шаг – и ты покойник.

Глава 12. Об Открывателе и его тени

Все его тело пронизал ужас. Теодор вытаращил глаза и инстинктивно дернул головой влево, но голос сразу зашипел:

– Тише!

Сердце екнуло. Голос был будто пропитан чернотой – леденящий, свинцовый. Голос человека, который никогда не смеется, не шутит. Будто и не живет вовсе. Холодный, как декабрьский ветер.

– Вперед, – скомандовал этот голос.

Ослушаться было нельзя.

Теодор сделал с десяток шагов, пошатываясь от страха и ярости; голова все еще гудела от пережитого за Дверью. Он судорожно соображал, что делать. Руки пустые. Если попробует дотянуться до ножа, одно движение острым лезвием – и на горле появится вторая улыбка.

Сзади раздался возмущенный крик Змеевика и шорох покидающего ножны меча, но голос – старый, пришепетывающий – тут же опасливо остудил:

– Тише-тише! Не шевелитесь. Сюда-сюда, заходите по одному. Да, вот так.

– Эй! А где Санда? Нет, подожди, не закрывайся-а-а! – Вопль Шнырялы перекрыл громкий скрип – Дверь медленно затворялась. Как только она с хлопком встала на место, заскрежетали засовы, отрезая дорогу назад.

«А если захотим выйти?» – в панике подумал Тео, и его тело охватил озноб.

– Ах ты гаденыш! – зашипела Шныряла, но старческий голос – он, несомненно, принадлежал Алхимику – перебил:

– Я же вам с-сказал, тихо. Не шевелитесь, иначе в его горле появитс-ся дырка, понятно?

В глотке Шнырялы заклокотало. Теодор подумал, что будь она собакой, то залаяла бы на старика.

– Сюда, – скомандовал холодный голос. – На свет.

Теодор шагнул на подгибающихся ногах, все еще соображая, что делать. Они вышли на небольшую поляну.

– Поворачивайся. Медленно.

Шаг в шаг с Александру Вангели Теодор развернулся и увидел Шнырялу и Вика. За их спинами темнела Дверь с кучей замков изнутри – та, через которую они вошли. Спутники Тео стояли возле самого порога. Вик глядел исподлобья на Вангели, Шныряла утробно ворчала на Алхимика: тот стоял поодаль, выставив в сторону Дики сразу два ножа – по одному в каждой руке.

Санды не было.

«Санда!» – Теодор не знал, радоваться или огорчаться, что девушка осталась по ту сторону Двери.

– Думаешь, лучше меня умеешь управляться с такими штуками, старикашка? – фыркнула Шныряла, покачивая своим ножом.

– Хотите проверить, кхе-кхе?

Шныряла зарычала так, что обнажились острые зубы.

– Не волнуйтес-сь. Мы не хотим вас убивать.

– А мы вас – хотим.

– Не сомневаюсь, кхе-кхе.

– Титу, – окликнул Вангели, – это он?

Старик перевел взгляд на Тео, потом на мэра Китилы.

– Не вижу, тень от двери падает…

Вангели сделал шаг, чуть подтолкнув Теодора, и они оказались под лунным светом.

Алхимик радостно вскрикнул:

– Да, да, это он! – Лицо старика расплылось в ликовании. – Позади него ничего нет, ничего. Это он. Я же говорил вам, еще в Золотом Замке заметил, когда стояли в зале! Если бы я только тогда услышал стих. Поздно понял… – Алхимик повернул седую голову к Шныряле с Виком. – Мы вас ждали. Долго. Но оно того стоило. Надеюсь, ты нас не подведеш-шь.

Старик гаденько ухмыльнулся Теодору, и тот невольно сжал кулаки.

Вот оно что. Значит, те кострища, черневшие по пути, это их, Вангели и Алхимика, которые добрались сюда по золотой тропе раньше. Интересно, какое воспоминание они подарили горгулье? «Чтоб вы провалились!» – мысленно выругался Теодор, едва не взвыв от отчаяния.

– А сейчас, – проскрипел Алхимик, – мы пойдем к нужной двери. Видите, вам даже не нужно беспокоиться, мы и так ее отыскали, пока ждали вас здесь… Сюда, по одному. Медленно, медленно. Александру?

– Идем.

От этого тона по спине Тео пробежал холодок. С трудом сглотнув, он побрел меж дверей, подталкиваемый Вангели. Казалось, это траурная процессия, где все движутся в молчаливой настороженности. Шли по тропинке, по обе стороны заросшей нимерицей; тут она раскинулась пышными кустами, сияющая и шелковистая. Листики ее трепетали под порывистым ветром с севера, где над холмами мерцала треххвостая комета. Со всех концов света по холмам сбегали сотни тропок, тоже поросших по бокам золотой нимерицей.

Откуда бежали тропы?

«Перекресток всех дорог, – вспомнил Теодор. Он так хорошо знал стих, что теперь все здесь казалось знакомым. – Значит, мы на месте».

Дойна разливалась в воздухе – Тео так привык к ее звукам, что перестал замечать. Теперь четко слышал. Она играла совсем рядом, будто…

«Будто за дверью, – с мрачной усмешкой подумал он. – А ведь так и есть. Где она? Как они ее нашли?»

Сзади командовал Алхимик, рычала и плевалась Шныряла, но Вангели уверенно вел Теодора по Саду Дверей. Чего здесь только не было! Железные ворота поместий. Покосившиеся калитки. Двери дубовые, металлические, сколоченные из крест-накрест наложенных досок. Низкие, для карликов, и узкие, как бойницы, в которые протиснулся бы один тощий Алхимик.

На дверях висели массивные кованые накладки с мордами фантастических зверей. А ручки! Массивные кольца. Изящные дуги из золота. Потертые, ржавые стальные кругляши. У одной двери ручки не было вовсе…

– Стой.

Вангели замер, и холодный металл прижался к горлу Тео, заставив его скрипнуть зубами от боли. Мэр чуть развернул пленника. Они стояли на плоском холме, со всех сторон окруженном дверьми. Теодор слышал ясное и громкое звучание дойны. Различал все ноты так четко, что мог повторить за невидимым музыкантом один в один.

Странно было то, что невидимая песнь лилась… из-под ног.

Будто в невидимой могиле мертвец, похороненный заживо вместе со своим наем, наигрывал мелодию. Тео слышал, что это не одиночная дудочка-флуер, а именно най – многоствольная блокфлейта. Трубок в нае много – до двадцати, и от их длины зависит высота звука. Тео узнал этот своеобразный, богатый колорит, так любимый в Карпатах.

Кто играет на нем? И где?

Дверь. Где-то здесь… Какая?

Та красная, с массивной причудливой накладкой в виде человеческой головы с золотыми рогами? Или черная, с ручкой из костей?

Но она здесь. Точно здесь.

Вангели и Алхимик тоже это знали.

– Кхе-кхе, мы даже рады, что вы не попали на обед кому-нибудь из чудищ по пути сюда, – хихикнул старик. – Представьте, я волновался, дойдете ли.

– Чего?

Лицо Шнырялы было болезненно-серым. Раненая девушка еле стояла на ногах, близкая к тому, чтобы упасть в обморок. Насыщенный напряжением и страхом, воздух гудел, точно перед грозой. Тео чувствовал: боятся не только они. Вангели и Алхимик тоже трусили. Они все друг друга пугали.

– Вы готовы? – Алхимик повернул голову к Вангели.

Тот кивнул.

– Хорош-шо.

Старик шустро, как паук, подобрался к одинокой двери. Той самой, без ручки. И застыл.

– Эта она? – фыркнула Шныряла.

– Она, – протянул Алхимик мечтательно.

– У нее даже ручки нет.

Раздался скрипучий смех.

– То-то и оно. Нет ручки. Зачем она, если эту дверь открывает вовсе не рука живого? А? Ты-то наверняка догадался, – Алхимик развернулся к Вику, – когда услышал стих. Хитрый. Потащил его за собой.

На лице Вика была привычная каменная маска, подходящая на все случаи жизни, от радости до гнева, но глаза опасно сузились. Алхимик гадко хихикнул, и Теодор дернулся от отвращения.

– Ты нас здорово провел. Мас-ска… Мас-стер плести за спиной интриги, всегда со своими собственными целями. Кто бы мог подумать.

– Вы не понимаете.

– Неужели? Ну что-с, начнем? Александру, вы знаете… Постарайтесь до самого конца не…

– Знаю.

– Да-да, извините, просто еще раз предупредил. Раньше, чем дверь откроется и мы войдем, ни в коем случае мальчика не… Что бы он ни делал, что бы ни происходило.

На лице Алхимика проступил страх. Теодор чувствовал, что старик колеблется и ему смертельно страшно, будто он собирается выпустить змею из корзинки и натравить на врага, но боится за себя…

– Ну что же… что же… – Алхимик протер вспотевший лоб. – Начнем, да. Мальчик, ты должен открыть дверь. Сейчас.

Лезвие чуть сильнее надавило на горло. Вангели сделал это нарочно, и Тео зашипел от боли. Ярость переполняла жилы, по лбу текли струйки пота, и на миг вновь показалось, будто по холмам пронеслась тень, словно от тучи.

– В последнем туре ты открывал свою тень ключом. Где он?

– В… – Тео сглотнул. – В дневнике… в кармане…

Он потянулся к груди.

– Я сам.

Рука, жесткая и холодная, похлопала по груди. Распахнула плащ и нырнула во внутренний карман, из которого Вангели вытащил старую тетрадку. Тео затрясся от ярости.

– Не шевелись.

Вангели повертел дневник перед глазами. Углядел, что между страниц что-то заложено, вытянул тетрадь перед собой и распахнул, по-прежнему держа кинжал у горла Тео. Тот скосил глаза. Белые страницы раскрылись на последней записи. И между ними…

– Вот он! – В голосе мэра послышалось мрачное торжество. – Возьми его в руку. Медленно.

Дневник пододвинулся Теодору. Он устало поднял руку и почти вслепую – глаза заливал пот – нащупал между страниц маленький предмет.

– Отлично, отлично! – воскликнул Алхимик. – А теперь ты откроешь им дверь.

– А если откажусь?

– Ты не в том положении, чтобы выбирать-с. Давай, мальчик.

– Чтоб вы…

Теодор выругался и нехотя выставил ногу вперед, но старик вскрикнул, и лезвие ножа тут же угрожающе усилило нажим, а над плечом прозвучал ледяной голос Вангели:

– Стой, я сказал. Не двигайся. Иначе…

Теодор застыл, быстро и тяжело дыша.

– Что?

– Стой на месте. Открывай.

– В… в смысле?

«Я что, силой мысли должен отпирать эту идиотскую дверь? Сбрендили? Да что происходит-то?!»

– Открывай с места.

– Александру, может, мальчик не догадался, что он Открыватель?

Открыватель. Горгулья тоже назвала его Открывателем. Значит, это правда. Это он должен открыть Дверь в Ищи-ненайдешь. Потому что у него теневой ключ.

– Александру, командуйте, что он должен сделать.

– Хорошо. – Каждое слово мэра падало на плечи, точно отлитое из свинца, так что Тео вздрогнул. – Тень. Давай поскорее.

– Что тень?

– Вызови тень и отдай ей ключ.

Все напряженно смотрели на Теодора. Тишина звенела, точно стекло.

– У меня нет тени.

– Нет, – ровно и не колеблясь сказал мэр, – неправда. Она у тебя есть.

Вдруг раздался крик:

– Не надо!

Змеевик выступил вперед, но Алхимик зафыркал, размахивая ножом:

– Тихо-тихо!

Вик смотрел на Вангели. Воздух между ними наливался тяжестью, словно перед грозой.

– Ты ведь догадался, – сказал Вангели. – Ты все знаешь.

Сквозь маску Вика проступило волнение.

– Открыть эту дверь по-другому не получится. Титу испробовал все.

– Да я и не думал, что сработает, но нужно было проверить-с! В летописях так мало записей, кхе-кхе! Правды не выудишь… Но в том источнике, о котором я вам говорил, было точно сказано, что в Макабре три стороны… Игрок Икс. Я думаю, это таки правда. А потом еще увидел в Золотом Замке, что у мальчика нет тени, ну и сложил два плюс два-с, да только поздно… Эх, раньше бы…

– Это неважно.

– Так значит… – Змеевик поглядел на Теодора. На лбу залегла складка. – Нельзя этого делать. Вы не понимаете. Вангели, послушайте…

– Нет. Дверь должна открыться. Ваша помощь, нежитель Маска, больше не нужна. Кроме этого момента…

– Я не буду помогать.

– Вам придется, – холодно заявил Вангели.

Казалось, этот холод долетел до самого Змеевика, и тот ссутулился. Сквозь камень проступали эмоции. Внутри Теодора все переворачивалось от услышанного. Ворочалось нехорошее чувство. Гадкое, будто кто подливал дегтя в суп.

– Вик… – Он посмотрел на Змеевика. Вик только сжал губы.

– Что за… – зашипела Шныряла, тоже уставясь на Вика. – Какого змея тут происходит?..

– «Только тень ее дверь открывает». Ты – участник третьей стороны. Единственный в Макабре. Мы только сейчас поняли это… Ты – Открыватель. И твоя дверь в последнем туре – тоже тень. Ты вызовешь нелюдимскую тень прямо сейчас и откроешь дверь. И если ты этого не сделаешь…

Тео прикрыл веки. Колени дрожали от напряжения.

Тень…

Когда случился пожар, его тень стала дверью… А потом он очнулся в лабиринте, без памяти, с ключом в руке – невидимым ключом, от которого отбрасывалась одна лишь тень…

А потом…

«Вызови тень и отдай ей ключ».

«Нет! Не может быть! Но как же… Почему тогда… – Он так хотел, чтобы Вангели ошибался. – Они все неправильно поняли. Здесь что-то не так. Не может быть, чтобы это была…»

– Быстрее.

Тео почувствовал, как что-то проводит по его лицу, отстраняя длинные волосы от щеки. Затем в шрам – в то самое место, которое причиняло столько боли! – впился острый кончик лезвия, прокалывая кожу…

Снова боль. Там же. Как много-много лет назад.

– А-а-а!

Тео страшно вскрикнул и распахнул глаза.

– Крест, – сказал ледяной голос. – Я его сразу увидел. У тебя клейменое лицо. Потому что ты нечеловек.

Теодор тяжело задышал. В груди поднималась огненная волна.

– Я сделаю это еще раз, если ты не вызовешь тень. Немедленно.

– Александру… – В голосе Алхимика чувствовался настоящий страх.

– Убери от него лапы! – взвизгнула Шныряла. – Ах ты…

Видимо, Вангели поднял голову поскольку девушка осеклась на полуслове. Но поздно. Внутри поднималась страшная волна – и Теодор сразу узнал ее, хотя все еще пытался сдержаться. Ведь в последний раз, в схватке с кэпкэуном, все закончилось так страшно…

Но волну было не остановить. Темнота подступала к горлу, подобно тошноте. Из раны поверх старого шрама закапала кровь, и ее струйка побежала за шиворот. Ноги дрожали, потом задрожало все тело. Неумолимо густел воздух, пока не стало тяжело дышать. Глаза застлал серый туман – и вдруг зеленые холмы один за другим накрыла черно-белая волна. Звуки и время застывали. Осталась только боль в щеке. И ярость.

Секунду спустя тьма окончательно накрыла все, погасив все прочие цвета. Звуки стихли. Ароматы исчезли. Теодор стоял в ужасающей темноте и смотрел на черно-белый мир. От левой руки растекался зимний холод…

– Что? – Голос Тео звучал, будто в тумане.

– Я хочу, чтобы ты открыл дверь. Сейчас же, – донеслись слова Вангели. – Я – мэр Китилы Александру Вангели, и я говорю тебе: немедленно открой дверь, иначе…

Лезвие двинулось дальше по шраму, и Тео вскрикнул:

– Хватит! Не трогай меня!

Где-то вопил Вик, растерявший всю свою бесстрастность, – Тео никогда не слышал его голос таким, – визжал Алхимик и рычала Шныряла. Кровь текла по шее, и Теодор, сдерживающийся из последних сил, не выдержал – бросился в черноту, будто прыгнул с моста в темную речную воду.

Хотя веки были закрыты, он видел. Впрочем, теперь век у него не было, как и глаз. И все же он видел. Луна вверху, множество дверей по сторонам холма. Все черное. Он – кто-то другой, а кем был до этого – не вспомнить. Забыл имя. Напрочь. Он летел над землей между дверей, едва касаясь травы. В теле – легкость, будто он сгусток дыма. Казалось, достаточно оттолкнуться кончиками пальцев от травинки, и воспаришь высоко-высоко.

Так он и сделал.

Теодор появился на краю поляны, залитой белым светом – луна тоже была белой. Кроме него, здесь стояли уже пятеро. Двое чуть поодаль – девушка и парень. Старик возле двери что-то кричит и размахивает ножами. Рядом еще двое: высокий мужчина держит кинжал у горла парня с длинными волосами…

– Оно здесь! – взлетел к небесам истеричный возглас. – Быстрее, быстрее, Александру!

Девушка пронзительно завизжала, громко вскрикнул высокий юноша. Вопли – испуганные, отчаянные – заполонили поляну, будто над ней разорвался снаряд. Теодор вдруг очутился в прежнем теле, и оно показалось таким тяжелым, что даже вздохнуть было трудно. На секунду мелькнула мысль: «Я – Тео Ливиану». Он попытался уцепиться за край ускользающего сознания, но Вангели закричал:

– Брось ключ! А он пусть подберет и откроет дверь!

Тео поднял тяжелую, будто налитую свинцом руку, размахнулся и бросил ключ вперед – вслепую. Ярость по-прежнему хлестала из живота, точно кровь. И вдруг… он снова стоял рядом с дверью, и все смотрели только на него. Он осел на землю и пополз…

Люди закричали и отшатнулись. Он скользил вперед сгустком темноты, выбравшимся из могилы. Чувствовал – о да! – как от него разливается во все стороны замогильный леденящий ужас. Даже слышал, как бьются человеческие сердца, качая кровь. Как колотятся эти маленькие кусочки плоти – и бьются, бьются в страхе перед ним.

Это было хорошо…

Он поднял голову. По тропам, поросшим золотой нимерицей, двигались траурные процессии из тысяч смиренных теней. Несметные полчища сумрачных сгустков, ведомые печальным звуком дойны, брели к перекрестку всех дорог. Невидимый най звал их к себе. Мелодия очаровывала. Завораживающая, смертельно-прекрасная, она звучала отовсюду, а громче всего – из-за двери без ручки.

К этой-то двери и подходили тени – когда он был в теле, он их не видел, теперь же явственно различал. Тени исчезали на пороге, едва касались темного прямоугольника, падающего от освещенной белой луной двери. Только вот души уходили не в дверь без ручки, а в тень, падающую от этой самой двери…

Вот он – путь в Ищи-не-найдешь.

В мир мертвых.

Дойна звала. До жути захотелось последовать за процессией, но он не пойдет. Он – другая тень.

Небольшой ключ лежал возле белого камня. Он видел его очень ясно. Тот самый.

Души, подходящие к тени двери, просто проходили сквозь землю, но для людей, видимо, нужно было дверь эту открыть. Он скользнул вниз, протянув длинную руку из дыма, и ухватил невесомый ключ.

– Открывай, иначе я прострелю ему голову!

Воздух колыхнулся в сторону кричавшего холодной яростью. Они не уйдут от него. Он не позволит.

– Немедленно!

Он пронесся над землей замогильным ужасом, разливая волны мрака и холода, и скользнул к двери. Маленькая фигурка с двумя ножами с воплем отскочила с дороги. В тени, падающей от двери, виднелось белое пятно – дырка от замочной скважины. Сквозь нее падал свет. К этому пятну он и протянул руку, сразу попав ключом в отверстие.

– Открывай!

Он повернул ключ лишь раз, и замок призрачно щелкнул. Рывок на себя – и вход в землю распахнулся. Музыка ная взлетела из глубины. Он заглянул в бездонную пропасть и увидел каменные ступеньки, уходящие во мрак.

Путь в Ищи-не-найдешь.

– Все! Путь открыт! Александру, уходим! Быстрее, быстрее, не отпускайте его!

– Он без сознания.

– Сюда, скорее.

Они не уйдут.

Двое ползли сюда, волоча повисшего тряпичной куклой юношу.

Не уйдут.

Он сел, разметав полы плаща, словно крылья, и едва касаясь травинок, чтобы передвигаться… Люди. Жаркие, колотящиеся сердца, качающие кровь. Ненавистные люди.

Мир вокруг потемнел от ярости.

Вдруг щеку пронзила боль. Воздух огласился его высоким, ужасающим, неистово-леденящим клекотом, от которого людишки на поляне попадали ниц, трясясь и вопя от ужаса.

Боль.

Он все еще чувствует тело.

Нельзя терять тело. Без него он исчезнет. Нужно позаботиться о теле, сохранить его. Не дать убить его.

– Отойди, или я убью тебя!

Этот мужчина один из всех глядел не отворачиваясь. Один не боялся смотреть на него, него самого… На миг Тео испугался, но тут же почувствовал свою мощь, весь свой леденящий ужас, которым он заполнил холм, заставив людишек корчиться на земле, даже этого смельчака.

Он – страх.

Он сильнее их.

Этих двоих можно отпустить, они не нужны. Только пусть оставят тело в покое.

Он чуть отполз, распахивая плащ сильнее, и трава под ним почернела. Старик и мужчина подбежали к двери. Первый прыгнул в проем, а второй задержался.

И тогда он полетел на мужчину, источая холод. Лицо того исказилось. Выронив обмякшего парня с длинными волосами, он попятился и скрылся в провале. Попытался закрыть дверь с той стороны, но она не поддавалась.

– Что такое… Титу! Дверь не закрывается! Эй, тут кто-то еще!

Мужчина извернулся, пытаясь что-то поймать, но вдруг из дверного проема появилась рука старика и захлопнула дверь изнутри.

Тело, тело! Нельзя, чтобы убили тело!

К обмякшему парню уже бежал другой – высокий и плечистый, со сверкающим мечом.

– Не-е-ет! – завизжала остроносая девчонка, кинулась вперед и схватила парня за одежду.

– Сдурел?! Что ты делаешь?!

– Дика, ты не понимаешь!

– Что это за чертовщина такая? Что за тварь? Уйди, уйди отсюда, мерзость!

Девушка храбро встала между Тео и его обмякшим телом, выставив вперед нож. И хотя лицо ее кривилось от ужаса, а сердце – он ясно видел это – колотилось так, что готово было разорваться, девчонка стояла на месте…

– Теодор! Тео! – Она звала обмякшего парня.

– Тео! – закричал и высокий.

Что-то пошло не так. От этих звуков он ослабел. Между ним и телом вставал барьер. То, что его питало, уже не давало столько сил, а ему нужно больше, больше…

Он осел на землю.

– Что делать? Как убрать эту дрянь? Хотя… оно как будто отползает. – Девушка повернулась к парню: – Они закрыли дверь, Вик! Закрыли проход! Что делать?

Вдруг тень, которую отбрасывала дверь без ручки, всколыхнулась, отворилась, и воздух задрожал от истеричного вопля, который пронзил его словно невидимым мечом, лишая силы. Он отполз дальше.

Этот голос.

– Тео!

Только не это! Он слишком слаб. Мир колыхнулся, и на мгновение сквозь черноту проступило золото нимерицы. Только не это! На пустом месте материализовалась девушка. Она отбросила в сторону белую сетку, подбежала к телу и упала на колени, зовя громко по имени… и он вдруг вспомнил. Это его имя.

Тео.

И, как только маленькая рука коснулась щеки его тела, сила исчезла.

Он вынужден отступить.

Девчонка победила.

Тео вдруг почувствовал, что пытается вздохнуть, но грудь словно налилась водой, тяжелая и неподъемная. Щеки касалась нежная рука, голос повторял:

– Тео! Тео, ты слышишь?

– Санда, отойди от него. Ты не понимаешь.

– Вик, какого лешего?

– О-они у-убили его? – задрожал голос девушки. – Нет, Тео! Нет!

– Дика, скорее придержи дверь, чтобы не закрылась. Давай! Иначе проход снова не открыть! Я должен разобраться с Тео. Санда, послушай, ты должна мне помочь… где твой нож? Нет, не убили. Он еще жив. Послушай, Санда, быстрее достань нож!

– Са…

Горло Тео пересохло, и выдавить звук было так сложно.

– Санда…

– Да, Тео? Ты слышишь меня?

Он чувствовал ее руку на лице, чувствовал, как она гладит его щеку. Так хорошо… Он разлепил веки, и вдруг краски ворвались в глаза, взрываясь фейерверками. Мир, многоцветный и сияющий, ослепил – хоть это было лишь ночное небо, в котором не так уж много цветов, разница между тем, что было прежде, и тем, что сейчас, была ошеломляющей.

Тео накрыл ладонь Санды своей. Тьма отступила. Стало легче дышать. Он сжал влажные прохладные пальцы девушки. Чуть приподнял голову. Вот ее лицо – белое и взволнованное. Такое милое, такое красивое. Казалось, он видел Санду сто лет назад, потом забыл, а теперь вспомнил, и радость от этого наполнила грудь… Тео попытался встать, но лоб взорвался болью. Зашипев, он уперся рукой в траву, чтобы не упасть.

– Тео? Ты меня слышишь? – Змеевик тревожно смотрел на него, но Тео только и смог что обнять Санду, уткнувшись в ее плечо. Слабость накатила, будто из тела вытянули всю жизнь. Казалось важным ухватиться за девушку, чтобы не соскользнуть снова туда…

Где он побывал.

Она гладила его по спине, а Змеевик смотрел на них то ли изумленно, то ли настороженно. Будто не мог поверить. На миг Теодор устыдился, что при всех прикасается к Санде, но тут же прибежала Шныряла, села рядом и тоже положила руку Тео на плечо. Отвела волосы с лица.

– Вот гадина. Я этого мэра своими руками в бараний рог согну, а если не руками, то лапами. Урод!

Вик оглядывался, высматривая что-то между дверей. Но Тео знал.

– Оно ушло.

Вик бросил на него обеспокоенный взгляд.

– Что это за дрянь такая? Первый раз вижу. – Верхняя губа Шнырялы приподнялась, обнажая желтоватые клыки.

– Тень.

Вик, устало опершись на меч, скинул с плеча сумку и, порывшись в ней, вытащил пузырек. Накапал из него что-то на кусок ткани.

– Приложи к щеке.

Теодор послушно прижал ткань к окровавленному шраму. Щеку саднило, остатки ярости еще полыхали в теле.

– Вангели, – проскрежетал он, – если я тебя еще раз встречу…

Он вспомнил – смутно, будто наутро после пьянки, – что думал о Вангели, когда был по ту сторону холма… Что хотел сделать с мэром…

Теодор вздрогнул. Кровоточила не только щека. Левую ладонь щипало, под повязкой Санды все ныло. Тео поднял руку. Сквозь желтоватую ткань проступало противное пятно.

Снова началось…

Левая рука была как лед – неживая, точно вырванная из мертвеца и пришитая к его плечу. Тео сжал пальцы, пытаясь остановить кровотечение. Тут же навалилась слабость, и он бессильно опустил голову на плечо Санды.

– Эй, – Шныряла хлопнула его по животу, – цел хоть?!

Сквозь неприятную гримасу проступало искреннее волнение. Тео кивнул.

– Дверь открыта. И знаете, ребята, по ту сторону, судя по всему, совсем не райские сады.

– Там… там коридор, – промямлила Санда. – Перевернутый.

– Чего?

– Сами поймете.

– Что произошло-то? Ты вроде осталась по ту сторону Двери? А тут – Вангели, да еще эта вобла сушеная, Алхимик… Глянь, что придумали. Дожидались они! – Шныряла выплюнула ругательство.

– Я… я увидела, как Вангели приставил к горлу Тео кинжал, и сразу вытащила сетку. Она теперь у меня всегда под рукой, только вот с кэпкэунами не успела выхватить… В общем, я успела ее набросить, и тут Дверь мычит: «Проходишь или нет?» И сразу после того, как я вошла, она захлопнулась.

– Вот как! Гляди-ка, ты все-таки чему-то научилась после того, как пошарилась по Полуночи, а?

В голосе Шнырялы не было обычного яда, поэтому Санда не обиделась. Тео приподнял голову с ее плеча. Силы возвращались, хоть мутило, как прежде…

– Я пошла за вами. А потом… То, что делает мэр… Если бы в Китиле узнали…

– Но не узнают. Потому что линчует он только нежителей.

– Но, Теодор! Это ужасно. Вангели просто садист!

– Ага, только догадалась? Поздравляю, ты вышла из общества любителей Самого-Идеального-Мэра-В-Мире. Можешь достать его зацелованный портрет из-под подушки и выкинуть.

– А эта штука… Вы видели? Я чуть с ума не сошла! – Санда обратилась к Тео: – Теодор, это… ты правда ее вызвал?

Этот вопрос явно вертелся на языке у каждого. «Вызвал, – подумал Тео убито. – Вызвал? Я был ею!»

– Титу Константин сказал, что ты – Открыватель. И ты открыл дверь теневым ключом при помощи этого… этой…

Змеевик опустился перед Тео на одно колено:

– Тео, ты нежитель? Только честно!

– Нет! Я же сто раз уже говорил!

– Ты уверен? Ты видишь сны, у тебя растут волосы? Есть какие-то… способности?

– Нет, – отрезал Тео. – Повторяю в сотый раз: я – не один из вас. Я живой. Можешь ты в это поверить?

Вик сдвинул брови.

– Я вижу. Ты живой. Просто… в тебе есть что-то от нежителя. От особенного нежителя. Чего никогда не бывает у людей.

«Тень. Он имеет в виду ее. Что еще он знает о ней?» Тео и Вик смотрели друг другу в глаза, и между ними происходил немой разговор. Каждый что-то скрывал. И каждый понимал, что тот, другой, скрывает.

Они не доверяли друг другу.

– Ты когда-нибудь еще вызывал тень?

Тео покачал головой:

– Но я видел ее. Она охотилась за мной.

– Ясно…

А вот Тео ничего не было ясно.

Змеевик поднялся на ноги, и вдруг Шныряла тоже подскочила, охнув и схватившись за бок.

– Ты! – Девушка грозно подступила к Вику. – О чем ты говорил с Вангели? Я слышала все!

Тео понимал, что она имеет в виду. Недоверие и холод к Вику усилились.

«Ты-то наверняка догадался, когда услышал стих. Хитрый. Потащил его за собой».

Его – Теодора?

– Послушайте, – Вик мрачно покачал мечом, который он не спешил убирать в ножны, – я был вхож в круг Александру Вангели. Титу Константин также меня знал. Но я… действовал с другими целями.

– Это с какими еще?

Вик поднял холодные глаза:

– Другими.

– Отличный ответ!

Вик нахмурился и не проронил ни звука.

– Ты не пойдешь с нами, – рявкнула Шныряла, – пока не расскажешь, какими делами занимался с этой мразью!

– Я не буду ничего объяснять, и я пойду с вами.

Все смотрели на него. Парень, чуть подумав, вложил меч в ножны и оглядел всех по очереди.

– Скажите, за все путешествие я давал кому-нибудь повод усомниться во мне?

Шныряла поджала губы:

– Ты стал другим.

Вик опустил глаза.

– Да. – В голосе ее чувствовалась дрожь. – Ты был моим другом. В прошлой жизни. Но что было – то прошло. Сейчас мы оба другие… И если ты сделаешь что-то… Не жди от меня защиты!

Вик потер черное кольцо, глядя под ноги. Потом поднял глаза – и в них не было ничего. Пустота.

– Нет времени на болтовню. Враги опередили нас. Они сейчас на полпути к карте, а может, уже нашли Путеводитель. Нельзя медлить. Мы должны вырвать у них карту, иначе все было напрасно.

Все молчали.

Змеевик пошел к провалу в земле, хлопая ножнами по бедру.

– Ноктумгард, – выдохнул Тео. – Горгулья сказала: «То, что вы ищете, находится в Ноктумгарде». Вы думаете, она и имела в виду…

– Карту?

– Что такое Ноктумгард?

Вик настойчиво позвал их, стоя на краю провала.

– Идти можешь? – Шныряла тронула Тео за плечо.

– Я помогу, – заторопилась Санда. – Пойдем!

Тео кое-как встал на ноги. Идти он мог, только чувствовал себя странно, будто часть его не вернулась из путешествия в мир теней, и это не шло из головы.

Они вчетвером столпились возле прямоугольной ямы. Вниз вели ступени, зеленоватые от плесени. Из темного прохода дохнуло запахом сырости и камня, точно из пещеры.

– Ну, где сумерки… – пробормотала Шныряла.

– …Там рассвет, – закончил Тео любимой поговоркой нежителей.

Это значило, что, если ты столкнулся с непреодолимой задачей, если для тебя наступили сумерки, стоит продолжать бороться. Потому что за сумерками неизменно приходит рассвет. Если только переживешь тьму, дождешься восхода солнца.

Они зашли слишком далеко. Поздно отступать.

– Идем по одному, – сказал Вик.

Он поставил ногу на уходящие отвесно вниз ступени, и его корпус сильно накренился вперед – так, будто он вот-вот упадет. Но Вик не падал, приклеившись подошвами к скошенной лестнице. Парень шагнул еще. Казалось, еще чуть-чуть – и он ухнет в бездну.

– Странное место… – донеслось эхо его голоса.

– Вы еще не то увидите, – шепнула Санда. – Там такое…

Она двинулась вслед за Виком, тоже наклонилась вперед и через пару шагов исчезла в темноте.

– Ну, была не была! – Шныряла ступила на лестницу следующей и тут же зафыркала: – Что это? Что за ерунда?

Тео, замыкающий шествие, напоследок оглядел холм. Ему показалось, что невдалеке, за большой железной дверью, темнеет чей-то силуэт. Теодор поскорее нырнул в проем, утягивая за собой дверь, – и тень со скрипом упала, скрыв проход в Ищи-не-найдешь.

Тео стоял в полумраке. Он сделал шаг вперед и почувствовал себя очень странно. Нащупал поручень и схватился за него, чтобы не упасть. Тело накренилось сильно вперед, и чем ниже он спускался по закручивающейся винтом лестнице, тем более необычное ощущение охватывало его. Тело словно перевернули вверх ногами: кровь прилила к голове, появилось головокружение. Однако волосы и одежда оставались как были.

Пройдя лестницу до конца, друзья оказались в том же месте, что и вначале, – на лестничном пролете. Рядом на земле чернел четырехугольник – тень от двери. Сквозь отверстие замочной скважины пробивался белый свет луны, светящей по ту сторону.

Но теперь она сияла под ногами. Они вошли в перевернутый Ищи-не-найдешь.

Глава 13. О древнейшей тюрьме

– И какой из трех путей выберем?

Поправив на плечах собачью шкуру, Шныряла поковыляла к среднему – тот, как и два других, вел в угнетающую тьму.

– Леший их дери… А какую выбрали Вангели с воблой?

– Я… я не помню, – смутилась Санда. – По-моему, среднюю.

Вик подошел к проему, вытянул шею в гулкую глубину.

– Так и есть. – В проходе отдалось эхо. – Вон отпечаток ботинка, кто-то оступился и чуть не врезался в стену. А может, врезался.

– Надеюсь, он расшиб себе рожу, уродец! Нужно выбирать, и скорее. Левая, средняя, правая?

– Пусть будет средняя, – вздохнула Санда.

– Левая, – подал голос Тео.

Шныряла подошла к левому проходу, принюхалась. Тео руководствовался другим чутьем. Музыка. Из левого дойна завывала громче. Именно туда звала внутренняя тяга. Та, что он ощущал, когда увидел процессию теней и едва не пошел вслед.

– У меня ощущение, что я здесь была… – вдруг пробормотала Шныряла.

– И у меня тоже, – сказал Вик.

Он поправил сумку, висевшую через плечо, и скомандовал:

– Оружие приготовить, не выпускайте из рук. В проходе темновато, держитесь вместе.

– Темновато? – чуть не захныкала Санда. – Да я вообще ничего не вижу! Давайте пойдем в средний проход!

Вик встал перед ней и мягко заговорил:

– Санда, ты ничего не видишь потому, что живая. Так же как Алхимик и Вангели. Они выбрали этот путь потому, что он не для мертвых. Не знаю, куда он заведет наших противников. Мы с Дикой – мертвецы, и мы… – Он оглянулся на Шнырялу. – Были здесь. Мы узнаем это место.

– Мертвецы, – затряслась Санда. – Но вы-то совсем другие! Вы же как люди!

Змеевик покачал головой:

– Именно «как». Но не люди. Души возвращаются на землю отсюда, забывая пребывание в мире мертвых, но все-таки что-то помнят. Нежителю никогда не стать вновь живым. Не запомнить снов. Не увидеть цвета…

– Что? – вскинулся Тео. – Не увидеть цвета?

– Я же говорил, мы видим мир иначе. Это не жизнь, а существование.

По желудку прокатилась ледяная волна. «Просто в тебе есть что-то от нежителя. Чего никогда не бывает у людей»…

Они брели по темному коридору уже минут пять. Время от времени в обе стороны отходили другие пути. Однажды почудился свет, а после кашлянье Алхимика в ответвлении, ведущем налево, – видимо, противники не так далеко ушли, а может, просто заблудились. Непонятно откуда лился тускло-серый свет, которого Санда не видела. Девушка таращила глаза, как кошка, и вертела головой, но так и не привыкла к темноте и пробиралась на ощупь.

Может, Алхимик и Вангели потому и блуждали, что тоже не видели? А почему видел он, Тео? «В тебе есть что-то от нежителя».

Вик гнал вперед. Пытался уговорить Шнырялу обернуться собакой, чтобы понести ее, но девушка его не подпустила. Санда спотыкалась, и Тео пришлось взять ее под локоть.

Темнота глотала звуки шагов. Тео думал о спустившихся сюда тенях, и по его спине пробежал холодок. Никогда еще он не оказывался в столь мрачном месте и уже десять раз подумал, чтобы повернуть обратно. Темнота хватала за горло. Тео держал Санду под локоть, боясь отпустить, будто тепло ее руки – единственное, что могло его спасти. Ведь только она по-настоящему живая в этом подземелье.

Во время приступов Тео видел мир черно-белым. У него странная тень. Но при этом он видит сны, волосы растут, он взрослеет. И Тео никогда не слышал, чтобы нежитель мог становиться тенью сам. Нежительские тени отображают сущность. У Шнырялы – собачья, у родителей были лисьи. У одного Вика человеческая. «Я погиб из-за того, что принял людское имя. Это – моя нежительская сущность, вернувшая к жизни того, кто должен был стать змеем».

Но что происходило на поляне…

Порез на ладони жгло, но сама рука превратилась в ледышку. Тео не мог пошевелить пальцами. Не будь тут темно, он бы наверняка увидел за собой дорожку из красных капель.

– Что такое?

Тео остановился. Впереди Вик опять просил Шнырялу перекинуться, но девушка лишь плевала ему под ноги.

– Тео?

Рука совсем онемела… В прошлый раз кровь остановилась, лишь когда Санда перевязала руку. Когда их руки переплелись, Теодор снова увидел цвета. Санда влияет на то, что с ним происходит. Как? Девушка уставилась на левое ухо Тео.

– Я тебя не вижу!

– Я здесь.

Тео пошевелил пальцами. Мокрые. Порез кровоточит. И вдруг нахлынул страх.

– Не могу… дальше…

Темнота сдавила горло ужасом, который ничем не прогнать. Что будет, если тень нагонит и он снова окажется… ею? Никуда не скрыться. Негде спрятаться. Тень найдет. В любой темноте – придет.

Она уже в пути.

Во всем мире было только одно место, которое показалось оплотом безопасности, и Тео, не соображая, что делает, придвинулся к Санде и уткнулся лицом в ее макушку. Девушка стояла тихо и смирно.

Впереди спорили Шныряла и Вик, а вот сзади тишина надвигалась вековечным мраком. Где-то там, с темнотой, ползет его тень… Чтобы забрать.

– Тебе было очень больно? – шепотом проговорила Санда.

– Мм?

– Когда ты растил тот жуткий цветок. Ты кричал так, как будто тебе… череп вскрывают. Знаешь, я бы точно не смогла…

– Все н-нормально.

Санда замолкла. Прикосновение затянулось. Тео чувствовал, что переходит незримые границы, но ему было так тепло…

– Я раскрою тебе секрет. Только н-никому не говори. Я н-не вызывал эту тень. Эта тень – я сам…

Санда отпрянула. Тео видел на ее лице смесь страха, неверия и удивления.

– У меня всегда была нормальная тень. В Макабр она изменилась, п-потом вовсе пропала, а теперь п-преследует меня. С самого Золотого Замка. Я не знаю, кто я… и боюсь.

Это признание могла вырвать только минута сильнейшей слабости.

– Санда, ты боишься меня? – убито прошептал он.

«Глядите, что у него с лицом! У-у, страшный». Они считали его другим. Тео вспомнил, что дети кричали…

– Я чудовище, – глухо проговорил Тео.

Санда немного помолчала и выдохнула:

– Я тоже.

Какое-то время Тео не понимал, что она имеет в виду, и тут Санда заговорила. Сбивчиво, будто слова прорвали блокаду. Хлынули потоком, вынося на свет все то, что она так долго держала в себе.

– Мертвец в Золотом Замке, который высунулся тогда из воды… То, что хотело утащить меня в воду, Тео, это… Это моя… – Она задохнулась. – Это была моя мать!

Тео показалось, его ударили наотмашь.

– Поэтому моя стихия – вода, – отчаянно прошептала Санда. – Поэтому эта дурацкая стихия меня преследует! До Макабра, во время Макабра. Моя мать – сумасшедшая! Отец не хотел говорить, чтобы ее не забрали, и держал дома. Он же начальник полиции! А потом… однажды… пошла в ванную и позвала меня…

Теодор не хотел этого слышать и стиснул зубы.

– …и держала голову под водой, пока я не начала захлебываться. Я пыталась вырваться, а она… все проклинала… – Санда спрятала лицо в ладонях, помолчала и глухо продолжила: – Отец оторвал ее от меня. Я сказала, пусть забирают ее в дом для умалишенных. Пусть утаскивают, она мне больше не мать. Я хотела, чтобы она убралась. Я уже не могла это выдерживать! И он… он ее отвез. – Санда всхлипнула. – Я не видела ее уже давно. Отец говорил, ей стало лучше, но я не хочу ее видеть. Понимаешь? Я боюсь ходить в этот ее дурдом. Отец постоянно на работе, занятый, я в гимназии, дома. Никому не было до меня дела, Тео, никому! Только Раду волновало, что со мной происходит! А потом с ним… Случилось это… И я осталась совсем одна.

Внутри Тео бушевала буря. Удивление смешалось со злостью и жалостью.

И, будучи такой трусливой, она пошла сюда. Как, ради всего святого? Такая странная смесь слабости и силы…

– Ты не чудовище, Санда.

– Я ненавижу ее!

– Нет, – повторил Тео, притягивая девушку к себе.

Он знал, что Санда чувствовала эти годы – то же, что и он. Ненависть. Обиду. Одиночество. Но собственное одиночество не вызывало в нем жалости. А ее – да. Тео прижал к себе девушку. Бросил взгляд на проход: Змеевик метал глазами молнии, Шныряла сидела на полу, рука на раненом боку.

Санда уткнулась лицом ему в грудь. И Тео впервые сказал то, что не сказал бы ни себе, ни другому. Три слова, в которые никогда не верил. Но почему-то хотел верить сейчас.

– Все будет хорошо.

Девушка смущенно отстранилась, потерла глаза.

– Я… я не вижу тебя, – прошептала она.

– Ну и ладно, – ответил Тео.

«Ты не сделаешь это».

«Сделаю».

«Она тебя ударит».

«Заткнись».

Тео видел Санду, она его – нет. Может, это придало уверенности? Теодор вдохнул и перешагнул сомнение и боязнь.

«Она меня точно убьет», – мелькнула последняя мысль, прежде чем он наклонился и прижался губами к ее губам.

Это длилось всего мгновение. Ее губы оказались теплыми и немного влажными. Волосы щекотали нос. Санда не ответила на поцелуй, пытаясь сообразить, что происходит. Тео попытался еще раз.

«Попытался» потому, что ни черта не выходило. Тео иногда представлял себе, как целует девушек, которых видел в городе, потом – Санду… Но теперь впервые осознал, что, в отличие от других людей, ему почему-то достались не губы, а два вареника. И он понятия не имел, что с этими варениками делать. Санда тоже ничего не делала! Тео с ужасом понял, что представления о поцелуях и реальность расходятся – и жестоко! В его мечтах он делал это так здорово, а тут… Вареники…

Тео захотелось врезать себе по затылку. Но прежде чем он отодвинулся, Санда ответила. Неловко. Медленно. Они стояли в полнейшей тишине, касаясь друг друга губами. Тео почувствовал себя чуть увереннее. Потом девушка отстранилась.

Выглядела Санда забавно – глаза круглые, челка топорщится, и лицо самое смущенное, какое Тео только видел. Он и сам ощущал, что, если бы к его щекам сейчас поднесли спичку, весь проход бы осветился.

– Тео! – позвал Вик.

«О нет, наверняка видели!» Тео готов был провалиться сквозь землю, хотя, казалось бы, куда еще глубже.

– Э… идем? – спросила Санда.

Внутренний голос взревел: «Нет!», но Тео сказал:

– Да.

– Там впереди что-то странное, – пояснил Вик, когда они подошли ближе.

Змеевик смотрел на Теодора так удивленно и строго, что Тео, грешным делом, подумал: не является ли он старшим братом Санды? Вдруг стало стыдно, хотя внутри он ликовал. Шныряла, поднимаясь на ноги, пробурчала что-то вроде «пережениться тут собрались».

– Дик, ты как? – спросил Тео.

Шныряла стрельнула косым глазом.

– Как ржавый пятак.

– Держись.

Серое свечение становилось ярче, и даже Санда стала видеть достаточно четко. Воздух заполонили звуки дойны – мелодия разлеталась эхом, отлетая от потолка.

– Почти у цели. Давайте, давайте!

Путники рысцой вбежали в грот, где сверху лился тускло-серый свет. Грот вел в пещеру – настолько огромную, что ее своды тонули в вековечном мраке, и было трудно сказать, где она кончается. В пещере текла черная река, русло которой раздваивалось, и оба рукава исчезали смолистыми блестящими полосками в двух туннелях.

А на другом берегу реки возвышался замок, который Тео сразу узнал.

Точная копия Золотого, с той разницей, что стены, уходящие ввысь стрельчатыми арками, были сложены из антрацитно-черного камня, отполированного, как зеркало. Черный Замок казался застывшей музыкой органа – высокий, траурный.

Посередине вздымалась башня, точно центр венца: тонкая и острая – шпиль, втыкающийся во мрак высоты. Над входом Теодор разглядел знакомый символ, даже отсюда было его видно.

Золотой месяц.

– Батюшки-матушки… – Шныряла распахнула рот. – Ну и хоромы.

Тео вспомнил, что видел внутри Золотого Замка, – все эти горы волшебных вещей и несметные сокровища… Что же Смерть держит в Черном Замке?

Путники еще некоторое время завороженно глядели на далекие величественные стены. Вряд ли такое кто из смертных видел. Лишь игроки Макабра. И тени.

– Санда, ты набрось сетку, – шепнул Змеевик. – Мало ли что…

После туннелей пещера пугала пустотой, да и музыка здесь слышалась громче. Черные волны подземной реки лизали каменный берег, от воды поднималась прохлада. Воздух в пещере заставлял ежиться, – в мире, куда ни разу не заглядывало солнце, царил древний холод. Возле самого берега на волнах покачивалось несколько лодчонок, и по ту сторону реки тоже различались похожие темные силуэты.

Шныряла быстро отвязала лодчонку и устроилась на носу. Тео нащупал невидимую руку Санды. Думал, девушка отстранится, но нет. Душа Тео наполнилась теплом и причудливой радостью. Страх, наползший в лабиринте, отступил. Теодор чувствовал тепло, словно согрелся у костра.

Змеевик сел за весла, Теодор помог Санде усесться на корму, а сам вспрыгнул к Вику. Лодочка крякнула, но выдержала. Тео оттолкнулся веслом от берега, и лодку, покачивающуюся на волнах, подхватила стремнина. Вик тоже налег на весло, и они поплыли.

Тео взглянул на воду и вздрогнул. Черная поверхность пугала, отражая все вокруг, как зеркало. Он видел свое отражение, будто в темном стекле. То, что было под водой, Тео различить не мог: ни водоросли, ни рыбы не просматривались.

Никогда еще он не видел такой воды.

Вдруг Шныряла зашептала с носа:

– Парни, оглянитесь. Видите? Что это? Кто?

На том берегу, на нижней ступеньке лестницы, ведущей в замок, сидел человек, но таких людей Тео еще не видывал: на седой голове незнакомца чистым золотом сверкали два воловьих рога, будто повторяющие полумесяц над входом в Черный Замок. Существо играло на нае, и музыка плыла по воздуху, усиленная волшебным эхом.

Лодочка приближалась к берегу, и Тео различил, что существо смотрит на них.

Ждет.

С глухим стуком лодка ткнулась в камень. Змеевик спрыгнул в черную воду, оказавшуюся ему по колено, взял фалинь, со скрежетом подтянул суденышко на берег и привязал к столбику. Следом вымахнула Шныряла. Тео слышал, как перебирается через бортик Санда, но решил руку не протягивать, чтобы не выдать ее.

Существо не нападало, просто внимательно глядело поверх ная. Узкое холодное лицо, длинная козлиная борода и глаза, то и дело вспыхивающие в полумраке, словно у ночного зверя. Вик оглянулся, Тео и Шныряла также обменялись взглядами. Вдруг существо опустило най и помахало когтистой лапой, подзывая ближе. Друзья напряглись. Ловушка? Или это все-таки друг?

Змеевик, держа меч наготове, зашагал вперед. За ним последовала Шныряла с двумя ножами, потом Тео. Позади себя он слышал тихое постукивание ботинок Санды.

Под гигантским золотым месяцем зиял вход, словно распахнутый рот в бездну. За проемом в полумраке проглядывалась лестница вверх.

– Кто вы? – раздался скрипучий голос существа.

– А вы – кто? – настороженно спросила Шныряла. В каждой руке девушка сжимала по ножу. От нее сейчас распространялась такая аура угрозы, что любой человек бы удрал.

– Невежливо. – Рогатый старец блеснул кошачьими глазами. – Невежливо. Не по правилам нежителей.

– Если уж по правилам, то вначале сказали хотя бы «доброе утро».

Старец коротко рассмеялся, точно дерево в лесу треснуло.

– Утра здесь не бывает. Ни доброго, ни злого. Вы в сердце Полуночи, землях преддверия Бездны.

Костлявые пальцы вновь забегали по наю. Старец теперь даже не прикасался к нему губами, а най все играл, будто это ветер или незримые духи поддували в дудочки. Старик знай себе перемещал подушечки пальцев с одного отверстия на другое, меняя тональность, – ловко и быстро, будто делал это тысячу лет. Или больше.

– Тогда доброго вечера.

– И вам доброго вечера. Ваши имена?

Теодор решил не скрывать ни имени, ни фамилии, Шныряла же назвала свою кличку, а Змеевик представился Виктором. Старик стрельнул на него глазами.

– Хорошо.

И перевел взгляд на пустое место рядом с Теодором. Невидимая Санда затаила дыхание. Старик опять скрипнул – точь-в-точь старый вяз, – то ли кашлянул, то ли усмехнулся.

– А вы? – потребовала Шныряла.

– Я? – Старик подул в най. – Много у меня имен. Может, столько, сколько звезд на небе… А может, еще больше. За то время, что я сижу здесь и играю вечную дойну, мне давали столько имен, что я позабыл свое истинное… И никогда уже не вспомню.

– Хорошо! Это все упрощает.

Старик снова рассмеялся, будто притворял старую дверь.

– Кто-то зовет меня Мрачным Чабаном. Заключенные Ноктумгарда – Пастырем теней. Но только Госпожа Смерть знает истинное имя, которое выманила у меня в те времена, когда истинные имена имели большую власть, чем сейчас…

При словах «заключенные Ноктумгарда» Теодор многозначительно замигал друзьям. Шныряла закатила глаза, будто говоря: «Да не глухие, Тео! Слышали!»

– Вечная дойна… – проговорил Тео.

– Да. – Старик устремил блестящие глаза на Тео. – Хотя, конечно, все равно однажды наступит последняя ночь, и мне больше не придется сидеть здесь, все обратится в Истину. Но до тех пор я буду играть… Потому я, Пастырь теней, сзываю души со всего света в Ищи-не-найдешь, где готовятся к тому, чтобы познать Истину. Лишь некоторые возвращаются…

Старик поглядел сначала на Вика, затем на Шнырялу. Те поежились.

– Я помню тебя, – сказала Шныряла. Тихо и робко.

– И я тебя, Дакиэна Драгош.

Истинное имя заставило Шнырялу пошатнуться.

– Может, я и не помню свое, – проскрипел старик, – но знаю имена всех душ. Абсолютно всех. И не забуду ни одну, потому что иначе она потеряется. Я сзываю все до единой, называя истинными именами, и души идут на зов вечной дойны. А теперь скажите, Дакиэна Драгош, Змеевик, Теодор… ну хорошо, Ливиану и Санда Стан, чья душа еще не слышала вечной дойны, что вы делаете здесь?

Некоторое время путники стояли, будто оглушенные. Потом Санда медленно стянула волшебную сетку, а Шныряла, вздохнув, сказала:

– Мы игроки Макабра. И по договору у нас есть возможность взять любую вещь или человека, если он находится во владениях Смерти. Это значит, что мы можем идти куда угодно и брать что угодно!

Шныряла с вызовом взглянула на Мрачного Чабана.

– Макабр… О, Макабр…

Чабан мечтательно сузил глаза, и Тео различил в голосе то же благоговение, что звучало и в голосе Двери. Брр.

– И что же, вы победители?

– Да.

Старик с удивлением поднял брови.

– О… Вот как. Ну что же, что же. Вы в мире мертвых, именуемом также Ищи-не-найдешь. Что же вы хотите взять?

– Путеводитель! – заявила Шныряла.

Старик сощурил глаза.

– Пу-те-во-ди-тель. Вот как.

– У нас договор! Вы не можете отказать нам, в договоре ясно сказано: мы можем взять любую вещь!

– Верно, – согласился Мрачный Чабан, перебирая пальцами по наю. – Тогда давайте чей-нибудь договор. Я должен вписать туда Путеводитель, который вы хотите забрать из Ноктумгарда.

– Это… как же? В договор должны записать выигрыш!

– Вот именно. Один из вас должен отказаться от выигрыша, чтобы вместо него вписать Путеводитель. И тогда он ваш. Я отзову соглядатаев из Ноктумгарда, и они вас пропустят… А рабы Смерти…

Старик свистнул – и тут же на пороге замка возникли люди. Изможденные, будто век не видали солнечного света. Одежда на них болталась, в распахнутых воротах над левыми ключицами были видны черные метки в форме месяца.

– А рабы Смерти отдадут вам Путеводитель…

– Да, но если вписать Путеводитель в договор, – растерянно проговорила Шныряла, – этот игрок не сможет вынести свой выигрыш?

– Его выигрышем будет считаться Путеводитель, да… Иначе никак.

– Это несправедливо! Так нечестно! Нам он нужен только для того, чтобы найти выигрыши!

– Значит, – скрипнул старик, – кому-то из вас придется от своего выигрыша… отказаться. Ради других. Тому, кто менее везуч. Кто-то всегда проигрывает. Иногда – за шаг до победы.

– Почему мы не можем просто войти? – зарычала Шныряла, покачивая ножами.

– Потому что вы хотите войти в Ноктумгард – а туда вход личностям вроде вас воспрещен, – будь вы хоть трижды победители Макабра… Башню сторожат соглядатаи, да и немало рабов Смерти.

Старик усмехнулся в бородку и приник к наю. Дойна взлетела особой печалью. Чабан шарил глазами по пещере, высматривая что-то незримое – возможно, пересчитывал тени…

– Ноктумгард, – пробормотала Санда. – Это оно?

Девушка задрала голову и посмотрела на башню из монолитного камня, которая уходила ввысь.

– Да… Это – Ноктумгард. Башня ночи.

– Вы сказали, – начал Теодор, – «заключенные Ноктумгарда зовут меня Пастырем теней». «Заключенные»?

– Пленники, – пояснил Чабан. – Пленники древнейшей тюрьмы на свете. Ноктумгард и есть тюрьма, Теодор Ливиану. Там Смерть держит своих врагов. Рабов. Пленников.

– Путеводитель спрятан в тюрьме?

– Да. Среди сотен и сотен черных комнат, наполненных вечным ужасом. Пленники Ноктумгарда не стареют и не умирают, чтобы испытывать мучения до скончания времен… Если того заслужили, по мнению Смерти. Путеводитель там, в одной из камер. А где – не скажу. Ну, давайте договор!

– Нам бы посовещаться, – сказал Змеевик.

– Как хотите. – Старик вновь приник к наю.

Рабы Смерти смотрели в никуда тусклыми, впалыми глазами, ожидая приказа. Тео содрогнулся при взгляде на них. Лишь один, самый крайний, выглядел немного… живее остальных и смотрел пристально, прямо в глаза.

Теодор отвернулся:

– Что теперь?

Шныряла осклабилась:

– Не нравится мне это. Чую подставу. «Давайте договор»! Ага, по лбу между рогов не дать? Если кто-то впишет в бумажку выигрыш, то потом только это и сможет вынести. Одна вещь! Помните?

И тут взгляд Тео упал на противоположный берег.

– Гляньте-ка! Вот ч-черт.

Тео даже затрясся от ярости: к лодкам приближались две слишком хорошо знакомые фигуры.

– Дела принимают новый оборот, – зашипела Шныряла. – Все веселей и веселей. Еще чуть-чуть, и я прямо расплачусь от радости.

Вангели и Алхимик уселись в лодку и принялись грести, правда, у старика сил было маловато, и лодку быстро относило в сторону.

– Вот же гады. Если мы сейчас скажем «нет», пригребут эти сволочи и заявят «да», и это пугало отдаст им карту!

Пока друзья обсуждали, что делать, Алхимик и Вангели высадились на берег. Они были еще далеко, однако пора было решаться.

– Давайте тянуть жребий, что ли! – рявкнула Шныряла. – Это по крайней мере будет честно!

Теодор перехватил взгляд необычного раба Смерти, и раб… подмигнул. Потом чуть высунул кисть из длинного рукава рубашки и разжал пальцы. На землю выпал маленький белый шарик. Он с немыслимой скоростью прокатился мимо Мрачного Чабана так, что старец не заметил, и остановился возле Теодора и компании. Потом шарик перевернулся, и на Тео уставился…

Зрачок.

Черный зрачок в обрамлении голубой радужки. У Теодора прервалось дыхание. Остальные тоже увидели.

– Горгулья… Помните? – шепнул Тео.

– «Идите за глазом», – зачарованно выдохнула Санда.

Глаз чуть откатился, завертелся и засиял. Раб за спиной Мрачного Чабана загримасничал, указывая на него подбородком и подмигивая.

– Ого! – Старик оторвался от своего ная. – Еще одни идут. Ну-ка, ну-ка… Кто такие будете?

Вангели и Алхимик не успели ответить. Раб Смерти вскинул руку в сторону Чабана, разжал пальцы. Хлопок – и со ступеней хлынул белый туман, воздух помутнел, скрывая фигуры Мрачного Чабана и подбегающих мэра и Алхимика. Туман моментально затопил все вокруг, окутал Мрачного Чабана. Най взвизгнул и заскрипел, а Чабан вскричал:

– Нет-нет, дойна не должна утихнуть!

– Держитесь друг за друга! – скомандовал Змеевик.

Теодор схватил Шнырялу и Санду под локти, и тут в тумане вспыхнуло сияющее пятнышко. Прямо им под ноги выскочил глаз, бешено замигал и покатился вперед, словно путеводная звезда.

– За ним! – сообразил Теодор. – Быстрее!

И они побежали за глазом.

Глаз не повел ко входу в Черный Замок, а припустил вдоль стены. Друзья неслись, держась за руки, чтобы не потеряться. Вдруг маленький проводник исчез: оказалось, что обвалилась часть башенной кладки, и теперь в стене зияла черная дыра. Теодор протиснулся внутрь отверстия, остальные последовали за ним. Вопли Вангели и Алхимика и бешеные завывания ная, с которым пытался справиться Мрачный Чабан, доносились все тише и тише.

Друзья выбрались в какой-то темный коридор. Нетерпеливо подпрыгивающий глаз покатился дальше, а они рванули за ним – будто четверо заблудших детей, которых выводит из дремучего леса волшебное яблочко, подаренное чародейкой.

Они спешили, спотыкаясь и грохоча сапогами и ботинками по каменному полу, – эхо в пустом коридоре оглушало.

Вскоре глаз вильнул влево, остановился возле проема в стене, подпрыгнул и приземлился на первую ступеньку каменной лестницы, ведущей вверх. Затем подпрыгнул снова и очутился несколькими ступеньками выше. Когда друзья подбежали к лестнице, то увидели, что в дальнем конце коридора бесцельно кружат одинокие тени, заламывая призрачные руки.

Змеевик с мечом наготове помчался вверх по лестнице, а Тео, пропустив вперед девушек, то и дело настороженно оглядывался. Когда они оказались в очередном мрачном коридоре, загремели оковы и цепи, застенали и завопили сотни заключенных, ногти несчастных заскрежетали по железным дверям, будто пленники пытались процарапать путь наружу.

Теодор чуть не потерял сознание, но сияющий глаз катился дальше, и Тео бежал со всеми, спотыкаясь и задыхаясь. Маленький проводник вывел их к очередной лестнице, потом покатился по бесчисленным коридорам, ловко уводя от теней и рабов Смерти. Уводил ловко, быстро, зная все тайные коридоры и проходы в высоченной башне. Шныряла не выдержала и перекинулась собакой, которую Вик тут же подхватил на руки. Друзья потеряли счет поворотам, лестницам, коридорам. Если бы глаз оставил их, они бы застряли тут навечно, потому что выбраться отсюда без помощи было невозможно.

Наконец они выскочили на верхний ярус башни. Глазное яблоко вывело в очередной проход и устремилось мимо камер и решеток. К счастью, заключенных здесь было мало, зато они тянули руки сквозь решетки и кричали:

– No, no, don’t touch the door!

– Nein! Nein!

Теодор зажал уши: казалось, вопли сейчас разорвут душу в мелкие клочки. Решетки кончились, и он быстро пробежал мимо окованных железом дверей с маленькими окошечками, в которые выглядывали серые лица с выпученными красными глазами и впавшими щеками. И морды. Нечеловеческие морды.

Глаз вприпрыжку достиг дальнего угла темницы и юркнул между прутьями решетки. Тео и его спутники подбежали и остановились, тяжело дыша и хрипя. Змеевик опустил Шнырялу на пол, та вытянула шею в сторону решетки и негромко зарычала. В камере царила темнота.

– Надо открыть дверь, – сказал Вик.

Над решетчатой дверью темнела кривая надпись, словно выцарапанная на камне: «Tantum persona vivens apertas».

– Тише, там кто-то есть…

Санда вжалась лицом в прутья.

Когда пригляделись ко тьме, путники увидели посреди камеры человека. Он сидел на голом полу спиной к ним, опустив руки вдоль тела и развернув ладони вверх. Это был очень странный пленник. Казалось, кто-то отнял у него цвета: одежда, кожа, даже волнистые волосы были не просто белы – бесцветны.

Человек не двигался. Казалось, он спал сидя. Или находился в трансе. А может, подумал Тео, молился.

Шныряла тявкнула, и человек вздрогнул. Дух его словно вернулся в тело, пленник вздохнул и поднял руки к шее. Снял что-то через голову, пошатываясь, поднялся на ноги. Медленно повернулся и подошел ближе к решетке.

Тео вздрогнул, Санда прижала руки к губам, Шныряла издала тихий утробный звук, а Вик тяжело выдохнул. Человек с пустыми, абсолютно белыми глазами держал в руке длинные крупные четки из глазных яблок, зрачки которых уставились на пришедших.

Собака поскребла лапой ботинок Санды, и та, очнувшись, вставила нож в щелочку между камнями пола. Шныряла перескочила через рукоять и, поднявшись уже на человеческих ногах, рванулась к пленнику:

– Нас вывел сюда глаз! Это был ваш?

Пленник повернул голову на звук, вытянул худую руку и взялся за прут решетки. Тео сглотнул от отвращения и жалости.

– Да, – тихо проговорил человек. – Мой…

Шныряла радостно взревела:

– Карта! Карта у вас?! Где она? Она нужна нам, дайте ее быстрее, и мы… выпустим вас! Да!

Шныряла вглядывалась горящими глазами в темницу, но здесь не было ничего – вообще. Здесь не на что было сесть. Некуда лечь. Ни охапки соломы или подстилки, ни миски для еды. Ничего. Каменный ледяной тупик в темноте.

– Карта? – удивился пленник. – Какая?

– Дверь сказала, она в Ноктумгарде! – с каждым словом распаляясь все больше, зарычала Шныряла. – Мы слышали стих! Нам была подсказка идти в Ищи-не-найдешь, и мы добрались сюда, через столько… всего! И вы спрашиваете, какая карта? Издеваетесь?

Пленник чуть отступил и помотал головой.

– Ты врешь! Я приперлась сюда из самой Трансильвании, и мне нужна карта! Я выверну тебя наизнанку, но найду ее!

– Но у меня правда ничего нет! – выдохнул человек.

– Все напрасно… – Санда шмыгнула носом и села на пол, обхватив колени руками. – Мы притащились сюда через такие засады, и где эта карта? Где они спрятали Путеводитель?

– Путеводитель? – насторожился пленник. – Так вам нужен Путеводитель?

– Да.

– Путеводитель – не карта.

И он добавил голосом, который вдруг стал низким и глухим:

– Путеводитель – это я.

Какое-то время царило молчание, лишь далекий вой, звон цепей и всхлипы эхом разносились по коридору. Путники изумленно глядели на одинокую белую фигуру. Наконец Санда выдохнула:

– Что?..

– У меня нет карты и никогда не было. Путеводитель – не карта. Путеводитель – это я.

Невысокий худощавый пленник выпрямился. На белом лице выступила уверенность и даже величие, но потом человек вздрогнул – и мимолетное видение рухнуло карточным домиком. Перед ними снова стоял жалкий пленник в рваной робе. Но Теодор уже понял, что это правда. Нигде не было сказано, что Путеводитель должен быть именно картой.

Путеводитель – заключенный в тюрьме Смерти, которую она обустроила в Ищи-не-найдешь. Мире теней.

– Мы выиграли в Макабр, – сказал Теодор.

– Вот как.

– Мы думали… Карта… то есть не карта, а Путеводитель поможет найти то, что мы ищем.

– Да, – человек говорил медленно, словно пробовал слова на вкус, – да, именно так.

– Это вы Путеводитель? Вы знаете, как найти наши выигрыши?

Пленник шагнул к решетке вплотную. Хотя он был немощен и бледен, в нем чувствовалась внутренняя сила – Тео не знал, как долго его здесь продержали, но понял, что именно эти остатки гордости сохраняли рассудок заключенного.

– Да, – глухо сказал пленник. – Я знаю, как найти выигрыш. Как отыскать любой предмет на свете. Куда ведет любая тропа. Знаю все. – Он поднял подбородок. – И я все вижу.

Тео пробрала дрожь, когда слепые глаза скользнули по его лицу. «Все видит? Это как же?»

– Я выслал глаз, чтобы провести вас по Ноктумгарду. Я знаю его как свою темницу, а здесь мне знакома каждая трещина. Я привел вас сюда, я и выведу. Скоро сюда примчатся тени и рабы Смерти, так что поторопитесь. Выпускайте меня.

Он просунул руку сквозь прутья и указал на выцарапанную в камне надпись.

– Мою темницу открыть и легко, и невозможно. «Tantum persona vivens apertas». Открывает лишь живой человек. Лучшей защиты и не придумаешь: в мире мертвых живых людей не бывает ни-ког-да. Ну разве что сейчас…

Действительно, очень легко и одновременно невозможно. Но именно так открывалось большинство дверей в Полуночи – в каждой какой-то ребус. Гвалт и вопли со стороны камер возобновились.

– Скорей, – поторопил пленник. – Если вам нужен Путеводитель, нельзя терять ни секунды.

Теодор понял, что особого выбора у них нет, решительно взялся за железную ручку двери и потянул на себя. Ничего не получилось. Железные прутья спаяла ржавчина и сырость, и тогда Теодор налег плечом, потом снова дернул и наконец раскачал дверь так, что она немного поддалась. Змеевик вцепился в прутья чуть выше и помог отворить дверь.

Тео думал, пленник сразу рванется на свободу, но он стоял, терпеливо ожидая, пока они не отойдут в сторону. Наконец, осторожно перебирая босыми ногами, он перешагнул порог своей темницы, вздернул подбородок и, отведя с лица волнистые белые волосы, поглядел в пространство между Тео и Виком пустыми глазами.

– Спасибо, – выдохнул он. – Теперь идемте за мной. Скорее.

И бывший пленник быстро зашлепал по каменным плитам.

Едва завернули за угол в соседний коридор, раздался крик:

– Санда!

Юношеский вопль разрезал воздух отчаянием и счастьем. Девушка оцепенела, но тут же бросилась к ближайшей темнице.

– Раду!

Теодор еще не слышал ее голос таким.

Когда все они бежали, Тео иногда задевал друзей руками, и прикасаться к Санде тоже было естественно, хотя Тео думал иногда, что их руки находят друг друга не просто так. Но сейчас Санда вырвалась, и этот резкий жест отозвался внутри Тео выстрелом. Девушка просто оставила его, метнулась к темной камере, за прутьями которой белело лицо Вороны.

Тео сразу его узнал.

Волосы и кожа будто из белой бумаги, красные глаза. Руки Санды переплелись с руками альбиноса. Ворона. Нежитель, игравший в Макабр. Парень, который помогал Теодору в первом туре Макабра. Тогда все вернулись, сумев ответить на загадки Смерти. Кроме него одного. Тео помнил, как Кобзарь вытащил список: «Нет, Ворона вычеркнуто».

Санда уже дернула дверь, которая распахнулась под ее живыми руками, и ворвалась в камеру, забыв обо всем. Ее не волновали ни тени, ни рабы Смерти, ни кто-либо еще: слепец позвал ее, торопя, но Санда не расслышала. Она висела на Раду, обнимая белыми руками его шею, и он зарылся в ее каштановые волосы, сжал худое плечо изможденной рукой и провел по спине.

Тео показалось, он сейчас упадет.

Он сморгнул тьму, на мгновение ворвавшуюся в глаза. «Нет, – сказал он себе. – Прекрати так думать. Поставь себя на ее место. Поставь. Вот, попробуй… Попробуй понять! Не будь таким эгоистичным, Теодор, это мерзко!» Если бы он потерял друга детства, как в свое время филина, и тот бы вернулся… Тео сделал бы то же самое. Стало чуть легче.

Тео шагнул вперед, и Ворона им улыбнулся.

– Я спал и слышал ваши голоса и думал, что это мне снится… А потом проснулся и увидел, что вы здесь!

Тео пожал Вороне руку, отчаянно стараясь заглушить эгоистичную муть. Часть его души была рада. Даже счастлива, что мечта Санды исполнилась.

И вдруг Тео обомлел.

Одно желание свершилось! Одно желание победителя Макабра сбылось! Затхлый воздух темницы словно потеплел и осветился. Значит, сбудется и его желание! Так же, как Санды. Он найдет отца и мать. Теодор возликовал.

Лицо Вороны, лучившееся счастьем, вдруг померкло.

– Как вы здесь очутились? Что вы делаете в тюрьме?

Раду испуганно оглядел друзей. Задержал взгляд на странном человеке в белом, который пялился в пустоту невидящими бельмами. Бровь Вороны поднялась.

– Мы должны уходить, – быстро сказал Путеводитель. – Скорее, я… прошу вас.

– Бежим, Раду! – Санда потянула Раду за собой. – Бежим скорее! Ты свободен, я забираю тебя у Смерти! Ты – мой выигрыш в Макабре!

Она задыхалась от счастья, и от ее слов лицо Вороны прояснилось, на нем появилось изумление, неверие и что-то еще… И вот от этого «еще» внутри Теодора екнуло снова, будто стена, которую он выстроил, рухнула от дуновения ветра. Ворона смутился и запахнул рубашку на груди.

– Да? – спросил он Санду. – Ты… правда пришла за мной?

– Конечно!

Девушка жадно вглядывалась в родные черты его лица. И Тео видел – это было так мучительно! – что она счастлива.

– Прошу… – выдохнул Путеводитель. – Ох, нет! Поздно!

Из-за поворота выплыли длинные серые руки, и безликая тень подползла к одной из камер, обшарила, обнюхала прутья решетки и всунула голову внутрь.

– Бежим!

Путеводитель, развернувшись, зашлепал прочь босыми ногами.

Четки тряслись в его тонкой руке, и бесчисленные глаза дрожали и звенели, сталкиваясь. Тео вспомнился глаз на курточке Кобзаря. Хрустальное яблоко, радужка – бирюза. Кобзарь коллекционировал воспоминания: от Тео на память осталась кроличья косточка, привязанная к шляпе; от погибшего Раду – прядь волос… Значит, с Путеводителем они тоже встречались? Когда?

В конце коридора обнаружилась ведущая вниз лестница, которую освещал тусклый свет, падающий из небольших окошек. Тео оглянулся. Тень была уже у темницы Раду, обнюхивала камеру. Вдруг раздался долгий протяжный клекот, и издали, будто из-под земли, послышался ответный зов.

– Нет! – Путеводитель даже зубами скрипнул. – Скорее! Сюда!

Он буквально взлетел на подоконник. Санда вскрикнула, но Путеводитель дал знак:

– За мной.

И спрыгнул вниз.

Все подбежали, ожидая увидеть падающую фигуру в развевающейся робе. Но Путеводитель стоял под окном на широком уступе, огибающем башню, вцепившись руками в выпуклые камни стены.

– Сюда!

– Нет, – задохнулась Санда.

Но одна тень скользила к ним от камеры Вороны, другие, завывая, поднимались по лестнице. Окружены!

– Давай, – вдруг решился Раду. – Санда, давай! Я поддержу!

Он прыгнул на подоконник и подал руку Санде. Тео стиснул зубы: Раду взял на себя его обязанности – нет! отнял у него их!

– Давай скорее, малявка. – Шныряла пихнула девушку с подоконника прямо в руки Раду.

Они поползли вправо по стене за Путеводителем, на освободившееся место на уступе прыгнула Шныряла, потом Тео, а последним покинул башню Змеевик. Выступ был слишком широкий, чтобы бояться упасть, но от высоты захватывало дух. Холодный ветер рвал одежду, и все прижались к стене, распластавшись, вцепившись пальцами в камни. Тео подумал, что непременно ухнет вниз. Ухнет же! А пока долетит, успеет попрощаться со всеми поименно…

Путеводитель на ощупь – как, ради всего святого, он же слепой?! – обогнул башню, и – о чудо! – там обнаружилась веревка. Кто и как ее привязал? Выдержит ли она их вес? Теодор понятия не имел. Загадкой было и то, что Путеводитель вообще знал о веревке, черной змеей свисающей до земли как раз в таком месте, где камни сильно выступали из стены, напоминая ступени.

– Не смотрите вниз! – крикнул Путеводитель. – Держитесь крепче!

И они держались. И цеплялись за веревку и камни. И спускались, слушая, как башня изнутри оглашается воплями сотен заключенных душ.

– Не могу, не могу, не могу! – хныкала внизу Санда. – Нет, нет, нет, мы разобьемся! Я не могу!

Девушка плакала, и ветер трепал ее волосы.

– Санда! – крикнул Тео, не выдержав. – Держись.

Снизу на него блеснули красные глаза Раду.

– Держись, Санда, – повторил Ворона.

Он перехватил девушку за талию, одновременно цепляясь за веревку, – зато цепляясь так, что оторвать его жилистую руку было бы невозможно, наверное, вдесятером. Проведя в тюрьме несколько недель и успев здорово отощать, Раду сейчас напоминал белого клеща – такой мертвой хваткой он уцепился за жизнь.

Тео был готов завыть от страха и еще какого-то непонятного щемящего чувства. Причем пугала не высота, он ведь столько лет провел в Карпатах, взбираясь и спускаясь по горам, и каждый месяц сидел на краешке Волчьего уступа и смотрел с высоты птичьего полета. Спускаясь все ниже и ниже мимо стрельчатых зарешеченных окон, из которых доносились крики, мольбы и проклятия на всех языках мира, Тео вдруг подумал, сколько пленников сейчас мечтали бы оказаться на его месте.

Сам по себе пришел ответ: «Все».

Вот и выход.

И вдруг ноги нащупали твердую поверхность.

Это оказалась стена Черного Замка, из которого вырастала башня Ноктумгарда. Теперь, когда беглецы стояли твердо на каменной плоской стене, пусть и на немыслимой высоте, они воспряли духом.

Отсюда Тео видел пещеру как на ладони – вон река вьется лентой перед фасадом Черного Замка, вон там, далеко, виднеется темное пятнышко грота, откуда они выбрались.

– Нам нужно туда, – Тео указал на далекий грот, – на поверхность!

Путеводитель развернулся на звук его голоса:

– Нет. Они настигнут нас у пристани, а без лодок черную реку не пересечь.

– Это они! – закричала Санда. – Они уже близко!

Девушка невольно присела, прикрыв руками голову с развевающимися на ветру волосами. У Теодора замерло сердце. Он хотел шагнуть к ней, но Раду его опередил. Парень положил руку на плечо девушки, склонился и что-то глухо заговорил, так что Тео не разобрал.

– Нет, – решительно сказал Путеводитель. – Мы не пойдем туда. Я поведу вас другим путем. Подождите…

Он был спокоен, лишь едва заметно билась жилка на его шее. Теодор вдруг только сейчас заметил, что лицо и шея Путеводителя покрыты множеством белых рубцов – коротких и плотных. Будто какой-то безумец, к которому несчастный попал в плен, пытал его, оставляя ножом маленькие надрезы.

Тео много знал о шрамах. Но такое видел впервые. Кто был этот садист? За что он сделал это с Путеводителем?!

Тем временем Путеводитель задрал подол робы и молниеносно сбросил ее через голову, оставшись в одних изодранных штанах по колено. Бледное тело, сплошь покрытое шрамами, сияло изнутри бледным голубоватым светом.

Ветер взъерошил белые волнистые волосы Путеводителя и едва не уволок его робу. Шныряла наступила на нее одной ногой, а Путеводитель тем временем шагнул к самому краю стены. Санда вскрикнула.

Но он не прыгнул.

Поднял лицо к куполу пещеры, будто позабыв о том, где находится. О воплях, опасности, ветре. Раскинул руки в стороны – и… ветер утих. Пленники в башне умолкли разом, и Тео на секунду показалось, что он оглох.

На мгновение повисла тревожная тишина. Все глядели на Путеводителя. И вдруг многочисленные порезы на его теле треснули, разошлись, раскрылись, и в них показались… глаза!

Санда охнула и хрипло задышала, и рука Тео невольно дернулась к девушке, но она стояла так далеко, в целых трех шагах, рядом с Раду.

Десятки глаз разного цвета – голубые, зеленые, ярко-карие и даже красные – выглянули из раскрытых шрамов и уставились на мир, каждый в свою сторону. Пояс и спина, руки, шея и даже лицо – все тело Путеводителя было покрыто глазами. Глазные яблоки таращились отовсюду, вращаясь и моргая белыми краями рубцов, точно веками.

Тео такое даже в самом страшном сне не мог представить. Санда заскулила, и Раду скорее прижал ее к себе. Теодор мельком бросил на них взгляд, оторвавшись от жуткого зрелища. Раду держал Санду за плечи. Тео сглотнул комок в горле.

Лицо Путеводителя было сосредоточенным, холодным. Но при этом будто озаренным полузабытым чувством. И Тео его узнал.

Свобода.

Путеводитель наслаждался ветром, обвевающим тело, – ветром, который он не чувствовал в многолетнем заключении.

Вверху заклекотало. С верхнего яруса башни по стене спускались тени. Но Путеводитель был спокоен. Он повесил на четки шею, и искусственные глаза вспыхнули.

– Я вижу их, они там, у реки. А мы пойдем туда. – Путеводитель указал рукой вглубь пещеры. – За мной! Я вас выведу.

Тюрьма позади низко и страшно загудела, словно осиный рой, и все беглецы поняли: иного выхода, кроме как послушаться, нет.

Тео даже не понял, как спустился со стены. В памяти остались лишь смутные образы мелькающих ступеней, камней и окон. Он просто бежал, а с маячащей впереди белой спины Путеводителя на него, Теодора, смотрели десятки разных глаз, и он не знал, куда от них деться.

Путеводитель бегом провел их через всю пещеру к узкой темной расщелине, вход в которую формой напоминал язычок пламени свечи. Когда путники пробрались внутрь и хотели передохнуть, слепой замотал головой:

– Нет, дальше, дальше! Уже близко!

Что близко – Тео не знал. Они побежали снова. Через пещеры и пустоты, вспарывая древнюю тишину гулким топотом и хриплым прерывистым дыханием.

Наконец откуда-то издалека послышался шум воды.

Шум становился все ближе и ближе, и, когда беглецы выскочили в очередную пещеру, с потолка которой свисали громадные сталактиты, они увидели небольшой подземный водопад. Из озерца, в которое падала сияющая мертвенным серебряным светом вода, вытекала быстрая река, виляла между сталагмитами, а потом ныряла в узкую расщелину и убегала куда-то вглубь подземелья.

На глинистом берегу валялись несколько плоскодонок, в которых обнаружились весла.

– Скорее! – скомандовал Путеводитель. – Оторвемся по воде.

Теодор столкнул в воду одну лодочку и забрался в нее вместе со Шнырялой и Виком. Путеводитель присоединился к Санде и Вороне. Они оттолкнулись от берега, и в следующий миг проворный поток подхватил плоскодонки, утянул за собой, точно пустые гороховые стручки, понес так быстро, словно веками дожидался того, чтобы поиграть с этими лодочками.

Глава 14. О проклятье Путеводителя

Они плыли несколько часов.

По пути иногда попадались диковинные пещеры, усеянные кристаллами. Прозрачные, как слеза, кристаллы отражали лунный свет реки, искрились, мерцали и освещали пространство. Было светло так, словно вот-вот рассветет.

Когда кристалловая пещера осталась позади, лодчонки стремительно вплыли в другую – темную и тесную. Стены постепенно сдвигались, потолок опускался, угрожая раздавить крохотные суденышки.

– Пригнитесь, – строго приказал Путеводитель.

Все послушались. Теодор лег на дно лодки, вдыхая собачий запах Шнырялиной накидки и слушая позвякивание колечек в косичке Змеевика.

Какое-то время ничего не происходило; в темноте был слышен только тихий плеск воды. Это длилось пять минут или полчаса – Теодор не знал. В какой-то момент понял, что спина затекла. «Все, больше не могу!» Но только он приподнялся, как по загривку чиркнул камень, и Тео в ужасе вжался обратно. Они плыли и плыли, ожидая, что пещера сомкнет свой прожорливый рот, но ничего не происходило.

Через какое-то время Тео показалось, будто рассвело. Он чуть повернул голову: потолок отодвинулся выше, и Тео с облегчением смог сесть.

Оглянувшись, Теодор обменялся взглядами с перепуганной Сандой. Впрочем, он бы сейчас и не вспомнил, когда последний раз видел ее лицо спокойным. Несколько суток подряд происходило такое, что, если бы не страх и чувство опасности, он бы упал без сил и проспал часов сто, не меньше.

Глаза Тео слипались, Шныряла и Змеевик тоже клевали носом.

Наконец они услышали голос Путеводителя.

– На берег! Вон туда!

В этой пещере с одной стороны оказался пологий склон, и к нему можно было причалить. Они принялись усиленно грести, не давая речке утянуть суденышки дальше, и наконец вытащили лодки на берег. Поднялись чуть выше и устроились на небольшой площадке, усыпанной мелкими камушками. От серебристой воды шло неяркое свечение, так что в пещере было не так уж и темно – по крайней мере, Тео хорошо различал спутников с десятка шагов.

– Мы немного отдохнем, – сказал Путеводитель. – А потом поговорим.

Костра развести не было возможности – в подземелье не нашлось ничего, чтобы скормить огоньку. По мокрым камням и стенам бегали странные существа: бледные извивающиеся многоножки, блестящие мокрицы и чешуйницы, безглазые протеи. Рядом с сапогом Теодора величаво прошагал паук-сенокосец. Но если дома в Трансильвании сенокосцы, занимавшие пустой угол хатки, были размером с полпальца, то этому едва хватило бы места на ладони. Тельце – некрупная серая бусина, а ноги, если вытянуть, были бы длиной сантиметров десять.

Змеевик перебрал запасы. Беглецы уселись в полукруг, охая и вздыхая, и принялись за скудный ужин. Путеводитель сидел на высоком камне чуть поодаль. Он вновь натянул робу, и все его глаза закрылись, кроме двух – бесполезных.

Друзья тихо переговаривались, обсуждая события. Вик подошел к Путеводителю и протянул кусок кроличьего мяса. Тот принял еду и прошелестел:

– Спасибо.

Вик плюхнулся рядом, между ним и Тео.

– Мрачный Чабан сказал, что пленники Ноктумгарда не стареют и не умирают.

Путеводитель осторожно попробовал мясо.

– Да.

Справа от Тео сидели Раду и Санда. Вместе. Ворона вгрызался в ножку так, будто ел впервые.

– Ты не умрешь в Ноктумгарде, если Смерть того не пожелает, – продолжил Путеводитель. – Но тебе никогда не принесут питья или еды. И все, что тебе остается, – забываться ненадолго сном. Мучиться кошмарами, а потом приходить в себя, чтобы мучиться от нечеловеческого голода. Если бы не волшебство Ноктумгарда, я бы давным-давно умер.

– Я тоже, – буркнул Ворона.

– Так что это мой первый обед за все столетие.

– Столетие? – Санда ахнула.

Путеводитель поднял бледное лицо.

– Да. Последний раз я был на свободе сто лет назад.

Тео зябко повел плечами. Век в пустой камере. Без собеседников. Без солнечного света. Без еды и питья. Просто поразительно, что этот человек остался в своем рассудке.

– Почему вы там оказались? – спросил Теодор.

– Я мог бы рассказывать всю ночь, но вы сейчас не в том состоянии. Нужен отдых. Особенно девушкам.

Тео мысленно согласился. Больше всего было жалко Санду – сердце просто разрывалось от одного взгляда на ее измученное лицо.

– Я посторожу, – сказал Путеводитель.

– Я тоже, – подал голос Змеевик.

Тео видел, что парень тоже вымотан до предела. Но Вик – самый крепкий из команды, и он сам об этом знал. Тео понял, почему он вызвался: доверять неизвестному человеку очень не хотелось.

Путеводитель, кажется, нисколько не обиделся.

– Хорошо. Как только вы отдохнете, поговорим.

Теодор положил голову на руку и сразу вырубился. Даже не видел снов и, когда его наконец разбудили, не сразу понял, где он и который сейчас год.

– А пещера большая, – сказал ему Вик. – Пока дежурил, все казалось, что-то слышу. Но как только подходил – нет, ничего…

– Соня, – гудел Ворона над головой Санды, – вставай, пора в путь.

Но Санда только сопела. Тео посмотрел на ее бледное маленькое лицо, и сердце стиснуло от жалости. Чего она только не натерпелась… Бедная. Тут Раду протянул руку и потрепал девушку по всклокоченной челке.

– Ну, давай, Пташка. Пора вставать и петь.

– Не Пташка я, – зевая, Санда потерла глаза.

Она перехватила взгляд Тео. И Тео понял, что чересчур пристально смотрел на них двоих. Санда чуть покраснела и отстранилась. Раду приподнял бровь:

– Ты чего?

– Ну, – девушка попыталась пригладить вихор, – не надо. И так торчит.

Раду рассмеялся:

– И что? Он забавный, не приглаживай.

Взгляд Санды смягчился. Раду смотрел на нее с ухмылкой, и девушка ему улыбнулась. Раду кончиком пальца коснулся ее челки.

– Пташка…

Зверь внутри Тео ворочался, недовольный и голодный. «Не надо, – приказал себе Тео. – Я сказал, не надо. Возьми себя в руки. Это не то, что ты думаешь». Беда была в том, что обычно, когда он говорил себе «это не то, что ты думаешь», ситуация разворачивалась именно так, как он думал.

Ворона перехватил пристальный взгляд Тео и чуть поднял бровь. Теодор отвернулся. Неподалеку Вик что-то бубнил Шныряле, а та отнекивалась. Путеводитель, сидевший на самом берегу реки, вдруг махнул Тео рукой.

Тео подошел и присел рядом.

– Этот парень, кто он? – Путеводитель кивнул на Ворону.

Тео вкратце пересказал события Макабра.

– Ясно.

Что было ясно – Тео не знал.

– Он проиграл Смерти?

– Да, проиграл. И она забрала его.

– Вот как. Странно. Жизнь проигравшего в Макабр переходит во владение Смерти, а он не умер…

Путеводитель сморщил лоб, но его размышления прервала перебранка Шнырялы и Вика.

– Я сказала, нет.

– Ты поступаешь неразумно, Дакиэна.

– Заткнись и не называй меня этим именем! Все заживет как на собаке, понял?

– Ты сейчас в человеческом обличье. И ты несколько раз перекидывалась. Нужно проверить рану…

– Ну, хорошо. Давай сюда свои банки. Санда!

Девушка оторвалась от Вороны и повернула голову.

– А?

– Дика, Санда не разбирается в этом! Она всего лишь девочка, я должен посмотреть сам! Я разбираюсь…

– Закрой. Свой. Рот. Это-то разобрать можешь?

– Дика…

Шныряла шмыгнула носом. Поднялась на ноги, поправляя длинные юбки.

– Я, по-твоему, глухая? – зашипела она. – Или считаешь, это нормально – подходить после всего и вести себя так, будто ничего не случилось? Пустяки, что ты, оказывается, имел общие дела с Вангели? Пустяки, что мы об этом ничего не знали?

Путеводитель обеспокоенно повел в сторону Шнырялы подбородком. Тео тоже нахмурился. Это была правда. Разговор Змеевика с Вангели на поверхности…

– Иметь дело с чудовищем – значит самому быть чудовищем! В Вангели нет ничего святого. Он чертов садист! Садист! Он убивает нежителей, Вик! Убивает нас! Ты этого не знал, а?

Змеевик глядел исподлобья. Открыл было рот, но не проронил ни звука.

– Защитник, ха! Думаешь, бросил парочку сопливых фраз, и нормально? Нет, Вик.

Шныряла осеклась, смутилась, но тут же продолжила.

– Я прекрасно отличаю правду от лжи, – тихо проговорила она. – И я знаю, что за всем этим кроется что-то нехорошее… Эй, куда лапу тянешь?

Вик поднял руку, видимо, забывшись, и тут же опустил.

– Перевязочку мне тут устроил! Сначала увивается, а потом – бац! – «я тебя не знаю».

Вик только молчал, поджав губы. На застывшем лице поблескивали глаза – два камня-змеевика.

– Я просто должен проверить твою рану. И все.

– Башку свою проверь, – фыркнула Шныряла, поправляя косынку. – Думаешь, я одна из тех твоих дур, которым легко запудрить мозги?

Вик стоял хмурый, раздувая ноздри как змей.

– Не знаю, что ты себе напридумывала, но…

– Это я не знаю, какую игру ты ведешь, но мне это не нравится. Ясно?

Шныряла выхватила баночку из рук Вика – парень дернулся, будто обжегся, – и вместе с Сандой скрылась за камнями. Вик мрачно поглядел им вслед и вдруг заметил, что все притихли.

– Интересно, – делано-бодрым голосом сказал он, – они нас потеряли? Небось всех тварей пустили по следу.

– Не всех, – отозвался Путеводитель. – Им необходимо охранять тюрьму.

Ворона обернулся к слепцу, смерил его взглядом, и Тео увидел на его лице отвращение.

– Кстати, за нами кто-то следит. – Путеводитель качнул головой. – Их двое, я видел. Но это не тени и не рабы Смерти.

У Тео перехватило дыхание. «Не может быть. Каким образом они умудрились?..»

– Вы можете видеть сквозь камень? Или как? Где они? – спросил Тео.

– Я вижу, когда открываются все сто глаз. Эти бесполезны. – Путеводитель указал на бельма. – Чтобы пользоваться тем зрением, нужна сила, и по пустякам я их не трогаю.

«Еще бы. Какая же боль должна быть, когда разрываешь столько порезов…»

Девушки вышли из-за камня. Санда шла рука об руку со Шнырялой и что-то говорила ей на ухо. Шныряла фыркала, но не злобно, скорее расстроенно. Тео понимал ее. Одинокую. Затравленную. Годами скрывающуюся от живых людей, с которыми сейчас приходилось общаться так тесно.

Все расселись по камням: нужно было решить, что делать дальше.

Санда спросила про завтрак, но Вик покачал головой:

– Мы непонятно где, в подземельях… и нас уже шестеро. Еды хватит на пару дней, и то если растягивать. Впрочем… если только девушкам.

Змеевик вытащил остатки сухарей, которые хранил с самой Трансильвании. Этот запас он не разрешал трогать, пока была возможность ловить живность в лесах. Ворона жадно уставился на сухари, которые приняла Санда. Но промолчал.

– Не буду, – рявкнула Шныряла. – Я со всеми.

– Дакиэна.

– Не. Называй. Меня. Этим. Именем.

Вик отступил.

– Итак, что думаете? – невозмутимо спросил он.

– А что? – спросила Санда, вгрызаясь в сухарь.

Она порозовела, выглядела довольной: девушка единственная на данный момент исполнила желание в Макабре – обрела потерянного друга.

– Может, ты не заметила, – ехидно ответила Шныряла, – но мы таки нашли местечко под названием Ищи-ненайдешь. Ворвались в древнейшую тюрьму на свете, похитили Путеводителя из-под носа самой Смерти и удрали! Может, у тебя такие вечерки выдаются каждые выходные, но у меня, змей вас раздери, в жизни такого безумия не происходило!

– Вы спустились в подземный мир теней, – тихо проговорил Путеводитель. – Должны были понимать, чем это грозит.

Он поднял лицо – холодное и бесцветное, точно долгие годы заключения отняли у него не только краски, но и всплески эмоций, оставив одно терпение. Необычный это был человек. Блеклый, точно стебель, проросший во мраке. Волнистые, почти прозрачные волосы падали на лицо. Белые глаза, тонкие руки и вытянутые ступни. Путеводитель сидел на камне, будто один из древних святых, блуждавших по пустыне. В нем чувствовалась ясность ума. Странная твердость. Достоинство. Загадка.

– Я сказал, что выведу вас из тюрьмы, если вы откроете дверь темницы. Вы открыли, я вывел. Мое обещание исполнено. Так?

Шныряла переглянулась с Тео. Санда по-прежнему грызла сухарь, а Раду переводил взгляд с нее на Путеводителя и обратно. Вик глядел на слепца, что-то сосредоточенно обдумывая.

– Да, – наконец сказал он.

Путеводитель даже не кивнул.

– Значит, эта сделка завершилась. И если хотите продолжить разговор – назовите свои истинные имена. Испокон веков они имеют силу, ведь если ты открывал имя, это означало доверие. Может, сейчас не так. Но я верю в эту традицию, потому что она никогда не ошибалась.

Поколебавшись, каждый назвал свое имя, и Путеводитель всякий раз кивал.

– Вы открыли истинные имена и этим заслужили доверие. Я не знаю, кто вы. Я вас даже не вижу. И я не могу доверять незнакомцам. Даже если они победители Макабра. Даже если они меня спасли. Теперь настал черед моего доверия.

Путеводитель выпрямился.

– Меня зовут Йонва. Стоглазый Йонва. Вы хотите, чтобы я помог вам отыскать выигрыши? Это не противоречит правилам игры в Макабр, но не так просто. Выигрыши могут быть где угодно. Возможно, чтобы их найти, придется исходить немало дорог, а это небезопасно… Я вижу все, но не умею защищаться взглядом.

Он развел руками, будто говоря: «Я безоружен и даже босой». Теодор расслышал, как Шныряла пробормотала сквозь зубы:

– Насколько было бы проще, если б ты оказался просто бумажкой…

– У меня сто зрячих глаз, – продолжил Йонва, – и я вижу то, что для любого существа – будь он человек, животное или птица – сокрыто. Я могу узнать не только месторасположение, но и истинную суть вещей.

– Всезнайка, ага? – хмыкнула Шныряла.

– Никто не может знать всего. Даже Смерть. Но да, я знаю очень и очень многое. Вы это поймете, если… если мы пойдем дальше вместе. Есть кое-что, ради чего я мог бы… рискнуть.

– Новые ботинки? – хрюкнула Шныряла.

– Месть. Месть и свобода. – Путеводитель повернулся к Вику. – Я хочу отомстить одному… одной… тому существу, которое отобрало у меня все.

Йонва хрипло задышал, и лежащие на коленях пальцы задрожали.

– Я хочу отомстить Смерти.

– А вот тут, – нахмурилась Шныряла, – лучше нам не соваться в ваши разборки. Чтобы не отхватить заодно.

– Моя месть вам понравится, – усмехнулся Путеводитель.

– Хотите бросить ей таракана за шиворот?

– Я смогу отомстить Смерти, если спасу вас.

Тут даже Тео не сдержал удивления.

Йонва тяжело вздохнул и начал рассказ:

– Это произошло давным-давно. Вас еще не было на свете, когда все началось… Но я был. Опрометчивый, молодой, верящий в правое дело, ослепленный желаниями. Я родился в столице одного государства, в трущобах. Путь мой наверх был долог и труден, но каким-то чудом я преодолел все. Ветер удачи дул в мои паруса, и я добился высокой должности при дворе. В ту пору с соседней страной завязалась ожесточенная война. Это дело разорительное, люди гибли, еды не хватало…

Однажды возле одного дома я заметил девушку. Бедняки всегда жмутся к домам богачей, надеясь поживиться объедками, и эта девушка тоже пряталась в переулке именно для этого, хотя, когда я столкнулся с ней на улице, она сказала иное. Ее глаза… Ее лицо… Я никогда не видел таких девушек, хотя у меня их было много, – мне даже показалось, она вовсе нездешняя. Я предложил ей помощь. И она согласилась, пошла в мой дом служанкой. Приходя с собраний, я наблюдал, как она суетится по дому, наводит порядок, и в пустых богатых комнатах стало уютней и светлей.

И я… не выдержал.

Признался ей. Я полюбил ее. И пусть она была прислугой, ниже меня по статусу, беднее – я боялся, что она скажет «нет». Эта девушка была непохожей на других. Я не мог понять, что же у нее на уме.

Однажды я заметил ее с одним человеком. Молодым стройным солдатом. Впрочем, мне грех было жаловаться на свою внешность – но да, я взревновал. Потом я видел ее с этим типом еще несколько раз. Но едва заикнулся об этом, как моя возлюбленная рассердилась. «Ты следишь за мной? – закричала она. – Ты мне не веришь! Если так – я не стану здесь больше задерживаться! Не верь и дальше!»

Казалось, мы поменялись местами. Теперь она была важнее меня. Значительнее. И я дал слабину. Простил все и позволил ей остаться. Нет, не позволил. Упросил. Я был от нее без ума…

Война шла к завершению, наша победа была не за горами. Однажды поздно вечером я возвращался домой, и произошло нечто неожиданное… Я услышал мелодию. Я никогда не слышал этого инструмента, но мелодию узнал сразу. Ее часто напевала моя бедная матушка, которая умерла давным-давно. Музыка все приближалась, а потом появился он.

Путеводитель сделал паузу, схватив ртом воздух, словно выброшенная на сушу рыба. Рука на колене сжалась в кулак.

– Глашатай Смерти, так он себя назвал. Я думал, он шут. Кто-то наверняка устраивал праздник, и этот чудак в ярком костюме явился прямо оттуда. Но он стал говорить, и я узнал про Макабр. «Что бы ты хотел получить от Смерти?» Я отлично знал, что хотел получить. Правду.

Я стал участником Макабра. Узнал о том, что есть живые и нежители. Узнал много всего. Я искал по всему городу игральную карту, боролся с соперниками, нашел свой артефакт. Моей игорной мастью были черви – Смерть уготовила для меня в насмешку сердце. Затем были другие испытания… Кто-то погибал, я шел вперед. Не в моей привычке было сдаваться. Когда я добрался до конца, выйдя победителем, настало время исполнять заветное желание.

И я попросил увидеть правду.

Смерть рассмеялась. Я содрогнулся от ее смеха – хищного, коварного. Казалось, у нее были другие виды на меня. Или же она планировала последний ход? Ведь у Смерти был туз в рукаве.

Она всегда на шаг впереди.

И она исполнила мое желание.

В тот день я ослеп. Последнее, что я видел, – комету, летящую в небе Полуночи. А после – уже ничего. Да, Смерть сделала, как я просил! Я увидел правду. Но какой ценой… Мое тело покрылось шрамами, которые будут причинять боль вечно. Сто ран оказалось на моем теле. И в каждой ране выросло по глазу. Эти глаза Смерть отобрала у тех, кого я любил. У моих братьев, сестер, у друзей и тех, кто всегда был добр ко мне и помогал мне. Я испугался, что она искалечила мою возлюбленную, и рванулся обратно…

Я вернулся домой ослепший и больной, но я видел. Брел к дому, распахнув всю сотню глаз, и видел правду. Повсюду. Почему соседи держали занавеси закрытыми. Что происходило по ту сторону решеток. Чем занимался король – и так я узнал, что эту войну развязал именно он, ради жажды наживы. Я вошел в поместье и едва бросил взгляд на девушку, то все понял.

Она лгунья.

Моя любимая служила вражескому двору и все эти месяцы передавала информацию, услышанную в доме, тому молодчику. Но самое страшное, что я понял: она не любила меня. В тот день ей отдали приказ убить меня, но я ее опередил. Не в силах вытерпеть правды и боли, которую причинил своим родным выигрышем, я бросился в реку с высокого моста…

Я думал, это конец.

Но нет.

Это еще был не конец.

Вероятно, меня тянуло домой. Было неоконченное дело. Я не мог уйти просто так, и тогда… – тут Йонва тяжело вздохнул, – я вернулся нежителем. Я не умирал потому, что у меня была цель. Я пытался выяснить как можно больше о самой таинственной игре в мире и узнал, что Макабр происходит раз в столетие. Я прожил эти сто лет и отправился на следующий Макабр. Но с другой целью.

Я был единственным участником, который играл в Макабр повторно! И в моей руке были козыри. Смерть дала мне слишком большую власть и силу – так опрометчиво! Я хотел заставить ее страдать. Но как можно заставить мучиться Смерть? Есть ли для нее пытка?

Да. Отобрать ее любимую игрушку – Макабр. Способ смеяться над людьми, играя их заветными желаниями. Я решил помочь участникам и спасти всех до единого. И у меня получилось. Я нашел им выигрыши и вывел через Дверь!

Смерть была в бешенстве!

А я понял, что не остановлюсь. И стал участником Макабра в третий раз! Я снова жаждал спасти невинные души, но Смерть была наготове и прокляла меня, сказав: «Рядом с тобой всегда будет предатель». Так и случилось. В последний момент, когда игроки с выигрышами выходили через Дверь, один из них предал меня. И Смерть посадила меня в тюрьму, чтобы я никому больше не помогал…

В Ноктумгарде я провел сто лет. Целый век, пока снова не наступил Макабр и вы не нашли меня. Да, я пытался бежать, и не раз, но даже с моим знанием правды это оказалось невозможным. Когда я увидел, что вы идете за мной, я попытался помочь вам достигнуть цели.

Если вы доверитесь мне, возможно, я выведу вас так же, как спас тех, первых игроков, ведь тогда никто не погиб. Никто, можете себе представить?

Да, я могу помочь вам. Я хочу этого – вновь отомстить ей за то, что она сделала со мной и моими родными! А еще я слишком долго пробыл в заключении и хочу еще кое-что. Свободы и спокойствия. Я знаю, что в мире есть место, где Смерти меня не сыскать. Именно там я находился, когда вывел игроков в первый раз. Но это безопасное место в мире людей. Проблема лишь в том, что Дверь в мир людей открывает лишь живой человек, игрок Макабра. Только вы можете спасти меня от расправы и нового заточения, которое, возможно, продлится до конца дней земных…

Итак, если вы выведете меня и спасете, то я гарантирую, что каждый – слышите? – каждый из вас найдет выигрыш, и даже не один. Я знаю, как обыграть Смерть. Решение за вами.

Путеводитель перестал говорить, но лицо его продолжало словно светиться изнутри, и Теодор понял, почему Йонва не сошел с ума в ужасной темнице. Им двигала цель. Он жил день за днем всю сотню лет для того, чтобы однажды отомстить Смерти…

Друзья не знали, что сказать. Даже злобная Шныряла сидела молча и серьезно.

«Смерть играет со всеми, – подумал Тео, сжимая кулаки. – Забирает тех, кто дорог. Кого любишь. И заставляет наблюдать, как они страдают, – зная, что от этого страдаешь и ты». Тео понимал Йонву даже больше, чем кто-либо из присутствующих.

Он лишился всего. Дома. Друга. Мамы и отца.

И единственное, что еще давало стимул жить дальше, – это желание восстановить справедливость.

– Хорошо, – хрипло сказал Теодор.

Друзья поглядели на него достаточно хмуро, но возражать не стали.

– Макабр – это риск, – медленно кивнул Путеводитель. – Но никто из вас не рискует так, как я. А пока… скажите, что вы хотите отыскать, и я попробую увидеть место, где это спрятано. А заодно проверим, где наши преследователи, и собьем их с толку. Это я умею.

Каждый из игроков назвал то, что хочет отыскать. Когда Санда сказала про двоих людей, Йонва ответил, качая головой:

– Сложно, очень сложно. Если только отправить один из выигрышей со мной. Невидимым.

– Невидимым? От Смерти? – не поверила девушка.

Путеводитель скривил губы:

– Не просто невидимым. Недосягаемым для Смерти. У нее ведь тоже есть враги, и некоторые обладают большой властью. Один из тех, кто может ей не подчиняться, некогда находился в Полуночи. И от него остался венец, который делает носителя и все, что находится с ним, недосягаемым для Смерти. Вы пройдете через Дверь как обычные игроки, я же выйду с вами с венцом на голове. И вынесу того человека, которого вы хотите скрыть.

– Как-то это… рискованно.

– Весь Макабр – сплошной риск. Но раз вы выступили против Смерти… выхода нет.

Когда дошла очередь до Шнырялы, девушка вдруг насупилась.

– Я не буду говорить при всех. Ясно?

Путеводитель удивился, но девушка стояла на своем, и они отошли в сторону. Шныряла что-то прошептала Йонве на ухо, и тот вдруг удивленно поднял брови.

– Вы уверены? – донеслось до Тео.

– Да! Тише только!

Санда перехватила настороженный взгляд Теодора и вдруг подошла – впервые после того, как вызволили Ворону.

– Знаешь, что она ему втирает? Только поклянись, что не расскажешь!

– Ну… если только она не надумала обрядить всех в Кобзаревы панталоны, то не скажу.

– Ну… почти, – хихикнула в ладошку девушка. – Наклонись.

Теодор уже слышал это от нее. Почти от нее. Он спохватился. «Явно не для этого наклониться должен». Санда зашептала в ухо:

– В Золотом Замке я подслушала разговор Шнырялы с волшебным зеркалом, и она требовала… сделать ее… красивой!

– Че-го?

Санда отодвинулась.

– Только не говори ей. А то обидится.

– Да ладно. Не верю что-то. Рисковать жизнью, играть в Макабр, чтобы стать… красивой? – Теодор фыркнул. – Идиотизм же!

– Ты просто не девушка.

– Да, знаешь, мне как-то хватило того, что из меня сделали двойника Кобзаря и обрядили в его разрисованные тряпки…

– Ну… – Санда улыбнулась, – ты был очень…

– Что – очень?

– Симпатичным!

«Был. Ну, спасибо».

– Ну, в смысле не был, – спохватилась Санда. – Да нет, Тео, я серьезно – ты симпатичный!

– Ага. Скажи еще красавец. И так все понятно, шрам на пол-лица, все такое. Я что, не понимаю? – Тео фыркнул. – Я урод.

– Идиот, а не урод, не путай слова! – встряла возвратившаяся Шныряла.

– Тео…

Санда отвела его в сторонку, и Ворона мигом насупился. Если можно было бы стрелять взглядами, на торсе Теодора было бы выбито: «А я все равно говорю: урод!»

– Я не хотела тебя обидеть, – зачастила Санда. – Просто тогда, в том одеянии, с золотистыми волосами… ты был просто какой-то нереальный!

– Вот именно, что нереальный. Тебе парни в таких тряпках нравятся? Ну, извини…

Девушка чуть покраснела:

– Да нет, Тео… Ты, в общем-то, и в черном мне нравишься, и даже с черными волосами.

Теодору показалось, что из него выкачали весь воздух и тут же наполнили другим – легким, волшебным. Внутренний зверь взревел ликованием и радостью.

– Просто ты иногда ну очень мрачный, честно, – пожаловалась Санда.

– Знаешь, это путешествие как-то не помогает расслабиться!

– Согласна. Просто иногда… Когда ты улыбаешься, особенно. У тебя очень симпатичная улыбка. И ты вовсе не урод.

– А шрам?

– Ну… – Санда поглядела на его щеку. – Знаешь, мне кажется, все уже привыкли. И я говорю правду: если ты будешь улыбаться чаще, никому до твоего шрама не будет дела. Честно. Так что… попробуй просто улыбнуться.

Теодор нехотя поднял уголки губ, приоткрывая зубы, и Санда закашлялась.

– Эй, ты чего его там, скалиться учишь? Хорошо получается, молодец! – Шныряла показала Санде большой палец. – Тео, наши недруги вздрогнут как один!

Теодор фыркнул. Санда смущенно засмеялась, и ему тоже почему-то стало смешно. Они стояли близко-близко, и, когда Тео развернулся, первое, что он уловил, был взгляд Раду.

И этот взгляд не сулил ничего хорошего.

Глава 15. О двенадцатиголовом Балауре

Нужно было поторапливаться, но прежде – составить маршрут. Стоглазый Йонва вновь скинул робу. Едва Санда это увидела, тут же отвернулась, да и Ворона косил взглядом, будто съел таракана и его тошнит. Теодору было не привыкать к страшным зрелищам, но даже он…

– Ты как? – спросил он у Санды. – Выспалась?

Та кивнула. Щека девушки была примята со сна, волосы спутались, и все же она была такая милая, что Тео вдруг захотелось ее крепко-крепко обнять. Он провел пальцем по запястью Санды, и девушка подняла голову.

– По тебе… паук полз.

Зря он это сказал. Санда взвизгнула и принялась осматриваться, отряхивая одежду. «А еще глупее ничего не мог выдумать?» – выругал себя Тео.

Тем временем Путеводитель забрался на плоский камень, как на постамент. Роба его валялась на земле, сам он воздел руки к небу и открыл многочисленные шрамы… Тео наблюдал это зрелище второй раз, но ему по-прежнему было не по себе.

– Интересно, – вякнула Шныряла, – у него на заднице тоже…

– Дика! – зашипела Санда. Она обернулась и, увидев израненную спину Йонвы, тут же спрятала лицо в ладонях.

Путеводитель глядел вперед, пронзая внутренним взглядом камень и тьму.

– Да, – сказал он, – да, я вижу.

Компания подобралась ближе, обступив камень.

– Я вижу все, что вы хотите найти, – продолжал Йонва. – Кроме одного. Для начала… Балаур. Великий змей совсем близко – некогда он бродил по всей Полуночи, а ныне дремлет здесь, в Ищи-не-найдешь. На лодках мы достигнем этого места сегодня же. Затем Санда и Теодор. Ваши выигрыши дальше, но и они в царстве мертвых. Пещера теней… Туда уходят тени, призываемые Мрачным Чабаном на вечный покой. А те, кого зовет неоконченное дело, возвращаются. Туда мы тоже доплывем на лодке. Дакиэна, ваш выигрыш – в Золотом Замке, но я знаю, как сократить путь. Венец же, который сделает меня невидимым, находится в Черном Замке, в башне Беллумгард.

– А это безопасно, возвращаться в Замок Смерти? Шариться у нее под носом?

– Выбора нет.

– Вы сказали, – напомнила Санда, – что нашли все выигрыши, кроме одного…

– Да. Я не нашел здесь твоей матери, Теодор. Она по-прежнему в Трансильвании. Пойдешь по тропе от села Яломица через Сычий перевал на восток в гору. Запомнил?

Тео чуть не сел. Мама в Трансильвании. И она жива! Значит… ему не нужно жертвовать собой и оставаться здесь, в мире Смерти! Он просто найдет отца, впишет его как выигрыш… и уйдет вместе с ним! И вместе они обязательно, обязательно найдут маму.

– Зато я вижу тень твоего отца, – снова заговорил Путеводитель. – Она пока еще здесь.

– Пока еще?

– Через какое-то время тени уходят. Исчезают туда, откуда нет возврата. Кто-то называет это познанием истины, хотя никто не знает, что это за истина – место, временной отрезок или же слово. А может, и вовсе мысль. Или ничего… Итак, наш путь прост: мы плывем дальше. Так что… – Стоглазый Йонва осекся, какое-то время беззвучно шевелил губами, потом выдохнул: – Нет… Нет же… – Он развернулся – быстро и юрко, точно белая ящерица, и впился в путников с высоты камня всеми глазами. – Нет. Не может быть!

Путеводитель пошатнулся. Вик шагнул вперед, чтобы поддержать его, но Йонва крикнул:

– Не двигайтесь!

Все застыли. Никто и вообразить не мог, что спокойное слепое лицо может выражать такое волнение. Йонва смотрел на них, и губы его дрожали, а обнаженная грудь быстро вздымалась и опускалась. Глаза оглядывали всех по очереди, а Путеводитель все всматривался, всматривался, бормоча посиневшими губами:

– Нет, не может быть. Только не это. Но кто же, кто?..

Наконец Йонва спустился с камня.

– Что такое? – испуганно спросила Санда, все еще боясь посмотреть на Путеводителя прямо.

Тот лишь сокрушенно покачал головой. А когда вновь поднял глаза на друзей, на лице его читались отчаяние и боль.

– Я увидел, – хрипло сказал он.

– Что, кто-то утаил лишний сухарь? – хмыкнула Шныряла.

– Это произойдет снова. – Голос Йонвы был глух. – Я боялся этого больше всего. Проклятие Смерти не оставило меня. И я вижу в будущем снова… предательство. Кто-то из вас, – Путеводитель осмотрел их сотней глаз, – предаст меня. Я вижу это. Вижу! Проклятие…

Он спрятал лицо в ладонях. Теодор нахмурился, остальные зароптали.

– Но я не знаю кто. Это единственное, что мне не удается увидеть.

Повисло молчание. Сейчас их было шестеро, и все они пристально посмотрели друг на друга. Это было невольно, но Теодор ощутил: по его лицу скользнули взгляды, полные предположения.

– Нет, – Путеводитель подскочил, и его лицо исполнилось решимости, – нет, я этого не допущу.

– В нашем дружеском договоре есть пункт: «Предательство запрещено», – твердо проговорил Тео. – Предатель будет считаться врагом. Вы правда думаете, что кто-то из нас… способен…

– Нет. Скорее всего, предатель не знает сейчас, что именно он – предатель. Иначе я бы увидел. Могу лишь предположить. Возможно, это станет неожиданностью даже для него самого. Но это не отменяет предначертанности событий. Кто-то. Один. Предаст нас. Предаст меня. Тогда… – Йонва стиснул зубы. На гордом лице проступила затаенная боль. – Снова оказаться в этом ужасном… ужасной…

Путеводитель закрыл глаза – сначала невидящие, следом зрячие, смыкая края шрамов один за другим, точно лепестки цветов в сумерках. Наконец остался лишь худой, бледный человек с волнистыми волосами, спадающими на лицо. Йонва сел на камень, безвольно опустив кисти рук.

Теодор стиснул кулаки и перевел взгляд на компанию. За все эти дни он так привык к их голосам, движениям, запаху. Они проводили вместе круглые сутки. Спали рядом на островке в Багровых топях чуть ли не в обнимку. Шутили друг над другом. Протягивали еду, не говоря ни слова. Бежали, касаясь плеч в страхе потерять кого-то.

«Четверка», – говорил Кобзарь.

Они стали не просто четверкой, а одним организмом. Командой. Теодору казалось, прошла вечность с тех пор, как они объединились. Чего только они не пережили, сколько троп прошли! Вместе…

«Ты помнишь, какое второе имя людей? – напомнил себе Тео. – Второе имя людей – предатели».

Он не думал, что забудет об этом. С тех пор, когда Тео называл кого-то другом, прошли годы. Но здесь он привык, что они рядом. Что она рядом. В глубине сердца заплакал маленький ребенок. Несмотря на унижения, все эти годы он так хотел, чтобы его кто-то принял. Полюбил. Назвал другом. И они стали друзьями.

Неужели история повторится?

Тео коснулся шрама, провел по нему пальцем. Сердце обливалось кровью, хоть внешне он не подал виду.

Йонва поднялся на ноги. Подбородок – острее, чем прежде. Губы – тонкая линия.

– Я этого не допущу, – заявил Путеводитель. – Дайте клятву. Поклянитесь истинными именами, что не предадите меня, пока не окончится наш путь. Что не бросите, не оставите меня в руках Смерти, не позволите отправить обратно в… – Он собрался с силами. – В Ноктумгард. – Йонва вытянул вперед бледную руку ладонью вверх. – Поклянитесь.

Немного погодя Змеевик положил свою руку сверху.

– Клянусь истинным именем Змеевик, что не стану предателем.

Ворона протянул свою и пробормотал слова клятвы, следом – Санда. Затем Теодор. Настала очередь Шнырялы. Она смотрела и смотрела, поджав губы, а когда Йонва повернул к ней голову, сказала:

– Я не буду ничем клясться.

И отошла в сторону.

Повисла тишина. Игнорируя взгляды, буравившие ей спину, Шныряла зашагала к лодкам. Путеводитель повел подбородком вслед, слушая шлепки ее ботинок. Санда окликнула ее, но Йонва остановил:

– Нет, не нужно. Это… – Он замолчал, а потом закончил, отворачиваясь: – Просто не стоит.

Им ничего не оставалось, как разобрать лодки. Шныряла отказалась плыть со Змеевиком, и потому Вик оказался в одной плоскодонке с Тео и Йонвой. Весла оттолкнулись от берега, и они вновь понеслись вперед, изредка разрушая тишину эхом голосов.

Тео плыл и раздумывал над тем, что произошло. Оглядывался на Шнырялу. «Что это было?» Дика по-прежнему не хотела рассказывать о том, зачем явилась в Полночь. Чтобы стать красавицей? Теодор в этом сомневался. «Санда замечательная… но как бы это… немного наивная. А вот Шныряла – нет. Девчонка прошла через многое и научилась быть одной. Накопила секретов. Почему же она отказалась произнести клятву? У нее есть секрет, о котором мы не знаем?»

Вик, казалось, расстроился. Но что хуже – Змеевик поглядывал на него, Теодора, будто серьезно размышлял о чем-то. Еще тот случай с тенью… Друзья промолчали, хотя испугались до смерти. Теодор чувствовал, что доверие к нему, как бы это сказать… уменьшилось. Уходило. Или уже ушло – для кого-то из троих.

Ущелья следовали одно за другим, сменяясь пустотами с неровными стенками – влажными, жирными от глины берегами, мерцающими солью и кристаллами. Древняя пустота дышала холодом, извечным мраком. Как давно здесь ступала нога человека? Да и ступала ли вообще?

Йонва вперился в темноту пустыми глазами. Становилось все холодней. Путеводитель дрожал под шерстяным одеялом. «Идиот, тут же настоящая морозилка!» Теодор предложил Путеводителю свой свитер. Йонва неторопливо надел. Его босые ноги белели на дне лодки, и он судорожно подгибал пальцы.

– Спасибо.

Они плыли по такому узкому проходу, что Тео видел на потолке мокриц. Громадные жирные насекомые иногда срывались и плюхались прямо на голову. Вдруг Йонва заговорил:

– Мне жаль, что я сказал о предательстве.

Он принялся перебирать четки, и хрустальные глаза крутились и сверкали в дрожащих пальцах.

– Особенно, что услышал ты. – Путеводитель опустил лицо. – Я ослеп от многолетнего заточения, и это были слова испуга. Я смертельно испугался, что вновь попаду туда. Но если так и будет – это только мое проклятие. Оно не касается вас. Мои глаза все видят, Тео. – Йонва наклонился и зашептал: – Любую ложь. Иногда я хочу не видеть, но не могу. Видеть – моя суть. Мое проклятие. Я знаю, что ты не доверяешь людям. Как и я. У каждого из нас свои причины. Пока будут живы люди – будут войны, смерть, ложь и предательство. Конец наступит лишь с окончанием людского века. – Он выпрямился и сжал губы. – Это больно, Тео. Люди причиняют боль. Вот что я о них знаю, а я знаю все. Я испытываю то же, что и в прошлый Макабр, когда услышал о проклятии. Представляешь, каково это: знать, что один окажется лжецом, и быть не в силах что-либо изменить? Это хуже, чем просто познать предательство, как ты. Ожидание измены горше самой измены. Да, можешь упрекать меня в подозрительности, но мысль о том, что кто-то из тех, кто подал мне руку вчера, сегодня ее отрубит, невыносима, Теодор!

Тео перестал грести, шлепнув веслами по серебристой поверхности. Ему казалось, ледяные волны плещут прямо в сердце. Он оглянулся на спутников. Санда сидела рядом с Вороной, парень держал руку на ее плече.

– Но послушай меня, Теодор Ливиану. Послушай, что я хочу сказать. Мы не такие. По крайней мере, я надеюсь, ты не такой. Я буду помогать вам, даже зная о предателе. Знаешь почему? Он один. Другие – нет… И, если я смогу быстро вычислить, кто это, все обойдется. Ведь остальные чисты сердцем. В этом, пожалуй, еще есть смысл.

Путеводитель замолчал, на этот раз надолго. Но слова его не шли из головы у Теодора.

Плыли они долго, и многолетнее безмолвие оглашалось плеском весел. Река начала мелеть, опускаться. Начались какие-то странные берега: то тут, то там из мрака выступали волнообразные силуэты, тускло мерцая в таинственной полутьме. В воздухе поплыл диковинный запах. Теодор такого никогда не чуял. Тяжелый мускусный дух резал ноздри, и чем дальше они плыли, тем сильней становился запах. Санда даже спрятала нос в ворот рубашки.

Волнообразные силуэты придвинулись, и, приглядевшись, Теодор с ужасом опознал… огромную змеиную кожу. Сброшенная, по-видимому, века назад, шкура окаменела, и теперь гигантские чешуйки блестели, как куски мутной слюды. Кожаные чехлы вздымались из темноты, подобно горным перевалам, и к горлу Теодора подкатил комок.

– Это он, – прошептал Вик. Глаза его были широко распахнуты. – Это кожа Балаура.

Теодор уже встречал отца Вика, гигантского змея, царствующего под горой в Карпатах, но, глядя на эти поблескивающие горы, понял, что Господарь Горы – просто карлик по сравнению с этим чудовищем…

Темнота надвинулась опасностью, удушливым, липким страхом.

– Вик, – выдохнул Тео и отметил, как вздрогнул его голос, – каким вообще образом ты собираешься… Ты серьезно собираешься?

– Да. Мне нужно добыть Лучезар. Балаур держит их под языком каждой из голов.

– Э… голов?

– У Балаура их не одна.

– Скажи, что шутишь.

Они плыли дальше, а горы все наступали, нависая над рекой, подобно гигантским мостам.

– Я не хочу дальше, – зашептал Тео. Ему стало не по себе.

– Так или иначе, река течет мимо убежища Балаура, и у нас нет выбора, – пожал плечами Йонва. – Но можешь не волноваться: он уже не одно тысячелетие как спит. Мир слишком стар для таких существ.

– Надеюсь, хоть одна из его голов бодрствует, – проворчал Вик.

– Я должен посмотреть. – Путеводитель вдруг приподнялся и сбросил одеяло. Потом, ежась от холода, стянул свитер и робу и выпрямился. Теодор отвернулся. Он слышал, как расходятся шрамы и как Йонва шипит от боли. – Мы совсем близко, – сказал Путеводитель.

Издали раздавался рокот, точно где-то в глубине гор грохотал водопад.

Йонва сел, набросил одеяло на плечи, но глаза не сомкнул.

Запах усилился. Они проскользнули в расщелину, и речка вынесла лодочки в широкую и просторную пещеру, по размерам сопоставимую только с той, где высился Ноктумгард. Ее заполоняли огромные валуны, а с пола тускло поблескивающими церквями поднимались громаднейшие сталагмиты. Навстречу сталагмитам спускались с потолка каменные сосульки сталактитов, и путники почувствовали себя совсем крошечными. Тео подумал: «Надеюсь, простояв тут миллионы лет, они не надумают свалиться именно сейчас».

– Вот он. – Йонва вытянул руку.

Речка вильнула вбок и увлекла лодчонки за собой. За белесыми кольцами змеиной шкуры вдруг обозначилась высокая темная гора. Они подались левее, проплывая сталагмитовый забор, и, когда выплыли на простор, Теодор увидел на том берегу гигантского спящего змея. Спинной хребет поднимался к вершине пещеры, туловище огибал длинный хвост, а впереди, под чудовищными углами вырастая из тела змеиным клубком, вытянулись многочисленные длинные шеи. Спящие головы лежали на берегу возле самой воды.

Когда Теодор унял дрожь, то насчитал двенадцать голов и оглянулся на вторую лодку. Путники застыли, побросав весла, и речушка несла безвольную плоскодонку вперед, пока остекленевшие глаза пассажиров смотрели на исполинского змея. Рокот оказался гулким утробным храпом, доносящимся из недр тела Великого змея. Балаур крепко спал, смежив веки всех двенадцати голов. Сам темно-зеленый, как ночное небо, а на лбу каждой головы сиял золотом широкий месяц. Лишь у одной, крайней слева, между век иногда проблескивала ярко-желтая полоса: видимо, эта голова спала чуть менее крепко, чем остальные.

Околдованные зрелищем, плыли они дальше и дальше, пока не миновали гору. Но рокот не утих, и мускусный запах по-прежнему раздражал горло.

Когда Балаур остался позади, Йонва без единого звука повел рукой, предлагая высадиться на берег ниже по течению. Двигаясь, точно разбитые параличом – руки-ноги отказывались слушаться, – они подчинились, стараясь не издавать лишних звуков. Казалось, заговоришь чуть громче, эта громада поднимет все двенадцать голов и…

Так же жестами Йонва подозвал всех ближе и прошептал:

– Мы останемся здесь. Одна из голов Балаура не спит, именно с ней тебе предстоит говорить, Змеевик. Запомни две вещи: Балаур – злое и хитрое создание, ему нельзя верить. Он подчиняется только Смерти и больше никому. А еще его нельзя злить.

Суровое лицо Змеевика на миг исказил страх. Невольно бросив взгляд зеленых глаз на гору темневшую поодаль, он передернул плечами, но потом сделал глубокий вдох и преодолел секундную нерешительность.

– Хорошо.

Крепкая рука перехватила меч. Вик коснулся большого черного кольца с таинственным очертанием в глубине камня, и Теодор вдруг рассмотрел, что это было – внутри кружился силуэт змейки.

– О! – вырвалось у Йонвы. Десяток глаз устремился на кольцо. – Этот артефакт… – Путеводитель отшатнулся. – Он очень и очень…

– Я знаю.

– Мне жаль.

– Что же, значит, выбора у вас нет.

Йонва помолчал, глядя на кольцо.

– Мы останемся здесь. – Он повернул слепую голову к спутникам. – Я чувствую вашу дрожь, и она понятна: нет в мире существа ужаснее, чем великий Балаур. Некогда мощь его была столь сильна, что Балаур высасывал воду из рек и озер и низвергал обратно на землю дождем, туманом и градом. Он повелевал всеми ветрами, летал меж облаков, и тень его сама была облаком – крылья Балаура затмевали свет, вселяя ужас в тех, кто видел его перед гибелью. Ужасный ураган был лишь дыханием Балаура Смертоносного.

Однако с тех пор прошло много тысяч лет, и ныне Балаур уже не тот. Чтобы очнуться от векового сна, ему требуется не минута и не ночь. Хотя глядеть на него спящего может лишь храбрец, но опасен сейчас Балаур не больше, чем каменная застывшая гора. И все же… мы останемся здесь.

Они немного проводили Змеевика и спрятались за куском змеиной кожи, застывшим на берегу, подобно гигантской белоснежной стружке.

– Ну что ж, – сказал Путеводитель. – Где сумерки…

– …Там рассвет, – тихо отозвался Змеевик.

Он окинул друзей последним взглядом, и в этот миг Теодору стало его жаль. Он не знал, что думать по поводу дел Вика и Вангели, но все-таки за это время Змеевик ни разу его не подвел… Теодор протянул руку, и Вик ответил ему крепким пожатием, а затем украдкой посмотрел на Дику. Та стояла, будто и не замечая его. Вик потупил глаза, но едва он сделал несколько шагов, как Йонва его окликнул:

– Подойди. И дайте нож.

Теодор поспешно вложил Путеводителю в руку тот, что подарил ему Вик. Йонва занес лезвие над своей рукой.

– Наклонись.

Змеевик приподнял бровь. Тем временем лезвие впилось в кожу на ладони Йонвы и прочертило линию. Выступила кровь. Путеводитель вернул нож Тео и смочил в крови кончик пальца.

– Наклонись.

Змеевик подчинился, и, когда его лоб оказался на уровне лба Путеводителя, слепец коснулся его окровавленным пальцем. Вик зашипел и закрыл глаза.

– Что…

– Не шевелись.

Йонва выводил на коже черту за чертой. От каждого прикосновения Вик втягивал воздух сквозь зубы, его бросало то в жар, то в холод. Друзья застыли в недоумении.

– Все.

Вик выпрямился. На его лбу алел символ – распахнутое око. Когда же парень открыл потемневшие глаза, зрачки его расширились, и вид он имел такой, будто только что явился из пекла.

– Что… что со мной происходит? Я чувствую… – Вик уставился на ладони. Вены на его руках набухли, на висках проступили жилы, а на лбу бешено пульсировал алый глаз. – Мне хочется…

Вик вдруг выхватил сияющий клинок. Лицо его озарилось удивлением, смешанным с еще каким-то неясным чувством. Он тяжело дышал.

– Тогда ступай и делай то, что хочется, – спокойно произнес Путеводитель.

Лицо Вика пылало, а глаза – темные, налитые кровью – глядели на чудовищного змея совсем иначе, чем прежде. Сейчас внутри парня полыхал первобытный огонь, который спасал первых людей от опасности, – чувства жизни и смерти, смешанные в одной бутыли. И Теодор понял, что сегодня Вик либо вернется к ним живым, либо не вернется совсем.

Вик стремительно подбежал к Великому змею, остановился у подножия туши и, вскинув голову, закричал:

– Бала-а-аур!

Ужасное эхо загудело меж сталактитов, удесятерив мощь его голоса.

– Бала-а-аур Великий, я пришел к тебе, Змей всех Змей! Царь ночи и отец ветра, прародитель тьмы и властитель рек и озер! Заклинаю тебя силами Полуночи, именем самой Смерти и тайной великой Истины, из которой возникло все и куда все уйдет в последний земной день. Балаур Великий, очнись от векового сна, смежившего твои очи! Пробудись и дозволь говорить с тобой!

Мурашки пробежали по коже Теодора, да и остальные вздрогнули. Только сейчас Теодор понял, что подразумевали тетушки-нежительницы, говоря: «Погляди на него, будто принц!» Принцем он и был – плоть от плоти Господаря Горы, истинный сын змеев, – и сейчас царская кровь заговорила в нем. Кровь, сохранившая сквозь тысячелетия в мире людей величие королей древности. Величие первых звезд, зажженных Смертью в небесах.

Но Балаур по-прежнему лишь рычал и всхрапывал; правда, Теодору показалось, что тональность храпа будто бы изменилась. Змеевик решительно обогнул могучую лапу и подошел к ближней голове. Тео почудилось, что в затянутых дремотной пеленой зрачках полыхнула золотая искорка.

– Бала-а-аур! Я пришел к тебе! Я кровь твоя, жизнь твоя и тьма твоя – твой родной потомок!

Змей громко всхрапнул и содрогнулся. Санда с беззвучным вскриком присела за друзьями, выхватила сеть-невидимку и набросила на себя. Храп усилился, взлетел эхом к самому потолку и заклекотал. Огонь между веками сверкнул лезвием, и Теодор в ужасе попятился.

Раздался шипящий и оглушительный голос – древний, как сам ветер, чарующий темнотой. Глубокий гул сложился в слова:

– КТО… ТЫ?..

Змеевик пошатнулся, но не отступил. Лишь большая ярость проступила на его лице.

– Я – сын твоего сына! – Вик воткнул меч в землю и упал на колени. – Я твой родной потомок, о Балаур Великий! Я пришел сюда молить тебя о благословении на царство!

Струи пота стекали с покрасневшего лица Змеевика, однако парень упрямо стоял в эпицентре взгляда, шарившего по пещере, хоть и видно было, что сердце его сковал смертельный страх.

– ТЫ ЧЕЛОВЕЧИШ-Ш-Ш-ШКА…

– Я рожден от сына твоего, Великого Змея Карпат, и сто третьей его жены, неназванной…

– НЕНАЗВАННОЙ… – гул исторгался из недр гигантской морды. – НЕНАЗВАННОЙ ЧЕЛОВЕЧИШ-Ш-ШКИ!

Но Змеевик вдруг вытянул руку и расставил пальцы так, чтобы видно было черное кольцо. Балаур зашипел, заклокотал, его крайняя голова шевельнулась, и гигантская окаменевшая чешуя издала такой звук, словно две гигантские горы потерлись друг о друга.

Огромная башка тяжело раздвинула веки, и, точно окна в недра земли, зажглись два огромных желтых глаза. Голова медленно поднялась над землей, могучее дыхание метнулось по пещере и долетело до друзей, всколыхнув их волосы тяжелым духом, от которого они спрятали лица в ладони и воротники. Змеевик же стоял на месте ни живой ни мертвый.

– АР-Р-Р…

Змеиная голова, с трудом преодолевая сон и окаменение, чуть двинулась вперед и зависла над крошечной фигуркой. Глаза Балаура Великого уставились на малюсенькое кольцо. Тео подумал, что тут Вику и конец – разве могла эта морда разглядеть это крошечное украшение? Но он не знал, что Балаур может сквозь тучи высматривать на земле крошечных медянок, свернувшихся в вырытых норках. И не просто высматривать, но и различать их чешуйки с великой высоты, а на каждой чешуйке – видеть все тончайшие царапины. Так что разглядеть кольцо Змеевика под самым носом для Балаура было проще простого.

Змей зарычал, и неясно было, что произошло: то ли злился он, то ли удивлялся, а может, просто шипел и рычал, по своему обыкновению.

– МЕРТВЕТ-С-С-С. ИСПЫТАНИЕ ПРОВАЛИВ Ш-Ш-ШИЙ МЕРТВЕТС-С. ЧЕЛОВЕЧИШ-Ш-ШКА.

– Лишь наполовину я человек, о Балаур Великий! Но кровь моя от крови змеевой! Даруй же мне волшебный лучезар, что хранит твой могучий язык, да не ослабнет сила твоих слов, прародитель!

– ТВОЕ СЕРДЦ-СЕЕ ЖИВОЕ.

– Лишь наполовину, о Балаур Великий! Позволь мне заменить живую его часть на Лучезар!

– Я БЫЛ МОГУЧ-Ш-Ш, – шипел Балаур, исторгая ветер и смрад. – Я ИМЕЛ МНОГО ДЕТЕЙ. НО ОТЕЦ-С-С ТВОЙ ПОЛЮБИЛ ЛЮДС-С-СКОЙ МИР И БЕЖАЛ ИЗ ПОЛУНОЧИ, ЧТОБЫ ЖЕНИТЬ-С-СЯ НА ЧЕЛОВЕЧИШ-Ш-ШКАХ.

– Отец просит за меня. Если я не превращусь в змея, то погибну нежителем и никогда не стану одним из сыновей, стоящих у престола отца. И не быть мне хранителем недр земных вовеки! Отец просит дать мне шанс.

– ШАНС-С. ЧТО ЗА СЛОВО – ШАНС-С? АР-Р, ДЕТИ МОИ БЕЗРАС-СУДНЫ. С-СЛАБЫ. НО ОН ПОКЛЯЛС-СЯ ИСТИНОЙ, И ТЫ ДАЛ С-СОГЛАСИЕ. КОЛЬТС-СО СМЕРТИ. НЕ БУДЬ КОЛЬТС-СА, Я БЫ С-СЪЕЛ ТЕБЯ, ЧЕЛОВЕЧИШКА. НО ОТЕЦ ЗАКЛЯЛ ТЕБЯ С-СМЕРТЬЮ. КОЛИ НЕ ВЫПОЛНИШ-ШЬ ИСПЫТАНИЯ, ЗМЕЯ РАЗОБЬЕТ КОЛЬТС-СО И УКУ-С-СИТ ТЕБЯ. ЛИШЬ ОДНОГО ТЫ БОИШЬСЯ – ЯДА СЫНА МОЕГО, ТВОЕГО ОТЦА!

Великий Балаур взревел, и тело его содрогнулось, но ни одна из крепко спящих голов даже не приоткрыла веки. Змеевик покачнулся и едва не упал, но все же нашел в себе силы говорить с головой Балаура дальше.

Йонва следил за разговором, вытянув шею. Он единственный был исполнен спокойствия, чего не скажешь об остальных, которые сбились в кучу, с ужасом взирая на чудовище из-за края змеиной кожи.

– ХОРОШ-Ш-ШО. Я ДАМ ТЕБЕ ЛУЧЕЗАР.

Вик поднял голову. Челюсть его отвисла.

– О, великий Балаур. Благодарю тебя, отец…

– …НО ТЫ ДОЛЖЕН ПРОЙТИ ИСПЫТАНИЕ. ДОКАЖИ, ЧТО ТЫ НЕ СЛАБЫЙ ЧЕЛОВЕЧИШ-ШКА. ЧТО В ТВОИХ ЖИЛАХ ЖИВУТ ТЬМА И СИЛА, НЕИЗВЕСТНАЯ СМЕРТНОМУ. ВЫСТОИШЬ ПРОТИВ МОЕЙ ГОЛОВЫ МИНУТУ – ДАРУЮ ТЕБЕ ЛУЧЕЗАР. НУ А КОЛИ НЕТ – ПОГИБНЕШЬ. НЕ ОТ ДЫХАНИЯ МОЕГО, ТАК ОТ ЯДА ТВОЕГО ОТЦА.

Змеевик побледнел, вздрогнул, но колебание тут же сменилось решимостью, и он крикнул в ответ:

– Да будет так, прародитель!

– А-Ш-Ш! – С шипением и ревом голова змея поднялась выше.

Змеевик встал, отошел от воткнутого в землю меча, разбежался, прыгнул и покатился уже не человеком, а темно-зеленым кольцом, покрытым чешуей, – здоровенным змеем. Правда, по человеческим меркам.

Когда Змеевик встал на кончик хвоста, он показался лишь зеленой травинкой у подножия дерева-гиганта, склонившего мощную ветвь. Санда ахнула, и Теодор вдруг осознал, что он держит ее за руку. И в тот же самый миг увидел, что другая рука девушки лежит в ладони Вороны. Тео бросило в жар, но времени думать обо всем этом не было, и он вновь обратился взглядом к каменистой площадке.

Голова Балаура была еще сонной и медлительной, но при всем желании Змеевика причинить ей урон парень не мог. Ему предстояло лишь выстоять – всего минуту! – в битве с величайшим змеем. Но на поверку это оказалось смертельным заданием.

Громадная башка Балаура поднялась вверх, и пасть чуть приоткрылась, выдыхая смрадный ветер, от которого змеиное тело Вика пошатнулось. Балаур опустил голову на землю, и Змеевику пришлось сделать молниеносный бросок влево, чтобы не оказаться раздавленным гигантской челюстью. А Балаур тут же снова двинул башкой в сторону Змеевика.

Вик опять прыгнул, тело его взлетело в воздух кольцом, и в самый последний момент, перед тем как челюсть Балаура врезалась в камень, кольцо это закатилось за огромный валун.

– Ш-Ш-Ш…

Балаур не сдавался. Он распахнул пасть, и зубы – точь-в-точь острые сталактиты – врезались в камень. Валун раскрошился с легкостью, будто кусочек сахара в щипцах. Но, когда Балаур поднял голову, за разрушенным камнем ничего не оказалось.

Путники скорчились на земле, их то и дело подбрасывало от ужасных ударов. Вся пещера ходила ходуном, сталактиты гудели и тряслись, грозя обрушиться.

Не испугался лишь Йонва, хотя Теодор видел, как трясутся и вертятся глаза на его четках. Оказалось, Путеводитель вертит их, и блики от хрустальных глаз бегали по всей пещере. Когда эти лучики попадали на морду Балаура, змей прикрывал глаза от слепящего света, который он век не видывал.

– А-Р-Р-Ш-Ш! – взревел Балаур.

Вик умудрился проползти между валунами и теперь возник на другой стороне пещеры. Змеевик полз и полз, но Теодор видел, что силы его на исходе: парень не мог долго находиться в обличье змея, к тому же он совсем недавно использовал эту силу! Тео вспомнил, как Вик потом кашлял кровью, и сжал свободную руку в кулак, впившись глазами в друга. А тот все извивался, прячась между камнями, прыгал и закатывался в щели, но всякий раз Балаур обнаруживал его, с легкостью дробя камни, превращая их в мелкое крошево и песок. И все же минута подходила к концу. Осталось продержаться совсем немного.

– Ну, давай же! – вскрикнула Санда. – Вик!

Рука ее сжала пальцы Тео, и он, не выдержав, накрыл ее второй ладонью.

Вскоре на площадке не осталось камней, за которыми можно было бы спрятаться. Змеевик развернулся к Балауру, а тот задрал башку еще раз, и Тео понял: все. Конец.

Колоссальная морда распахнула пасть, и тут Вик сделал совершенно неожиданную и на первый взгляд глупую вещь: из последних сил метнулся к Балауру, в прыжке перевернулся колесом и приземлился на землю уже человеком. Затем протянул руку и выдернул из земли свой меч. Клинок блеснул серебром, и от его лезвия, как от зеркала, отразился лучик, пущенный хрустальным глазом Йонвы.

Балаур зашипел, и в следующее мгновение гигантские челюсти сомкнулись на маленькой человеческой фигурке. Великий змей приподнял голову, из гигантских ноздрей вырвался ветер, а на голове грозно засиял месяц.

– Не-е-ет! – Санда вырвала руки из ладоней Теодора и Раду и в ужасе закрыла лицо. – Вик! Ви-и-ик!

Теодор мысленно выругался, совершенно потрясенный. Он вдруг увидел, что смертельно бледная Шныряла стоит на ногах и шевелит губами, что-то неслышно говоря, и глаза ее, испуганные и потрясенные, широко распахнуты.

– Минута закончилась! – раздался голос Йонвы.

Балаур зашипел и зарычал, медленно приоткрывая пасть, и, когда челюсть отвисла достаточно, они увидели блеск между зубами – воздетый меч, который держал в руках Змеевик. Кровь хлестала по его волосам и плечам, выливаясь изо рта Балаура, потому что клинок наполовину вошел в мягкое розовое нёбо.

Великий змей выплюнул Вика, и тот грохнулся на землю. Меч лязгнул рядом, разбрызгивая темную кровь. Балаур кашлянул и сплюнул темно-красным, будто кто выплеснул добрый ушат крови. Для Балаура, прародителя всех змей, то был всего-навсего плевок, и убить его рука обычного смертного, конечно, не могла, однако же ранить чудовище, пролить хоть каплю его крови – такого еще не бывало.

Балаур был недоволен и разозлен. Вик не шевелился. Морда чудовища приблизилась и распахнулась. Липкий от крови громадный язык шевельнулся, и на землю упала сверкающая зеленая звездочка. Покатилась по глине и замерла рядом с рукой Змеевика.

– ПОЛУЧ-Ш-ШАЙ НАГРАДУ.

Теодор, Санда и Раду подскочили, ликуя и вопя от счастья, но сердце Тео еще не успокоилось – неясно было, жив Вик или же мертв, потому что лежал он точно труп.

– Вик! – вдруг раздался крик, и все с удивлением повернулись. Кричала, не в силах сдержать волнения, Шныряла, стиснув дрожащими пальцами край меховой накидки.

От звуков ее голоса Вик зашевелился и с глухим стоном перевернулся на живот. Потом нащупал пальцами сияющий Лучезар, и Теодор узнал этот зеленоватый призрачный свет. Именно из этого камня были сделаны игральные кости Макабра. Камень светился изнутри, подобно звезде.

Пошатываясь, Вик поднялся на ноги и подобрал меч. Лицо его заливали кровь и слюна Балаура, но он не знал, что нечаянно получил двойной подарок: кровь волшебных змей обладает теми же особыми свойствами, что и кровь Змеевика, который делал из нее настойки, только сильнее. Издревле ходило предание, будто, искупавшись в крови Великого змея, любое существо удесятеряло свои силы и излечивалось от всех ран. А Змеевик искупался – пусть и непреднамеренно – в крови самого Балаура и получил от него столь большую силу, что дыхание Смерти отступило, и дух его, на мгновение покинувший тело, вернулся обратно, следуя зову излечивающей крови Балаура.

Так выстоял Змеевик, внук гигантского змея, и обрел благословение на царствование. Он преклонил колено и поблагодарил за дар, а Балаур с клекотом опустил голову на каменный берег: сон снова смеживал его веки. Но только Змеевик шагнул с площадки, где разыгралось величайшее сражение, достойное быть воспетым в подземельях Господаря Горы, да и среди людей, и зашагал к своим друзьям, как Балаур сверкнул глазом в сторону удаляющегося потомка.

– ЧЕЛОВЕЧИШ-Ш-ШКА. ТЫ ПРИБЕГНУЛ К УЛОВКЕ, ЧЕЛОВЕЧИ-Ш-ШКА. НИКОГДА НЕ ПОБЕДИЛ БЫ ТЫ МЕНЯ В ЗМЕИНОМ ОБЛИЧЬЕ, НО ТЫ ПОСМЕЛ ВЫСТУПИТЬ ПРОТИВ МЕНЯ КАК ЧЕЛОВЕК. Я ВИЖУ ВСЕ, ЛЮДС-С-СКОЙ СЫН, ВС-С-СЕ ТАЙНЫ ТВОЕГО СЕРДЦА. ТЫ ПРОСИЛ О ЦАРСТВОВАНИИ НЕ ПОТОМУ, ЧТО ЖАЖДЕШЬ С-СТАТЬ ЗМЕЕМ, А ПОТОМУ, ЧТО ТЕБЯ ЖДАЛА БЫ СМЕРТЬ В С-СЛУЧАЕ ОСЛУШАНИЯ.

И ВОТ ТЕБЕ МОЕ ПРОКЛЯТИЕ. ДАЖЕ КОГДА ТЫ ЗАМЕНИШЬ ЧЕЛОВЕЧЕС-СКУЮ ЧАСТЬ СЕРДЦА ЛУЧЕЗАРОМ, НЕ ВЕДАТЬ ТЕБЕ ПОКОЯ. ПУСТЬ ЖЕ НИКОГДА ИЗ СЕРДЦА ТВОЕГО НЕ ИЗГЛАДИТСЯ ПАМЯТЬ О НЕЙ, И ТЫ БУДЕШЬ ЛЮБИТЬ ЕЕ ВС-С-СЕГДА, ХОТЬ ДАЖЕ СЕРДЦЕ ТВОЕ СТАНЕТ КАМНЕМ!

И Змеевик, дошедший уже было до друзей, остановился, лицо его исказилось от боли, и он схватился за сердце. Вик еще не заменил человеческий кусок Лучезаром, и тот взывал к его людской крови.

– Сюда, – позвал Йонва.

Вик трясся, словно в лихорадке. Путеводитель потребовал принести воды и поскорее смыл с его лба начертанный знак. Вспухшие жилы опали, зрачки уменьшились, но глаза Вика по-прежнему были полны слез. Он достал договор, записал в пропуск: «Лучезар» – вышло коряво, так как рука его все еще дрожала. Затем спрятал светящийся камень под одежду и осмелился поднять глаза на Дику.

– Прости, – прошептал он.

Ноздри Шнырялы расширились, точь-в-точь как у собаки, но она ничего не сказала. Только глядела на парня, распахнув глаза. Потом сдвинула брови и отвернулась. Все бросились поздравлять Вика, принесли воды из реки и наспех омыли его лицо и дрожащие руки.

– Еще один нашел выигрыш! Фух!

Но Йонва не дал им долго радоваться и посоветовал скорее отплывать.

– Дальше устроим стоянку. Не здесь. – И он покосился на далекую гору Балаура.

Путники попрыгали в лодки и отчалили, споро работая веслами, стремясь поскорее убраться из пещеры Балаура. Громкий храп Великого змея постепенно удалялся, стихал и в конце концов затерялся далеко-далеко среди бесчисленных пещер.

Глава 16. О четках Йонвы

Тео все пытался улучить момент и поговорить с Сандой.

Проблема была в том, что Ворона не отходил ни на шаг. Тео ломал голову, что происходит на самом деле. Да, Санда спасла Раду, хотя в Китиле думала, что потеряла друга навсегда. Но она твердила: «Друг, мой друг». А тут… Что между ними происходит?

«Если бы они были больше чем друзья, зачем бы она меня целовала?» – спрашивал себя Тео. И тут же отвечал: «Вообще-то это ты ее поцеловал, ага. Скажи спасибо, что по роже не схлопотал». «Но она же спрашивала, есть ли у меня девушка…» – возражал он сам себе. И получал в ответ: «И что с того? Ну, спросила и спросила».

Когда же Тео пытался подумать о чем-то другом, на ум приходило нечто ничуть не лучше: «Один из вас станет предателем. Я вижу. Я знаю». «Да нет. Зачем кому-то…» – начинал Тео, но сердце начинало ныть, давая слабину.

Зачем ему оставили ужасное клеймо на лице? Была ли тому причина? Была – ненависть и страх к нему и его отцу. «Он может ошибаться», – сказал наконец Теодор, поглядев на Йонву, который прислушивался к влажному плеску. Бледные тяжелые веки Путеводителя прикрывали пустые глаза.

В конце концов после долгих размышлений Тео убедил себя, что Йонва не всевидящий, а значит, как и любой другой, может ошибаться.

Наверное, ночь подходила к концу, когда Йонва предложил причалить к берегу. Пока они вытаскивали плоскодонки из воды, Теодор невольно бросил взгляд на вторую лодку. Санда зевала, поглаживая живот. Самого Тео прямо мутило от голода. Есть хотелось до одури, спать тоже. Чтобы отвлечься, Тео решил помочь Раду, который, пыхтя, вытаскивал лодочку на берег, но парень справился сам. Когда же он выпрямился, потирая поясницу, послышался треск, и на берег отлетело что-то маленькое.

– А, вот же старье…

Раду, выругавшись, обернулся и налетел на Теодора. Тео понял, что тюремной одежке Вороны настал конец – на его рубашке и так не хватало нескольких пуговиц, и парень постоянно суетливо запахивал ворот, а теперь отлетела еще одна, так что Ворона сжимал полы рубашки пальцами.

Раду поглядел на Тео, открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал и прошел мимо. До Тео донесся разговор со Змеевиком – Раду спрашивал про запасную рубаху. Зато Санда осталась совсем одна, и Тео решил этим воспользоваться.

– Привет! – попытался выдавить из себя улыбку он.

– Э… привет!

– Йонва говорит, завтра доберемся до пещеры теней, по воде же быстрее, чем ногами. А теперь мы вроде как движемся в обратном направлении – только не по земле, а под землей – и возвращаемся в замок.

– Ага, – кивнула Санда.

Повисло неловкое молчание.

– Хочешь пересесть в нашу лодку? – вдруг спросил Тео.

– Я…

Но ответить ей не удалось. За спиной Тео раздался юношеский смешок:

– Пташка!

Это нарисовался Ворона. Смерив Тео подозрительным взглядом, он тут же позвал Санду:

– Пошли, кушать пора!

Ворона даже похлопал Санду по спине, поторапливая, и Тео отметил про себя, что ему-то улыбаться труда не составляет. Раду уже переоделся в новую рубашку и теперь спешно застегивал верхние пуговицы – примчал со всего духу, увидев, что Тео заговорил с Сандой. «Вот же…» – вспыхнул Теодор.

Пусть Раду сейчас был кожа да кости, а под ярко-красными глазами залегли темные круги, этот парень все же был не таким, как он, Тео. Теодор не знал, что их отличает. Сам он в разговорах с Сандой вечно жался и с трудом подбирал слова, а этому хоть бы что. Вон хихикает над чем-то, и девушка тоже смеется.

А его лицо! Острые скулы. Крупные губы. Короткий прямой нос и большие глаза. Во время разговора Раду то и дело покачивал головой, а если кивал или смеялся во все горло, то челка падала ему на лицо, и он сдувал ее вбок – точь-в-точь как Санда. Движения у него смелые, размашистые, даже нервные.

Не такой, как Тео, и все.

«Девчонкам, наверное, такие нравятся, – прикинул Тео. – Хотя кто его знает».

Что там она вчера говорила? Внутри у Тео екнуло. «Ты нравишься мне и таким». Значит, он – именно он, Теодор, – нравится ей? Или она имела в виду, что, мол, все же не урод?

«Змей его разбери, что она имеет в виду!» – Тео чуть не взвыл от досады.

Уходя, Санда робко улыбнулась Тео. Когда же он обернулся им вслед, то напоролся на взгляд Раду, словно на ржавый гвоздь, – и тот снова приподнял бровь. В общем, злой на весь свет Теодор остался один на один с лодкой. Еще немного, и его терпение лопнет! То, что Раду так нагло встрял в разговор, да еще увел Санду, не дав ей договорить, – это уже слишком! Что он вообще себе позволяет?!

«Почему она ничего не скажет ему?!» – скрежетал зубами Тео.

«Может, потому, что ей это не нужно?»

«Но я же…»

«Ты – что?»

Теодора охватило бессилие. Он не знал, что и думать.

Тем временем команда расселась на камнях, обсуждая дальнейшие планы. Йонва нашел залежи какого-то вещества, которое воспламенилось, когда Теодор высек огнивом искру («Хорошо хоть эту допотопную штуку ношу с собой!»), и они смогли по-быстрому зажарить полупрозрачных слепых рыбешек, которые кружили в заводи, ожидая, когда в воду упадет одна из мокриц.

Пока ели, то и дело начиная клевать носом, Йонва объяснял, что Золотой Замок имеет форму огромного круга. Посередине же пробегает тропа нимерицы, – Йонва начертил круг и черточку и поставил в ее конце точку.

– Это – Дверь. По ней вы спустились вниз, в перевернутый Ищи-не-найдешь. А река здесь протекает в том самом месте, где на поверхности растет нимерица.

Йонва начертил внутри большого круга еще один, маленький. Этот кружок накладывался на большой в одной точке.

– Черный Замок – тоже кольцо, только меньше, чем Золотой. Из этой точки на юге, где они сходятся, берет начало золотая тропа, и именно туда мы возвращаемся по реке. Там Тронный зал и дверь из Беллумгарда. По ней мы поднимемся наверх, в Золотой Замок. Но на пути у нас еще одно: пещера теней, – сказал он, обращаясь к Тео и Санде. – Вы должны найти там тени родителей. А поскольку Беллумгард находится прямо над пещерой теней, то остается только выигрыш Дики – и мы свободны.

Вдруг Шныряла встрепенулась и обратилась к Путеводителю:

– Я хочу поговорить с вами.

Йонва удивился, но встал, и они с девушкой отошли чуть в сторону. Шныряла что-то жарко зашептала на ухо Путеводителю, тот лишь поднял брови.

– Вы уверены? Так резко менять желание… – донеслось до Тео.

– Тише! – Девушка покосилась на спутников.

«Шныряла собралась менять желание? – изумился Тео. – Да что вообще происходит?» Ему казалось, недоговоренности и неприятности обступают отряд грозовой тучей, а сам он стоит посреди надвигающейся бури, и ему негде укрыться.

«А Вик? Его отец вообще хотел убить его, если тот не добудет камень. Вот же гад…» Теодор и представить себе не мог, чтобы его отец захотел такого. Что у парня было за детство? Ребенок под землей… С чем он играл? Были ли у него вообще игрушки? Он наверняка не имел друзей, кроме змей. Тео передернуло при воспоминании об испытании Господаря Горы… Если бы Дика не назвала имя, им пришел бы конец! Кстати, она так и не рассказала, откуда его знает, и никому не открыла, что Маска и Охотник – это он же, Змеевик…

Между ними что-то явно было. Тут даже не надуманные фантазии Санды: «Я знаю, она ему нравится, поговори с ней!» Была в их отношениях загадка потаинственней.

«Теодор Ливиану, – сказал себе Тео, ложась на неуютный глинистый берег. – Ты просто недоумок, который ввязался в приключение «Сто загадок плюс один идиот». Везет тебе как утопленнику».

Пока он размышлял над всем этим, Йонва закончил разговор со Шнырялой и теперь что-то нашептывал Змеевику, который до сих пор не мог прийти в себя и отрешенно сидел, обхватив руками плечи. Санда устраивалась неподалеку от костра, и только Тео хотел ее позвать, как, откуда ни возьмись, объявился Ворона. Поддразнивая девушку, Раду слегка дернул ее за челку и, пока Санда возмущалась, убрался в сторону, где принялся укладываться на ночлег.

Тео показалось, что ему отвесили смачный щелчок по носу. Противная боль, от которой режет глаза. «Спи, дурень!» – приказал он сам себе, крепко сжав веки, и тут же провалился в тревожный сон. Некоторое время спустя он почувствовал, что левая рука совсем заледенела, и… провалился еще глубже обычного сна.

Ему снилось, что он поднимается со дна – темного и холодного, но эта темнота не пугала его, нет, она питала. Вода была вовсе не серебристой, а серой, и когда он вынырнул на поверхность, то очутился в черно-белой пещере, освещаемой призрачной заводью…

Он не спешил, чувствуя силу. Его питал неиссякаемый источник – ярость, и Тео черпал и черпал из него, набирая мощь. Он шагал по воде, едва касаясь ее глади, и не тонул. Ноги переступали с одной волны на другую, он приближался к берегу…

В середине площадки тлели угли костра, по другую сторону, рядом с кем-то сладко спящим, уткнулся в колени беловолосый часовой. Еще четверо спали ближе, на камнях.

Люди…

По телу пронеслась волна гнева и ударила в голову. Ненавистные люди! Он скользнул вперед, низко пригибаясь к воде… Буквально пополз на четвереньках по прибрежному камню – туда, где виднелась макушка с белыми волосами…

Он протянул длинные пальцы, состоящие из дыма. Да. Сейчас он вопьется этими пальцами в белое горло, торчащее из ворота рубашки…

Крик.

Тео моментально проснулся. Одуревая от колотящегося где-то в горле сердца, поднял голову. Санда сидела, обхватив плечи руками.

Это она кричала.

Змеевик с мечом наперевес перепрыгнул камни и застыл над девушкой, и в тот же миг над Сандой возникла белая макушка…

Белая макушка. Тео ее узнал.

«О нет…» Сердце бешено застучало, он буквально задыхался. Пытаясь успокоиться, с трудом встал и подошел ближе. Остальные тоже проснулись.

– Там… – Прерывисто дыша, Санда оглядывалась по сторонам.

– Что? Ты что-то увидела?

В ответ девушка только облизнула губы. Раду приобнял ее за плечи и тоже настороженно осмотрелся. Змеевик прошелся по берегу и вскоре вернулся.

– Нет никого. Все тихо. Санда, что случилось?

– Я вдруг проснулась и… – Девушка вздрогнула, и Теодор поймал ее взгляд – испуганный и пристальный. По телу враз пробежал озноб. А девушка еще сильнее обхватила себя руками и все смотрела на него.

– Это все та ящерица-переросток, – пробормотал Раду. – Брр!

Змеевик метнул на него угрюмый взгляд, и парень осекся.

– Я тоже пытался заснуть, так этот… как его… Балаур прямо перед глазами. В общем, не бойся. Он далеко. Ты в безопасности. Даю слово! – Раду похлопал Санду по руке. – Давай ложись. Я с тобой лягу.

– А?

– Ой, ну не смущайся. Я тут буду. Вдруг тебе снова кошмар приснится.

И Ворона лег рядом с Сандой, устроив голову на вытянутой руке. Теодора бросило в жар; хорошо, что Вик окликнул:

– Тео?

Зеленые глаза Змеевика буквально сверлили его, так что Теодору стало не по себе. «Не мог же он догадаться? Или видел? Но Санда точно видела! Она так посмотрела… О нет».

– Твоя очередь дежурить.

Теодор сел на возвышение и уставился в темноту, дышащую сыростью и глиной. Он то и дело поглядывал на Раду, устроившегося так близко к Санде, что кончики его пальцев были в паре сантиметров от ее лица. Потом перевел взгляд на то место, где вышел из воды…

Он вышел из воды.

Это был он.

Снова.

Теодор прикрыл глаза, пытаясь унять гудящую кровь. Порез на руке пульсировал, вновь выступила кровь. Теперь Тео познал последнюю степень страха: страх перед самим собой.

Он сидел, закрыв глаза, пока не канул в странное забвение…

Очнулся он от оклика. Все уже проснулись: Змеевик махал ему рукой, остальные переговаривались поблизости, Ворона чесал грудь, а Санда сидела на земле и зевала. Йонва что-то громко говорил. Теодор опустил ноги с каменного выступа, и вдруг… Из пальцев его что-то выпало. Белое и длинное.

Еще не понимая, что это, Теодор наклонился – и холодная волна обожгла хребет. На темно-коричневой глине лежала ровно отрезанная прядь белых волос. Тео развернул ладонь – к коже прилипли длинные белые волоски.

Какое-то время он пытался понять, что происходит. Прядь принадлежала либо Вороне, либо Йонве – цвет волос у обоих одинаковый, белый, а проверить точнее по оттенку Тео не мог.

– Тео! – крикнул Вик уже ближе.

Теодор дернулся в испуге, резким движением подхватил прядь и запихнул глубоко в карман. Когда он повернулся, Змеевик внимательно смотрел на него. «Заметил?!»

– Ты что, спал? – спросил парень немного погодя.

– Я…

Тео даже не заметил, как заснул. Горло казалось пересохшим колодцем.

– Да, кажется…

Вик сдвинул брови.

– Ты же на посту.

– Я… – Тео провел левой рукой по лицу. – Прости… вырубился.

– У тебя кровь на щеке.

«А, черт!» Из пореза снова капало.

– Да. Сейчас.

Тео провел по щеке другой рукой. Он даже не стал объяснять, откуда взялась кровь, боясь, что Вик подловит его на лжи или начнет расспрашивать, а он сболтнет лишнего.

– Пойдем. Кое-что случилось…

Путеводитель стоял в одних драных штанах, скрестив руки на груди.

– Вы же все видите, – растерянно говорила Санда, – как же тогда…

Йонва втянул воздух сквозь зубы.

– Я не знаю.

– Вы хорошо посмотрели?

Йонва промолчал, и Санда чуть покраснела. Она скользнула обеспокоенным взглядом по Тео и отвела глаза. Тот почувствовал себя еще хуже.

– У Йонвы исчезли четки, – объяснил Вик.

– К-как это исчезли?

Голос Теодора слегка дрогнул. Другие, наверное, слышали. Шныряла только пожала плечами и насупилась.

– Я, конечно, лучше чую вещи, которые пахнут поярче. Ну, там, еда или мертвецы! – Она хмыкнула. – Но можно поискать.

– То есть как исчезли? – повторил Тео.

Йонва поднял голову.

– Я снял четки с шеи – они мешают во сне. Заснул с ними в руке. А когда утром проснулся, то не почувствовал связку в пальцах. Посмотрел истинным зрением. И нигде не нашел.

– То есть?

Йонва поморщился, будто приходилось объяснять что-то в сотый раз.

– Я обладаю истинным зрением. Я могу найти что угодно и где угодно – даже за тысячи и тысячи километров. Но четок я не вижу. Словно их нет. Это значит, что кто-то их забрал и спрятал так хорошо, что ни один из моих ста глаз не видит. Мне нужны мои четки. Это древний артефакт, это мое второе зрение и много еще чего, я не могу без них!

Вопрос, который вертелся на языке, должен был задать именно Йонва, но Санда опередила:

– И… кто же это был?

Йонва замолчал, вслушиваясь в биение сердец и дыхание спутников. Повернувшись к Тео, он ничего не сказал, только поджал губы.

– Давайте все-таки поищем, – предложил Змеевик. – Позавтракаем, переберем вещи и все осмотрим.

Все разошлись. Теодор думал, куда же ему деть прядь волос и с чьей головы она была? «Ты знаешь с чьей», – сказал он себе, скрипя зубами. Тео был бы рад ее выкинуть, но не мог: они собирались искать четки, и будет нехорошо, если кто-то найдет эти аккуратно срезанные волосы. Лучше и не представлять, что тогда начнется!

Завтракали в молчании. Йонва от еды отказался. Время от времени кто-нибудь поднимал голову, высказывая то или иное предположение, а затем все разбрелись по стоянке, заглядывая в трещины и под камни.

– Может, четки упали в воду? – подумала вслух Санда.

Девушка подошла к заводи, Теодор – за ней следом.

В мутно-серебристой воде виднелись лишь силуэты белых рыбок.

– Четки могло унести течением, – сказал Вик. – В любом случае их не найти, просто нырнув. Здесь глубоко, и неизвестно, что ждет там, под водой.

Теодор все думал, куда спрятать волосы. «Вдруг кто нашарит… Может, в воду? А вдруг прибьет к берегу?» Голоса остальных слышались все дальше – все отдалились друг от друга, – и Тео подумал, что единственные, кто сейчас вместе, это Санда и Раду.

Внутри все сжалось, но Тео не успел отдаться мрачным мыслям: будто в ответ на свое угрюмое предположение он приметил Раду. Бродящий поодаль и совсем далеко от девушки парень все бросал взгляды на одиноко стоящую скалу. Потом воровато оглянулся.

Вдруг Шныряла совсем далеко, на другой стороне площадки, воскликнула:

– Эй, сюда-а-а!

Змеевик направился к ней, Санда тоже. Но только не Раду. Тео тут же отступил за камень. Парень бросил взгляд на спины удаляющихся, прыгнул вверх, точно кот, и вскарабкался на скалу.

Теодор выступил из-за камня. Сердце вновь зачастило, ладони вспотели. «Что он делает?»

Тем временем Вик спорил о чем-то со Шнырялой, и Тео начал волноваться. Что они нашли? Вдруг это связано с ним? С прядью волос? Но он решил выяснить все позже и забрался на скалу вслед за Вороной, стараясь ступать по мелким камешкам как можно тише.

Йонва с тонким одеялом на голых плечах стоял на краю выступа над рекой и прислушивался к шуму небольшого водопада. Думал. Позади него крался Раду. Парень приближался к Путеводителю, и было непохоже, что они договорились тут встретиться, иначе зачем такая осторожность? Теодор скользнул следом, лихорадочно соображая, что делать, – и тут Ворона вынул из кармана нож.

До Путеводителя оставалось всего несколько шагов, Раду занес руку для удара, и Тео кинулся на него из-за выступа скалы, перескакивая через камни. Раду повернулся мгновенно, и Йонва тоже.

Теодор наскочил на Ворону и перехватил руку с ножом, но парень успел съездить ему кулаком по лицу, да так, что Тео отшатнулся.

– Ах ты!.. – зашипел он, но руку с ножом не отпустил.

Йонва, слепо таращась в пустоту позади себя, обеспокоенно крикнул – раз, другой. Раду попытался освободиться, но Теодор не позволил и ударил его по руке. Нож выпал и звякнул о камень.

– Прекрати! – крикнул Ворона. Эхо отрикошетило от стен пещеры и полетело над поверхностью воды.

– Эй? – Йонва шагнул к ним.

– Стойте на месте! – бросил Теодор, но в это мгновение Раду двинул его кулаком в живот, заставив сложиться пополам. Правда, Тео и сам успел махнуть кулаком и смазать парня по кадыку. Они сцепились, схватив друг друга за грудки, и каждый тянул противника на себя.

– Что ты делаешь? – шипел Раду.

Тео просто оторопел от такой наглости.

– Что делаешь ты?! – зарычал он в ответ. Потом дернул руку вверх, пытаясь скинуть с себя цепкие пальцы Вороны, и рубашка Раду, не выдержав, треснула.

– Нет! – выдохнул Раду с округлившимися глазами, отшатнулся и упал. Он быстро отполз назад, одной рукой зажал рубашку на груди, а другой потянулся к ножу. Тео выхватил свой.

– Стойте! – приказал Йонва.

Они застыли, тяжело дыша. Йонва встал между ними, и голова его вертелась из стороны в сторону. Раду больше не нападал, и Тео, с хрипом втягивавший воздух, медленно вложил нож в ножны.

Из-за выступа скалы выскочил Змеевик:

– Что случилось?

Тео судорожно вздохнул и убрал руку с ножа, но взгляд Вика все равно задержался на рукояти. Раду ткнул пальцем в Тео:

– Он напал на меня!

– Что-о? – Тео вытаращился, задохнувшись от такой наглости, и торопливо опустил взгляд в поисках ножа Вороны, но его уже не было.

Раду поднялся, поправляя одежду, глухо кашлянул.

– У тебя был нож! – вскричал Теодор.

– И что?! – закричал Раду в ответ. – Я что, должен безоружным ходить? Ты чокнулся, да?

– Откуда он у тебя?!

– Это я дал ему нож, Тео, – ответил гулкий голос Вика.

Тео моргнул:

– Ладно, но… он хотел убить Йонву!

Путеводитель сдвинул брови.

– Чушь! – возмутился Ворона. – Я искал четки! Увидел Йонву, хотел подойти, а он, – Раду ткнул пальцем в Тео, – он прыгнул на меня и давай колотить, как больной. Ты с башкой не дружишь, что ли? – Ворона красноречиво покрутил пальцем у виска. – Или… или это ты спрятал четки? А? Отвечай!

Теодор почувствовал, что ноги его не держат. Глаза на миг затмила пугающая тьма. «Он оклеветал меня! Меня снова оклеветали, как в ту ночь со шрамом! Ну, урод, тебе это так просто с рук не сойдет…»

– Ты все врешь!

Теодор набычился и шагнул к Раду, но Змеевик преградил ему дорогу, выставив ладонь:

– Ливиану!

Из-за спины Вика показались Санда и Шныряла.

– Эй, чего вы тут устроили? Что за визги? Йонву не поделили? Мы тут вас ищем, ищем. Вот, поглядите, что я нашла.

Шныряла раскрыла ладонь, на которой сверкнул маленький шарик. Глаз из четок Йонвы. Из отверстия в шарике свисала веревочка.

– Разрезано, – заявила Дика, подцепив веревочку. – Видите: край ровный и гладкий. Если б перетерлась и порвалась, то он был бы растрепанный.

– Значит, – Теодор сузил глаза, – это был кто-то с ножом.

Он перевел взгляд на Раду.

– Тут все с ножами, – подал голос Змеевик. – Даже Санда.

– Не все, – поджал губы Путеводитель.

«Мои глаза – лучшее оружие», – утверждал он, хотя Тео тогда про себя подумал: «Интересно, как бы ты защищался зенками, напади на тебя монстр с зубами в полпальца длиной, вроде кэпкэуна?» Но сейчас даже Йонва вышел из себя, на его скулах играли желваки. Он шагнул к Шныряле и протянул руку. Видеть слепой не мог, поэтому ладонь ткнулась в предплечье Санды. Шныряла вложила хрустальный глаз в пальцы Йонвы, и тот задумчиво повертел шарик, а потом поднес к ноздрям.

– Обнюхала уже, – буркнула Шныряла. – Ничего не понятно.

Про Раду, казалось, все позабыли, но Тео решил этого так не оставлять.

– Я видел, – громко сказал он, – как Ворона хотел напасть на Путеводителя.

Санда вытаращила глаза. Теодор посмотрел на нее и еще раз повторил:

– Видел!

Вик нахмурился.

– Ой, не знаю, что ты там видел, – раздраженно отмахнулся Раду. – Может, глаза со сна не протер?

– Я тебе сейчас протру! – зарычал Тео. – Это все ты!

Ворона раздул ноздри, лицо его пошло багровыми пятнами, в цвет покрасневших глаз, и он хрипло прошипел:

– Неужели?

Раду приподнял бровь, как он делал, когда перехватывал взгляд Теодора, брошенный на них с Сандой. Тео смотрел в красные глаза Раду и понимал, что правду знают лишь они двое. И в этом его, Вороны, сила. Как вообще некоторым людям удается такое? Врать в лицо. Нагло. Открыто. А врал Раду отлично – сам он так бы не смог, – и голос клеветника не дрогнул.

– Йонва? – глухо спросил Змеевик.

– Я ничего не видел. Просто услышал, как кто-то дышит за спиной, а потом – звуки борьбы.

Ворона фыркнул и, приложив пальцы к переносице, покачал головой:

– Повторяю. Я просто. Искал. Эти. Чертовы. Четки!

Парень сделал движение, будто отмахиваясь. Тео был уверен, что даже это «чертовы» он вставил, чтобы подчеркнуть: ему, Раду, вообще дела нет до Путеводителя. Хотя Теодор прекрасно знал, это не так.

– Можно с тобой поговорить? – устало спросил Раду у Вика. Тот кивнул.

– Нет! – возмутился Тео, но его никто не слушал.

Они отошли, и Ворона принялся что-то втолковывать Змеевику, лениво растягивая слова. Вик же только покачивал головой, слушая рассказ, потом обернулся и посмотрел сперва на Теодора, а потом – о нет! – на Санду!

«Что он там ему втирает?!»

Еще чуть-чуть, и злость полезла бы из Тео наружу, точно каша из забытой на огне кастрюли. «Успокойся, – приказал он себе. – Веди себя как этот урод. Так же невозмутимо».

Подошел Вик, и Тео, также решив поговорить с ним наедине, пересказал события со своей точки зрения, утаив лишь утреннюю находку пряди волос.

– Тео, – Змеевик внимательно смотрел на Теодора, – говорю тебе еще раз: это я дал Вороне нож. И мы все ищем эти четки, чтоб они провалились к змею. Это логично, что он заглянул сюда. Кто знал, что Йонва тоже тут? Ты знал?

Тео покачал головой.

– Раду просто хотел подойти и поговорить.

– Нет, он хотел напасть, – упрямо заявил Тео. – А я его остановил. Вот что он тебе такого наболтал, а? Почему ты ему веришь, а мне – нет?

– На то есть причины, – скупо произнес Змеевик и отошел.

Больше они не разговаривали.

Как бы там ни было, со всеми этими событиями проторчали на стоянке чуть ли не полдня. Теодор лишь надеялся, что они оторвалась от погони, хоть Йонва и утверждал, будто за ними плывут еще двое.

Вангели и Алхимик, больше некому.

Вик проверял старые лодки на случай открывшихся не ко времени течей, и вдруг Санда подняла голову и прислушалась к журчанию воды. Взгляд ее забегал и остановился на темном провале, который вел в соседнюю пещеру.

– Что такое? – спросил Раду.

– Нет… ничего, – сморгнула девушка. Помялась немного, в который раз пытаясь расчесать волосы, и неожиданно махнула рукой: – Я это… отойду ненадолго.

– Ты куда? – вскинулся Ворона. – Я с тобой.

– Раду, мне нужно отойти. – Санда сделала круглые глаза. – У тебя остались хотя бы крупицы воспитания?

Парень вроде смутился, но тут же хрипло расхохотался. И тут к нему подошел Йонва:

– Мне нужно поговорить с тобой.

Лицо его было напряжено: Йонва, прежде доброжелательный, постоянно благодаривший за спасение, казалось, теперь словно сторонился членов отряда. Они отошли далеко, и Тео не слышал голосов. Он только видел, как Раду смотрел на Йонву – слегка с отвращением, слегка с волнением. Он был выше, но сейчас, стоя перед Путеводителем, как-то съежился. Потом стрельнул глазами в сторону Теодора – и Тео отвернулся.

Он сделал пару шагов к реке, и вдруг ему послышалось… Да, точно. Вскрик Санды! Послышалось? Может, просто вода шумит? Или нет?

«Санда же говорила, что за ней продолжает охотиться стихия воды! А вдруг?..»

Просьба не ходить за девушкой вылетела из головы, будто ее ветром сдуло, и Тео, прыгая по камням, поспешил к соседней пещере и вдруг наскочил на девушку, как раз выходящую из-за поворота. Санда вскрикнула.

– Ты… ты чего? – спросил он.

Девушку будто усадили на иголки – она так и подпрыгивала от волнения. Вот и сейчас дернулась и сжала пальцы в кулак.

– А ты чего?

– Я… все нормально? Ты вроде кричала.

– Да, там… – Санда оглянулась и нервно дернула плечами. – Такой паук жирный ползал… Брр!

Тео вытянул шею и заглянул в соседнюю пещеру. Совсем рядом тихо журчал водопадик, но ему почудилось, что, кроме звуков воды, он различил еще и шаги по камням. Совсем рядом, за поворотом. Он хотел было двинуться туда, но Санда встала у него на пути.

– Тео, что происходит? Объясни мне, что произошло между тобой и Раду?

Настойчивость Санды заставила Тео отвлечься от разглядывания пещеры.

– Ты правда напал на него?

Теодор опешил. Санда же все стояла, сжав кулаки и закусив нижнюю губу.

– Я не…

«Вообще-то ты действительно напал первым», – сказал он себе. И тут же возразил: «Но Ворона вытащил нож!»

Теодор еще раз пересказал то, что произошло на уступе, под которым они сейчас стояли. Санда слушала, хмурилась и кусала губу так, что, казалось, еще чуть-чуть, и выступит кровь.

– Это правда, Санда. Я видел все своими глазами!

– Тео, я… Послушай! Раду – мой друг. Я знаю его всю жизнь. Он немножко балбес, и вообще в его прошлом было всякое…

– Всякое? Это что же, например?

– Ну, он не такой, как я. Из другой семьи… В общем, он вырос в бедном квартале. Любит подраться, задирает всех своими шуточками – иногда это жутко бесит. Ругается, хотя от этого я его почти отучила. И вообще он всегда делает вид, что такой весь из себя наплевательский. Но это не так. Он совсем другой внутри, и я знаю! Раду – мой лучший друг. Про тебя, знаешь ли, тоже можно подумать всякое…

– Про меня? В смысле?

– Ну, ты мрачный, сам знаешь. А иногда… ну очень мрачный. Даже пугаешь. Но это ничего не значит! Я знаю, что ты, как и Раду, – настоящий друг. И, Тео, я освободила Раду – с вашей помощью, конечно. С твоей! И я очень – слышишь? – благодарна ребятам и тебе за все! Мне осталось лишь освободить отца, и… – Девушка нахмурилась. – Тео, тот, кто стащил четки Йонвы, просто идиот! Хотя мне кажется, он сам их по дороге потерял…

– Потерял? Не думаю, что Йонва не обнаружил бы их своим всевидящим зрением.

– Ну, не знаю! – вскипела Санда. – Да и вообще мы сейчас не о том. Мне не нравится, что ты выступаешь против Раду!

– Может, он хочет… – Тео вдруг пришла мысль, – хочет отомстить?

– Отомстить? Йонве? За что?

– Ну, они же вместе сидели в тюрьме. Может, каким-то образом пересекались… и что-то случилось. А может, Ворона просто головой поехал. Ты видела, какие там типы сидели? Они же ненормальные!

– Тео, – тихо сказала Санда, – с тобой все в порядке?

– В смысле?

– Ну… – Она замялась, делая виноватое лицо. – Ты не чувствуешь себя… хм… странно?

«Странно?! О чем она? Неужели подозревает, что это я украл четки и вообще напал на Раду специально?!»

– Со мной. Все. Нормально, – отчеканил Теодор.

– Ну, хорошо, хорошо. Просто… ты же говорил… – Санда покраснела, опасно коснувшись сцены с поцелуем, – говорил про тень…

– Нет, – отрезал Тео. – Со мной теперь все нормально.

– Ну… Тогда ладно.

Девушка помялась, махнула рукой и направилась к лодкам.

«Не поверила», – холодно подумал Тео. Какое-то время глядел в пустоту, потом обернулся. Санда шагала, словно оловянный солдатик, сжав кулаки, и вдруг Тео почудилось, что в ее пальцах что-то белеет. Этот проблеск резанул по сердцу, точно острый лист бумаги. Тео вздрогнул и сморгнул. Но он не успел ничего толком рассмотреть: к девушке подскочил Ворона, и Санда засунула руку в карман.

Теодор стоял и думал, думал…

И ему не нравилось, как складывается этот пазл.

Глава 17. О падении в темноту

Йонва покинул лодку Тео.

Почему – не объяснил. Просто поменялся местами со Шнырялой и пересел к Санде и Вороне. Почему? «Боится, что это я пытался от него избавиться? Или посчитал виновником Раду и решил последить за ним?»

Лодка Йонвы плыла теперь впереди, и Тео видел, как Путеводитель склонился к девушке и что-то негромко говорил. Она перехватила взгляд Теодора и потупилась.

Плечи нестерпимо болели, желудок крутило от однообразного рациона. Отряд, вышедший из Золотого Замка, и теперешний были мало сравнимы. Казалось, живого места не осталось ни на телах людей, ни на их одежде. Не было даже мыла, а одежду, наскоро сполоснувшись, приходилось натягивать прямо на мокрое тело и ждать, пока ткань высохнет от тепла кожи.

Хорошо что пещера теней уже скоро…

«Отец, – Теодор представил Лазара, – я уже здесь. Дождись меня. А потом вместе найдем маму где бы она ни была!»

Когда он подумал о родителях, темнота на секунду отступила. Тео представил, что все как прежде: они вернутся в Извор… А может, останутся в Китиле? Отстроят домик в лесу, отец будет лечить людей. А сам Теодор… чем займется? Может, станет охотником? Ему шестнадцать, но он никогда еще не задумывался, чем хочет заниматься. Вот лечить людей, как отец, точно бы не смог. Учиться – нет денег. Но сейчас, когда он прошел через Макабр, Теодору казалось, он сумеет все. После таких-то испытаний…

Ну, почти все… Тео скользнул взглядом по белому лицу Санды, и сердце екнуло. «Ведешь себя как больной», – пожурил себя Тео. Даже начав подозревать девушку, он не мог остановиться – поцеловав ее, он словно стронул с места железнодорожный состав, и остановить его теперь можно было, только пустив под откос.

К концу путешествия Санда из неженки и трусихи не превратилась, конечно, в воительницу, но уже могла за себя постоять – сильная, решительная и, если надо, упрямая. Все чаще Тео замечал, что она повзрослела и теперь принимает решения сама, не дожидаясь, пока ей дадут указание. Именно к такой Санде его тянуло поездом, и он волочился следом за составом, не в силах освободиться…

Тео не мог ее подозревать. Не хотел.

«Санда…» – Теодор смотрел на нее и остановиться не мог.

– Эй, про весла не забыл? – шикнула Шныряла.

Тео сдул упавшие волосы с лица, вновь поймал на себе пристальный взгляд Вика, едва удержался, чтобы не спросить в лоб: «В чем ты меня подозреваешь?», и снова начал грести. Плечи тут же заныли. «Ничего, пещера скоро. Уже совсем рядом».

Как ни странно, после Балаура отношения Шнырялы и Вика вроде бы наладились. «Может, между этими двоими что-то есть, и Змеевик хотел… ну там, со Шнырялой остаться? Он же сказал, что после посвящения окончательно превратится в змея. А с личиной змея не очень-то с девушкой пообщаешься. С обычной девушкой…»

Тео представил себе венчание: невеста в облике собаки, жених – в облике змея. Кобзарь наяривает романтичную балладу, он, Теодор, бросает цветочные лепестки в воздух… Представил так живо, что даже хрюкнул, давя в себе идиотский и совершенно неуместный сейчас хохот. Шныряла тут же отреагировала:

– Эй, ты чего? Ты глянь на него, Вик, смотрит и хихикает! Совсем обнаглел Теодорчик!

К тому времени река обмелела, а ее береговая линия расширилась. От основного потока то и дело отбегали рукава, скрываясь в кривых туннелях, ведущих неизвестно куда.

Вдруг Тео насторожился:

– Слышали?

– Не-а.

– Как будто всплеск, но не рыбы. Ритмичный какой-то. Будто нас что-то догоняет по воде.

Теодор содрогнулся, подумав о подводных чудищах, таящихся в речной глубине. Или это тени и рабы Смерти? Неужели их все-таки настигли?

Он продолжил грести, но ему все казалось, что вода таит угрозу, постоянно думалось, что вот-вот вынырнет неведомо чья рука и хлопнет мокрыми пальцами по его спине…

И все-таки они плыли. Время от времени останавливались и выбирались на берег, чтобы размяться, хлебнуть воды, и плыли снова. После ночного инцидента с четками напряжение возросло: все приглядывались друг к другу, реже слышались шутки – каждый прятал глаза и думал о чем-то своем. Тео чудилось – или он просто себя накрутил? – что большинство косых взглядов достается ему. Только отвернешься – между лопаток жжет от брошенных взглядов, подойдешь к говорящим – враз замолкают.

Не потому ли, что обсуждали его?

«Прекрати. У тебя паранойя», – уговаривал он сам себя. Да куда там!..

Наконец они совсем выбились из сил, и Йонва велел причаливать. Теодору пришлось в очередной раз закатать штаны и вытягивать лодку на берег по щиколотку в ледяной воде. «Брр!» И в очередной раз подумать о всплесках, которые преследовали лодку, – он по-прежнему улавливал что-то такое, теперь из боковых проходов. «Кто же нас преследует? Йонва говорил, все чисто, но…»

Когда все расселись кружком у костра, Путеводитель заговорил:

– Прежде чем вы пойдете в пещеру, нужно хорошо отдохнуть. Там легко оступиться и сгинуть.

Теодор поежился и переглянулся с Сандой – остальным было нечего бояться, ведь идти в пещеру предстояло им двоим.

– В Ищи-не-найдешь три реки. Древние называли их Стикс – это та черная река перед замком, Лета, река забвения, и Ахерон, по которому сейчас плывем. Все три впадают в пещеру теней под башней Беллумгард. Там, в этой башне, находится Дверь в мир наверх.

Пещера теней похожа на обычную, но внутри вы почувствуете дыхание мертвых. Все, что вам нужно, это пройти до трех водопадов и позвать тень, а потом заставить ее узнать вас. И помните: если вы останетесь там чуть дольше, то, вдыхая пары Леты, забудете самих себя.

Итак, вам явится тень, и вы должны упросить ее пойти домой, хоть умерший и не захочет возвращаться. Когда будете уходить, что бы ни происходило, – не оборачивайтесь! Мертвые не захотят отпустить вас. Вы почувствуете их присутствие – как они шагают следом, дышат вам в затылок. Вызванная тень, как и другие, будет следовать за вами, но не оборачивайтесь все равно, не то испортите все дело, а второй раз войти в пещеру уже не сможете.

– Ой! – воскликнула Санда. – Я читала что-то такое в мифах. В гимназии.

– Да, – кивнул Путеводитель. – Именно так. Древние, участвовавшие в Макабре, спускались сюда. Есть письменные свидетельства.

Теодор не мог усидеть на месте. «Отец тут. Рядом».

– Давайте… давайте прямо сейчас, – заявил Теодор.

Йонва покачал головой:

– Тени дождутся тебя.

– А Беллумгард охраняется как Ноктумгард?

– Нет, зачем? Ноктумгард – тюрьма, потому ее сторожат. Остальной Черный Замок – зеркальное отражение Золотого. В нем хранится несметное количество вещей, но иных: темных и зловещих. Это склад гибельного оружия, которое Смерть успела выдумать за все войны в истории человечества… Еще есть залы, связанные с миром мертвых, зал памяти…

– Памяти? – переспросил Тео.

Он подумал о том, что происходит с его воспоминаниями в дни рождения.

– Да, там хранится память, которую Смерть отняла у людей. Память каждого человека заключена в отдельном предмете. Стоит, например, кубок, наполненный воспоминаниями, – выпьешь и вспомнишь. Или часы – послушаешь, как тикают, и память вернется. Да, в Черном Замке хранятся такие вещи…

Йонва оказался прав – дальше идти сил не было. Тео вырубился мгновенно, а когда открыл глаза, первым делом уставился на потолок: настоящие мраморные кружева! Каменные гирлянды мерцали, так что сперва показалось, Тео смотрит в окаменевшее небо. Но он сел и вспомнил, что сейчас глубоко под землей. Тео до смерти захотелось вдруг увидеть восход солнца…

«Осталось чуть-чуть. Скоро мы вернемся домой».

Остальные еще спали, но пробудилась Санда. Раду мирно сопел, и Тео подошел к девушке:

– Удачи сегодня.

Он попытался улыбнуться, и Санда ответила, правда, улыбка тут же потускнела.

– Пойду умоюсь, – буркнула она и спустилась к реке.

Какое-то время спустя зашевелился весь лагерь. За завтраком Раду осведомился:

– А Санда где? Только что ведь здесь была.

– Умыватьша пошла небошь, – ответила жующая Шныряла.

Тео оглянулся. «Она ведь уже умывалась, куда пропала?» Он немного подождал, но затем не вытерпел.

– Ноги разомну, – бросил под нос и отправился якобы прогуляться, а на самом деле высматривать девушку.

В пещере оказался настоящий лабиринт: сталактитам навстречу вздымались целые заборы из сталагмитов. Некоторые походили на окаменевшие фигуры людей, и Теодор решил не думать о том, как они образовались. Вдруг сквозь далекий шум небольшого водопада ему почудился голос, и он навострил уши. Так и есть. Санда с кем-то разговаривала. Тео оглянулся на лагерь: вроде все на месте.

«Да что, черт возьми…»

Он не выдержал. Стараясь ступать тише, Тео завернул за большой столб, образованный сросшимися сталактитом и сталагмитом, затем прошел за другой. Голос прозвучал совсем близко. Глубокий и мужской. Теодор прижался к сталагмитовому «забору» и подобрался к самому его краю. Выглянув, он увидел на уступе, выдающемся над рекой, Санду, а рядом с ней, спиной к Тео, стоял облаченный в черное мужчина. Теодора будто кипятком ошпарило.

Санда застыла с открытым ртом, и Вангели по ее лицу понял, что за спиной кто-то есть. Он дернулся за оружием, но не успел: Тео в секунду оказался возле мэра и приставил к его боку острие ножа.

Вангели выдохнул сквозь стиснутые зубы и переступил с ноги на ногу, чтобы не соскользнуть с края уступа в реку.

– Не шевелись, – процедил Теодор. – Санда! Что, черт возьми, происходит?

Внутри его все кипело от ярости и непонимания. Вангели ничем не угрожал девушке – было видно, что она пришла сюда по своей воле. «Ты пришла к Вангели! Почему, Санда?» Тео пытался найти оправдание, но не мог: та, которой он доверял настолько, что рассказал о самой страшной своей тайне, скрывала нечто из ряда вон выходящее!

– Тео, послушай…

– Не будет он ничего слушать, – процедил Вангели.

– Замолчи! – зашипел Тео, надавив на нож, и из груди мэра вырвался тихий стон.

– Тео, прекрати! – Санда чуть не заплакала.

– Прекрати?! Это ты прекрати! Прекрати мне врать! Что происходит? Это ты украла четки Йонвы? Когда мы говорили с тобой на прошлой стоянке, у тебя было в руках что-то белое, я видел!

– Это… это всего лишь записка.

Девушка сунула руку в карман и вытащила клочок белой бумаги.

«Записка? От него – от Вангели?»

– Тео, пожалуйста! Не надо, я прошу тебя.

– Не надо?! Ты разговариваешь с нашим врагом, Санда! Ты в своем уме вообще?!

Внутри Теодора бушевала такая гроза, что он чувствовал, как лицо перекашивает от гнева. Ярость росла, затмевая глаза темнотой, Тео почувствовал приближение того, чего остановить не мог… и перестал быть собой.

Он поднимался со дна, быстро и стремительно – вверх, вверх! – и грудь разрывало чувство свободы. Он пронзал толщу воды – не серебристую, а серую – легко, словно был пузырьком воздуха.

Ярость звала его.

Через мгновение голова его вынырнула на поверхность.

Теодор отключился всего на несколько секунд, а когда он пришел в себя, почувствовал, как рука Александру Вангели тянется к поясу. Тео резко надавил на нож и почувствовал, как острие проходит сквозь слои одежды. Вангели вскрикнул, запрокинув голову, и Санда заверещала:

– Нет, нет! Тео, не нужно! Пожалуйста, ты же не можешь просто так убить челове…

Девушка прижала ладони ко рту.

– Он чудовище, – выдохнул Вангели. – Я говорил тебе. Тебе нельзя находиться с ними… и особенно с ним. Ты – другая, Санда. И Путеводитель…

– Что?! Я – чудовище? Это говорите мне вы? Вы?!

«Путеводитель! Он решил наплести что-то Санде, чтобы заграбастать Путеводитель!» Теодор почувствовал, как ярость затмевает мир темнотой, а совсем рядом, возле реки, кое-что движется прямо сюда. И в этот миг, когда в сталактитовом проеме возник запыхавшийся Змеевик и остальные, мир ускользнул от Тео.

Он вытянул длинную темную руку и коснулся отвесной стены, покрытой каплями влаги и мелкими насекомыми. Вторая рука нащупала крошечный выступ, и он пополз вверх, цепляясь за малейшие неровности, и двигаться было легко. Словно это вовсе не отвесная стена.

Порождаемая им тьма расползалась во все стороны удушливым и липким страхом. Мелкие насекомые разбегались, едва почувствовав его смертельное дыхание, – ледяной могильный холод двигался за ним стеной. Воздух древней пещеры дрожал в страхе перед ним…

Он застыл, вцепившись в отвесную стену, и бросил взгляд на людишек по ту сторону реки – там, на выступе, стояли трое, а за ними маячило еще несколько фигур. Люди. Ненавистные люди! И ненавистней всех этот высокий в черном.

Ярость заклокотала, дохнула мертвенным, леденящим ветром. Он подобрался для прыжка…

Теодор вздрогнул от дикого вопля Санды. Вангели дернулся в сторону, выхватывая кинжал, и Тео рванулся следом в попытке удержать мэра. Вангели развернулся, прыгнул на Тео, чтобы сбить его с ног, и напоролся на блестящее длинное лезвие выставленного вперед ножа.

Вангели вскрикнул одновременно с Теодором, и, хотя Тео инстинктивно отдернул руку, было поздно. Воздух разорвали вопли и крики и еще дальний клекот, от которого кровь застыла в жилах. Мир стал черно-белым, и Тео понял, что тень летит сюда… Мэр покачнулся и шагнул назад. Теодор вскинул руку, чтобы удержать его, но ноги Вангели подкосились, и он полетел вниз.

А вслед упавшему скользнуло что-то темное, вытянутое – от взгляда на это у Теодора внутри все застыло, точно он вдохнул воздух могилы.

Медленно, очень медленно, казалось Тео, взлетает фонтан тяжелых брызг, бегут громадные круги, тело Вангели погружается все глубже, и глубже, и глубже. Теодор стоял, окаменев, и глядел вниз. Мир перед ним мелькал – то черный, то цветной, – точно кто-то зажигал и гасил свечу перед лицом…

Внутри все дрожало. Руки тряслись, как у больного, и Теодор бросил взгляд на правую кисть, все еще сжимающую нож. С лезвия срывались темные капли. Вздрогнув, он бросил оружие, и нож с громким лязгом стукнулся о камни.

К краю уступа подбежал Змеевик и всмотрелся в воду.

– Кажется, утонул…

Вик сжимал в руке меч, его взгляд полыхал темным огнем, но из самого Теодора злость выпустили, точно кто ткнул иголкой и весь воздух вышел, так что он ощущал только растерянность.

«Я же не… О нет!»

Ноги у него подкосились, живот скрутило от тошноты и отвращения, так что Теодор пошатнулся и сам чуть не ухнул с обрыва.

«Я… что? Не-е-ет!»

Тео кричал страшно и громко, но этого никто не слышал.

Подобралась Шныряла. Опасливо вытягивая шею, заглянула в воду.

– И правда потонул. А я думала, всплывет, кусок он дерь…

– Дика!

– Скатертью дорожка. – Шныряла сплюнула в воду. – Упырь чертов.

– Дика!

Змеевик обхватил Шнырялу за талию и оттащил от обрыва, наставив меч на Теодора.

– Он сбросил его! – крикнул Ворона, стоя возле Санды и прижимая ее к себе.

– Тео, что здесь произошло? – сквозь зубы спросил Змеевик. – Как здесь оказался Вангели?

Тео посмотрел на Санду, а она на него. И даже сейчас, после того как Теодор видел девушку с их заклятым врагом, он не нашел сил выдать ее. Шныряла перехватила его взгляд:

– Может, она нам расскажет? А? Их тут двое было.

– Тео… – промямлила Санда, бледная как мел, едва державшаяся на ногах. – Тео, ты правда… нелюдимец?

Это слово всколыхнулось в памяти чем-то страшным и неприятным.

– В смысле? – прохрипел Тео.

– Чего? – фыркнула Шныряла. – Тео – нелюдимец? Что за бред, Санда?

– Твоя тень, – продолжила Санда плачущим голосом. – Ты же говорил, что ты и есть твоя тень…

«Что ей наболтал Вангели?!»

– Санда, это бред, – фыркнула Шныряла. – Сказочки про нелюдимцев. Откуда ты вообще это взяла?

– Дика, – оборвал ее Змеевик, – послушай…

Шныряла резко развернулась к нему:

– Ты тоже сбрендил? Тео, конечно, немного не в себе, но он не чудовище, которое убивает направо и налево! Ах, нежители – корень всех бед, мертвецы всех укокошат! Ну да! Кроме идиотских иеле, нежители – нормальные, Санда! Мы по-прежнему люди. Тео – монстр? Чушь свинячья! И меня бесят эти сказки про нелюдимцев! Лишь бы испоганить мнение о нежителях…

– Дика, – сказал устало Змеевик, – это не сказки. Я их видел.

Шныряла недоверчиво скривилась. Раду так и подскочил:

– Тень? Так это чудище, что было сзади, это его тень?

Все уставились на Теодора, а он не мог выдавить ни слова.

– Он ненормальный, я же говорил! – вспыхнул Раду. – Я говорил, что он напал на меня!

– Врешь! – рявкнул Теодор.

Ярость бросилась в голову обжигающей волной. Он шагнул вперед, и Раду трусливо попятился, прижимая к себе Санду.

– Стой! – закричал Змеевик, кидаясь следом с мечом. – Стой, Тео!

Но Тео шел и шел на Ворону, сжав кулаки. В его глазах потемнело, когда он услышал эту наглую клевету. Хотелось наброситься на лжеца, хотелось…

Видимо, что-то такое отразилось на его лице – потому что все попятились, и даже Дика округлила глаза. Змеевик обогнал Тео, встал между ним и Раду и выпрямился.

– Теодор! – грозно сказал он.

– Я. На него. Не нападал, – отчеканил Тео.

– Да? – ядовито выкрикнул Ворона. Он кивнул на обрыв за спиной Тео. – А на него тоже не бросался?

– Ах ты…

– Тео, хватит!

Голос Змеевика прогремел под сводами пещеры, точно гром.

Ворона отпустил Санду и указал на Тео острым подбородком:

– Он не в себе. Я уверен, именно он и стырил четки Йонвы. Мы же перерыли всю стоянку, а их нигде нет! Надо его обыскать.

– Нельзя же так, Раду! – ахнула Санда.

Тео зарычал, но Змеевик тихо потребовал:

– Тео, успокойся. Все будет хорошо, если тебе нечего скрывать.

Раду подошел к Тео и принялся хлопать по плечам, по груди, нащупал под плащом что-то твердое и вытащил дневник.

– Только раскрой! – угрожающе предупредил Тео.

Но Ворона быстро отступил под защиту меча Вика:

– Тихо, тихо! «Я никогда не прощу людей и не доверюсь им. Никогда их не полюблю. Никогда не буду иметь друзей. И не важно, сколько времени пройдет: одна-единственная ночь или целая вечность». Вот как? Значит, никаких друзей, да?

Тео прыгнул вперед и выхватил дневник из рук ухмыляющегося Раду. Больше всего на свете ему хотелось влепить Вороне по лицу, стереть самодовольную усмешку, которая выводила Тео из себя, – и Раду это прекрасно чувствовал.

«Держи себя в руках», – потребовал Тео.

Ворона обошел его сзади и похлопал по бокам, сунул руку в карман, второй и присвистнул. Тео бросил взгляд на поднятый вверх кулак Вороны, и его сердце пропустило удар.

«Идиот, только не это! Почему же ты так и не выкинул?!»

Раду отскочил от него, словно ужаленный, а Змеевик, наоборот, шагнул с мечом чуть ближе. Вид у него был изумленный и грозный. Ворона вытянул руку перед собой:

– Это волосы Йонвы!

Лицо Путеводителя окаменело.

Все зароптали и зашумели, и воздух загустел и потемнел, словно разразилась буря.

– Я вам говорю, он совсем чокнулся! – орал Ворона. – Видели, как он пырнул Вангели? А что, если он нас так перережет во сне, а? Это он стырил эти четки, я говорю, он!

Санда что-то беспомощно лепетала, но Тео на миг перехватил ее взгляд, и он был полон ужаса и недоверия. Шныряла теперь тоже глядела на него по-другому.

Друзья говорили громко, сбивчиво, о чем-то спрашивали, а Тео вдруг подумал: такое уже было. Тогда, давным-давно. Он знал, что происходит, когда людей охватывает страх перед чем-то.

Или кем-то.

Перед тем, кто не такой.

Это действовало не только на живых, но и на нежителей. Они оставались людьми. Тео также знал, что сейчас, после появления страшной тени, после убийства мэра и находки этого локона, что бы он ни сказал, что бы ни сделал – люди никогда не поймут правды, охваченные страхом.

«Потому что люди верят в то, во что хотят верить», – вспомнил он свои же слова из дневника.

Так было и будет всегда.

Теодора колотило от гнева, бессилия и ужаса, и он чувствовал, как мир чернеет и сжимается вокруг него плотным кольцом. Он поднял руки: обе ладони окровавлены, на правой – кровь Вангели, на левой – его собственная. Порез открылся – воспаленная кожа, густая красная кровь – и яростно жег.

Наконец Тео прикрыл глаза, чтобы не видеть лица своих… друзей? Недругов? Все складывается против него. Он знал, что будет дальше.

– Тише, тише! – вскричал Змеевик, и все быстро умолкли. – Тео, слышишь меня? Тео, послушай. Йонва рассказал тебе, как найти выигрыш. Пещера теней находится рядом, и ты сам дойдешь туда и вернешь отца. После этого иди в Беллумгард и возвращайся в Золотой Замок. Но сам. С нами… с нами тебе нельзя.

Парень опустил меч.

Тео слышал, как его спутники топчутся на месте, потом – как поворачиваются и уходят. Когда он открыл глаза снова, он увидел только Вика. Тот стоял возле дальних сталагмитов, глядя на Тео.

– Извини, – тихо сказал Змеевик и, пряча на ходу меч, исчез в сталагмитовом лабиринте.

Тео повернулся, подошел к самому краю уступа и долго смотрел, как речка мирно катит свои серебряные воды.

«Я убил его. Убил человека». Осознание случившегося наконец догнало и ударило наотмашь. Ноги ослабли, и Теодор осел на землю. Лихорадило, кровь из пореза на ладони текла и текла, но было уже плевать. «И все-таки они были правы. Все-таки я монстр».

Теодор уткнулся лицом в колени.

Он не хотел ничего видеть.

Он даже не хотел быть.

Глава 18. О пещере теней

Вода забурлила мерцающими вихрями, и на поверхность заструились красные пузырьки. Он дернулся, но тут же ослаб. Тянуло вниз, мучительно и вязко, и он погружался глубже и глубже в темноту. Невидимая ноша, а может, чья-то рука, тянула вниз.

В легкие хлынула вода, и с попыткой вдохнуть грудь обожгло. Горло сдавило удушье, страх и паника стиснули ребра. Он дернулся в последний раз и понял, что это конец.

«Вот как все заканчивается…»

Он смотрел на свет вверху, и мысли о ненавистном нелюдимце, мертвецах, мести и всепоглощающей ярости покинули его. Ярость истаяла. Он неожиданно обратился к давнему-давнему воспоминанию. Понял, что скоро – через пару мгновений – уйдет не в темноту, а… к ним.

К ним двоим.

Эта мысль озарила затухающий разум вспышкой внезапного, печального и странного счастья.

«Я иду к ним».

Вверху раздались голоса. Сначала доносились глухо, точно из тумана, затем послышались ближе. Мужчина рассказывал о пещере теней, и девушка, по-видимому, боялась – голос ее дрожал, и она уже в третий раз просила незнакомца рассказать, что делать, чтобы вернуть тень из пещеры.

При каждом вздохе боль пронзала правый бок. Ноги и руки терлись обо что-то острое и твердое, тело захлестывала обжигающая холодом вода. Набегающие волны плескали ледяной струей за шиворот. Голова раскалывалась – снова и снова в виски втыкали длинные металлические стержни. Втыкали и вытягивали. Боль прогрызала череп изнутри.

Снова приступ.

Он не понимал, где находится. Под закрытыми веками проносились образы – те же, что и всегда. Видения. Лики, светлые, но грозные, давали указания, как поступать. Мог ли он, простой смертный, им противиться?

И сейчас – снова…

Над ним склонилось лицо, и он сразу узнал его и затрепетал от страха и благоговения. То самое лицо… И голос приказал: «Вставай. Дело еще не окончено». Но сил двинуть хоть мизинцем не осталось. Он качался на волнах, ударяясь о камни, слушал плеск волн и голоса… Веки чуть приоткрылись. Он лежал в темной расщелине, заполненной водой, – всюду камни, высокие выступы влажно блестят при свете серебристых вод.

Река вынесла его на берег.

Он тупо смотрел, как по шершавому камню спускается странное существо. Бледно-розовая ящерица с омерзительными складками на боках приблизилась к кромке воды и вытянула длинную слепую морду, чтобы напиться.

Вдруг голоса раздались над самой головой. Он сжался в комок, но не нашел сил спрятаться, заползти под камень.

– Вы помните, что я решила поменять желание? Да?

– Помню.

– Долго его искать?

– Нет, – ответил мужской голос. – Оно рядом. К первому этажу Беллумгарда примыкает оружейное крыло. У входа встретит привратник…

Мужчина описал, как заставить привратника принести оружие.

– …Отлично! – ответила девушка. – А эта штука точно обезвредит эту тварь?

– Не сомневаюсь.

– Ну и хорошо. Ты глянь, что он выдумал, змеюка подлая! – зарычала девушка. – Родного сына решил угробить из-за какого-то камушка! Я этой гадине зубы-то пообломаю, он у меня еще попляшет… Господарь чертов.

«Оружие», – радугой в темноте пещеры вспыхнуло озарение. Голоса слышались все тише и наконец совсем отдалились: пара вернулась к остальным. Человек в воде задышал быстрее, его сердце заколотилось с утроенной силой. «Оружие!»

Пришло понимание.

Нет, он не спасся. Ложь. Он тонул, и ничто бы его не спасло.

Он не спасся. Его спасли.

То, что он выплыл, не совпадение. Уж он-то в чудеса не верил. Давно. Он жив потому, что так захотел кто-то другой. «Оружие здесь, в башне Беллумгард! На первом этаже… Рядом!» Вот зачем его спасли. Встать. Сейчас – на ноги, потом, стиснув зубы, идти вперед. Добыть оружие, уничтожить нежителей. Всех до единого. Не останется ни одного мертвеца, который угрожал бы живым. Который посягал бы на мир, принадлежащий ему и людям. Он обещал. Он это сделает.

Пошевелить рукой оказалось не проще, чем отрастить ее заново, но цель дала силы двигаться. Как и всегда. Когда головная боль разбивала его на тысячи кусочков, когда он лежал в спальне и молил о смерти – все равно знал, что не умрет. Святое лицо говорило: «Встань и иди». И он собирал себя. Все тысячи кусков. Тысячи раз. Чтобы идти по следу чудовищ и отыскивать их с помощью Пятерки Совета и Маски.

Из легких вырвался стон. Он стиснул челюсти, попробовал вновь заставить слушаться тяжеленное, будто напитавшееся болью тело. «Ты должен забрать оружие раньше. Скорее, скорее». Впустую. Он чуть не заплакал от бессилия.

Слепая ящерица метнулась в темную расщелинку, но вдруг вернулась. Остановилась, принюхалась. Он замер.

Ящерица подбежала ближе, извиваясь скользким телом, и вдруг позади нее возник… малыш. Маленькая ящерка на тонких лапках побежала за матерью, спустилась к воде и напилась. Большая ящерица вначале сторожила малыша, потом ткнула ему безобразной мордой в бок, и детеныш, играя, открыл беззубую пасть. Они принялись бегать по камню друг за другом, иногда обнюхивая друг друга и тыкаясь мордочками.

Он сидел в холодной воде и глядел на этих существ, изнемогая от боли и холода. Внутри что-то тоскливо ныло. Стиснув зубы, он подумал: «Даже у этой ящерицы – слепой, жалкой ящерицы, которой никогда не увидеть солнечного света, – даже у нее есть ребенок! У нее есть детеныш! А у меня… А моего ребенка уже нет».

Сколько раз он проклинал всех – чертова лекаря, нежителей, самого себя. Но даже сильнейшее проклятие не вернуло бы к жизни его ребенка. «Кристиан…» Портрет мальчика на стене кабинета помнил бесчисленные взгляды отца и знал, каким может быть его взгляд.

«За что, за что?» – простонал он, и вдруг… Сердце пропустило удар. Еще. И еще. Он распахнул темные глаза и уставился на двух жалких созданий, озаренный новой мыслью.

Он очутился в этом месте, чтобы узнать, где искать оружие. Но услышал не только об оружии, но и о пещере теней… Какое-то время он сидел, словно омертвелый. Затем резко поднялся. Вода, а с ней и боль хлынули потоками с плеч. «Кристиан! Кристиан!» – билось в голове. Где-то слышались голоса врагов, но ему было плевать. «Если меня заметят и убьют – значит, я ошибся. Но если пройду незамеченным, то высшие силы сохранят меня, и я прав!»

И он, оскальзываясь на влажных камнях, то переплывая, то переходя брод, стал пробираться туда, где река вливалась в огромное отверстие пещеры.

– Слышали?

Белая голова Вороны повернулась. Провал пугал – темный раззявленный рот, пивший воду из реки. На краях каменных губ пещеры золотилась нимерица.

– Что?

– У входа в пещеру… Как будто кто-то…

– Думаешь, Санда? Вроде недавно ушла.

Раду прислушался. На какой-то миг ему даже почудился стук каблуков. «Нужно действовать, – напомнил себе Ворона. – Иначе в очередной раз окажешься в дураках. Знаю, это несправедливо, но должен остаться только один. И лучше это буду я».

– Я пойду ей навстречу, – решительно заявил Раду.

– Эй, а так разве можно? – нахмурился Змеевик. – Ты же не собираешься возвращать мертвого? Эй, погоди!

Но Раду уже не слушал, стремительно шел ко входу в пещеру теней.

«Кто-то идет!» – насторожился Вангели и поскорее свернул в боковой проход, хлюпая по ручейку. Коридор освещало серебристое сияние воды и золото нимерицы, но он то и дело спотыкался. Мог бы идти быстрее. Если бы не рана. Удар ножа пришелся вскользь, вспоров кожу и мышцы. Порез остался широкий, крови вытекло порядком, но это лучше, чем хищный глубокий тычок во внутренности.

– Кристиан, – выдохнул он. – Где же ты?

Серебристый ручеек вывел мэра в странное место. Перед ним распахнулась пустота, словно великан выдул мыльный пузырь под землей, и тот лопнул, оставив после себя гигантскую круглую пещеру. Из трех отверстий вырывались широкие реки – черная, золотая и серебристая, – бежали рядом по дну пещеры, а потом обрушивались в пропасть тремя колоссальными грохочущими водопадами. Берега рек густо поросли золотой нимерицей, которая качалась, словно по тропинкам бродили невидимки.

Мэр Вангели оглядывался, выискивая взглядом того, кого хотел забрать с собой. Голова кружилась, словно он надышался дурмана. С каждым вдохом влажного воздуха его все сильнее клонило в сон, но он сопротивлялся и звал – требовательно, упорно, как мог лишь мэр города:

– Кристиан! Кристиан… Мой мальчик.

Вдруг у самого плеча раздался тихий женский голос:

– Его здесь нет, Александру.

И Вангели потерял самообладание. Все мужество, что держало его эти годы, рассыпалось вмиг. Она стояла позади него – такая же, как и при жизни. Взглянув женщине в лицо, Вангели покачнулся и едва устоял на ногах.

– Анна…

Он уже забыл, каково смотреть вблизи на ее милое, чуть пухлое лицо. Портрет – тот безжизненный холст на стене – лишь бледная тень. Причем не живого человека, а тени. Этой тени.

Вангели шагнул к Анне, но та отступила, и тогда он понял, что и вправду не сможет ее коснуться.

– Я знала, что ты придешь, – прошелестела она, – ждала, чтобы встретиться.

Он никогда не понимал, почему они все-таки оказались вместе? Они часто ссорились, Анна обижалась на его сухость, и Вангели никогда не знал ответа – почему она выбрала его? И все-таки… Именно Анна, красивая, добрая и светлая Анна, не в пример ему, погрязшему в своем темном мире, стала ему женой. Он любил ее всегда. Не женился повторно после ее смерти. Не мог.

– Но его здесь нет, Александру.

– Что?

Вангели хотел, чтобы эти слова оказались только шумом водопада. Или грохот исказил шепот Анны? Пусть так.

Она чуть качнула головой:

– Кристиана нет здесь.

– Почему?

Она посмотрела прямо в его душу. Расколотую на куски. Взорванную ненавистью.

– Ты знаешь.

– Нет! – Он судорожно втянул воздух, закрыл глаза и прошептал: – Нет, Анна… Неужели это правда… Лучше бы он умер!

Когда Вангели вновь открыл глаза, круглое призрачное лицо Анны оказалось совсем близко – так, что он вздрогнул.

– Ты можешь его спасти, Александру.

– Как? Его ничто не спасет. – Вангели покачал головой. – Он же…

– Он жив.

– Жив?!

– То, что ты видел, – совсем иное. Кристиан не стал нелюдимцем. Пока еще. Ты можешь – слышишь? – ты, его отец, ты можешь спасти его! Александру, спаси нашего мальчика. Не дай ему умереть. Я прошу тебя.

– Что, – он судорожно сглотнул, – что мне надо сделать?

– Верни ему то, что спасет его. В башне над пещерой. Я пойду за тобой. Иди.

– Откуда ты знаешь?

– Вам кое-кто помогает.

И хотя Анна была мягкой женщиной, иногда что-то в ее глазах, в голосе, в жестах заставляло Вангели полностью менять решение. И мэр Александру Вангели, самый опасный человек Китилы, повиновался.

– Не оборачивайся, – прошептала она за спиной. – Что бы ни случилось. Иди вперед.

И он шел. Шаг за шагом, зажимая раненый бок.

– Зачем ты это сделал? Ты что, не слышал, что сказал Йонва? Не слышал, что ни в коем случае нельзя оборачиваться?! Не слышал?

Из пещеры выскочила взъерошенная Санда, кулаками размазывая слезы по красным щекам, и за ней вприпрыжку выбежал Ворона. Девушка резко развернулась и заорала так, что на белом горле вздулись вены:

– Если бы ты знал, чего мне это стоило! Если бы ты знал, Раду! Он же не хотел уходить со мной, он же забы-ы-ыл… – девушка подавила всхлип, – он забыл меня! Свою собственную дочь! Ты бы знал, как трудно было заставить его вспомнить! Я думала, сама все забуду, думала, засну там и умру в этой проклятой пещере!

Она в ярости топнула ногой. Раду опустил длинные руки, и кисти его висели вдоль тела мертвыми белыми рыбинами.

– Что случилось? – тревожно спросил Вик. – Эй?

– Зачем? Зачем, Раду? Ты же слышал: оборачиваться нельзя, зачем ты?..

– Прости, я просто…

– Он же шел за мной! Прямо позади! Он шел! Мой папа, он…

– Но там были другие тени…

– И что? Мне нельзя было оборачиваться! Ты что, не понял?! – Санда сорвалась на визг, а потом разразилась рыданиями, причитая: – Я бы вывела его… осталось совсем чуть-чу-у-уть… Он ушее-е-ел… я повернулась, и он уше-е-ел… Я звала, а другие тени… не пустили меня обратно!..

Девушка закрыла лицо руками, трясясь в горестном плаче, но только Раду коснулся ее, она отскочила в сторону.

– Я тебе сказала оставаться здесь! – рявкнула Шныряла. – Зачем ты…

Раду мельком взглянул на Дику и ничего не ответил.

– Раду! – Санда смотрела на него в упор, словно впервые видела. – Скажи мне: зачем?

– Ну, Пташка…

– Не называй меня так!

Ворона сжал губы и сглотнул. Девушка поглядела на него с небывалой яростью, обвела горящим взглядом Змеевика и Дику, задержалась на Йонве и вдруг, охваченная внезапной мыслью, широко распахнула глаза. В секунду она была уже возле Раду, левой рукой сгребла его рубашку на груди, а правой полоснула ткань снизу вверх ножом. Ворона вскрикнул, его руки рефлекторно дернулись к оголенной груди, но все уже увидели.

Под левой ключицей Вороны темнел черный месяц.

– Вот же зараза! – заорала Шныряла. – Ты раб Смерти!

Йонва дернул слепой головой, и его белые глаза распахнулись.

– Послушай, – затараторил Ворона, – Санда, это не то, что ты думаешь…

– Да? А что я должна думать? Раду, да ты же…

Ворона часто задышал, обвел взглядом всех присутствующих и стиснул руки на груди.

– Да, да, я ее раб! Но послушайте меня…

– Заткнись! – рявкнула Шныряла.

– Говори, – приказал Змеевик сквозь зубы.

Ворона заломил руки и весь обратился к Санде:

– Санда… пожалуйста. Подними глаза. Посмотри на меня.

Он сделал шаг вперед. Маленький. Девушка вздрогнула, но не отступила. Затем не выдержала и посмотрела на Раду.

Она никогда не видела лица Вороны таким – оно словно оледенело и в нем застыло что-то… такое, чего Санда не замечала прежде.

– Знаешь, зачем я пошел в Макабр? – Раду отвернул рукав рубашки. На запястье чернела татуировка «12.12.12». – Двенадцать часов ночи двенадцатого декабря. День, когда я оказался на кладбище. Год назад. Ничего не помнил, будто кусок мяса внезапно прозрел и такой: «Черт, я что, существую?» Никто не знал моего имени. И за белые волосы и кожу меня прозвали Вороной. Белой Вороной, да… Шарился тут и там. Ходил в город, пытался выяснить: кто я? И эти числа. Двенадцать. Двенадцать. Двенадцать. Знаешь, как мертвецов поначалу тянет к живому? – Ворона гулко сглотнул. – Будто мне сердце вырезали, и теперь чего-то не хватает. – Раду ткнул между ребер. – Знаешь, пока ты жив, оно как бы всегда есть, и ты знаешь, что так будет и дальше. А у меня – бац! – и нету. Нет, сердце бьется, но… я говорил не о нем. Ты поняла.

Санда помрачнела. Чавкающий звук ледяных волн, набегающих на берег, вызывал мурашки по всему телу. А Раду все говорил, говорил тихо, но слышно было каждое слово. Он рассказывал, забыв о том, что рядом свидетели.

– И когда этот розовый приперся на кладбище и такой: «Сыграй со Смертью, исполни заветное желание», я расплевался. А потом… Захотелось посмотреть Смерти в глаза. Спросить, что она сделала. И выигрыш. Я… черт возьми, Санда…

Раду с трудом сглотнул. Лицо застыло, но трясущиеся руки говорили о том, что внутри бушует пламя. Он еще раз показал татуировку. Черные цифры на белой коже. Санда хорошо их знала. Раду сделал их в тот самый день.

– Вот зачем я хотел участвовать в Макабре. Узнать, что значат эти числа. Эти. Три. Чертовых. Числа. Но когда увидел тебя на холме – вспомнил.

Глаза Санды ярко блеснули.

– Двенадцатое декабря, двенадцать ночи. – Раду вынул нож, провел острием в миллиметре над ладонью. – Я вспомнил. Что эти числа означают. А ты – помнишь?

Санда с трудом сглотнула. На ее глаза снова навернулись слезы. Она разжала кулак и посмотрела на свою ладонь. Раду кивнул.

– Ты. Я. Клятва и в мире мертвых остается клятвой. Может, для трупов она еще серьезней. В тебе моя кровь, во мне твоя. Мы были самыми близкими. Кроме друг друга, у нас не было никого. Ни-ко-го. И когда я встретил тебя за минуту до первого тура… когда вспомнил… – Раду покачал головой. – Я уже думал отказаться от игры. Но если так далеко зашел, зачем поворачивать назад? А Смерть будто знала, и я не ответил всего на один вопрос из шести! Представь, как я испугался! Идиотский конец идиотской жизни! – Ворона закашлялся, провел кривыми пальцами по горлу. – А она такая: можешь стать моим рабом. Отслужишь срок – дам свободу. Я спрашиваю: «А делать что?», а она ухмыляется: «Потом узнаешь…» А я и подумал: что так бездарно погибать? И… я согласился, Санда. А еще потому, что мне было так обидно умирать после того, как ты и я…

В голосе Вороны звучало такое сожаление, что даже Йонва перестал хмуриться, а Шныряла переглянулась со Змеевиком.

– Она бросила меня в тюрьму дожидаться приказа. А потом… вы спасли меня! Зашел разговор про предателя, и я… – Ворона покачал головой.

– Раду, – выдохнула Санда, оглядываясь на пещеру, где остался Теодор, – это ты украл четки?

– Нет, – четко сказал он.

Шныряла что-то недоверчиво промычала, но Раду выпрямился и решительно заявил:

– Посмотрите мне в глаза. Посмотрите!

Раду прямым суровым взглядом требовал этого у всех, даже у Йонвы.

– Это не я украл четки. Хотите, поклянусь? Чем угодно.

– Хорошо, – выдавил Йонва.

– Вы… верите ему?! – вскричала Шныряла.

Йонва нехотя кивнул.

– Если мы его оставим, – медленно проговорил Змеевик, – он не сможет выбраться сам, верно, Йонва? Он ведь не участник Макабра. Смерть заберет его. Я прав?

Путеводитель коротко кивнул.

Вик перевел взгляд на Санду:

– Ворона – твой выигрыш. Но если ты не захочешь его забирать, то нам придется…

– Санда! – вырвалось из груди Раду. – Пожалуйста, я не вру тебе! Кому угодно – только не тебе! – Парень нервно тер свое запястье, и девушка скользнула взглядом по татуировке. – Санда, пожалуйста… Прошу… Пожалуйста, не бросай меня!

Губы Вороны подрагивали. Санда какое-то время молчала, проводя пальцем по рукояти ножа.

– Пусть идет, – наконец обронила она и, ни на кого не глядя, пошла к каменной лестнице, которая врезалась в скалу и вела вверх и вверх, к черным стенам над пещерой теней.

Ворона не отрываясь глядел ей вслед.

Теодор не знал, сколько прошло времени. Десять минут. Десять часов. Пришел в себя, когда в ногах закололи тысячи иголок, так что волей-неволей пришлось подниматься. Волоча непослушные ноги, Тео отправился куда глаза глядят и очутился на бывшей стоянке.

Берег пуст. Уплыли. Ну, конечно.

За то время, что Тео просидел на пустом уступе, он обдумал всю свою жизнь. Никогда ему еще не было настолько – безумно, одичало, убийственно – одиноко. Самое страшное одиночество оказалось не в том, чтобы быть одному. А в том, чтобы остаться одному, покинутому всеми.

Вода бесстрастно текла мимо, унося мертвых мокриц, клочки мутной пены. «Я не могу оставаться здесь. Они, наверное, уже далеко уплыли…» От мысли оказаться запертым в подземелье навечно у Теодора скрутило живот. Путеводитель-то сказал, что он выберется сам. Но что, если ошибся?

Была и другая мысль. Как бы ни было плохо сейчас ему, есть тот, кому еще хуже. Отец. Тео осмотрелся. Чуть дальше ущелье расступалось, и между берегом реки и стенами шла узкая полоска глины.

«Можно добраться пешком», – повторил Тео.

Он потащился вдоль реки. Несколько раз река разветвлялась, преграждая путь, и ему пришлось переплывать на ту сторону над немыслимой глубиной, и, если бы ногу свело судорогой, он пошел бы ко дну. И никто бы не вытащил.

Дрожащий, вымокший, Тео брел в неизвестность. Стучал зубами, растирал плечи руками. Вскоре река повернула влево, и там, вдалеке, обозначились смутные очертания входа в пещеру. Тео зашагал быстрее.

Дальняя стена пещеры была высокой и черной. Вершины нескольких черных башен терялись в мраке потолка. Тео задрал голову, и дыхание перехватило от головокружительной высоты.

Под главной башней виднелся вход в пещеру, в котором исчезала речка.

По мере того как Тео приближался, он различил, что над входом, словно зубы, нависли сталактиты, а выше обозначились две небольшие пустоты, будто глазницы. Над зубами шла корявая надпись: «Мертвые молчат. Значит, они познали истину».

Тео вгляделся в темные окна главной башни и содрогнулся. На миг ему показалась, что темнота в окнах живая и смотрит в ответ.

Заваленное камнями русло заставляло не идти, а прыгать, оскальзываться, оступаться и снова прыгать. Тео упорно продвигался вперед и остановился лишь перед самым входом. Прислушался. Река холодно лизала камни, из глубины пещеры доносился гулкий монотонный рокот.

«Три водопада», – вспомнил Теодор.

То и дело опасливо посматривая на колоссальные зубы над входом, он вошел в пещеру. Бугристые стены снизу подсвечивали нимерица и серебряная вода. Теодор видел, что вдали проход разветвляется на несколько коридоров.

Одиночество лишь усилило страх. Ни одна душа не знала, что сейчас – вот-вот – он войдет в пещеру мертвых. Ледяная одежда прилипла, примерзла к коже, заставляя мелко дрожать. Некоторое время Тео вслушивался в плеск равнодушных вод.

«Отец – там». Какая-то его часть хотела остаться здесь. Большая часть. Но другая была согласна идти дальше. Маленькая частичка Теодора связывала его с самым родным человеком, которому он был слишком многим обязан…

Тео нащупал нож. Поднял подбородок. Выпрямился.

«Это всего лишь страх. Запомни. Страх, как бы ни казался силен, тебя не убьет».

Никому не было дела до Лазара Ливиану. Кроме него. Если он не спасет отца – никто другой не придет. Тео сделал шаг вперед. Еще. И пошел вглубь пещеры теней.

Он почувствовал их присутствие, еще когда брел по коридору. Внезапно качнувшийся стебель нимерицы. Вздох. Холодок, скользнувший по коже. Не ветер – в пещере ему взяться неоткуда. Темнота и пустота давили на уши, только стучала в висках кровь да шумел вдали срывающийся с камней поток воды.

«Как тут шла Санда? И… дошла ли?»

Воздух двигался, перемещался, дышал. Вдруг совсем рядом вздрогнул кустик нимерицы, и Теодор застыл. Он уже видел за пределами коридора золотой ковер – целое поле базилика в потемках пещеры, – а нимерица качнулась еще раз, ближе. Ноги Теодора примерзли к земле, он вперился глазами в пустоту, и вдруг… Темнота собралась в высокую фигуру и еле слышно выдохнула:

– Тео…

Тео вздрогнул. Сморгнул. Теперь он увидел не просто фигуру, но и лицо. Тусклое, словно от человека осталось одно воспоминание. Хоть воспоминание – даже самое старое в голове Теодора – было ярче.

– Папа?

Это был он. Лазар. Просвечивающий, так что сквозь тело Теодор видел кустики растений. От этого зрелища его охватил страх. Видеть отца таким… бесплотным… Было так страшно.

– Папа, – позвал Тео еще раз.

Голос на этот раз прозвучал еще беззащитней.

Лазар приблизился. Глядел почти не мигая из-под опущенных век. Суровый и холодный взгляд, почти как всегда. Лазар разомкнул призрачные губы:

– Она пришла с тобой.

Он смотрел за спину Тео. Еще не обернувшись, Теодор понял, что имеет в виду отец, и внутри все заледенело от мысли, что и она тоже здесь. Тео с трудом повернул голову. Тусклый свет нимерицы затухал вдали, и ему почудилось, что там темнеет что-то высокое и грозное. Нечеловеческая жуть. Страшная. Неуправляемая. Сверхъестественная. Явившаяся из потустороннего мира.

Ужас вновь пополз по венам Тео. Сильнее всего на свете он боялся ее – своей тени. И того, чтобы очутиться в ней.

– Теодор, – позвал отец.

– Мама…

– Ее здесь нет.

– Где она?

Лазар промолчал. На лице отразилась глубокая печаль, словно знание умирающего о том, что это последняя весна. Они рассматривали друг друга. Отец и сын. Лазар сделал шаг к Теодору, Тео чуть вздрогнул, но не отступил.

– Сын… – Брови Лазара сдвинулись на переносице. – Ты знаешь, что это за твоей спиной?

Повторно Тео не оглянулся.

– Это твоя тень. Я пытался сделать все, чтобы этого не допустить. Я не твой отец, Тео.

– Что?

Тео ошеломленно уставился на Лазара. Тот лишь слегка качнул головой:

– Я не твой настоящий отец. Мы с Марией взяли тебя на воспитание. Она просто моя знакомая, мы никогда не были женаты. И она не твоя мать, она только растила и воспитывала тебя.

Тео лишь непонимающе мотнул головой, влажные волосы рассыпались по плечам. Он пытался отыскать на лице призрачного Лазара признаки лжи. В то же время воспоминания больно резанули по груди. И слова Змеевика. Остальных нежителей. Они твердили все это время. Он отрицал. Не могло же быть так, что…

– Это так. Ты не наш сын, Тео. У нас никогда не было своих детей.

И он сказал то слово, которое отличало его – сурового мужчину, внушавшего Тео еще в детстве страх, – от колдуна, которым все его считали.

– Прости.

И это выражение на лице отца Тео отлично знал. Это был он. Без ошибки. Лазар Ливиану.

– Но как же… Папа…

– Я взял тебя на воспитание, Тео. Когда твоя мать попросила спасти тебя, умирающего от неизлечимой болезни. Тебе было всего десять. Оставить умирать ни в чем не повинного ребенка… Я не смог. Тео, – голос отца зазвучал глухо, точно из-под земли, – ты должен понять. Я вернулся, чтобы искупить свою вину. Когда-то я нечаянно отнял чужую жизнь, а после…

Отец замолчал. Но Тео знал, о чем молчит Лазар. Он совершил самоубийство.

– Я вернулся, чтобы спасать других. Но спасти тебя могло только одно. Помнишь ту девочку, Оану? Я сделал с тобой то же самое. Связал тебя с матерью. Хотя ты был очень мал, и лучше было этого не делать. Но я не ожидал того, что случилось после. Из-за несчастного случая твоя мать погибла… и ты оказался связан с мертвецом. Ты почти ушел, но я вернул тебя с того света. В день весеннего равноденствия.

– Двадцатое? – произнес Тео заплетающимся языком. – Марта?

Отец кивнул.

– Ты забыл все, что было прежде, так как ненадолго оказался мертвым. И с тех пор забываешь каждый день, в который за тобой приходила смерть. Это не день твоего рождения, Тео. – Отец покачал головой. – Я не знаю, когда ты родился. И назвал двадцатое марта днем рождения потому, что именно тогда вернул тебя к жизни.

Теодор поднял левую руку. Порез набух и чуть-чуть кровоточил. Лазар Ливиану издали глядел на его ладонь и молчал. Тео и сам понял.

– У тебя кровоточит линия жизни. Я связывал тебя с матерью через нее. Если бы твоя мама осталась жива… Ты бы тоже жил и оставался прежним. Но она погибла, и ты оказался связан с мертвецом, Теодор. Твоя кровь – живая, а ее – мертвая. Мертвец – тяжелая ноша, и это отбирает у тебя силы. Тянет назад. Как магнит. Когда мать Оаны умерла, и я кричал: «Ты не понимаешь», я имел в виду другое. Та женщина не просто умерла…

Лазар замолк. Теодор содрогнулся от ледяной волны, обдавшей все тело.

– …Оана теперь связана с покойником. Как и ты. Теперь она на грани. Если девочку не будут растить в любви, не научат цепляться за жизнь… а ей придется именно цепляться, придется хотеть жить… если этого не случится, мертвая кровь перевесит живую, и девочка… умрет.

Тео не сводил глаз с покрасневшего пореза. Значит, вот что случилось. Он связан с мертвецом – своей матерью, которую даже не знает! Кем она была? Одной из крестьянок, вроде матери Оаны, – чуть полная женщина, прожившая жизнь в бедности? Такой она была? Или другой? Ему никогда не увидеть ее лица.

– Я не оставил тебя отцу.

– Отцу?! – Теодор вскинул на Лазара изумленные глаза. – У меня что, есть еще отец? Настоящий отец?

Лазар Ливиану сжал губы. Казалось, он вот-вот продолжит, но молчание затянулось. Наконец Лазар пробормотал:

– Он бы не вырастил тебя в любви. Но… я все-таки ошибался. Ты остался сыном своего отца. Не моим, хотя я учил тебя тому, что чувствовал. Я многое понял, оступившись на жизненном пути. И всегда говорил, Тео, что человеческая жизнь бесценна. Каждого человека нужно ценить. Каждый заслуживает любви. Но… – Лазар покачал головой, – ты остался собой. Я не смог вытравить из тебя его кровь. Его характер.

Теодор поперхнулся.

– Хотя сначала все получалось. Ты был хоть и задумчивым, но жизнерадостным мальчиком. Наверное, от матери тебе тоже что-то досталось. Она была хорошей, доброй женщиной. Я видел.

Лазар тяжело сморгнул.

– Папа… – глухо проговорил Тео. – Кто они?

Он не спрашивал. Требовал.

– Все было бы хорошо, если бы не тот случай. – Лазар взглядом указал на лицо Теодора.

Шрам отозвался полузабытой болью – фантомом, все еще преследующим Тео.

– Простить или не простить? Ты сделал выбор. Все эти годы вынашивал мысль о мести. Я видел, как ты смотришь на людей – будто каждый в этом мире твой враг. Ты перестал им доверять. Замкнулся. Ушел в свой мир и копил гнев. Ярость вот-вот должна была прорваться. Я знал. Когда тебя обуяет ненависть, ничто не удержит. Путы, что я создал при связывании, порвутся. Но я боялся не этого, Теодор.

Лазар замолк, и лицо его стало отрешенным. Тео почувствовал себя точно мотылек, пришпиленный к доске. Пытался еще трепыхаться, но поздно. В ловушке.

– Я боялся этого. – Лазар поднял руку и указал за плечо Тео.

Теодор вспомнил темноту, охватывающую его всякий раз, когда он злился. Он старался сдерживать гнев, потому что понял. Он вызывает тень. Сам вычислил. Но теперь был бессилен.

– Ты не просто умираешь, Тео. Ты не уйдешь бесследно, тебя вернет обратно цель. Мстить – вот какая цель вернет тебя к нежителям. Ты не просто умираешь, Тео. Ты обращаешься нелюдимцем.

– Не… нелюдимцем? – проговорил Теодор.

Его трясло, словно он искупался в проруби. Вот что значит все это. Тень изменилась после случая с пожаром. Горожанин убил филина, единственного друга Тео, и это обернулось катастрофой. Начался медленный переход… Иногда казалось, все еще по-прежнему. Но стоило разозлиться – он срывался. Он становился монстром.

– Лиза! – вскрикнул Теодор, вспомнив рассказ Санды.

– Она погибла, – кивнул Лазар, – я знаю. И ты стал свидетелем ее смерти. Родная тетя умерла на твоих руках из-за людей. Ты возненавидел их еще больше.

– Вангели, – Теодора даже затрясло при звуках его имени, – Вангели держал ее взаперти! Он и его Пятерка Совета!

Теодора залихорадило от единой мысли о ненавистном мэре города. Взгляд Лазара неуловимо изменился: на какой-то миг Тео показалось, что он боится.

– С того момента твоя тень стала не просто нежительской…

– А тенью нелюдимца? Да?

Значит, все-таки он чудовище! Теодор запустил руку в волосы, вцепился до боли.

– Так я монстр, отец? – прошептал он, в отчаянии глядя на Лазара. – Это правда?

Лазар молчал.

– Я монстр!

– Но по-прежнему человек.

Тео провел пальцами по выпуклым очертаниям креста на щеке.

– Я умру? Пап?

Он просто хотел знать. Лазар, поколебавшись, кивнул. Внутри Тео что-то оборвалось, сломалось, но он вдруг почувствовал себя свободным перед мрачной определенностью. «Я умру».

– Папа, – сказал Теодор, – я успею тебя вывести?

Суровый лекарь Лазар Ливиану растерянно моргнул и мягко произнес:

– Тео…

Он поднял руку, но не решился протянуть к Теодору, только стиснул ткань рубашки на груди. Лицо его посветлело, и он улыбнулся:

– Тео… Ты не спасешь меня. Я слишком часто забирал у Смерти ее жертв. Детей, женщин, мужчин. Я не боюсь ее. И всегда знал, что однажды огонь меня догонит.

– Но это же Макабр! – вскричал Тео. – Смерть забирала людей, чтобы оставить на месте похищения игральные кости!

Тео зашарил рукой по карманам и вытащил кубик. Зеленая кость замерцала, разгоняя потемки. Он тяжело дышал. Но отец с грустью покачал головой:

– Нет, Тео. Смерть забрала тех, кого должна была забрать. Я был всего лишь одним из них.

– Но как… Но я же… Я пришел за тобой! Сюда! Папа!

Лазар шагнул ближе, вглядываясь призрачными глазами в каждую черточку лица Тео.

– Ты пришел не для того, чтобы спасти меня, Тео.

Постепенно доходило понимание.

– Ты пришел спасти себя.

Тео мотнул головой, но отец потребовал:

– Тео.

– Но я же…

– Тео! В моей смерти нет зла. Есть только радость, что я выполнил то, зачем пришел. Оплатил свои ошибки огромным количеством спасенных жизней. И знаешь, нежительская жизнь оказалась куда лучше первой. Тео, ты не понимаешь… Есть вещи куда хуже, чем смерть. Например, смотреть, как твой ребенок умирает! – Лазар стиснул руки на груди. – Я дал тебе жизнь! И я хочу только одного. Чтобы мой сын остался собой, тем мальчиком, каким ты очнулся после Связывания… Тем, кто спас филиненка. Кто радовался солнцу и ветру. Кто играл на флуере. Кто остался человеком, понимаешь? Есть вещи хуже, чем смерть. Это – стать нелюдимцем.

– Папа…

– Ты не превратишься в монстра! Слушай меня, Тео: вы все ошибаетесь. Не верьте Смерти. Какое ей дело до людей и их мечтаний? В мире слишком много несбывшихся надежд, чтобы она волновалась о единицах. Правда в том, Тео, что каждый Макабр Смерть жаждет исполнить лишь одно желание – свое.

– Это… ловушка? – задохнулся Теодор. – Макабр – ловушка? Обман?

– Не совсем. – Лазар знакомо прищурился. – Даже в ловушке мудрый увидит выход. Он там же, где и вход. Тебе не нужно гоняться за вещами, которые ты не в силах удержать просто потому, что они не твои. Волшебные зеркала, зелья, золото… Нет. Но ты правильно сделал, что решился на игру, Тео.

– Я пришел сюда за тобой!

Лазар покачал головой.

– И эта цель – спасти не себя, а другого – давала тебе силы все путешествие. Эта капелька любви. Благодаря ей ты остался человечным даже в присутствии тени. Но Вангели…

На сердце Тео словно обрушился тяжелый кулак. «Вангели!»

– Запомни, Тео. Любое зло, которое ты причинишь людям, повернет тебя к нелюдимцам. И если ты совершишь – не дай Бог! – непростительную ошибку…

«Убийство», – прошептал про себя Теодор. Отец не сказал этого вслух, но он и сам догадался.

– Тебя ничто не вернет. Понял?

«Вангели». К горлу подкатил ком. Теодор хотел сказать о том, что сделал, но не смог. Хотя отец, возможно, знал и сам.

– Я не пойду с тобой. Но хочу, чтобы ушел ты и забрал свой выигрыш. То, что не даст стать нелюдимцем. Укрепит обрывки связи, которую я создавал во время обряда. А сопротивляться смерти может лишь одно… – Лазар тяжело вздохнул.

– Что?

Лазар чуть улыбнулся:

– Я тебе постоянно говорил об этом.

– Не понимаю.

– Все хорошее, что есть в твоей жизни, Тео. Что дает желание быть здесь, на земле, и радоваться жизни. После неудавшегося обряда из твоей памяти многое стерлось, ты забыл свое беззаботное детство. Осталась лишь боль. Но лекарство, которое может тебя спасти, и так принадлежит тебе.

– Лекарство – память?

– Если и есть в этом мире где-либо исцеление, то только в ней, Тео. Только в памяти.

– Башня… – прошептал Теодор. – Комната памяти…

Лазар кивнул.

– Путеводитель говорил, в башне есть зал памяти! Моя память – там?

Лазар мельком заглянул за спину Теодору:

– Ты пришел один?

Внутри заныло. Отец все знал. Теодор только и мог что потупить глаза. Снова – один.

– Тео… ты не должен бороться в одиночку.

Захотелось крикнуть, как в детстве: «Какие друзья? Ты ничего не понимаешь!» Но на этот раз все иначе. Их связывала не пустая болтовня у забора. Они вместе прошли огромные испытания, они по праву должны зваться друзьями. Но и эти «друзья»… Санда, Шныряла, Змеевик… Отвернулись. Бросили. Отвергли. Теодор содрогнулся и только сейчас понял: как же ему от этого больно!

– Ты ошибаешься насчет них, Тео. А они ошибаются насчет тебя. И на то есть причина. Причина, Тео.

«Причина?» – Тео сглотнул. На то есть причина. Отец смотрел, не сводя глаз, ожидая, что он сам поймет.

– Это он, – хрипло выдавил Теодор. – Все из-за него.

Ворона. Что-то в нем было очень странное, и Тео все казалось, он почти поймал за хвост отгадку. Раду оказался на их пути просто так? Неужели? Простое совпадение?

Нет.

Тео округлил глаза. Только сейчас понял. Смерть специально подбросила Раду на их путь, в соседнюю с Йонвой камеру! Йонва же говорил: на нем проклятие. Кто-то станет предателем! И этот кто-то – Раду Он проиграл Смерти, и она заполучила его жизнь! Могла с его помощью что-то продумать? Ловушку? Да запросто!

Тео закусил губы. Остальные наверняка ни о чем не догадываются. А Ворона мог и похитить четки, и отрезать прядь своих волос и вложить в руку Тео, чтобы все подозрения пали на него.

Так что если Раду – предатель, то он постарается отдать Йонву в руки Смерти, чтобы та вновь упрятала его в тюрьму. Но опасность грозит не только Йонве – всем!

Санда…

Тео даже зашипел сквозь зубы, так стало тоскливо и мерзко.

Лазар все понял.

– Тео, мы больше с тобой не увидимся.

– Папа… – И Теодор наконец сказал то, что давно хотел сказать: – Прости, пап.

Кончики губ Лазара чуть поднялись и опустились.

– И ты меня, сынок… Прости за все. А теперь уходи.

Тео мотнул головой, но тут за спиной отца возникли темные фигуры. Страшные, вытаращенные полупрозрачные глаза. Рты, приоткрытые в немом крике. Колышущиеся темные тени надвигались ордой, прибывая и прибывая. Теодор невольно попятился.

– Не бойся, Тео, я их задержу! Найди свою память, найди своих друзей! Беги же!

Тео попятился, глотая слезы. Нимерица зашевелилась у ног, тени скользили навстречу, и золотая трава за ними серела, покрываясь ледяной коркой. Надвинулись незримые тела, сотни невидимых взглядов обожгли тело холодным ветром. Язык Тео прилип к нёбу от ужаса. Он повернулся, оступился.

– Вперед, сынок, – раздался за спиной голос Лазара.

И Теодор, ощутив прилив сил, бросился сквозь сумрак назад, на берег реки.

Глава 19. О том, кто на троне

Титу Константин сидел в поскрипывающей лодчонке. «Где же Вангели?»

Но мэр не возвращался. Каким-то чудом они догнали беглецов. Подслушивали разговоры, но близко подобраться к лагерю не могли. Хитрые нежители устанавливали дежурство. Держались кучей, окружая Путеводителя, – пусть подростки, но вместе – шестеро против двух. Оружия не осталось. Припасов тоже. Плыли в неизвестность, голодные. И тогда Вангели решил переговорить с живой. Если девочка присоединится к ним, она сможет отозвать Путеводителя в сторону. И тогда они захватят его и незаметно уплывут по боковому проходу.

Но Вангели все не было.

Алхимик то заламывал руки, то листал пожелтевшие рукописи о Макабре. Слишком много загадок. Сведения игроков не сходились. Все они что-то умалчивали. Наконец старик отправился на разведку. Пробравшись к стоянке противника, спрятался за поворотом. Сюда долетали громкие голоса, и он напряг свой старческий слух.

Тощая нежительница с неприятным лицом, брызжа слюной, говорила:

– А если он не найдет выход? Ты подумал вообще своей пустой башкой об этом?!

– Йонва сказал…

– А вдруг не получится? Мы же его бросили! Да черт с этим Вангели, мне на него вообще плевать…

Беловолосый нежитель залез в воду и оттолкнул от берега лодку. Тощая девчонка сложила руки на груди. Маска – бывший союзник, а теперь предатель, – стал перед ней.

– Дело не в Вангели, а в нем, Дика. В Теодоре.

– И что с ним не так? Ты уверен, что это – он?

Парень заговорил тише, и Алхимик ничего не услышал.

А дальше…

– Да и что с того?! – заорала нежительница. – Будто Вангели сам не хотел нас укокошить, а?!

– Дело не в том, что мэр мог кого-то убить, дело в нас. Мы – не чудовища. Никто из нас не отнимет чужую жизнь. Это было убийство, Дика.

Девчонка сплюнула:

– Вот что мне до этого? Вангели сдох? Ну и поделом.

Алхимик так и подпрыгнул: «Что?!!»

Нежители еще спорили, но вскоре залезли в лодки, весла зашлепали по воде, и суденышки поглотил полумрак. Алхимик сидел за камнем с колотящимся сердцем. «Он… убит?» Старик не мог поверить. Нет, он не ошибся. Так и сказали. Вот почему мэра так долго нет… Вангели погиб!

Почему-то он так и думал. Всегда казалось, что мэр не выберется. Лютая ненависть затмевала ему разум, а тут еще и видения при жутких головных болях… Титу метался возле лодки, запрыгивал в нее и снова выскакивал. Остался один! Один! В ужасном гулком темном подземелье!

– Что делать? Что делать? – Нервные пальцы нащупали в кармане скальпель. – Догнать!

Да, это единственный шанс.

Догнать беглецов, прокрасться за ними к выходу, улучить момент и самому заполучить Путеводителя!

Он преследовал их до самой пещеры теней. Наблюдал в бинокль, как они топчутся у входа. Ждал, когда ждали они. Затем случилась ссора. Нежители ругались, и старик было понадеялся, что они перебьют друг друга. Нелюди, одно слово! Но все же угомонились и полезли вверх по каменным ступеням.

Нельзя было упустить момент. Алхимик сжал в руке скальпель – отчего-то это оружие казалось надежней ножа, может, потому что он не раз вспарывал им чужие животы, пусть и только у трупов? – и двинулся за группкой нежителей. Очень скоро он разглядел в бинокль дверь над входом в пещеру, в которой исчезли игроки, и, точно серый паук, вскарабкался вслед за ними по каменным ступеням.

Тут задувал ветер, хлопал полами серого халата. Старческое сердце заходилось от быстрого подъема. Казалось, еще чуть-чуть – и выскочит. Пару раз Алхимик останавливался и глотал настойку из бутылька. Но Титу Константин знал себя: либо смерть на кровати, либо риск – и бессмертие. Всю жизнь он искал секрет вечности. Препарировал пленных нежителей, чтобы обнаружить ответ на вопрос. Без результата. А потом… Макабр! Небылица, найденная среди древних документов, обрела форму правды. А затем явился он – Волшебный Кобзарь.

«Многие ведь скажут, что я жесток, – скрипел про себя Алхимик, – что не смею отнимать чужие жизни, а некоторые даже пожалеют нежителей! Но что люди? Глупые животные. Наука – вот единственный бог, а бог нуждается в жертвах».

Сердце заходилось от боли, но Константин продолжил карабкаться, стиснув зубы.

«Так повелось с древних времен, людишки. Мы все жестоки – и я, и вы, если уж на то пошло. Вы клали младенцев на алтари, я – на стол лаборатории. Людей много, а родится еще больше. Выживает тот, кто умнее. И я – один из них. Неужто жизнь одного из множества однотипных творений так бесценна? А? Жизнь каждого важна? Неужели? Да будь у вас шанс обрести вечную жизнь, плевали бы вы, проповеднички, не на одного, а на сотни людей и толпами отправляли бы их на кос-с-стер».

У подножия величественной башни Алхимик почувствовал себя совсем крошечным. В массивной двери зияла щель. Он проскользнул в пустой черный холл. Вдали слышались голоса, и Алхимик бесшумно заторопился вперед. Уж каким, а незаметным он быть мог!

Он проследовал за нежителями на второй этаж, прячась за статуи, которых тут было полно. Стражи из глянцевого черного камня. По виду – воины разных веков. И каждый с оружием. Статуи таращили пустые глазницы, словно следили за ним. Старик затрясся, но порысил дальше. Услышал, как Путеводитель объясняет тощей девушке про оружейную, и, когда та исчезла за створками с перекрещенными мечами, нежителей осталось всего четверо. Наконец Путеводитель сбросил робу и связал ее рукавами на поясе. Живая девчонка отвернулась. И вдруг порезы на теле мужчины разошлись, и отовсюду из них полезли глаза. Дикое, отвратительное зрелище! Обеими ладонями Алхимик зажал себе рот.

– Она на самой вершине.

– Пойдемте. – Высокий парень шагнул к Путеводителю.

– Нет, – качнул головой тот. – Я пойду один. Вам туда ходу нет.

И, развернувшись, мужчина зашагал прочь – так, словно вовсе не был слеп. Алхимик зашевелил губами. Ушел… один. Вот так чудо. Удача на его стороне!

Какое-то мгновение старик сомневался, но потом все-таки решился.

Йонва поднимался по каменным ступеням, видя каждый предмет за запертыми дверями. Наконец он остановился на последней площадке. Самый верх башни. Тут, высоко над землей, сгустилась многовековая тьма. Статуи, колонны и стены были обветшалыми и неухоженными. На резных узорах лежала пыль. Йонва провел пальцем по выемкам – тысячи лет назад неизвестный резчик вытесал на каждой створке дверей две огромные буквы «В».

Путеводитель взялся за латунные ручки. Двери отворились, и он вступил в огромный – на всю ширину башни – зал. Каменный пол морозил босые ступни, но Йонва скользил вперед, оставляя за спиной один квадрат зеркального пола за другим. Он сделал несколько сотен шагов, пока не достиг возвышения, на котором стоял трон. Черный железный трон с подлокотниками. А на нем, на бархатной подушке, лежал грубый железный венец, похожий на моток колючей проволоки. Самая уродливая корона из всех, что кто-либо носил. Только она могла отвести взгляд Смерти.

Йонва поднялся по ступенькам на возвышение и взял в руки венец.

Когда он выходил из зала, из-за приоткрытой створки высунулся скальпель и ужалил шею Путеводителя. Тот негромко вскрикнул и чуть не выронил венец.

– Тише, – засипело над ухом. – Тише, тише. Я не причиню тебе вреда. Слышишь? Я просто хочу, кхе-кхе… хочу, чтобы ты мне помог. Нашел кое-что. Яс-сно? А потом… потом я тебя отпущу. Я не хочу причинять тебе зла. Кивни, если понятно.

Йонва коротко кивнул. Испуганный взгляд старика метался по телу, испещренному глазами. Вечная жизнь, вот что попросил старик. Йонва знал таких – алхимик, конечно. Всегда ищут способ сбежать от смерти. Но этот зашел дальше других.

– Давай, скорее! – засипел старик.

– Хорошо.

Выбора не оставалось. Старик кивнул и чуть улыбнулся. Лицо его озарило безумное счастье.

– Так, значит, оно здесь есть? Бессмертие?

– В замке Смерти есть все, – спокойно отвечал Йонва.

– Веди!

Они шли долго. Сначала спустились в самый низ, прошли по второму этажу, и Алхимик подумал: интересно, другие нежители уже спохватились? Нужно было действовать быстро. А что, если бессмертие где-то далеко? Ведь замок огромен. Может понадобиться несколько дней, чтобы найти в нем нужное. Но только он хотел задать вопрос Йонве, как тот остановился:

– Сюда.

Путеводитель повел старика в соседний корпус – сперва через переходы, потом через черную анфиладу. Наконец он распахнул дверь в черный зеркальный зал, заполненный статуями и фонтанами. Снова эти каменные истуканы, уставившиеся слепыми глазницами. Алхимик поежился.

– Так быстро? – Он облизнул губы.

– У Смерти множество предметов для бессмертия, – сухо ответил Йонва и зашагал вперед. Старик не отставал, по-прежнему держа скальпель у горла мужчины.

Путеводитель остановился у фонтана. Черные ручейки сбегали с каменных рук статуи, устремляясь в глянцевый резервуар. Алхимик вскрикнул, увидев надпись: «Aeternum». «Вечность!»

– Да, это источник, дающий вечную жизнь, – подтвердил Йонва и поднял с бортика каменную чашу, прикованную к фонтану черной блестящей цепью. – Нужно выпить.

– Это безопасно? Точно источник вечной жизни?

– Я уже сказал.

Старик затрясся – его сжигало нетерпение, но он был слишком осторожен. «Не дурак. Кхе-кхе, меня не проведеш-шь. Если ты задумал какую-то западню, сам же в нее и попадешь!»

– Хорошо, – кивнул он. – Я тебя отпущу, но сперва… Сперва выпей сам.

Йонва приподнял бровь. Титу Константин уже хотел было вскричать: «Ага, так и знал, что ловушка!», но Путеводитель послушно опустил чашу в фонтан и зачерпнул черной, кажущейся склизкой воды. Поднес к губами, сделал глоток. Алхимик впился в мужчину взглядом – ничего не произошло. Он остался таким же.

– И… все? Ты бессмертен?

– Да, – просто ответил Йонва и протянул чарку Константину.

Старик, позабыв о скальпеле, ухватился за нее трясущимися руками и заглянул внутрь. Старое, сморщенное лицо. «Эх, если бы только я выпил это, когда был еще молод!» – подумал он напоследок. И, сжигаемый нетерпением, отхлебнул.

Питье обожгло губы. Едва проглотив странную жидкость, старик выпустил из рук чашу, и каменная посудина грохнулась о пол, разбиваясь на мелкие осколки. Зелье стекало по горлу вязким жидким стеклом, так что Алхимик закашлялся. Потом схватился рукой за грудь и поднял трясущуюся голову.

Йонва молча смотрел.

Вода опускалась ниже по пищеводу, и внутренности Константина скрутило от странного ощущения. Старик схватился рукой за живот, попытался вдохнуть – не вышло. Он судорожно ощупывал себя и чувствовал под пальцами нечеловеческую твердость. Попытался шагнуть – и не смог. Ноги застыли каменными ступами. В ужасе он распахнул пальто, разорвал полы халата, расстегнул рубашку – и заорал.

Белая кожа живота стала черным камнем. Ноги, как чувствовал старик, тоже окаменели и приросли к полу. Алхимик завопил нечеловеческим голосом:

– Ты! Что ты сделал? Что ты сделал?!

– Тебе не нужно есть. Спать. И ты простоишь в Черном Замке наполовину окаменевшим, не умирая, целые века.

– Но я просил тебя вечную жизнь! Жизнь!

– А разве я ее тебе не дал?

Йонва провел рукой по шее. Перевернул ладонь и скривился, увидев на пальцах кровь. Скользнул взглядом всех глаз по старику, развернулся и зашагал прочь, а в спину ему летели душераздирающие крики Алхимика:

– Вернись! Ты меня обманул! Обманул! Ты – обманщик!

– Нет. – Йонва остановился в дверях. – Я всегда выполняю свои обещания. И то, которое дал тебе, я тоже выполнил. Lapis aeternum est[3].

Двери со скрещенными мечами распахнулись, и отттуда вывалилась Шныряла – запыхавшаяся, с горящими щеками и в косынке набекрень. Быстро запихала что-то под накидку.

– Нашла! – Шныряла ухмыльнулась, показав все зубы.

Санда захлопала в ладоши. Змеевик прищурился на дверь и спросил:

– Оружие?

– Не твое дело, – фыркнула девушка. – Э, а Йонва где? Только не говорите, что в туалет отлучился!

Время в Черном зале тянулось нестерпимо медленно, и они четверо бродили туда-сюда под грозными взглядами слепых воинов. Санда побаивалась смотреть на их глянцевые лица. Такие живые, точно настоящие люди.

– Надо бы проверить, как он там, – наконец не выдержала Шныряла.

Змеевик кивнул и рванул наверх, но скоро вернулся запыхавшийся.

– Нет его там. На верхний этаж ведет дверь. Что за ней – не знаю. Не открывается, сколько ни пинал. Звал его, стучал – ни звука.

Санда побледнела, а Раду только нахмурился и ушел в свои мысли. И вдруг, когда уже хотелось кричать от паники, послышалось шлепанье босых ног. Друзья бросились к выходу на лестницу и там наткнулись на Йонву. Он поднимался снизу, целый и невредимый, держа в руках колючий венец.

– Это он? Та штука? – недоверчиво уставилась на реликвию Шныряла. – А точно вас скроет?..

Йонва медленно кивнул:

– Этот венец сделан не Смертью, она лишь отобрала его. Немногие могут создавать артефакты, которые действуют не в интересах Смерти, а против нее. И этот – такой. Его сделал кое-кто очень могущественный.

Все четверо поежились и оглянулись на темный холл. Десятки каменных рыцарей глядели на пустые квадратики пола. Слишком пристально. Казалось, пустота нашептывает что-то. Пустота видит.

– А вдруг… Мы здесь… – прошептала Санда.

– Нет, – отрезал Йонва. – Беллумгард давно заброшен, здесь никого нет. И тронный зал, принадлежавший тому существу, пуст. Это был его венец. Теперь здесь вечная тишина, так что нам нечего бояться.

Санда подняла голову к потолку – лестничный пролет украшали барельефы, изображающие сражающихся людей. Искаженные лица, раздутые вены на шее. Всадники на вздыбленных конях, с копьем в груди. Пехотинцы, кричащие в предсмертной агонии.

– Кто это был?

– Лучше вам не знать, – ответил Йонва. – Все, пора уходить. Теперь – вниз.

Они спустились на первый этаж, но лестница вела еще ниже – в глубокую пустоту провала, из которого дышало всевечным мраком.

– Зажгите огонь.

На стене обнаружилась старая латунная лампа. Змеевик вытащил из сумки лучину, зажег и только поднес огонек к фитилю, как лампа полыхнула, а за ней – соседняя, и длинная лестница осветилась процессией ведущих вниз огней.

– Когда мы откроем дверь, то окажемся сразу в Тронном зале, – проговорил Йонва. – Но не бойтесь, я надену этот венец, и вы меня видеть будете, а она – нет.

Быстрый топот эхом отражался от стен. Древний, выдолбленный в скале ход уходил ниже и ниже. Ярус за ярусом путники опускались под землю, хотя на самом деле – поднимались на поверхность. Казалось, прошел час. И вдруг…

Лестница начала закручиваться, и друзья вновь ощутили чувство, будто их переворачивали. Они уже и забыли это странное ощущение легкости, которое испытали, впервые спустившись в перевернутый Ищи-не-найдешь. Огоньки на стенах замигали, затрепетали – и погасли. За последней ступенькой возникла дверь. Даже пауки не оплели створку – так глубоко под землей она находилась.

Дверь не имела ручки.

– Как же мы ее откроем? – спросила Санда.

– Дверь в Ищи-не-найдешь открывает тень. А дверь наружу открывает лишь живой. В Макабре всегда играют три стороны: живые, нежители и тот, кто между, – управляющий тенью. Вы лишились Открывающего с ключом, но его тень успела открыть путь. А наружу вас выпустит тот, кто жив.

Йонва отступил от двери, поднял тонкую руку, и Санда отметила, что кончики его пальцев чуть подрагивают. Волнуется. Они тоже волновались, сердца готовы были выпрыгнуть из груди. Йонва чуть склонил голову и надел тяжелый железный венец. Губы Путеводителя чуть скривились, и он тихо охнул. На металлической пластинке в центре венца засияли черточки, словно изнутри пробивались лунные лучи. Потом слабо мерцающие линии сложились в изображение глаза с закрытым веком.

– Ого! – Санда округлила рот.

– Это отведет ее взгляд.

Йонва поднял голову. Венец тяжело давил на лоб, и Путеводителю пришлось поддерживать артефакт рукой.

– Что ж, я помог вам найти все выигрыши.

Он замолк, игроки переглянулись. И верно, выигрыши найдены. Все! И что теперь?

Йонва спокойно осмотрел четверку спутников разноцветными глазами и остановил все взгляды на Раду. На скулах Вороны заиграли желваки.

– Можете положиться на нас, – решительно сказал Змеевик. – Никто из нас не предатель.

Йонва с готовностью кивнул:

– Хорошо. Я полагаюсь на вас. Отпирается наружу. Просто толкни, девочка.

И Санда протянула руку. Огоньки в лампадках затрепетали, она опасливо заозиралась, а потом нажала на дверь.

И створка с необычайной легкостью отворилась.

Один за другим игроки медленно вошли в громадный зеркальный зал. Йонва в венце стал все равно что струйка воздуха – плавный и неслышный. Они вышли на середину зала, точно в центр ночного неба. Вдали едва-едва мерцали очертания дверей. Сотни, сотни створок.

– Вперед, – приказал шепотом Йонва. – И тихо.

Санда оглянулась и ахнула: дверь оказалась вделана в высокий постамент, на который был водружен исполинский трон. Все обернулись и замерли, и Йонва, подняв голову, тоже пристально посмотрел на трон Смерти.

– Да… – едва слышно выдохнул он. – Это ее трон.

– А где… сама?

– Везде.

Санда взглянула на Йонву. Сказано для красного словца или правда? Белесые глаза не видели трона, а вот множество других так и пялились на каменный постамент. Ни один трон в мире не внушал такого поклонения, и ни один король не мог распространять столько ужаса со своего возвышения, как пустота, смотрящая с черного кресла.

И вдруг Йонва сделал неожиданное: набрал в рот слюны и сплюнул на пол. На какой-то миг спокойное и решительное лицо Путеводителя перекосил гнев.

– Ого! – тихо фыркнула Шныряла. – А ты дерзок, парень.

Йонва никак не отреагировал на ее слова, только бросил:

– Пойдемте.

И они отвернулись, все еще чувствуя взгляд пустоты. Безглазый трон сверлил их спины. Все глядели на белую макушку Йонвы в обрамлении железного венца. Не хотелось думать, что он может ошибаться – вдруг венец не поможет? Каждый трепетал от страха, едва-едва поднимая ноги. Мимо проплывали искры, мерцающие линии. Пол отражал потолок, обращая зал в распахнутое ночное полотно. Казалось, по небу плыли беззвучные тени. Потом Санда ахнула и указала пальцем:

– Вон, вон он! Я вижу!

На одной из черных дверей белел одинокий крестик. Метка, оставленная Волшебным Кобзарем!

И тут игроки не выдержали: оставалось совсем немного! Они ринулись вперед, но Йонва зашипел:

– Тише!

Он скользнул к Двери, всмотрелся. На камне тускло мерцал символ солнца.

– Дверь в мир Солнца, так получается? – шепнула Шныряла.

Йонва кивнул, глубоко вдохнул, оглянулся и посмотрел на трон. Потом приложил палец к губам и кивнул.

– Санда…

Он поманил рукой, и девушка подошла к Двери. Йонва чуть посторонился. Девушка нащупала едва просматривающуюся ручку, крепко сжала пальцами. Остальные замерли, глядя на ее маленький белый кулак. Все напряглись, а Змеевик так и вцепился в рукоять меча, скосив глаза на Ворону: тот, не отрываясь, глядел на дверь, и его пальцы тряслись. Глаза – два темных провала.

«Вдруг не откроется?» – думал каждый.

Но вот Санда потянула ручку на себя – и Дверь беззвучно приотворилась. Они даже перестали дышать. И вдруг… Резкое движение. Бросок белого цвета. Санда успела только вскрикнуть и упала от сильного толчка. Змеевик, еще не понимая, что произошло, выхватил меч и бросился вперед – но поздно.

Удар. Дверь захлопнулась.

Вик затормозил буквально лбом в створку, а потом оглянулся и впился взглядом в Ворону. Парень глядел на Змеевика широко раскрытыми глазами. Санда лежала на полу. Шныряла, подцепив ее за шкирку, подняла девушку на ноги.

Йонвы не было.

Змеевик вцепился в ручку Двери, и вдруг по залу раскатилось громогласное:

– ВЫ НЕ УЙДЕТЕ!

Эхо усилило звуки, загремев на весь Тронный зал.

Звезды и искры засияли, замерцали, двери задвигались – так, что Вику пришлось отскочить, чтобы не смело. Круглый зал начал вращаться. Дверь с крестом рванула вбок и уехала вдаль, затерявшись среди сотен других.

– СЮДА! – приказал голос.

Ворона уронил лицо в руки и застонал.

– Я хотел предупредить вас! Я пытался избавиться от него!

Санда, Змеевик и Шныряла ошарашенно уставились на него. Плечи Раду тряслись. Он отнял ладони от лица и пробормотал:

– Йонва не солгал. Один из нас действительно должен был оказаться предателем. И это – он сам!

– Что? – закричала Санда. – Йонва – предатель?

– СЮДА! – вновь приказал голос, и игроки чуть не попадали на землю.

Смертельный ужас сковал ноги и руки всех четверых.

Звезды над троном загорелись, вспыхнули, а потом луна в изголовье трона полыхнула золотом. И в этом ярком сиянии путники увидели на троне фигуру. Санда распахнула рот. Даже с такого расстояния она разглядела: на троне неестественно прямо сидит человек, облаченный в черное, положив руки на подлокотники.

– Это Смерть, – прошептал белыми губами Раду. – Нам конец!

Медленно волоча тяжелые ноги, путники двинулись к трону. И, как только приблизились, каждый узнал в черном человеке… себя! Они глядели каждый на свое лицо, такое знакомое и такое чужое одновременно, и понимали: «Это не я. Это – Смерть».

– Итак, – вкрадчиво проговорила Смерть, – вы узнали о Путеводителе и решили забрать его. Что ж… Это не запрещено правилами Макабра, по которому один из вас должен вписать в договор полученную награду. Но ни один из вас этого не сделал. Более того, каждый из вас пришел сюда с найденным выигрышем, но вы все равно попытались вывести Путеводителя через Дверь без моего ведома. И вывели бы, если бы только он вас не предал.

– Ну, я повыдираю тебе зенки, Йонва! – заскрежетала зубами Шныряла.

Лицо Смерти сияло под луной, рассыпающей золотые искры света. Мертвенно-холодное. Застывшее. Величественное. По коже Санды пробежали мурашки, и она вцепилась в руку Шнырялы, а носом ткнулась в ее меховую накидку.

– Да-а… – Смерть растягивала слова. – Он предал вас. И поэтому вы теперь здесь. Одни. Как на ладони. И ваш обман не останется безнаказанным. Вас ждет…

Смерть не договорила.

Дверь в основании трона отворилась.

Тео уже видел спасительный выход, различал желтоватые и красные камни, которые в изобилии встречались на речном берегу. И слышал отцовский голос:

– Не оборачивайся, Теодор. Только не оборачивайся…

Он выскочил наружу и пробежал еще немного, гулко бухая сапогами. Наконец-то вдохнул полной грудью – и этот воздух был чист. Не дремотный и тяжелый, как в пещере. Теодор вскарабкался по камням на берег к подножию всхолмья. По правую руку виднелись ступени, ведущие к громаде замка на утесе.

– Пап?

– Я здесь. Комната памяти – в башне, на третьем этаже.

– Откуда ты знаешь?

– Прощай, сынок…

По плечу Тео скользнуло прикосновение – или сквозняк? Теодор обернулся, но позади уже никого не было. Только прозрачная дрожащая тень скользнула вниз к пещере.

– Папа!..

Один. Теперь – навсегда один. Теодор нащупал непослушными пальцами фляжку. Глотнул, чтобы промочить пересохшее горло. Взглянул на провал пещеры. Задумался.

И вдруг понял: он не один!

Прижавшийся к стене сгусток кромешной темноты вдруг чуть двинулся, и сердце в груди Тео пропустило удар.

«Уходи! Прочь!»

Теодор схватил ртом воздух. Наверх! Мысли пулями прошивали череп, кровь гремела барабанами. Вперед, скорее! Тео преодолевал каменные ступени, прыгая через две, а то и три сразу. Тянулся, цеплялся пальцами на крутом подъеме, оглядывался. Внизу что-то темное ползло следом.

И Тео понял, что нужно делать. Если, конечно, это действительно спасет. Отец сказал – спасет. Воспоминания о прошлом дадут силы жить. Он должен их отыскать. Сейчас же. Пока эта чертова тварь не настигла и не поглотила его! От одной мысли снова видеть мир ее глазами скрутило внутренности.

«Нет! – зарычал на себя Теодор. – Ты не превратишься в эту тварь. Отец пожертвовал собой ради тебя! Ты должен добыть эту память! Отец этого хотел!»

На последней ступени он споткнулся, пальцы скользнули по камню, и Тео упал, чуть не впечатавшись подбородком в скальный выступ. Дрожа, он сел и посмотрел на руки: порез снова кровоточил – от падения? Или?..

Времени думать не было. Тео бросил взгляд вверх, и дыхание перехватило. Над головой нависали миллионы черных камней, сложенных в великую башню, которая глядела на него сверху сотнями пустых бойниц. Где-то в вышине, словно среди черных облаков, едва виднелись очертания пика.

Преодолевая дрожь, Теодор встал на колено. И вдруг…

Полы плаща взметнулись от сильного ветра, разметавшего волосы. Не просто сквозняк – настоящий смерч налетел в единое мгновение. Вокруг Теодора завертелись потоки воздуха, что-то замелькало, заблестело, рассыпалось яркими вспышками и звоном, и из самой середины смерча вывалилась пестрая фигурка. Кобзарь качнулся, схватился руками за шляпу, потом увидел Теодора, бросился к нему и упал на колени.

Глаза Глашатая оказались перед самым лицом Тео – два огромных безумных блюдца, голубое и зеленое. Кобзарь вцепился в рукав Тео и заорал:

– ОН ПРЕДАЛ ИХ!

Ветер рвал и метал волосы, раздувал перья на шляпе. Тысячи бирюлек звенели и дребезжали вокруг лица Кобзаря, задевая Теодора по щекам, а музыкант все орал:

– ПРЕДАЛ! СЛЫШИШЬ?!!

Потом обернулся к вихрю и рявкнул:

– ПРОЧЬ!!!

Смерч заревел и загудел, завертелся быстрее и вытянулся вверх. Затем изогнулся, словно в танцевальном па, и уплыл в сторону, унося обрывки блесток, бумажек и лент.

Гул приутих, и Кобзарь помог Тео подняться.

Он предал их. Ярость бросилась Тео в лицо так, что ему почудилась пощечина.

– Ворона! – рявкнул он.

А думали, это он, Тео! На миг его охватило злорадство, ведь бывшие друзья поняли, кто на самом деле предатель! Что они теперь думают о нем, а?

– Нет! – Лицо Кобзаря погрустнело. – Это Йонва!

Теодор вытаращил глаза на Глашатая. Ему почудилось, что он ослышался.

– Что-о?

– Они не знали! Он запудрил вам мозги! Йонва – величайший лжец в мире! Он обманул вас всех! Я же говорил вам не ходить в Ищи-не-найдешь!

Тео показалось, голова оторвалась от тела и поплыла куда-то вдаль. Не может этого быть! Йонва – предатель? Зачем?

– Я потом объясню! Тео! – продолжал кричать Кобзарь. – Йонва их подставил! Они пытались его вывести, лишний выигрыш, понимаешь?! И она их поймала!

Какое-то время Тео соображал, и два блюдцеобразных глаза Кобзаря яростно сверкали на него.

– Теодор, ты понимаешь, что я сказал?! Госпожа… она… они…

Глашатай не нашел сил говорить дальше, только затряс руку Тео, чуть не отрывая рукав. У того перехватило дыхание. «Они должны были пробираться через Тронный зал, и Йонва сказал, что сможет вывести незаметно, но…» Он судорожно соображал, что делать.

Глашатай порылся в кармане, вытащил будильничек, взглянул на циферблат и, побледнев, ткнул в самое лицо Тео:

– Ну же! Скорее!

– Но что… что я могу сделать?

Теодор совершенно растерялся. Мысли метались в голове, одна за другой жаля воспоминаниями. Вот его спутники орут и спорят с Вороной. Раду кидается на Тео. Санда поджимает губы. Санда говорит с Вангели. Предательница! Пристальный взгляд Змеевика.

Вот Тео бежит за Виком по багровым чавкающим топям. Санда стоит возле пещеры майастры, смотрит на Тео округлившимися глазами. А вот они лежат у костра, и ее лицо совсем близко. Так, что перехватывает дыхание. «У тебя есть девушка?» Сердце ухает куда-то в пятки.

Вот друзья держат его за плечи, пока он истошно вопит, отрывая от себя воспоминание для Смерть-цветка. Змеевик хохочет над шуткой Шнырялы. Видит ее раненой, и его лицо перекашивает от ужаса. Шныряла отводит волосы с лица Тео, осматривая шрам, оставленный кинжалом Вангели. Хлопает по плечу. Он сам прижимается к плечу Санды. Чувствует тепло ее рук. Она целует его. Целует.

Ярость. Тоскливое, ноющее чувство боли. Радость. Счастье. Вновь – ярость. Тео почудилось, его сейчас разорвет. Он никогда прежде не ощущал такого.

– Времени нет, Тео. Она говорит с ними. Прямо сейчас.

Тео вновь хотел спросить, что же он может сделать, но вдруг по глазам Кобзаря прочел: все.

– Я могу вписать…

– Да!

– А она согласится?

– Не знаю!

Кобзарь замотал головой. Бирюльки всхлипнули, а один бубенчик хохотнул, словно сбрендивший клоун на похоронах. Теодор посмотрел на высокую неприступную башню. Его пробрал холод. Там зал памяти. Его воспоминания. Его лекарство. Отец просил его спасти себя. Отец пожертвовал собой! Ради него, Теодора! Но теперь…

Мысли метались в голове, сердце рвало на клочья. Раз – и – два, ничего не осталось от него. Удар – ярость. Удар – обида. Удар – страх. И вязнущее, горькое чувство несправедливости, потому что Теодор понял: если он сейчас пройдет мимо, если уйдет, плюнет – боль не исчезнет, а подобно этой тени отправится за ним и настигнет везде.

Можно ли отвернуться от того, кто отвернулся от тебя?

«– Я монстр!

– Но по-прежнему человек».

Внутри Тео все стонало и выло, и холодный ветер метался над пустыней, выжженной в его сердце.

– Хорошо, – кивнул Тео.

– Точно?

Тео кивнул еще – решительно, с силой, а Кобзарь, метнув взгляд на будильник, побледнел.

– Осталось несколько секунд! Времени бежать нет!

Он щелкнул пальцами. Воздушные потоки обрушились откуда-то сверху, Кобзарь задрал голову и что есть силы вцепился в звенящую, трепещущую шляпу. Смерч обхватил их тела сотней воздушных змей, подхватил и со свистом понес куда-то вдаль. Глашатай что-то кричал Тео, он половину слов не слышал, но понял.

Свет угас. Теодора перевернуло вверх ногами. Несло в какие-то двери, мимо ступеней и мерцающих огоньков, вертело так, что он подумал – сейчас разобьет голову о камни, – а потом выбросило на площадку. Теодор прокатился по ступеням и замер перед неизвестной дверью. Сверху заорал Кобзарь, уносимый ветром:

– Попроси ее!

Скажи!

Это!

Мой!

Выигрыш!

Тео с трудом поднялся на ноги и навалился на дверь.

– …ваш обман не останется безнаказанным, – гудело громогласное эхо. – Вас ждет…

– Стойте!

Тео выпал из дверного проема, запыхавшийся и взмокший. Выпрямил спину и увидел перед собой их. Ворона, выпучивший глаза. Змеевик с позеленевшим лицом. Шныряла с острым перепуганным лицом. И Санда, Санда! Сердце Тео так и екнуло. Маленькая Санда, прильнувшая к плечу Дики. Едва увидев его, она единственная не выдержала:

– Тео!

Ноги против воли понесли Теодора к ней, но за спиной грянул голос, холодный и гулкий.

– Какая неожиданность.

Тео узнал этот голос. Он уже его слышал. Обернулся. На троне сидел парень, правда, теперь он был иным. Не таким, как в первый раз – опрятным, холеным, одетым с иголочки. Этот – другой. Но по-прежнему он.

Тео даже отсюда видел багровый шрам на вытянутом бледном лице. Холодные темные глаза так и горели огнем. Он был страшен. Одетый в черное, положивший длинные руки на подлокотники, узорчатый камень которых сжимают тонкие пальцы, словно белые пауки.

Когда их взгляды столкнулись, Тео почувствовал себя не первым, а вторым. Но лишь на один миг. Острый, темный взгляд столкнулся с его взглядом. Точно одна волна хлестнула навстречу другой.

– Это был мой выигрыш.

– Что? – просвистело эхо.

– Йонва – мой выигрыш!

Его голос прозвучал четко и ясно. Тео на миг вспомнил о тени – она идет за ним? Дверь была по-прежнему приоткрыта, по ту сторону светлеют ступени.

Смерть склонила голову набок. Темные волосы рассыпались по плечам. Глаза – и отсюда видно – сузились, а губы сжались. На холодном лице мелькнула усмешка. Тео знал, что его усмешка настолько ледяной не бывает.

Послышалось или из двери под троном и вправду донеслись далекие шаги?

– Вот как, – сказал двойник и, помолчав, повторил: – Вот как.

Он растягивал слова. Переводил глаза с Тео на игроков и обратно так же – медленно, тягуче. И Тео понимал: Смерть догадывается, что ему помогли.

– Ведь это честно? – крикнул Тео.

– Впиши в договор, – потребовал двойник.

На зеркальном полу из ниоткуда появилась чернильница. Теодор подошел к ней, и звук его шагов эхом разлетелся по всему залу. Он скользнул взглядом по друзьям, задержался на Санде, чуть сдвинул брови.

Потом решительно подхватил перо и коряво, оставляя кляксы, вывел в пустой строке своего пергамента: «Йонва». Свернул договор и швырнул в сторону Смерти. На миг, когда они столкнулись взглядами, мир вновь окрасился черным – ярость так и полыхнула в Тео. И он, тяжело ступая, направился к друзьям.

Стены заскользили по кругу. Двери замелькали и остановились.

Двойник усмехнулся:

– Прошу на выход.

Тео кивнул, увидев, что на одной из дверей белеет кривой крест, махнул рукой четверке игроков и направился к выходу.

Он дернул за ручку, и Дверь распахнулась. В зал ворвался свежий воздух. По траве за порогом гулял прохладный ветер, лунный свет заливал всю округу. Тео увидел, что стоит в руинах смотровой башни на вершине холма. Где-то вдали мерцали огоньки. Китила. Теодор вдохнул ветер полной грудью. На какой-то миг скрутившийся в животе узел отпустило. Трансильвания!

Дом.

Он свободен. Но – не от себя. Теодор знал: тень уже движется сюда, чтобы забрать его. Теперь спасения не будет. Он превратится в монстра.

Тео обернулся на взволнованных и смущенных друзей. Внутри еще болело при взгляде на них. Простил? Еще нет. Простит? Уже неважно.

– Быстрее. – Теодор открыл Дверь пошире.

– Тео!

Санда оторвалась от Дики, бросилась к Тео, но застыла в шаге от него. Он кивнул на Дверь:

– Потом. Давайте быстрее.

Остальные, очнувшись, заспешили к нему. Лица бледные. Пораженные. Все глядели на Теодора совсем иначе, он это чувствовал. Внутри росло, ширилось тепло, но он не позволял себе в полной мере ощутить радость.

Друзья скользнули за Дверь. Смерть, повернув голову, смотрела, как они уходят. На лице застыла ухмылка. Холодная, темная. И Тео подумал: «Эта улыбка что-то означает».

Только он собрался перешагнуть порог, как в зале раздался крик. Теодор узнал этот голос, вздрогнул, резко обернулся. Из двери у подножия трона вывалился мэр города, что-то обеими руками прижимая к животу. Вангели! Глаза Тео расширились. Он жив! На какой-то миг Тео потерял самообладание. Досада от того, что его злейший враг спасся. Радость, что спасся. Потому что в этом случае…

Вангели шел к нему.

Тео попятился.

– Не уходи! – крикнул мэр. – Кристиан!

Он смотрел на Теодора. Прямо в глаза. Сомнений быть не могло. И лицо его было другое – взволнованное, смертельно-бледное. Вдруг мэр споткнулся и выронил какие-то пожухлые листы бумаги, которые рассыпались по полу. Ноги Вангели подкосились, и он упал на колени.

С холма доносились голоса друзей; Тео ждали, но он застыл здесь, в зале, и в груди всколыхнулось предчувствие. Кристиан. Это имя… Те два цветка на поле.

Смерть смотрела со своего трона с явным интересом.

Вангели протянул руку.

Ему, Теодору.

Мэр опустился на локоть, волосы упали на посеревшее лицо. Он задыхался. Сгреб пальцами листок, протянул ему – Теодору – и выдохнул:

– Кристиан… Собери…

И на этот раз Теодор четко уловил эмоцию на лице Александру Вангели. Он просил.

Теодор нащупал рукоять ножа. Чуть сжал пальцами и сделал несколько шагов по направлению к мэру – сам не зная почему, но смутно догадываясь. Мэр по-прежнему держал лист. Руки пусты. Безоружен. Смотрит широкими глазами на Тео. В распахнутом пальто видна рубашка. На ней, белой, темнеет мерзкое пятно. То самое место, куда он ударил.

Теодор подошел к Вангели и остановился. Мэр же хотел вынести оружие против нежителей, а это что? Какие-то исписанные бумажки. Один из листов лежал прямо возле ног Тео, и он нагнулся.

«Двадцатое марта».

Внутри похолодело.

Взгляд скользил по строчкам, и глаза Теодора распахивались шире и шире. Это его дневник! Он оторвался и глянул на Вангели. Большие черные глаза. Темные волосы, спадающие на вытянутое лицо. Вангели тяжело дышал. Затравленный, измученный. Как он добрался сюда после того, что случилось? Теодор не понимал.

Змеевик тревожно окликнул его, но Тео не повернулся. Скользнул взглядом по внимательно наблюдающему двойнику. В прошлый раз… две пуговицы «К.В.» на запястьях…

Он должен выяснить.

Тео поднял другой листок. Почерк на нем был незнакомый.

«Это случилось сегодня. Первое января, восемь тридцать утра. На свет появился мой первенец. Анна была уверена, что родит девочку и приготовила имя Кристина. Но нет. Мой первенец – мальчик. Как я и думал. Кристиан Александру Вангели».

Лист в руке Теодора затрясся, в глазах все поплыло. Взгляд Тео скользил по строчкам, но он видел не буквы, а картины.

Одну за другой.

Это было так, словно посреди дня вспомнить, что ночью снился причудливый и приятный сон. Тео прикрыл глаза. И обрушившаяся лавина воспоминаний буквально сбила его с ног, так что он вскинул руку ко лбу. День за днем возвращался в мысли, один за другим. Вся потерянная жизнь – за одну минуту.

Десять лет и шесть дней.

И даже то самое воспоминание, которое он слышал из Смерть-цветка. Вангели лишился своего, отдав Двери. А то, что принадлежало Теодору, осталось…

Мальчик бежит к кабинету отца.

– С днем рождения, папа!

Вангели берет открытку, читает ее и обнимает мальчика, и тот чувствует отцовский запах – терпкий, горький, строгий.

Вангели обнимает его.

Его, Тео.

И это – лишь одно воспоминание из сотен, заполняющих голову одно за другим. Теодор позабыл о том, кто он есть на самом деле, потому что сейчас он был не собой. Был совсем другим мальчишкой.

Он бежал по лугу за матерью. Скакал вместе с отцом на лошади. Хохотал во весь голос, прыгая на роскошной кровати. Бегал по огромному особняку, сбивая служанок. Подкрадывался к строгому отцу, чтобы тот засмеялся. Пугал кошек. Убегал и прятался под кроватью. А потом валялся на кровати, рядом с мамой, и его мама – красивая и мягкая, добрая и теплая – читала ему любимую сказку. В сотый раз.

Боже, как он мог забыть ее голос? Голос мамы…

Тео скользил пальцами по картинкам. Позолота блестела, в окно струился тихий закатный свет, и все воспоминания – золотые, яркие, светлые, дышали запахами старого дерева, весеннего ветерка, чуть-чуть сеном из конюшни. «Папа! Папа!» – тысячи раз кричал в своих воспоминаниях Тео, и ему отвечал этот голос. «Кристиан… сынок!»

Теодор открыл глаза.

Все прошло.

Туча, сгустившаяся было за его спиной, стремительно таяла. Он стал самим собой. Воспоминания вернулись. Все до единого. Теодор поглядел на ладонь. Чистая. Больше нет кровавого воспаленного пореза, пугающего все путешествие. Осталась лишь розовая царапина.

Вангели, не двигаясь, лежал с закрытыми глазами среди разбросанных листов двух дневников, и рука его сжимала желтую страницу. Тео всмотрелся в лицо отца: совсем не тот, что в памяти. Другой. Изменился. Сильно.

Но Теодор – больше.

Тео сглотнул тугой комок, застрявший в горле. И подошел.

В Трансильвании была ночь. Конечно, игрокам ужасно хотелось увидеть рассвет, они мечтали о нем все путешествие! Подумать только – столько времени без солнца! Но… даже так было хорошо. Просто отлично.

Над городом вспыхнуло.

– Эй, там что, фейерверк? – Шныряла ткнула пальцем в небо.

– Неужели мы вернулись в ту самую ночь? – удивилась Санда.

– Похоже, – протянула Шныряла. – Ну и дела. Зашли в полночь в мир Полуночи и вышли в полночь. Забавненько придумала Смерть, а?

Дика оглянулась. Змеевик стоял у Двери, загородив проход, и вдруг поспешно отступил.

– Помоги, – послышался натужный голос Тео.

На поляну вывалился Теодор, волоча за собой тело, и Змеевик, помешкав, молча подхватил его под мышки.

– Пес меня подери! – взвизгнула Шныряла, едва увидев черное пальто. – Да это же… А-а-а!

Теодор и Змеевик вытянули на траву тело Александру Вангели. Мужчина был без сознания. Лицо – белое, ни кровинки. Зато на животе все красное.

– Так и знала, что этот подлюка выберется!

Тео положил мэра на траву, аккуратно поправил голову. Какое-то время смотрел на лицо Вангели, а затем бросился к Двери и с яростью ее захлопнул. Дверь задрожала, стала сливаться с каменной стеной и вдруг – исчезла. Теперь перед друзьями вновь была обветшалая стена руин.

Теодор обернулся, тяжело дыша. Поглядел на друзей. Но не успел кто-либо открыть рот, как налетел ветер. Бурьян зашелестел и заколыхался, послышался дребезг, треньканье и переливчатый звон бубенчиков. Из спустившегося вихря на край полянки шагнул Глашатай Смерти собственной персоной. Яркий, точно райская птица. И как птица – облепленный перьями и взъерошенный.

– Тише, тише! – Поднял он палец, когда все бросились к нему с вопросами. – Сначала этот бедолага, если я правильно понимаю твой взгляд, Тео.

Музыкант щелкнул пальцами и, когда рядом закружил смерч, что-то проговорил ему. Вращающиеся потоки воздуха метнулись к Вангели, плавно подхватили его и унесли к городу. Кобзарь кивнул Тео:

– Я отправил его туда, где ему помогут. Если можно будет… помочь.

Кобзарь выдохнул, утер лицо платком, осмотрел присутствующих и остановил взгляд на кармане Теодора, из которого высовывалась пачка листов.

– Йонва, – сухо сказал Тео.

Кобзарь покачал головой, когда остальные разразились криками и ропотом.

– Да, да.

– Вы знали? Знали, что Йонва нас предаст?

Кобзарь скривился:

– Я знаю…

– …все, потому что знаю Истину! Мы слышали это тысячи раз. А про то, кто такой Йонва, – ни слова! Как так, а?!

– Мой язык связан договором, – втолковывал Кобзарь. – Ну что вы как дети, ей-богу! – Он топнул ногой. – Вы же знаете! Я обязан молчать до тех пор, пока вам не откроется правда!

– И вот она, правда! Йонва, наш Путеводитель, который помог отыскать выигрыши, – предатель! А намекнуть было нельзя?

Кобзарь надул щеки:

– А я вам разве не намекал? Что путешествие в Ищи-ненайдешь – ловушка! Даже мост сжег, чтобы вы не дошли!

И это действительно была правда.

Кобзарь смолк и оглядел всех расстроенными глазами. Ключик качался перед носом. Музыкант сдул его в сторону, поправил остальные бирюльки. Коснулся пуговицы-сердечка. И Тео вспомнил. Они просили Кобзаря подсказать дорогу, а тот не хотел. Узнав, что он сжег мост, они рассердились! Шныряла наговорила гадостей! Когда Шныряла фыркнула, что он – не их друг, а бесчувственная марионетка, Кобзарь… обиделся?

– Но ведь Йонва рассказал нам, что сам играл в Макабр… Говорил, что его предали…

Кобзарь усмехнулся:

– Ох, ну да. Вообще-то все было наоборот. Он предал их сам.

– Лжец! Вот же… – Шныряла сжала кулаки. – Как его встречу, зенки-то повыцарапаю, всю сотню!

– Навряд ли… – отозвался Ворона.

Все повернулись к парню.

– О, вы-то, конечно, знали. – Кобзарь изогнул бровь. – Она приказала вам как своему рабу помочь ему, так?

Раду закусил губу.

– Простите… – Парень перевел взгляд на Санду. – Прости, Пташка… Я не предатель. Я говорил правду. Смерть сказала: «Скоро придет кое-кто. Ты должен помочь Йонве выбраться. Пусть хоть кто-то из игроков выведет его наружу. Он слишком неуправляемый и никогда меня не слушает». Я спросил: «Кто он?» А Смерть ничего не ответила. Но я понял, что этот Йонва – кто-то нехороший. Зачем Смерти это было нужно? Макабр продолжался, получается, так? Она придумала очередную кознь! А потом… Вы все кричали: Путеводитель! Путеводитель! И он согласился найти выигрыши. Я подумал: раз Смерть не доверяет Йонве, вдруг он нормальный? Вроде как союзник нам? Но как только он заговорил про предателя, надавил на жалость, я сразу понял: лжет. И хорошо лжет. Какая задумка! Сочинить слезливую историю, которая вас так прошибла. – Раду покачал головой. – Он как будто околдовал вас. Я же видел, как он в лодке склоняется к каждому. На стоянках подсаживается. Что-то говорит на ухо. Пудрил вам мозги! «Кто-то окажется предателем». Он стравил вас, чтобы вы искали предателя среди своих. И чтобы ни в коем случае не подозревали единственного человека, способного на предательство. Его! Йонву-то легко было заподозрить, тем более по моей реакции. Поражаюсь, ну КАК вы не догадались?! А? А я сам не мог скрыть злости. И он начал копать под меня. Почему, думаете, мы не нашли его четки? – Раду горько хмыкнул. – Я видел. Он выкинул свои четки! Сам!

Санда ахнула, а Ворона кивнул.

– Он словно какой-то… бес, который только и хотел всех перессорить. И я не выдержал. Я побоялся, что… – Раду взглянул на Санду и не договорил. – В общем, у меня чуть крыша не поехала из-за этих мыслей. И я решил избавиться от него.

Внутри Теодора так и заклокотало:

– Я же говорил. Он хотел напасть на Йонву!

– Ну, да… Тогда меня переклинило просто. Чуть не наломал дров…

– Ты солгал про меня!

– Я не ожидал, что ты увидишь, – Ворона скривил губы. – Мне пришлось оправдываться, чтобы вы не подумали, будто я и вправду хотел вытурить Йонву.

– Но мы… Мы подумали на Тео! – заорала Санда.

Она глядела на Раду так, словно он дал ей пощечину. Вид у Вороны был жалкий. Он отвел взгляд.

– Я был ее рабом, – пробормотал он. – Если бы я рассказал…

– О да, – протянул Кобзарь. – Госпожа скора на расправу. Но вы не первый раб, который пытается ей противиться.

Ворона несмело улыбнулся.

– Правда, если действовать в открытую – увы, вас ждет…

Кобзарь сжал и резко разжал пальцы, будто что-то разлеталось в клочки, и сделал губами «пуф!».

– Если бы я рассказал прямо все как есть, то погиб бы. – Ворона обвел друзей запавшими глазами. – Погиб, понимаете?

– Поэтому ты предал нас? – зарычала Шныряла. – Да ты не стоишь даже того, чтобы рядом сидеть с Теодором!

Услышав это, Тео чуть не задохнулся. Он глянул на Шнырялу. Ее лицо полыхало от гнева. Змеевик и Санда смотрели на Раду с ненавистью, а на него – с виной. Им было горько, Тео чувствовал. Но внутри у него будто распускался цветок.

– Вы не понимаете одного, – продолжил Кобзарь, сердито тряхнув головой. – Чем больше вы кричите и обвиняете друг друга – тем вы слабее! Прекратите же ссориться! Это все Йонва! Я же говорил вам. Если бы вы слушали… Если бы держались за договор дружбы! Остались верны друг другу, несмотря ни на что, то не повелись бы на уловки Йонвы! Так что – извините – это ваша вина. Вы не удержали дружбу. И все бы окончилось совсем плохо, если бы один из вас не оказался настоящим товарищем. Который познается не в радости. А в беде. – Кобзарь улыбнулся Теодору. – «Друг тот, кто отдает, ничего не взяв взамен». Ты отказался от своего выигрыша, чтобы спасти их. И ничего не ждал в ответ. Так что, Тео, хочешь ты признавать это или нет – тебя можно назвать другом. Именно так.

Друзья взглянули на Теодора и тяжело вздохнули.

– Эх, вы! – хмыкнул музыкант. – Если бы вы слушали мои подсказки! Я же говорил вам: против Смерти есть лишь одно оружие…

– Снова эта Л? – Шныряла фыркнула.

– А вы как думали? – Кобзарь сощурился. – Правда, вы не первые, кого Смерть оболванила. Так или иначе, она так просто вас бы не отпустила, дорогие мои. О нет.

– Почему?

– Потому что Макабр – больше чем просто игра. Йонва пытался обдурить вас, чтобы вырваться на свободу. Нашел в каждом слабость, которой и воспользовался. Но не удержался – перегнул палку, да-с! Он вообще такой, любит сеять раздор! Вдобавок озлоблен столетним заключением – ну, а кто из нас бы не осерчал? Дело в том, что по высшему договору он может вырваться на свободу, лишь когда прилетает комета. В общем, вас обманули дважды.

– Да кто такой вообще этот Йонва?

– Очень могущественное существо! – Кобзарь поднял палец. – Очень. Проблема в том, что и для Смерти есть ограничения. Если бы она творила что хотела, поверьте, мир был бы иным. Я же говорю вам: есть то, что Смерти неподвластно, а вы, людишки, все еще не верите. Йонва – плод человечества, и вывести из мира Полуночи его может только человек.

– «Открывает лишь человек»? Как написано на Двери?

– Именно. Поймите, Макабр изначально задуман Смертью как игра с людьми, цель которой – вывести Йонву наружу. Йонва всегда был стоглазым, он появился таким на свет. Смерть, конечно же, знала о его особенности и решила использовать ее. Но как заманить людей в мир Полуночи? Никто же по доброй воле сюда не сунется. А вот если посулить исполнение заветного желания… Так и появился Макабр – игра живых и нежителей с чудесными призами для победителей. Только игроки никогда заранее не знали, что отыскать выигрыши самостоятельно не смогут. И Смерть любезно подсказывала, как отыскать Путеводителя-Йонву, чтобы люди в итоге освободили пленника. Так что настоящая суть игры – это не исполнить ваши желания. О нет. Это лишь прикрытие!

Теодор вспомнил, что говорил отец. «Смерть хочет исполнить лишь одно желание – свое».

– О, Макабр… вы даже не представляете себе, насколько это сложная игра! Каждый век наблюдаю – и всякий раз по-новому! Чего Смерть только не выдумает, чтобы позабавиться, а потом подстроить так, чтобы Йонва оказался на свободе. Макабр похож на паутину, в которую попадают живые и нежители, а Смерть сидит себе и дергает за ниточки. Почему, думаете, вам так легко позволили бежать из Ноктумгарда? Даже погоню толком не организовали? Смерти нужно было, чтобы вы вывели в людской мир этого Йонву… – Кобзарь покривился и смахнул невидимую соринку с рукава. Передернул плечами. – Хотя, конечно, для Смерти это только элемент игры, которую она ведет с людьми. Уж повеселится она на свой день рождения так повеселится! Бедные люди. – Кобзарь глянул на мерцающие вдали огоньки Китилы и покачал головой. – Множество горожан сейчас лежат в кроватях, ни о чем не подозревая. А тем временем…

Кобзарь указал пальцем на комету. Звезда в вышине яростно сверкала тремя хвостами. Даже ярче, чем во время игры.

– Тем временем – что?

– Смерть готовит для себя новое развлечение. Йонва!

Кобзарь хмыкнул. Поднял с земли веточку, отыскал на земле участок, не поросший травой, и что-то накорябал. Теодор подвинулся и прочел:

– ЙОНВА.

– Ну, догадались?

Игроки переглянулись. Ветер свистел в вышине, и стало вдруг так промозгло и по-ночному неуютно. Звезды тихо мерцали над головой. А из-за руин выползала темнота. Тео ничего не понимал, но Санда вдруг округлила губы.

– Ой…

Кобзарь грустно ухмыльнулся. Склонился над землей и написал те же пять букв, но в другом порядке.

Теодор похолодел. Осознание ударило в голову точно пуля.

На земле было написано: ВОЙНА.

Война на восходе

Глава 1. Об огоньке в пустующем доме

25 февраля, за три дня до начала Макабра, Великой Игры со Смертью

На пути к городу Китиле стояла деревенька, а на краю деревеньки – дом. Он пустовал много лет. Саманные стены обветшали, побелка и черепица осыпались, хмель оплел то, что осталось от забора. Разглядеть сараи для гусей за кущами теперь не удавалось.

Дом был мертв.

Но сегодня в нем горел огонек.

Первые звезды зажглись над вершинами Карпат. Весна уже близко, и скоро распустятся подснежники, но темнело пока еще рано.

– Говорила, не надо было засиживаться, – проворчала женщина. Кутаясь в кожух, она брела по островкам хрусткого снега. – Ну, поздравили, попраздновали, и хватит. Зачем столько сидеть? Вон уже темно!

– Богдана, успокойся, скоро придем, – отмахнулся мужчина. После череды рюмок ему стало жарко, и он стянул шапку, как и усатый дородный свояк, топающий сзади.

– А если волки?

Кудрявый мальчуган, плетущийся за Богданой, округлил глаза.

– Ой, да какие волки!

– Я же рассказывала про Марту!

– Ну, выскочил на нее волк, подумаешь. С кем не бывало. Спички носи с собой, да и все. Не съел же.

– Карпаты рядом! Лес как-никак! Чего там только не водится… И волки, и шакалы, и…

С горных склонов донесся вой. Звук перекатывался по долинам, наливаясь холодом. Мальчишка подвинулся к матери. Впервые ночью он был так далеко от дома. Ему казалось, они идут вечность, хотя от Китилы до Яломицы всего час хода.

– Ну, хватит. – Мужчина махнул рукой. – Вон уже дворы.

Из мрака выступили первые дома Яломицы, а по правую сторону затемнели верхушки курганов – древних могильников, оставленных даками тысячи лет назад. Ветра до сих пор не стерли напоминание о том, что там, под холмами, лежат царственные мертвецы и их жены.

При виде курганов Богдана поежилась. Потянулась к вороту, чтобы сжать деревянный крестик, спрятанный под кожухом. А тут еще проклятый дом на пути. Она всегда отворачивалась, когда ходила в Китилу, но, если отправляешься в город, хочешь не хочешь, а придется по пути обогнуть это скверное место.

Мужчина зевнул, почесал затылок и обернулся:

– Ну, не устал?

Мальчик не ответил.

– Дануц!

– Свет.

– Чего?

– В окошке свет.

Мальчик указал на дом, стоявший в отдалении от других, – между черными скелетами деревьев белела обшарпанная хата. Мужчина хмыкнул и прищурился.

– Ба! Точно! Хе, небось какая-то малышня залезла. Идиоты, а! Ты смотри не лазь, – он обратился к мальчишке, – слышал?

Дануц охотно кивнул.

– Нехороший то домик.

– Хватит! – поежилась Богдана.

Тут их нагнал отдувающийся свояк.

– Чего, говоришь, нехороший?

– Дом.

– А, этот, с краю?

– Ага. Жила там одна семейка, как их… Лазаряну, что ль? Мужик забулдыга был тот еще, да погуливал, а потом…

– Хватит! – оборвала его Богдана. – Не надо на ночь такое рассказывать.

– Да-а, и поколачивал ее вдобавок… Ну а потом, как Лазаряну рассказывал, пришел после работы – двери открыты, ужин на столе, а жена куда-то запропала. Так и не нашлась! Всякое говорили, мужика того проверяли, мало ли, лишку дал сгоряча…

– И чего?

Сонные глаза свояка заблестели. В маленьких деревнях такие истории любили больше, чем жен: только дай опрокинуть стакан-другой, и начнутся мистические толки: там слышали, тут видели.

– В том и дело – ничего! Но потом…

– Сорин!

Сорин сделал пару шагов по хрусткому снегу и продолжил:

– В общем, нашли того мужика только через неделю. Думали, в запое. С работы пришли, а он лежит на заднем дворе. Синий. И куры все глаза уже выклевали.

Богдана возмущенно зароптала. Дануц споткнулся, засмотревшись на огонек. Вон как мерцает: то скроется за черным кружевом старого сада, то вновь запляшет. Дальний, странный.

«Это свечка, – понял он. – Интересно, кто ее зажег?»

Мальчишка вспомнил, как поп держал мерцающую свечу на похоронах бабушки. Как в ночь на Пасху целый рой огоньков, словно слетевшиеся светляки, освещал церквушку. В свечках есть что-то таинственное.

Дануц мелко задрожал, но не от холода.

Мужчины тем временем переговаривались:

– И кто это его?

– Да неизвестно. Вся деревня голову ломала. Чего только не болтали! Но не выяснили. Забросали Лазаряну землей и забыли. Детей у них не было, она вроде как… ну, не могла. Это был третий ее мужик, остальные спились. А потом всякие страхи твориться там начали…

Дом приближался. Все четверо поглядывали на огонек. В суеверной тишине каждый шаг по скрипучему снегу раздавался выстрелом, и Богдана сжала крестик крепче.

– Чего там?

– Через пару недель после похорон сосед спьяну попутал ворота, забрел к ним во двор, а выскочил протрезвевший.

Свояк крякнул.

– Его и спрашивают: «Чего несешься? Кто напугал?» А он: «Лазаряну». Все покрутили пальцем у виска. «Лазаряну в прошлом месяце закопали, совсем сдурел?», а он такой: «Лазаряну… еще там».

Дануц споткнулся, и мать подхватила его за шиворот.

– Эй, слышите? Хватит болтать! А ты уши заткни. Нечего пьянчуг слушать!

– Еще тень видели. И не раз. Да, я тоже видел.

– Да ну. – Свояк махнул рукой. – Какая еще тень?

– Там ходит тень этого Лазаряну… Видать, не лежится мужику в гробу. Говорят, ищет свою заначку. А кто бутыль найдет, брать нельзя, не то призрак явится за ним и в окно будет стучать.

Свояк фыркнул.

Ветер свистел над могильниками. Луна расстилала пепельный свет на черную землю между лоскутами снега – днем пригревало, снег таял, а к ночи снова леденел. Деревня придвинулась. Проклятый дом остался за спиной, и Дануц то и дело оборачивался, чтобы еще раз глянуть на призрачную свечку в провале окна. Где-то тявкнула собачонка, и на душе потеплело от близости жилья. Но на дороге было по-прежнему темно, а могильники наступали темными горбами.

– Ма-а-ам, – позвал мальчик. – Там кто-то кричит.

Богдане почудилось, она ослышалась.

– Что?

– Кричит. Там.

Мальчик протянул руку к дому.

Повисло молчание. Сорин обернулся и тут же столкнулся со свирепым взглядом жены. Воздух задрожал, будто близилась буря.

– Вот видишь, что вы сделали? Наболтали тут всякого! Любители чертовщины, прости господи! Ребенок же не глухой, все слышит!

Мужчины молчали. Морозный воздух звенел тишиной, только где-то тоскливо выла собака, которую не спустили с цепи.

– Ма-а-ам. Ну кричат же.

Богдана бросилась к мальчишке, схватила за руку и потянула вперед. Проносясь мимо мужа и брата, она процедила сквозь зубы:

– Мало того что один такой… Теперь и этот… Никто не кричит! Не фантазируй! А ты, – она рявкнула мужу, – попридержал бы язык. Как выпьешь, так сдержаться не можешь! Один муж ребенка с ума свел, теперь другой…

Сорин прикусил язык. В его замутненный наливкой мозг ворвалась мысль, что он наболтал зря… Прошли годы, но Богдана до сих пор ждала первого сына.

Сам-то Сорин был не родной отец Дануцу: первый муж Богданы спился, потом она встретила Сорина и переехала к нему в Яломицу с двумя детьми. Он тогда и не знал, что семейка их со странностями. Об отце детей, оказывается, ходили странные слухи. А как тот спился, так начались причуды и со старшим сынком: стал слышать непонятно откуда голоса. Сорин с Богданой повели его к бабке-гадалке. Не помогло. Еще воск вынесла в чашке: а он застыл в виде креста. Перепугались. А бабка говорит: это не крест, это меч.

И что это значит?

«Не вашего ума дело, – отвечает, – а он подрастет, сам поймет. – Потом наклонилась и жарко зашептала – так, что один Сорин услышал: – Мальчишку берегите. Особенный он. Охотник».

И больше – ни слова.

Потом мальчишка понял, что его рассказам не верят, и замкнулся. А совсем скоро ушел из дома. Богдана ждала сына, ждала. Годы шли один за другим, но мальчик пропал. Навсегда… Младший подрастал. Ребенок как ребенок. А как научился говорить – нет-нет да и скажет что-то странное. И чем старше становился, тем больше было этих странностей.

Ходили хоронить бабку, а он во время процессии все смотрел в сторону и глаза таращил так, что пришлось дать подзатыльник. А вечером спросил за ужином: «Что это за прозрачные люди на кладбище?» Мать чуть ложку не выронила.

Сорин поглядел на Дануца – мальчишка плелся, вцепившись в рукав материнской дубленки. Маленький, худой. Над воротником торчат кучерявые волосенки. Совсем как у пропавшего брата – они с каждым годом все схожей.

Сорин покачал головой.

Дануц то и дело оглядывался, но взгляд скользил мимо людей, на дом. Сорин тоже обернулся. Ему почудилось, будто в далеком окне чья-то рука накрыла свечу. Огонь погас.

Дом вновь был мертв.

Свояк брел в стороне недовольный. Эти родственнички, чуть что, сразу гавкаются. И зачем Сорин женился на женщине с двумя детьми, да еще из странной семейки? Он вдруг приметил на снегу следы от лап. «Лиса? Курей небось прибежала воровать. Эх, изловить бы…» Он оглянулся и приметил, что лиса бежала по дорожке, а потом сошла в сторону и направилась в проклятый дом.

Свояк передернул плечами.

К вечеру Мария Ливиану спустилась с гор в обличье лисы. Она думала об одном: догнать Лазара, пока тот не наломал дров. Отправился в Китилу говорить с мэром Вангели! Ну и пусть он настоящий отец Тео! Отец – тот, кто дал жизнь, а ведь Лазар спас Теодора, значит, отцом теперь можно считать его. Но Лазар вбил себе в голову, что Тео испортился… Нет, его нужно остановить.

А еще сон, в котором Тео открывал дверь, а по ту сторону стоял Лазар. Они очутились в мире Смерти… Ужасный, кошмарный сон.

Мария остановилась на пригорке у курганов. Грудь ее тяжело поднималась и опускалась. По ту сторону тракта расстилалась деревенька – кое-где горели окошки, где-то лаяли собаки, хлопали двери. Ветер доносил запахи людей и скотного двора.

Яломица.

Мария знала, что родная деревня будет на пути, но не предполагала, что почувствует, увидев ее спустя годы. Когда-то Мария сбежала в Китилу, познакомилась с Лазаром, потом согласилась стать матерью для Тео.

Они создали семью! Отец, мать и сын. И неважно, что двое мертвы, а мальчик и вовсе ни туда ни сюда. Кому какое дело? Главное, у нее есть ребенок! Мария для этого вернулась нежительницей – чтобы стать матерью.

Теперь женщина стояла у деревни, где все началось, и воспоминания нахлынули горечью. Она пробежала мимо курганов к окраине Яломицы. В стороне от дворов стоял тот, что когда-то был ее собственным. Скособоченную хатку подпирала старая слива – неужели еще цветет весной, после стольких лет? По брюху дома, кое-где еще белеющему побелкой, расползлись жуткие трещины, окна смотрели сквозь спутанные ветви, точно два темных, затаивших тайну глаза.

Она вспомнила прежнюю жизнь, и сердце защемило. Когда-то она бегала девочкой по улицам, и будущее казалось ей прекрасной тайной, которую она однажды откроет.

А потом взрослая жизнь.

Ребенок, который так и не родился. Смерть мужей. Несчастья.

Этот дом. И та ночь.

Мария долго стояла на дороге. Опомнившись, сделала шаг вперед, потом другой. Вид запущенного двора точно околдовал ее. Оказывается, после них в доме никто не поселился. Она этого не знала.

Ушла, сжигая мосты, и заставила себя все забыть. Хотя Лазару она рассказала правду. Именно потому и пошла за ним – даже зная о ее поступке, Лазар отнесся к ней с добротой. Его способность прощать и любить тронула ее, и Мария предложила вместе воспитать мальчика.

Как странно, что лучший муж у нее появился после смерти!

Мария сбежала с дороги и направилась к жилищу. Калитка обвалилась – она и при ее жизни уже шаталась, а Янко и не думал приладить! Дверь в дом заперта. Мария прикоснулась к ней лапой, и пустой двор огласил скрип. Створка отворилась сама по себе. За проемом показалась темная комната.

Мария замерла.

Она знала, пора уходить, – ведь желание увидеть дом пришло неожиданно. Проклятая тоска притянула к этому месту.

Но Мария все же перекувырнулась через порог. Когда ее лапы коснулись пыльного пола, тело вытянулось, лапы удлинились и обернулись человеческими ногами, лисий нос будто втянулся внутрь черепа, а черные круги на морде стали очками – и вот с пола поднялась женщина с лисьей шкурой на плечах. Невысокая, серенькая – таких неприметных по деревням полным-полно.

Мария вдохнула и закашлялась: даже воздух в доме протух. Она достала свечу, чиркнула спичкой и сделала несколько шагов с огоньком в руке, освещая темное помещение: кровать покосилась, стол едва стоит на кривых ножках. Кусок ткани, присохший к стене, оказался старым полотенчиком.

Женщина поставила свечу на окно и уставилась на свое отражение в мутном стекле. Сердце заныло при взгляде на обветшалое жилище, а ведь когда-то здесь она жила…

И умерла…

Мария обернулась, пробежала взглядом по утвари и остановилась на печи. Острый выступ, выложенный изразцами, голубыми, точно яйца дрозда. Марию пробила дрожь, губы затряслись, и хоть она попыталась совладать с собой, не смогла. Страх и боль пронзили ее до нутра.

Взгляд точно приковали к этому месту.

Он смог оттереть кровавое пятно.

Мария думала, они узнают. Увидят и все поймут.

Всплыли последние воспоминания. Муж, склоняющий к ней красное от гнева лицо, – дышит жарко и прерывисто. Мутные пьяные глаза вдруг округляются. Он испуган. Впервые в жизни так сильно. Она же бессильно стонет, сползая спиной по изразцовой печи, проводит дрожащей рукой по голове, на пальцах остается что-то липкое. Кровь.

А потом.

Она сползает на пол и…

Мария закрыла глаза, так же как и тогда, и попыталась угомонить сердцебиение.

Она думала, он признается. Получит наказание. Но нет.

Мария не получила могильного камня. Ее имени нет на кладбище, никто не принесет поману. Все забыли о том, что Мария Лазаряну когда-то ходила по этой земле, радовалась солнцу! Янко закопал ее в лесу на дне старой медвежьей берлоги. Тело не нашли, хотя Мария хотела, чтобы кто-нибудь предал ее земле как положено.

«Трус…» – Губы женщины скривились, всегда покорное лицо перекосилось. В глубине этой забитой женщины все еще жила душа, жаждавшая вырваться на волю. За то время, что мужья угнетали ее – второй вслед за первым, третий вслед за вторым, – эта забитая душа стала душой убийцы.

Скрип. Мария повернула голову и увидела, что закрытая раньше крышка погреба теперь открыта.

Подвальное помещение, затянутое паутиной, зияло темнотой.

Мария вздрогнула. Скорее почувствовала, чем поняла: здесь быть нельзя. Нельзя! По полу потянул сквозняк – тоненькая струйка воздуха и опасности. Мария отступила. Еще и еще. По ноге поползло мерзкое чувство холода, пронзающее до костей. Словно чья-то ледяная рука провела по коже, и женщина мелко задрожала, прикрыв на секунду веки. Воздух стал гуще. Темнее. Удушливее. Чей-то вздох коснулся щеки, скользнул за ворот рубахи, в нос ударил могильный запах.

Сердце замерло и упало.

Мария знала: позади нее что-то стоит.

И если она сейчас обернется, то…

Из глубины погреба раздался голос:

– Я знал, что ты придешь.

Мария распахнула веки.

Скрип-скрип. Рассохшаяся лесенка стонет под ногами. Шаг за шагом кто-то поднимается из подвала. Пара мгновений, и в темном квадрате появляется силуэт. Мария хотела сдвинуться с места, но не могла. Глаза ее впились в силуэт.

Слишком поздно. Не надо было приходить.

Над крышкой погреба показалась всклокоченная макушка, затем лицо. Кожа – ледяная и синюшная. На лбу – вспухшие вены, похожие на багровые ручьи. Темные глазные яблоки ввалились, зрачки сально блестят в тусклом свете, льющемся от свечи на подоконнике.

Янко.

Губы сами произнесли имя. Хотя узнать его было трудно. Он вздрогнул. Точно много лет не слыхал этих звуков. Впрочем, так оно и было.

Он умер. Сгинул.

Она сама пришла к нему, когда очнулась и поняла, что стала перекидышем-нежителем. Застряла между жизнью и «тем, что дальше», чтобы завершить какое-то дело. И она завершила, как поначалу думала. Однажды ночью, когда спала вся деревня, открыла покосившуюся калитку в этот двор. Собака не гавкнула, только заскулила и забилась в будку. Мария прошла мимо черных слив, мимо вывешенного белья и неухоженных грядок.

Он был на заднем дворе.

Там и остался, когда она ушла.

С той лишь разницей, что между его лопаток блестел нож.

Он умер, сгинул. Но он жив.

Мария втянула сквозь зубы гнилой воздух, выпрямила спину. Мысли лихорадочно метались в голове, внутренний голос приказывал бежать, но она словно застряла между выходом, возле которого притаилось что-то жуткое, и этим трупом у подвала. Янко растянул неожиданно яркие, красные губы:

– Не дергайся.

Перевел взгляд на что-то позади нее.

Она потянулась рукой к ножу, но он захрипел:

– Нет.

– Ты же умер, – выдохнула Мария.

– Как и ты.

Сделал шаг, другой. Скрип-скрип. Ноги попали в круг света. Босые, грязные, между пальцев – черные комки. Пахнет так же: она и отсюда чувствует. Сырая холодная земля. Глина. Старое тряпье. Сырое мясо. Мария содрогнулась снова, по позвоночнику пробежала волна мурашек.

– Я ждал тебя. Знал: придешь. – Усмешка Янко расползлась по лицу раной.

Он осмотрел ее с ног до головы, задержал взгляд на шкуре и тяжко засипел:

– Перекидыш-ш.

Марии стало не по себе.

Его красные губы расходились и смыкались, точно края пореза. Кожа обвисла, космы болтались перед лицом, когда мужчина двигал головой. Плечи прикрывали нестираные лохмотья, на рукавах темнели пятна. Кровь? Его ли? Нет, не его: он хватал кого-то руками, а потом… Темные пятна на груди, у ворота. На шее тоже видны засохшие кровавые дорожки. То есть потом он…

Марии стало плохо.

Янко приподнял подбородок. Сощурившись, поглядел на нее. Молчание затягивалось, а тьма собиралась вокруг, как туча в ненастную ночь. Мария взяла себя в руки, чтоб выровнять голос:

– Зачем ждал?

– Знаешь.

– Ты – нежитель. Вернулся, значит…

Не договорила. Нежитель. Вернулся. Ради цели. Какой? У него может быть только одна цель… Ей вдруг стало ясно. В животе похолодело, и Мария тяжело задышала.

– Стригои могут впадать в спячку. Особенно когда напьются крови. Знала? Может, и не слышала про таких, а? Ну так узнаешь… Месяцы, годы в оцепенении. Только укромное место найти, чтоб никто не беспокоил. Я искал тебя, но ты исчезла из Яломицы. А я очень хотел найти и решил дожидаться тебя здесь. Ты ведь такая слабая… Всегда жалеешь о прошлом, цепляешься за былое. Все равно пришла бы сюда рано или поздно. Правда, здесь рядом люди, но об этом я позаботился. Сюда они не сунутся. Побоятся.

Он перевел взгляд за ее спину.

– И есть чего.

Ухмылка стала пугающей.

– Ты не уйдешь отсюда, Мария. Я ждал тебя. Десять лет. – Он вытянул костлявую руку и указал на погреб. – Здесь. Выходил раз в несколько месяцев, потом прятался. И дождался. Теперь я тебя не упущу. Это будь увере…

Мария дернулась к рукояти, торчащей из голенища, но из темного угла вынырнула сотканная из дыма лапа, и страшная кисть перехватила женское запястье.

Мария вскрикнула. Замогильный ужас сковал все тело, и последние остатки храбрости испарились.

– Моя тень… – донесся голос Янко.

Мария взглянула на сгущавшуюся темноту, которая быстро приняла вид безликого человека, казалось, сотканного из мрака, ненависти и цепенящего ужаса. Ноги Марии подломились, она упала на колени, а окрепшая рука тени сильнее сжала ее запястье.

Янко воздел грязные ладони:

– Возьми ее.

Тень надвинулась на Марию, женщина слепо забилась и закричала, пытаясь вырваться, но бесполезно. Цепкие руки мрака оторвали ее тело от земли и подняли в воздух. Пламя свечи на окне дернулось и погасло. Дверь со скрипом распахнулась.

– В лес! – приказал Янко.

И тень повиновалась.

Глава 2. О Йонве и той, что зовется «Л»

Ветер носился над пустырем. Сдувал пыль со ступеней сторожевой башни, переносил на изъеденные временем зубцы. Трепал волосы Тео, но тот, не отрываясь, все смотрел на пять букв, начертанных Кобзарем на земле:

– ВОЙНА.

– Чего-о? – протянула Шныряла.

– Вы не ошиблись, – грустно ответил Кобзарь. – Йонва – он и есть Война. Или, как его звали по-латински, Bellum!

– Стоп, Беллум?

Санда ахнула и прикрыла рот ладонью.

– Беллумгард!

– Именно. – Кобзарь кивнул. – Беллумгард – башня в Черном Замке Смерти, замке, где хранятся самые страшные предметы из ее коллекции, и, безусловно, именно там место для одного из главных чудовищ мира – для Войны. Беллумгард – «Башня Войны»! Там и находится трон Йонвы…

Змеевик вгляделся в Кобзаря.

– Он не взял нас с собой, когда мы оказались в Беллумгарде. Значит, железный венец…

– На самом деле его собственный. Йонва сам его выковал – этот артефакт может скрыть его от глаз Смерти, где бы он ни находился.

Санда нервно заломила руки:

– Помните, эти барельефы… На стенах и потолке… Люди с копьями в груди… Кричащие… Со страшными лицами… И эти рыцари…

– Да-да-да, – нетерпеливо заговорил Кобзарь, – Беллумгард – твердыня Йонвы! Вы, наверное, видели барельефы его прошлых «побед». Кто бы ни сражался по ту или эту сторону – победители не люди, а война. Даже выигрывая, люди несут потери, лишь война получает выигрыши – убитых. И, знаете, большего победителя мир не знал…

Макабр – партия, в которой бросают не кости, а людские сердца. И следующий ход за Йонвой.

– Знаете что, – подала голос Шныряла. – Меня ничего не удивляет. Смерть нас обманула? Ну, будто в первый раз! Путеводитель оказался предателем? Разве я не говорила, что вы ведете себя как толпа баранов, еще и друга остав…

Шныряла метнула взгляд в сторону Тео и осеклась.

– …Не хотели слушать меня, и все тут! Я же чуяла подставу! И заметьте – я одна не поклялась своим истинным именем ради этого Йонвы, чтоб у него зенки повылазили! А вы так сразу – ой, спаситель наш, Путеводителюшка, конечно-конечно, сейчас поклянемся!

Шныряла сплюнула:

– Меня удивляет одно: почему вы такие идиоты? Будто не Йонва слепой, а вы!

Кобзарь воздел палец к небу:

– Ну, не забывайте, что у Йонвы с собой был артефакт лжи…

– Четки, что ль?

– Именно – хрустальные четки, которые искажают любое сказанное слово или взгляд! Таким образом Йонва усиливает свой природный дар – лгать…

– Отличный дар! А не могла природа выдать ему какой-нибудь другой? Ушами шевелить, например?

Ветер усилился – летящие над землей порывы трепали молодую траву, раздували полы кожухов, рвали волосы, – и оттого стало неуютно и тревожно. Ошарашенный новостью, Теодор поднял беспомощный взгляд на Китилу – над крышами еще взлетали струйки фейерверков, рассыпая искры, но уже таяли; город погружался в ночь. Игроки зароптали и зашумели.

Кобзарь покачал головой.

– Так я и думал, – пробормотал он.

Шныряла размахивала руками и вопила: «Идиоты», Змеевик неопределенно мычал, Раду пытался что-то втолковать Санде, но та недовольно отступила от альбиноса. Кобзарь свистнул, и с подножия холма поднялся малюсенький вихрь, Глашатай сунул руку в воронку, вытянул большой сияющий громкоговоритель и приложил его ко рту:

– ТИ-И-ИХО!

Эхо отлетело от каменных стен и жутко исказилось – звук голоса Глашатая, казалось, достиг самых небес. Фейерверки вдруг погасли, игроки Макабра умолкли. Кобзарь опустил рупор:

– Я прошу вас, не ссорьтесь! Неужели вы не видите? – Он был в отчаянии. – Ну, хоть ты, Тео!

Теодор поглядел на лица игроков, перекошенные от гнева, и понял.

– Они под действием Йонвы?

– Ну хоть один очнулся! Так, послушайте теперь меня. Вы все! Хоть с ваших глаз спала обманная пелена, вы все равно ссоритесь – видимо, Йонва копнул так глубоко, что затронул самое дурное в каждом… Но вы должны вспомнить: вы друзья. Думаете, друзья не совершают ошибок? Не ругаются? Чушь! Правда в том, что друзья придут на помощь, когда все остальные – с кем ты даже не ссорился – отвернутся.

Вилочка, хрустальный глаз и пружинка истерично позвякивали на груди Глашатая.

– Макабр – больше чем просто игра. Макабр – это война. Предсказано, что именно война во время великой кометы, – Кобзарь указал на хвостатую звезду, сияющую над руинами, – станет для людей последней.

– О чем вы? – сощурилась Шныряла.

Кобзарь сжал пуговицу-сердечко под ключицей и нервно зашагал по площадке:

– Понимаете… Йонва… Он не просто хочет позабавиться… Он – ненависть… Гнев… Ярость… Единственное, чего он жаждет – уничтожить всех людей до последнего!

– Э-э… зачем? – хмыкнула Шныряла. – Шило в одном месте не дает покоя?

Кобзарь покачал головой:

– «Война видит все, но она слепа» – так говорят в Полуночи. Йонва видит столько человеческих пороков, что обезумел и не в силах расслышать за криками гнева тихий голос любви. Он не человек. Беллум возник в тот миг, когда возникли люди, – это существо породили они. Война будет существовать до тех пор, пока на земле остается хоть один человек. Ему тысячи и тысячи лет – ведь кровавый след битв тянется сквозь всю историю человечества, и все это время Йонва мечтает лишь об одном: заставить людей перебить друг друга и исчезнуть самому.

– Как так?!

– Когда на земле не останется людей, не останется войн, и Беллум исчезнет. Вся его жизнь – это заточение в Ноктумгарде и попытки вырваться на свободу. Не лучшая судьба, верно? Йонва хочет прекратить свои мучения.

– Ты гляди, какой страдалец! – фыркнула Шныряла. – Ну и пусть мучится. Мне какое дело?

– Вам не повезло стать игроками Макабра. Вы – те, кто его выпустил.

– Ну, выпустили и выпустили! И чего теперь?!

– По высшему закону выпустить Йонву в людской мир может лишь человек. Как и вернуть обратно.

– Вы на что это намекаете?

Шныряла хищно надвинулась на Глашатая, и тот отшагнул, отстраняя девушку рупором:

– Говорят, больше всего шансов вернуть Йонву в тюрьму у того, кто его выпустил… А эти люди – вы. Игроки Макабра!

– Вернуть? Йонву? – Шныряла развернулась к спутникам. – Не, ну вы это слышали?

Она заорала так, что во все стороны полетела слюна:

– Слушай сюда, розовенький ты наш! Да я уже десять раз пожалела, что встряла в этот ваш Макабр! «Сыграй со Смертью», – говорили они. «Получишь приз!» – говорили они. А тут тебе и волчица огненная, и мерзопакостные тени, и карлики-людоеды… С меня довольно этой свистопляски! Я нашла то, что мне нужно, и точка. А вы если хотите плясать под эти макабровские дудки – то валяйте. Ищите-свищите своего Йонву, хоть возвращайте его, хоть рожу чистите, хоть целуйтесь с ним – мне плевать! Я иду домой!

Шныряла забросила концы платка через плечо и потопала мимо игроков к спуску с холма. Кобзарь, скривив губы, глядел ей в спину и качал головой. Он сжал пальцы на переносице и резко выдохнул. Затем схватил рупор и проорал вслед:

– ЙОНВА ЗАХОЧЕТ ВАС УБИТЬ!

Шныряла остановилась.

– Он прекрасно знает о Великом Законе! Знает, что его главная угроза – вы. Развязывая войну, Йонва постарается в первую очередь уничтожить именно вас, чтобы вы не смогли вернуть его обратно!

– Нет, ну это никогда не кончится! – круто развернувшись, прорычала Шныряла.

Кобзарь обвел взглядом Тео, Санду, Змеевика и Раду – последний сторонился, по-прежнему не зная, куда себя деть, – игроки даже не глядели на предателя. Глашатай Смерти тяжко вздохнул:

– Простите…

Кобзарь снял с головы шляпу, и его волосы затрепетали разноцветными волнами на ветру.

– Вы победили в Макабре, с достоинством выдержали испытания моей Госпожи, даже отыскали выигрыши – пусть и с помощью врага, Войны, – но отыскали, с чем я вас поздравляю. Это огромная удача! Теперь вы свободны! Но я хочу предостеречь: пока не нашелся храбрец, который обуз дает это чудовище, вы – первые кандидаты на то, чтобы отправить Йонву обратно в тюрьму, – в опасности. Он попытается добраться до вас. Не сам – Йонва хоть и могущественное существо, но не может воевать с вами лично. По высшему закону Йонва не может и пальцем тронуть тех, кто его спас. Даже если вы будете стоять в шаге от него, Йонва вам ничего не сделает. Но Война будет использовать силу убеждения, лжи, гнева, чтобы дотянуться до вас чужими руками – и…

Кобзарь крутанул шляпу и она сделала гигантский оборот, рассыпав сноп искр и «дзиньков». Музыкант поднял зелено-голубые глаза:

– Если вы разделитесь, он найдет вас поодиночке, чтобы… – Кобзарь вновь сделал жест «пуф». – Держитесь вместе! И лучше всего помогите людям победить его.

– Воевать? – спросил Змеевик.

– Воевать.

– Но…

Кобзарь перевел взгляд на Санду: бледная девушка нервно кусала губу.

– Ох, да, моя девочка… Я понимаю, что вы хотите спросить: неужто я советую вам, представительнице прекрасной половины человечества, воевать? Беззащитной, нежной, слабой девушке? Ожидаете услышать «конечно нет»? Вы ошиблись, ибо я говорю «да»!

Санда испуганно поглядела на Вика и Теодора, ища у них поддержку, но Кобзарь поспешил объяснить:

– Я не прошу вас брать в руки оружие. Но, дорогая, я действительно прошу вас воевать. Пули и мечи – пустяк. Величайшая битва происходит не на поле боя, а в сердце.

Кобзарь коснулся левой стороны груди и нервно улыбнулся, вспомнив, что у него самого-то сердца и нет. Музыкант перекинул со спины сверток с кобзой, отбросил ткань и коснулся струн. Кобза отозвалась глухим ударом сердца, а затем полилась мелодия. Долгая, тоскливая и тревожная. Предчувствие перемен. Предчувствие войны.

Зачарованные игроки слушали песнь Кобзаря – и звезды словно заблистали лучезарней, а сердца наполнились давним тихим светом – тем, что горит ярче, лишь когда тьма сгущается над головой. Они обратились взглядами к городу – по темным холмам разбросала свои огоньки Китила, и каждый огонек значил, что возле него греются чьи-то руки, а может, и душа. От взгляда на беззащитные огоньки сердца сжались от тревоги: на миг почудилось, будто над землей пронеслась черная тень – быть может, лишь облако, но может, и предзнаменование войны…

Когда мелодия угасла, игроки какое-то время оставались погруженными в себя.

Тео припомнился Йонва, склоняющий к нему в лодке холодное, белое лицо. На щеках ни кровинки. Пустые глаза. Затравленное, но горделивое выражение. Сжатые губы. Шрамы разверзаются, из багровых ран выглядывают глаза… Тео вздрогнул. Неужели этот беловолосый хрупкий человек на самом деле не человек, а самое страшное существо на свете – ну, разве что после самой Смерти?

– Война…

Музыкант оторвался от кобзы.

– Да, Тео?

– Но как… Как люди возвращали Путе… Йонву в тюрьму?

Тео бросил взгляд на руины, словно ожидая, что сейчас из-за стены выскочит Йонва с белым флагом.

Кобзарь пробормотал что-то про молчание, но потом все-таки решился:

– Я думаю, он уже далеко. Йонва сейчас беззащитен и не стремится сразиться с вами пятью сразу. К тому же он лишился своего артефакта лжи. Но, боюсь, скоро он отыщет новый… Четки Йонвы… – Кобзарь взглянул на Змеевика. – Ох! Йонве нужен особый горный хрусталь, чтобы сделать из него четки. Он не добудет его у людей, только у того, кто владеет волшебством земных недр.

Змеевик медленно повернулся к Карпатам – далеко под лунным светом сияли горные пики. Где-то там под горой его ждал отец – Господарь Горы.

– Боюсь, скоро Йонва получит новые четки, станет сильнее и сможет разрабатывать план войны!

Змеевик сдвинул брови, а Кобзарь вдруг выхватил из-под куртки будильник и ахнул:

– Я слишком долго с вами разговариваю!

Он воровато огляделся, словно теперь уже сама Смерть могла выглянуть из-за поворота и помахать перед болтливым Глашатаем щипцами.

– Госпожа попросила проследить за вами, но я задержался. Мне нужно лететь! Срочно! Простите!

Все возмущенно зароптали, но Кобзарь уже вызвал вихрь. Смерч, плавно изгибаясь, выплыл на вершину холма и засвистел между вековыми стенами. В сгущающейся тьме возникли тени, в руках которых горели призрачные свечки, и окружили площадку. Стражи войны.

«Вот что они сторожили! Вот чего ждали! – внезапно понял Теодор. – Войну не живых людей, а… мертвых?»

Смерч подплыл к игрокам и, остановленный ладонью Кобзаря, застыл на расстоянии. Он бешено крутился и свистел, и, когда свист заглушил все звуки ночи, Кобзарь вдруг подскочил к игрокам, поманил их пальцем и заговорил:

– А теперь слушайте внимательно, что я скажу… – Перепуганный и бледный Глашатай Смерти воровато оглянулся. – Если война будет проиграна, Йонва вернется в тюрьму! Но он очень, очень силен! Есть еще одно средство вернуть его в Полночь! Без сражений, без смертей!

Кобзарь метнул взгляд на смерч – тот продолжал свистеть – и вновь горячо зашептал:

– Высший закон гласит: когда в мире людей появляется великое зло, оно вызывает ответную реакцию – не менее великое добро. Ведь миром правит Равновесие! Именно в то время, когда Йонва в мире людей, можно освободить… ее.

Игроки вопросительно подняли брови, но Кобзарь лишь подавал им непонятные знаки и то и дело оглядывался. Вдруг между плечами Тео и Вика высунулось ехидное личико Шнырялы.

– Ее?

– Ее!

– Бабку-ежку?

Кобзарь попытался разлепить губы, но будто невидимая рука сжимала ему рот, и он мог лишь мычать. Кобзарь прижал кулаки к вискам, поднатужился и, придвинув лицо так близко, что чуть не столкнулся лбами со Шнырялой, выдавил:

– Л…

Где-то бабахнуло. Кобзарь, выпучив глаза, натянул на уши поля шляпы. Все оглянулись: над городом таял огромный красный цветок – последний из фейерверков. На лице Кобзаря отразилось облегчение, он попятился к смерчу и через десяток шагов оказался в объятиях ревущего ветра. Глашатай помахал платочком на прощание, и спустя пару мгновений его пестрая фигурка растаяла в воздушных потоках.

Шныряла сплюнула на место, где только что стоял Кобзарь.

– Это уже ни в какие ворота! – завыла она. – Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что! Рискуй своей задницей сотню раз! Суй нос в логово жутких тварей! Ах, объяснить? Да зачем, так неинтересно! Добро пожаловать на Макабр, дамы и господа… Тьфу, как же он меня достал, этот розовый… пернатый… рюшчатый…

В горле Шнырялы заклокотали десятки ругательств. Змеевик, прищурившись, смотрел вслед уплывающему вихрю. Тео нахмурился.

– Что он хотел сказать?

– Если то, что сказал Волшебный Кобзарь, верно – нам действительно стоит остерегаться. Дика…

Шныряла продолжала изрыгать ругательства.

– Дика, послушай! И вы, Санда, Тео… – Взгляд Вика скользнул в сторону Раду, но он смолчал. – Сейчас как никогда нельзя расставаться. Слышите?

– И что предлагаешь? – фыркнула Шныряла. – Поселиться вчетвером и забаррикадировать дверь от Йонвы? Да пусть лезет, я этому бледнолицему зенки-то…

Шныряла сделала жест, будто раздирает кого-то в клочки.

– Нет.

– Неужто?

– Не вчетвером, а втроем.

– То есть?

– Думаю, я с некоторых пор перестану представлять опасность для Йонвы.

Змеевик умолк. Шныряла прожигала в нем дыру глазами, но он перевел взгляд на Тео:

– Не спускай с них глаз, Тео, – указал Вик на Дику и Санду. – Теперь ты старший. Мне жаль, что так получилось с твоим выигрышем… Я хочу, чтобы ты знал: наши жизни оплачены тобой, и все мы, – он глянул на Раду, – твои должники. Если когда-нибудь тебе понадобится моя помощь… Или даже жизнь…

Вик засунул руку под рубашку, снял с шеи черный шнурок и протянул Тео. На веревке закачалась змейка из зеленого змеевика – точь-в-точь Вик, каким предстал им впервые статуей в сокровищнице Господаря Горы.

– Если я понадоблюсь тебе, найди любую змею, покажи ей этот кулон и попроси передать мне просьбу, тогда я приду к тебе, где бы ни был. Даже если… ты меня не узнаешь.

Вик глубоко вздохнул, сжал походную сумку. Он собирался оставить их – но почему-то не мог сделать и шагу, переминаясь с ноги на ногу, точно ребенок. Он разглядывал спутников так пристально, будто пытался запомнить каждую черточку их лиц, унести с собой в памяти туда, где вековечный мрак.

Тео вдруг понял, что ему понятны чувства Змеевика. Прежде он не ощущал эту связь с людьми, а теперь стало ясно: Змеевик не хотел с ними расставаться! Сердце Тео сжалось оттого, что на этом самом месте два месяца назад они встретились – игроки Макабра, – поначалу чужие, а затем отправились вместе в Полночь, пережили там столько всего, что теперь и расставаться-то трудно…

Да, они ошиблись. И Теодор тоже. Всех одурманил Йонва! Тео пытался убедить себя, что они сами его бросили, но сварливый голос звучал тише, а потом и вовсе смолк, словно обессилел. Радость прошлого вернулась. Он родился заново, и теперь рядышком с одиноким и одичалым Теодором воскрес другой – Тео-ребенок, верящий в лучшее.

– Спасибо, Тео, – выдавил Змеевик. – Ты настоящий друг.

Вик смотрел ему в глаза, и Тео понимал это. Чувствовал взгляды тех, кто стоит рядом, и понимал: он – их друг.

Друг!

Змеевик протянул ладонь, немного смущаясь, – и они пожали друг другу руки. Пальцы Вика были холодные и твердые, точно мрамор. Вик пожал руку Санде и чуть улыбнулся ей, а когда повернулся к Шныряле, та обмерла, и все вдруг почувствовали нарастающее между ними напряжение. Воздух словно расплавился и застекленел, когда Вик взял в свои ладони руку Дики и сжал ее так, что Тео ненароком заметил – на миг их пальцы переплелись. Это касание длилось чуть дольше, чем у остальных, и, когда Вик отпускал руку Дики, казалось, он заставляет себя оторваться от Шнырялы.

Тео мог только догадываться, что творилось в этот момент в душе Вика, – ведь ему предстояло расстаться с девушкой навсегда! Он невольно посмотрел на Санду и подумал, что бы он чувствовал, если… Вдруг в поле зрения попал Ворона, и Теодор невольно отвел взгляд.

Змеевик глубоко вздохнул, закинул за плечи мешок и распрямился – бесчисленные склянки и баночки, спасавшие их в путешествии, зазвенели в сумке. Парень отвел длинную прядь и устремил на них ярко-зеленые глаза:

– Вы – единственные друзья, которые у меня были.

Затем Вик нехотя отступил и шепнул:

– Прощайте.

Тео хотел ответить, но горло сжалось, и он лишь больно сглотнул. Вскоре высокая фигура Змеевика растворилась в ночной мгле…

– Что же нам теперь делать? – спросила Санда.

Они стояли на вершине холма, в темных провалах руин еще мелькали призрачные свечи, и от этого жуткое чувство ползло мурашками по коже. Ветер летел над землей, бросая в лицо запахи свежей травы и полуночи, а они все стояли, уставившись в темноту, освещаемые лишь светом звезд, и молчали.

– Жить дальше… – выдавил Тео.

Путешествие окончено. Пора домой.

Тео чувствовал радость оттого, что все страхи остались в Полуночи, но вместе с тем пустоту. «Яломица, – повторил он, – тропа в горы». Соврал ли Йонва? Действительно ли мать там – и если да, то почему? А вдруг это ловушка?

«Мама… – подумал Тео. Он вдруг впервые осознал: мама – единственная, кто у него остался. – Что я скажу ей о папе, когда увижу? Как сообщу, что его нет?»

У него по-прежнему не было дома, он лишился отца, и единственное, что осталось, – хрупкая надежда на то, что мама отыщется…

«Нет, не все», – подумал Тео.

Он поглядел вслед Вику, перевел взгляд на Санду и Шнырялу – те стояли рядом, рука об руку. Тот Тео, который вошел в Полночь, и тот, который оттуда вернулся, – два разных человека.

«Вы не останетесь прежними».

Что-то изменилось. Теодор явился на Макабр одиноким, а теперь у него есть друзья, которых он никогда не имел… Он отыскал детское воспоминание о том, как смотрит в зеркало: перед глазами встал задорный мальчишка, взгляд сияет от радости и нетерпения, любопытства и жажды жить. Тео признался себе: он хочет быть таким.

Пока не знает как, но хочет.

И быть может, за все эти годы он еще не разучился быть счастливым и однажды вспомнит, каково это – радоваться только потому, что над землей взошел новый сияющий день.

Глава 3. О Мертвом Господаре

Он вошел в лес, и лес принял его точно старый друг.

Прохлада дохнула в лицо, мох и трава влажно зачавкали под ногами – недавно прошел легкий дождь, какие сопровождают наступающую весну. Лес застыл в ночной тиши, и во всем чувствовалось: апрель близок. Где-то прокричали птицы, они возвращались с юга и искали свои гнезда, сидевшие на корявых ветвях точно короны. Ветви оплели небо черной паутиной. Змеевик замер на секунду, поднял голову к зениту: тысячи холодеющих солнц смотрели на него из вечной глубины.

Он гулко сглотнул.

Нужно попрощаться с этим миром как человек. На рассвете он станет змеем и будет служить отцу до конца своих дней. Юноша медленно поднес руку к груди, вынул из-за пазухи Лучезар. Камень разгорелся ярко-зеленым осколком звезды: прекраснейший, чудный свет – и скоро он будет литься из его груди, там, где сейчас бьется сердце.

Змеевик спрятал камень обратно и зашагал быстрей.

Пальцы горели, словно он водил ладонью по пламени, все еще помня прикосновение Дики. Юноша снова замер, прикрыл глаза. Грудь тяжело поднималась и опускалась, он был не в силах сдвинуться ни на шаг и слушал, как за его спиной птицы радуются весне. Скоро каждая птаха в этом лесу сыщет себе пару. Совьет гнездо, натаскает перьев, травинок. Будет петь гимн жизни и любви.

Только не он.

Когда-то Вик бегал с Дикой по городу, просиживал ночи напролет в канализационном люке, устроившись на лежанке между девочкой и ее псом, и даже не думал, что это единственные часы человеческого счастья, которые ему отмерены. Понял это Змеевик, лишь когда лишился всего, провалив испытание.

Умер.

Стал нежителем.

Из-за нее.

Узнал, что умерла она.

Из-за него.

Змеевик охватил лицо ладонями. Щеки горели. Веки бешено пульсировали под пальцами. Раздув по-змеиному ноздри, он жадно втянул воздух.

Его руки пахли ею…

Она уже вернулась домой. Змеевик представил, как Дика отводит ветви шиповника, открывает дверь своего дома. Сразу ли увидит на столе бумагу, придавленную зеленым камнем? Ее в приюте научили писать, она научила его. Он не мог сказать слова прощания – слишком тяжело, – лишь написать. Все путешествие Змеевик не позволял себе остаться с Дикой наедине. Хорошо, когда они прощались на холме, там были другие. Если бы они остались вдвоем…

Сердце радостно подскочило. Забилось, жалкое, от одной мысли об этом.

Змеевик не знал людской жизни, пока не увидел своими глазами на вылазке в город. Однажды он подглядел за двоими: девушка и юноша стояли на улице, держась за руки. Юноша вдруг наклонился и прижался ко рту девушки губами, а она оплела нежной рукой его шею, притянула к себе – и Вик, никогда прежде такого не видев, не мог оторвать взгляда. Сам не знал почему. Он вдруг перестал чувствовать себя змеенышем. Змеи такого не испытывают.

Он ощутил себя человеком.

И до сих пор не искоренил тягу к людям. Путешествие в Полночь не прошло бесследно: отправляясь в страну Смерти, он еще был змеем – но теперь… какой же он теперь змей? Вик смеется. Хохочет. Даже шутит. Он чувствует, чувствует! Слишком много! Он хочет того, чего хочет лишь человек.

Будто путешествие в мир Смерти подарило ему жизнь.

Вик открыл глаза.

Впереди между деревьями показалась старая сосна: ветви раскинулись в стороны, могучие корни у основания сплелись, точно гадюки во время змеиной свадьбы. Там находился лаз, и только Вик знал этот путь.

Он знал все пути, ведущие в царство Господаря Горы.

Не знал лишь пути обратно из ловушки, в которую попал.

Шаги разносились эхом под тысячелетними сводами – здесь, под землей, всегда холодно и темно. Так любят подданные Господаря Горы. Так любил он, пока не увидел солнечный свет. На стенах сверкают камни, кристаллы и змейки – и не понять: то ли часть барельефа, то ли живая медянка притаилась на потолке. До того как Змеевик побывал в Золотом Дворце, великолепней этих он не видал палат.

Змеевик сбежал по ступенькам, мимо его ног во тьму скользнул черный хвост – значит, о его возвращении доложат. Вик прошел через анфиладу и наконец очутился перед огромными створками из позеленевшей меди. Два стража склонили перед ним змеиные головы. Створки медленно распахнулись, и Вик вошел в тронный зал.

По обе руки на пути к трону все кишело от сотен блестящих, извивающихся тел. Вик прошел вперед. Отовсюду устремились хищные взгляды, но Змеевик взял себя в руки.

«Я принц! – сказал он себе. – Я спустился в царство мертвых, единственный из детей отца говорил с Балауром, ранил Отца всех змей – я больше не последний из сыновей!»

Сердце Вика бешено колотилось о Лучезар, спрятанный на груди. Змеи шипели и сползали с колонн и стен, чтобы взглянуть на возвратившегося сына Господаря. Вик подошел к тронному месту, встал на колени перед статуей гигантского змея и склонил голову. С высоты донесся голос, древний, как шепот звезд:

– С-с-сын мой, ты вернулс-с-ся.

– Да, отец!

Вик не смел поднять глаз. Было страшнее, чем при встрече с Балауром, – мысли еще одолевали образы, что пришли в голову во время прогулки по ночному лесу. Он думал о ней. Волосы, одежда, вещи – за время путешествия все пропахло звериной шерстью. Отец это почует. А то, что Вик вернулся иным? Что больше не слышно в его голосе каменного равнодушия? Он слишком человечен!

«А если он мне откажет?» – Вик взглянул на черное кольцо и содрогнулся.

– Отец! Я прошел испытание.

Змеи и змееныши окружили Вика – он застыл посреди шума, свиста и скользящих теней.

– Я добыл Лучезар!

– Покаж-ж-жи!

Змеевик выхватил камень и поднял над головой. Зал осветили призрачно-зеленые лучи, и свист подданных Господаря пронесся ветром. Удивлены! Поражены! Вик почувствовал себя увереннее. Он поднял глаза: отец казался довольным. Два черных глаза вспыхнули даже ярче, чем алмазы в роскошном венце, покоящемся на его длинных волосах. Он протянул руку, и Вик вложил Лучезар и перстень в мраморные пальцы отца. Господарь сжал кольцо, и камень рассыпался пылью.

– Да будет так! С-с-сын мой, я рад принять тебя как нас-с-следника моих богатств и тайн земных недр. Отныне ты…

В воздухе просвистело – но не по-змеиному. Длинное лезвие ножа скользнуло по воздуху и воткнулось в горло Господаря. Змеиный король распахнул глаза, широко открыл рот и схватил воздух, но из горла вырвался хрип. Вик застыл, змеи обмерли. Повисла гробовая тишина, и в этой тишине слышалось лишь прерывистое сипение правителя.

Он потянулся к горлу – но из раны хлынула кровь. Пролившись на пальцы, она зашипела и зашкварчала, точно вода на сковородке. От багровых капель пошел сизый дым – и Господарь, закатив глаза, рухнул на колени.

– Отец!

Рядом с Виком возник гигантский Желтый змей – старший из сыновей Господаря. Одновременно со стороны кто-то отчаянно завизжал:

– Отвалите, гады! Ах вы, скользкие… ползучие… мерзкие…

Змеевик едва не упал, услышав этот голос. Он бросил взгляд на нож: рукоять из белой кости! Юноша развернулся. По правую сторону одна из дверей приоткрыта – та самая, ведущая на поверхность через Чертов палец. И вопили оттуда!

Никто не смел приближаться к задыхающемуся змею. Никто не знал, что предпринять, – такого в подземном мире не происходило еще никогда! Господарь взглянул на сына – Вика обдало леденящим холодом, – и его черные глаза застыли.

Господарь Горы дернулся и с последним хрипом испустил дух.

Какое-то время висела тишина.

Змеи зашипели разом. Громкий и страшный свист чуть не сбил с ног Змеевика – он прокатился по залу чудовищным ветром, всколыхнув волосы и пламя светильников. Тело Господаря Горы начало окаменевать. От кончиков пальцев окаменение расползалось выше и выше, пока наконец змеиный правитель не обратился в глыбу черного камня весь. Корона упала с головы и, звонко цокнув о каменные плиты, покатилась по ним сияющим кольцом.

За долю секунды, в которой смешались шипение, девичий вопль и ужас, Вик понял.

Выбора не оставалось.

Юноша кинулся к венцу, протянул руку и сомкнул на нем пальцы, но тут же в корону впились зубы Желтого змея.

Они схватили венец одновременно.

Корона загудела – будто зазвенел колокол, – и этот долгий гул прокатился сквозь тело Вика, отозвался в стенах и пронесся дальше, через залы и сокровищницы, пока не ухнул в глубины земли.

– Господарь Горы мертв! – кто-то громко прошипел в толпе.

Змеевик поднялся на ноги, не выпуская венца, – а с другой стороны корону по-прежнему сжимала пасть Желтого змея, вытаращившего лютые глаза. Вик развернулся к змеиной толпе. Тысячи разноцветных колец поднимали головы, со всех сторон на Вика и его брата громко шипели. Возле двери, ведущей к Чертову пальцу, появилась девичья фигурка – и сердце Вика полоснуло болью. Змеи оплели Дику с головы до ног и вытолкнули в зал. Стражи угрожающе распахнули пасти у горла девушки.

– Стойте! – приказал Змеевик.

Змеи застыли, но девушку не отпустили.

Подполз дряхлый полоз – его зубы давно вывалились, но ему, древнейшему и мудрейшему, приносил еду молодняк. Полоз прошипел:

– Нес-с-слыханное дело… Нес-с-слыханное…

– Что гласит закон? Что глас-с-с-с-сит закон?

– Закон глас-с-сит, – полоз прищурился, – что кос-с-снувшийся первым венца Господаря – буде тот мертв – и с-с-станет новым Господарем!

– Двое! Двое! – зашипели змеи.

Змеевик почувствовал их ненависть и зависть – на его месте хотел оказаться каждый из этих тысяч! Ведь прежде никто и предположить не мог, что Господарь Горы, проживший вечность под Горами, может умереть.

Как обычный человек.

Пот струился по лицу Вика, его колени дрожали, но он нашел силы стоять перед советом змей, который решал его судьбу.

Его и Дики.

Если они выскажутся не в его пользу, в тот же миг стражи вонзят зубы в ее горло, и тогда… «Дика!» – мысленно вскрикнул Змеевик. Их взгляды столкнулись: голубые глаза блеснули, точно осколки льда. Так же режут, колют, причиняют ему боль.

«Дика… Милая… Что же ты наделала?»

Змеевик понял: вот зачем она пошла в оружейную палату! Чтобы найти оружие против Господаря Горы. Но ведь нож ее собственный! Что за оружие она тогда отыскала?

Змеевик нахмурился и тут же ахнул от понимания: он сам боялся одного – яда своего отца, который, в отличие от других змей, мог его убить. А его отец боялся… Вик вспомнил, как выплеснувшаяся из раны кровь зашипела, испуская дым.

«Яд! Нож был обмазан ядом. Кажется, я знаю чьим».

Если он боялся своего отца, то Господарь Горы тоже… боялся своего отца!

«Балаур!»

Шипение взорвалось громогласным эхом:

– Битва! Битва! Битва!

Змеи сползлись плотным кольцом, и Вик судорожно сжал одеревеневшие пальцы на короне, боясь ее отпустить.

– Битва! Битва! Битва!

Полоз поднял подслеповатую голову:

– Мы порешили-с… Двоим Государям не бывать – с-стало быть, выход – это битва. Один из вас-с-с станет Государем – тот, кто ос-с-станется жив!

Желтый змей подтянул тело, сворачиваясь в мощные толстые кольца, и грозно взглянул на своего брата Змеевика. «Люди назвали бы это братоубийством, – подумал вскользь Вик. – Но это змеиный закон». Он знал, что иного выхода не будет. Один из них останется. Другого ждет смерть. Таков закон природы. Без жалости и милосердия. И коли приходилось решать спор – то проигравшего не оставалось, лишь мертвец.

Их окружили змеи. Вик положил корону на каменные плиты. Отошел. Его брат отполз дальше. Юноша оглянулся на Дику – сердце гулко и дробно стучало, и вдоль позвоночника струился холод. Змеевик бросил на пол заплечный мешок, смахнул с лица косицы. Рука нащупала ножны, сжала холодную рукоять – и Змеевик выхватил сияющий клинок.

Змеи зашипели.

– С-с-сражайся как з-з-змей! – свистела толпа. – З-з-змей!

Но Вик ослушался. Вдруг он перестал быть испуганным юнцом; древний боевой дух воспрял в его крови, и Змеевик, получивший благословение в схватке с Балауром, стал теперь воином.

Янтарные чешуйки на теле брата отблескивали глянцем в мерцании светильников. Желтый змей – старший из его братьев. Самый сильный, рослый и длинный из всей сотни сыновей, рожденных от союза Господаря Горы и людских женщин, – и прежде Вик никогда бы не помыслил поднять на него руку. Но теперь все изменилось. Из последнего ребенка Государя Змеевик стал вровень с первыми и теперь будет биться за право стать новым правителем.

«Дика! – подумал Вик. – Если я проиграю…»

– Раз-с, два-с, три-с!

Громадный змей развернул огромные кольца и бросился в атаку. Зубастая пасть распахнулась, и юноша едва успел отскочить и занести длинный меч – но змей, оказавшийся проворней тяжелого клинка, ускользнул за спину. Мелькнула желтая молния – хвост прорезал мрак и ударил Вика в грудь. Удар вышиб воздух из легких, и Вик полетел на пол.

Юноша грохнулся на лопатки, а хвост взметнулся над ним колонной и тут же обрушился, чтобы раздавить ужасающим весом. Вик собрал все мужество, сжал пальцами рукоять и со всего маху резанул клинком. Воздух свистнул, – лезвие мелькнуло серебром и полоснуло летящий хвост. В лицо Вика брызнул багровый фонтан.

Сзади яростно зашипело. Змеи вокруг сплелись плотнее, свистели, шипели и раскачивались, высовывая раздвоенные языки. Вик с трудом перевернулся и встал на колено. Вовремя. Желтый змей подтянул к себе окровавленный хвост, распахнул пасть и, обнажив острые клыки, напал вновь.

Кровь Змеевика вскипела. Посреди его лба полыхнуло, будто кто ткнул горящей головней – словно глаз, нарисованный Йонвой, а затем стертый, вновь пробудился. Юноша вскочил на ноги, обуреваемый жаждой сражения, и бросился навстречу брату.

Меч сверкал и со свистом обрушивался на противника, Желтый змей изгибал блестящее тело, норовя сбить Вика раненым хвостом, шипел и хрипел, а Вик, сцепив зубы, раздавал удары. Вдруг змей извернулся и вонзил клыки ему в руку – и Вик вскрикнул от боли, но не растерялся: голова брата оказалась совсем рядом, и Змеевик, воспользовавшись этим, разрубил могучую шею пополам. Из обрубка вырвался фонтан крови и окатил лицо юноши, а гигантская голова подлетела в воздух, прокрутилась несколько раз, упала на пол и в полной тишине откатилась в сторону.

Вик тяжело опустил меч, отбросил с глаз окровавленные косицы и утер лицо подолом рубашки. Сердце бешено колотилось, боль обжигала лоб и левую руку, а тело звенело, как металл.

Он победил.

Убил брата.

И стал первым из змей.

Змеевик почти не слышал, как засвистели и зашипели змеи, сползаясь со всех сторон, – уловил лишь вопль Дики: «Вик!» Вдруг змеи расступились, и к нему подполз бронзовый полоз, неся в зубах сияющий венец.

– Преклони колени-с!

Вик послушался и склонил голову. Тяжелый венец, украшенный самоцветами и смарагдами, едва коснувшись головы Вика, вновь загудел; гул пронесся сквозь тело и через палаты – но не такой, как прежде, а серебряный, звонкий и юный.

Вик поднял лицо. Дряхлый полоз, сощурившись, оглядел нового короля и вдруг на всю залу воскликнул:

– Да здравс-с-ствует Мертвый Господарь!

Шипение тысяч змей слилось в единый долгий шум, и Змеевик почти оглох. Он не испытывал радости, до сих пор не понял даже, что стал верховным змеем, что теперь великолепный дворец и многочисленные слуги – его. Что Вик отныне и до конца времен – правитель Горы.

Любой из миллионов змей, окруживших его, потерял бы сознание от счастья и гордости.

В голове же Вика билась одна мысль: «Дика будет жить».

Несколько могучих змеев подхватили юношу, подняли в воздух над ликующей толпой и отнесли к тронному месту. Там еще темнело окаменевшее тело его отца.

– Мертвый Гос-с-сподарь, Мертвый Гос-с-сподарь, – шипели змеи.

Змеевика поставили на ноги. Прежде здесь стоял его отец, теперь с пьедестала взглянул он сам.

Вик выпрямил спину. Мышцы отяжелели, налитые силой. Раненая рука, все еще сжимающая рукоять, теперь не дрожала – душу юноши наполняла радость от невероятной победы. Вик поднял голову, увенчанную великолепной короной, и воздел руку. Когда он повел ладонью справа налево перед толпой, ползучие твари упали перед ним ниц.

Он больше не Виктор. Не Змеевик. Отныне и до конца времен его истинное имя – Мертвый Господарь. Теперь он – Хранитель сердца Карпат.

Вдруг Вик заметил, что над кишащей массой возвышается одна голова. Синий змей, чье тело украшали лучезарные сапфиры, второй по старшинству после Желтого, высоко держал голову и смотрел на нового короля с вызовом. Змеевик указал на него, но тот не склонился. Гады подле него зашипели и засипели, а Синий змей четко проговорил:

– Я не поклонюсь Господарю, который человек.

Движение в живой массе замерло. Весь мир, казалось, стих – и в этом молчании послышался долгий нарастающий ропот, словно из-за гор шла и наливалась электричеством гроза. Сначала загудели дальние ряды, затем ближе и ближе, и Синий змей повторил громче и уверенней:

– Я НЕ ПОКЛОНЮСЬ ГОСПОДАРЮ, КОТОРЫЙ ЧЕЛОВЕК!

Ропот волной захлестнул зал, и толпа взорвалась криками: «Он прав!», «Ты – человек!», «Мы подчинимся лишь змею!», «Ты не наш король!». Нахлынувшая было радость покинула Змеевика. Парень бросил взгляд на Дику – бледная девушка по-прежнему стояла у стены, обвитая стражниками. Взгляд ее голубых глаз заставил Вика очнуться и собрать все мужество. «Я должен. Ради нее». Скрепя сердце Змеевик повысил голос:

– Я добыл Лучезар. Сразился с Балауром Великим и получил благословение на царство. Я первый коснулся Господарева венца. Я победил Желтого змея! – Он вскинул окровавленные руки. – Я убил своего родного брата, следуя вашему – нашему! – закону змей! Я – ваш Господарь! Подчинитесь!

Змеи зароптали, зашипели, со страхом отползая от Вика, – и он чувствовал, что его окропленное кровавой росой лицо внушает им ужас, но по-прежнему в толпе витало сомнение. Синий змей подобрался ближе, извиваясь гибким блестящим телом, – твари так и расползались у него с пути. Змей поглядел на девушку, затем на Вика – и Вик испугался той непокорной злобной искры, что вспыхнула в ярко-синих глазах.

– Ты отправилс-ся в царство С-с-смерти, чтобы добыть Лучезар и с его помощью отринуть человеческую кровь и стать змеем. Но ты так и не использовал камень… Я не назову тебя с-с-своим Господарем, покуда ты не обратишьс-с-ся до конца!

Вик сухо сглотнул. Глаза змей нацелились со всех сторон, и сердце колотилось до боли. Больно, слишком больно. Если он использует Лучезар, больше никогда не станет человеком. Никогда не будет с ней. Балаур же проклял его: и если Змеевик использует камень, он вечно будет страдать оттого, что в своей жалкой и краткой человеческой жизни так и не испытал любви.

«Что мне делать?»

Еще недавно безысходность сменилась ликованием, а вот теперь нахлынуло отчаяние. Он в ловушке!

– С-с-совет, с-с-совет, – зашипели змеи.

Старейшины королевства окружили Вика и свистели, шипели и клекотали, с жаром обсуждая, следует принять им Господаря-человека или послушать слова его противника. Наконец совет расступился и к Вику подполз бронзовый полоз:

– Не гневайс-ся, Мертвый Господарь. Мы согласны принять тебя и будем верны вашему Змеиному Величеству до тех пор, пока Луна не взойдет на западе, однако сделаем это лишь, если ты отринеш-ш-шь человеческий лик и примешь змеев – навсегда! Иначе власть перейдет к тому, кто победит тебя в с-с-смертном бою. А выступать против тебя будут вс-с-се твои братья: победив одного, ты будешь сражаться с другим – и так, покуда не одолеешь всю с-с-сотню – или кто-то из них не одолеет тебя! Даем срок в одну луну – по окончании этого срока ты должен явиться к нам змеем!

Змеи зашипели и заерзали, но Вик сдвинул брови и кивнул.

– Да будет так!

«Ты должен платить за то, что коснулся венца. За то, что спас ее от гибели. И ты заплатишь эту цену, – сказал себе Вик, – но не сейчас».

Змеевик сжал в руке Лучезар. Этот месяц он – Мертвый Господарь. Пока еще. Сразиться с сотней братьев? Он не выстоит! Останется лишь принять их условие. «У тебя останется еще месяц, чтобы прожить его как человек».

Весь этот месяц ему придется держать змей в узде, чтобы они слушались его – совсем юного Господаря, да еще и человека. Змеи не какие-нибудь котята. Вдруг кто-то из них задумает отомстить Дике, как сделал его отец? Нет! Он станет Господарем навсегда, чтобы уберечь ее от мести…

Осталась лишь одна задача. И если они сейчас не повинуются… «Они будут слушать меня. Я – их Господарь!» – сказал себе Вик. Допусти он сейчас малейшую ошибку, все это несметное полчище растерзает и его, и ее… Змеи подчиняются лишь сильнейшему. Ему нужно задушить в себе чувства. Чувства – это слабость.

Змеевик знал, что сейчас испытывает последнее терпение своих подданных, но не мог поступить иначе. Именно для этого он и стал правителем смертельно опасного народа, чтобы сказать:

– Отпустите девушку!

Стражники заколебались. Новый Господарь отпускает убийцу своего отца? Возмутительно! Змеи ожидали, что человека ожидает долгая и мучительная казнь, как только окончится выбор нового Господаря, – а тут такое! Глаза Синего змея вспыхнули вновь. Змеевик видел недовольство толпы, но поднял руку и заставил всех замолкнуть:

– Отпустите!

И, взглянув на его окровавленное лицо, змеи повиновались.

Какое-то время Дика стояла не шелохнувшись. Смотрела на него, Вика. Парень смог лишь кивнуть, надеясь, что она прочтет в его глазах: «Беги!» Девушка скользнула взглядом по его рукам, с которых все еще капала кровь, вздрогнула и метнулась к щели в дверях.

«Только не оборачивайся, – взмолился про себя Вик. – Беги, милая, беги так быстро, как только сможешь, – и не оборачивайся на меня».

И только когда девушка выскочила в дверь, он сделал то, что должен был выполнить победитель смертельной схватки. Вик отстегнул от пояса меч, один из слуг сразу подхватил драгоценный клинок. Снял с себя сапоги, расстегнул рубаху и наконец разделся донага.

Змеевик спустился с возвышения к лобному месту, где собирался совет. Здесь в полу было вытесано углубление в форме прямоугольника. Юноша приложил ладонь к выпуклому камню у подножия трона. Пол прямоугольника начал опускаться.

В этот бассейн когда-то окунался его отец. Теперь очередь Вика.

– Великая земля, Я – твой сын, Ты – мать моя.

Из щелей в камнях забили ключи, и бассейн заполнился водой. От фонтанов поднимался пар, из самых глубин земли вырывалась горячая вода. Змеи приволокли тело мертвого Желтого змея, бросили в купальню, и вода окрасилась в красный цвет.

Вик опустил ноги в воду, чуть не вскрикнув от обжигающего кипятка, но не отступил. Вода поднялась до места, где посередине его грудной клетки белел шрам в виде креста.

– Змею – змеево!

То была главная клятва подгорного царства.

– Змею – змеево! – подхватила толпа слова Змеевика, и между колонн пронеслось громогласное эхо.

Вик сделал несколько шагов в кровавой воде.

– Камню – каменное!

Вода схлынула. Из щелей с шорохом посыпались мелкие алмазы, и бассейн наполнился сверкающей массой.

– Камню – каменное! – подхватил хор.

Вик сделал еще несколько шагов.

– А человеку…

Горло перехватило. Он понял, что не может это сказать. «Давай. Соберись! Ради нее!»

– А человеку, – прошептал Вик, – прах.

Сияющие камешки быстро втянулись, пыль схлынула в щели, каменные плиты опустели. Зал замер. «Услышит ли меня земля?» – испугался Змеевик.

Плиты вздрогнули и разошлись – из темных отверстий вырвались густые пепельные облака, и обнаженное тело юноши потонуло в серой пыли.

– А человеку – прах!

Так звучала главная присказка этого народа: «Змею – змеево, камню – каменное, а человеку – прах». Дети Господаря должны были отринуть человеческую природу, чтобы взойти на престол, ибо то, что предназначено человеку, – прах; лишь камень и змеиная мудрость вечны.

Небо на востоке заалело. От реки разливался перламутровый туман, и в деревьях на холме запели птицы. Наступало утро. Дика захлопнула дверь каморки на засов. Не достанут. «Гады. Твари ползучие!» Сердце колотилось, как у бешеного зайца, и девушка никак не могла отдышаться. Поднесла руки к лицу. Дрожат. Вот как. Она, Шныряла, дрожит! Небывалое дело.

Да и ночка выдалась небывалой.

Когда Вик прощался, Дика поняла, что произойдет в царстве Господаря Горы, – времени оставалось мало. Она вспомнила, как Чертов палец перевернулся во время испытания Макабра, рванула туда – и примчалась вовремя! Вик только вошел в залу, как она появилась у двери. Девушка не стала дожидаться, пока отец прикончит парня или сделает его одним из мерзких змей. Всем сердцем Шныряла ненавидела Господаря.

«Ты у меня поплатишься за все, – скрежетала зубами девушка. – За то, что сделал меня нежительницей! За то, что чуть не убил Виктора! Старый червяк!»

Оказавшись тогда в оружейной палате, Дика взяла то, что могло убить Господаря Горы, – яд Балаура! Ну, а ножи метать она всегда была горазда.

Но то, что произошло дальше…

Квадрат окошка понемногу светлел: рассвет захватывал небо. Шныряла плюхнулась на кровать и сжала руки на коленях. Нет сил ждать, думая-гадая, как же он там!

«Виктор…»

Дика подловила себя на том, что не может выкинуть его из головы. А то, как сердце колотилось при взгляде на его будто выточенное из мрамора лицо? Когда смотрела в эти глубокие зеленые глаза, обрамленные длинными ресницами…

– Дура! – упрекнула себя девушка. – Дура набитая, и башка твоя – мешок с соломой! Ты Кобзаревой брехни наслушалась?

Но Шныряла давно поняла, что так просто от этих мыслей не избавишься.

– Идиотка, – подытожила она. – Виктор уже не тот, что прежде. Ты просила его остаться. Если бы он действительно… тебя… Если бы он дорожил тобой, – поправилась Дика, боясь сказать лишнего, – не поперся бы к отцу в его идиотское царство! А тут вернулся – и ты снова уши развесила… Тебе ли о нем мечтать? Будто в зеркало себя не видела! Друг детства? В детстве детям все одно: лишь бы играть с кем-то… он и играл с тобой… А это – другое. Думаешь, ты ему нужна такая?

Дика с досады пнула горшок, и тот откатился к куче хлама. Шныряла подскочила и зарылась в мусор: где-то там под треснутыми кувшинами поблескивал осколок зеркала.

Дика ненавидела зеркала за то, что в них можно было увидеть себя.

Она распрямилась, трясущейся рукой подняла к лицу зеркальце. Убрала непослушную прядь, заглянула в осколок. Повертелась вправо-влево.

Бледное острое личико. Подбородок торчит. Губы тонкие, а зубы – не зубы вовсе! Настоящие клыки. Нос длинный, таким только прорехи в занавесях делать. Тени под глазами. А сами глаза? Один влево смотрит, другой вправо. Красота, куда уж там! Разве что цвет интересный – льдисто-голубой… Лишь одно в ней хорошее… Шныряла стащила косынку, и на плечи хлынули золотисто-рыжие волосы. Длинные ручьи заструились до пояса огненным каскадом.

Да, красивые. И все же…

Дика скривилась.

– Он зовет тебя Дакиэной, но разве ты волчица? Подзаборная шавка! – горько выплюнула она в отражение. – Шныряла, вот ты кто! Думаешь, они зря тебя так прозвали? Да погляди на свою рожу! Кому ты нужна такая – рябая, косая? Ему ли, принцу? Тьфу…

Шныряла сплюнула.

– Зря ты рисковала, спасая его от отца… Может, ему и не хотелось вовсе…

Шныряла вспомнила, как Виктор вел себя после боя с Балауром. Сердце радостно сжалось, но тут же заныло. «А может, Балаур про другую говорил! С чего ты взяла, что о тебе? Не забывай, ты – Шныряла и всегда ею будешь! Та, кто шныряет под заборами, кого все пинают, кто никому не нужен!»

В дверь неожиданно постучали, и Шныряла напряглась. В мыслях нарисовалось змеиное полчище, притаившееся за крокусами, но девушка спохватилась: «Ага, стали бы эти ползучки стучаться». Дика схватила со стола нож, подкралась к двери и, прижавшись ухом к косяку, прохрипела:

– Кто там?

Тишина. Лишь ветер свистел на холме. Дика оглянулась на окошко: между деревьями посветлело, от травы поднимался курчавый туман. Она рванула засов, и дверь со скрипом приоткрылась. Дика высунула острое личико в щель и обомлела.

На пороге стоял он. В новых одеждах, черных, будто полуночная мгла. По низу мрачного камзола – вышивка змей, переплетенных в танце. Руки сцеплены за спиной. Не шевелится. Смотрит. Косы закинуты за плечи, лицо – осунувшееся, бледное. Лишь глаза светятся изнутри зеленым огнем.

Дика вдруг вспомнила, что оставила косынку на столе. Она швырнула на кровать осколок зеркала и вышла на порожек. В горле пересохло, да еще парень смотрел так, что ей стало не по себе. От его лица веяло опасностью и огнем. Дика мысленно дала себе пощечину. «Не смей раскисать. Ни один взгляд не превратит тебя в тарелку манной каши!»

– Что тебе, Вик?

Грудь юноши тяжело вздымалась и опускалась. Он продолжал смотреть. Шныряла скользнула взглядом по его шее – чистая. Кровь хоть отмыл, а то, после того как тюкнул змея, с головы до ног был в красном.

Наконец парень разомкнул губы:

– Я больше не Вик.

Шныряла хотела пошутить, но слова застряли в горле.

– Отныне мое имя – Мертвый Господарь.

Юноша приподнял подбородок, по-прежнему не отрывая от нее глаз, – и в животе Шнырялы заныло от этого взгляда. Она прокрутила в памяти сцены, которые видела в подземелье. Тот бой… И то, что Вик надел венец…

– Дика…

У Шнырялы поползли мурашки по коже от его низкого, мягкого голоса. «Дика…» – пронеслось в голове эхо, и на мгновение Шныряла растеряла всю ершистость.

– На исходе этой луны я окончательно стану Господарем. В моей груди будет биться Лучезар, который навсегда превратит меня в змея. Нет пути обратно. – Вик покачал головой. – Дика…

Шныряла переступила порог и закрыла за собой дверь. Туман выползал из-за деревьев белым и сизым кружевом, вился у ног. Под корягами еще таилась ночная тьма, и на небе по-прежнему сияли последние звезды, но утро побеждало. Воздух пах сыростью и весной. Ветер едва заметно перебирал волоски на голове Вика, и вдруг Шныряла вспомнила первую встречу с ним. Каким он был… Совсем мальчишка! Наивный Виктор смотрел огромными от удивления глазами на город. Все ему было в новинку! И он слушал ее, всезнающую подругу-бродяжку! Сейчас перед ней стоял другой человек – взрослый и холодный. Интересно, остался ли тот мальчишка внутри Мертвого Господаря?

– Прости.

– За что?

– Прости, что появился в твоей жизни в тот вечер. – Голос его был тих и неловок. – Прости, что причинил тебе столько зла. Я – причина всех твоих бед.

Змеевик поглядел на ее каморку, и Шныряле вдруг сделалось стыдно за лачугу. За кровать, сколоченную из ящиков. За накиданное грудой тряпье и горшки, которые Вик увидел, когда она приоткрыла дверь. И особенно за то, что перед его приходом она смотрелась в зеркало.

– Если бы я только мог – ты даже не знаешь, что бы я отдал, чтобы никогда, никогда не пересекать твой путь. Быть может, прыгни ты в соседний люк… Или если бы я выбрался на другой улице… Мы бы не встретились. Сейчас ты жила бы в Китиле и была счастлива. Я все испортил, Дика. Это все из-за меня.

Шныряла хотела прикусить язык, но слова помимо воли ринулись наружу.

– Из-за тебя, Вик? Чушь! Смерть такая – бьет всех без промаху. Плевать ей, принц ты или нищенка, она подкосит всех. Отнимет все, что у тебя есть! Ты не можешь знать, как и что было бы. Вдруг я бы получила бутылкой по башке? Или свалилась с лестницы? Сдохла от голода?

Вик отшатнулся.

– У Смерти свои планы. Не вини себя, понял?!

Змеевик закрыл глаза, прижал пальцы к векам и тяжело задышал. Мотнул головой, и косицы грустно звякнули:

– Дика… Я думал… Думал…

Змеевик вдруг отнял ладони от лица, перехватил ее руку, и от этого прикосновения девушка вскрикнула. Юноша сжал ее пальцы в своих ладонях – чуть влажных и холодных, точно камень, и Шныряла обмерла.

– Дика, у меня есть только месяц, чтобы прожить его как человек. Но послушай же меня внимательно!

Он глубоко вдохнул и разразился тирадой – столь горячей, что Шнырялу бросило в жар.

– Если бы я родился в городе и мы встретились как обычные дети, все могло быть иначе! Но, Дика! Мне плевать на это, слышишь? Плевать, что теперь я не смогу коснуться тебя, что ты никогда не станешь моей женой и что будущее у нас в прошлом. Мне плевать! Живым или нежителем – я бы все равно сказал то, что скажу. Дика, слышишь? Я счастлив как никто другой на этом свете! Потому что мне не придется дожидаться, пока луна покатится вспять, чтобы сказать… Дика, я люблю тебя!

Шныряла задержала дыхание, не веря своим ушам. Сердце неистово колотилось в ее груди, и она подумала было, что ослышалась. Это сон? Нет же! Виктор из плоти и крови, хоть и мертвец, спустя годы стоит перед ней и держит ее за руку. И это его слова. И как Вик на нее смотрит – бледный, потерявший все самообладание. Какой еще Господарь! Он сейчас точь-в-точь тот взъерошенный мальчишка, которого Шныряла встретила в прошлой жизни.

– Пусть для всех я буду Мертвым Господарем, но ты знаешь другое мое имя – и оно также будет истинно. Дика… назови его. Пожалуйста, назови меня по имени.

И Шныряла, с трудом сглатывая комок, выдавила:

– В-виктор…

– Дакиэна…

Виктор какое-то мгновение колебался, глядя на нее, – и Дика даже не поняла, что он собирается сделать, – а когда поняла, уже было поздно. Он глубоко вдохнул и сделал то, чего ни один нежитель делать не мог – потому что после смерти у нежителей не было семей. Не было детей. Касаться друг друга так было не положено, и Вик совершил величайшую дерзость. К счастью, никто из кладбищенских их не видел, и этот миг разделили лишь тишина и рассвет.

Шныряла невольно застыла под его прикосновением, которое оказалось неожиданным, точно удар. Когда же она наконец поняла, что Виктор ее целует, Дика попыталась отстраниться, но он не дал ей это сделать, удержав ее руки в своих. Губы Виктора нежно касались губ Шнырялы, оставляя на лице запах травы и тумана. Юноша часто и тяжело дышал, его дыхание скользило по ее щеке – и от этого по коже бежали мурашки. Он прикасался губами снова и снова, одну ладонь робко положил на талию, а второй провел по волосам. Его пальцы бережно касались длинных рыжих волн, перебирали локоны, и он крепко прижимал ее к себе. Шныряла закрыла глаза.

Весь мир исчез.

Она перестала быть ощеренной дворнягой и стала девочкой – беззащитной девочкой, которую обнимал тот, о ком она грезила холодными ночами в детстве.

Только сейчас все происходило на самом деле.

Глава 4. О невидимке, стучавшем в двери

Весна приходила из года в год, тысячи лет.

И каждый раз – словно в первый и последний.

Так было и сейчас.

Тео надеялся обрести счастье в Макабре, вернуть семью, но Смерть нарушила его планы. Поиграла и бросила. Насовсем ли? Он сомневался… И все же, пусть у Теодора ничего не осталось, он был счастлив – странно-то как! – вернуться на кладбище. Словно за это время погост, бестолковые и странные нежители, чердак проклятого дома стали ему родными. Стали домом.

Прошла всего пара дней, как Тео вернулся из Полуночи, – в мире Смерти он пробыл почти что месяц, здесь же прошла секунда: он вернулся в ту же ночь двадцатого марта. Санда отправилась в город, и на следующий вечер Тео пришел к ее дому, но в комнате девушки окна были темны. Санда не вернулась домой. Он искал ее, бродил по улицам и выискивал вихрастую челку среди прохожих, и всякий раз, встречая невысокую темноволосую девушку, чувствовал, как сердце в груди екает.

Санды он не нашел.

Теодор приглядывался к людям, прислушивался к разговорам в городе, ожидая уловить новости о необычных событиях, – но впустую. Мир затих. Было то затишье перед бурей?

В Трансильвании тем временем наступила весна. Горные склоны, великолепный вид на которые открывался с чердака проклятого дома, еще покрывала бурая растительность, но лес уже подернулся зеленью. Вечером от реки поднимался белесый пар. Тео просыпался, лишь когда на востоке загорались первые звезды. Они вспыхивали из ночи в ночь, всегда. Ничто в природе не угасает. Нет в мире ни начала, ни конца – лишь беспрерывный ход жизни по кругу. «Время – это плоский круг». Как и Макабр. Смерть устраивала игру каждое столетие, чтобы выпустить Йонву… Так было всегда, сказала Горгулья, и добавила, что Смерть – самое упорное существо… Она всегда устраивает Макабр, чтобы исполнить свое желание.

Значит, вот чего она хочет!

Смерть ждет, чтобы Йонва разрушил этот чудесный мир. Чтобы эта весна стала для людей последней. Смерть хочет увидеть жестокую бойню, которая закончится гибелью человечества. Вот что ей нужно. Трупы.

У нее нет иных развлечений.

Тео вспомнил лицо, смотрящее с трона. Его собственное лицо, но даже у угрюмого Теодора не было того выражения, что имела Смерть: двойник пугал одним лишь взглядом – холодным, бесчувственным, беспощадным.

– Я отомщу. Не знаю как, но однажды мы поквитаемся! И если ты меня сейчас слышишь, – шептал Теодор, выискивая силуэты в пляске вечерних теней на опушке леса, – если ты меня слышишь, знай: я отомщу тебе!

Однажды вечером произошло забавное событие.

Теодор открыл глаза, лежа на жесткой доске под крышей чердака. Откуда-то доносилось настойчивое пиликанье. Тео зажмурился и перевернулся на другой бок. Пиликанье усилилось, стало еще надрывней.

– Да господи, кому не спится!!!

Тео потянулся, вдохнул сумеречный воздух и подошел к слуховому окошку. С ржавого гвоздя спустился жирный паук и закачался перед носом.

– Привет, дружище! – буркнул Тео.

Он даже по паучкам соскучился! Тео приоткрыл дверцу и глянул вниз, на кладбище.

– Хватит пиликать так, как будто кошку мучают!

Из клумбы вылезла всклокоченная голова мороайки. Тетка Фифика, зевая во весь рот, погрозила кулаком скрипачу – тот стоял под чердаком и выводил пассажи, от которых уши сворачивались в трубочку.

– Нашел время для концертов! Спать честным людям не дает! Я тебе эту скрипку сейчас…

Подле Фифики из земли высунулась голова нежительницы Марты и захлопала сонными глазами. Чуть не столкнувшись друг с другом носами, тетушки на мгновение застыли – и вдруг, позабыв о скрипаче, кинулись друг на друга:

– Ты снова улеглась в мою могилу?! Чтоб тебя пес побрал, Марта-а-а! Иди в свою!

– Это ты в мою залезла, карга старая! А ну кыш отсюда! Иди своих червей пугать!

И тетушки, вцепившись друг другу в призрачные волосы, принялись кататься по земле.

«Да… – хмыкнул Тео, – пройдет одна ночь или тысяча, а эти соседушки все будут выяснять, кто где захоронен! Чем бы нежители ни тешились, лишь бы меня не доставали…»

Скрипач завидел Теодора и махнул рукой. «Чего ему нужно?» Теодор поправил теплый кожаный плащ и спустился на землю. Весна вступила в права: тут и там трава налилась изумрудной сочностью, а у оградки в ветвях деревца суетливо переговаривались горлицы, облюбовав ветви для маленьких гнездышек. В небе разгорелась комета: прежде чем спуститься, Тео задержал взгляд на хвостатой звезде. Сияющая голова звезды отливала багрово-красным, точно воспаленный глаз.

Кладбищенский музыкант вновь провел смычком по рассохшейся скрипчонке, – и, рассекая ветер, над землей пронеслись душераздирающие звуки.

– Сколько можно дрыхнуть! Наконец-то разбудил тебя! – накинулся старик.

– И не только меня, – хмыкнул Тео.

Из земли высунулось еще несколько голов – морои грозили скрипачу кулаками и обещали сделать из его кишок новые струны, но тот лишь отмахнулся.

– Это какое-то безобразие! – возмутился он.

– Так почему вы не прекратите эту игру?

– Да я не про скрипку! – вскинулся скрипач. – Звезда!

– Что?

– Лежу я, значит, на могиле, никого не трогаю. Смотрю в рассветное небо. Мечтаю о новой скрипке. И тут – пшшшш! – через все небо звезда. Ну, думаю, надо загадать себе новую скрипку! Но не успел я и рта раскрыть, как эта самая звезда рухнула – куда бы вы думали, юноша? Прямо на мою могилу! Я еле успел отскочить, как этот огромный огненный шар грохнулся о мое надгробие и – кракс! – расколол его! Святые угодники, за что мне это?! Я же просил подарить мне новую скрипку, а не угрохать старую!

Старик протянул Теодору смычок – на старом дереве темнела трещина.

– Я должен немедленно подать жалобу!

– На что?

– На звезды! Нельзя просто так падать на головы честным людям только потому, что надоело висеть на небе!

Теодор буркнул что-то невразумительное и потопал мимо. «Нашел ради чего будить!» Но едва он отошел на несколько шагов, позади послышалось суетливое пыхтенье.

– Черт возьми, ну что еще?

– Но-но-но, юноша, не сквернословьте! – нагнавший Тео старик погрозил пальцем. – Я вспомнил, зачем пришел! Ей-богу, только эта проклятая звезда грохнулась и расколотила мою могилу, а с ней скрипку, я вдруг понял, что мне до жути хочется…

– Сыграть кому-то истерику под окнами?

– …Рассказывать сказки!

Тео уставился на скрипача.

– Сказки?

– Именно! – серьезно заявил старик. – Отныне я прекращаю занятия музыкой и буду зваться Кладбищенским Сказочником!

«Да хоть Кладбищенским Болтуном, отстань же от меня!»

– Когда я чудом выжил после падения этой звезды…

– Выжил? Но вы же и так мертвы!

– Не перебивай! Когда я спасся от этой звезды, то меня словно осенило – я должен пойти и рассказать сказку Теодору Ливиану!

– Знаете, мне не пять лет, чтобы слушать сказки… и у меня дела. Прощайте.

– О нет, юноша! Сказки – это удел взрослых! Вы обязательно должны уделить мне пять минут и послушать…

– Нет!

– Сказки – это мудрость веков! В сказках сокрыта истина! В сказках есть ключи ко всем дверям!

– Нет!

– Вы должны послушать! Погодите! Как насчет сказки о трех поросятах?

Теодор отмахнулся и зашагал прочь.

– А о злом волке? О Фэт-Фрумосе и его летающем коне? О волшебных бобах, светлячках, бедных музыкантах и их невестах-принцессах? О Ненависти? А, юноша? О Храбрости? О Совести? Ну, погодите! А о Любви-и-и?..

Тео остановился, будто влетел лбом в невидимое надгробие.

– Ага! – Старик хихикнул. – Так и знал! Все в вашем возрасте хотят знать о любви!

Тео судорожно соображал, переводя взгляд с одной могилы на другую.

«Л…»

Юноша гулко сглотнул, прищурил глаза. Над горизонтом угасал огонь заката, и теперь багровое око бросало на землю призрачно-красные лучи. Тео оглянулся.

Они еще не знают, что Йонва на свободе. Где же он? Что сейчас делает? Сначала Тео подумал, что ничего страшного не случилось: мало ли что там Кобзарь сказал… Ведь все по-прежнему. Больше не нужно искать загадки, носиться в поисках игральной кости. Все живы, счастливы.

Шныряла отмахнулась, едва Тео заикнулся о Йонве. Но Теодору что-то не давало покоя. Что Глашатай пытался подсказать на этот раз? Ведь и в Полуночи он советовал… Они же пропустили все мимо ушей.

«Когда в мире людей появляется великое зло, оно вызывает ответную реакцию – не менее великое добро».

– Рассказывайте.

Старичок ехидно захихикал.

– Итак, сказка о Невидимке!

Скрипач запрыгнул на ближайшее надгробие, и тут же из могилки, поросшей крокусами, высунулась всклокоченная голова Бужора Болдуряна:

– А ну слезь! Слезь, я тебе сказал!

Музыкант отмахнулся от мороя и, подманив юношу, проскрипел:

– Значит, так, юноша… Откуда история – не помню. Другие матушка рассказывала, какие-то я слыхал у костра от чабанов, а откуда эта – не помню, хоть убей! Однако сказка забавная, что ни говори…

– Ближе к делу можно?

– Тра-та-та, какая спешка! Ох уж эта молодежь – впрочем, оно и понятно, не зря-то вернулся ради сказки о любви, а?

Старик хмыкнул.

– На рассвете всех времен, когда небо было светлее и птицы пели громче, жили на самом краю земли люди. То были совсем иные люди, не то что сейчас, – предки наши жили песнями, дарами лесов и солнца. Но можете себе представить, юноша, что никто из них не знал величайшего дара человечества – любви?

Да-да, все они жили-поживали без семей – каждый поодиночке, и омрачало быт лишь то, что в мире появилась Смерть – ведь теперь каждый год кто-либо умирал. Но где великое зло, юноша, всегда есть не менее великое добро.

Один златокудрый юноша отправился к реке стирать одежду и вдруг спугнул девушку, пришедшую искупаться. Он смутился и отступил за деревья, но, единожды увидев юную красавицу, не смог ее позабыть. На следующий вечер у входа в его жилище послышался стук. Юноша увидел у порога женщину: с плеч незнакомки струился белый плащ, ее лицо будто светилось, а глаза лучились неземной мудростью.

– Кто ты?

– У меня еще нет имени, – сказала незнакомка. – Но я пришла в этот мир благодаря тебе в тот самый миг, когда ты первый почувствовал то, что никто из вашего рода прежде не испытывал.

Юноша понял, что незнакомка говорила о девушке.

– Ты – мой отец, человек! Дай мне имя!

И он дал ей имя:

– Любовь.

Юноша впустил незнакомку в дом. Женщина прошла к огню и села у пламени, лизавшего свод пещеры раздвоенным языком, протянула белые ступни к теплу – а за порогом уже сгущалась ночь и где-то за пределами поселения, на земле мертвых, пробудились первые нежители.

– Отныне я буду жить среди людей, – сказала женщина с улыбкой, – ибо я дар, который может противостоять даже Смерти.

– Чем же ты поможешь?

– Я дам людям исцеление от зла. Великое счастье. И даже подарю новую жизнь! Ты – первый, кто это познает!

Юноша обрадовался. Надо же, какой он удачливый! На следующий день он явился к жилищу понравившейся ему девушки. Любовь научила, что сказать, – и девушка, услышав речи молодого человека, ответила взаимностью. Он привел ее к себе домой, и с тех пор они стали жить втроем: юноша, девушка и Любовь.

Прошла тысяча ночей. Однажды юноша возвращался с охоты. Ему так и не удалось ничего поймать, всю добычу распугал появившийся в окрестностях ужасный лев. Юноша уже увидел выступившую из-за ветвей возлюбленную, которая спешила навстречу, чтобы обнять его, и он почувствовал то же, что и всегда, когда видел ее: счастье. Усталость, боль в ногах покинули его – то было исцеление от необыкновенного чувства.

Все это являлось дарами Любви.

Вдруг над тропинкой метнулась тень. Лицо девушки исказилось от ужаса, она отпрянула… но было поздно. Лев, прокравшийся за юношей в деревню, бросился на девушку и ударил ее лапой в грудь. Девушка вскрикнула и упала, и крик этот отозвался в сердце юноши оборвавшейся струной. Он подумал, что сердце его вмиг разорвется, но вдруг невиданная смелость, граничащая с безумием, охватила юношу – и то тоже был дар Любви. Жители деревни уже пытались победить льва, но все эти смельчаки лежали в земле. Он это знал. Однако юноше было плевать. И когда лев вновь кинулся на девушку, юноша выхватил нож и бросился на чудовище.

Он кромсал и резал толстую шкуру лев ревел и раздавал удары – и острые когти рвали одежду парня, оставляли глубокие порезы на его ногах, груди и лице. Но юноша, вне себя от ярости, продолжал бороться как никогда в жизни и наконец вонзил лезвие в грудь льва. Чудовище дернулось, забило лапами и стихло.

Чудом – иначе то не назвать – юноша победил!

Но когда он подбежал к девушке и упал перед ней на колени, единственное, что успел услышать, это ее прощальные слова. Глаза возлюбленной закрылись, и дыхание стихло навсегда. Юноша согнулся над ее телом, из его глаз брызнули слезы – первые слезы, пролитые человеком. Он схватился за сердце и закричал столь громко, что сбежался весь люд из деревни.

Его пытались успокоить, но те, кто прежде не терял любимых, не могли понять его чувств. «Все будет хорошо, ведь ты жив», – говорили ему, но что было юноше до той жизни, когда он потерял возлюбленную? Вдруг в толпе он увидел знакомое лицо.

– Ты! – вскричал он. – Ты меня обманула!

Юноша метнулся к Любви и сдернул с нее белый плащ, и оказалось, что под сияющим одеянием было другое, черное, как само горе. Едва юноша коснулся Любви, открылся ее истинный облик: когти льва ранили не только юношу, но и саму Любовь, и из многочисленных рваных ран струилась кровь, а по щекам стекали багровые слезы.

– Так вот каков твой истинный лик! – воскликнул юноша. – Ты позволила мне узнать величайшее счастье, и теперь я его лишен – большего горя в мире я не знал!

– Такова Любовь, – отвечала женщина, – ибо за каждый дар человек должен платить. Любить – значит познать великое счастье, но за любовь тебе придется и страдать.

– Если так, я не хочу знать любви отныне! Я проклинаю тебя: да будешь ты скитаться по деревням и стучать в дома, но пусть ни одна душа не услышит твоего стука! Пусть ни один человек не узрит твоего кровавого лица! Пусть твой голос станет не громче дыхания мертвеца! Отныне я закрываю для тебя свою дверь!

– Одумайся, – умоляла Любовь. – Закрывая дверь для других, ты сам запрешься! Обратишься в живой труп!

Но юноша не хотел ничего слышать.

И все произошло, как он сказал, – Любовь иссякла и стала невидимкой. Она хотела сказать что-то еще, но юноша прошел мимо, не слыша ее слов. Любовь стучала в дверь, но юноша не открывал.

Ночи сменялись рассветами, но юноша, закрывший сердце для любви, этого не замечал. Отныне ничто не нарушало его спокойствие. Он проходил мимо умирающего на холоде сородича и не подавал тому руку. Слышал мольбы о помощи и молчал. Юноша перестал чувствовать. Высох изнутри. Когда же он состарился и умер, никто не пришел на его могилу – ибо люди сторонились нелюдимого и черствого человека.

Любовь же прозвали Той, что не имеет лица. Смерть одолевала людей, их род угасал. И пошла молва: тот, кто сумеет найти Любовь, получит средство от Смерти – ведь скоро на земле не осталось бы ни одного человека! Люди искали Любовь, звали ее, но услышать голос невидимки не могли.

И однажды, когда сто лет безутешных поисков подошли к концу, житель последней на свете деревни проходил через могильники. Он услышал голос того самого юноши, Первого и Последнего Влюбленного. И голос сказал: «В моем сердце хранится ключ – им ты сможешь вывести Любовь в мир. Хочешь ли ты этого?»

Путник был готов на все, чтобы спасти свой род. И согласился.

Но Последний Влюбленный сказал: «Отныне Любовь не предстанет людям просто так. Лишь через тернии вы увидите звезды. Любовь просит, чтобы ты дал клятву». И Путник дал клятву Безликой: «Я знаю, что, если буду любить, стану и плакать».

И вдруг Путник услышал мелодию – она шла от могилы Первого Влюбленного, из его сердца, что когда-то познало Любовь. Путник пропел эту песнь и вдруг узрел Любовь!

И нашлось решение против Смерти: у человека родились дети. Когда он умирал, то потребовал клятвы от своих сыновей – и тогда его дети стали Последними Влюбленными. А после – дети их детей. Не все на это соглашались, ибо любить – означало страдать. Но благодаря тем, кто все же впускал в сердце Любовь, человечество продолжало жить. И живет до сих пор.

Так-то, юноша! И не верьте тем, кто говорит, будто Любовь – это сказка. Лицо Любви ужасно: оно черно, на нем застыли кровавые слезы – но, юноша, дары ее прекрасны. Ведь они – сама жизнь! И Любовь – единственное, что дает отпор Смерти уже многие тысячелетия. Так будет продолжаться до тех пор, пока найдется хоть один человек, кто впустит ее в сердце.

Глава 5. О кровавом рассвете

– Больно, черт возьми!

– Ш-ш-ш, успокойся, идиот. А ты как хотел? Чтоб как маслице, ага? Это ж настойка на чистотеле! Нахватал ссадин – терпи. На вон, чай хлебай и зубами не клацай. Е-мое, кожа да кости, – приговаривала Шныряла, замазывая порезы на спине Тео и попутно тыкая его в худые выступающие ребра.

Теодор вздрагивал и ежился, сидя в холодной комнате без рубашки. Сам дотянуться до ушибов на спине он не смог, пришлось просить Шнырялу.

– Ну и дрищ ты, Теодорка, – заключила девушка, – кто ж на тебя посмотрит такого?

– С каких пор тебя это волнует?

– Не вертись, червяк патлатый! Ну как, у вас же там с Сандой…

«Шныряла заговорила со мной о девушках? Ей-богу, в лесу что-то сдохло… Медведь, наверно. Или сразу сотня».

– Так, все ссадины замазала! Ох уж эта Полночь – по тебе будто телега проехалась, а поверх того еще Кобзарь на своих каблуках проскакал.

Тео сгреб со стола рубаху и юркнул головой в ворот. Шныряла завинчивала баночки и что-то напевала под нос.

«Еще и поет! Нашу Шнырю подменили, что ль?»

– Знаешь, я с Сандой так и не увиделся.

– Она в приюте.

– Что?!

– То. Оказалось, ее мать в психушке, а отец умер – он вроде как болел долго, а от дочки скрывал. Симион Стан же был начальником полиции, у него хорошая квартирка – только девочка еще малая, отдали ее тетке, так тетка в квартиру заселилась, а Санду упекла в приют! Теперь ей только ждать, пока восемнадцать лет стукнет, чтобы вернуть себе дом. Если сможет. Тетка уже на все руки наложила. А приют этот… – Шныряла хмыкнула и поскребла шею. – Лучше туда не попадать.

Вот почему Тео не заставал Санду, хотя ходил к ее дому который вечер!

– Черт возьми… – Тео сжал кулаки. – Чем ей помочь?

– Ничем. Мы – нежители, Тео. У нас нет прав. И голосов тоже нет.

Тео уставился на железную кружку.

– Ты пей. А то, глядишь, и сопли на кулак начнешь наматывать!

– Я ухожу, Дик.

– За мамой? Веришь этому Йонве?

Тео покачал головой. Не верил. Но вдруг все-таки? За пару дней Тео очухался, собрался в дорогу и сегодня должен уйти.

– Не ходи, Тео.

– Я не могу.

– Тогда возьми с собой кого-нибудь. Того же Вика.

– Я думал, он…

– Тео. – Голос Шнырялы дрогнул. – Господарь Горы мертв.

Тео выплеснул на пол добрую половину чая.

– Чего-о?!

Шныряла обернулась. Щеки ее горели.

– Теперь Виктор – новый Господарь!

Тео почувствовал, как челюсть медленно отвисает. Шныряла кратко пересказала события, но он чуял, что девушка многое недоговаривает. Не зря же время от времени ее рассказ неловко прерывался, а щеки вспыхивали.

– Санда в приюте… Вик – новый Господарь… А где Ворона?

– Исчез.

Все это Теодору отчаянно не нравилось. Он попрощался со Шнырялой и вышел, хлопнув дверью. За то время, что Тео просидел в лачужке, закат уже отгорел, и лишь тонкая полоска багрянца напоминала об ушедшем за горизонт солнце. Теодор отправился к речке – там наверняка можно было найти змей – и потратил битых полчаса, чтобы отыскать хоть одну.

Наконец ему попался старый, неповоротливый уж, и Тео почувствовал себя полным идиотом, когда схватил бедолагу и, подняв его перед собой, принялся махать кулоном Змеевика у морды ужика и орать:

– Мне нужен Мертвый Господарь! Слышал? Мертвый Господарь! Эй, ты оглох или как?

Уж не подавал признаков ума – хотя, быть может, именно бешеные вопли Теодора лишили его последних капель рассудка, – и Тео махнул на него рукой и отпустил. Он уже возвращался к проклятому дому, чтобы забрать вещи и пуститься в опасный путь, как вдруг увидел знакомую фигуру.

Вик сидел, прислонившись к стене, и смотрел на звезды.

– Хотел меня видеть?

Вик встал и отряхнул черные одежды. Казалось, за пару ночей он повзрослел на несколько лет – скулы заострились, складка на лбу стала глубже.

– Я хочу отыскать маму… – Тео взглянул на Вика. – Но не верю Йонве. Знаю, что это ловушка, и все-таки хочу проверить. Вдруг…

– Я понимаю.

– Я не стану тебя просить. Тем более сейчас. Дика рассказала… Но если ты можешь… Если хочешь, – поправился Теодор.

– Тео, – Вик чуть заметно улыбнулся, – ты же помнишь, что я тебе сказал? Ты – мой друг. И Глашатай Смерти все-таки прав. Друг – тот, кто отдает, ничего не взяв взамен. Я пойду с тобой хоть на край света, и если тебе понадобится моя жизнь – я отдам ее. Ты нас спас.

От этих слов будто рассветные лучи пролились в душе Теодора. На какой-то миг он почувствовал, что годы, разделившие его с безоблачным прошлым, – годы долгие и темные, – вовсе не существовали. И Шныряла, и Змеевик – его друзья. Друзья!

От этой мысли Тео вздохнул легче. Он быстро забрался на чердак, схватил походный мешок. Они зашагали по тропинке к зеленым склонам Карпат, а через несколько минут позади послышался звонкий цокот. Тео оглянулся: по гаснущему небу, перескакивая с одного воздушного потока на другой, к ним опускался черный конь. Едва копыта чудесного животного коснулись травы, Вик протянул руку – и конь, склонив огромную голову, радостно ткнулся мордой в ладонь хозяина. Тео залюбовался: таких больших и статных коней, пожалуй, не было даже в конюшнях мэра города.

– Мы полетим на Темногоре, – сказал Вик. – Так гораздо быстрее.

Ветер раздувал волосы Тео, и он подумал, что зря не заплел косу. Порывы норовили стащить с седла, но Тео упорно цеплялся за коня, стараясь не глядеть, как внизу проносятся сначала ветви деревьев, затем верхушки, а после – горы. Ветер холодный. Приставучий. Злой. Совсем не по-апрельски кусал за щеки, хватал ледяными пальцами за одежду. Но даже в доводящих до дрожи порывах ощущалось новое чувство. Природа нынче дышала иначе.

Так, как дышится лишь весной.

Внутри Тео все замерло, когда он решился взглянуть вниз: далеко по левую руку мерцали огоньки Китилы. Городок, ставший ему почти родным, – все же столько улочек он облазил в поисках игральных костей! – уплывал далеко-далеко к горизонту, а впереди распахивалось темное море леса и вершины трансильванских Карпат.

С высоты птичьего полета мир казался необъятным, и Тео подумал: каково Вику быть Господарем этих самых гор? Что известно ему о чудесах и, быть может, ужасных тайнах, скрываемых корнями древних Карпат?

Он заметил мелькающие тени сов и вспомнил своего погибшего друга. Сердце екнуло – и вовсе не оттого, что конь сделал вираж. Ему почудилось, будто на тропинке мелькнуло маленькое рыжее пятно – быть может, перекидыш-лис?

Не его отец.

Тео сжал пальцы. Больно. Пусть так. Пусть больно будет пальцам, щекам и волосам, которые нещадно трепал ветер, но только не сердцу.

«Мама, – мысленно обратился Теодор. – Где же ты? Если я тебя увижу…»

Он представил ее лицо. Вдруг до жути захотелось обнять ее, пожаловаться на то, что случилось, – совсем как в детстве.

«Когда я увижу тебя, я…»

Тео не знал, что скажет, но сердцу было известно больше. Спереди, заглушая ветер, донесся крик Змеевика:

– Яломица!

Тео разглядел в долине между двух хребтов светящиеся квадратики. Окна. Они пошли на снижение, ели словно подпрыгнули к ногам Теодора, и через несколько стремительных мгновений, когда звезды и взошедшая луна замельтешили в глазах искрами, копыта коня коснулись земли, и Теодора встряхнуло в седле. Темногор немного проскакал по тропинке за поселком и остановился.

– Вот она, тропа, ведущая на восток. – Вик указал на хребет.

Тропа уползала в лес. Узкая. Кривая. Но почему-то светлая – точно с небес бросили веревку и она упала между деревьями извилистыми петлями. Из лесу веяло тишиной. Сыростью. Лес дышал туманом и ночью – и звуки раздавались уже не вечерние, а именно ночные: тот самый неясный шелест, шорох, от которого мороз по коже.

Дальше двинулись пешком. Змеевик вел Темногора за луку, и единственное, что нарушало траурную тишину на тропинке-петле, обвившей гору, словно шею висельника, – негромкий цокот копыт, когда Темногор наступал на камни, крики сов и собственное дыхание Теодора. Частое, сбивчивое.

«Она по-прежнему в Трансильвании. Пойдешь по тропе от села Яломица через Сычий перевал на восток в гору. Запомнил?»

Когда-то отец собирался в долгое путешествие на Сычий перевал – там, на дне долинки, располагалось село Яломица. Лазар обещал взять Теодора с собой. Но что-то услышал и передумал. Как он только новости узнавал? Теодор знал, что, когда его не оказывалось дома, к отцу приходили посетители. Отец, бывало, отсылал мальчика по делам в деревню или в лес, а когда Тео возвращался, понимал, что в доме кто-то был. Незнакомый запах в комнате. Грязная посуда. Странные разговоры родителей.

Тео понял лишь сейчас. У отца бывали нежители.

После того как отец не взял Тео в поход из-за чьего-то ночного визита – так и оставшегося неузнанным, Лазар долго ходил нахмуренный, перешептывался с матерью, – так, чтобы он, Теодор, не слышал. А Тео бесился.

Отец обещал!

Затем Тео нашел окровавленные полоски ткани в костровой куче. Отец кому-то помогал. Не из деревни. Лечил – а кого, Тео так и не дознался. И кто-то рассказал отцу нечто, из-за чего Лазар передумал брать Тео на Сычий перевал. И сам не пошел.

Почему?

Теперь Теодор идет сюда без отца. Сам.

Вот как.

Ночь наплывала – звездная, сырая, тревожная. Земля чавкала под сапогами, и Теодор то и дело оступался на извилистой тропке. Змеевик замирал, отводил от уха косицы и прислушивался. Они забрались уже высоко, но Тео все оглядывался, высматривая далеко в долине мерцающие огоньки Яломицы.

Вдруг из низины поднялся туман. Наползло большое облако – стремительно, точно вырвавшийся из-под крышки чайника пар, только сырой и холодный. Облако протянуло щупальца к обрыву, помедлило и двинулось прямо на путников.

Змеевик поежился.

– Тео, держись рядом. Скверное дело.

Еще в Полуночи Тео знал, что Вик питал страх перед туманами, но только после Баговых Топей понял почему. В тумане не видно. Ни тебя самого. Ни того, что может скрываться в пелене. Есть ли что-либо более пугающее?

Темногор всхрапывал, и оба парня прижались к коню, двигаясь вместе с ним сквозь плотную серую завесу.

– Ничего не видно. Хоть бы скорее проползло это облако!

Лес пошел иной – деревья изгибались, расступались перед большими валунами. Ближе к вершине гора вспучилась, пошла трещинами, ощетинилась в небо частоколом узких скальных выступов. Между впадинами сгустилась темнота. Тео уж думал предложить подождать, пока туман рассеется, и тут Вик остановился.

– Следы.

На влажной земле темнели углубления.

Вдохнув сырой туман, Тео нагнулся и осмотрел вмятины на земле.

Сомнений быть не могло.

Человеческие следы.

Тео глядел на маленькие выемки, оставленные пальцами, округлую вмятину от пятки. Здесь, на вершине горы, человек ходил босиком. Почему?

Быть может, кто-то решил, что достаточно тепло, чтобы побродить в лесу без обуви? Теодор всмотрелся в обступившие их сумрачные стволы. Этот лес не походит на тот, где можно нежиться на лужайке.

По коже поползли мурашки – медленно, противно.

Вик прошел вперед, осматривая землю. Нагибался, водил пальцами по грязи, что-то бормотал под нос. Жилка на виске Теодора билась точно обезумевшая. «Йонва, Йонва, Йонва, – стучала колотушка в голове. – А вдруг не солгал? Мама…»

Тео привел с собой Вика, и если ошибся… Он подведет друга! Змеевик оглянулся.

– Где Темногор?

Тео тоже оглянулся. Коня не было.

Вик свистнул, и жутко исказившийся звук проглотил туман. Парень сжал рукоять меча и вытянул длинный клинок из ножен. Если прежде Тео не решался высказать мысль об опасности, то этот жест буквально отрезал от них спокойствие.

– Стой здесь.

Вик с мечом наперевес зашагал назад, и через какое-то время до Тео вновь донесся свист, и в тот же миг…

Тео круто развернулся. Глаза расширились, впились в крутой поворот, за которым сгустился туман.

Он не ослышался.

«Нет», – сказал себе.

Впустую. Сердце решило за него.

«Стой!»

Ноги сами понесли вперед. Утопая в грязи, вытаскивая сапоги и увязая вновь, Теодор ринулся вперед по тропе – и глаза шарили меж деревьев, пытались отыскать источник звука в клочьях тумана. Он расставил руки, растопырив пальцы, словно хотел поймать снова то, что услышал.

Крик.

Откуда-то кричали. Может, ослышался?

«Топи! – закричал голос в голове. – Топи! Ты ошибся, Теодор. Вспомни топи!!!»

На этот раз не ошибся.

Он слышал.

Голос.

Ее, черт возьми!

Ее!

Тео позабыл обо всем, только на бегу оглянулся, окликнул Вика. Вдали раздался ответный свист, но Вик не появился. Тео выскочил к повороту – дальше тропинка уходила вверх, виднелся просвет ночного неба: среди белесых клочьев мерцали звезды. Вершина горы.

И тут закричали снова.

Совсем близко.

Теодор пошел туда, откуда донесся тихий отзвук, и увидел. Там, слева. Расщелина. Сердце заколотилось как взбесившееся. Тео дышал с трудом. Каждый вздох – боль в ребрах, сердце.

– Ви-и-ик! – снова крикнул Теодор в туман. Но Виктор не отозвался. – Где же ты?

Тео выругался, дрожащей рукой нащупал рукоять ножа и осторожно сошел с тропы, внимательно оглядывая кусты. На одном он заметил обломанные ветки. Кто-то проходил здесь, и совсем недавно! Вверху над скалой проплывал туман – от дыхания леса ветви гнулись и колыхались, точно волосы утопленника на дне реки. В десяти шагах от дорожки обозначилось черное отверстие между камней, точно скала набрала полный рот мрака.

Тео уставился на провал. Там? Там.

Там-там-там, стучало сердце, и Тео обернулся на стену тумана и деревьев. Никого. Сглотнул комок в горле и подошел ближе.

Всмотрелся в темноту. Ничего не видно.

Тео нащупал в кармане отсыревший коробок. Отшагнув в сторону, поднял сосновую ветку посуше и, постоянно оглядываясь, принялся чиркать спичками. Пальцы не слушались. Туман плыл и плыл. Деревья толпились за спиной, смотрели черными листьями в затылок. Наконец по сухой коре пробежали искры, ветка задымила и загорелась. Тео выставил ее перед собой и, зажав в другой руке нож, на подгибающихся ногах двинулся к провалу.

Ему казалось, сейчас он упадет от волнения и страха. Мысли путались. Язычок пламени обозначил низкий свод, затем осветил пещеру. Лежак у стены, тряпье. Миски какие-то. Кувшин. Еще один, уже разбитый. Кости. Посередине – погасший костер. Больше ничего. Просто выемка в скале, уголок, чтобы пережидать холод.

Запах такой, что задохнуться можно.

Тео сделал шаг внутрь и в дальнем углу в неверном свете заметил силуэт…

– Мама!

Он в два прыжка пересек пещеру и, склонившись над матерью, позвал ее, но она лишь пошевелила губами, что-то бормоча и стеная.

Теодор провел рукой по синим запястьям, прошелся пальцами по засаленной веревке и принялся кромсать ее ножом.

Работал быстро. Даже не оглядывался – слух удесятерился, он слышал любой шорох за спиной. Вдали засвистели, донеслось ржание коня, но Тео продолжал. Пот стекал со лба, он закусил губу так сильно, что почувствовал на языке кровь. Взгляд Тео скользнул по ужасным грязным веревкам. По ссадинам на руках, налившимся кровью и синью. По кровоподтекам на шее. «Кто? За что?» Ярость подкатила к горлу тошнотой. Тео колотило и потряхивало, и в глазах потемнело от гнева.

Худая. Кожа да кости. Волосы закрыли лицо – даже глаз не видно, но локоны колышутся от бормотания и стонов.

Веревка упала к ногам Тео, и он замер с ножом в руке. Страшная мысль поразила точно удар молнии. На ум сразу пришла камера с Лизой – теперь воспоминания вернулись. Он помнил смерть Лизы. И теперь… Тео еще раз поглядел на мать.

Шкура. Ее нет.

Тео бешено заозирался. Подскочил на ноги и заметался по пещере, переворачивая миски, тряпье, лежак. Пусто! Бросился к костру, зарылся руками в пепел. Поднес ладони к глазам. На ладонях осталась сажа. И длинные рыжие волоски.

Шкуру сожгли.

«Тварь! Кто эта тварь?!»

Тео словно окатили кипятком. Ярость поднималась жгучей, давящей грудь волной. Теперь-то Теодор прекрасно знал, что значит для нежителя лишиться шкуры! Его ждет мучительное угасание – точно у человека, лишенного еды. Добыть новую шкуру трудно, почти невозможно…

«Так, стоп! – приказал себе Теодор. – Об этом подумаешь позже. Придумаешь что-то, найдешь новую шкуру! Сейчас – помоги ей!»

Тео бросился обратно к матери, упал на колени и легонько тронул худое плечо.

– Мама! Мама!

– Беги… – едва слышно выдохнула Мария.

Теодора обдало холодной волной. Он обхватил маму одной рукой за плечи, другую подсунул под колени и поднял. Голова кружилась, Теодора шатало из стороны в сторону, но он понес маму к выходу из пещеры.

Теодор услышал свое имя на тропинке и на этот раз не допустил ошибки, доверившись себе!

Мама ждала его?

Сердце сжалось от этой мысли.

«Мама… Мамочка…»

Лес побелел от тумана. Тео только пересек поляну, как впереди послышался частый цокот копыт. Из мутной пелены выскочил Вик на Темногоре.

– Скорее, Тео! – закричал Вик с перекошенным лицом.

Конь заржал, и Тео поспешно отступил в сторону. Темногор пронесся мимо, всхрапывая и выдыхая клубы пара, и резко остановился. Тео заметил на его темном крупе длинную багровую полосу, похожую на следы от когтей.

– Что случилось?!

Вик в одну секунду соскочил с седла и бросился к Тео. Парень мельком взглянул на Марию, пробежал взглядом по ее лохмотьям и ссадинам и, опомнившись, подхватил женщину под спину.

– Янко! – послышался тихий стон.

– Мам, это я!

– Янко…

– Она что, не узнает меня?

– Быстрее, быстрее, Тео! Темногор не унесет троих! Усади ее в седло!

Вик помог Теодору поднять Марию в седло, затем выхватил меч и бешено заозирался, готовый отразить нападение.

– В седельной сумке веревка, привяжи ее, пусть летит! Скорей, Тео, давай же!

– Он здесь… – хрипло выдохнула Мария. – Здесь… бегите…

И Тео ощутил: что-то не так. Не видя, не слыша, не зная. Нутром, быть может, или шестым чувством – как животные знают о приближении землетрясения и начинают беспокойно метаться, искать укрытие, в то время как человек ни о чем не догадывается. Так и он догадался о приближении чего-то. Теодор поспешно открыл сумку, вытащил моток веревки, попутно придерживая мать на седле, но вдруг конь замотал головой и громко всхрапнул.

– Стой, Темногор! Тп-р-р-ру!

Лошадь не послушалась, попятилась – и Теодор, вытянув руки, кинулся следом.

– Нет, куда?

Внезапно дохнуло могильным холодом. Запахи стали ярче, а мир – четче.

– Тео-о-о, скорее-е-ей!

Теодор обернулся на секунду и увидел, что Змеевик стоит с занесенным мечом – и от поворота, сквозь подсвечиваемую луной пелену, к ним движется темный высокий силуэт…

Темногор заржал от ужаса и попятился.

Тео хотел было обернуться к коню, но руки и ноги его буквально оледенели, застыли при взгляде на ползущую жуть. Длинное, точно сотканное из дыма тело. Нечеловечески вытянутые конечности. Ни глаз, ни рта. Лица тоже нет. Просто черный силуэт, наплывающий из пепельного тумана. От ужаса хотелось кричать – но из горла вырвался только сип.

Это, движущееся сквозь пелену, не было человеком.

Сгусток ненависти, ледяного холода и ужаса.

Дыхание самой могилы.

«Это – тень», – понял Теодор.

Она пришла за ним. Снова. Но как так? Ведь к нему вернулись воспоминания. Их вернул тот, кого Теодор ненавидел всей душой, он до сих пор запрещал себе думать о случившемся. Еще не смирился с мыслью, что Вангели – его отец.

Тео вернул память! Исцелился от ненависти! От тени!

Он чувствовал, что изменился…

И вот теперь – вновь.

Но Теодор не находился внутри этой тени, как тогда. Он ее вообще не ощущал.

– Янко! – вскрикнула мать.

Тень колыхнулась, отступила.

Исчезла.

Змеевик, оглянувшись на Теодора, заорал:

– Тень ранила Темногора! Мы должны найти ее хозяина и…

Темногор вновь испуганно заржал и попятился.

– Ма!

Тео бросился к Темногору, следом – Змеевик, что-то вопя на ходу про хозяина, нож и живого охотника…

– Ма!

Темногор заплясал, забрыкался, забил передними копытами, несколько раз лязгнул зубами – и вдруг вскинулся на дыбы. Тень гигантского коня упала на тропу, и Тео даже охнуть не успел, лишь увидел, как что-то сдернуло Марию с крупа Темногора во тьму.

Дальнейшие секунды слились в один нескончаемый кошмар. Перед глазами скакал обезумевший Темногор, а на тропе сцепились два силуэта. Вскрики, звуки борьбы, хриплый вопль:

– А-а-а-а!

Наконец Темногор поймал воздушный поток, перелетел через голову Теодора и приземлился за его спиной. Рядом с Тео блеснул меч Змеевика, но поздно.

Тень метнулась обратно в лес и растворилась между темными деревьями. Мария Ливиану осталась лежать на земле. Теодор подбежал к ней, не слыша воплей Змеевика, упал на колени, перевернул лицом вверх – и оторопел.

Лицо матери было покрыто длинными кровавыми порезами, а из рваной дыры на шее толчками выплескивалась кровь.

– Мама!

Мать схватила Теодора за плечо и выкатила огромные голубые глаза. Один смотрел на него, другой на луну. Открыла рот, тяжело сипя.

Тео перестал дышать.

Мир замер.

Застыл.

Воздух загустел, словно расплавленное стекло, которое вынули из печи: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Свет погас, наползла темнота.

Мария шевелила губами. Тео не слышал ровным счетом ничего.

И спустя много дней после этого Теодор все возвращался к тому мгновению. Что мама хотела ему сказать? Что? Этот вопрос не покидал его, мучил вновь и вновь долгие бессонные дни, когда он лежал омертвевший, смотрел в никуда и понимал, что так и не расслышал ее слов.

Не услышал последних слов матери.

Мария вздохнула и застыла. Тело перестало дрожать, пальцы, вцепившиеся в плечи Теодора, ослабили хватку и разжались. Косые глаза остекленели.

Один глядел на Теодора. Другой – на луну. Но Мария их уже не видела.

– МАМА! – закричал Теодор, еще не понимая, не веря, что это бесполезно. – МАМА!

– Тео… Она тебя не слышит…

– МАМА!

Что он понимает, Вик? Ярость охватила Теодора, и слезы ярости и боли застлали глаза. Что он понимает, черт возьми? Нет, не может быть так! Он прошел весь Макабр ради этого, только ради этого! Разве он не понимает? Тео отправился в саму Полночь! Искал маму в этих проклятых Пустошах, Топях, Черных, чтоб они провалились, Замках! Искал везде! Не может быть, чтобы сейчас – когда он наконец-то ее нашел, только что нашел, чтобы…

– Вик, помоги…

Теодор прижался ухом к ее груди – так делал отец, чтобы проверить умирающих пациентов. Некоторые не подавали признаков жизни, но сердце их еще билось. Иногда он таких спасал.

Сейчас все получится. Ну же. Он должен услышать!

– Помоги, Вик…

Но какая-то часть сознания уже поняла: ни одно снадобье из сумки Вика, даже самое лучшее, не поможет. Случилась беда. Непоправимая беда. Тео попытался нащупать пульс. Сжал окровавленными пальцами холодное мамино запястье.

– Тео, послушай меня…

Вик мягко положил руку на плечо Теодора, но тот вскинулся:

– Отвали, Вик!

– Тео, хватит…

Позади испуганно заржал Темногор.

– Отвалите оба!

– Ты не поможешь своей маме, Тео…

Нужно сопротивляться этим словам до последнего. Должна быть уловка. Как в Макабре, разве нет? Если есть вход, есть и выход! Он сейчас что-нибудь придумает. Тео вскочил, но мама так и осталась лежать на траве, глядя на луну широко раскрытыми глазами. Виктор, принявший движение Теодора за решимость, вцепился в его плечо и развернул к себе, заставил посмотреть в глаза.

– Тео, мы должны найти хозяина тени…

– Что?

– Это человек! Он прячется где-то здесь! Ты видел его? Ты не сможешь убить тень, не убив хозяина!

Вик схватил Тео за руку, вложил в его пальцы нож.

Он сказал что-то про «убить»? Именно это сейчас Теодор и хотел больше всего. Убить. Теодор отомстит. Сейчас. Прямо сейчас.

– Где он?

Тео развернулся. Невдалеке переминался с ноги на ногу Темногор. Тео шарил глазами между деревьями – тень исчезла.

– Почему она не набросилась на нас?

– Не знаю. Возможно, потому, что хозяин рядом и хочет удрать. Он может управлять тенью на расстоянии, но сам должен хорошо спрятаться, чтобы его не нашли, – смертный с тенью не справится, а вот тело хозяина беззащитно. Если его найти…

«Пещера!»

Тео оглянулся на маму, но Виктор уже потянул его за собой.

«Нет, нет, нет… Я вернусь. Скоро. Сейчас, только найду этого… Мама, подожди, я сейчас вернусь».

Тео почудилось, что мама чуть шевельнула рукой – или это колыхнулась тень от дерева? Он сморгнул, хотел подойти, но Вик не позволил, упорно тащил за собой. Проклятый Вик!

Ярость застлала глаза, когда Тео наконец осмелился признаться себе в том, что мама не пошевельнулась. Почудилось.

Теперь Тео не боялся. Он убьет хозяина тени сразу, как только увидит. Тео развернулся, ноги сами понесли его вперед.

– Я нашел следы и остатки его трапезы, – сказал Вик. – Понял, что это нелюдимец.

– Нелюдимец?

– Да, это его тень! Он был где-то совсем рядом, не ожидал гостей. Я спугнул его, бросился преследовать, и тогда он решил выпустить тень. Она напала на Темногора, и нам пришлось удирать по воздуху. Я сразу бросился к тебе, потому что в одиночку тень не одолеть.

Змеевик вдруг перехватил Теодора за локоть, развернул к себе. Ноздри раздуты, на щеках – кровавые мазки, жилка над виском билась со страшной силой.

– Тео, я могу убить тень лишь в одном случае: если она нападет на человека. Например, на тебя. Но это смертельно опасно, ты можешь не выдержать ужаса.

Жилка продолжала биться.

– Боишься?

Тео посмотрел в холодные глаза Змеевика. Боится? Он? Ответил не моргнув. Так же холодно. Почти спокойно.

– Нет.

Вик вглядывался секунду. Понял, что Тео уверен как никто. Кивнул.

– Хорошо.

Тео сжал нож. Он сможет все. Вернется к маме и, может, сможет даже…

Сверху посыпались камни. Змеевик задрал голову:

– На скале!

Он ринулся вверх, крича Теодору:

– Когда убьем тень, сразу же уничтожай хозяина!

Тео карабкался следом. Травы хлестали по щиколоткам, ветви цеплялись за одежду. Они двигались по тропе вверх, преследуя в тумане невидимого беглеца.

Тео то и дело оборачивался в поисках тени. Поскальзывался на влажных камнях, падал и раздирал кожу на руках, но снова и снова лез по тропе. Наконец Змеевик выхватил с пояса нож и метнул куда-то в туман.

Раздался вскрик.

Змеевик зашипел и рванул вперед, Тео за ним – и через какое-то время они настигли беглеца – тот, подтягиваясь на одной руке, упорно полз к кустам. Змеевик подскочил к нему и приставил меч к горлу. Следом подоспел Теодор, но Вик остановил его:

– Нет, еще нельзя, Тео!

Однако ярость была столь сильна, что Теодора ничто не могло успокоить.

– Я УБЬЮ ТЕБЯ! УБЬЮ, УРОД, СЛЫШАЛ? Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Мужчина хрипло рассмеялся и тут же застонал, схватившись за плечо, в котором торчал нож Вика. Человек скорчился на земле, дергая босыми грязными ногами. Одежда невыносимо воняет, порвана и заляпана чем-то бурым. Кровь? Змеевик склонился, схватил мужчину за шиворот и заорал:

– Где она?!

Беглец повернулся к Вику лицом – и Тео отшатнулся. Нечто подобное он видел, когда бежал через Ноктумгард, – лица, бывшие когда-то человеческими. Теперь – нет. Это лицо принадлежало монстру.

Налитые красным глаза уставились на Вика, губы растянулись в злой улыбке.

– Боишьс-с-ся?

– Это была твоя тень! – заорал Тео. – Ты убил мою маму!

Монстр перевел безумный взгляд на Теодора и рассмеялся.

– Тео, да? Тот самый… Она ждала тебя… Звала в бреду… Тебя и его… Обоих… Ждала, что ты придешь за ней… Заберешь… Но ты не пришел. Откуда тебе догадаться, где она?

– Я нашел ее! Нашел!

– Наш-ш-шел, – прошипел монстр, – но поздно.

– Я убью тебя!

– Давай, – кивнул тот, – давай, малыш. Убей меня. Ну же, никчемный сосунок. Твоя мамаша свихнулась еще при жизни, пытаясь выносить ребенка. Безуспеш-ш-но. Вернулась, чтобы обзавестись семьей. Женщины – дуры, что ни говори. Из могилы встанут, лишь бы кого-то понянчить! И до чего это ее довело?

– Не смей так говорить о моей матери!

Теодор зашипел и рванулся к монстру с ножом, но Змеевик его удержал. Парень постоянно оглядывался, всматривался в деревья – тени не было.

– Я уко-кош-ш-шил ее, да! Как и хотел – чтобы она мучилась, зараза! Чтобы сдохла, как я, в навозе, в хлеву, среди дерьма! Так ей и надо! И толку, что ты приперся, когда она уже мертва?! Дур-р-рак!

Мужчина вновь расхохотался, но тут же застонал – Теодор поставил ногу ему на грудь и надавил.

– Убей меня, да, убей… А потом я тебя найду. Ты же не Охотник.

– Верно, – проговорил Змеевик. – Он не Охотник. А вот я – да.

Мужчина уставился на Вика и часто задышал.

– Вреш-ш-шь.

– Ты больше не вернешься, чтобы мстить людям. Я убью тебя. Мы убьем.

В глазах монстра мелькнул страх, тут же сменившийся лютой злобой:

– Дур-р-рень. Любишь людишек, да? Сдохнуть ради них готов? Защитничек. Сдохнут скоро твои люди! Все!

– Что?

Вик убрал меч, схватил пленника за грудки и встряхнул.

– Говори!

Мужчина зашелся воем.

– Говори!

Вик тряхнул еще раз.

– Слепо-о-о-ой!

– Что?

Вик выпустил монстра, и тот, корчась на земле и хватая пальцами торчащий из плеча нож, завыл:

– Вам конец-с-с! Всем конец-с-с! Он скоро соберет всех, еще немного – и соберет, и тогда… грядет война-а-а-а!

Из-за деревьев послышалось истошное ржание Темногора – он звал так громко и испуганно, что Змеевик вздрогнул. Тео знал, что они с Темногором без слов понимали друг друга. Сейчас то, что кричал Темногор, заставило нового Господаря Горы бросить все и ринуться к деревьям.

– Не успее-ш-ш-шь!

Вик развернулся на безумный хохот. Глаза его пылали от ярости, и Теодор еще никогда не видел на лице Виктора такого выражения. Вдруг Змеевик, сплюнув, бросился обратно, размахнулся и одним движением засадил меч в грудь хохочущего безумца… Тот захрипел и засипел, задергался. Вик вытащил клинок и кинулся в лес.

Тео оглянулся.

Туман на вершине хребта расползся в стороны, наконец-то проступило ясное ночное небо. Раскинувший руки человек глядел пустыми глазами на луну. Тео затрясло от злости, и ему захотелось всадить нож в труп. Пусть монстр уже мертв, но… еще раз… и еще…

«Нет, – словно подсказало что-то. – Нельзя».

И Тео понял: нельзя.

Спотыкаясь, он ринулся вслед за Змеевиком. Перемахивая через покрытые испариной валуны, оскальзываясь, Теодор выбежал на тропинку, которая привела его на поляну.

Посередине поляны на коленях стоял Вик и гладил лежащего коня по голове.

Темногор, вытянув шею, хрипло и часто дышал. Живот его был иссечен множеством красных полос – кровь выплескивалась на землю от каждого вздоха. Глубокие, незаживляемые раны. Конь подрагивал, а Змеевик что-то бормотал ему. Парень прикоснулся пальцами к шее Темногора и провел ладонью по гриве. Конь уже не пытался встать, лишь косил глаза на своего хозяина и тяжело дышал.

– Т-ш-ш, – услышал Тео слова Вика. – Пожалуйста.

Темногор ткнулся окровавленной мордой в грудь Змеевика, захрипел. Вик обхватил его голову, притянул к своей груди и низко наклонил лицо, что-то шепча на ухо Темногору.

Конь содрогнулся всем телом…

И затих.

Вик замолчал. Прижал лоб ко лбу любимого коня, многочисленные косы рассыпались с грустным переливчатым звоном.

Тео подошел и тихо встал рядом.

Поляна представляла собой место побоища: взрытая земля, колдобины и вырванные клочья травы. Следы босых ног, сапог и копыт. Брызги крови…

Змеевик оперся на меч и поднялся на ноги. Какое-то время он стоял, судорожно сжимая пальцами рубашку на груди. Затем провел ладонью по лицу вытирая мокрые глаза.

– Я найду его, Тео… Человеком или змеем, найду. И убью. А потом снова найду и снова убью. И так столько раз, покуда твоя и моя боль не утихнет. Темногор был мне ближе, чем вся сотня моих братьев. Ближе, чем родной отец. Когда я был маленьким, у меня не было друзей. Мать бросила меня, убежав из царства отца, ей не было дела до того, что будет со мной. А я остался. У змей. Один… Темногор единственный меня любил. Не отец, не братья, – грустно скривился Вик. – Никому я не был нужен. Только ему. Он чувствовал все, что я хотел сказать. Как человек, понимаешь?

Вик покачал головой.

– И он единственный, кто был со мной рядом всегда – в радости, в беде. Он столько раз спасал меня! Ты бы знал сколько! Теперь никогда не расплачусь. Я должен похоронить его. Как человека. Со всеми почестями. Потому что, Тео… Некоторые животные – они лучше, чем люди. Понимаешь? Лучше.

Змеевик замолчал.

– Нам не донести тела до деревни, – тихо проговорил Тео. – Нужно что-то придумать.

Змеевик поглядел поверх верхушек деревьев, на восток. Еще темно.

– Я скоро. Подожди.

Вложив меч в ножны, Вик побрел вниз по тропинке и скоро скрылся из виду. Тео посидел немного возле Темногора, а потом спустился на поляну, где лежала Мария. Как он прожил эту ночь, Теодор не знал. Все было как в тумане. Он сидел рядом с мамой. Ждал возвращения Змеевика, по привычке дышал, хотя иногда все же забывал, и тогда боль пронзала легкие, а следом все тело.

Невыносимо.

Тео прошел сотни километров, чтобы найти маму. Отправился в мир самой Смерти. Йонва не солгал! Она действительно была здесь. Но лжец оказался лжецом и утаил от Теодора то, что его поджидает засада.

Кто этот монстр, охранявший маму?

Одно из чудовищ Йонвы?

Тень…

Тео содрогнулся.

Эта тень – совсем как у него.

Значит, он мог бы стать… таким.

Тошнота подкатила к горлу. Тео взял мать за руку. Холодная. Открытые остекленевшие глаза смотрели в небо, и Теодор прикрыл ей веки. Похоже, будто спит. Пусть спит…

Она отмучилась.

За него.

«Она ждала тебя… Звала тебя в бреду… Тебя и его… Обоих…»

Тео закрыл глаза. Он снова был самым одиноким человеком на всем свете. И пока никто не видит, Тео дал себе волю – и заплакал.

Вик принес из Яломицы лопаты. Они работали молча. Никто не проронил ни слова. Глухо стучали отбрасываемые комья, скрежетали лопаты. Теодору хотелось этого – боли в руках, во всем теле, чтобы отключить мозг. Он копал с остервенением, будто рыть землю теперь стало самым важным в его жизни. Ничего иного не осталось. Работал с таким усердием, что, когда могилы для троих были выкопаны, на его ладонях набухли мерзкие пузыри с жидкостью. Он тут же с остервенением их полопал.

Тео не хотел хоронить чудовище, но Змеевик потребовал.

– Люди придут, – сказал он. – Не сейчас, так позже. Никто не должен знать, что здесь могилы.

– А как же крест? Неужели…

Змеевик покачал головой.

Вот как. Значит, из-за этого чудовища у матери даже креста не будет!

Тео притащил тряпье из пещеры нелюдимца и устлал могилу для матери. Жалкая жизнь и такая же смерть. Он набрал в руку земли, но долго не решался бросить. Так и стоял на краю могилы, смотрел на маму, лежащую там, в глубине, и прижимал дрожащую руку к животу.

Он не мог.

Этот ком навсегда отделит Теодора от мамы.

Змеевик подошел, встал рядом. Нагнулся, зачерпнул горсть чернозема и произнес:

– Матерь-земля, услышь слова своего сына… Прими в вечные объятия ту, что отдала сердце и всю себя ради новой жизни. Которая даже после смерти стала Матерью, не переставшей дарить любовь. Пусть следы ее пребудут в мире и не сотрется память о ней до тех пор, покуда живы те, в чьей памяти Мария Ливиану останется жить…

Змею – змеево…

Вик бросил ком, и тот, разлетевшись в воздухе, дробно застучал по телу матери Теодора. Тео содрогнулся, его живот скрутило от боли.

– Камню – каменное…

Вик вновь зачерпнул землю, бросил.

– А человеку – прах.

И только тогда, когда Вик выполнил половину работы, Теодор нашел в себе силы последовать его примеру. Вик же долго сидел на могиле Темногора, склонив голову, – и Тео знал, что тот чувствует. То же, что и сам Теодор, когда лишился Севера.

Иногда животные человечнее людей.

А люди становятся хуже монстров.

Вскоре небо на востоке посветлело. Из-за гор вставало огромное солнце, пробиваясь сквозь пелену облаков. Наконец светило прорвалось сквозь тучи и оказалось ярко-красным, точно свежая рана.

Природа чувствовала боль Теодора. Слышала его сердце.

Потихоньку лес пробуждался. Просыпались птицы, светлеющее небо пересекли черточки – птичьи караваны возвращались из дальних краев. Жизнь продолжалась.

Но не для всех.

Роса выпала на свежевскопанную землю. Пройдут дожди, летом вырастет трава, зимой холмы покроет снег. Следующей весной, быть может, взойдут подснежники – здесь, на вершине горы, распустятся первые в году цветы. Пройдут годы, когда-нибудь Теодор уйдет в землю и сам. Не найдется никого, кто бы помнил о подвиге Марии Ливиану. О том, что она была мамой Теодора.

Пусть приемной.

Но родной.

Самой родной.

Не менее, чем та, которая осталась в прошлой жизни.

– Тео, нам пора, – наконец сказал Змеевик.

Тео мотнул головой.

– Я понял, что задумал Йонва. – Вик подошел ближе.

– Что?

Тео уже и позабыл о словах нелюдимца. «Слепой», «война»… Он действительно говорил о Йонве! Почему-то Тео это не казалось удивительным. Словно он ожидал.

– Перед тем как я вернулся в подгорное царство, там побывал Йонва. Он получил от моего отца четки. Но чтобы напасть на людей, Йонве потребуется армия. И я знаю, где он возьмет солдат. Наберет нелюдимцев.

Таких, как тот монстр. Таких, каким чуть не стал сам он, Теодор Ливиану. Тео догадывался, что Вик слишком много знает о нем.

– Почему ты молчал, хотя знал, что я – нелюдимец?

– Ты им не был. Но… я сомневался. Еще никогда не видел живого, призывающего тень. Такого не бывает.

Змеевик покачал головой. Тео гулко сглотнул.

– Тео, настал миг, когда я сброшу еще одну маску. Да, не зря меня прозвали Маской во время туров Макабра. Когда я вернулся нежителем из-за любви к людям, то – вопреки воле отца – стал кое-кем другим. Отныне я – Господарь Горы. Но остаюсь верен и своему первому призванию. Я – Охотник, Тео. И это не прозвище. Я один из малочисленного народа, чья жизнь посвящена одному: исправлять ошибку Смерти.

– Ошибку Смерти?

– Нелюдимцев. Нежители должны возвращаться, чтобы завершать прижизненные дела. Они не такие, как считает Вангели, – тот метет всех под одну гребенку, ненавидит мертвецов только потому, что они не лежат спокойно по могилам. Но нежители кладбища – мирный и тихий народ с единственной целью – исполнить долг и уйти. А вот нелюдимцы – побочный эффект нежительства. Это те люди, кого к жизни вернула особая цель… Ненависть.

У Теодора мурашки побежали по коже. Тень появлялась, когда он злился. И сама тень – воплощение ужаса и ярости.

«Каким же чудом я удержался на краю и не стал… этим».

Только сейчас Тео понял, чего на самом деле избежал.

– Грядет война, на которую Йонва намерен привести нелюдимцев. Ты даже не понимаешь, насколько это страшное войско. Даже один нелюдимец может перебить кучу народа. Сегодня ты в этом убедился. Их просто так не убить. Да, вой на грядет, но это значит: пробил наш час. Час Охотников. Ведь я такой не один. И если Йонва собирает войско, настало время и нам собрать свое.

Глава 6. О том, что произошло в таверне

Таверна «Веселая фляга» дремала на краю города Китилы. Светила окнами в темноту на дорогу, что уводила из города далеко-далеко – куда, быть может, и ворон костей не заносил. «Веселая фляга» высматривала посетителей. Зазывала желтыми огоньками: там, за стеклами, полыхало пламя очага, а на столах горели свечки. Ну и, конечно, привлекала своим названием (которое полностью оправдывала).

К таверне шагал человек. Задул ветер, резко похолодало. На улице стоял неуютный, пасмурный вечер – на какое-то время весна отступила, впустив в город сырость и дожди. Порывы норовили сорвать с путника шляпу, трепали ее длинные перья.

На втором этаже постоялец смахнул занавесь в сторону и, расплющив нос, прижался к оконному стеклу. Незнакомец, поправив полы куртки, ступил на порог таверны и потянулся к дверной ручке.

«Черт побери, что это? – подумал постоялец. – Сегодня будет нескучно! Ей-богу, надо спуститься и поглядеть».

Дверь со скрипом впустила нового посетителя в теплый зал. Поначалу на вошедшего не обратили никакого внимания. Но едва он сделал пару шагов, все присутствующие повернули к нему головы. Тавернщик многое повидал на своем веку. Залетных ученых – те, едва сунувшись в дверь, тут же выскакивали наружу. Любопытных алхимиков – эти чудаки обсуждали кладбища, трупы и полуночные дела в уголке. Бродячих музыкантов. Цыган. Растерянных девушек, которые с округленными глазами просили «просто воды». Как-то раз даже фокусник заглянул.

Но такого посетителя он не видел никогда.

По таверне «Веселая фляга» – месту сбора людей самого низкого пошиба, от карманников до беглых преступников, от пьяниц до опаснейших драчунов Китилы – вышагивал страннейший посетитель.

Его туфли с поблескивающими бусинами звенели при каждом шаге. Розовые штаны, по сути, являющиеся панталонами, тоже звенели, как и голубая с зелеными листками курточка, с которой свешивались страннейшие предметы: ключи, кости, пружинки, хрустальные глаза и мэрцишоры. Но громче всего звенела шляпа – столь огромная, что, казалось, на широких полях унесла бы все бутылки, которые сейчас держали в руках многочисленные постояльцы.

Человек растопырил украшенные кольцами пальцы и провел ими по волосам, приглаживая спутавшиеся от ветра разноцветные кудри, перехватил взгляд трактирщика и лучезарно улыбнулся. Трактирщик поперхнулся. Стакан выскользнул из рук старика, кувырнулся в воздухе и со звоном разбился под стойкой. Будто ничего не заметив, незнакомец обвел взглядом зал, приметил в дальнем углу одинокую худую фигуру и направился к ней.

Отовсюду послышался кашель, кудахтанье, по таверне пробежал удивленный ропот. Только справа от стойки слышался басок Кишки, переругивающегося с Булыгой: самые опасные посетители «Веселой фляги» так ничего и не заметили, увлеченно шлепая по столу картами.

Трактирщик перевел взгляд с незнакомца в розовых штанах на двоих амбалов. На его лбу выступил пот. «Пес меня раздери! Если сегодня эта лачуга выстоит – случится чудо!» Из кухни высунулся чумазый мальчишка. Трактирщик кивнул:

– Конопатый, готовь швабру.

Мальчишка округлил глаза и юркнул обратно. Он уже знал, для чего швабра и тряпка. В прошлый раз он битый час оттирал пол от крови, перемешанной с пылью и выбитыми зубами! «Тьфу». Конопатый передернулся.

Тем временем чудак подошел к заинтересовавшему его посетителю. Человек сидел за бочкой, приспособленной вместо стола, низко склонив голову. Волнистые волосы скрыли лицо.

– Вечер добрый! – лучезарно проговорил Волшебный Кобзарь – а это был, конечно же, он. Глашатай Смерти присел напротив мужчины. Тот промолчал.

– Ну же. – Глашатай надул губы. – Неужели так сложно сказать «доброе утро»?

– Нашел меня?

– Ты сам хотел, чтобы тебя нашли.

Кобзарь кивнул на железный венец, лежащий рядом на лавке. Затем спохватился – слепой собеседник наверняка не увидел.

– В общем, ладно… Обычно люди говорят: «Сто лет не виделись, дружище!» – но не стану врать. По крайней мере, насчет второй части фразы. Первая-таки верна.

Бледные ноздри собеседника раздулись, на его лбу выступила жилка. Пару секунд казалось, что Кобзарь разбудил дракона. Но вот – лицо вновь холодное и сдержанное, будто мраморная маска.

– Подходящий вечер для игры, – сказал мужчина.

– Я бы сказал, подходящий год. Но и вечер тоже.

Глашатай Смерти повернулся к стойке и подозвал официантку. К ним подошла хорошенькая брюнетка: большие карие глаза, пышная коса.

– Принесите карты, пожалуйста, – попросил Кобзарь.

«Пожалуйста» редко звучало в стенах «Веселой фляги».

Девушка удивленно приподняла брови, но через пару минут поднесла им колоду.

– Выпить?

– Да.

Кружки, покрытые испариной, с пеной на ободке, Кобзарь отодвинул в сторонку. Он осуждающе скривил губы, глядя, как посетитель за соседним столом опрокинул в глотку пол-литра махом.

– Кружки зачем? – спросил бледный.

– В этих местах так положено, а я боюсь вызвать подозрение! – шепнул Глашатай. Так, словно на него и не таращились весь зал и люди на лестнице, ведущей на второй этаж, в придачу.

– Итак, игра! – Кобзарь хлопнул в ладоши. – Наконец-то сыграю и я!

– Твоя ставка?

Кобзарь достал из широкого рукава свиток и положил его перед противником. Слепой повернул голову, ориентируясь на шорох. Одной рукой потянулся к бумаге, другой – к вороту, чтобы приоткрыть шрамы.

– Сто-о-оп, стоп! Ты так все увидишь, даже не разворачивая свитка… Ты же смотришь насквозь!

– Что это?

– Карта.

– Та самая?

– Разумеется! Я что, когда-нибудь лгал? Это вообще-то по твоей части! Теперь твоя ставка.

Бледный человек грохнул на бочку тяжелые наручники – шипастые железные обручи, скрепленные короткой цепью. Грубая, топорная работа – казалось, их выковал сумасшедший кузнец.

– Вот.

– Хм… И зачем мне это?

– Это единственное, что способно меня удержать. С венцом я, конечно, останусь невидимым для всех. Для Смерти, для мертвых, для живых…

– А что, если я привел сюда кого-то из игроков и они сейчас стоят на пороге? Ждут моего сигнала, чтобы схватить тебя, а, Йонва?

Мужчина вздрогнул при звуках своего имени. Сжал губы.

– Нет.

– Почему же?

– Я знаю, что ты пришел один.

– Неужели ты устраивал в «Веселой фляге» шоу? – удивился Глашатай. – Бог ты мой! Нет, я слышал, что они любят всякие представления, в том числе без одеж…

– Помимо этого таланта, у меня есть множество других способов узнавать, что творится вокруг.

Йонва кивнул куда-то в сторону. Кобзарь проследил за направлением. В другом углу у окна стоял человек. Люди проходили мимо, будто не видя его. Просто незаметный тихоня или…

Кобзарь прищурился. В зале темновато. Кажется или у мужчины отсутствует тень?

– Ох, вот как… – пробормотал Кобзарь. – Это что-то новенькое.

Йонва взял колоду, пробежался тонкими пальцами по шероховатому срезу и стал тасовать карты. Быстро-быстро, словно колода попала в руки фокусника. Карты мелькали в паучьих руках с фантастической скоростью. Наконец резкими движениями Йонва выложил перед Кобзарем шесть карт.

– «Дурак»?

– Именно. Кто-то из нас в итоге останется в дураках. Как думаешь, тебе легко будет пережить новое прозвище, любитель философии?

Кобзарь звонко рассмеялся. Но вдруг прикусил губу, стрельнул глазами в сторону наручников и свитка. На его лбу выступила едва заметная испарина. Глашатай Смерти украдкой вытянул платок и беззвучно, чтобы Йонва не заметил его волнения, смахнул пот. Выглядел он напряженно, хоть смех по-прежнему звенел колокольцами. Кобзарь вытащил из рукава будильничек, глянул на циферблат и покачал головой.

– Давай скорее. Если я задержусь… в общем, у меня совсем нет времени.

– Зато у меня его всегда полно. – Йонва не спеша выложил перед собой шесть карт.

Кобзарь поджал губы.

– Итак, что выберем? Абсолютно честная игра или мошенничество?

– Что предпочтешь ты?

– Разумеется, второе.

– Не стану спорить.

Йонва потянулся рукой к вороту, но Кобзарь издал предупреждающее «А-а-ааа!».

– Так от тебя ничего нельзя будет скрыть. Ты же видишь все! Нет, Йонва, твои глаза останутся закрытыми. По крайней мере те, что под кожей.

Йонва нахмурился, но промолчал. Подозвал официантку и положил перед ней бумажную купюру.

– Будешь называть мне карты на ухо, в порядке слева направо. Так, чтобы он, – Йонва кивнул на Кобзаря, – не услышал. Поняла?

Девушка обеспокоенно посмотрела на Глашатая, но Кобзарь ободряюще улыбнулся. Официантка встала за спину Йонвы, заглядывая тому через плечо в карты.

– Что ж… Да продлится Макабр!

– А что такое Ма… – начала было девушка, но Йонва знаком велел ей помалкивать и протянул Кобзарю колоду.

– Выбирай.

Кобзарь провел пальцем по срезу и, подцепив угол колоды, вытянул карту.

– Козырь крас-с-сной-крас-с-сной масти. Как руки войны. Как кровь, что бежит по венам. Как восход солнца. Как… сердце.

Кобзарь развернул карту к девушке и улыбнулся. Король червей.

– Черви, – подсказала брюнетка.

Йонва раздул ноздри.

– Какая удача! Моя любимая масть… – проворковал Кобзарь. – Извини, Йонва. Не везет так не везет.

Кобзарь положил червового короля на бочку, девушка склонилась к уху слепого и шепотом назвала карты в его руках. Глашатай Смерти посмотрел в свои карты и разочарованно выдохнул. Сплошные пики. Черные пики. Любимая масть Йонвы, конечно же… Кобзарь бросил взгляд на противника, неуверенно вытянул пиковую шестерку…

– Шестерка пик.

– Валет пик.

Кобзарь пробежался взглядом по картам. В углу затесался червовый валет. Выложить?

– Бито.

Кобзарь сграбастал карты. Радость сдуло с его лица. Игра пошла всерьез. Кобзарь то и дело бросал взгляды на колоду, руки Йонвы пробегали хищными белыми пауками по вееру. Девушка-официантка с любопытством поглядывала на свиток и жуткие наручники, придвинутые к двум нетронутым кружкам пенистого. Воздух вокруг игроков раскалился, стало жарко, на лбу Йонвы тоже выступил пот. Оба хмурились, закусывали губы, ругались под нос. Глаза Кобзаря то и дело метались от колоды к лежащим на столе картам, также он не выпускал из виду Йонву – пальцы противника двигались с фантастической скоростью.

Впрочем, руки Кобзаря были вряд ли медлительнее. Его тонкие пальцы, украшенные перстнями, летали над бочкой, словно элегантные танцоры, – скорость, четкость движений, изящество. Но за всем этим крылась тайна. Да, на кончиках этих пальцев творилось настоящее искусство – искусство шулерства.

Когда на столе в третий раз оказалась бубновая шестерка, девушка приоткрыла рот сказать об этом, но Кобзарь отмахнулся.

– Все в порядке.

– Но…

Не пойман – не вор. Таково было правило этой игры. И Макабра тоже.

– Семерка треф.

– Валет треф.

– Валет бубен.

– Дама бубен.

Кобзарь закусил губу… слишком велик соблазн. Глашатай Смерти перевел взгляд на неразыгранные карты. Стопка над червовым королем истончилась. Кому же достанется козырный король? Кобзарь посмотрел на своего червового валета. Подбросить или нет?

– Бито.

Разобрали последние карты. Кобзарь довольно ухмыльнулся, увидев червового короля.

– A Deo rex, a rege lex!

Брюнетка приподняла бровь.

– «От Бога король, от короля закон», милочка. Латынь – чудесный, великий язык. Правда, чуточку мертвый. Впрочем, для нас это в самый раз.

Кобзарь перевел глаза на Йонву.

– Ита-а-ак…

Кобзарь шутил, улыбался – в свете свечи зелено-голубые глаза блестели, как два драгоценных камушка. Огонек почти истаял, грозя вот-вот утонуть в озерце расплавленного воска. Но девушке не разрешили отойти и принести новую свечу.

На бочке лежала растрепанная куча отбитых карт. Последний козырь отправился к Кобзарю. На какое-то время повисло молчание. Затишье перед бурей.

Они должны были разыграть последние карты.

И тогда станет ясно, кому отправится выигрыш.

Эти двое словно не замечали, что в зале царит неразбериха. Трактирщик что-то кричал, посетители отвечали ему пьяными воплями. Кто-то поспешно встал, но не успел сделать и шага, как вдруг споткнулся, словно запутался в собственных ногах, и растянулся на полу. Грянул хохот. Никто и не заметил скользнувшую по стене тень.

Игра Кобзаря и Йонвы достигла пика. Эти двое не замечали ничего. Казалось, сама Вселенная затаила дыхание в ожидании финального хода. Именно здесь, в «Веселой фляге», на глазах одной лишь официантки решалась судьба человечества.

На руках Глашатая осталось две карты. У Йонвы – три.

– Шестерка червей.

Слепец едва сдерживал улыбку. Кобзарь закусил губу, зыркнул на девушку. Провел пальцем по двум картам. Выдохнул.

– Король червей.

Осталась одна карта.

– Я знаю, что у тебя там.

– Да ну?

– Шестерка.

Йонва вдруг сдвинул брови. Выхватил одну из оставшихся двух карт и выбросил перед Глашатаем Смерти.

– Дама червей. Ты забираешь.

Йонва подвинул стопку к Кобзарю, держа в руках одну-единственную карту. Кобзарь, поджав губы, посмотрел на свою. Глаза его резко погрустнели. По лбу еще стекала струйка пота, но он даже не задумался о том, чтобы промокнуть ее кружевным платком.

– Что молчишь? Проглотил язык? Неужели наш известный философ в кои-то веки говорит меньше, чем сто тысяч слов в минуту?

Йонва поднял подбородок.

Кобзарь мог бы сказать что-нибудь в духе: «А ты, я вижу, за сотню лет научился шутить. Заключение пошло на пользу!» Но он молчал, уставившись на карту.

– Нужно уметь признавать поражение.

«Тебе это известно, как никому другому», – также мог бы сказать Кобзарь, но не проронил ни слова.

Йонва взял наручники, сгреб свиток и передал девушке.

– Разверни.

Официантка развязала ленточку и развернула бумагу.

– Что там?

– Я… – девушка покраснела, – не умею читать.

Йонва поджал губы.

– Ка… кажется, это карта Трансильвании?

– Какое счастье, что хоть это ты прочесть смогла.

Девушка поджала губы.

– Какие города?

– Эм…

– Там должны быть обведены города.

– Ки… ки…

– Китила, Сигишоара и Брашов, – донесся голос Кобзаря.

– Я уж думал, ты и вправду язык проглотил.

Йонва выхватил карту из рук девушки, затолкал в складки белой одежды. Встал. Кобзарь встал тоже.

– Уметь проигрывать красиво – искусство. Кажется, тебе оно незнакомо…

Вдруг проходящий мимо конопатый мальчишка поскользнулся. Поднос с кружками выпал из его рук, девушка с криком отскочила и толкнула Йонву – слепой повалился на бочку, но Кобзарь вовремя перехватил его запястье и помог противнику удержаться на ногах.

– Не трожь меня, – прошипел Йонва, отдергивая руку и тыча игральной картой в Кобзаря. – Слышал? Никогда.

– Нет чтобы сказать спасибо!

Йонва швырнул карту на отбитую колоду и отряхнул длинные одежды. Наступив босыми ногами на осколки стекла, он зашипел.

– Люди… – покачал он головой. – Единственное, в чем вы превзошли остальных, – глупость.

Йонва развернулся к девушке:

– Мне даже не нужно видеть, чтобы сказать правду: в том дальнем углу за моей спиной сидит отпрыск одного из видных домов Китилы. Юнец сбегает от отца в поисках приключений, бродит по таким вшивым местечкам, как это. И ты знаешь его правду, но хранишь в секрете. Знаешь почему?

Девушка густо покраснела.

– Ты стояла у меня за спиной. Всякий раз, как юнец проходил мимо, я слышал, как ты задерживаешь дыхание. Думаешь, он приходит сюда ради тебя, не так ли?

Девушка нервно сглотнула. Слова Йонвы звучали тихо и спокойно, но источали холод.

– Он никогда – слышишь? – никогда не будет твоим. Ты будешь обслуживать его, можешь отдаться ему, но никогда не станешь вровень с тем, чья булавка стоит дороже, чем твоя жизнь. Потому что ты – ничтожество. Вот они, люди, – мечтают о несбыточном, хотя даже не умеют читать!

Ты проведешь всю жизнь в этой забегаловке. Твои руки покроются цыпками, загрубеют, одежда провоняет пивом и куревом. Тебя будут лапать приставалы, и не всегда ты будешь говорить «нет». И однажды, когда ты превратишься в сморщенную старуху, к тебе придет Смерть.

Вот что тебя ждет. Не забывай. Ты всего-навсего… человек.

В глазах девушки заблестели слезы. Йонва перешагнул лужу расплеснутого пива и прошествовал к выходу. От стены отделилась фигура и неприметной тенью скользнула за ним вслед. Дверь распахнулась, Йонва вышел. Резкий порыв свежего воздуха всколыхнул пламя свечей.

Девушка еще стояла, комкая свой фартучек, и глядела на разыгранные карты. Верхняя карта – та, которую бросил Йонва перед уходом, – лежала рубашкой вверх.

Это должен быть червовый туз.

Вдруг кто-то вскрикнул, совсем рядом. Девушка подняла голову, Кобзарь тоже. К ним шагали два амбала. По виду они больше походили не на людей, а на два замшелых булыжника. Один – метра два ростом, со сросшимися на переносице черными бровями. Булыга. Второй чуть ниже, но с такими же здоровенными кулачищами. На рябых щеках рыжела косматая борода. Все звали его Кишкой.

– Эй, ты! – пророкотал Булыга Кобзарю. – Я видал, чего ты учудил. Какого ты ставишь подножки этим… как их… разносчикам? Типа самый умный тут, да? А ну отвечай.

– Простите, дорогой. Кажется, вы меня с кем-то спутали, – заулыбался Кобзарь.

– Чего-о-о? – прорычал Булыга. – Эй, девка! Видала, он подножку подставил Конопатому, чтоб тот поднос грохнул? А? Ты че тут творишь, думаешь, все позволено? Дерзкий такой, да?

Брюнетка с испугом глянула на Кобзаря.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь. Что ж, приятно было провести вечер. Пожалуй, мне пора!

– Погоди-ка, дружок… – прошепелявил Кишка. В его рту не хватало пары зубов. – Куда собрался?

– Дела, понимаете ли! Дела!

Кобзарь с улыбкой двинулся к двери. Булыга и Кишка шагнули следом. Весь зал замер и уставился на эту троицу, посетители, спускавшиеся и поднимавшиеся по лестнице, остановились и вытянули шеи.

– Не, вы поглядите, че он на себя напялил! – загоготал Булыга. – Эй, пернатый, откуда у тебя трусы с рюшками? Ты их у своей бабули стырил?

– Это панталоны, дорогой мой. – Кобзарь не удостоил амбала взглядом. – Их носили в семнадцатом веке. Мужчины. Генералы, принцы и даже короли.

Кишка и Булыга зашлись диким ржанием.

– Чего-о-о?

– Короли, ага! Не, парень, у нас в розовых трусах ходят другие… Знаешь кто? Эй, да ты не спеши. Давай с нами пивка!

– Извините, я сегодня на работе. Не пью!

– Не пье-е-ешь? – протянул Кишка. – Булыга, парниша-то реально странный.

Кобзарь вдруг споткнулся. Раздался странный тягучий звук. Его нога угодила в гармошку, стоявшую возле крайнего стола, за которым сидели два паренька. Парни время от времени развлекали посетителей «Веселой фляги» игрой на гармошке и флуере, а также пели.

Кобзаря осенило.

– Может, музыки?

Глашатай щелкнул пальцами, в воздухе сверкнула золотая монетка и упала прямо перед музыкантами.

– А вот я думаю, – насмешливо протянул Булыга, – как будут эти… как их? Панталоны, да, как они будут смотреться… вот тут? – И он указал на голову Кобзаря.

– Обычно люди их так не носят, – улыбнулся Глашатай. – Впрочем, если вы так хотите, могу дать примерить.

– Эй, а ну не шути так!

Музыканты тем временем взяли флуера и заиграли грустную «Миорицу» – балладу о бедном пастушке, убитом двоими чабанами. Кобзарь надул губы.

– Ой, ну давайте что повеселее.

– Ты че, совсем оборзел? Я тебе эти панталоны на го…

Музыканты грянули бодрую молдовеняску. Едва Кобзарь услыхал радостные ноты, глаза его просияли.

– Вот это я понимаю – музыка! Ой, так и хочется… потанцевать!

Кобзарь начал притоптывать. Музыканты наяривали все громче, и остальные – уже изрядно подпившие – зрители приветствовали музыку радостным галдежом.

– Громче! Давай громче!

– Наяривай!

Лица расплылись в улыбках. Кто-то тоже начал притоптывать. Кобзарь подмигнул оторопевшей официантке и закружился, выкидывая остроносые туфли вправо-влево.

– Эй, ты! – пытался перекричать музыку Булыга. – Куда пошел? Вернись!

Кобзарь, в упор не замечая Булыги, увильнул и сделал круг. Амбал сгреб рукой воздух.

– А ну иди сюда! Я сказал, стой!!!

Но Глашатай Макабра уже забыл обо всем. Радостные ноты захватили зал, кружились и танцевали вместе со столами и пламенем свечей. Кобзарь выхватил полотенце из рук Конопатого и, взмахнув над головой, пустился в дикий пляс.

Булыга было сунулся следом, но полотенце хлестнуло его по носу. Амбал охнул и схватился за переносицу, а затем ринулся за Кобзарем, но тот с хохотом вскочил на лавку, следом – на стол и, лихо взбрыкивая, закружился в безумном плясе между кувшинами с вином. Кружки, тарелки и ложки прыгали по столу от энергичных ударов его каблуков, а вокруг свистели веревочки с многочисленными бирюльками.

Кобзарь закружился. Кишка сунулся было в кружащееся облако, но хрустальные рыбки, пружинки, подковы захлестали его по щекам, и он, завопив от боли, отскочил.

– Ах ты черт! Хватай его!

Кобзарь словно не слышал – он жаворонком перелетел на другой стол и продолжил танцевать уже там. Глашатай самозабвенно прикрыл глаза, воздел руки к потолку и кружился, кружился, кружился, казалось, позабыв про весь мир. Сейчас остался лишь он да танец. К нему потянулись чьи-то руки, но тут же отдернулись, получив по пальцам свистящими в воздухе бирюльками.

– Я тебе покажу, уродец! Я тебя твои же панталоны сожрать заставлю, слышал?!

Булыга с рычанием схватил табуретку и швырнул в Кобзаря – тот как раз повернулся спиной. Глашатай легко шагнул влево, табуретка пролетела в паре сантиметров от его локтя и грохнулась на голову посетителя таверны, пытавшегося схватить танцора.

– Ой! – Кобзарь остановился и приложил ладонь ко рту.

– Батюшки-светы, какой я неуклюжий!

Извиняясь, он шаркнул ножкой. В это время Кишка распихал толпу и ринулся к своей цели.

– Ну что ж, продолжим… А вы, – Кобзарь махнул музыкантам, – хорошо играете!

В этот миг полотенце в его руке метнулось и задело лампу под потолком – свечка вылетела из чашки и плюхнулась прямо в бороду Кишки.

– А-а-а-а-а-а!

– Да! – вскричал Кобзарь. – Я тоже прямо сдержаться не могу! Как играют, как играют!

Зал охватило какое-то безумие. Посуда со звоном падала со столов, грохотали отодвигаемые стулья и скамейки. Одни посетители кричали, другие улюлюкали. Кто-то пытался схватить лихого танцора, кто-то им препятствовал. Музыканты все на яривали, а Кобзарь скакал, точно горный козел, со стола на стол, попутно шлепая полотенцем по лицам, скидывая на пол кувшины, сбивая светильники на головы тех, кто пытался встать на его пути.

Попутно он не забывал делать круглые глаза:

– Ой, простите. Ой, извините! Какой я неуклюжий!

– Берегись! – крикнула официантка, когда в Глашатая метнули подкову.

Кобзарь отскочил, балансируя на краю стола, и подкова со свистом пронеслась мимо.

– Спасибо!

Глашатай с улыбкой отвесил девушке поклон. За ее спиной вдруг возник темноволосый юноша – тот самый сын богача. Кобзарь хотел что-то сказать, но вдруг рядом вновь вырос Кишка с тлеющей бородой. Глашатай быстро наклонился к девушке, схватил поясок ее передника и дернул так, что официантка закружилась как юла.

– Осторожно!

Девушка поскользнулась, но сын богача подскочил к ней, протягивая руки, и поймал в свои объятия.

– У вас борода горит, дорогой!

Глашатай развернулся к Кишке. Амбал заскрежетал зубами, а Кобзарь со всего маху хлестанул передником по щекам Кишки, сбивая пламя. Кишка вслепую замолотил огромными кулачищами, поскользнулся на пролитом масле и грохнулся на пол.

– Ну-у-у, надо быть аккуратнее!

Кобзарь укоризненно поцокал языком, подмигнул остолбеневшей официантке и ее возлюбленному а затем круто развернулся и поскакал дальше. Следом за ним устремилась целая толпа разъяренных посетителей, которые рычали, скалили зубы и тянули к танцору волосатые лапы. Мимо Кобзаря со свистом пролетела чья-то вставная челюсть, кувшин и половник. Глашатай вскочил на бочку рядом с очагом, одной рукой перехватил половник, другой сцапал пролетающую мимо банку. Поднес банку к носу, издал «Фи!», отшвырнул в сторону – и банка как бы случайно отправилась в очаг.

– Нет! Масло! – вскрикнул тавернщик.

В очаге полыхнуло. Из каменного углубления вырвалось пламя, толпу обдало горящими брызгами. Они мигом впились в одежду, шапки, бороды; лужицы пролитого абсента и рома мгновенно вспыхнули, и пол, усеянный битыми черепками, охватило синее пламя.

– Не-е-ет!

Тавернщик схватился за голову.

Кобзарь дирижировал музыкантами с помощью половника, постоянно ударяя кого-нибудь по лбу.

– Ой! Простите! Случайно!

В «Веселой фляге» разверзся ад: люди носились туда-сюда, пытались потушить горящую одежду, сталкивались, ругались, кто-то сцепился в яростной драке. Через несколько мгновений гармошка надрывно взвизгнула и заглохла.

Посреди столпотворения на самой высокой бочке стоял Кобзарь.

Закончив дирижировать, он окинул взглядом таверну.

Кишка и Булыга растянулись на полу без чувств. Рядом приходили в себя еще несколько человек, оглушенных тяжелыми светильниками. Кто-то скулил, хлопая ладонями по горящей бороде.

Кобзарь округлил глаза, будто не понял, что же тут случилось, пока он танцевал. Тавернщик голосил и причитал, глядя на барную стойку, охваченную огнем. Посетители больше не хотели скрутить Кобзаря, место вокруг центральной бочки опустело. Все уставились на пришельца как на беса, и тут Кобзарь выдал неуверенное:

– Ой…

Шаркнул ножкой и застенчиво покраснел.

Затем он ловко спрыгнул и сделал пару шагов к бочке, за которой сидел Йонва. Посетители отпрянули.

– Это бес!

– Не трогай его!

Конопатый выбежал из кухни с ведром воды, плеснул на стойку, и языки пламени поутихли. Тавернщик осенил себя крестным знамением – уже, наверное, пятидесятым по счету.

– Господи, спаси и сохрани, спаси и сохрани…

Кобзарь подошел к официантке, которую сын богача по-прежнему держал в объятиях, и улыбнулся.

– Ах да, дорогая. Не слушайте того, бледного. Иногда иметь лишние глаза вредно – такие, как он, не видят главного и способны упустить то, что под носом.

Кобзарь перевел взгляд на карты, поднял ту, что лежала сверху, и с усмешкой развернул к девушке.

Пиковая шестерка.

– Иногда, – продолжил он, – чтобы выиграть, нужно проиграть. Впрочем, это знает каждый, у кого есть туз в рукаве.

Тут Кобзарь дернул свой рукав, и на стол вылетела карта. Именно она была в руках у Йонвы, но Кобзарь успел ее поменять на свою шестерку, прежде чем игра закончилась, – это случилось, когда Конопатый упал на слепца и Кобзарь перехватил Йонву за руку.

Кобзарь бросил туз поверх шестерки.

– У нас в Макабре считается, что пика – это масть Войны. Треф – крест – символ Смерти. Ну а черви… это, безусловно, любовь.

Кобзарь улыбнулся молодой парочке, в его глазах плясали бесенята и искорки, но отчего-то в глубине затаилась и грусть.

– Amor vincit omnia. Любовь побеждает все.

Кобзарь выхватил из кармана будильник.

– Ах да! Батюшки-матушки, как же я опаздываю! С этими плясками я забываю ну просто обо всем! Впрочем, – он оглянулся на зал, – вечер был чудесен. Всем спасибо, клянусь панталонами, – уж лет сто так не танцевал!

Кобзарь приметил что-то на полу рядом с Кишкой.

– Пожалуй, нужно бы сохранить в памяти этот вечер!

Глашатай вытащил розовую нитку, нагнулся и в следующий миг подвязал к своей шляпе выбитый зуб бандита.

Когда он вышел на крыльцо, уже совсем стемнело. Закат угас, и воцарилась ночь: над землей ползла унылая сырая мгла. Лишь в вышине над кладбищем мерцала Большая Медведица. Кобзарь вдохнул полной грудью и шагнул с порога. Дверь скрипнула, послышался топоток и вскрик:

– Постойте!

На порог выскочила официантка. Порозовевшая, с искрящимися от радости глазами, девушка была на редкость хороша.

– Скажите, кто вы? Я вас тут впервые вижу.

– Да, я здесь нечастый гость, – улыбнулся ей Кобзарь, уклоняясь от ответа. – А сейчас мне пора. В мире происходят великие дела, даже если люди этого не замечают.

Загадочные слова озадачили девушку.

– Но… мы еще когда-нибудь встретимся?

В ее голосе было удивление. Тревога. И надежда.

Кобзарь шагнул к официантке, протянул ей руку. Девушка думала, что ладонь его будет тепла, ведь этот человек сиял, точно солнце в летний день. Почувствовав на коже ледяные пальцы, она вздрогнула. Кобзарь взял ее ладонь в свою и покачал головой. Тяжело вздохнул.

– У тебя чудесные глаза, Марта.

Девушка вспыхнула.

– Откуда вы…

– И кожа. И румянец. И коса. Ты прекрасна, запомни это – кто бы что ни говорил! В мире людей все возможно. Путей тысячи тысяч – ты можешь найти новый. Увидеть мир. Научиться читать, писать. Говорить на десятках языков. Танцевать финскую польку, петь по-английски. Можешь завтракать с королями, а ужинать с крестьянами. Говорить с толпой и даже вести кого-то в бой. Ты – человек. Ты можешь все, и, пока ты жива, для тебя открыта любая дверь. Слышала?

Девушка робко кивнула.

– Он ждет тебя.

Кобзарь улыбнулся.

– Да, но Ионел… Я не думаю, что мы можем…

– Тсс!

Кобзарь приложил палец к губам.

– Amor vincit omnia. Запомни это, моя девочка. Однажды ты поймешь, что я имел в виду.

Кобзарь отпустил руку Марты и спустился по ступеням.

– Но вы так и не ответили. Мы еще увидимся?

Музыкант замер и поднял голову к мерцающим в холодной высоте звездам. Казалось, его охватила небывалая грусть, и у девушки пробежал по коже мороз, когда она вот так слушала тишину и смотрела на силуэт человека в огромной шляпе и с кобзой на фоне всевечной тьмы.

Кобзарь развернулся.

– Конечно. – Он улыбнулся. – Я обещаю.

Зелено-голубые глаза сияли, и лишь затаившаяся в их глубине печаль говорила: все не так просто.

В этом мире просто не бывает.

Он лгал насчет того, что все могут выбирать свой путь. Ведь есть же на свете он. Тот, кому не дали выбора, кого обманули.

И ничего не изменить.

Обрадованная девушка поспешила обратно в таверну. Дверь захлопнулась. Кобзарь остался наедине с тьмой – единственным, что сопровождало его на пути в вечность.

«И так будет всегда. Покуда тьма не придет за последним днем…»

Глава 7. Об отце и сыне

Тео Ливиану быстро оглянулся: вдали чернел вход в поместье – высокие ворота, охраняемые людьми Вангели. Тео знал: через них не пробраться. Но он нашел способ, ведь теперь он помнил все. Детство. Дом. И даже тайный путь отсюда – его знал лишь один человек: Кристиан Вангели. Тео пробрался к особняку, нашел тот самый угол, густо поросший плющом. Плети добрались до самой крыши, так плотно сросшись со стеной, что могли выдержать вес человека – по крайней мере Тео на это надеялся. Когда он лазил тут последний раз, ему было десять лет, а с тех пор он явно прибавил в весе.

Тео ухватился за плющ и принялся карабкаться наверх. Если все по-прежнему, он попадет в комнатку, в которой окно не закрывалось на щеколду.

Наконец Тео добрался до окна второго этажа и, повозившись с минуту, приподнял раму. Спальня мэра Вангели должна находиться на этом же этаже, чуть дальше по коридору. Тео выскользнул из комнаты, быстро огляделся и свернул налево. Он узнавал каждый уголок особняка. Вдыхал знакомый запах и пытался сдержать нервную дрожь. Но волна тревоги росла, грозя затопить его трюмы.

Это – его дом.

И Кристиан Александру Думитру Вангели – это тоже он.

Тео вовсе не хотелось попасть в ловушку, хоть он и приготовился к худшему. Тео не даст себя в обиду, но все же…

Родной дом превратился в обитель врага.

Вдруг в конце коридора показался чей-то силуэт, и Тео застыл, вжавшись в стену. «Скорей! Черная дверь напротив креста!»

Тео скользнул мимо древнего деревянного креста, который, вероятно, когда-то висел в церкви. Вангели повесил его на стену так, чтобы, выходя из спальни, первым делом видеть распятие. Человек – судя по всему, служанка – приближался. Тео рванул ручку, скользнул внутрь и захлопнул за собой дверь, отрезая путь к бегству.

На него смотрел Александру Вангели.

Какое-то мгновение в полутемной комнате, освещаемой одной лишь лампой, висела тишина. Вангели полусидел в кровати, укрытый одеялом. Рука его дернулась к столику, уставленному пузырьками и баночками, но Теодор предостерегающе шикнул.

– Пришел убить меня? – Вангели сузил глаза.

Живот Теодора нехорошо скрутило, казалось, вот-вот вывернет наизнанку. «Чертов Вик! Зачем я пришел?» Видя, что Тео в сомнении топчется на месте, Вангели поправил подушку.

– Как ты пробрался сюда? Дом охраняют мои люди.

Вангели покрутил головой: в доме было тихо. Он догадался, что Тео сюда пробрался сам.

– Молчишь? Тогда второй вопрос: зачем?

А на это у Тео был ответ.

Он нащупал за спиной металлическое кольцо и повернул ключ в замке. Осмотрел комнату: до окна далековато, если что… На стене перед кроватью висела коллекция крестов, а правее – портрет… Тео сглотнул комок. Он едва заставил себя оторвать взгляд от женщины с волнистыми светлыми волосами и мальчика лет десяти… Тео притянул к себе стул и сел.

– Зачем вы сделали это?

Тео знал: Вангели поймет, что он имеет в виду.

Вангели прищурился. Выглядел мэр плохо: серое лицо, под глазами – глубокие тени. Казалось, крепкий мужчина всего за несколько недель постарел.

– Ты за этим пришел?

«Нет. Но это тоже хочу знать».

Тео до сих пор не верил, что Вангели решил спасти его и вернуть ему память. Одно ясно: мэр знал, что Тео – его сын Кристиан, которого все считали умершим. Вдруг Тео заметил, что Вангели разглядывает пол у его ног.

– Тень.

Голос – холодный. Тяжелый.

– Она человеческая. Ты – человек.

Вангели прикрыл глаза, склонил голову и сложил ладони в молитве.

– Еже еси на небеси…

Мэр прочел молитву. Потом вторую. Тео, окаменев, слушал металлический голос, которым, казалось, можно было рубить лед. Он совсем не подходил к молитвам.

Вангели перекрестился. Тео сдвинул брови. На миг показалось, мир вокруг стал рушиться: две картинки наслаивались друг на друга. Кристиан. Тео. Кристиан. Тео. Теодор смотрел на Вангели и видел своего отца – смеющегося, обнимающего его. Но, сморгнув видение, он вновь смотрел на злейшего врага. Перед ним было перекошенное от ненависти лицо Вангели, вырезающего крест поверх шрама на его щеке. И вновь – объятия отца.

Тео стало душно.

Воздуха не хватало.

– Зачем вы сделали это?

Голос хриплый и – о черт! – такой же, такой же скрипучий, как тот, другой.

Вдруг дверь дернулась. Раздался стук.

– Простите, господин мэр. Я принесла лекарство! Вы просили.

– Позже, – каркнул Вангели.

– Помогает? – вырвалось у Тео.

– Что?

Тео покачал головой.

– Ничего.

Было странно беседовать с мэром без лезвия у горла. Без ножа, приставленного к ребрам. И Тео заговорил. О Путеводителе. О венце, добытом ими, чтобы скрыть Йонву от глаз Смерти, и том, как Госпожа их поймала. Как Йонва вырвался на свободу, оказавшись на самом деле Войной.

– Война? – хмыкнул Вангели. – Чушь.

– Не чушь.

Тео раздул ноздри.

– Чабаны на перевале Трандафир. Те двое к северу от Китилы. Компания за Извором. И группа на Стежаре. Вам ведь приходили сообщения, не так ли?

В глазах Вангели появилось понимание.

– Что-то происходит. Люди пропадают. Повсюду! И деревенским это не нравится. Ходят слухи. Разговоры о незримом зле. Старики рассказывают о том, что некий убийца подстерегает людей у трактов на тропинках и разделывается с ними так, что… – Сердце Тео больно колотилось.

– Так, как не разделывается даже зверь, – закончил Вангели. – Так они говорят. Те, кто находил обглоданные трупы в кострах. Отсеченные головы с отгрызенными носами и пустыми глазницами, словно сумасшедший каннибал устроил себе пир.

Голос Вангели зазвенел. Из-за маски спокойствия проступила ярость. Тео содрогнулся: «Он точно чокнутый». Тео понял: слишком много лет прошло. От того мужчины в строгом костюме – сдержанного, но умеющего быть ласковым, – не осталось и следа.

– Я уничтожу их.

– Вы не сможете в одиночку.

Вангели раздул ноздри.

– С чего ты взял?

– Вик. То есть Маска. Он рассказал, что вы поймали его и преследовали, приняв за нежителя. Затем он надел маску и вышел к вам сам, рассказал, что ищет нелюдимцев. Как и вы. И предложил помощь. Он говорил, тогда вам впервые удалось убить нелюдимца. Так, чтобы тот не вернулся.

Вангели сжал губы.

– Вы не трогали Маску потому, что он один знал секрет, как убивать нелюдимцев. Вы гадали, что же за тайну он скрывает, все оказалось очень просто. Нелюдимца могут убить лишь…

– Хватит!

– …живой и нежитель вдвоем.

Подбородок Вангели дернулся. Тео показалось, мэр сейчас бросится на него, и сжал в руке нож. Кровь гулко долбила в висках.

– Один убивает тень, другой – тело. Если убить лишь тело, тень исчезнет, но на время. Вы убивали одного и того же нелюдимца несколько раз, а он все равно возвращался. Нелюдимцы – единственные нежители, кто умирает не единожды. Они будут возвращаться снова и снова, пока кто-нибудь не уничтожит их тень. А уничтожить тень может лишь нежитель.

Вангели сжал пальцы на висках, словно слова Теодора гвоздями вбивались ему в голову. Мэр едва слышно простонал и какое-то время так и сидел сгорбившись.

– Хотите вы или нет… Это единственный способ уничтожить нелюдимцев. Змеевик отправился в горы и нашел других, таких же, как он, Охотников. Они говорят… говорят, будто нелюдимцы обычно не высовываются. Но сейчас они словно сорвались с цепи. Отовсюду доносятся слухи о странных делах, будто все эти твари…

Голос Тео дрогнул. Он вспомнил хохочущее лицо с безумными глазами. «Она ждала тебя… Звала в бреду… Тебя и его…» Окровавленный рот. Губы, багровые, точно рана.

– Все эти твари пробудились. Они собираются вместе, по двое-трое. И уходят. Никто не знает куда. Но Вик считает, они идут к нему. К Йонве. Он созывает их.

Сердце быстро молотило по ребрам.

– Их нужно уничтожить, пока они не собрались в стаю и не…

Самое страшное, о чем говорил Вик, – это стая нелюдимцев. В этих существах от человека осталось одно: ненависть. Даже пятеро – почти неодолимая армия. Объединившиеся тени столь сильны, что даже одного нелюдимца убивать приходится вдесятером. Охотники долго учатся, чтобы быть ловкими, быстрыми и сильными. Но они никогда не будут ловчее, быстрее и сильнее, чем тень.

Тень не имеет тела – стрелять в нее все равно что пытаться продырявить дым. Лишь прикасаясь к человеку, тень обретает плоть – и именно в этот момент ее можно убить. Для этого требовалось двое людей: один как приманка – и такие выживали не всегда. Другой – Охотник, который убивает тень в момент нападения на приманку. В ту самую секунду, когда тень уже коснулась жертвы, но еще не убила.

Секунда, решающая все.

Редкие люди отваживались становиться Охотниками.

И главное, они должны быть рождены с видением – способностью разглядеть нежителей, ведь для обычных людей мир кладбища незрим.

Самое худшее – не бестелесность тени. Не скорость. Не мощь. А ужас. Именно страх парализовывал людей, позволяя тени делать с ними все, что она захочет.

Быть может, нелюдимец – самое опасное существо в мире.

– Вик собирает отряд. Он с друзьями обойдет все кладбища Трансильвании. Отыщет Охотников, разбросанных по Румынии, и вместе они устроят облаву на нелюдимцев. Вопрос лишь в том, кто соберет свою армию быстрее: нелюдимцы или… мы.

Вангели поднял голову.

– Что ты сказал?

От взгляда мэра Тео похолодел. Воспоминания об отце испарились. Перед Тео вновь был тот, кого он всегда боялся. Он напрягся и вновь сжал нож.

– Мы?

Мэр сузил глаза.

– Змеевик хочет, чтобы вы поехали… поехали с нами.

Все произошло в долю секунды.

Вангели буквально подбросило на кровати, он рванулся к столику и схватил что-то блестящее. Тео тоже вскочил, опрокидывая стул. Он мог бы метнуть нож – нескольких мгновений бы хватило – и даже вскинул руку, но вовремя спохватился.

– Стой!

Вангели был лишь в белой сорочке, волосы разметались вокруг его серого лица. Мэр резко развернулся к Тео, выставляя нож – обычный кухонный нож, но Тео вовсе не желал ощутить что-то лишнее между ребер.

– Как я понимаю, ответ отрицательный.

– Ты не понимаешь.

Нож дрогнул и чуть опустился, словно мэр вспомнил, на кого направил оружие.

– Я не причиню тебе вреда.

– Правда?

– Ты – живой человек. У тебя есть тень. И ты… ты… – Вангели сглотнул комок.

Секунду их взгляды встретились, и по спине Тео побежали мурашки. Он понял, что хотел сказать Вангели.

«Ты – мой сын».

– Я…

Вангели глубоко вздохнул. Впервые за эти годы мэр не мог выдавить ни звука. Теодор тоже.

– Кристиан.

Мурашки по коже. Тео чуть опустил нож. Вангели это заметил.

– Ты не понимаешь. Нелюдимцы – ужасные… твари. Они недостойны жизни. Это ошибка природы и огромная угроза живым людям. Посмотри в окно! Там, в городе, – женщины, дети. Они беззащитны перед этими чудовищами.

– Тогда почему вы не хотите помочь? – вскричал Тео.

Крик зазвенел, отлетел от оконных стекол, затерялся среди пузырьков с лекарствами.

– Вик сказал, что вы… вы – Охотник! Он сказал, что вы – один из лучших Охотников в Румынии! Что вместе вы уничтожили много нелюдимцев! Что вы ездили в другие города, отыскивали этих тварей и… – Тео поперхнулся и на всякий случай попятился. – Он сказал, вы были приманкой.

«Дверь. Ключ. Скорее».

Вангели молчал. Мэр рисковал собой, чтобы спасать людей, позволял тени овладевать своим сознанием? Умел сдержать страх, чтобы тень захватывала его, – и тогда Вик нападал на нее и уничтожал, а затем они убивали хозяина, и тот больше не возвращался. Это – правда? Вик сказал, да.

Вангели и Маска были одними из сильнейших Охотников Трансильвании. Пока мэр не узнал, что партнер на самом деле и сам мертвец.

– Вик хочет, чтобы вы снова работали с ним! Потому что Охотников меньше, чем нелюдимцев! Если они соберутся стаей… Охотников уничтожат всех! Он хочет, чтобы вы отправились с ним и… выполнили свой долг.

– Я выполняю свой долг перед людьми уже много лет, – ответил мэр уставшим голосом. – И сделал больше, чем кто-либо другой.

Вангели отодвинул ворот сорочки, и Тео открылась сеть белых шрамов на ключицах и груди, а ниже, где висел серебряный крестик, – шрам в виде буквы «икс».

Тео вздрогнул. Вот, значит, какова плата за спокойствие людей. Вангели был весь покрыт шрамами от сражений с нелюдимцами. Сатана и святой в одном лице. Холодный. Страшный. Садист для мертвых. Спаситель для людей. Вероятно, сам мэр считал себя именно вторым.

– Я сделаю все, чтобы не пустить этих тварей в город. Слышал? Я уже на ногах. И мне не нужен этот… предатель…

– Этот предатель, как вы говорите, причина того, что вы все еще живы! – вскричал Тео. – Это все… – Он кивнул на ряды скляночек. – Все, чем вы лечитесь, – его снадобья!

– Что?!

– А вы думали, почему вы все еще тут, на этом свете? Все лекарства, что вам поставлял аптекарь, – снадобья Вика! Вик делал эти все лекарства на своей крови и волшебных травах, чтобы спасти вас! Если бы не он, вы бы…

Казалось, Вангели дали пощечину. Он побледнел еще сильнее.

– Почему ты все еще общаешься с ними? Почему? Я дал тебе то, что вернуло тебя к людям! – Казалось, Вангели сорвал с себя маску. – Я отказался от оружия ради тебя! Я думал, когда ты… когда ты станешь нормальным…

– Нормальным?

– Ты должен быть здесь! В городе. Среди живых.

«И подле меня». Это хотел добавить Вангели, но смолчал?

– А ты… ты… по-прежнему с ними… Он позвал тебя с собой?

– Да.

– Кристиан! – От этого голоса, полного муки, у Тео мурашки побежали по коже. – Разве ты еще не понял, чем заканчивается связь с мертвецами? Разве ты не понял, что они опасны? Разве он не сказал тебе, что именно нежители превращаются в нелюдимцев?

Тео насупился.

– Он сказал, что нелюдимцами становятся люди, которые вернулись после смерти из-за ненависти.

– О, да! Одна тварь на пятерых. А остальные? Остальные четверо – это нежители, которые обрели тень! Именно тому, кто уже мертв, стать нелюдимцем проще всего! И такие вот, как Маска, неприкаянные, бродят по земле, не зная зачем, пока вдруг – слышишь? – вдруг что-то не сдвинется в их головах и они не начнут убивать людей. Нежители не должны существовать! Мертвое должно оставаться мертвым! Это все – проделки Сатаны! Как! Ты! Не можешь! Понять! А теперь скажи, что будет, если нелюдимец придет на кладбище? Ну!

– Что?

– Они прогонят его?

Тео не знал, что ответить. Вангели покачал головой.

– Я постарался искоренить всех нежителей на кладбище, потому что знаю: если нелюдимец явится на погост и потребует свое место… Знаешь, что произойдет?

Тео отшагнул к двери.

– Кое-кто из нежителей рассказал мне правду!

– Может, вынужден был рассказать? – вскричал Тео. – Когда сидел у вас на привязи в подвале, как я, а?

Теодора всего трясло, подбородок дрожал. Он вспомнил ужасную темницу, кровавые сгустки на стенах, грязное ведро… Ненависть к Вангели заполнила его до краев.

Он держал меня, своего сына, на привязи. Чертов, чертов садист! Ненавижу!

– Это… не имеет значения. Он рассказал…

– Думаете? Не имеет? В вас нет ни капли человечности! Вы считаете, что вы – святой, раз спасаете людей. Но ценой уничтожения других, которые виноваты лишь в том, что существуют! Нежители не опасны! Они просто люди! Они выживают, прячутся. Они просто хотят жить! И среди них мои друзья! А вы… вы… Зачем вы, черт возьми…

– Не богохульствуй!

– …принесли те черновики?! Зачем вы спасли меня?

На лбу Вангели колотилась жилка. Комната поплыла перед глазами Тео. Вот зачем он пришел на самом деле. Хотел узнать. Эти воспоминания, которые Тео получил, внезапно нахлынувшая тоска к родному отцу, которого он вспомнил… Тео хотел прийти, но боялся, а Змеевик воспользовался этим.

– В вас нет ничего живого, хотя вы – не мертвец! Вы никого не любите и никогда не…

«…не любили». Ложь. Тео знал. Вангели любил его. И больнее всего было то, что приходилось говорить об этой любви в прошедшем времени…

– Я ненавижу вас!

Теодор развернулся, повернул ключ в скважине – и даже не задумался, что оказался спиной к врагу. Он распахнул дверь и выскочил в коридор. С другого конца бежали служанка, дворецкий и еще несколько человек – видимо, услышали крики. «Черт». Тео рванулся в сторону.

– Стой!

Мысль о том, что еще чуть-чуть – и он окажется вновь в плену, пробрала Тео до дрожи. Он собрался с силами, мысленно отвесил себе пощечину. Кинулся к комнате в конце коридора, рывком распахнул дверь и подскочил к окну.

Тео принялся спускаться, обдирая кожу о жесткие плети. Спрыгнув на землю, он глянул вверх: из окна второго этажа Вангели наблюдал за ним. Тео помедлил секунду и был таков…

Глава 8. О человечности того, кто не имеет сердца

Тео открыл походную сумку и принялся укладывать свое скромное имущество. Он работал быстро, смахивая дрожащими руками волосы с лица. В голове все скрипел свинцовый голос: «Я думал, когда ты станешь нормальным…» Его обуревала ненависть. Он только-только обрел душевный мир и вновь его потерял.

Тео не мог спать. Мысли о могиле матери на Сычьем перевале сводили его с ума. Он вспоминал лицо хохочущего нелюдимца, и руки сжимались в кулаки. Хуже всего было то, что они так и не убили тень, а это значит, тот самый нелюдимец вернется. Или уже вернулся.

Этот урод – жив.

И мысли о том, что, быть может, за растерзанными путниками стоит убийца матери, вонзались в Тео гвоздями. Убийца сказал, что Йонва собирает нелюдимцев… Значит, он с Йонвой. Именно поэтому Тео так рвался отправиться с Виком и Охотниками на поиски нелюдимцев. Чтобы отыскать того самого.

И отомстить.

Открыв дверку чердака, Тео на мгновение замер, глядя на красную комету, полыхающую над горизонтом. Над погостом разносились скрипучие звуки – кладбищенский музыкант мучил поломанную скрипку. Тео вспомнилась сказка скрипача.

Сказка о Любви.

Что-то кольнуло в памяти. Это все рассказы Кобзаря… Шныряла – та отмахнулась, едва Тео заикнулся о Йонве. Но Теодору что-то не давало покоя. Что Глашатай пытался подсказать на этот раз? Ведь и в Полуночи он советовал… Они же пропустили все мимо ушей.

– Если ты меня слышишь, Кобзарь, – произнес Тео в сумерки, – если только слышишь – отзовись!..

Ветер унес зов на север, но ответом было молчание.

Спустившись в сырую мглу, едва озаряемую звездами, Теодор обнаружил в силках кролика. Выдвигаются в поход лишь в двенадцать, можно перекусить. Но только Тео пристроил кроличью тушку на огонь, как послышался странный перезвон. Казалось, какой-то пони, обвешанный с гривы до хвоста бубенчиками и колокольцами, скачет к нему во весь опор.

Дзиньк-брямц-бумц!

Пымц-пымц-пымц!

Ты-дыщ!

Тео удивленно приподнялся. Не может быть! Из-за холма выскочил Кобзарь. Согнувшись в три погибели, краснощекий Глашатай взбежал на пригорок и кинулся к Тео:

– …нва…вляется в путь…корее…рять ни мину… ах-ах-ах!

Кобзарь схватился за бок. Казалось, еще чуть-чуть, и запыхавшийся Глашатай грохнется в обморок. Тео пинком отправил бревно под ноги музыканту, и тот рухнул возле костра. Хлебнув из протянутой фляги, Кобзарь откашлялся:

– Обычно я люблю появляться более изящно, но дело не терпит отлагательств! – Он с трудом оторвал взгляд от кролика и тихо заговорил: – Йонва набирает силу. И теперь ищет тебя. Вас всех. Ты знаешь, Тео. Разве нет? Перевал Трандафир…

– Извор, Стежар… Да, знаю. Это все – Йонва?

Теодор до последнего надеялся, что они ошиблись и, выпустив Йонву, не совершили непоправимого.

– Ты звал меня? Я услышал тебя, как раз когда…

Кобзарь запнулся, отмахнулся от стукнувшего по носу здоровенного зуба, обмотанного розовой ниткой.

– Я спешу! Так что ты хотел, мальчик мой?

– Вы сказали… Сказали, что, когда в мире людей появляется великое зло, оно вызывает ответную реакцию – не менее великое добро. И я подумал… вдруг есть способ победить?

Кобзарь сощурил глаза.

– Ох, Тео… – Музыкант пробежался взглядом по лицу Теодора, читая что-то сокрытое от глаз, и вдруг помрачнел. – Мне очень жаль…

Тео знал, что Глашатай Смерти прочел в его глазах, – отвернуться, чтобы скрыться за волосами, было уже поздно. На миг ярость и ненависть всколыхнулись чернотой. Он не желал, чтобы кто-либо читал его чувства, – потому что там, в глубине сердца, он истекал кровью.

Кобзарь встал и шагнул ближе, но Тео отодвинулся.

– Почему ты думаешь, что, если запрешь боль внутри, тебе станет легче?

– Я… не хочу говорить об этом.

Тео уже жалел, что позвал Кобзаря. Зачем он это сделал? Мелодия скрипача напомнила о странной фразе, только и всего… Тео не желал, чтобы кто-либо сейчас читал все, через что он прошел в эти дни. Чтобы хоть единая душа узнала, что Теодор Ливиану впервые за долгие годы днем не спал, а сидел, прислонившись к чердачному окну, смотрел на ползущую по доскам полоску света и утирал при этом слезы.

– А если… со мной?

– Ни с кем.

Глашатай тяжело вздохнул.

– Нельзя перестать кого-то любить лишь потому, что он умер. Так же как нельзя потерять его любовь. Человек как цветок – он приходит в этот мир для того, чтобы весной расцвести, а после, когда наступит осень, умереть. Но разве он исчезает бесследно?

Тео отвернулся.

– Пожалуйста, прекратите!

– Если ты запретишь себе любить, потому что терять любимых – больно, то совершишь ошибку…

– Вам легко рассуждать об этом, не имея сердца!

– Напротив. Мне – труднее всех.

– Я хочу уничтожить этого Йонву. И… и всех нелюдимцев.

Тео повернулся к Кобзарю и наткнулся на обеспокоенный взгляд. Но внутри уже поднималась волна. Решимость. Гнев. Жажда мести.

– Охотники ищут Йонву по всей Трансильвании, но его нигде нет. Словно он сквозь землю провалился. Это из-за венца невидимости? Вы сказали, что есть способ вернуть его в тюрьму. То есть я могу найти Йонву и этих нелюдимцев. Но как?

Кобзарь покачал головой:

– Ты не готов.

– Почему? Разве не это вы советовали тогда на холме? Объединиться против Йонвы? Воевать?

– Ты хочешь сделать это из ненависти. Не из любви.

Кобзарь сощурил глаза, Тео стало немного не по себе – но он не отступил.

– Какая разница?

– Такая же, как между костром, который развели, чтобы согреться, и костром, на котором кого-то жгут.

– Вы не поможете?

– Ты же помнишь, на моих устах заклятие… Я вынужден молчать…

– Да, но… Если не можете сказать – напишите. Не знаю… покажите! Станцуйте, в конце концов, или сыграйте на кобзе! Ведь способ – есть? Я же прошу не подсказки в Макабре! Это другое!

Глашатай отвел взгляд и, покусывая губу, уставился на белые нарциссы, пробившиеся на верхушке холма. Крохотные цветы танцевали на ветру.

– Если я сделаю это, Теодор Ливиану, Смерти это не понравится.

– Я понял…

Теодор заправил волосы за уши и стал медленно переворачивать кролика. Так он и сидел, думая о чем-то своем – только о своем, чем не делился ни с кем. Никогда. Сзади не доносилось ни единого звука – видимо, Глашатай исчез внезапно, как и всегда. Но когда Тео обернулся, Глашатай по-прежнему стоял на холме. Крутя шляпу Кобзарь нервно покусывал губы.

– Теодор Ливиану, кто я, по-твоему?

«Что он имеет в виду?»

– Ну. Скажи.

– Глашатай Смерти, – пожал плечами Тео.

Уголки губ Кобзаря дернулись, донесся едва слышный смешок и бормотание: «Да, разумеется…» Кобзарь устремил зелено-голубые глаза на восток. Он опустил шляпу, держа ее в одной руке, а другой задумчиво коснулся пуговицы-сердца. Наконец Кобзарь перехватил взгляд Теодора и сказал без своих обычных ужимок:

– Я помогу тебе. Если пообещаешь одну вещь.

– Какую?

– Ты откроешь сердце людям, которые этого ждут. И когда настанет час выбирать ненависть или любовь, ты вспомнишь…

– Вспомню что?

– Что даже в самом темном лесу обязательно есть поляна, на которой растут цветы, Тео. Но ее найдет лишь тот, кто ищет. Понимаешь?

– Вновь загадки…

– Некоторым нельзя знать много. По крайней мере сразу. Пообещай.

Тео кивнул. Кобзарь поднял шляпу, богато расшитую бирюльками и, пожалуй, самую огромную в мире. Что только не украшало ее поля и тулью… Золотые звезды, глаза, пуговицы, перья, но больше всего было колокольцев и бубенцов.

– В мире Полуночи живет некое существо… Оно зовет себя Черный Кик.

– Черный… кто?

– Кик, – улыбнулся Кобзарь. – О, это великое существо… Одним из первых пришло оно в мир Полуночи и обитает там поныне, сокрытое от глаз. Лишь единожды в год можно узреть Черного Кика – в Ночь всех Ночей, тогда, когда, по легенде, был создан мир Смерти. Кик, огромный черный козел, пляшет на перекрестках дорог в честь праздника. Сказывают, если какой смельчак выступит против Кика и сумеет чудом сорвать один из волшебных бубенцов, – а они, между прочим, говорящие! – то может узнать ответ на любой вопрос. Стоит лишь задать его. Но если не справишься, не сорвешь бубенчик – Кик затопчет копытами.

Кобзарь протянул Тео шляпу. Бубенцы бряцнули, и Тео вдруг осенило.

– Черный. И не медли, пока я не передумал!

Тео нашел взглядом черный бубенчик – явно старинный, с вытравленной буквой «К».

Протянул руку, схватил его, и нитка, на которой он висел, тут же лопнула. Тео почувствовал, как металл завибрировал, и с удивлением увидел, что образующие крест зубчики бубенца раздвигаются. Из черного зева донесся скрипучий голос:

– Кристиан Вангели, он же Теодор Ливиану.

Тео чуть не разжал руку. Бубенец поворочался в пальцах, словно разглядывая юношу.

– О-о-о… Я вижу тебя насквозь, юнец. Не из мира Смерти ты – живой мальчишка, получивший в дар меня!

– Да будет ночь, – произнес с улыбкой Кобзарь.

Бубенец повернулся зубцами к музыканту.

– О, это вы… Во имя Истины – да будет ночь!

В их голосах слышался особый трепет – тот же, что звучал в тоне Кобзаря, когда тот впервые показал игрокам Полночь. Гордость и страх. Восхищение и ужас. Преклонение и печаль. Вот что послышалось Тео, когда эти двое обменялись странной присказкой – видимо, был в ней более глубинный смысл, чем тот, что открылся Теодору.

– Я слушаю тебя! Задавай вопрос – и узнаешь любую истину, что известна Великому Кику, да будет его тень бесконечна!

Бубенец буквально леденил пальцы, и по коже Тео поползли мурашки. Он открыл рот, но язык примерз к нёбу.

– Йонва… т-то есть Война… Он вырвался в наш мир, и я узнал, что есть нечто, способное его одолеть. Что это, как мне это получить?

– А-а… – раздался скрипучий смешок. – Ну что ж, Теодор Ливиану, слушай внимательно, ибо дважды я не повторяю.

Комета на небо восходит опять,

Свободу почуял воинственный тать.

Война тяжелеет на чаше весов –

Любовь открывает столетний засов!

Алтарь Невидимки сокрыт от людей,

Его и боится стоглазый злодей,

Но коли ты смеешь любить – то ищи,

А если ошибся, мой друг, трепещи!

Могилы скрывают заветный Алтарь,

Макабр восстанет как будто бы встарь:

Ступай от гробницы к гробнице вперед –

И где-то в конце тебя верная ждет!

Звезда начинает, ведет и вершит,

И ты за звездою идти поспеши!

Каждый игрок ключ хранит от двери,

И ключ ты увидишь, лишь сердцем смотри.

Пение бубенца стихло. Зубчики сомкнулись, дрожь прекратилась. Это снова был обычный металлический бубенец, какой можно купить на любой ярмарке.

– Какой-то Алтарь…

– Не какой-то, а ее самой!

Тео нахмурился. Кобзарь вытащил три карты:

– Если есть на свете Смерть…

Он развернул первую карту: туз треф.

– Война…

Кобзарь показал вторую: пиковый туз.

– То, стало быть, есть и…

Туз с красным сердцем по центру.

– Любовь?

– Amor vincit omnia, Тео. Безусловно, она существует, но вот уже добрую сотню лет ее никто не видел. Любовь появляется, лишь когда чаши весов Мира колеблются, когда Война тянет человечество вниз… Стало быть, у людей появится возможность получить что-то равное Войне по силе, и это приведет чаши в равновесие! Тот, кто разыщет Любовь, победит и Йонву, и нелюдимцев, ибо они есть порождение ненависти. Ты уже понял, как это сделать?

– Макабр?

– О, да!

Крутя в руках шляпу, Кобзарь зашагал вокруг Тео.

– Когда-то Любовь перестала показываться людям. Тот, кто заслужил право ее увидеть, получал имя Последнего Влюбленного. Он передавал ключ от Алтаря достойному преемнику, а тот – своему, и так далее… В какой-то момент Смерть решила включить в Макабр Войну, и эстафету перехватили игроки – в прошлом столетии один из них вновь упрятал Йонву за решетку.

– Я должен найти могилы игроков Макабра, потому что кто-то из них в прошлом столетии вызволил Любовь?

– Он был тем, кто видел Любовь в последний раз, прежде чем она вновь исчезла. И теперь хранит ключ от Алтаря.

– Но… Макабр проходил в другой стране, разве нет?

– О, да. И последний раз очень далеко отсюда.

– Как же тогда…

– Алтарь Любви откроется там, где вырвалась на свободу Война. То есть в Трансильвании. Правда, отыскать его нелегко. С некоторых пор Безликая не дается людям просто так. Они обидели ее в прошлом, так что теперь Любовь нужно… заслужить, – ухмыльнулся Кобзарь.

– О… И я?..

– Теодор Ливиану, извини, на твоем лбу не написано «Последний Влюбленный». По правде, как раз с любовью у тебя проблемы… Так или иначе, Преемником может стать любой из вас. Тот, кого выберет Она сама.

– И где же мне искать могилу?

– Действительно, где! – Кобзарь обвел взглядом надгробия вокруг себя. – Прям даже не знаю!..

Тео с подозрением заглянул за могилу.

– Эта?

– Балаур Великий, ну что за юноша! Тео, включи все же смекалку… «Звезда начинает, ведет и вершит, и ты за звездою идти поспеши!»

– Ни черта не понимаю!

– ЗВЕЗДА!

И тут в голове Теодора щелкнуло. Пазл сложился. Сказка о любви! Скрипач рассказал сказку о Любви и упомянул, что его внезапно озарило после того, как…

– Звезда упала на могилу?

Кобзарь драматично закатил глаза. «Почему так долго-то!» – перевел про себя Тео.

– Послушай моего совета, Тео… Ты мог бы отправиться один. Но если честно… – Кобзарь покачал головой. – У меня есть сомнения относительно того, выдержишь ли ты испытание. Выдержит ли вообще кто-либо из вас – ведь ваша компания далеко не сахар! И каждый носит под сердцем тьму. Но я говорю то, что и говорил… Человек становится иным, когда «я» превращается в «мы». Вам нужно измениться, чтобы найти Безликую…

– Искать Любовь?

– О, боже! Ты наконец-то произнес больше, чем первую букву! Кажется, ты меняешься, мой мальчик…

– Не знаю, это как-то… странно.

– Ты сам хотел.

– Да, но я не думал…

– Что? Теперь слабо? Или, быть может, не веришь в существование Любви – хотя уж ты во время Макабра насмотрелся на всякое!

– Просто снова эти загадки…

– Выбор за тобой. И если ты мне не веришь…

– Нет, просто…

– Я хоть раз подводил тебя, Тео? Хоть раз?

Казалось, с Кобзаря спала обычная маска беззаботного весельчака. Его скулы заострились, в глазах полыхало самое настоящее упрямство.

– Вспомни первый тур Макабра.

Тео смотрел в разноцветные глаза музыканта – и вдруг провалился в воспоминания… Кобзарь подсказывает ответ на загадки. Кобзарь просит не ходить в Золотой Замок. «Макабр – больше чем просто игра!» И потом – когда друзья попали в ловушку Смерти, Кобзарь подсказывает, как их вытащить…

– Кто я, по-твоему? Человек без сердца? Глупец, позволивший себя обмануть? Очередной раб Смерти? Да? – Кобзарь горько усмехнулся. – А ты не думал, что я тоже могу чего-то хотеть?

Тео удивленно воззрился на Глашатая.

– Чего же?

Кобзарь уставился на бледные нарциссы.

– Я хотел бы жить, Тео. Как любой из вас. Хотел бы… – Кобзарь поднес руку к волосам, и локоны затрепетали на ветру. – Просто любить этот мир. Слушать пение птиц и людской гомон в городах. Я бы многое отдал, Тео, чтобы хоть на миг освободиться от договора. Я бы отдал что угодно, лишь бы…

Тео увидел перед носом Кобзаря кость – ту самую, обвязанную красной ниткой косточку кролика, которым он поделился с Глашатаем при знакомстве.

– И быть может, я желаю тебе счастья потому… – Кобзарь сглотнул. – Что ты для меня больше чем игрок Макабра. Я рискую ради тебя, так как хотел бы… Хотел бы назвать тебя своим…

Слова давались Кобзарю тяжело. Он вцепился пальцами в пуговицу-сердце, по-прежнему вглядываясь в туманную даль. Только сейчас Теодор понял: это правда. Он всегда думал, что Вик, Шныряла и Санда – его друзья. Волшебный Кобзарь – Глашатай Смерти, он на вражеской стороне. И все-таки…

– Вы тоже мой друг.

– Ты уверен?

Теодор кивнул.

– Если Смерть посчитает, что я перешел границы дозволенного…

– Что с вами будет? – нахмурился Тео.

– Теодор Ливиану, ты волнуешься за меня? – Кобзарь приподнял бровь. – Воистину, ты уже не тот Теодор Ливиану, которого я встретил на этой самой поляне месяц назад. Я ведь говорил: никто не останется прежним. Что будет со мной… никто не ведает этого. Даже я, Волшебный Кобзарь, которому известна Истина.

Кобзарь снял с пальца кольцо и протянул Тео.

– Сохрани это у себя.

Вместо камня на кольце блестел хрустальный глаз.

– Это… не тот ли самый…

– Да, глаз Йонвы. Но не волнуйся – этот будет нам в помощь, так мы сможем общаться, если вдруг… – Кобзарь нахмурился. – Я должен спешить. И да сияют звезды над твоей головой, Теодор Ливиану. Ибо где сумерки…

– Там рассвет.

– Найди других игроков! Они в опасности!

Волшебный Кобзарь отступил на несколько шагов; его улыбка была печальна, и Теодор подумал, каково это – служить Смерти целую вечность? Он впервые представил себя Глашатаем Смерти. Чем занимается Кобзарь, когда его никто не видит? Улыбается ли так же, как на людях? И о чем говорит со Смертью, когда они остаются одни в черном зале…

От этих мыслей по спине побежали мурашки.

Закружил вихрь, Кобзарь махнул рукой, и Тео впервые ответил – ему вдруг захотелось, чтобы Глашатай задержался еще ненадолго. Они всегда говорили о Макабре… Но если кто-то тебе друг, ты должен знать о нем все. Какой чай любит Кобзарь? Какой его любимый цвет? О чем он мечтает, глядя на звезды?

Тео пообещал себе спросить его об этом, когда они увидятся вновь. Ведь этот человек, хоть и не имеет сердца, один из лучших, кто попадался Тео на пути.

На душе потеплело.

Тео понял: в этом мире у него появился еще один друг.

Глава 9. О расколотой могиле

До полуночи оставалось немного. С ночью кладбище ожило, и Теодор бросился на поиски скрипача – как назло, когда старик оказался нужен, того словно ветром сдуло. Тео даже не знал, где находится его могила. Он уж было совсем отчаялся, как вдруг на западной окраине кладбища послышался дребезжащий звук. Тео увидел на холме знакомую фигуру и бросился к скрипачу.

– Вы нужны мне!

– Святые угодники, я как раз хотел рассказать тебе новую сказку. Слышал про Горбатую Принцессу?

– Погодите! Я хотел спросить про звезду. На вашу могилу действительно упала звезда?

– Я, по-твоему лгу? Точнехонько на надгробную плиту – теперь там отвратительная трещина, и всем наплевать…

– А не происходило ли что-то странное?

– Честно говоря… – Старик склонил седую голову. – Мне все время чудится, что из моей могилы доносится голос. Но это абсурд – ведь в ней похоронен я сам! Не могу же я говорить сам с собой? Или… – он почесал подбородок, – могу?

– Не пускайте никого к могиле! Если кто-нибудь ей поинтересуется – тресните его скрипкой. Я скоро вернусь и все объясню!

Тео припустил в лощину, где за кущами колючек и чертополоха прятался домик Шнырялы. Тео так разогнался, спускаясь в яр, что пролетел колючие кусты, даже не оцарапавшись, и, бахнув кулаком по косяку, рванул дверь.

Раздался вопль.

Шныряла отпрянула от застывшего столбом Змеевика. Тео остановился, едва перенеся ногу через порог, и с большим опозданием понял: нужно было стукнуть еще разок.

А то и десять.

Лицо Шнырялы багровело, будто ее ошпарили кипятком. Она открыла рот и тут же захлопнула. Тео мог бы поклясться – еще секунду назад рука Змеевика, сейчас странно зависшая в воздухе, лежала на ее плече.

– Чего влетаешь как бешеный?! – наконец очнулась Дика. – Придурок! Недоумок! Болван! Вик, так сколько тебе нужно… э-э… полыни?

– А?..

– По-лы-ни!

Дика с яростью схватила со стола пучки каких-то трав. Тео неловко замялся, но отступать было некогда. Он быстро рассказал о том, что услышал от Кобзаря. Едва Шныряла услышала слово «Любовь», ее щеки вновь вспыхнули. Девушка запрокинула голову и ядовито расхохоталась, а затем посоветовала Теодору сходить к лекарю.

– Тео, а ты уверен? – нахмурился Вик.

Теодор вдруг приметил, что волосы парня как-то странно взъерошены. Да и голос у Вика был охрипший, словно тот выпил кувшин ледяной воды.

– Нет. Но мы можем проверить.

– Я уже сказала: мне ваш Макабр в печенках сидит!

– Кобзарь сказал, мы в опасности. Йонва где-то поблизости… и, быть может, он попытается…

– А это верно, – кивнул Вик. – Охотники нашли около Китилы следы нелюдимцев – они где-то здесь… Один из следопытов сообщил, что среди нелюдимцев заметили и его самого…

– Раз так, – заявила Шныряла, – я иду с вами.

Тео приподнял бровь, заметив, что Шныряла с Виком обменялись странными взглядами. Теодор уже начал догадываться, что все-таки происходило тут, прежде чем он рванул злосчастную дверь… «Господи, никогда бы не подумал!»

– Значит, мы втроем…

– Будем под охраной Охотников – а это лучшая охрана во всей Румынии. Сюда уже едет группа, чтобы подхватить нас, а после мы поедем по городам разыскивать остальных.

– Санда! – ахнул Тео.

Когда Шныряла рассказала, что Санду упрятали в приют, Теодор несколько вечеров околачивался под окнами унылого здания на окраине Китилы. Затем все-таки подкараулил, когда воспитанников вывели в сад на прогулку, и там, среди бледных детей, одетых во что-то похожее на робы, он приметил Санду. У Тео сердце екнуло при взгляде на девушку – до того потерянная и беспомощная. Он шикнул ей из-за изгороди, и они договорились встретиться ночью.

Наконец-то после Полуночи Тео и Санда смогли побеседовать наедине – правда, разговор то и дело перемежался неловкими паузами. Они не знали, как вести себя друг с другом. Девушка сожалела обо всей ситуации с Раду, и Тео сам до конца не простил…

Он все думал, как ей помочь. Будь у Тео дом… И если бы он вернул родителей…

– Я навещала ее вчера, – заговорила Шныряла. – Санда сказала, произошло что-то странное. Ее тетка, которая отхапала квартиру, куда-то запропала…

Тео заскрипел зубами.

– Чего ж ты раньше молчала?

– Ну, я не подумала, что…

Тео бросился к Вику:

– Это может быть Йонва! А если он ищет ее?

Шныряла уловила дрожь в голосе Тео. И Вик тоже. Они переглянулись.

– Мы договорились на полночь, так что времени немного…

Теодора не нужно было уговаривать: хлопнула дверь, и он бросился по направлению к Китиле, подгоняемый мыслью: «Пусть с ней все будет хорошо! Я уже бегу!»

Перемахнув забор, Тео бросил взгляд через плечо: вдалеке скользили две тени: человеческая и собачья. Тео не стал дожидаться друзей, сразу рванул к окну Санды и стукнул раз-другой по стеклу. Окно распахнулось, и появилось личико Санды – припухшее ото сна и такое милое, что Тео чуть не грохнулся: пальцы сами разжались, чтобы потянуться к девушке.

– Тео?

– Я за тобой, Санда.

Девушка жаловалась на то, как плохо ей живется в приюте, и просила друзей забрать ее. Но разве может жизнь на кладбище быть лучше? Теперь по одному только взгляду Тео Санда поняла, что он имеет в виду, – и лицо ее озарила улыбка. Через несколько минут она появилась вновь – в другой одежде, с большой сумкой.

– Подержи, Тео!

Она быстро перекинула ноги через подоконник, а в следующее мгновение Теодор почувствовал ее маленькое теплое тело в своих руках, и теперь, когда у него появился предлог, Тео сделал то, что хотел уже долгие-долгие дни, – прижал Санду к себе. И сердце ухнуло вниз, и колени задрожали – но не от высоты. Тео помог Санде спуститься, заметив, что ее темные отросшие локоны пахнут цветочным мылом, и мигом позабыв ту обиду, которая прожигала душу с тех пор, как Санда оставила его после покушения на Вангели и ушла с Раду…

Тео не хотел прощать.

Но знал, что бессилен перед этим чувством.

И простил.

Когда они перелезли через забор, Санда бросилась к Шныряле – та по-дружески похлопала девушку по плечу.

– Ну что? Теперь не будешь есть приютскую кашу.

– Ну ее. – Санда передернула плечами. – Это не самое худшее… Тетя Констанца…

Нижняя губа Санды задрожала. Услышав опасливый тон, все застыли.

– Она… Ее нашли… – Грудь Санды тяжело поднималась. – Нашли… мертвой.

Змеевик сжал рукоять меча и заозирался – и всем вмиг стало неуютно.

– Нам нужно спешить… если это действительно один из нелюдимцев Йонвы и он охотится за тобой – это… очень плохо. Я не могу убивать нелюдимцев в одиночку, а мои друзья прибудут лишь к полуночи! Скорее, мы должны укрыться на кладбище!

– А как же могила? – удивился Тео. – Ведь Кобзарь…

– Хватит слушать этого рюшчатого! – перебила Шныряла. – Нам нужно спасать задницы, а не пускаться в новые приключения!

Тео насупился.

– Мы можем просто проверить…

– На это нет времени, Тео, – мягко сказал Вик. – А теперь – достаньте оружие. Нам предстоит пройти через город, где, возможно, затаился нелюдимец… или не один…

Путь по городу, казалось, тянулся бесконечно, но наконец компания добралась до кладбища. На главной тропинке околачивалась разъяренная тетка Фифика, тут же набросившаяся на друзей с жалобами:

– Это возмутительно! Нужно немедленно лишить его прав нежителя – пусть ищет другой погост! Старик Ионел сошел с ума! Напал! На меня! Средь самой ночи! И треснул своей мерзкой скрипчонкой по голове!

Тетушка зашаталась, драматично приложив руку ко лбу.

– Ах-ах… Я сейчас упаду в обморок…

– Эм… Но вы же мороайка и… как бы это… бестелесны… Разве вам больно?

Фифика, уже распластавшаяся на надгробии, вскинула голову и яростно зыркнула на Тео:

– Бестелесная – ну и что? Какая бестактность мне об этом напоминать!

Тетка подскочила и, подобрав юбки, с гордым видом двинулась мимо:

– Я всего-то хотела разузнать, что там приключилось на его могиле, – все кладбище только и гудит о падающих звездах!

Тео так и застыл, хлопая глазами. Потом резко развернулся.

– Что?!

Но тетушка Фифика уже растворилась среди надгробий. Тео взглянул на друзей – те лишь приподняли брови. Внутри его зародилось предчувствие, и на какой-то миг он даже испугался.

Макабр.

– В том стихе было сказано: «Звезда начинает, ведет и вершит!» Я уверен…

– Тео! – рявкнула Шныряла. – Я не буду искать эту… эту… любовь.

На последнем слове Шнырялу передернуло – слово связало ей язык, точно горсть черемухи. Теодор нахмурился, перед глазами вновь возник Кобзарь.

«Я рискую ради тебя, так как хотел бы назвать тебя своим…»

«Вы тоже мой друг».

Он принял решение.

– Тогда я иду сам.

– Тео, через час уже Полночь…

– Знаю.

«Я успею. Посмотрю, что там, и вернусь. Если не сделаю это сейчас – наверняка пожалею. Они ведь не слышали того, что слышал я. Кобзарь не мог ошибиться. Он был прав. Всегда».

– Ждите меня возле часовни.

Тео шел по кладбищу. Тут и там слышались шепотки:

– Снова звезда!

– Вы тоже видели?

Около часовни группа нежителей громко обсуждала недавнее чудо: на закате небо прочертила падающая звезда, а затем упала на западную окраину кладбища.

– Что-то происходит! – покачала головой Илиуцэ. – Но что?

Кладбищенские сплетники, заметив юношу, замахали ему руками, но Теодор проскочил мимо.

«Где же он? Сказал, его могила где-то тут…» Вдруг Теодор увидел ряд корявых слив – деревья скорчились, обугленные, будто в них ударила молния. Трава у корней почернела. Тео нагнулся к обгоревшему цветку, но от прикосновения бутон рассыпался в прах.

– Теодор Ливиану!

Перед носом Тео вырос кладбищенский скрипач: одежда прожжена, щеки испачканы в золе. От Ионела несло палеными волосами. Он поднял скрипку, корпус которой пересекла огромная трещина.

– Это уже ни в какие ворота! Звезда! Снова! Прямо с зенита – бац! – и снова на мою могилу! Вон до сих пор черная полоса на небе… Еле успел отскочить! А теперь, юноша, если вы что-то знаете – жду объяснений!

Старик упер руки в бока. Теодор заглянул за спину Ионела и посреди круга обожженной земли увидел разрушенную могилу. Надгробная плита была черная, будто прямо на месте упокоения какой-то вандал развел костер. Камень, весь в трещинах и подтеках, раскололся надвое. Теодор заглянул в раскол, ожидая увидеть там гроб или – не дай боже! – скелет, но в проеме царили лишь холод и тьма. Тео передернулся.

– И голос! Никак не замолкнет!

– Голос?

Тео склонился ниже и, когда неуемный старик наконец замолчал, сквозь шелест травы и ветра расслышал тихое:

– Назови… Назови…

Тео послушал бы еще, но над ухом запыхтели:

– Ну теперь хоть по-румынски, а то лопотал на каком-то странном языке…

Тео отодвинул старика в сторону, встал на колени, затем сунулся в провал – и тогда услышал:

– Назови имя Безликой и войди…

Чарующий далекий голос заставил мурашки выступить на коже, но Теодор быстро сообразил, что от него требуют:

– Л…

В затылок снова захрипели. Теодор почувствовал себя полным идиотом – он собирался выкрикнуть в могилу это слово?

– Не могли бы вы заткнуть уши?

– А?

– Заткните уши!

И только когда скрипач с изумлением зажал ладонями уши, Теодор склонился к могиле и шепнул:

– Любовь?

Земля под его коленями вздрогнула. Могила затряслась и стала расходиться в стороны, а земля и камушки посыпались в черную пропасть. Тео вовремя отскочил, не то бы полетел носом в самую бездну. Скрипач же, увидев, что происходит с его могилой, бросился вперед, но Теодор вовремя перехватил его за ворот.

– Что ты наделал? Ты должен был все исправить, а не усугубить!!!

Пока Тео боролся со взбешенным скрипачом, могильная плита распалась на две половины и расползлась, открыв широкий проход во мрак.

– Успокойтесь, это всего-навсего могила!

– Это моя могила! Вот когда у тебя будет собственная, юнец, я посмотрю, как ты будешь говорить «всего-навсего могила»!

– Надеюсь, у меня она появится не слишком скоро… – буркнул Тео и подобрал с земли сухую ветку.

К счастью, в кармане нашлись спички, не то бы возился с кремнем еще лет сто. Подняв горящую ветку над головой, Теодор опасливо осветил провал – никакого гроба там не оказалось, только каменные ступени, уводящие в темноту. Тео глянул на перстень – в кристалле вдруг привиделось лицо Кобзаря. «Не подведи», – шепнул он кольцу, сделал первый шаг, затем еще и еще и наконец полностью исчез в могиле.

Вокруг быстро сгустился удушливый мрак, а язычки пламени затрепетали. Теодор на миг замер. Сердце гулко колотилось, в горле пересохло. Он был совершенно один – в могиле…

Одиночество подступило совсем близко, задышало в затылок холодом.

И вдруг наверху послышалась возня.

– А ну, отойдите! Моя могила что, медом помазана? Дома бы им сидеть, так нет – лезут и лезут! Что у вас с головами-то?

– Эй, харе языком чесать. И пиликалку убери, я сказала! Ишь ты, размахался! Патлатый туда полез?

– Я сказал, не пущу! Это моя могила!

Снова крики и звуки борьбы. Наконец с поверхности донесся крик и эхом разлетелся по подземелью:

– Теодор, ты там?

Одиночество, угрожающе нависшее тенью нелюдимца, растворилось во мраке. Сердце вдруг подпрыгнуло и пустилось в пляс.

– Я здесь! – крикнул Тео и с удивлением заметил, какой радостный у него голос.

Наверху затопали, зашуршали, и вскоре Теодор в свете горящей ветки увидел знакомые лица. Они пришли – те, с кем он прорывался через ужасные Багровые топи. Кто держал ладони на его плечах, когда он, терпя адскую боль, отрывал от себя воспоминания. Те, кого он назвал друзьями. Шныряла с ухмылкой на все лицо, высокий невозмутимый Змеевик, а чуть поодаль, с лучиной в руке, перепуганная и бледная, но все-таки пришедшая на помощь Санда.

Они снова были вместе. Как во время путешествия.

«В этом мире у вас одно оружие – то, чего не бывает в землях Полуночи. Это свет». Кобзарь был прав. Они не остались прежними. Шныряла спустилась на пару ступеней и хлопнула Тео по плечу:

– А старикан прав: не сидится же тебе дома! Да и всем нам.

– Вы не обязаны… Я сам…

– Идиот. Если б твои извилины были такие длинные, как волосы, ты бы уже понял – мы не отпустим тебя одного.

По лицу Теодора медленно расползалась ухмылка, а Шнырялина стала еще шире. Он оглядел друзей – все они стояли рядом, готовые пуститься с ним в очередную авантюру, но теперь их объединяли не Макабр и мир Смерти, а нечто… иное. И Теодор признался себе, что слова Шнырялы, черт возьми, сделали его счастливым.

– Итак, ты хочешь найти… эту любовь.

Тео развернулся в темноту:

– Я услышал голос, и могила открылась, когда я сказал это слово.

– Тебя не смущает, что при слове «любовь» открылась… могила?

– Ну да. Это немножко могила.

– Немножко?

– Послушайте, это все-таки… любовь! – Язык Теодора тоже с трудом выговаривал это слово. А уж тем более в могиле. – Она не может быть опасной.

Они спускались в гулкую темноту. Пламя факелов лизало низкие стены, а время от времени за шиворот падали влажные комочки земли – и в этот момент труднее всего было забыть, где именно они находятся. Вдруг ступени закончились. Теодор сделал еще пару шагов и оказался в каменном коридоре.

– Что ты сказал, Тео? Не может быть опасной? А теперь… повтори это еще раз!

Шныряла подошла к стене напротив проема и осветила надписи. Многие были на камне выцарапаны, какие-то – выведены копотью от свечей. Надписи покрывали пол, стены и даже – кто умудрился туда забраться? – потолок.

Liebe.

Rakkaus.

Amore.

У Тео мурашки побежали по загривку от этих древних и не очень слов, оставленных неизвестно кем и когда, – и было в этих черточках и мазках что-то… жуткое. Тео сам не знал что. А потом понял. Слишком резкие штрихи. Слишком глубокие царапины. Слишком корявые буквы.

Все это писали безумцы.

Слова, сказанные минуту назад, – «Любовь не может быть опасной» – теперь показались ему насмешкой. Тео обменялся обеспокоенными взглядами с притихшими спутниками. Он поднял факел и с трудом проговорил:

– Нужно бы осмотреться.

Коридор оказался лишь каменной кишкой, соединенной с десятками других, – лабиринт, подобный Полуночному. А может, и тот самый. Копотью от факела они оставили на стене метку и двинулись дальше. Длинные коридоры, к счастью, были не так уж темны: кое-где на стенах висели небольшие масляные лампы. Когда друзья заходили в новый коридор, лампы загорались сами по себе, и это было жутковато, словно в пустынном лабиринте прислуживали призраки. Тео время от времени слышал голос. Под землей зов стал отчетливее:

– Войди… Войди…

Тео перехватил факел поудобнее, свернул за угол и разочарованно остановился.

Коридор оканчивался тупиком. Теодор махнул веткой, и пламя рассыпалось оранжевыми искрами, отразившись в гладкой стене.

Зеркало.

Какое-то время Тео рассматривал свое бледное лицо, выхваченное светом из мрака. Давно он не глядел на себя… До чего ж стал тощий! И будто еще вытянулся – правду Шныряла говорила: «Жердь, ну жердь!» В отражении показались Санда, Шныряла и Вик.

– Тут никого нет!

В этот момент раздался голос:

– Никого? А вы – кто?

У Тео отвисла челюсть. Остальные тоже застыли. Говорило зеркало!

– Хотя, если рассуждать словами Рене Декарта: «Я мыслю – следовательно, я существую», можно сделать вывод: в ваших головах слишком мало извилин, чтобы называться человеческими существами.

Поверхность Зеркала подернулась рябью, из темной глубины приблизился чей-то силуэт.

– Я тут, понимаете ли, ору-ору как идиот уже несколько недель – и никого! Чем вы там занимались, преферанс раскладывали? Котят гладили? Ей-богу, устал ждать! Пришлось сбросить вторую звезду, чтобы вы пошевелились…

В Зеркале появилось светлое и благородное мужское лицо. Блондин погладил горло пальцами, украшенными перстнями.

– Кхе-кхе… Охрип уже звать – один, в этом мерзком коридорчике… То ли дело, когда я висел в Версале! Людовик Восемнадцатый, Луи-Филипп, фрейлины, дворцовые интрижки… – Мужчина хихикнул. – Да, было время! Бонжур, мадмуазель, вы сегодня так прекрасны! Ох, нет, бородавка на вашем носу совсем не видна под десятью слоями пудры!

Между Тео и Виком высунулась острая мордашка Шнырялы:

– Э… вы кто?

– Вообще-то, мадмуазель, здороваются не так, но я уже сложил мнение о вашем уровне культуры! Меня зовут… – Мужчина слегка поклонился, страусиное перо на его голубом берете всколыхнулось. – Валет Червей.

«Господи, это же он самый!» – ахнул про себя Тео.

Сколько вечеров он играл в карты с отцом, а пару раз – с изворскими ребятами, пытаясь влиться в компанию… Обычно все оканчивалось плохо: он проигрывал, ребята придумывали «дураку» идиотское задание, и Теодору приходилось скрипя зубами это выполнять. Но он точно помнил изображения на картах. И это – тоже!

Лицо молодого аристократа с тонкими усиками и хитрой улыбкой. Кудри цвета пшеницы вьются до плеч. Роскошный голубой с красным камзол, через плечо перекинута портупея, расшитая знаками, а под горлом собрано снежно-белое жабо. В левой руке Валет вальяжно держал алебарду, на блестящем лезвии которой краснел знак червей.

Валет зевнул:

– Еще вопросы?

– Валет Червей? – недоверчиво переспросила Шныряла.

– Господь всемогущий! Так и знал. Едва я увидел ваши грязные несимпатичные лица – ну кроме твоего, юноша со змеями на костюме… А кстати, костюмчик хороший – хочу такой себе! В общем, я сразу понял: тут произошла ошибка! Мало того что вы не одарены благородством, так еще и обделены умом.

Валет выхватил из кармана свиток и зачитал:

– «Карточная колода европейского типа. Четыре масти: трефы, бубны, черви и пики». Так… Дама бубен… Шестерка треф… Ага! Валет Червей. «Червовый Валет питает отвращение ко всему низменному, недостатки окружающих его раздражают. Тяга к творчеству, актерские способности и блестящий ум ставят его намного выше обычных людей!» Слышали? «Недостатки»… – Восторженный тон Валета сменился неясным бормотанием: – «Любовь к спорам. Заносчивость. Пустая болтов…» Так, если честно, это устаревший список!

Валет с фырканьем швырнул свиток за плечо.

– Итак, я – Валет Червей. А вот кто вы такие – ума не приложу, хотя в уме-то у меня недостатка нет! Я звал смельчака, который мог бы дерзнуть и вызволить Ту, что дарит счастье, – Безликую, способную осветить землю, подобно солнцу… И тут пришли… – Валет передернулся. – Вы.

– Вы – страж Л… Любви? – поинтересовался Тео.

– Да, чумазый юноша, – отведите уже кто-нибудь его к цирюльнику! – я страж Безликой, да воспоют ее благодетель в одах!

Валет Червей приложил руку к груди и затянул арию – и Тео отметил про себя, что при всех «артистических способностях» хорошим голосом Валета обделили: мужчина пел так, словно ему что-то прищемили.

– Простите, но у нас нет времени! Вы не могли бы прерваться? Мы пришли сюда потому, что… в общем, мы хотим освободить ее!

Валет смолк и вылупился на Теодора.

– Ты хочешь… что?

– Я пришел освободить вашу Госпожу.

– Безликую? Амор, да будет свет ее подобен солнцу?

– Да.

– Ис-клю-че-но! – Валет Червей отодвинулся, будто вместо Тео перед ним сидел огромный паук. – Вы шутите!

– С чего бы это? – Тео начал раздражаться.

– Но… mon cher… Это невозможно! Я ждал, – Валет развел руками, – кого-то достойного величайшей миссии… Лицо благородное и прекрасное, а ваше… Святые апостолы, ваш лик внушает мне опасение. И еще этот ужасный…

Валет содрогнулся, прочертив крест на щеке. Тео почувствовал, как в нем поднимается волна злости.

– Дражайший, не обессудьте, но на вашем лице отразились душевные изменения. Понимаете, я легко читаю такие вещи. И уверяю вас: открыть усыпальницу игрока Макабра вам не удастся. Приведите кого-нибудь посимпатичней.

– Тео, ты точно хочешь связаться с этой говорящей стекляшкой? – вкрадчиво поинтересовалась Шныряла.

Теодор уже и сам сомневался. Но голос Кобзаря в его мыслях заглушал болтовню Валета. Он кивнул.

– Ну ладно… Тогда ты, напомаженное чучело, слушай меня! Он хочет открыть эту чертову дверь! Хватит усами шевелить – закрывай вякалку и делай, что велено!

Усики Валета задрожали.

– Как раз для таких самонадеянных выскочек, как вы, существует… испытание.

– Че?!

– Любовь проверит вас и, если вы окажетесь достойны ее выбора, допустит в Первую Усыпальницу. А если нет…

– То что?

– Домой пойдете, – отмахнулся Валет.

– Тео, это какая-то засада, – буркнула Шныряла. – У меня плохие предчувствия!

Тео сжал кулаки.

– Я… я попробую.

– Тео!

– Дик, у меня нет выбора… Что мне делать? – обратился он к Валету.

– Для начала научиться добавлять к вопросам «пожалуйста». За моей спиной – Зал Зеркал. Отыскать среди тысяч то самое, которое является дверью Усыпальницы, не так-то просто, а уж для вас… Ладно…

Валет откашлялся и завел очередную арию:

Чтобы открыть Безымянный Алтарь,

Древний Макабр восстанет как встарь –

В первом из туров откроешь ты дверь

И обойдешься без лишних потерь.

В Зале Зеркал не ищи зеркала,

Память ищи, что могла быть светла.

День, когда силу Любви потерял, –

Он открывает итоговый зал!

Нужно, мой друг, отгадать свою масть –

В сердце свое ты попробуй попасть.

Коли исправишь ошибку тех дней,

Козырь тогда назовешь у дверей.

Валет издал оглушительную трель, смолк и многозначительно подмигнул.

– Чего? – Вид у Шнырялы был самый что ни на есть бестолковый.

Блондин закатил глаза:

– Госпожа слишком милосердна! Она дает шанс даже таким, как вы… Я вижу ваши сердца насквозь – и, право, видеть их мне больно! Сколько разочарований, страданий и одиночества! Ошибки, совершенные в прошлом, повели вас по ложному пути, но Безликая предоставит шанс это исправить – прямо сейчас, на испытании. Если справитесь, откроете дверь…

– Мне послышалось или ты сказал «Макабр восстанет как встарь»? Макабр? НИ ЗА ЧТО!

– Я, кажется, понял… – начал Теодор. – К Алтарю ведут могилы игроков.

– Гробницы, – поправил Валет.

– А «как встарь» – это испытания, которые проходили игроки в прошлом Макабре! Если мы искали игральную кость, то они…

– Масть! – воскликнул Змеевик. – Они искали игральные карты.

– И мы отгадывали свои стихии, а они…

– Свои масти! – ахнула Санда.

– Козырь. Там что-то еще говорится про козырь…

Валет приподнял бровь и буркнул:

– Неужто проблески ума? Ушам своим не верю… Но вы догадались и хотите пуститься на поиски Любви. Только Алтарь откроет лишь достойный – тот, кто пройдет испытания. Ныне игра другая! Чтобы вступить в нее, отыщите свою собственную масть, а затем угадайте козырь. И – играйте.

Шныряла замотала головой.

– Не нравится мне это!

– Кобзарь говорил нам, что «кости – это потери», – задумчиво проговорила Санда, – а тут: «Обойдешься без потерь». Это не должно быть опасно!

– Ага, как же, – фыркнула Шныряла. – Я уяснила для себя одно: слышишь слово «Макабр» – хватай ноги в руки и беги!

– Впрочем, если вы пройдете испытание, – бодро вклинился красавчик Валет, – мне не придется снова надрывать горло и сбрасывать еще одну звезду! Может, я даже вернусь в Версаль! Ахаха, ну, ладно, ладно… так и быть – открываю проход в Зал Зеркал! Стих запомнили?

Все, кроме Шнырялы, закивали.

– Готовы? Ну, тогда… Да начнется Макабр!

Валет перекинул алебарду на другое плечо и, насвистывая, удалился в глубину зеркала. Тео прищурился и в полумраке разглядел, что Валет спускается по ступеням в какой-то зал, полный прямоугольников и овалов. Он еще напряг зрение. Прямоугольники стали отчетливее – и Тео вдруг понял, что преграда в виде зеркала исчезла. То, что было рамой, превратилось в пустой дверной проем. Тео протер глаза: по ту сторону порога открылся огромный роскошный зал, полный зеркал разных форм. Отражаясь друг в друге, они образовывали сверкающий зеркальный лабиринт.

Валета нигде не было.

Тео шагнул внутрь.

Ветки к этому моменту уже прогорели, но, к счастью, зал наполняло множество свечей. Одни стояли вдоль стен, капая воском на ступени, другие мерцали на рамах. Зал был полутемный и призрачный – неясно, где настоящий огонек, а где лишь отражение. Тео с друзьями спустился по каменным ступеням туда, где блестели миллионы зеркал. Всюду, куда ни брось взгляд, – зеркала, зеркала, зеркала…

Огромные, выше человеческого роста, и совсем крохотные. Пузатые и вытянутые, точно столбы. В золотых рамах, рамах резного дерева, вовсе без них. На некоторых рамах разворачивались сюжеты: вот двое обнялись, сидя под деревом; вот мужчина стоит на коленях, держа девушку за руку; а вот… Тео покосился на Санду – та тоже разглядывала зеркало, но, видимо, еще не дошла до той части, где двое…

«Черт!»

Тео покраснел до самых ушей и шмыгнул вперед.

Они блуждали довольно долго, иногда звали Валета, но мужчина не показывался. Наконец Тео наткнулся на странное зеркало: рама была образована из рук скелетов – костлявые пальцы переплетались между собой и, по-видимому, принадлежали двум усопшим любовникам. «Любовь не может быть опасной!» – вспомнил он свои слова.

Тео сглотнул и поежился.

И вдруг понял, что не слышит шагов друзей. Проход был пуст, как и соседний. Куда все запропастились? Подступила паника, и Тео крикнул:

– Эй!

Эхо, отражаясь от гладких поверхностей, разнеслось по залу, но никто не ответил. Он оказался в бесконечном лабиринте своих отражений. Окружен. Загнан в ловушку с самым пугающим существом на свете.

С собой.

Тео метнулся вправо, побежал влево – пусто.

Никого не было: только он.

Он один.

И в этот момент с зеркалами начало происходить нечто странное.

Глава 10. О гробнице Первого Игрока

– Я же говорила, не нравится мне это!!!

Шныряла оскалилась и зарычала. Ноздри девушки раздулись, втягивая затхлый подземный воздух. Только воск, горелый фитиль и пыль. Запахов спутников не было!

– Где вы, черт возьми? Эй?!

Шныряла снова бросилась искать друзей по проходам, но зеркала окружали ее, словно войско, выставив блестящие щиты, – и везде отражалась невысокая девчонка с перекошенным личиком, в юбке до пола и переднике, расшитом красно-черными крестами. На плечах – лохматая собачья шкура. Платок сбился, приоткрыв золотисто-рыжие пряди. Шныряла запихнула локоны под ткань, затянула концы платка и вытащила любимые ножи.

– Идиоты! Говорила же, не надо слушать этого напомаженного! И Кобзаря тоже!

– Интересно, насколько горячо сердечко в вашей груди?

Глаза Шнырялы распахнулись во всю ширь. Это был… голос Кобзаря! И она уже слышала от Глашатая эти слова!

Шныряла обернулась вокруг своей оси и рявкнула:

– Где ты прячешься? А ну выходи!

Шныряла сунула голову между зеркальных рам, но, обнаружив пустоту, отскочила и кинулась к противоположному ряду.

– Что для вас любовь, дорогая?

«Любовь…» Сердце быстро-быстро стучало в груди. Сейчас, наедине с собой, Шныряла смутилась. «Дорогая»? Что Кобзарь себе позволяет!

– Итак, любовь для вас – это…

– Бред сивой кобылы!

Второй голос принадлежал ей, Дакиэне Драгош собственной персоной! Шныряла немного отдышалась и наконец определила, куда идти, – где-то там, за стеной зеркальных «щитов», говорили Кобзарь и… она сама?

Девушка вышла в соседний проход и сразу увидела, что здесь не было ни ее двойника, ни Глашатая.

Только зеркало в полный рост, в котором разыгрывалась знакомая сцена. Поляна под черным небом, освещенная ярким пламенем костра. По одну сторону костра Тео с Сандой, по другую – она сама и Змеевик. Тут же прыгал Кобзарь, размахивая измерительной лентой. Шныряла подошла ближе, не отрывая глаз от зеркала. Вот она хмыкает и скалится, выдавая остроумные, по ее мнению, шутки про эту самую – тьфу! – любовь, чтобы скрыть чертово смущение. Вик же – теперь она ясно видела – то и дело на нее поглядывает. С любопытством и даже ожиданием. Но она выдает: «Я эту любовь ему знаете куда засуну!»

И лоб Вика пересекает складка.

Шныряла брызжет слюной, Кобзарь то и дело косится на парня – наблюдает, как тот реагирует… А после выхватывает колбочку: «Сто кошачьих выдохов! Теплеет!»

Шныряла смотрела и смотрела на эту сцену, разглядывая себя и Вика со стороны. И заметила… когда она не глядела в сторону Вика, тот постоянно бросал на нее взгляды. На ее руки, шею… От этого внутри как-то екнуло.

Шныряла вспомнила вечер после смерти Господаря Горы и то, что было, прежде чем идиот Тео вломился в каморку без стука.

«Я не могу остаться… я дал клятву Охотника – пока Йонва собирает армию, я нужен им. Дика, я уезжаю…»

«Значит, я уеду с тобой».

Шныряла прикрыла веки. Обхватила плечи руками, вспомнила, где лежала его ладонь. «Черт! Вик!» – мысленно взревела девушка. И вдруг услышала голоса. Множество голосов наводняло проходы, и скоро Шныряла почувствовала, что ее обступила толпа. Она распахнула глаза: поверхность зеркал дрожала и зыбилась. В глубине появлялись фигуры. Силуэты говорили на все лады – но из всех зеркал звучал лишь один хорошо знакомый голос.

Ее собственный.

Шныряла в изумлении пошла вдоль зеркал.

Она стоит на кладбище перед Кобзарем, спрашивает про Макабр. Бежит в образе собаки по Китиле, выискивает еду у помоек. Тычет Тео в ребра. Орет на нежительницу Фифику. Сидит на холме, глядя на закат, и тихонько мычит полузабытую колыбельную.

Десятки дней и ночей ее жизни.

В голове раздался мечтательный голос Валета Червей: «В Зале Зеркал не ищи зеркала, память ищи, что как солнце светла».

– Сволочь! Вот что придумал? А если я не хочу? Эй, усатый! Выпусти меня отсюда!

Ругательства Шнырялы потонули среди ее собственных голосов. Рядом стоящее зеркало вздрогнуло и закричало: «Я не хочу испытаний! И Макабр свой засунь в…»

– Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь!

Шныряла скорчилась на полу, окруженная гудящими зеркалами, и прижала руки к ушам.

– Прочь! Не хочу вас слушать! Не хочу видеть! Сгиньте!

Паника нарастала и нарастала, покуда Шныряла не поняла одну простую истину: ее пугает вовсе не то, что говорят зеркала.

Ее пугает то, что в каждом зеркале – она сама.

Шныряла осталась наедине с собой настоящей. Приоткрыв глаза, она увидела, как размахивает ножом и рычит, и лицо такое отталкивающее и неприятное, что к горлу подкатил комок.

Смотреть на себя со стороны было мерзко.

И Шныряла поняла вторую правду. Она злая.

Каждое отражение рычало, вопило и язвительно плевалось – и, казалось, плевки летят из зеркал под ноги ей самой – единственной настоящей Шныряле среди тысячи копий. Девушка сжалась в комочек. «Чего он хочет, этот Валет?!»

И озарение пришло само собой.

«День, когда силу Любви потерял».

Сколь бы злой ни была Шныряла, одна черта ей была чужда: трусость. Она привыкла находить выход сама. «Думай, думай!» И Дика наконец поняла, что требуется. «Он хочет, чтобы я нашла день, когда я…» Она стиснула зубы. «НЕТ!»

Но выбора не было.

Собравшись с силами, Шныряла встала с пола и отряхнула юбку. Подняла оброненный нож и побрела дальше, искать тот самый день… Казалось, прошла вечность, прежде чем Шныряла привыкла к звукам своего голоса со всех сторон, но все равно вздрагивала, если какое-то зеркало начинало орать над самым ухом. Она тащилась по проходам, забиралась по ступеням, чтобы заглянуть в стоящие на возвышении зеркала, и наблюдала со стороны всю свою жизнь. Будто долгую-долгую пьесу, поставленную в театре Мира. И поняла: если бы ее жизнь была пьесой, то определенно драмой. А о главной актрисе в газетенках бы написали: «Некрасивая, да еще и переигрывает в каждом акте».

Шныряла устала, присела на ступеньку и вытянула ноги. Прислонившись к массивной раме, она вдруг услышала за спиной: «Мне нужно уйти. Быть может, навсегда. Или нет. Решит судьба».

И сердце екнуло.

Медленно обернувшись, Шныряла увидела себя и Вика – они беседовали в подземелье. В полумраке было видно, какое чумазое у нее лицо, но даже так различие между ею нынешней и той восемнадцатилетней Дикой оставалось разительным. Пусть лицо в пыли и царапинах, волосы растрепаны, а одежда обтрепалась, но там, в зеркале, она – живой человек. Красивая загорелая кожа, глаза яркие и ясные.

Тогда Дакиэна еще не была нежителем.

Еще не умерла.

Шныряла коснулась поверхности – зеркало зарябило, но не погасло. Виктор стоял высокий и стройный, точно деревце, облаченное в листву, – его стан в тот вечер облекал ярко-зеленый камзол. Но глаза все равно были зеленей. Он сложил руки на груди и чуть склонил голову – и видно было, как тяжело даются ему слова, как складки пересекают лоб. И хотя он держался, глаза выдавали грусть – даже отчаяние!

Девушка в отражении распахнула глаза. На какой-то миг потеряла дар речи. Сперва лицо ее было растерянным и удивленным, а затем… Шныряла узнала это выражение. Она видела его сегодня тысячу раз. Злость.

Это воспоминание было знакомо лучше других. Она уже видела его, когда искала ключ у Господаря Горы, и помнила, что будет дальше… Пока она, восемнадцатилетняя, боролась с собой, Виктор глядел на собеседницу и молчал.

И только сейчас Шныряла поняла одну странную вещь…

То, чего не замечала никогда.

Подобный взгляд был у Вика, когда Кобзарь расспрашивал ее о любви.

Он ждал.

Молчал и ждал.

Всегда.

Она поняла это лишь сейчас.

Ей стали ясны его странные фразы, которые прежде казались просто красивыми словами, а теперь обрели смысл: «Любовь – это ждать. Ночь, всю жизнь или вечность. Чтобы однажды быть вместе».

И в этот роковой момент Виктор ждал…

Чего же?

Она вглядывалась в его зеленые глаза, подернутые печалью. Вик затаил боль. Его рука то и дело дергалась по направлению к девушке, но вновь и вновь он сжимал пальцы в кулак и прятал за спиной. Сомнение.

– Ну и уходи! Катись ко всем чертям, тоже мне… друг!

Глаза Виктора распахнулись. На какое-то мгновение он потерял самообладание, потом его охватила решительность, как тогда, на рассвете у каморки.

«Дика, – зовет Виктор, глядя ей прямо в глаза. – Ты будешь ждать меня?»

Его рука тянется дальше, чем обычно, но юноша ее отдергивает. Боится дотронуться до нее. Хочет что-то сказать, но давит в себе слова. Молчит. Ждет, когда скажет она…

И ничего не слышит в ответ.

Девушка толкает его в грудь, и он отступает с поникшими плечами.

«Я должна была сказать. В ту ночь, прежде чем Вик ушел на испытание, – я должна была сказать то, что хотела! Но, черт возьми, мне было страшно!» Если бы она преодолела себя в тот миг, если бы победила гордость и призналась ему – он мог бы остаться… От этой мысли сердце в груди заныло. «Если бы…» Он был змеем, выросшим без людей, что мог этот мальчик знать о человеческих чувствах? Виктор, вероятно, даже не понимал, что с ним происходит. Если что и хотел – боялся этого. И она боялась. Но знала, что чувствует к другу на самом деле…

Виктор всегда был с ней. Она научила его языку людей, подарила имя. Сколько ночей они сидели рядом и разговаривали, завернувшись в потрепанное одеяло, так близко, что стоило двинуть рукой…

Шныряла прикусила губу.

«Если бы…»

Она могла сказать ему…

…и этот камешек, упав в воду, изменил бы течение всей жизни…

…все было бы иначе…

Но она смолчала.

И он ушел.

А вернулся мертвым.

Дакиэна умерла – из-за него. И Виктор тоже умер – из-за нее.

Вдруг до боли захотелось увидеть его прекрасное лицо. Почувствовать его запах – теперь, будучи перекидышем, Шныряла ясно его различала: Виктор пах по-своему. Немножко землей. А еще туманом и свежей травой. Его волосы пахли ярче всего – еловыми иголками. Захотелось обнять его, как тогда, на рассвете. Он прижался лбом к впадине у ее шеи, спрятал смущенное после поцелуев лицо, боясь поднять на нее глаза, и только прерывисто дышал. Она стояла ни жива ни мертва от случившегося и чувствовала его дрожащие – черт возьми, как же сильно дрожащие! – пальцы на своей спине, когда он перебирал складки платья, боязливо касался ее… Шныряла тяжело вдыхала запахи туманного рассвета. И этих волос, пахнущих хвоей.

Словно не человек заблудился в лесу.

А лес заплутал в человеке.

И остался навечно.

Шныряле так захотелось коснуться его снова. «Вик, мой Вик…»

Ее.

Господи…

От этого сердце чуть не остановилось. До боли хотелось зарыться пальцами в шелковистые косицы…

Дзинь-дзинь.

Они всегда звенели, когда Вик кивал.

– Ви-и-ик!

Ее крик разнесся по залу, отражаясь от зеркал, – эхо заметалось по проходам, и Шныряла съежилась от громких звуков.

– Дика-а-а-а!

Она вскинула голову.

– Дика!

Девушка спустилась на ступеньку. Потом еще на одну. Послышался приближающийся топот, и вскоре в проход влетел растрепанный Змеевик.

– Дика!

Рядом стоящие зеркала подернулись волнистой дымкой, зарябили, Шнырялины голоса стихли, а вместо них… Вик запнулся о собственный сапог и застыл. Из зеркал послышалось шипение.

Змеи.

Тут и там.

Вик-мальчишка играет с длинным чешуйчатым полозом. Тянется к нему ручонками, а змея распахивает пасть и шипит, и мальчишка начинает хныкать. Вот Вик уже постарше, в обществе своих братьев: разноцветные змеи склоняют головы перед отцом – грациозно плывущим по тронному залу Господарем Горы. Остальные воспоминания… В них все шипит и обнажает зубы. Клыки, пасти, яд. Брызги крови. Душераздирающие вопли.

Господарь Горы жесток.

И жестоки законы змеиного мира.

Шныряла распахнула глаза, вперившись в зеркала. И даже то, что она увидела на последнем, где грозный и окровавленный Вик снимает с себя одежду и спускается в алый бассейн, не заставило ее покраснеть, – лицо девушки посерело от страха.

«Змею – змеево, камню – каменное, а человеку – прах!» – кричит Вик, и змеи шипят и свистят в ответ, а он воздевает багровые руки к высоким колоннам, стоя в бассейне, полном серой пыли…

Полном праха мертвецов.

Память Вика сочится ядом, кровью, страхом и темнотой… Вечный мрак подземелий и кровожадные змеиные обряды. Как, ради всего святого, в этом царстве ужаса и смерти выжил человеческий мальчик? Кем пришлось стать Вику, чтобы его не уничтожили? Что людское – нормальное и живое – пришлось ему убить в себе, дабы слиться с толпой?

– Ты – з-з-змей.

Шныряла вздрогнула от холода, звучавшего в змеином голосе, отшатнулась.

Чудовище твердит это слово, склонив громадную башку над белокожим мальчишкой с зелеными глазами, который обхватил руками голову.

– С-слышал меня?

И мальчишка, подняв мокрое от слез лицо, кивает.

Встает, делает кувырок и поднимается с пола зеленым змеенышем… Ему тяжело ползти, он корчится от боли – змеиное обличье причиняет ребенку страдания, но громадный змей свистит над ним:

– Не с-с-смей оборачиватьс-с-ся человеком! Ты – з-з-змей!

Змееныш сворачивается кольцами, юлит и ползет по каменным плитам, шипит от боли – и держится, держится из последних сил…

Этот голос из зеркала – шипящий и свистящий – словно гипнотизировал. Шныряла спустилась с постамента и уставилась в зеркало широко распахнутыми глазами.

– Давай же! Терпи-с-с! – ревет Господарь. – А теперь… ведите его!

В зал втягивают маленького олененка. Он трясется от страха и жалобно кричит, парализованный взглядом гигантского гада.

– Давай же!

Змееныш корчится и отползает.

– Если ты не с-с-сделаешь это, тебя ждет наказ-з-зание!

И змееныш, подтягивая тело кольцами, ползет к обезумевшему от страха олененку…

То, что произошло дальше, заставило Шнырялу отшатнуться. Девушка попятилась, спотыкаясь и зажимая уши руками, а из зеркала летели кошмарные звуки: ледяной свист Господаря и предсмертные крики бедного олененка…

– Змею – змеево! – просипел Господарь Горы.

Позади Шнырялы что-то глухо ударилось об пол. Девушка оторвала взгляд от зеркала и увидела, что на месте Вика покачивал головой огромный змей, стягивая в кольца длинное мощное тело.

– Вик! – вскрикнула Шныряла.

В ее голосе прозвучал неприкрытый ужас. Из жалкого змееныша в воспоминании Виктор превратился в огромного и сильного змея. И сейчас Змеевик, кажется, был полностью околдован голосом из зеркала. Чешуйчатое тело скользнуло по проходу прямо к Шныряле…

– Вик… ты что?

В голосе Шнырялы зазвенели истерические нотки. Она выхватила нож, поколебалась.

– Вик!

Девушка отскочила в сторону, запуталась в юбках и упала. Ногу свела судорога, и Шныряла поползла назад на четвереньках, а зеленый змей стремительно рванулся следом. Монстр распахнул огромную пасть и, вытянув тяжелую голову, придавил Шнырялу мощным телом так, что она закричала от боли.

Змей завис над ней, свирепо свистя.

– Ви-и-ик, – жалобно заскулила девушка – совсем как собака, которой переехало колесом лапу. – Ви-и-ик… это же я… Шныряла!

Змей склонился ниже.

– Это я… Дика! Остановись! Прекрати! Не надо!

Змей на миг застыл. Казалось, в узких глазах мелькнул проблеск понимания, и придавившая Шнырялу туша чуть приподнялась. Но голос из Зеркала скомандовал:

– Делай то, что тебе велит природа-с-с-с!

Змеиная пасть вновь распахнулась: два острых клыка опустились ниже, а раздвоенный язык скользнул прямо над лицом…

– Вик… – прошептала Шныряла. – Вик…

Змей прижимал ее к полу все сильнее, выдавливая воздух из легких, – еще чуть-чуть, и она задохнется, а потом он сделает с ней то, что сделал с тем бедным олененком… Шныряла почувствовала на голых щиколотках скользкую чешую, на мех накидки капнул яд. Худший кошмар из тех, что снился по ночам, прежде чем она стала нежительницей, сбывался. Однако теперь в сто крат хуже.

Не в характере Шнырялы было сдаваться без боя. Нож по-прежнему в ее кулаке. Один меткий удар – и она вгонит лезвие через глазницу в мозг… Дрожащая рука Шнырялы сжала рукоять и потянулась вверх.

Шныряла ненавидела змей. Но его – нет. Еще тогда, в детстве, она догадывалась, кто Виктор на самом деле. Какая ирония, что одному из ненавистного рода отдано ее сердце! От боли и страха на глазах девушки выступили слезы. Кольца змеиного тела сдавливали сильней. Нужно ударить прямо сейчас, не медлить, или будет поздно…

Но это же Вик.

Шныряла сцепила зубы. «Ты всегда была одна против всего мира. Ну!» Девушка приоткрыла глаза и собрала силы для удара… Откуда-то донесся голос: «Дакиэна!», и Шныряла краешком обезумевшего сознания узнала его. Валет.

И все поняла.

Кулак разжался, и нож со звоном упал на каменную плиту. Глотая слезы, Шныряла протянула руку и коснулась чешуйчатой головы…

– Н-не надо…

Боль пронзила легкие – еще чуть-чуть, и он переломает ей кости. В висках стучало от нехватки воздуха, по щекам струились горячие слезы. Трясущаяся ладонь Шнырялы скользнула по крупным чешуйкам…

Это не змей. Не одна из тех тварей.

Это же Вик, черт возьми, ее Вик!

– Я же… так долго… тебя ждала, Вик…

Шныряла почти ничего не видела из-за застилавших глаза слез. Она зажмурила опухшие веки, напоследок увидев, как змей склоняет голову к самому ее лицу. Шипение змея скользнуло по шее, а в следующее мгновение Шныряла почувствовала прикосновение змеиной кожи к щеке…

Хвост ослабил хватку. Шныряла лежала в кольцах могучего тела и дышала тяжело, но наконец-то свободно. Пятиметровый монстр ласкался так, словно был котенком. Шныряла почувствовала толчок в ладонь, с трудом разлепила опухшие глаза. Розовый раздвоенный язык скользнул между ее пальцев, от липкого прикосновения Шныряла чуть вздрогнула и снова зажмурилась.

В следующее мгновение хвост стал разворачиваться, и тяжесть пропала. Со змеем что-то происходило: громадная туша уменьшалась в размерах, но Шныряла по-прежнему боялась открывать глаза. Вдруг девушка ощутила прикосновение прохладных пальцев. Дрожащая ладонь провела по левой щеке, к лицу девушки прижалось другое лицо, длинные волосы посыпались на шею. Дика, даже не открывая глаз поняла, кто это. По одному лишь запаху заплутавшего в кудрях леса.

Шныряла лежала в объятиях Змеевика. Парень обвил руками ее тело и, прижав к себе так крепко, как только мог, прошептал на ухо:

– Я тоже ждал тебя… Черт возьми, так долго… Дакиэна…

Они свились в одно целое на полу – так змеи обвивают друг друга во время весенних свадеб, и Шныряла плакала, уткнувшись носом в его хвойные волосы. Все одиночество этих лет порознь, скитания, мороз и вечная ночь нахлынули вмиг, стирая остатки гнева в душе, смывая горячей волной заборы, огородившие ее сердце. Он был рядом. Здесь и сейчас. С ней.

И она действительно ждала этого так долго.

Сколько холодных ночей она смотрела в пустоту, думая о своем одиночестве! Шныряла всхлипнула и прижалась к Вику сильнее, и он ласково погладил ее по голове.

– Ну… милая…

Девушка плакала и не могла остановиться.

– Все хорошо…

Она больше не была той Шнырялой, что кричала и вопила из каждого зеркала, брызгала слюнями и сыпала проклятиями. Она на самом деле другая Шныряла – и даже не Шныряла вовсе, а Дакиэна. Волчица. Девочка-сиротка, сбежавшая из приюта и нашедшая в темном подземелье друга, с которым даже темнота стала светлой.

– Люблю тебя… – всхлипнула она. Сжала пальцы на его камзоле. Она бы лучше умерла, чем отпустила его сейчас. Где-то раздался треск стекла.

– Вик… слышишь?

– Слышу.

Он действительно слышал. Впервые от нее – эти слова.

Шныряла почувствовала, как сильно ударило его сердце – словно каменный кулак стукнул изнутри по грудной клетке. Камнем его сердце и было, но лишь наполовину.

– Я не хочу, чтобы ты уходил к ним.

– Все хорошо.

– Не надо, пожалуйста, не оставляй меня, Вик!

– Все будет хорошо, – твердил он раз за разом, но каменное сердце билось все чаще и чаще. Парень содрогнулся и зашелся кашлем.

– Вик! – жалобно вскрикнула Шныряла.

– Все… нормально.

Он вдруг глухо закашлялся в кулак, и на пальцы брызнули мелкие капли крови. На лбу и шее юноши выступили жилы, но он пытался делать вид, что ему не больно. Рядом послышалось неловкое «кхем-кхем». Шныряла встрепенулась и отодвинулась. Из ближнего зеркала на них смотрел Червовый Валет.

– И долго ты наблюдаешь?!

– Ну, скажем так, момент «Я долго ждала тебя, Вик» я тоже… кхм, ждал довольно долго.

Шныряла дернулась.

– Ты говорил, – процедила она и вскочила на ноги, – что никакой опасности…

– Я бы не допустил фатального исхода. Но, согласитесь, это по вашей милости пришлось тянуть так долго… – Валет нахмурил брови. – Увы, некоторые люди способны понять правду лишь под конец. Или не понять совсем. Последнее печальней всего. Так или иначе, прошу прощения…

Валет, кажется, тоже был не в себе: приложился бледным лбом к алебарде и покачал головой.

– У меня началась мигрень… говорил же: лучше бы привели кого посимпатичней! В вашем случае открыть дверь безболезненно никак не получилось бы!

– Дверь?

Валет указал на постамент с зеркалом, в котором Шныряла видела воспоминание с Виком.

– Теперь осталось отгадать свои масти и назвать козырь.

Валет исчез в зеркале и возник в другом, шагая по призрачному зеркальному коридору. Он обернулся:

– Ну, идете? Или продолжите обниматься на полу? Впрочем, не советую: можно застудить поясницу!

Шныряла переглянулась с Виком и чуть покраснела, затем отвернулась и поскорее утерла заплаканное лицо концами платка. У нее не было сил ни язвить, ни вообще что-либо говорить. Вик и Шныряла двинулись к возвышавшемуся на постаменте зеркалу. Когда они подошли, девушка поняла, что это был за звон: оказалось, зеркало покрылось сетью мелких трещин.

– Что ж, вы нашли тот самый момент, с которого ваши жизни потекли по иному руслу – черному и холодному. Хорошо, что спустя годы вам удалось исправить ошибку. Итак, если воспоминание у вас одно на двоих, то и дверь одна. Осталось назвать свои масти и войти…

Шныряла посмотрела на раму и заметила, что две ее боковые стороны красные, а верхняя и нижняя – черные. Кроме того, на каждой панели блестел серебром один из четырех символов карточных мастей.

– Дика, присмотрись. – Виктор указал на треснутую поверхность зеркала.

Шныряла прищурилась: трещинки складывались в буквы, а буквы – в слова. Кусок же зеркала из середины вывалился, за ним обнаружилась замочная скважина.

– О-о-о! – Валет захлопал в ладоши. – Итак!

Масть твоя, игрок, темна –

Этот знак несет чума,

В стариках он сеет страх,

Но его же чтят в церквях.

– Темная? В смысле, черная? – предположила Шныряла.

– Я, кажется, понял, – сказал Вик. – Во время эпидемий люди умирают, и то, что оставляет после себя чума, – кресты. Но этому же символу поклоняются в церкви. А крест – это… трефы.

– Вас связывает одно воспоминание. Одна судьба. Одна масть – потому и ключ с дверью у вас один на двоих. Эта ли масть оставила знак на вашем прошлом? Решайте. Если да – берите ключ и открывайте!

Шныряла глянула в ярко-зеленые глаза Вика. Он чуть нахмурился.

– Крест?

– Это же Смерть. Знак Смерти.

И поняла: да, это их масть. Та, что разделила их. Смерть. После того как Вик ушел, они оба погибли и вернулись обратно нежителями, потому что обратно их тянула одна цель.

Найти друг друга.

И быть вместе.

По ее взгляду Вик все понял. Он протянул руку и провел пальцами по ее запястью, но зеленые глаза оставались холодны – так, как может оставаться холодным лишь камень. Вик потянулся к знаку треф на раме и, поддев его, вытащил ключ. Знак треф оказался головкой, от которой отходил стержень с зубцами. Вик вставил бородку в скважину, открывшуюся на зеркале, и повернул.

Раздался треск: «кр-ракс».

– Отойдите! – только и успел крикнуть Валет. – Быстрей!

Взвизгнув, он уронил алебарду и шмыгнул в другое зеркало. А зеркало-дверь тем временем задрожало и задребезжало, трещины в стекле расширились – Вик только и успел схватить Шнырялу и метнуться с ней за соседний постамент, как зеркало взорвалось, разлетевшись на тысячи осколков.

Они загрохотали, зазвенели по полу, ступеням, рамам и зеркалам. Вик прижал голову Шнырялы к груди, закрывая ее лицо от осколков.

Наконец наступила тишина, лишь время от времени звякало – отдельные осколки еще падали с постамента на пол. Вик отпустил Шнырялу, и они выглянули из-за угла. Пол сплошь покрывали блестящие осколки разных размеров и стеклянная крошка. В раме теперь темнела дверь с серебряным ключом, торчащим из скважины прямо посередине доски с нарисованным знаком треф.

– Угадали!

По другую сторону прохода Валет боязливо выглянул из-за рамы. Он встряхнулся, сбрасывая невидимые осколки с пышных одежд.

– А нельзя было без этих чертовых взрывов?! – Шныряла заскрежетала зубами. – Нам что, по-твоему, мало досталось?

Валет пискнул и спрятался вновь.

– Идиот чертов!

Девушка фыркнула и тревожно повернулась к Вику.

– Ты не ранен?

– Нет, все хорошо.

На его лице по-прежнему зеленели вспухшие жилы, и Шныряла с беспокойством оглядела юношу, но Змеевик лишь подтолкнул ее к открывшейся двери.

– Пойдем…

Они поднялись по ступеням, хрустя осколками. Вик толкнул дверь, и створка со скрипом отползла, открывая темный проход. В конце прохода виднелся тускло освещенный выход и две высокие фигуры. Через десяток шагов стало ясно, что фигуры – это рыцарские латы. В полумраке отсвечивали забрала в виде сердец, на алебардах Шныряла тоже приметила сердца. В латных рукавицах рыцари держали зеркальные щиты – в одном мелькнуло ее отражение. Вдруг латы вздрогнули и опустили алебарды, преградив путь.

– Козырь в игре!

– Давай их просто тюкнем по башке?

Вик ухмыльнулся. В уголке его губ проскользнуло то самое чувство, что Шныряла порой замечала в детстве, когда предлагала ему очередную безумную затею.

Нежность.

– Черви, – бросил он стражникам.

– Проходите.

Алебарды стали на место.

Шныряла с опаской шагнула мимо рыцарей и вместе с Виком вошла в какую-то комнату. Едва девушка привыкла к тусклому свету лампадок и огляделась, то потеряла дар речи. Ее рука тут же поползла к рукаву Вика…

– Что это… за чертовщина?

Комната была квадратной, небольшой, а в каждой из четырех стен темнел проход, который охраняла пара грозных стражей. По углам темнели кованые подсвечники – внутри чаш мерцали огоньки. А в их тусклом свете белели десятки, нет – тысячи черепов. Над каждым из проходов они складывались в тот или иной знак карточной масти.

Ажурные узоры из крупных костей тянулись до самого потолка и сходились в его центре в громадный костяной светильник. Там, где обычно располагают чаши-подсвечники, белели черепа. Внутри черепов горели свечи, проливая сквозь глазницы свет на постамент посередине комнаты.

На постаменте находился саркофаг из черного мрамора в виде человеческой фигуры. Шныряле показалось, что силуэт саркофага женский.

Вдруг послышался торопливый топот, и в усыпальницу ввалились Санда и Тео. Едва увидев костницу и стоящий посередине саркофаг, друзья распахнули рты. Но Шныряла не дала им полюбоваться костяными кружевами.

– Чертов! Теодор! Ливиану! Я! Тебя! Ненавижу!

Девушка схватила Тео за грудки, прошипев прямо в лицо:

– Ты бы знал, через что мне пришлось пройти, чтобы…

Но вид у Тео был не лучше – он лишь сдвинул черные брови и пробормотал:

– Я уже и так понял…

– Кхем-кхем…

Шныряла развернулась, отпустив Тео. Один из рыцарей поднял щит на высоту взгляда – в его зеркальной поверхности улыбался Валет.

– Ну что же, добро пожаловать в Усыпальницу Первого Игрока. Надо же, кто-то из вас умудрился открыть гробницу, а Госпожа впустила всех четверых! Но у нее, право, всегда причуды… Да простит меня Безликая!

Валет постучал по зеркалу с той стороны.

– Эй, дубина железная, вперед!

Латы зашагали к саркофагу, неся перед собой щит так, чтобы Валету открывался хороший обзор.

– Знаете, я… – проговорил Тео, бледный больше обычного. – Я не думал, что будет… так.

– Думали, вам поднесут ключ на блюдечке с золотой каемочкой? Юноша, – усмехнулся Валет, – безусловно, Любовь сильна. Ее не просто так ждут. Она стирает с земли тени, наполняет жизнь смыслом. Но неужели вы были столь наивны, что думали, будто Любовь сродни херувиму, который прилетает, рассыпая лепестки роз, и всем мило улыбается? Не дай господь!

– У меня мурашки по коже от вашей Любви… – Шныряла покосилась на черепа. – Ощущение, что она жутче, чем Смерть…

Валет загадочно ухмыльнулся.

– Мурашки? Так и есть. Любовь пугает тех, в чьей душе она никогда не бывала. Впрочем… неужели после испытания вы не чувствуете себя другими?

Валет подмигнул Шныряле. Девушка покраснела.

– Ты… ты… о чем? Понятия не имею!

– Если вы пройдете испытания, Любовь откроет свой Алтарь. И – я точно знаю – вы будете вознаграждены. А теперь… – Валет постучал по щиту, и рыцарь приблизил его к могиле. Игроки тоже подошли ближе.

– Она была прекрасна, не так ли?

В голосе Червового Валета послышалась грусть и что-то сродни восторгу (так порой жители Полуночи говорили о другой – темной – Госпоже).

Крышка саркофага представляла собой мраморное ложе, на котором лежала, скрестив руки на груди, каменная девушка. Искусный резчик изобразил ее так живо, словно рисовал с заснувшей натурщицы. В лице, хранившем спокойствие вот уже сотню лет, чувствовалась затаенная нежность и прекрасная печаль.

Но было понятно, что усопшая родом не из этих краев: высокие и широкие скулы, пухлые губы. На плечах лежали две тяжелые каменные косы, переплетенные лентами. Да и наряд на девушке отличался от румынского: длинное пышное платье со множеством оборок было разрисовано огромными цветами.

– Кто это?

– Каталина Фернанда Кастро.

Рыцарь чуть повернул зеркало, и Валет склонился прямо над лицом каменной девушки.

– Она прекрасна… – прошептал он. – Вы так не считаете?

Валет задумчиво крутил ус, глядя на смиренный лик.

– В начале девятнадцатого века жители далекой Мексики увидели в небе странную звезду. Она с каждой ночью становилась все ярче и ярче, а вскоре у нее появился хвост…

Валет отшагнул в сторону, зеркало зарябило и показало черное небо с огромной звездой, и игроки узнали комету.

– Это случилось первого ноября… Dia de los Muertos, как говорят мексиканцы, – в День мертвых, когда, по поверьям, души умерших возвращаются из своего мира в наш…

В зеркале показалась улица, дома на которой были сплошь увешаны гирляндами и цветами, всюду ярко горели огни. Прямо по проезжей части двигалось пышное шествие – сеньориты в пестрых нарядах и кабальеро в великолепных костюмах и сомбреро. Шумная толпа веселилась и распевала на неизвестном языке, и отовсюду слышались выкрики: «Санта Муэрте!»

День мертвых в Мексике вовсе не походил на румынский: в Трансильвании поминать родственников было принято на кладбище и куда более скромно, здесь же поминовение походило на праздник для всех от мала до велика, и чувствовалась в этом странная, дикая радость…

В зеркале появилось кладбище на холме. На склоне среди могил стояли мертвые и смотрели на город, провожая буйную ночь, посвященную празднику Смерти.

– Это… она?

Санда указала на одну из нежительниц – совсем юная девушка возраста Шнырялы, с бледным лицом, но горящими карими глазами и двумя пышными косами на плечах.

– Да… – ответил Валет. – Каталина…

– Она что, была нежительницей?

– Как видите. И в ту самую ночь ее жизнь полностью перевернулась…

Вдруг нежители в зеркале вздрогнули и стали один за одним оборачиваться, будто что-то заслышали. Скоро и игроки различили знакомый им до боли звук!

– Кобза! – ахнула Санда.

Толпа расступилась, и на пригорке появилось ярко-розовое пятно. В волосах Кобзаря красовались пышные цветы, и он выглядел еще более веселым, чем обычно.

– Буэнас ночес! – воскликнул Глашатай и поклонился.

Нежители поклонились в ответ.

Кобзарь ударил по струнам и заиграл веселую мелодию, какой в Трансильвании никогда не слышали. Нежители вдруг заулыбались, схватились за руки и ударились в пляс; Каталина же стояла в стороне, скрестив руки на груди.

Вдруг ее заметил симпатичный юноша с кудрявыми волосами – тоже нежитель, – схватил ее за плечо и потянул за собой в пляс. Пока они танцевали, юноша все глядел на Каталину, но та его словно не замечала, и лицо девушки оставалось грустным.

Кобза стихла, Глашатай заговорил на незнакомом друзьям языке, но они по вытянувшимся лицам нежителей сразу поняли, что Глашатай рассказывает о Макабре.

Глаза Каталины вспыхнули. Она придвинулась к Кобзарю, впившись взглядом в его лицо, ловя каждое слово.

– Санта Муэрте! – воскликнул Кобзарь.

Девушка зашевелила губами, повторяя странные слова. И кивнула.

– Она стала игроком?

– О да… – ответил Валет. – А затем начались поиски игральных мастей…

Друзья видели сцены из прошлого Макабра, и мурашки бежали по их спинам – до того это было знакомо и незнакомо одновременно.

Ночь. В небе сияет комета. Игроки ищут по городу знаки – то тут, то там спрятаны загадки и игральные карты. Среди ищущих выделяются трое. Каталина упорно высматривает на улочках торговцев Библией – оказывается, некоторые карты были запрятаны в книги. За ней повсюду следует кудрявый юноша-мексиканец – нежители звали его Себастьян. В одной из церквей они обнаруживают загадку и бросаются к Библии, чтобы отыскать карту. В этот миг дверь распахивается и появляется молодой человек в одежде послушника – блондин с ледяными глазами, от одного взгляда которого веет холодом. Увидев нежителей, блондин что-то кричит. Хватает распятие в одну руку, в другую – нож и бросается на нежителей.

Он ранит Себастьяна и нападает на девушку, опрокидывая ее на пол прямо перед алтарем. Хватает одной рукой девушку за горло. Его глаза безумны, полны ледяной ярости. Каталина начинает задыхаться, из рассеченной скулы хлещет кровь, и она лишь молотит руками по груди послушника, пытаясь отбиться. Блондин вот-вот задушит ее, но вдруг словно вспоминает, что они в церкви. Он тянет жертву наружу, чтобы прикончить за пределами храма.

Кудрявый мексиканец ползет следом и у самого порога настигает блондина. Завязывается драка. Наконец мексиканец оглушает послушника, и им с Каталиной удается скрыться. Блондин, очнувшись, возвращается к алтарю и видит загадку. Открывает Библию и берет в руку игральную карту…

Пики.

Каталина и Себастьян возвращаются на кладбище. Молодой нежитель попадает в жилище девушки – нежительница обитает в часовне. Там, сидя на замшелой лавке, Каталина промывает раны Себастьяна, а парень то и дело глядит на нее – но Каталина лишь хмурится.

Затем и они находят игральные карты: Каталина – трефы, а Себастьян – черви.

У кометы появляется второй хвост…

Первый тур. Зеркало подернулось дымкой, Мексика исчезла, и в зеркало вернулся Червовый Валет.

– Итак, вы увидели воспоминание одного из игроков, дошедших до самого конца. Вам предстоит найти еще несколько могил…

– Это еще зачем? А нельзя сразу?

– Вы не готовы. Алтарь отыщут лишь те, кто прошел все испытания. И добыл карты всех игроков – только так в итоге вы узнаете, где же спрятан Алтарь…

– Карты?

– «Каждый игрок ключ хранит от двери, и ключ ты увидишь, лишь сердцем смотри».

– Погодите… это же тот самый стих, который мне пропел бубенец Кика!

– Кика? – Валет встрепенулся и взглянул на Теодора. – Матерь Божия… Самого Кика?

– То есть каждый из игроков, прошедших в финал, имеет ключ от Алтаря?

– Часть ключа.

– А сколько их было, этих игроков?

– Не скажу!

– «Ключ увидишь, лишь сердцем смотри»… это как вообще?

Валет пожал плечами и отвернулся, что-то насвистывая и протирая кружевным платочком острие червовой алебарды.

– Он издевается, – прошипела Шныряла.

– Глаза закройте, – буркнул Валет. – И представьте, что бы вы сделали, будь у вас шанс прожить то воспоминание заново.

Шныряла и Вик закрыли глаза, а через какое-то время на груди усопшей что-то вспыхнуло.

– Это… вы про это говорили? – воскликнула Санда.

Она указала на руки девушки. В пальцах, переплетенных на груди, появилась игральная карта.

Валет, кажется, выглядел довольным – впервые за весь вечер его лицо будто осветилось изнутри.

– Не думал, что получится… Что же! Первый ключ к Алтарю. Карта одного из игроков – когда-то, сотню лет назад, ее держала в руках сама Каталина Кастро. Теперь она ваша. Вам требуется собрать еще несколько, прежде чем вы получите ключ к Алтарю. «Звезда начинает, ведет и вершит!»

– Чего?

Валет лишь подмигнул.

Санда взяла карту – осторожно, будто опасаясь, что та рассыплется в пальцах. Она была старая и потрепанная, и в одном уголке темнело бурое пятнышко. Санда вздрогнула. Кровь.

Впрочем, обычная шестерка треф, какую можно увидеть в любой колоде… Девушка перевернула карту, ожидая увидеть клетчатую рубашку, одинаковую для всей колоды.

– Смотрите! Это же часть Трансильвании! Вот этот гроб и знак треф наверняка обозначают Китилу.

– А второй гроб, южнее, – прищурился Вик, – Сигишоара?

– Именно так, mon cher! – Ободрившийся Валет, казалось, был готов пуститься в пляс. – Надеюсь, вам удастся открыть и эту гробницу. Тогда над ней появится масть захороненного там игрока, и вы получите вторую карту. И если все удастся и вы дойдете до конца – о, mon ami, я буду так счастлив! Отправлюсь обратно в Версаль, а этот темный, погрязший в пороках мир озарит голос прекрасной Аморе – да будет свет ее ярче солнца! Ну, а вы получите свое вознаграждение.

– Я не хочу награду, – покачал головой Теодор. – Я просто хочу, чтобы Йонва и его нелюдимцы…

Он тяжело задышал и сжал кулаки.

– Вознаграждение для каждого свое, mon cher. А теперь я должен раскланяться. Впрочем, сперва провожу вас обратно, а то в этих зеркалах недолго заблудиться… Вот я, например, никак отсюда не выберусь… За мной!

Глава 11. Об Охотниках и нелюдимцах

– Позвольте узнать, что вы делали в моей могиле целый час, да еще вчетвером?!

– Отвянь, малахольный… – отмахнулась Шныряла, выбираясь из раскола.

Лицо Ионела-скрипача перекосилось, он гневно затряс кулаками:

– Возмутительно! Средь самой ночи – лезть в чужую могилу! Вот это жадность – будто своей мало!

За ними выбралась Санда. На последней ступени она споткнулась и вскрикнула, но Теодор перехватил ее за запястье, и девушка устояла на самом краю темного провала. Поддерживая Санду, он помог ей выбраться наружу.

– Еще и живую с собой потащили! Да, не та нынче молодежь пошла… Вот сто лет назад…

Раздался гул. Земля задрожала, и расколотая могильная плита со скрежетом начала сходиться, закрывая проход. Старик ахнул и прижал к груди скрипчонку. Какая-то минута – и половины камня сошлись, встав точно на место.

– Можете не волноваться, – ответил Тео. – Никакого голоса больше не будет.

– Уверен?

Тео кивнул. Скрипач Ионел пригладил подпаленные пряди, поджал губы и кивнул:

– Спасибо.

Тео чуть нахмурился. Внутри зашевелилось странное чувство. Его что, волнует этот старик, который так слезно протягивал руки к своей могиле? Раз он даже попытался его утешить… Видимо, да. И это «спасибо» в конце. Сотню лет Теодор не слышал в свой адрес этих слов. Разве что от Санды.

Санда…

Когда он коснулся ее запястья, сердце так и екнуло – будто вместо девушки оступилось и рухнуло в пропасть. Что же он творит? Теодор вспомнил теплое, влажное прикосновение к ее губам в полной темноте Ищи-не-найдешь, и у него скрутило живот. «Тсс, прекрати думать об этом, болван!»

– Вы в порядке? – обернулся Змеевик.

Тео кивнул.

– Что ж, до полуночи еще есть время. Я думаю, Охотники уже близко. Когда мы будем с ними, бояться будет нече…

Вик осекся, уставившись на что-то позади могилы Ионела.

– Назад… – прошептал он сипло. – Назад, за меня! За спину!

– Что… что происходит? – жалобно пискнула Санда.

Тео сообразил быстрее. Одной рукой он выхватил нож, другой притянул к себе Санду.

Сначала Тео ничего не увидел.

Комета горела в полную силу, освещая искореженные от старости деревца, мемориальные доски и черные кресты. Ничего особенного, но вдруг… Рядом с надгробием, в паре десятков метров, что-то шевельнулось. Секунда – и Тео различил выползающую из-за надгробия руку… Узкую, длиннопалую руку тени он сразу узнал. Волна жара хлынула по венам Тео; боль, острая, как щепотка перечной приправы, пронзила его до нутра. Нелюдимец!

Толчок. Тео невольно шагнул в сторону.

Это Змеевик выскочил вперед и поднял меч, загораживая друзей от тени. В зловещей тишине было слышно его шумное дыхание, звяканье колец.

– Он нашел нас, Тео! – В голосе парня послышалась паника. – У нас несколько секунд. Бегите!

– Но…

– Я прикрою!

Теодора пробил озноб, а затем тут же окатило горячей волной гнева – белая вспышка: ослепительная, яростная. Он выставил перед собой нож и рванулся к Вику.

– Тео! ТЫ НЕ ПОМОЖЕШЬ!

Тео запнулся, словно его ударили по лицу.

– Спасай Санду!

Два противоречивых чувства разрывали Тео. Если бы не капля здравого смысла, он бы бросился на эту чертову тень с голыми руками. Вспышка затуманила разум, и Тео мог лишь смотреть на темный силуэт, тяжело дыша и сжимая пальцы на рукояти. Комок темноты слился с надгробием и пропал.

– Она сейчас появится с другой стороны! Ну же!

Тео вспомнил то, что было на вершине холма. Тень пропала, а потом… «Не допусти ту же ошибку дважды!» Он обернулся к Санде, схватил ее за рукав и рванул прочь, крикнув:

– Шныряла, беги!

– Беги! – рявкнул и Вик.

Тео и Санда побежали к выходу с кладбища: ноги заплетались от слабости, цеплялись за кочки, но Тео упорно тащил девушку за собой. Он знал, что будет, если тень их настигнет.

Белое лицо матери, искаженное предсмертным страхом, появилось перед глазами, и Тео споткнулся. Они замешкались на какие-то доли секунды, снова рванулись туда, где уже белела тропинка, ведущая к кладбищенским воротам, как между ними и тропой вырос черный силуэт…

– Нет!

Тео загородил собой Санду. Высокая фигура, будто сотканная из дыма, поползла к ним. Тео сжал вспотевшими пальцами рукоять ножа, сердце подскочило в самую глотку и отчаянно забилось. Смертельный ужас все больше охватывал Тео по мере приближения тени…

По земле потянуло могильным холодом, и откуда-то издали донесся тонкий, леденящий душу вой – будто из-под толщи льда утопленник взывал к наступающей весне, – холодный и мертвенный клич, от которого кровь стыла в жилах и сердце пропускало удары. Ноги подогнулись, и Теодор понял то, что имел в виду Змеевик, – противостоять ужасу тени – все равно что противостоять ужасу самой Смерти. Страх этот не победить.

Санда вдруг обмякла, а сам Теодор почувствовал, как воздуха не хватает, перед глазами все расплывалось, и он беспомощно осел на землю вслед за девушкой…

Тишина стала еще более гнетущей – словно в мире умерли все звуки. Тень качнулась и поползла быстрее. Тео пытался поднять нож, но рука не послушалась. Впрочем, он и так знал: сталь тут не поможет. Тень – это дым, лишь прикоснувшись к живой плоти, она сама обретет плоть, однако тогда будет уже поздно. Это конец.

Вдруг раздался стремительный цокот копыт – конь мчался по кладбищу, взбирался на холм. Из мглы справа от них вырвалось пламя.

– In nomine Domine!

Факел вспыхнул ярче, поднятый над землей чьей-то рукой. Конь перемахнул надгробие и с цокотом приземлился перед Сандой и Теодором.

Загудел рог – над угрюмыми могилами разнесся долгий и тревожный звук, всколыхнувший кладбищенское молчание. Черная дыра в темноте замерла.

Совсем рядом послышался топот и легкий звон. Косицы Вика! Наездник повернулся, на его лицо упал свет факела – и Теодор даже рот открыл.

Александру Вангели.

– Давай же!

Мэр метнул факел, и тот, перелетев через головы Тео и Санды, упал в руки подбежавшего Змеевика. Вангели спрыгнул с коня и, выхватив кинжал, рванулся к тени. Дохнуло нечеловеческим холодом. Вангели споткнулся, не в силах противостоять этому дуновению. Вновь раздался долгий, доводящий до безумия вой. Ненависть и злоба звучали в этом кличе, и Теодор подумал, что сейчас упадет в обморок. Сквозь туман перед глазами он все же различил, как Вангели с искаженным лицом оседает на землю, а тень ползет к нему, протягивая черные руки…

«Нет! – вскрикнул про себя Теодор. – Она же сейчас…»

В тот самый миг, когда тень коснулась Вангели, из-за надгробия вырвался огненный сполох.

Вскрик. Сверкание клинка разрезало темноту. Вой подлетел до неба, и Тео беспомощно скорчился на земле. Змеевик продырявил черную тень в сердце – клинок прошел сквозь дым с усилием, так как на какое-то мгновение тень уже затвердела. Тень дохнула мраком – и с хлопком развеялась.

В свете факела было ясно это видно, как Змеевик протянул руку мэру, лежащему на спине. Вангели же уперся в землю ладонью и поднялся на ноги сам. Он поднял кинжал, но Змеевик тоже выставил свой клинок. Между ними гудело напряжение, казалось, еще несколько секунд – и эти двое бросятся друг на друга.

Наконец Вангели чуть расслабился.

– Где хозяин?

– Кажется, я видел его за теми могилами. – Вик махнул влево. Он по-прежнему смотрел на мэра, не опуская меча. Вангели скривился и, проведя рукой по щеке, развернулся и перескочил через могилу.

– Скорей, – бросил он не глядя.

И Вик, встрепенувшись, пустился за ним.

Какое-то время Тео пытался сообразить, что же произошло. Вангели. Тут. Каким образом? Тень… Она исчезла – навсегда ли?

К чему был этот рог, которого, кажется, испугалась тень – или почудилось? И этот выкрик на неизвестном языке… Тео с трудом встал, потянул за собой Санду, но та лишь неясно что-то пробормотала и осталась сидеть на земле.

Они снова были одни, в темноте, и лишь у тропинки топтался конь мэра, который то и дело всхрапывал и жалобно ржал.

Одно в этом всем понял Тео.

Их спас Вангели.

Как он узнал?

Неизвестно.

Но все же пришел.

«Черт возьми…» Перед глазами Теодора вновь встал образ отца… Не нынешнего Вангели-мэра, а именно отца. Тео попытался прогнать видение, нутром понимая: это не так просто…

И все-таки с того момента как Вангели появился с факелом, преграждая тени дорогу к Тео и Санде, и до самого последнего мига, когда отвернулся, чтобы перескочить могилу, он не посмотрел на него, Теодора, ни единого раза.

Словно сына не существовало.

Издали донеслось гудение – такое же долгое, тревожное, как пение рога Вангели. Отчего-то клич зарождал в душе волнение и предчувствие. Гул рога пронесся над кладбищем, всколыхнув звездную темноту, – и, кажется, даже комета вздрогнула в зените оттого, что услышала этот таинственный звук. Теодор повернулся к востоку – туда, где высился проклятый дом, за которым начинался тракт, уводящий из Китилы дальше в Извор. За трактом высились неприступные и загадочные склоны Карпат.

Он внимал долгому гулу, и в этот момент из темноты появилось несколько черных всадников. Они мчались, перескакивая через могилы, и каждый держал в руках горящий факел. Всадники – Теодор насчитал пятерых – промчались мимо, лишь последний чуть задержался, пламя выхватило из темноты его лицо, и Теодор с удивлением заметил, что это был юноша его возраста.

Юноша грозно вскрикнул:

– Igni!

Тео лишь округлил глаза.

– Igni?

Увидев, что Тео не понимает, юноша тронул поводья и помчался нагонять других всадников. Несколько секунд спустя над кладбищем раздались крики, было слышно, как несколько людей перекликаются, кто-то свистнул. Снова загудел рог. Вдруг из темноты возник еще один факел, а следом послышалось знакомое позвякивание – это спешил к ним Змеевик.

– Тео, Санда!

Парень бросился к ним, пристально разглядывая при свете пламени.

– Вы целы?

Тео до сих пор находился во власти странного, полного ненависти клича – будто какой-то частью души ушел в мир иной. Теперь же свет факела ослепил его. Но Вик словно нарочно светил в лицо, прогоняя тьму:

– Все хорошо. Мы расправились с ним. Охотники проверят кладбище – но, кажется, нелюдимец был один… Пойдемте со мной.

Словно в тумане, Тео побрел за парнем. К ним подъехал один из всадников, быстро спешился и развернулся к Вику. Тео узнал своего ровесника. Незнакомый юноша протянул руку, и они обменялись со Змеевиком рукопожатиями, как старые друзья.

– Igni…

– …et ferro!

– Рад встрече, Вик.

– А где Иляна?

– Чуть отстала, скоро пригонит лошадей.

– Нам нужно больше. Со мной трое.

Парень округлил глаза:

– Ты говорил, только один…

Вик покачал головой, и косички его тревожно зазвенели.

– Обстоятельства изменились. Теперь у нас другая цель.

Взгляд юноши скользнул по Тео и Санде, переметнулся к Шныряле – девушка, отряхиваясь, тоже семенила к ним. Вик посветил на Тео и Санду факелом.

– Вот мой спутник, о котором я говорил. И его двое друзей.

– Меня кличут Герман, – звонко произнес юноша.

– Это Дакиэна…

– Шныряла!

Вик пропустил ее слова мимо ушей:

– Санда Стан и Теодор Ливиану.

Взгляд Германа был ясный и светлый, блестящие в свете факела глаза казались огромными, как у зайца. Надо лбом торчал вихор – волосы непослушные, буйные, порядком отросли, – и кое-где Тео приметил блеск колечек, вплетенных в косицы – такие же, как у Вика. Сам юноша был хоть и невысокий, но очень бойкий и юркий, явно не нежитель.

Глаза Германа задержались на шраме Тео, и от этого пристального взгляда ему стало неуютно. Он нахмурился в ответ и посмотрел на парня в упор – и знал в этот момент, что его взгляд не сулит ничего хорошего. Но Герман тут же взял себя в руки и ответил прямым взглядом, чистым и смелым.

Внутри этого мальца был стержень.

В стороне послышался цокот копыт, и юноша встрепенулся. С запада через кладбище шагал еще один Охотник, ведя за луку двух лошадей. Когда он приблизился и откинул капюшон, Тео с удивлением увидел, что это не Охотник, а… Охотница.

Девушка окинула друзей холодным взглядом, словно плеснула водой в лица – такие пронзительные были у нее глаза. Они с Виком поздоровались, и незнакомка остановилась подле Германа. По плечам девушки струились длинные рыжие волосы, также заплетенные в косицы. Чем-то они со Шнырялой были схожи, но все-таки различались. Эта была красива: от точеного лица будто веяло прохладой, из-под тяжелых синеватых век смотрели молчаливые голубые глаза, взрослые и понимающие. И во всей ее внешности чувствовалось что-то зрелое: будто прожила она гораздо больше лет, чем ей было. Впрочем, стоило только заметить выбивающийся из-под плаща рыжий мех, как все становилось ясным.

Девушка была нежительницей. Перекидыш-лиса.

– Кажется, у нас не хватает лошадей, – обратился к ней Герман. – Поедешь со мной?

Девушка приподняла бровь и кивнула:

– Ладно. Но почему вас так много? Ты говорил, только один молодой господин.

– Сейчас объясню, – ответил Вик.

Вскоре возвратились Охотники. Всего их собралось шестеро, в основном взрослые люди. Все мужчины, кроме Иляны. И – совпадение или нет? – трое живых и трое нежителей. Тео начал догадываться…

Змеевик пустился в объяснения, утаив главную причину их путешествия.

Еще когда друзья поднимались по ступеням из гробницы игрока, они заспорили. Продолжать поиски или нет? Следующая могила находилась в Сигишоаре – южнее Китилы. Они могли добраться туда с Охотниками, но Шныряла ни в какую не хотела продолжать поиски Алтаря. И Тео ее отчасти понимал. Но все же…

Охотники глядели на них тяжелыми, хмурыми взглядами. По истрепанным одеждам и сапогам, облепленным грязью, Тео стало ясно: это скитальцы. На горделивых, но затаивших печаль лицах кое-где белели шрамы. Глаза смотрели прямо и ясно, что у живых, что у нежителей. Лишь Иляна и Герман выделялись юностью – и все же даже в этих двоих, ровесниках Тео, было что-то таинственное. Лица их вызывали те же чувства, что Тео испытал, слушая пение далекого тревожного рога.

– Сколько вам лет? – спросил один из мужчин – могучий и высокий, он казался настоящим богатырем. Волосы его были заплетены в косы и густо усыпаны кольцами, а через плечо висел на ремне огромный рог.

– Шестнадцать. – Тео поднял лицо.

«Черт возьми, я такой же, как этот Герман! Почему такие взгляды?!»

– За нами могут увязаться стригои, – покачал головой громила-Охотник, – вернее, точно увяжутся. А с тобой две беззащитные девушки.

– Чего?

Шныряла выхватила ножи и оскалилась так, что даже Тео попятился, а лица Охотников вытянулись.

– Кого ты назвал беззащитной?! Это оскорбление! Возьми свои слова обратно!

Шныряла гордо шагнула вперед, совсем не боясь могучего мужчины.

– Ну, хочешь померяться силами? Давай, слезай со своего коня, толстяк!

Вик округлил глаза, но верзила с рогом лишь запрокинул голову и рассмеялся, и смех тот, низкий и ясный, словно хранил отзвук пения рога. Было в нем что-то горное и весеннее, чистое, отчего на душе становится светлее. Шныряла зло зарычала, видимо, решив, что он хохочет над ее вызовом.

– Что ж, я принимаю твое предложение. Когда закончим ночной переход – можем померяться силами. Мы, Охотники, никогда не запрещали женщинам вступать в наши ряды, и так продолжается с давних времен до сих пор. – Богатырь указал на Иляну.

Шныряла удовлетворенно кивнула и спрятала ножи. А Охотник улыбнулся Вику:

– Извини, что сомневался, – конечно, спутники самого Змеевика не могут быть беззащитны.

– Извини, Харман, у нас нет выбора. За нами и так хвост. Этот нелюдимец сегодня…

– Их было двое, – поправил Харман. – Мы разобрались со вторым.

Он указал на спутника – нежитель-перекидыш в серой волчьей шкуре зажимал рану на предплечье.

– Так, и почему за вами хвост?

Вик пустился в объяснения о связи Йонвы с игроками Макабра.

– Стало быть, вы – те, кто может отыскать этого белого вожака нелюдимцев?

– Именно так.

– Это все меняет, – нахмурился Охотник. – Тогда наша главнейшая задача – найти Белого Слепца. Он созывает нелюдимцев, а те не собирались в стаю уже очень долго. Если это не остановить…

Лицо Хармана помрачнело.

Издали послышался конский топот и ржание, и Охотники повернулись к тропинке, по которой несся наездник в черном. Он перескочил через пару могил, приподнял факел, и все увидели его холодное, злобное лицо, окропленное кровью.

Теодор вздрогнул всем телом.

Охотники ахнули, зароптали, выхватили оружие, но тут грянул крик Змеевика:

– Стойте!

Охотники окружили новоприбывшего, выставив мечи и револьверы, в руке Вангели также сверкнул ствол.

– Стойте, я сказал!

– Что за черт…

– Это же сам…

– Проклятье, какого лешего? Не шевелись! Я знаю, кто ты!

Холодный свинцовый голос проговорил:

– А я знаю, кто вы. И что с того?

Мэр Александру Вангели поднял факел выше, освещая толпу, – пламя выхватывало лица из темноты, и мужчина осматривал каждое, а пристальнее всего – лица нежителей. На какой-то миг его губы искривились, и в глазах угрожающе вспыхнули огоньки.

– Тракт чист. – Игнорируя возмущенные взгляды, он обратился к Змеевику: – Но я чувствую их.

Охотники ошеломленно переглянулись, зароптали.

– Как это понимать?

Какое-то мгновение Вик молчал. Впервые его лицо потеряло хладнокровность – на секунду из-под маски Мертвого Господаря проступил мальчишка, уличенный в чем-то запретном. Он гулко сглотнул и открыл было рот, но раздался голос Вангели, тихий и угрожающий:

– Я – Охотник.

Мужчины взорвались криками, вскинули оружие, лица их исказились от изумления, неверия, даже ужаса. Вангели поднял факел выше и оглядел всех тяжелым взглядом, будто придавливал могильной плитой. Мало-помалу гомон утих.

– Я – Охотник, – повторил он.

Заговорил громила с рогом:

– Я знаю тебя. Ты – Александру Вангели. Мэр Китилы.

Вангели приподнял подбородок:

– Да.

Харман сплюнул и процедил:

– Убийца.

Вангели чуть усмехнулся:

– Сказал убийца.

– Как ты смеешь… – Харман подал коня вперед. – Как ты смеешь говорить мне это… Я все знаю, чертов набожный садист! Если ты пришел что-то вынюхивать, я…

Харман оглянулся на своего спутника, волка-перекидыша. И Тео понял, что так возмутило Охотников: Вангели убивал нежителей. А живые Охотники, по-видимому, были дружны с мертвыми… Нелюдимца можно убить лишь вдвоем, лишь в паре живой – нежитель. Значит, их шестеро не просто так. Половина – живые, половина – нежители. Они – напарники.

– Александру…

Вик посмотрел Вангели прямо в глаза. Между ними происходил безмолвный разговор: на какой-то миг темнота на кладбище всколыхнулась, будто их окружили тени. Вангели скривил губы и убрал револьвер в карман черного пальто, затем потер седой висок и вновь поднял окровавленное лицо:

– Ignis…

– …et ferro, – кивнул Змеевик.

Охотники округлили глаза. Вик, преодолевая стыд уличенного в проступке ребенка, глубоко вздохнул и произнес:

– Мэр Китилы Александру Вангели… мой Названый.

Казалось, сейчас Охотники попадают с лошадей. Они широко распахнули глаза, а Герман и вовсе приоткрыл рот.

– Что… – глухо выдавил Харман. – Что ты сказал?

– Я сказал то, что сказал, Харман.

Наконец Вик совладал с собой. Детское виноватое выражение исчезло, и вновь перед ними был молодой человек: статный, высокий и сильный, и сейчас, полный решимости, он горделиво смотрел на собратьев. Зеленые глаза вспыхнули огнем.

– Тот самый, о котором ты никому не говорил? Почему ты молчал? Поэтому?! Черт бы тебя побрал! Из всех людей этого проклятого мира, из всех тысяч ты выбрал своим Названым… – Казалось, Хармана сейчас хватит удар. Он не верил своим ушам. – Ты… выбрал… чертова садиста Китилы?!

Казалось, еще чуть-чуть – и Охотники наставят мечи на самого Вика. Дружелюбие, что сияло на их лицах при встрече, исчезло. Вик какое-то время, видимо, собирался с духом, а затем заговорил:

– Вы знаете… что видящих слишком мало… что половина из них даже не способны держать в руке оружие, а другая половина – боится. Кто по своей воле полезет в пасть к стригою? Кто согласится стать наживкой, приманкой, жизнь которой в любой момент может оборваться?! Вам легко было найти своих Названых? Вы искали по всей Трансильвании годами, скрипя зубами оттого, что ничего не можете сделать, когда убивали стригоя и тот возвращался вновь… Я не прав? Скажи мне, Харман, сколько лет ушло у тебя на то, чтобы найти Тамаша, выучить его на Охотника? А?

Харман покосился на нежителя в волчьей шкуре.

Змеевик вспыхнул:

– Вы знаете, кто я, знаете, скольких я убил! – Он указал на свои косы. – По кольцу на каждого нелюдимца! Я охранял Китилу и другие города годами! Годами! – Вик нехотя повернулся к Вангели. – С ним.

– С садистом из Китилы… – неверяще проговорил Тамаш. – Черт бы меня побрал, Змеевик… А я-то думал, чего ты молчишь про напарника.

– Вы ничего не знаете! Ничего!

Тео почувствовал, как взгляд Вика от Вангели скользнул к нему. Но Змеевик вовремя спохватился. Вангели же, сощурившись, молчал и слушал их разговор. Он достал платок и вытер с лица кровь, а после вновь обменялся с Виком странными взглядами. Парень чуть кивнул.

– Он поедет с нами.

– Что-о-о?

Охотники снова зароптали.

– Я не могу сражаться в одиночку! – рявкнул Вик. – Так что вы либо со мной, либо без меня!

В этот миг лицо его будто вспыхнуло тьмой; за его плечами раздался странный звон – долгий и гулкий. Звон всколыхнул воздух, прошел волной сквозь тело и ухнул в землю, загудев в могилах. Вик коснулся заплечного мешка, затем вновь посмотрел на Охотников – и такого взгляда Теодор никогда не видел.

Во внешности Вика проступил змей: черты лица заострились, зеленые жилы проступили на коже рельефным узором. Зрачки превратились в щели, а за спиной, затмевая могилы, выросла тень гигантского змея. И Теодор ощутил тот же страх, что испытал когда-то перед Господарем Горы, – почти животный, когда хочется бежать что есть мочи и спрятаться где угодно от надвигающейся грозы. Казалось, стоит Вику что-либо прошипеть, как отовсюду полезут-поползут бесчисленные гады, его войско.

Мертвый Господарь.

Вот кем он стал.

Теодор ехал на лошади, пытаясь не заснуть, – и в целом ему это удавалось: позади сидела Санда, обхватившая его руками, и, судя по всему, клевала носом – ее лоб то и дело тыкался в его спину.

Охотники спорили еще некоторое время, прежде чем прикусили языки; разговор был долгий и сложный. Тео и друзья слушали, многого не понимая из того, что говорил Змеевик. Но кое-что об Охотниках Тео уже знал от Вика…

Затем Теодору подвели лошадь, и он с ужасом понял, что придется ехать верхом, причем с Сандой: подготовили лишь одного коня. Иляну подхватил к себе на седло Герман – по-видимому, для них это было привычно. Они ехали как раз позади Тео и негромко переговаривались, иногда переходя на шепот. Чувствовалось, что у них долгие и доверительные отношения. Шнырялу же позвал к себе Вик, но девушка ни в какую не хотела садиться на лошадь:

– Животное верхом на животном – что это за новость? И вообще зверье боится нежителей!

– Эти не боятся, – пояснил Тамаш, указывая на своего коня, серого под стать его волчьей шкуре. – Впрочем, могу тебя понять: мне самому проще волчьим ходом. Однако так быстрее.

Услышав ободрение нежителя, Шныряла смирилась. Но когда Вик усадил ее перед собой, она так и вспыхнула:

– Эй… не прижимайся так сильно!

Вик нахмурился.

– Мне… – Шныряла еще больше смутилась. – Мне твои косы в лицо лезут!

Тракт уводил в сторону от Китилы, и отряд сперва ехал на восток. Темной молчаливой вереницей всадники пересекли мост над рекой, затем спустились по раздвоенной долине, зажатой справа и слева Карпатами. Тео не удержался и оглянулся: там, позади, горели огоньки Китилы – словно кто-то просыпал угли меж Карпатами. Он окинул прощальным взглядом город, который стал ему родным на время Макабра, и устремил взор дальше: где-то там, за горами, приютился его родной Извор… На миг сердце тоскливо сжалось, ведь Теодор никогда не отдалялся от дома настолько…

«Увижу ли я когда-нибудь Китилу вновь? – подумал он. – Лягу ли на доску под крышей проклятого дома? Кто знает».

Тео никогда не бывал в других городах Трансильвании. Лишь слышал о них от отца, когда водил пальцем по карте, а отец рассказывал – он-то успел попутешествовать. По каким делам – молчал.

Теперь же Тео предстояло путешествие в этот старинный и загадочный край, он наконец-то сможет увидеть свою родину во всей красе, полюбоваться местами, о которых знал лишь из рассказов и легенд…

Проводив Китилу прощальным взглядом, Тео потянул поводья и углубился за всадниками в звездную темноту. Мимо тянулись поля и сады, дальше – пастбища овечьих отар. Река, берега которой густо поросли ольшаником, осталась позади. Отряд запетлял по нагорьям – дорога то и дело огибала холмы. Тут и там в долинках прятались деревни и поселки, путь пересекали речушки, и приходилось перебираться по каменным живописным мостам. Тео все заглядывал в реки: в черной быстрой воде отражалась комета и Млечный Путь, раскинувший светящееся коромысло над землей.

Когда они оставили жилую местность, Теодор почувствовал себя как-то иначе. Была звездная ветреная ночь. Порывы трепетали в полах плаща, забирались под одежду и щупали прохладными пальцами кожу, вызывая мурашки. Санда, видимо, тоже замерзла и прильнула к спине Теодора, примостив голову у него между лопаток.

Он же все глядел по сторонам, не смыкая глаз. Горы мирно спали в ожидании наступления нового дня – по обе руки от путников воздымались темные и величественные склоны Карпат, и когда Теодор глядел на вершины, у него перехватывало дыхание. Казалось, они остались во всем мире одни – он, его конь и спящая девушка позади, а также эти угрюмые люди, больше похожие на тени.

Тео оглянулся: позади всех в отдалении следовал Вангели.

Туманные очертания вершин поднимались высоко в небо, дотягиваясь до мерцающих древних созвездий. И Тео подумал: сколько людей вот так, как он, глядели на эти вечные вершины? Тысячи тысяч? Миллионы? Раньше, чем пришел сюда Господарь Горы, или уже при нем?

Сколько же людей рождалось в этих деревеньках, которые Охотники проезжали мимо? Скольких крестили в островерхих деревянных церквях, построенных без единого гвоздя для потомков неизвестно кем и когда…

Внезапно словно вся Трансильвания распахнулась перед ним: на многие-многие километры на север за спиной и на юг впереди. Тео чудилось, будто он видит и слышит людей, спящих под крышами домов Сигишоары, улавливает цокот копыт заблудшей овечки на вершине перевала и даже различает тихую песнь монаха в далеком монастыре Албы-Юлии далеко на западе.

И только сейчас он понял эту фразу, которую слышал от людей: «В Трансильвании часы отмеряют не время, а вечность».

Глава 12. О связи Названых

Ночь истончалась – на востоке посветлело, и звезды начали таять, но тьма еще царствовала в диких лесах и на тракте. Наконец отряд подъехал к неизвестному городишке; впрочем, Охотникам он, видимо, был знаком.

– На кладбище! – скомандовал Харман.

«Снова-здорово, а я уж думал, хоть какое-то разнообразие, поспим на постоялом дворе…» Неожиданно по правую руку раздался звонкий голос:

– У Охотников свои понятия о постоялых дворах!

Герман, юноша с вихрастой головой и заячьими глазами.

Тео насупился.

– В каком смысле?

Герман чуть улыбнулся – в темноте сверкнули белые зубы.

– Не замечал, что рядом с кладбищами обычно есть дом-другой, прозванный проклятым? Или заброшенная часовня?

– Я бываю на кладбищах не так часто, уж извини.

– Так повелось у кладбищенских: это для пришлых нежителей. Или же Охотников. Но дольше, чем на несколько ночей, нам задерживаться нельзя…

– Почему?

Юноша прикусил язык и вырвался вперед.

– Эй, Герман! – раздался голос Хармана. – Ты там не выбалтывай новеньким. Охотники – древнее сообщество, мы не выдаем своих секретов. – Здоровяк обернулся к Теодору: – Извини, ничего личного.

Вик поравнялся с Тео:

– Мне все равно придется им кое-что рассказать, Харман… Да они и так уже в курсе.

– На твоей совести, молодой господин.

– Знаю.

– Почему тебя зовут молодым господином, Вик? – спросил Тео как можно тише.

Юноша сверкнул глазами.

– Ну… Как бы тебе сказать… Им известно, кто я. В моих жилах течет кровь величайших королей, Теодор Ливиану. – Вик обратил к нему строгий и сияющий взор. – Теперь я – Мертвый Господарь. Просто так подобное имя не дарят.

– А что это гудело у тебя в сумке?

Вик усмехнулся.

– Корона.

– Ты возишь ее в мешке, вместе с кастрюлями и склянками?!

Вик захохотал и кивнул, а Шныряла возмущенно завопила:

– Хватит косами трясти! И не прижимайся!

Впереди показался погост с белеющей часовенкой, к которой и направились Охотники. Как только они ступили на могильную тропку, из-за надгробий вынырнули серые, точно запылившиеся фигуры нежителей. Морои и перекидыши с любопытством глядели на процессию.

– Добрый вечер, вечный народ, – здоровались Охотники.

– Доброе утро, – отвечали голоса, не громче шелеста ветра.

Тео во все глаза смотрел на новое кладбище: к своему-то он привык и даже не думал, что на каждом погосте есть свои нежители. Он вдруг выхватил из толпы лицо Вангели: мужчина, кажется, едва-едва сдерживался. Зубы сцеплены, брови сдвинуты на переносице, а когда они спешились у часовни, Тео даже расслышал, как мэр бормочет под нос что-то вроде молитвы:

– Domine… Domine…

Развели костер, хоть на ветру это было сделать не так просто, а к утру шквал поднялся нешуточный. Звезды так и дрожали в вышине. Приготовили ужин и наспех перекусили. Когда уже почти рассвело, забрались в часовню и заперли дверь. Комната была тесна для одиннадцати человек, но выхода не оставалось – здесь им придется заночевать. На улице посветлело: сквозь щели в запертой двери и занавешенных окнах забрезжил серенький рассвет. Охотники расстелили соломенные тюфяки и шерстяные одеяла и улеглись прямо на полу, Санда же забралась на лавку и завернулась в одолженное Виком одеяло. Пожелав Тео спокойной ночи, она быстро засопела в кулак. Один из Охотников предложил другую лавку Шныряле, но та фыркнула:

– Издеваешься, да?

Она воткнула нож в деревяшку, перескочила через рукоять и приземлилась собакой. А затем, демонстративно зевнув, свернулась калачиком на каменном полу. Тео ухмыльнулся и сомкнул веки, чтобы наконец уснуть, как вдруг услышал собачий взвизг. Оказалось, Вик подхватил Шнырялу на руки – та отчаянно забрыкалась и завизжала, будто ее режут, – и посадил рядом с собой на одеяло, сложенное в несколько раз. Когда парень улегся, Тео ясно видел, как он прячет ухмылку. Шныряла тявкнула на Вика – злобно и презрительно, но уходить не стала. Охотники наблюдали за этими двумя, пряча усмешки.

Теодор проснулся оттого, что кто-то зацепился за его сапог и с громкой руганью полетел на пол.

– Эй, ты, завтрак проспишь! Лежебока!

Продрав глаза, Теодор потянулся. Сначала он тупо смотрел на выцветшую икону, оставшуюся с давних времен в часовне, и сообразил: он не дома. За приоткрытой дверью виднелось красноватое небо – уже закат. У порога слышались голоса, до Тео даже донесся запах дыма – видимо, жарили какую-то дичь на завтрак. Санда еще спала на лавке, и Тео с улыбкой вспомнил, что в Полуночи ее вечно было не растолкать. Больше в часовне никого не было. Он хрустнул костями и выбрался на улицу: большинство Охотников отсутствовали, двое готовили завтрак, а неподалеку Герман и Иляна тренировались на кинжалах: юноша нападал, девушка отбивала его атаки одну за другой.

Они запыхались: видимо, тренировались уже давно. Время от времени Иляна поясняла парню, как лучше отражать нападение. Затем спрятали ножи, и девушка продемонстрировала пару захватов, которые Герман принялся повторять. Его лоб взмок, щеки покраснели, и видно было – он старается изо всех сил. Иляна же то и дело его поправляла:

– Черт возьми, Гер, у меня ощущение, что я дерусь с мешком овса…

– Чего-о-о? – Парень возмущенно округлил и без того огромные глаза. – Ну, я тебе покажу!

Герман сделал ловкий бросок в сторону и обхватил девушку рукой поперек живота, подняв над землей, но Иляна молниеносно извернулась и врезала ему локтем в живот, а затем, когда он ослабил хватку, оказалась у него за спиной. Рука рыжей нежительницы схватила парня за горло, а другая нащупала какую-то точку на теле – нажав туда, девушка заставила Германа выгнуться и засипеть от натуги. Ноги его подломились как тростник, но Иляна лишь давила сильней, сжимая Герману горло.

– Хва…

– Что-что?

– Хват…

– Не слышу! Ты, наверное, хотел сказать: «Извини, Иляна», да?

– Изви…

Девушка чуть ослабила хватку, чтобы дать Герману сказать те самые слова. Но тот оказался хитрее: вырвался, свалил Иляну на траву перед могилой и уселся на нее сверху, сжав коленями кисти рук.

– Все, не вырвешься!

Улыбка осветила его довольное лицо.

– Ты тяжелый!

– Ага, а то, что ты меня придушила, – ничего, да?

– Жрать меньше нужно! Слезь, иначе…

– Что?

Герман хмыкнул, продолжая сидеть на Иляне и смотреть сверху вниз. На щеки девушки хлынула краска, и даже Тео почувствовал: это слишком уж близкое. Один из Охотников оглянулся и с прищуром оглядел пару.

– Ну, что сделаешь? Я победил! Так что теперь… ааа!

Герман ухватился за колено, Иляна мигом спихнула с себя парня, и Тео приметил, как между ее пальцев блеснуло что-то острое.

– Черт… – Герман зашипел сквозь зубы. – Больно!

– Привыкай.

– У меня в штанах теперь дырка!

– Зашьешь, – фыркнула Иляна и отвернулась, но Тео видел: лицо ее так и горит – а ведь у нее, нежительницы, была синеватая и бледная кожа! Вдруг взгляд ее смягчился. – Впрочем… ты был не так уж и плох сегодня.

Парень, сжимавший колено, уже красное от крови, поднял лицо и выдал такую бешено-ликующую улыбку, что, казалось, вся полянка осветилась. Правда, его напарница этого не видела.

– Коня чистишь и моего тоже.

– Как обычно! – вздохнул он и вдруг перехватил взгляд Тео. Смутился, но все-таки не отвел глаз.

«Не так-то он прост», – решил про себя Теодор.

Они позавтракали и стали ждать возвращения остальных. Охотник по прозвищу Бор объяснил, что Вик с Харманом по ехали на поиски кое-кого из друзей – обычно найти Охотников можно через нежителей на кладбище, – а заодно проверить тракт и разузнать новости.

Затем Бор отошел и, сняв рубашку, принялся промывать рану подогретой водой из котла. Тео попался на глаза странный шрам в виде креста на предплечье нежителя. Почти как на его скуле. Нечто подобное Тео вдруг увидел и в вороте расстегнутой рубашки другого Охотника. Что это? Как это понимать?

Шныряла отправилась ловить мышей, а Санда – в часовню, досыпать. Смена режима на ночное бодрствование ее подкосила. Тео сидел, прислонившись к двери часовни, и смотрел, как вечер бросает тени на величественные Карпаты, как скрываются лучи света среди могил и все окутывает темнота. Огонь вдруг вспыхнул ярче и уютней, подбрасывая оранжевые искры в темно-синее, словно платок деревенской красавицы, небо. Кто-то подошел и присел рядом. Тео повернулся и увидел Германа – юноша протягивал ему кружку.

– Мяту любишь?

Тео любил. Даже очень. Но брать кружку не спешил. Дерзость парня его напрягала, но было и еще кое-что… Тео пока не понимал, что именно. Какое-то смутное предчувствие. Все же, помедлив, кружку он взял. Герман, видимо, принял это за знак дружбы и стал расспрашивать, откуда Тео родом, и долго ли живет на кладбище, и как он – живой – попал в компанию нежителей. Тео отвечал односложно, чтобы отвязаться. Но юноша не отставал:

– Ты, получается, видящий?

– Чего?

Герман приподнял брови.

– Ну, ты видишь нежителей без труда, так ведь?

– А что в этом такого?

Юноша удивленно крякнул.

– Да что же ты… – Он покачал головой. – В самом деле…

Герман оглянулся на Охотников и, убедившись, что те не обращают внимания на их шушуканье, продолжил полушепотом:

– Ну, обычные люди ведь не видят нежителей. Кроме тех случаев, когда те сами открываются. Или если очень-очень захотят и будут искать мертвых специально, и то… Я слыхал, Вангели такой. То есть… – Парень склонил голову набок. – Он не видит. Все были уверены, что мэр Китилы невидящий. Мне нежители из Китилы рассказывали, будто он ходит вокруг кладбища, но никого не замечает. Говорят, он видит только нелюдимцев. Редкий случай!

– А ты – видишь? – вдруг заинтересовался Тео.

Герман прикусил язык, вновь вгляделся в лицо Теодора, скользнул взглядом по его шраму.

– Ну… да. Я всегда видел. У нас это из поколения в поколение передавалось, понимаешь… Но я не сразу понял, что вижу. И…

Он вздохнул, отвернулся и смолк.

– И что за особенность с видящими? – Тео отхлебнул мятный чай.

Юноша помедлил и еще раз оглянулся, а потом шепнул:

– Только видящий может стать Охотником, понимаешь? А таких раз, два – и обчелся.

– Сколько тебе лет?

Тео сам удивился, что разговорился. Чего он беседует с этим выскочкой? Но отчего-то заткнуться не мог.

– Шестнадцать.

– Мне тоже. И как ты стал… Охотником?

Герман стал отнекиваться, дескать, история долгая. Но в итоге не удержался – видать, язык у него был что твое помело. Правда, он то и дело смолкал и боязливо оглядывался то на Охотников, то на Теодора – и Тео чувствовал: парень что-то упускает.

Герман рассказал, что сбежал из дома и бродяжничал по городам – просил милостыню, ночевал под мостами, воровал. А потом шарился на окраине одного поселка, возле самого леса, и решил переночевать в заброшенном доме на старом кладбище.

Дом, оказывается, не пустовал. Ночью дверь отворилась, и потянуло холодом. Герман испугался, хотел было убежать, но нелюдимец учуял его и напал. Может, был голоден, а может, просто охранял свою территорию – он, видать, прятался в заброшке от людей. Ужас от тени шел такой, что парня парализовало – не мог двинуть ни рукой, ни ногой, а тут и этот, с кровавой мордой, – склонился над ним и давай одежду разрывать, а сам уже облизывается…

Когда Герман рассказывал это, Тео чуть не вывернуло.

– Ненависть нелюдимцев к людям столь сильна, что они готовы на самое худшее, – пояснил Герман.

И Тео понял, что тот имел в виду.

– А потом?

– А потом, – послышался холодный голос, – началось главное веселье.

Герман округлил глаза: Иляна стояла у них за спиной, и как только подкралась? Тео нахмурился, но девушка лишь глянула на Охотников – не смотрят ли – и продолжила:

– У меня тогда Названого не было, сколько ни искала – не могла найти… Помогала Харману выслеживать тварей, а он уже со своим напарником уничтожал. Я долго шла по следу того нелюдимца, но одна убить не могла, и он возвращался вновь и вновь.

Иляна помолчала.

– Оторвали эту дрянь в тот самый момент, когда он Герману глотку разодрал. Сделали, значит, все дела… Нелюдимец резвый оказался, – девушка показала шрам на запястье, – вот, подарочек оставил на память… К этому подошла, – она кивнула на Германа, – а он ну что труп… Лежит синий и глаза закатил. Из горла кровища хлыщет. Короче, натурально мертвяк. Но надо же хоть как-то помочь. Горло ему зашили, травы в глотку залили и оставили у костра – переживет ночь или не переживет… Нам-то уезжать надо, а тут возись. Утром подхожу, думаю, пора могилу копать. Щупаю – теплый и дышит.

– Да уж, – ухмыльнулся Герман. – В рубашке я родился, что ни говори!

– Ага! В общем, Харман уехал, а я осталась его лечить. Кабы знала, кем он станет, – лечила бы с утроенными силами, а так – чего уж там – не хотелось обузы! Ну, и вылечила… к счастью.

Лицо юноши вновь озарила та же улыбка – так, наверное, лишь псы радуются, когда видят своего хозяина после долгой разлуки. По холодному лицу Иляны тоже скользнула ухмылка. Видимо, где-то внутри этой суровой воительницы пряталась девушка – такая же, как Санда, нежная и чувственная, но, как речная вода, скрытая под твердой льдистой корочкой.

– Возвращаюсь как-то, а он уже сидит и рукой машет. Очухался. Думаю, как так – заметил? Ну, бывает, но все же… А он оказался видящим. И с ходу: что это за чудище, как ты его победила? Ага, так ему и расскажи. Но он, видать, сам скумекал – да и не в отключке лежал все время, слышал разговоры с Харманом. Я думаю: пора отвязываться от малахольного, да еще живяка, собрала вещи и за дверь – а он следом несется: «Возьми меня с собой!»

Иляна покачала головой. А Герман лишь тихонько – чтобы Охотники не услыхали – расхохотался, запрокинув голову.

– Ну… тогда я совсем болван был.

– Ага, сейчас хоть без «совсем». В общем, решил стать Охотником. Я ему объяснила, в чем риск. Не отступает. Ну, думаю, приведу в лагерь, покажу их лица изуродованные – поймешь. Будто самому мало – горло-то перерезали, еле-еле говорил после ранения.

Герман чуть смутился, а Тео действительно разглядел у него на шее длинный рваный шрам. И еще кое-что: с правой стороны в волосах белело пятно. Седина.

– А он не отступил. Привязался, ну и… Я долго искала Названого. Годами. – Иляна покачала головой. – Я не сразу поняла, зачем вернулась. Бродила по городам в этом обличье пятьдесят лет…

– Пятьдесят лет?! – удивился Тео.

Она кивнула.

– А как сделалась Охотницей, так сразу пошла искать напарника. Но Вик-то верно говорил: найти живого, кто будет видящим и согласится стать приманкой, – где это видано? Потому и мало нас, Охотников. А становится еще меньше оттого, что многие… Когда нелюдимцы…

Иляна сдвинула брови, помолчала.

– В общем, решила, чем черт не шутит. Ведь чтобы стать Охотником, одного желания мало. Надо заслужить право носить крест.

– Крест? – насторожился Тео.

– Каждый Охотник крест носит, то есть знак скрещенных мечей нежителя и живого. Как заслужит это право, с напарником братается. Этот обряд посерьезней, чем супружеские узы. Нет, не в том смысле! – округлила глаза Иляна, когда Тео охнул. – Просто узы эти боевые. Когда человек тебе роднее брата, понимаешь? Не думай ничего такого! Ой, да что тебе объяснять, не Охотнику-то… – Девушка с досадой отмахнулась. – Не поймешь ты никогда, как это страшно, одному на нелюдимца идти…

– Почему же, – помрачнел Тео. – Пойму.

Иляна хмыкнула, но, увидев взгляд Тео, смолкла.

– Я видел нелюдимцев. Не один раз.

Внутренний голос подсказывал: про то, что сам чуть не стал таковым, лучше бы помолчать. Но в душе Тео вспыхнул огонь: ему не верили! Считали каким-то слабаком! Он сжал кулаки. Иляна же кивнула:

– Ну, тогда, может, и поймешь… Только Названому ты можешь вверить жизнь. Вот ты абы кому согласился бы? И получается такой союз: нежитель и живой, названые братья. И живут, и умирают вместе. Понимаешь?

Иляна вдруг спохватилась, бросила недовольный взгляд на Германа и покачала головой:

– Это ты, болтун, вынудил меня все рассказать! Харман узнает – три шкуры сдерет. Хотя, если честно, когда я тебя увидела, – она кивнула Теодору, – то не сомневалась, что ты один из нас…

– Так и я тоже, – поддакнул Герман. – Потому и крикнул наше тайное приветствие: «Ignis et ferro» – «Огнем и мечом». Так мы здороваемся и проверяем, свой ли человек. Шрам увидел и подумал…

Герман пожал плечами. Вдруг Тео понял, отчего парень так пристально разглядывал шрам, – думал, что он, Теодор, один из Охотников! Вот оно что! От души как-то отлегло.

– А у тебя есть шрам?

Герман потянул за шнурок и распустил ворот:

– Вот.

Тео кивнул. Значит, стесняться нечего: какое совпадение, что у них почти одинаковые шрамы! Или не совпадение? Но Тео – не один из них. Отчего-то внутри кошки заскребли от этого, да и требования Хармана не рассказывать им еще звучали в ушах…

Со стороны тракта раздался стремительный конский топот и голоса. Через несколько мгновений на тропе показались всадники, впереди всех несся Вик: косы разметались по плечам, брови сурово сдвинуты.

– Дорогу! – рявкнул он. – Бор, нагрей воды! Скорее!

Иляна с Германом встрепенулись, Тео приподнялся со ступеней. Вик спрыгнул с коня и помог спешиться неизвестному мужчине. В лице того не было ни кровинки, глаза безжизненные, а рука крепко сжимала локоть, обмотанный окровавленной тряпкой, ниже которого… Тео содрогнулся… Ниже локтя ничего не было. Мужчина глухо стенал, сжимая кровавую культю.

– Давай! Сюда!

Вик протащил раненого мимо остолбеневших Тео, Германа и Иляны, крикнул им не входить и запер дверь. Впрочем, она тут же распахнулась, выпустив насмерть перепуганную Санду.

Теодор знал, что сейчас будет. Помнил из практики отца. Эти крики: «Воду! Нитки! Сюда, давай сюда!» – были ему знакомы. Нахлынули воспоминания из прошлого, когда он помогал отцу. Кровавые бинты в железной миске. Чистые белые расстелены на столе. Вода, в которой плавают темно-красные сгустки. Иногда – желтый гной.

– Тебе лучше уйти, – сказал он остолбеневшей Санде. – Пошли!

И Тео потащил ее прочь, провожаемый взглядами Иляны и Германа. Увидев, что девушка ежится, Тео снял плащ и накрыл ее плечи. Санда смутилась. Какое-то время они молчали и глядели вверх: закат потух и на небе густо вызвездило. Тео не мог смотреть на Санду спокойно – его так и кусал червь сомнения. Да, он простил ее – сам знал. Но все же… Тео все никак не мог набраться храбрости задать вопрос, а сейчас отчего-то решился:

– Слушай… – Он вдруг заинтересовался носками своих кабаньих сапог. – Хотел спросить…

Тео бросил взгляд по ту сторону тракта: между холмов ползла туманная вечерняя дымка, кружилась завитками среди поросших молодой травой вершин.

– Что, Тео?

– Раду… – Тео почувствовал, как Санда вздрогнула. – Я давно его не видел. А… ты?

Сразу после того, как они выбрались из Полуночи, Тео пару раз замечал альбиноса – то в яре, где жила Шныряла, то дальше к омуту Ольшаника. Всякий раз его передергивало при взгляде на предателя. Да, Тео считал его предателем. Вот только… считала ли Санда так же? Ведь прежде она защищала этого своего… друга.

Кулаки сжались сами по себе так, что костяшки побелели. Тео сцепил зубы, но отвернулся. Слушал тишину, ожидая ответа.

– Да… – тихо ответила Санда.

«Черт!» Значит, он не ошибся, когда увидел беловолосую голову около приюта. «Он ходил к ней! Санда и Раду…» В голове словно открыли коробку с тенебризом – темная вспышка затмила сознание.

– Он приходил ко мне… Мы разговаривали…

«Разговаривали! Да, конечно!»

– И?

– Ничего.

– Ясно. Пойду проверю, что с раненым, – стараясь не выдавать дрожь, бросил Тео и рванул прочь. Санда так и осталась стоять в его плаще, обескураженно глядя вслед.

«Значит, она с Раду. – Тео скрипнул зубами. – Вот как. Почему тогда не взяла его с собой? Наверное, потому, что Вик бы этого не допустил! Ворона приходил к ней, а она мне ничего не говорила! Ни словом не обмолвилась! Я думал, один ее навещаю… Думал, ей одиноко… А оказывается, она одновременно еще и с ним встречалась. «Разговаривали». Ну да, конечно!»

Теодора потряхивало от одной мысли, что Санда с Раду сидели в приютском саду, спрятавшись за кривыми деревцами на лавочке, и… «разговаривали». Ему привиделось, как этот ухмыляющийся блондин Раду тянет к девушке руку, охватывает ее пальцы своими. Другую руку кладет Санде на шею и касается родимого пятна, потом обхватывает ладонью ее голову и тянет к себе… а Санда и не сопротивляется.

Тео запнулся, налетев на надгробие, и чуть не пропахал носом борозду в клумбе. Из-под блеклых цветочков высунулась голова мороя и закричала:

– Не смей сквернословить, дрянной мальчишка! Вот скажу твоим родителям, чтобы всыпали тебе розог!

«Давай, валяй, – подумал Тео. – Моих родителей даже ты не достанешь, мертвяк…»

Этой ночью они так и не тронулись в путь. Приехавшие легли отдохнуть, раненого устроили в часовне и дали выспаться. Настроение в отряде переменилось: Охотников и без того нельзя было назвать веселыми ребятами, теперь же лица мужчин стали мрачными, как грозовая ночь. Они негромко совещались, склонившись друг к другу, и даже Вик с ними шушукался так, чтобы Теодору не было слышно. Это злило.

Глава 13. О Белом Слепце

К рассвету легли спать, а когда проснулись на закате, внезапно распогодилось. Ветер стих, и сразу потеплело. Подле часовни уже горел костерок, рядом сидел вчерашний незнакомец, а над огнем побулькивал большой котелок, распространяя пряный аромат похлебки. Тео подсел к пламени, чуть поодаль от незнакомца. Тот сидел, завернутый в одеяло, и безучастно смотрел в огонь. Лицо его было молодым: прямой нос и строгие губы, в уголках раскосых глаз – крохотные лучистые морщины. В вороте рубахи болтался деревянный крест, какой носят крестьяне. Да и сама одежда была бедная и латаная, но было в мужчине что-то приятное, подкупающее. Может, те самые морщинки – такие бывают от улыбок.

Сейчас он не улыбался. Пламя плясало в его глазах, но он не шевелился, даже когда все собрались вокруг костра и приступили к ужину. Вик дотронулся до плеча раненого, мужчина вздрогнул.

– Поешь, Дан.

Дан скривился, но послушался: пристроил миску между коленями и принялся вяло черпать похлебку. Когда с едой было покончено и кое-кто из Охотников закурил, откинувшись на ствол дерева, Змеевик обратился к раненому.

– Дан, твоя очередь.

Дан молча отставил миску и закутался плотнее в плащ. Охотники молчали. Раненый покачал головой.

– Я…

Его горло вдруг перехватило, и он смолк, – лицо мужчины выражало такую муку, что Тео вздрогнул от жалости.

– Мы с Гривой… – Голос Дана вновь дрогнул. – Мы… преследовали нелюдимца… Никак не могли поймать. Он подался высоко в горы – какого черта его туда понесло, думали мы, может, нас заметил? Преследовали несколько дней. Потом нагнали на опушке. Обрадовались, что сейчас расправимся и возвратимся в Гидут. А он был не один.

Дан побледнел, стиснув пальцами здоровой руки шерстяную ткань одеяла. Уставился в костер, и пламя отразилось в остекленевших глазах.

– Засада. Мы не справились. Двоих нелюдимцев убили, но их была целая стая, мы никак не ожидали… Думали, это конец. А они… не стали нас убивать. Пришел их главный, они звали его Цепень… Такой черный, как будто из цыган. Цепень этот говорит, – Дан задохнулся, – «Господин сказал их брать живыми. Отведите». И эти твари потащили нас в гору. У них там оказалась стоянка, и нелюдимцев был целый десяток, не меньше.

Охотники охнули и зароптали, на их лицах отразился настоящий ужас. Дан передернул плечами:

– Что там творилось… Не передать… Цепень притащил нас с Гривой в какую-то пещеру, а там сидит, – голос Дана дрогнул, – маленький такой человек… Не нелюдимец, представьте. Человек. К костру босые ноги вытянул, тонкие руки греет. А сам какой-то выцветший, как моль. И одежда белая, и волосы, и лицо. И глаза. Слепой…

– Белый Слепец, – выдохнул Бор.

Подбородок Дана задрожал, но мужчина справился с собой и продолжил:

– Я подумал, что за черт? Человек? Ничего не ясно. Цепень перед ним выслуживается, как та дворняга… Чуть не пятки лижет. С какой стати, думаю? Такому-то худосочному, как этот белый, раз по хребту ударь, и все. А он оказался та еще тварь… Он начал… пытать Гриву…

Дан замолчал. По коже Теодора побежал холодок: он представил себе, что там происходило. Грива, стало быть, Названый брат Дана, нежитель?

– Выспрашивал про Охотников… Куда мы идем, какие планы, про тебя, Вик… Про тебя много спрашивал. А потом про игроков каких-то. И так разъярился, что Грива ничего ему не говорил… – Дан закрыл лицо рукой. – Когда понял, что Грива не расскажет…

Охотники тяжело вздохнули. Потом один за другим стали выплескивать понемногу из кружек в костер. Пламя вспыхивало, шипело, и ветер, подхватывая искры, нес их в самое небо – к звездам.

– Мы соболезнуем, Дан, – проговорил Харман.

Всем видом он показывал сочувствие, да и Теодору от слов Охотника стало так мерзко, больно и горько… Господи… Йонва…

– Он принялся за меня. И потом… Я думал, отправлюсь за Гривой, хоть умереть вместе доведется. Но эта тварь поиздевалась и говорит: «Отпускаю тебя. Иди к своим и передай мои слова: «Все напрасно. Прячьтесь где хотите – везде вас найду. Я пришел – а значит, конец близок. Для всех. Кто станет у меня на пути – сделаю так с каждым, и даже хуже». Тут нелюдимцы меня схватили, вытянули руку на камень, и этот Белый… – Дан содрогнулся. – Топором… Я думал, сдохну от боли… Ничего уже не соображал. А Белый потом говорит: «Дайте ему лошадь, пусть скачет». Я решил: никуда не поеду! Лучше тебя затопчу, тварь! Усадили меня на коня его нелюдимцы, и все – со смехом, улюлюканьем. Я рванул поводья и прямо на Белого. И что думаете? – Дан скривился. – Конь сквозь него проскакивает и мчит дальше! Я оглядываюсь, а этот слепец хохочет: «Дурак! Стригоя ты, может, и победишь, Охотник, если они тебя не сожрут. Но Войну не победишь никогда!» Похохотал, а потом: «Бросьте этого голодным!» Они подхватили Гриву и…

Дан осекся и замолчал, кусая губы.

Теодору казалось, внутри его все рушится, будто карточный домик. Йонва… Чертова тварь, Йонва! Это они – Тео, Санда, Вик и Шныряла – выпустили его!

– Я слышал про Белого Вожака нелюдимцев, но думал, он какой-то альбинос, а этот… Лучше б я вместе с Гривой…

– Не говори так, – печально сказал Вик.

– Как я теперь, Змеевик? – Голос Дана звучал глухо, безжизненно. – Как?! Я даже отомстить не смогу! С этой-то…

Он кивнул на культю. Вик смолчал. Теодор и сам понял: Дан лишился своего напарника и даже руки, теперь он инвалид и навряд ли сможет стать в строй.

– Иди отдохни…

Дан встал и, пошатываясь, побрел к часовне. Одеяло сползло с его плеч и упало на траву, но он даже не обернулся. Охотники засовещались, вспоминая со вздохами погибшего Гриву.

Тео скрипнул зубами, поднял одеяло и пошел в часовню. Дан уже лег на соломенную подстилку и отвернулся к стене. Услышав шаги, раненый обернулся. Теодор, преодолевая смущение, протянул одеяло:

– Извини…

– За что?

– Я… – еще чуть-чуть и Тео бы рассказал все. Совесть жгла изнутри огнем. – Мне жаль твоего напарника…

Дан покачал головой, пробормотав слова благодарности. Теодор шмыгнул к двери, но вдруг оглянулся.

– Я уверен, – сказал он. – За него отомстят.

«И этим кем-то буду я».

Дан остался в часовне под защитой одного из Охотников, а остальные двинулись на юг. Задерживаться было нельзя, нужно было срочно выяснить, где укрылись стригои, чтобы сделать засаду. Настроение у всех было тревожное – предстояло сражение не на жизнь, а на смерть.

Ярость прожигала Теодора изнутри, словно там тлела головня, которую никак было не потушить. Он вспоминал и вспоминал рассказ о Гриве и схватку с нелюдимцем на Сычьем перевале. Грязная пещера с тяжелым духом. Кости. Осколки. Хохот из окровавленного рта.

«Мама… – Тео почувствовал себя страшно одиноким. – Я отомщу. За тебя, за Гриву, за Дана. Я наконец-то отомщу за всех! И за себя тоже». Потому что наконец-то месть, тлевшая на донышке души, нашла цель. Теодор хотел уничтожать. Стирать в порошок. Хотел найти чертову тварь и отправить ее обратно в ад навсегда.

Он представлял это снова и снова и, когда Вик его окликнул, с удивлением увидел, что луга и холмы заливает желтоватый свет заката. В его же мыслях все было красное от крови.

– Дым! – крикнул кто-то.

Тео прищурился: над холмами поднималось несколько дымовых столбов. Пара Охотников вырвалась вперед, и вскоре послышался звук горна. Охотники выхватили оружие, Змеевик достал свой рог, оправленный зелеными камнями, и над долиной прокатился тревожный долгий гул.

– Оставайтесь здесь! – закричал Вик. – Иляна! Герман! Охраняйте их! Если что – скачите прочь, не оглядывайтесь!

Юноша ударил шпорами коня и понесся вперед. Сердце в груди Теодора бешено колотилось. Нелюдимцы?! Черт возьми! Тео сжал пальцы на рукояти ножа, всматриваясь в дымные клубы. Все внутри горело и полыхало: ярость и месть отвоевывали по кусочку его душу, оставляя после себя выжженное плато, и Тео не мог сопротивляться; он отдался разрушающим чувствам, гнев и чувство мести захватили его полностью. Если бы он сейчас увидел нелюдимца, бросился бы не раздумывая, несмотря на опасность.

«Ну, давайте же! Где вы?»

Тео нетерпеливо ерзал в седле, стискивая в руке нож. Нет сил терпеть. Скорее же. Пусть Охотники позовут Иляну с Германом тоже, и Тео присоединится. Чем он хуже? Он столько всего испытал в Макабре! Хотя… нелюдимцы… тени…

Мурашки поползли по коже. Тень все-таки отличалась от других чудовищ. Это был сгусток мрака, распространяющий ужас и могильную ненависть. В животе все заледенело от одной мысли о сражении с ним, и Теодор поймал себя на том, что дрожит. Он боялся тени больше всего. И совсем плохо было оттого, что он не просто видел тень, а был ею.

Через несколько минут томительного ожидания послышался топот копыт. Возвращался Вик – лицо перекошено от испуга, плащ за плечами сбился. Иляна с Германом бросились навстречу.

– Ну, что там?

– Они ушли… – На лице Вика застыло странное выражение. – Едем. Но в саму деревню… лучше не надо.

Когда всадники обогнули холм, они поняли, что это был за дым. Ворота на въезде в деревню дымили, сорванные с петель и брошенные в лужу. От большинства строений остались лишь черные руины, а какие-то еще догорали, испуская густо-серые клубы, которые ветер поднимал в небо. Трава была покрыта копотью и сажей… Воняло гарью. Тео вспомнил, как стоял на руинах своего дома, и содрогнулся всем телом.

– Дика, позаботься о Санде. Ждите здесь.

– Что? – Шныряла вскинулась. – Я тоже хочу…

– Пожалуйста. Тео, и ты останься. Иляна, Герман, помогите мне… Там… – Лицо Вика перекосилось. – Там никого не осталось…

Мурашки поползли по хребту Теодора, Санда и вовсе обмерла от ужаса. Ее круглые глаза не отрываясь смотрели на покосившиеся черные стены… У дорожки валялись какие-то доски, разбитые горшки, обрывки… одежды? Тео затрясло.

«Твари!»

Вик со спутниками уже скрылись из виду, но Теодор никак не мог найти себе место.

– Дика! – рявкнул он. – Последи за ней!

– Ты издеваешься?! – Девчонка заорала вслед проклятия, но Тео было плевать. Он рванул вперед. – Эй, вернись!

Тео бегом миновал проем ворот и припустил по главной дороге. Вскоре дорога повернула, и на пути ему попался козел со вспоротым брюхом. Чуть поодаль виднелись петушиные тушки. Тео перепрыгнул кровавый ручеек и побежал дальше. Он заглядывал в распахнутые двери обгоревших домов, и ему открывались комнаты: мебель перевернута, на полу валяются лоскуты одежды, битая посуда…

Тео заметил на пыльной дорожке отпечатки босых пальцев… Нелюдимцы? Его затрясло, сердце подскочило к глотке и заколотилось со страшной силой. Когда же он примчался в центр деревни, то увидел главный источник дыма – большой костер, языки пламени которого лизали что-то черное, по очертаниям напоминающее…

И этот отвратительный запах… Он чуть не сложился пополам. Там, в костре, горели человеческие тела.

Распахнулась дверь ближнего дома, и Теодор от неожиданности вздрогнул. Двое Охотников вынесли длинный белый сверток, на котором проступили красные пятна. Оказалось, все Охотники ходили по домам, искали убитых и приносили их на главную площадь, укладывая в ряд. Потом тела перенесли на кладбище и заработали лопатами.

Теодор, едва добредя до кладбища, встал в стороне и замер. Вдруг ему на плечо легла рука. Тео дернулся, готовый бежать сломя голову, но знакомый голос мягко сказал:

– Тео, ты что?

На него глядел бледный, уставший Вик. Он всмотрелся в лицо Тео пронзительно, как всегда умел.

– Ты в порядке?

Теодор дрожал. Его подбородок трясся, и на какой-то миг – да, он определенно это почувствовал – мир сокрыла черная тень. В ушах прозвучал долгий и полный ненависти вой.

– Ты не в себе.

– Все… все в порядке.

«Неправда». Левую руку покалывало. Теодор вздрогнул и опустил взгляд на ладонь. Фух… нет никакого пореза. И все же пальцы холодны как лед. Взгляд Тео не укрылся от друга: Вик сразу же отвел его в сторону и, сжав пальцами плечо, зашептал:

– Что такое? Не молчи, Тео! Говори мне! Ты должен со мной делиться всем. Всем, слышал?

– С тобой? – рявкнул Тео. – Почему еще?

– Я… – Вик растерялся. – Я твой друг.

– Ты молчал про Охотников, про Вангели. Почему? Что за дела у вас были?

– Не понимаешь… – Вик запнулся. – Ладно… Ты ведь слышал, что сказал Герман. Нам нельзя оставаться на кладбище, ведь мы лишены права жить на погосте. У нежителей правило: любой мертвец получает укрытие на кладбище. Это – территория, выделенная для них еще в незапамятные времена. Нежители не смеют убивать других нежителей. За этим следует наказание. Поэтому… мы храним наши дела в тайне. Если бы нежители узнали, что мы убиваем нелюдимцев…

– Они же плохие! Они твари! Неужели нежители были бы против?..

Вик помолчал.

– Да.

– Почему?

– Они были бы не рады такому соседству, но правило есть правило. Нежитель не смеет убивать нежителя. Даже стригоя. Потому мы все храним в секрете. Иначе нас ждет расправа. И я не говорил вам, ведь если бы вы узнали, что я убийца…

– Ты убиваешь не людей!

Вик нахмурился.

– Думаешь?

– Да.

– Хорошо… Не все так считают, Тео. Грань между человеком и нечеловеком слишком тонка. И ты знаешь это по себе.

Он пронзительно взглянул на Теодора.

– Вик… – проговорил Теодор. – Я хочу преследовать этих тварей, как и ты. Я не считаю нелюдимцев за людей. Я хочу… их…

Он сжал кулаки. Змеевик прищурился, и его зрачки по-змеиному сузились.

– Я тоже хочу быть Охотником!

Змеевик скрестил руки на груди.

– Нет.

– Что? Почему? Ты считаешь, что я недостаточно взрослый? Мне шестнадцать! Да я такие испытания проходил в Макабре! Шрамы? Ты видел мое лицо? Я…

– Видел. И говорю «нет» не потому, что ты молод или слаб. Это не так.

– Тогда почему?

Вик оглянулся и, убедившись, что они одни, проговорил:

– Потому, что ты чуть не стал… одним из них.

Внутри Тео все перевернулось. Вик грозно сдвинул брови.

– Если честно, я хотел убить тебя, когда ты вызвал тень возле Двери в Ищи-не-найдешь. Но я никогда не встречал живых людей, которые бы вызывали тень. И я засомневался. А потом ты очухался и вновь стал собой. И я… не смог. Но если бы ты обратился в нелюдимца, Тео, я бы тебя не пощадил.

Тео вздрогнул.

– Послушай меня внимательно. Сейчас ты находишься среди людей, которые всю жизнь охотятся на нелюдимцев. Стригои убивали на глазах Охотников. Отнимали их любимых. Родных и детей. Названых. Калечили судьбы. Просто так Охотником не становятся. Нас всех связывает месть. Нам нечего терять. Поэтому если хоть кто-то из них узнает, что у тебя была тень…

Змеевик покачал головой.

– Молчи об этом. Я уже наказал Санде и Дике ничего никому не говорить. Иначе…

– Но я же не такой! Я другой! Когда ко мне вернулись воспоминания, Вик, я вылечился.

– Знаю. И все же…

Вик многозначительно кивнул на руку Тео.

И Теодор понял: он отреагировал слишком эмоционально, увидев зверства нелюдимцев. Он был действительно не в себе.

– Если хочешь быть полезным – помоги на кладбище. А я проведаю девушек.

Глава 14. О Червовой Даме

Они ехали в молчании, мимо проплывали Карпаты – дорога петляла меж нагорий, уводила в низины, затем поднимала их вверх, так что открывались захватывающие дух виды. Санда и подумать не могла, как прекрасна ее страна…

Ехала она одна. Свободная лошадь оказалась как нельзя кстати: Теодор не заговаривал с девушкой. Ехали они порознь, ночевали тоже. Охотники двинулись на юг, после того как предали земле тела убитых крестьян: вряд ли теперь в разоренном селении кто-то еще поселится. Выглядело все так, словно там полыхал большой пожар, но кто знает, какой вывод сделает местная власть. Нужно было скорее уезжать.

Тело Санды болело, и про себя она уже тысячу раз пожалела, что ввязалась в эту свистопляску. Но мысли о смерти тетки буквально примораживали ее к седлу. Если бы она задержалась в Китиле еще чуть-чуть… Впрочем, их и так едва не поймали на кладбище! Хорошо, что Вангели оказался рядом. Мэр ехал позади всех. Он отказывался ночевать рядом с нежителями и вел себя крайне замкнуто, общался лишь со Змеевиком. Санда то и дело замечала, как Тео косится на мэра, а когда Тео отворачивался, уже Вангели посматривал на юношу.

– Эй, чего скуксилась?

Шныряла скакала рядом, неуклюже подпрыгивая в седле – видать, ей тоже было жутко неудобно. У Санды болело все тело, а больше всего – копчик.

– Ну… – Девушка покосилась на Тео – он трусил впереди, не оглядываясь. – Как-то грустно…

– Да неужели? – хмыкнула Дика. – Небось снова чего-нибудь ему ляпнула?

– Что?!

– Ты знаешь, о чем я, дорогуша.

– Ничего подобного! – возмутилась Санда.

Она никому никогда не желает дурного. Все, наоборот, хвалят ее за порядочность! Эта Шныряла вечно придирается… Нет, Санда уже привыкла к тому, что Дика постоянно злая (хотя в душе другая!), но иногда уж больно надоедало. Ничего, кроме хмыканья, от нее не дождешься. Лучше б поддержала, они же девушки! Могла бы и посочувствовать!

– Хотя да, мы поссорились. Тео надулся ни с того ни с сего.

– И о чем вы говорили? О цветочках? Звездочках?

– О… Раду.

Шныряла издала звук сродни хрюканью и пробормотала:

– Вот идиоты. Ох, Санда, Санда… Послушай меня. Я могу закрыть глаза на многое. Твое это дело. Но речь о Тео.

– А что Тео? – Голос Санды дрогнул.

– Не прикидывайся только, ты не слепая. Прекрасно видишь, что Тео в тебя влюблен.

Санда ахнула, но Шныряла не дала ей ничего сказать:

– Мне плевать. Честно. Просто знай: Теодор – мой друг. Как и ты. И ты, Санда, поступаешь с ним как последняя свинья. Его жизнь здорово побила. Ты же знаешь, что случилось с его матерью. А после этой деревни с нелюдимцами вообще сам не свой, ходит с такой рожей, будто на любого броситься готов. Так что не добавляй еще.

– Я не добавляю! Мы просто друзья. Но ты права. Тео, он… всегда замкнутый, озлобленный. Мне тяжело с ним общаться. Если честно, я сомневаюсь, что мы и друзьями-то сможем остаться…

– Он-то озлобленный, но на тебя смотрит равно что как на ангела. «Ах, Сандочка! Да-да, конечно, я прискачу и спасу тебя, бедная девочка! – Шныряла изменила голос на приторно-сладкий. – Уже бегу, любимая!»

– Тише ты! – Санда шикнула и покосилась на Тео. – Не надо так…

– Он не видит или не хочет видеть правды.

– Какой еще правды?

– Что ты его не любишь.

Санда покраснела.

– И Раду не любишь. Просто вьешь из обоих веревки. Никто тебе не нужен. Только ты сама и твои проблемы, которые должен решать кто-то другой. Например, парень, которого ты водишь за нос, не говоря ни да ни нет.

– Прекрати!

– Сама прекрати. Я буду защищать Тео, поняла? Пора взрослеть, Санда. Хватит делать вид: «Я маленькая! Не бейте!» Решай уже свои проблемы сама. Жизни плевать, кто ты – ребенок или старик, здоровый или больной. Она бьет всех.

Голос Шнырялы звучал глухо, но она говорила спокойно, что было для нее редкостью. На глазах Санды выступили слезы обиды.

– Вы же целовались в этом чертовом Ищи-не-найдешь! Тоже мне нашли время! Чего ты ему позволила?

– Да он сам, я же ничего…

– «Да он сам», «да я ничего»! – передразнила Дика. – Хватит! Просто скажи этому идиоту «нет», чтобы перестал надеяться.

– Послушай, ты неправильно все…

– Подъезжаем! – гаркнул Харман.

Санда обрадованно встрепенулась. Ночевка! Отдых!

В рассветных сумерках показался большой город. Он раскинулся в долине между возвышенностями, поросшими густыми лесами.

Шныряла вырвалась вперед, и Санда не смогла ей ничего сказать. Снова помрачнев, она ехала в одиночестве. Шныряла-то что в этом понимает? Теодор сам ее поцеловал, не она же – его! И вообще она хотела оттолкнуть, но… не вышло.

Санда вспомнила, что под конец ответила ему, и покраснела.

«Он был слишком настойчивым. Дело в этом. И вообще он с той змеюкой тоже целовался! Парни, они все такие… Для них это ничего не значит. Уж я-то знаю. – Тут Санда вспомнила, что лидерц-то был в ее обличье. – Может, он думал, что это – я, и поэтому целовался с ней? – вдруг осенило ее. – О-о-о…»

– Добро пожаловать в Сигишоару, – возвестил Харман. – Жемчужину Трансильвании!

Они спустились с холма и поскакали по кривой улочке. Цокот копыт далеко разносился в предутренней тиши. Город еще спал, все двери были заперты, а окна закрывали ставни. Правда, кое-где уже загорались лампы: сейчас, весной, вставали рано. Маленькие кривые домишки, многим из которых, по всей видимости, уже перевалило за сотню лет, крытые красной трансильванской черепицей, были окрашены в цвета, будто взятые из детской коробки красок Санды: в тусклом рассветном свете они вырывались из темноты то небесной синевой, то желтым отблеском солнца, то ярко-алым заревом.

Отряд проехал через весь город и остановился на одном из кладбищ.

Пока Охотники готовили ужин, игроки Макабра отправились выяснять у местных нежителей про упавшую звезду. Санда же сослалась на усталость и осталась у костра. «И без меня решат, – подумала она. – Я и нежителей-то никогда не замечаю первой. Они с кем-то общаются, а я ничего не вижу, не слышу. Надоело». И правда, нежителей Санда видела, лишь когда те ей открывались. Впрочем, слова Шнырялы немного ее укололи. «Может, правда мне стоило помочь? Все-таки я тоже игрок…»

Друзья вернулись злые: никто из нежителей не видел падающую звезду.

– Неужели мы поняли что-то не так? – озадаченный Вик разглядывал карту из гробницы Каталины Кастро. Могила была нарисована над Сигишоарой. Но где именно? – Завтра узнаем в городе, не видел ли кто чего-нибудь подозрительного.

Однако следующий день тоже не принес результатов. Они обшарили другое кладбище, а Санда даже поспрашивала живых сигишоарцев, но никто не слышал про расколотую могилу или упавшую звезду. Вернулись на стоянку раздосадованные. Тео и вовсе сжал кулаки, зубы сцепил и молчал. Ага, подойти к такому с разговором! «Не буду ничего говорить, – решила Санда. – Я не обязана». Шныряла – та и вовсе брякнула:

– Вас надули с этим испытанием! Ну и черт с ним! Давайте просто так сыщем Йонву и накостыляем ему!

Но Вик ответил:

– Не слышала, что сказал Дан? Йонва – не человек. Похоже, он вовсе бессмертен. Да и Кобзарь об этом говорил.

Их разговор услышал Харман – здоровяк как раз помешивал похлебку.

– А как насчет церкви там, на холме?

Вик вдруг подскочил и посмотрел вверх – там над крохотными домишками города воздымалось нагорье, поросшее кущами деревьев, из вершины которого торчал шпиль.

– Точно! Старое церковное кладбище! Это единственное, что мы не проверили. Тео, Санда, Дика, за мной!

Едва они вышли на дорогу, как послышался топот копыт. Оглянувшись, они увидели Вангели, который во весь опор несся к ним. Он ночевал в одном из постоялых дворов неподалеку, вновь наотрез отказавшись оставаться с нежителями.

– Стойте!

Вангели остановился неподалеку, сверля их колючими глазами, – Санде сразу захотелось врасти в землю.

– Почему вы идете одни?

Змеевик не нашел, что ответить.

– Я узнал, что вы ходили осматривать другое кладбище в одиночестве. Это непозволительно!

Санда удивленно поглядела на мэра. Голос его был такой же свинцовый и тяжелый, ни капли тепла. Однако он что, волновался за них? Или это какой-то хитрый план? Девушка до сих пор не понимала, что же среди них делает враг.

– Ты мне обещал… – процедил Змеевику мэр.

Вик чуть покосился на Теодора и кивнул. Вангели удовлетворенно приподнял подбородок.

– Вы должны находиться под охраной все двадцать четыре часа в сутки. Даже когда меня нет. Я ясно выразился? Или вам не хватило того, что случилось в Китиле?

Тео нахмурился, а Змеевик вернулся и позвал Охотников – и так, в сопровождении компании вооруженных скитальцев, они двинулись через город. Поднялись по узкой улочке в центр и оказались на площади в тот самый момент, когда высокая башня с часами, проткнувшая шпилем звездное небо, начала бить полночь. Вдруг рядом с циферблатом что-то зашевелилось: фигурки в оконце менялись, и вместо женщины выехал грозный мужчина с мечом. Харман кивнул:

– Богиня луны, которая смотрит на сигишоарцев в понедельник, сменилась вторником – богом войны.

– Богом войны? – поежилась Санда. – Это совпадение или?..

– Надеюсь, что да, – сквозь зубы проговорил Вик.

По еще одной узкой улочке отряд подошел к странной лестнице – проход, зияющий чернотой, представлял собой деревянную кишку. Кое-где сквозь щелки в крыше пробивался лунный свет, оставляя блики на сотнях ступеней, ведущих вверх. Игроки и Охотники нырнули в тишину и гуськом стали подниматься. Санда от страха принялась считать ступеньки: их оказалось сто семьдесят пять.

Наконец они выбрались на вершину, с которой распахивался великолепный вид на полуночную Сигишоару – город рассыпал огоньки между гор, и над ним свисала луна, заливая все белым светом. По скрипучему гравию они прошли к церкви, завернули за нее и оказались возле кладбища. Около ворот стоял высокий священник. Он пристально глянул на пришедших и буркнул что-то на неизвестном языке.

– Извините?

– Шьто за беспредьел! – отвечал с сильным акцентом человек. – Я – сторож этого кладбьища, и я вас не пропущью!

– Интересно как, учитывая, что вы – морой? – насупился Теодор.

Священник нахмурился.

– Ну, держись, невоспитанный мальчьиш-ш-шка!

Он воздел крест, который держал в руке, и шагнул к Тео, как вдруг вперед выступил Александру Вангели и заговорил на том же неизвестном языке – резком и рваном, и вдруг грозное лицо мужчины расслабилось. Оба сложили руки на груди и принялись читать молитву, осеняя себя крестными знамениями. Затем Вангели задал пару вопросов – и священник распахнул глаза, упал на колени и стал креститься с неморойской энергией.

– Amen!

– Amen! – ответил Вангели и повернулся к друзьям. – Ступайте за мной.

Священник засеменил следом, бормоча что-то вроде: «Tag des Gerichts». Наконец они вышли на залитый лунным светом обрыв, где, возвышаясь над сонной Сигишоарой, стоял высоченный склеп, покрытый готическими письменами, – от колонны до колонны протянулась громадная черная трещина, и вокруг трава также была черна.

Тео уже знал, что делать, – едва подскочив к могиле, он шепнул заветное слово. Земля задрожала, будто при оползне, ближайшие могилы затряслись, а древние памятники еще сильнее накренились. Священник, увидев, что происходит, упал наземь, принявшись биться лбом о могилу и продолжая креститься:

– Судный день! Судный день! Бегите, грешники!

Однако скоро все закончилось – трещина разошлась, и открылся проход в глубину холма.

– Я подожду вас здесь, – бросил Вангели.

Санда обернулась на мэра, но он не смотрел на нее – черный взгляд был направлен прямиком в затылок Тео. «Он точно хочет его убить!» – решила про себя девушка и полезла в темноту следом за Шнырялой.

Под землей было тихо. Игроки долго блуждали в темноте и наконец уже решили сдаться, как вдруг в одном из коридоров что-то сверкнуло. Они бросились туда и обнаружили огромное, во всю стену, зеркало.

– Эй, мы здесь! Мы пришли!

Никто не ответил.

– Не работает, что ли?

Тео забарабанил в зеркало:

– Эй, впустите нас! Эй!

Послышался далекий смешок, затем еще и еще. Там, за зеркалом, кто-то глухо похихикивал и повизгивал. Тео снова постучал.

Пространство зеркала помутнело, и в его глубине друзья разглядели тяжелые бархатные шторы. Шторы пошевелились. Оттуда высунулась белокурая голова хорошенькой, но чуть полноватой женщины с мушкой на губе. Пышные телеса незнакомки были затянуты в корсет, а вырез в виде сердца был столь щедрым, что открывал даже больше, чем требовалось. Теодор вытаращил глаза и уставился в вырез. Санда вспыхнула и тут же вздрогнула от Шнырялиного вопля:

– Эй, я не поняла, ты куда смотришь?!

Взгляд Змеевика также был прикован к женщине.

Незнакомка ойкнула:

– Вы кто?

Тео открыл рот и похлопал губами, словно рыба на берегу. Санда взяла все в свои руки:

– Мы были избраны, чтобы найти Алтарь!

Барышня снова ойкнула и округлила глаза.

– Ну где же ты там? – Между штор высунулась чья-то златовласая голова, увенчанная короной с громадным рубином в виде сердца.

– Погоди, у меня дела! – недовольно отмахнулась женщина. – Я занята!

– Какие еще дела? Я с таким трудом сбежал с поста!

– Вот и возвращайся! – вспыхнула дамочка. – Забыл, что ли, зачем нас сюда поставили? Давай-давай!

Она пихнула голову с короной обратно за шторы.

– Ну хоть один поцелуй!

– Тебе сотни было мало?

– Ну… – задумчиво проворковал кавалер. – Вообще-то да.

Дамочка закатила глаза.

– Всегда с ним так! Но что поделаешь – какие у него глаза… Ах… Знаю, что он повеса, и всякий раз говорю себе: «Ты же Дама Червей! Не должна ему такого позволять!» Но при взгляде этих глаз сразу все забываю.

Дамочка выплыла к ним навстречу, обмахивая декольте веером. В другой руке она держала красную розу и то и дело наклоняла хорошенькую головку, чтобы понюхать цветок.

– Вы… Дама Червей? – наконец-то сумел выдавить из себя Теодор.

Барышня подмигнула:

– Да, мой милый.

Тео густо покраснел, и даже в свете факела Санда увидела, как его уши приобретают отчаянно-малиновый оттенок.

– А какие у вас характеристики? – не сдалась Санда. Она-то помнила, как Валет смутился, прочитав свои недостатки.

Дама выхватила откуда-то из-за спины пергамент и сладко замурлыкала:

– «Червовая дама привлекательна, доброжелательна и наделена природным обаянием! Сердце ее безгранично: она дарит любовь всем, кого встречает на своем пути!» – Дама подмигнула Теодору, а после – Змеевику. Парней будто половником по затылку огрели – вид у них был ошарашенный: глаза круглые, рты приоткрыты. Казалось, еще чуть-чуть, и оба бросятся к зеркалу, отпихивая друг друга.

– А недостатки? – грозно спросила Санда.

– «Даме не следует потворствовать своим низменным интересам, иначе она становится легкомыс…» – Дама запнулась. – Ой, пергамент здесь обгорел! Ума не приложу, кто же это сделал!

И она отшвырнула свиток в сторону.

– Ага, как же… – пробурчала Санда. – Небось сама и сожгла.

– Так-так-так, мои милые. – Дама достала увеличительное стекло в форме сердца и принялась разглядывать их с той стороны зеркала. – Ой… – Ее улыбка угасла. – Ах-ах… Какой ужас… Какой кошмар-то!

– Чего такое? – хмыкнула Шныряла. – Блоху увидела?

Дама поджала губы.

– Извините, миленькие, вам хода нет. И как вас Валет-то пропустил? Ваши сердца… сколько в них тьмы и холода! – Она содрогнулась и натянула на плечи меховую накидку (но таким образом, чтобы оставить открытым вырез). – Не могу вас пропустить!

– Эй, ты! – насупилась Шныряла. – Мы знаешь сколько проехали, чтобы сюда добраться? Впускай нас или пожалеешь! Валет сказал, ваша Госпожа нас выбрала!

Дамочка поджала губы.

– Ладно… Но только вам придется пройти испытание.

Она на миг задумалась и вдруг пропела:

Того, кто тебе ненавистен, найди,

Сыграй – и, быть может, тогда

Любовь расцветет, точно роза, в груди –

И в Дверь ты войдешь без труда.

– Че-е-е? – осклабилась Дика. – Снова эти «сыграй со мной в игру»? Вам, стекляшкам, делать нечего, как только друг с другом зажиматься и с людьми играть?

– Если вы хотите попасть в гробницу игрока Макабра, вам придется доказать, что вы достойны быть Стражами самой Любви! Если вы согласны, то… идите сюда!

– Я согласен! – выпалил Тео.

– Я тоже! – вырвалось из груди Змеевика.

И они сиганули к зеркалу. Но Шныряла была начеку: мигом ухватила обоих парней за одежду и дернула на себя.

– Стоять! У меня тут пара слов этой стекляшке. Последи за ними, – бросила она Санде.

Санда встала на пути у Тео и Вика. Те, кажется, были околдованы Дамой Червей по самые уши – по крайней мере, уши их стали такого же цвета, как дамочкина помада. Девушка услышала за спиной:

– Только тронь его – нос откушу. Поняла?

– Пфи! Какая бескультурщина!

– Даже не представляешь какая. Я тебя предупредила. И декольте свое прикрой!

– C’est scandaleux! Вы ничего не смыслите в la mode!

– Ага, ля мод, хватит языком чесать! Санда, пошли! А эти оболтусы – следом. Двигайся, толстуха.

Дама оскорбилась и, перекинув русые волосы через плечо, махнула розой и двинулась внутрь зеркала.

– Эй, а оно исчезать-то будет?

– И так пройдете!

– Ну, хорошо! – прорычала Шныряла.

Она дотронулась до зеркала, и ее рука прошла насквозь. Девушка фыркнула, перешагнула порог и исчезла. Санда последовала ее примеру.

Глава 15. Об игре и ненависти

Ощущение было странное – будто проходишь сквозь завесу холодного водопада. Когда Санда оказалась по ту сторону зеркала, то увидела большой зал, также полный зеркал и очень похожий на первый.

Ни Дамы, ни друзей. Она попыталась вернуться, но зеркало не пустило. «Вот дела… – подумала девушка. – И где же все?» Подняв лампу, она спустилась по лестнице, освещая по пути зеркала. Когда Санда подошла к одному из самых больших, то оно начало рябить и туманиться, и сквозь полумрак проступило знакомое лицо.

– Папа?

Симион Стан – седой мужчина с бакенбардами и теплыми карими глазами – глядел на свою дочь и улыбался.

– Здравствуй, Санда.

– Папа!

Симион Стан протянул ей руку, и сердце радостно подпрыгнуло – девушка соскучилась по отцу так соскучилась! Несмотря на то что он постоянно пропадал на службе и они редко виделись, Санда плакала по ночам, когда он пропал. А теперь…

– Дурочка, – донесся откуда-то недовольный женский голос, – я же сказала: «того, кто тебе ненавистен».

Санда разочарованно отступила. «Прости, пап…» Симион Стан грустно глянул в ответ и, покачав головой, ушел обратно внутрь зеркала. Санда все смотрела ему вслед. Вдруг ее позвал другой голос:

– Пташка!

Санда, вздрогнув, обернулась. Позади нее стоял Раду – тот, прежний, – брюнет с глазами, полными искр и веселья. И он до мурашек был похож на Теодора – на лучшую, радостную версию Тео. «Тот, кто тебе ненавистен». Санда снова покачала головой. Тогда Раду обиженно надул губы и вдруг… внешность его начала меняться: глаза покраснели, а волосы выцвели до снежно-белых, и вот перед ней стоял нежитель Ворона, в вороте разорванной рубахи которого виднелся черный месяц, знак раба Смерти. Что-то было в нем иное. Словно то дурное, что таилось в прежнем Раду, после смерти утроилось – задор во взгляде превратился в дерзость, улыбка – в ухмылку.

– Ненавидишь меня? – каркнул Ворона. – И правильно делаешь. Знаешь, зачем я вернулся нежителем? Какая у меня цель? Знаешь?

Санда поежилась от отвращения. Что-то не так стало с Раду, когда он вернулся Вороной, она почувствовала это еще в Полуночи. Ее друг стал… другим. Напористым. Эгоистичным. Злобным.

– Я вернулся за тобой, Пташка.

Девушка вздрогнула. Красные глаза сверкнули угольками.

– Ты всегда обрывала меня, когда я хотел сказать тебе о том, что чувствую. Но теперь я скажу. Этот черный упырь мне не помешает. – Раду сплюнул. – Чего он возле тебя ошивается? Кто он тебе?

«И это с ним я должна сыграть?» – Санда отступила. Раду взмахнул рукой, и за его спиной встал темный силуэт.

– Меня всегда бесило, Санда, что я родился таким никчемным! Что никто меня не любил, даже родная мать! Что твой отец меня презирал, ведь я бедняк и тебе, дочери начальника полиции, не ровня! Бесило, что мне приходилось прислуживать богачам и выносить помои! Зачем я родился таким?!

Санда попятилась и вдруг услышала другой голос за спиной – тот, что не слышала много лет.

– Боже, ты такая наивная…

В другом зеркале стоял юноша в форме гимназиста и глядел на девушку красивыми насмешливыми глазами.

– Думала, я буду дружить с тобой просто так? Ходить за ручку, пока нам не стукнет восемнадцать? Санда, какой же ты ребенок… – Он цокнул языком. – Извини, но твоя соседка по парте куда сговорчивее.

Девушка подпрыгнула и сжала кулаки. Так и хотелось дать пощечину ему – ему! Тому, кто разбил ее сердце! Она содрогнулась от ненависти.

И вдруг…

– Спи, дитятко, сладко-сладко,

Ангел встанет у кроватки,

Будет рядышком стоять,

Сон твой охранять…

Этот голос… Санда вздрогнула и чуть не бросилась прочь. Немного поодаль стояло еще одно крупное зеркало, где сидела женщина – босая, в длинной белой робе и с распущенными темными, давно не чесанными волосами, и, сложив руки на груди, баюкала пустоту. Подняв налитые кровью глаза, она бросила на Санду строгий взгляд:

– Почему не в кровати, Санда?

Девушка попятилась. Страх вперемешку с ненавистью, злостью, отвращением всколыхнулись в самой глубине души.

– Ах ты, непослушная девчонка! Ну, ничего… Я заставлю тебя уснуть!

И женщина продолжила петь нестройным болезненным голосом:

– Спи, дитятко, сладко-сладко,

Ангел встанет у кроватки…

Санда сделала шаг-другой назад, но вдруг почувствовала невероятную усталость. Ноги подогнулись, в глазах все затуманилось, и девушка осела на пол, думая только об одном: сейчас бы вздремнуть… Хоть немного… Она так долго путешествовала, прошла столько дорог… Пора бы отдохнуть и ей…

Веки Санды опустились, налитые тяжестью, и она провалилась в сон.

Что-то было не так. Санда падала в пустоту. Девушка вздрогнула, подняла голову и поняла, что лежит на полу в странном помещении: стены сверкали и сияли, переливались на свету – казалось, она попала внутрь драгоценного камня. Совсем рядом стоял зеркальный стол, а по ту сторону, сложив руки на столешнице, сидела… ее мать.

Санду пронзил настоящий ужас, она подскочила и попятилась, но наткнулась спиной на что-то твердое. Обернувшись, она увидела зеркало – самое обычное зеркало, в котором отражался зал, полный зеркал, и там, в проходе между зеркалами, лежала… Сомнений быть не могло. Лежала она сама.

– Сюда, – позвала мать, и девушка вздрогнула. – Сюда!

Ничего не оставалось, как только подойти на подгибающихся ногах к столику. Мать смотрела исподлобья – мрачно, тяжело и жутко, так что спина Санды заледенела от противных мурашек, накатывающих волна за волной. Она не видела мать давно и всегда представляла ее именно такой – с безумным взглядом, всклокоченными патлами.

Посередине зеркального стола высились большие песочные часы, внутри которых краснели сверкающие камни, и лежала колода карт с красно-зеленой рубашкой. «В стихе говорилось, нужно сыграть с тем, кто тебе ненавистен… Боже, не могу поверить, что Любовь придумала такие безумные и страшные задания! Да она не лучше Смерти!»

Мать тем временем стала тасовать карты синими дрожащими руками.

– Как у тебя дела, детка?

Санда поежилась.

– Х-хорошо…

Мать улыбнулась, но взгляд ее оставался безумным.

– Ты здорова?

– Д-да…

Мать раздала по шесть карт каждому, но, когда Санда потянулась к своим, вдруг перехватила ее руку, и девушка вскрикнула от холодного, влажного прикосновения. Мать цепко держала ее за запястье.

– С-сначала козырь, – прошептала она и разжала пальцы.

Медленно, очень медленно Санда вытащила из колоды карту и, перевернув ее, обнаружила червовую даму. Совпадение? И вдруг… Изображение на карте ей подмигнуло. Санда с удивлением уставилась на Даму Червей, принявшуюся обмахиваться веером. Из карты донесся тоненький голосок:

– Правила таковы: всякий раз, если ты не сможешь отбить карты и будешь вынуждена их принять, я задаю вопрос. Ответишь верно – игра продолжится. А нет – проиграешь.

– И… и что будет, если я проиграю?

– Домой пойдешь, – хихикнула Дама. – Ну, или останешься здесь – путешествовать по зеркалам очень весело!

«Нет уж, спасибо…» Девушка поежилась.

Игра началась. Синеватые руки матери пододвигали к Санде карты, и она, пытаясь вспомнить все уловки игры в дурака, отбивала одну за другой. Наконец мать подкинула ей пикового короля, а Санда в прошлый ход выложила последний козырь, чтобы отбиться. Она замялась, на лбу выступил пот.

– Ну что, будешь принимать?

– Д-да…

– Тогда вопрос! У тебя будет минута, чтобы ответить!

«Это же второй Макабр! – воскликнула про себя Санда. – Что они творят?!» Но Червовая Дама не дала ей времени на размышления, пропев загадку:

– Он старый стоит новых двух,

Дает, не взяв взамен,

С тобой готов делить испуг,

Дорогу, смерть и плен.

Часы перевернулись, и на донышко со звоном посыпались камни – Санда метнула на них взгляд и увидела, что каждый камушек, проскальзывающий в узкое отверстие, – красное сердечко.

– Ну!

Санда округлила глаза. Сердечки все падали и падали, ускоряясь, а собственное сердце лишь гулко отстукивало в груди, отдаваясь в ушах. «Они правда меня отпустят? – засомневалась девушка. – Или… Стоп! Прекрати думать об этом! Размышляй над загадкой – ты уже проходила такое в Макабре! Ну, давай же!»

Санда уставилась в зеркальный стол и вдруг увидела там движущиеся картины. Сначала она подумала, что ей почудилось, ведь это было их путешествие в Полночь. Вот четверка друзей продирается через темные, опасные леса. Вот Санда крадется к пещере, трясясь от страха: ей не хочется, но Теодор… Она должна ему помочь! Нельзя же бросать его, ведь парень спас ее от спиридушей, значит, она в долгу! Вдруг девушка видит ужасных птенцов, но Теодор хватает ее на руки и вытаскивает из логова ужасной майастры. «Тот, кого ты спас сегодня, завтра спасет тебя».

«Дорогу, смерть и плен…»

Вот они со Шнырялой, прежде ненавидевшие друг друга, плачут и скулят в клетке кэпкэунов. А потом мирятся и вместе придумывают план побега.

– Скорее! – пропищала Дама.

Санда, вздрогнув, оторвала взгляд от стола.

– «Он старый стоит новых двух», – выдохнула она. – Я знаю. Это друг!

Камушки перестали сыпаться, и Санда удивленно уставилась на Даму – та замерла, даже перестала обмахиваться веером, пробуя ответ на вкус алыми пухлыми губами. И вдруг улыбнулась:

– Это было легко! Старый друг лучше двух новых, особенно тот, с кем ты не просто веселился и проводил время, а прошел через множество испытаний.

«Это она о Раду? Что мы никогда не проходили испытания вместе?»

Санда подняла глаза на мать и вдруг заметила, что в уголке тонкого, бледного рта скользнула улыбка. Или почудилось? Странно, но когда мать бросала следующую карту, дрожащие пальцы показались чуть розовее. Игра пошла всерьез, и Санда умудрилась заставить противницу взять карты, но следом допустила ошибку и вновь не смогла отбить.

– Вторая загадка! – пропищала Дама с карты, потирая миниатюрные ладошки.

Он говорит не словом, а делами

И знает нечто, что сильней, чем Смерть.

Его одна разлука устрашает,

Готов с тобой и жить, и умереть.

Часы перевернулись, и вновь послышался легкий, призрачный звон сыплющихся камушков-сердец. Санда же, дожидаясь подсказки, вновь уставилась на зеркальный стол, чтобы усмотреть там какое-либо из своих воспоминаний. К сожалению, стол показывал ей только гимназию или то, как она читает книгу. Камушки сыпались и сыпались, и понемногу на висках Санды начал выступать пот. «Так… это что-то связанное с любовью тоже?» Вероятно, если бы она сидела вот так дома под пледом, ей было бы легко, но сейчас, под давлением со стороны, когда на нее смотрела обезумевшая мать, сидя в каком-то метре… Готовая чуть что броситься и впиться в горло, как тогда…

Голова у Санды пошла кругом, и она уже ничего не соображала. Вдруг к запястью вновь прикоснулись чужие пальцы. Девушка передернулась и отодвинула стул подальше, сунув руки под стол. Впрочем, отчего-то кожа матери уже не была такой ледяной, как прежде.

– Подумай, деточка… – прошептала мать.

Санда вздрогнула. Голос был странный, казалось, в нем скользнуло что-то вроде… нежности?

«Не думай об этом, думай о загадке. «Он знает нечто, что сильней, чем Смерть». Что там Кобзарь говорил… есть то, что сильнее Смерти? Сильней Полуночи? Он говорил: свет».

И вдруг Санда все поняла.

Ей даже не нужно было глядеть в стол, чтобы эти воспоминания возникли в памяти. Она спускается по отвесной скале и вскрикивает: от ее руки вспархивает золотая змейка, а сама Санда, громко всхлипывая, оседает в руках Теодора. Позже парень, преодолевая смущение и отвращение, высасывает яд вместе с кровью. И в десятках воспоминаний Теодор рядом, несет ее на себе, вытягивает из оврага, делится едой. А потом, в Ищи-не-найдешь, прижимается к ней всем телом, словно ища защиты, и признается, что тень – это он сам. И в тот момент Санда словно стала какой-то другой. Не побоялась признаться в том, чего всегда в глубине сердца стыдилась: и она монстр тоже.

За столько лет она так и не нашла сил навестить мать… Боялась. Всегда боялась. А потом, когда Тео врывается в Тронный зал и кричит: «Йонва – мой выигрыш!» Черт возьми, Тео… Шныряла была права. Он же действительно влюблен в нее! Да, мрачный и замкнутый, но если взглянуть со стороны, он ради нее столько сделал…

И потом, когда Тео прикоснулся к ней и поцеловал.

Она ведь тоже…

– Это влюбленный! – выпалила она. – Влюбленный человек.

В часах что-то дзинькнуло. Санда глянула на стеклянные половинки и с удивлением увидела, что еще и половины минуты не прошло. Вовсе не так, как было в Макабре, когда перед ней сидела сама Смерть! Девушка ободрилась.

– Ты молодец, дочка.

Санда перевела взгляд на мать и с удивлением увидела, что женщина изменилась еще больше: волосы ее разгладились, как и морщины, и глаза просветлели и уже не пугали чернотой и красными лопнувшими капиллярами. Мать кивнула:

– Еще чуть-чуть.

Они продолжили играть, но Санда чувствовала: будет и третий вопрос. Она всегда играла в карты не очень хорошо, но Дама явно чего-то ожидала, даже подсказывала ее матери ходы, чтобы завалить Санду. И ей это удалось: Санда снова должна была принять карты, за самый шаг до конца игры. Но почему-то внутри была уверенность: и на этот вопрос она ответит.

– Ну что ж, – промурлыкала Дама. – Загадка номер три!

Жизни без этого слова не будет, –

Тот, кто тебя никогда не забудет,

Кровью обязан ей, именем тоже,

Кто тебе золота будет дороже?

Часы вновь перевернулись, сверкнув стеклянным пузом, и стекляшки начали ссыпаться, издавая тихий переливчатый звон. Санда, до этого ерзавшая на сиденье, теперь приросла к стулу и глядела перед собой, не шевелясь. Она знала ответ на вопрос, но… «Это не всегда так, – проговорила она про себя. – Не всегда. Это – ложь». И все-таки… Девушка прикусила губу, сцепила пальцы в замок и уставилась безучастно на стол. Но зеркало молчало. Видимо, знало, что она догадалась. Внутри вскипела обида, дрожь, холод. Боль – столь острая, что пронзала до самого нутра.

У маленькой Санды все было так, как в загадке. С вечно занятым отцом она виделась редко, но девочка не чувствовала себя одиноко. Она никогда не могла уснуть без маминой сказки и стакана молока с печеньем перед сном. Мать ходила за нею по пятам, часто брала за руку, то и дело обнимала, и кожа мамы пахла мылом и лавандой. Но потом что-то случилось, и мама изменилась. Стала раздраженной, непонятной. Это пугало. Отец стал часто приходить домой раньше положенного и отводить Санду к соседям. А однажды, когда Санда стирала в ванной, они с матерью начали препираться… Мать рассердилась и…

Хорошо, что отец оказался дома. Если бы не он, Санды бы уже не было. Он оттащил мать тогда, когда Санда почти задохнулась под водой. Мать вопила в истерике и размахивала руками, царапала лицо отца, осыпала грудь ударами – будто озверела, и Симион насильно запер ее в комнате, а потом вызвал врачей и… Больше Санда не видела свою маму. И видеть не хотела. Боялась. Мать стала кошмаром, что снился каждую ночь, и все повторялось по кругу: нежные руки матери вдруг обращались когтями, а хриплый истеричный голос кричал вслед проклятья. И наконец худшее. Голова Санды под водой, она пытается вырваться, поднять лицо над ванной, молотит руками и ногами по бортикам, но ей в затылок давят со страшной силой, не позволяют всплыть. Санда делает вдох и захлебывается.

Мать посылала ей открытки, писала письма, но как только девочка видела корявые, будто нацарапанные куриной лапой надписи на конверте, сразу же выбрасывала в мусорное ведро. И была счастлива, что мать решили не выпускать из дома для умалишенных.

Отец просил ее проведать маму. Умолял. Но каждый раз Санда говорила «нет».

Мама перестала для нее существовать.

Но только на словах: все-таки в сердце она ее… жалела.

– Прости… – шепнула мать, сидящая по ту сторону зеркального стола.

Санда отвернулась, сцепив зубы, и скрыла покрасневшие глаза за волосами.

– Мама, – тихо сказала она Даме.

Вовремя. На дно упали последние камушки, и время вышло. Санда по-прежнему глядела в сторону, желая, чтобы все скорее закончилось. И вдруг почувствовала теплое прикосновение к запястью. Она шмыгнула носом и повела плечом, но руку не убрала. Наконец, собравшись с силами, девушка повернулась к матери – не к безумной ведьме со всклокоченными волосами, а к обычной женщине. Чуть более бледной, чем положено. Постаревшей. Но все-таки обычной. Мама смотрела грустными и виноватыми глазами, затем отняла руку и спрятала под стол.

– Я так хотела бы тебя увидеть… – прошептала она. – Даже во сне. Но мне они не снятся…

И мама, печально улыбнувшись, сбивчиво зашептала:

– Ангел встанет у кроватки,

Будет рядышком стоять,

Сон твой охранять…

Глаза заволок противный белый туман, тело ослабло. Санда попыталась не засыпать, но ей это не удалось. Перед тем как закрыть глаза, она бросила последний взгляд на маму и содрогнулась от жалости – к ней и к самой себе. «Мамочка…»

Санда вздрогнула.

Она лежала на полу, прильнув щекой к ледяным каменным плитам. Приподняв голову, девушка потерла саднящий лоб – кажется, ушиблась. Вдруг она вспомнила, что происходило до этого, и бросилась к зеркалу – но то уже опустело. Никаких следов матери, стола и игральных карт. Просто обычное зеркало. Санда сжала кулаки. Сердце еще щемило от воспоминаний, и было на душе как-то печально, так, что захотелось броситься на пол и расплакаться…

Но вдруг зеркало пошло полосами, а потом в нем появилась Дама Червей, которая устало обмахивалась веером.

– Что ж, неплохо. Хотя могло быть и лучше. Я надеялась, ты хоть поговоришь с матерью…

Санда лишь качнула головой.

– Так или иначе, но ты смогла превратить самого ненавистного тебе человека в того, кого ты все еще любишь. И будешь любить всегда. Потому что в глубине души знаешь: это не ее выбор и не ее вина. А теперь… я покажу путь в гробницу! За мной!

Санда на ватных ногах поплелась за Червовой Дамой, появлявшейся то в одном зеркале, то в другом и болтавшей что-то на французском языке. Девушка понимала лишь отдельные слова, а про себя думала о матери… «Она ведь правда писала мне. Что, если она действительно хотела меня видеть? Может, мне стоило навестить ее… Вдруг она изменилась…» И для себя Санда решила: когда вернется из путешествия, обязательно навестит мать в этом самом доме для умалишенных. «Я должна это сделать», – сказала себе девушка. Вдруг то, чему она выучилась в Полуночи, придало ей сил. В голове еще звучал упрек Шнырялы: «Пора взрослеть, Санда. Жизни плевать, кто ты, – она бьет всех». Обидно, но в глубине души девушка понимала: доля правды в этом есть. Слишком она полагается на других, вместо того чтобы самой принимать решения.

«Я должна понять, чего хочу, – твердо сказала она сама себе. – И это сделать. Вот так».

Стало чуть легче от принятого решения, а также от мысли, что, быть может, мать ее все еще ждет… И если они увидятся, то… Внутри затеплилось то самое утерянное чувство, которое она испытывала в детстве, лежа под одеялом с матерью, прижимаясь своими ледяными ступнями к ее теплым ногам, чтобы согреться. Слушала сказку на ночь…

Зеркала заканчивались, а лестница шла дальше.

– Тут уж ты сама, – сказала Дама.

В иной раз Санда бы струсила, но сейчас она была на подъеме сил. Девушка подхватила с пола один из подсвечников и шагнула вверх, освещая неверным огоньком вереницу ступенек. Она поднималась, наверное, целую вечность, как вдруг увидела впереди две высокие фигуры. Девушка оглянулась на пройденный путь и, содрогнувшись, шагнула к грозным рыцарям. Те немедленно выставили перед собой копья, и Санда вскрикнула от ужаса.

– Ч-ч-черви…

– Верно, проходите, – ответил металлический голос.

Когда девушка вошла в гробницу, она ожидала увидеть там что угодно – те же черепа до потолка, – но это было всего лишь небольшое квадратное помещение с маленькими зарешеченными окошками, сквозь которые внутрь проникал лунный свет, отблескивая на многочисленных крестах, развешанных по стенам… Железные, серебряные, золотые, большие и маленькие распятия – кресты окружили Санду со всех сторон. А в центре гробницы высилось каменное надгробие, на которое падал самый яркий лунный луч.

– Второй игрок… – пробормотала девушка непослушными губами.

Она подошла ближе, вгляделась в посмертную маску и вздрогнула.

– Это же… Себастьян!

Это был второй игрок Макабра. Луч света мягко ложился на каменное лицо мексиканца, сомкнувшего веки множество лет тому назад. Себастьян лежал на своем последнем ложе, сложив на груди руки, и спал сном без сновидений. Санда заметила надпись на боку саркофага и провела пальцем по металлической табличке, стирая пыль: Себастьян Альфонсо Кортасар. Грустно было глядеть на лицо усопшего, думая о том, что этот юноша, чьими чертами лица Санда даже залюбовалась, уже давным-давно стал прахом, ушел в землю. Не осталось людей, помнивших его. Не осталось, быть может, дома, где он жил. И потаенные желания, мечты, смех игрока Макабра исчезли, словно сон, будто он никогда и не жил.

Быть может, помнила о Себастьяне одна лишь Смерть.

Сердце чуть вздрогнуло от острой меланхолии, кольнувшей Санду, словно шипы розы. Не хотелось верить, что однажды и ей придется… так же… Она вздрогнула, заслышав далекий топот, и минуту спустя в гробницу из разных проходов ввалились Тео, Вик и Шныряла. Едва увидев Теодора, Шныряла вцепилась в грудки оторопевшему парню, вопя на всю усыпальницу:

– Теодор! Ливиану! Я! Тебя! Точно! Убью!

– Погодите! – строго заметил хорошо знакомый женский голос. Из темного угла шагнул закованный в латы рыцарь, обеими руками держа отполированный до зеркальности щит. – Не оскверняйте память игрока Макабра, вашего достославного предшественника, смертоубийством над его могилой! – Дама жизнерадостно улыбнулась и добавила: – Вот выйдете из крипты – тогда можно.

– Крипты? – Змеевик выглянул в одно из окошек. – Под окнами погост… мы что, внутри той самой церкви?

– Именно так, в самой крипте, которой уже сотни и сотни лет. А теперь, пожалуй, вы можете получить и награду… На этот раз справился другой игрок. Что же, Санда, удалось тебе перешагнуть свою ненависть?

Санда сомкнула глаза, сосредоточившись на игре с матерью и тех чувствах, которые она испытала там, внутри зеркала… В крипте что-то сверкнуло, раздался хлопок, и в сложенных ладонях Себастьяна появилась карта. Девушка протянула руку и взяла ее. Старая, истрепанная червовая десятка.

Вик тут же достал из кармана шестерку треф, взятую у Каталины Кастро, и они совместили эти две карты. Над Сигишоарой теперь появилось красное сердце. Змеевик провел пальцем на юг и постучал по картонке:

– Брашов.

Тео заглянул Санде через плечо, она почувствовала прикосновение его груди к своей спине и вздрогнула. Они стояли слишком близко.

– Значит, на юг… А что потом? Не будет ли целая сотня этих гробниц?

– Не-ет, – протянула Дама Червей, – в финал вышло не так уж много людей… Впрочем, отдаю должное Валету, – барышня приосанилась и ухмыльнулась, – все-таки вы прошли испытания… Значит, Госпожа выбрала именно вас…

Голос ее звучал мечтательно.

– А что случилось с игроками дальше? – спросила Санда.

Дама покачала головой:

– А дальше… что ж…

Барышня щелкнула пальцами, к друзьям размашистым шагом подошел еще один рыцарь и выставил свой зеркальный щит, в котором тут же появились движущиеся картины. Вот они, уже известные игроки: темноволосая и мрачная Каталина – невероятно красивая и печальная, Себастьян, следующий за ней повсюду, и блондин-священник. Они видели, как юноша – церковники звали его Фредериком Фармером – стоит на коленях в церкви изо дня в день, сосредоточенный на молитвах.

Своей целью Фредерик ставит искоренение нежителей: вместе с другими священниками ратует за то, чтобы наказывали тех, кто не верен Господу. А больше всего ему ненавистны те двое, что ворвались в храм, и он рыщет по всему городу, чтобы их найти. Ловит слухи, бродит по ночам, подбираясь к погосту. К нему подходит Кобзарь, юноша неистово крестится, а когда музыкант рассказывает тому о чем-то личном, передергивается. Вскоре Кобзарь играет странную, холодную и пугающую мелодию и уходит. Фредерик же остается сидеть на кладбище, глядя с высоты на город. Достает крест, целует распятие и тоже уходит – искать ключи.

Второй тур. Игроки отчаянно соревнуются за ключи. Каталина и Себастьян помогают друг другу – происшествие в церкви будто объединило их. Во время испытания Каталина попадает в лапы речному чудищу, которое охраняло ключ, и ее противником оказывается сам Фредерик. Молодого священника буквально трясет от ненависти, когда он видит, кто же его соперница. Чудовищный змей набрасывается на Каталину, девушка дает ему отпор, сражается изо всех сил и наконец-то вырывается из когтистых лап. Тогда змей хватает Фредерика. Он вопит в мощных зубах, молотит руками по воде, но вдруг воздух прорезает стрела и впивается в глаз чудовищу. С жалобным воем чудище уплывает. Фредерик хватается за плывущее по реке бревно и с трудом плывет к берегу. По лицу молодого священника струится кровь: щека разорвана в клочья.

Священник выбирается на берег и замирает: над ним стоит Каталина, на плече у нее висит лук. Фредерик смотрит на нее, захлебываясь собственной кровью, и не может поверить, что девушка его… спасла? Каталина перебрасывает за спину косы, бросает пару фраз, от которых лицо парня перекашивается, и исчезает.

Фредерик оказывается в больничной палате, водит дрожащим пальцем по строкам какой-то книги. Медленно закрывает книгу. Библия. Его лицо скрыто под повязкой, видны только губы, исцарапанный нос и один глаз. Священник встает и медленно подходит окну, скрежещет что-то, устремив взгляд единственного глаза на кладбище, что виднеется там, высоко на холме.

Третий тур.

Фредерик, уже с черной повязкой на глазу, открывает дверь в Полночь. В отдалении появляются Каталина и Себастьян, тоже с ключами, и на какой-то миг взгляды всех троих пересекаются – и глаз Фредерика вспыхивает еще более лютой злобой.

По юноше совсем не видно, что он хоть сколько-нибудь благодарен за спасение. Фредерик бросает Каталине:

– Te matar!

А затем шагает в дверь.

Дама Червей поясняла игрокам все, что происходило на их глазах, а они не могли оторваться от чужих воспоминаний и, казалось, болели всей душой за храбрую Каталину, которая таки сумела пройти все испытания и открыла дверь в Полночь…

– Фредерик… – пробормотала Санда. – Он что, так и не переменил своего решения? Ведь Каталина спасла его…

– Нет, – покачала головой Дама Червей, – такой уж был этот юноша. Его отец-француз прибыл с экспедицией в далекую Мексику, сошелся с местной девушкой, а после умер, оставив мексиканку с близнецами на руках. Фредерик – один из близнецов – решил стать священником и, как видите, хорошо справлялся со своими обязанностями, правда, был слишком зациклен на убийстве нежителей.

– Прямо как Вангели… Зачем он отправился в Полночь?

– Хотел добыть там оружие против своих врагов.

Санда покачала головой:

– Но Вангели так и не вынес ничего… ведь правда? Значит, Фармеру тоже не удалось ничего раздобыть? Надеюсь, что так!

Дама Червей постучала пальцем по подбородку, сложив губы сердечком:

– Вам нужно кое-что понять из того, как поступали ваши предшественники… и тогда, быть может, вы узнаете, как открыть сам Алтарь.

– Он в конце концов был открыт?

– Да, – кивнула Дама. – Был открыт, раз этот мир все еще на месте…

Вдруг снаружи церкви прогудел горн. Теодор оторвал глаза от зеркального щита, встрепенулся и бросился к зарешеченному окошку. Тревожное молчание разорвал его крик, сорвавшийся в хрип:

– ОНИ НАШЛИ НАС!

Глава 16. О нападении Цепеня

На долгое-долгое мгновение ступни Теодора приросли к многовековому полу крипты. Он глядел в крохотное зарешеченное оконце, спрятавшееся в ступенчатом углублении толстых церковных стен. Его взгляду открывался кусочек кладбища: деревья, синеватые в лунном свете, листья которых перебирал ветер, белые лунные лучи, косо ложащиеся на тропинку и надгробия, и еще – мелькание черных фигур. Казалось, за окном мечется стая воронов. Прямоугольник оконца сокрыла тень, свет померк – будто крыло махнуло, и в этом промельке Теодору почудилось…

За шиворот будто выплеснули лохань с ледяной водой.

Он вдохнул ночной воздух, вливавшийся сквозь разбитое стекло в крипту. Ветер дышал могильным холодом. И вдруг… по кладбищу разнесся долгий, жуткий вой – так, вероятно, кричит душа, прежде чем ее затащат в ад: столь сильна была ненависть в этом лютом завывании, что, казалось, нет места во всем мире, где бы этот вопль не был слышен; и хотелось исчезнуть, лишь бы это нечто – дикое, лютое, яростное – не сыскало тебя.

Ибо оно – сама смерть.

Теодор обернулся к спутникам:

– Они нашли нас!

Глаза Вика сверкнули в полумраке яростно-зеленым, он молча выхватил длинный сияющий меч. Вой прокатился по холму вновь, к нему примешался долгий гул охотничьего рога, лязг оружия и вскрики – кричали совсем рядом, у подножия церкви.

Змеевик метнулся вверх по лестнице, тяжело забухав сапогами, распахнул деревянную дверь и высунул голову в проем. Теодор бросился следом и замер за спиной Вика, заглядывая тому через плечо. Внутри церковь была красива и печальна: высокие колонны поддерживали готические своды, сквозь стрельчатые окна белый свет проливался на хоры и позолоченный алтарь. Стекла задребезжали и зазвенели, будто в них ударил ветер, и по кладбищу снова пронесся лютый вой.

– Стой у двери и охраняй девушек! – Змеевик бросился к двери на улицу.

Позади Теодора послышался топот, кто-то толкнул его в бок, и тут же заорала Шныряла:

– Что происходит?!

– Мы в осаде, – прохрипел Теодор. – Нелюдимцы! Повсюду!

Под окнами церкви меж деревьев скользили высокие черные силуэты.

– Приготовьтесь!

Стекла вновь задребезжали – на пороге церкви трубно и печально прогудел рог. «Вик зовет остальных Охотников! – Теодору вдруг захотелось броситься вслед, выхватить свое оружие и… – Черт возьми!» Сердце больно рванулось из груди туда, где кипела битва. Охотники что-то кричали, слышался топот, лязг оружия, вопли – и от смешения звуков в голове Теодора помутилось. Он покачнулся, и ноги сами понесли вперед.

– Тео!

– Закройтесь! Не выходите!

Он метнулся к двери, выхватывая оба своих ножа, но тут раздался громкий звон: стекло в одном из готических окон разбилось, посыпались сверкающие осколки, зазвенели о пол и скамьи, и в узком проеме появилось чье-то злобное лицо. В лунном свете были ясно видны спутанные космы, раскосые темные глаза, крючковатый нос и осклабившийся рот. Нелюдимец сомкнул заскорузлые руки на железных прутьях, забиравших окно, и заглянул внутрь, обшаривая злющими глазами пространство церкви. Он увидел оцепеневшего Теодора и вперился в него с такой свирепостью, что юноша приоткрыл рот. В горле тут же пересохло, словно он не пил три дня, а по ногам пополз мерзкий холодок.

Нелюдимец ударил по решетке еще раз и вдруг исчез. Теодор не мог сдвинуться с места. Он узнал его.

Припомнился дрожащий голос Дана.

«Пришел их главный – они звали его Цепень… Такой черный, будто из цыган…»

Цепень.

А точнее…

Цепеняг.

Игрок Макабра, которого Тео возненавидел еще в детстве, получив в ногу дробью из ружья. Жуткий цыган утонул в Окаянном омуте перед вторым туром. Но вернулся нелюдимцем. «Нелюдимцами становятся люди, которых обратно ведет цель – мстить людям». В голове все помутилось, тени заскользили перед глазами, и Теодору почудилось: еще чуть-чуть, и он потеряет сознание.

И тут распахнулась дверь, и на залитом лунным светом пороге показалась чуть горбатая, косматая фигура.

– Помню тебя… мальчик… – прохрипел Цепеняг, осклабившись так, что Теодор невольно попятился. За его спиной истошно заверещала Санда, что-то рявкнула Шныряла. Цепеняг заглянул за спину Теодора – там была открытая дверь и ступени в крипту. Стригой шагнул вперед.

– Дика, спрячьтесь!

Теодор судорожно сжал ножи.

Ненависть накатила такой мощной волной, что Теодору почудилось, будто его тянет на дно, а он барахтается, бултыхается в зловонной жидкости. Потом сознание затмила черная вспышка – это взорвалась вся боль, горечь потери, ярость и неотмщенная, несправедливая смерть матери.

– Иди с-с-сюда, – просвистел осклабившийся Цепеняг. – С-с-сюда иди…

Нелюдимец дернулся вперед, в его глотке заклокотало, изо рта полетела слюна и пена, и Теодор в ужасе отпрянул. Цепеняг шикнул, припугнув жертву, и остановился, чтобы долго, протяжно и жутко расхохотаться.

– Боишьс-с-ся, парш-ш-шивец-с? Мерз-с-ский человечиш-ш-шко, иди с-с-сюда! Или я с-сделаю тебе очень плохо…

Стекло вновь задребезжало, Тео на миг оторвал взгляд от лютых глаз стригоя и увидел в окне длинный темный силуэт. Тень на четвереньках вползла внутрь церкви сквозь разбитое окно, и по залу потянуло холодом и пронзающим до глубины души ужасом. Ноги Теодора подкосились, в голове всколыхнулась та же тьма, что и на погосте в Китиле.

Видя, что Теодор парализован страхом, нелюдимец рванулся вперед, точно шакал, и, вцепившись юноше в грудь, повалил его на пол. В лицо Тео полетели слюни, пена, по шее скользнуло зловонное дыхание, отдающее смрадом тухлого мяса. Послышался звук разрываемой ткани.

Вскрикнув, Теодор задергался, попытался защититься ножом, но удары по запястью выбили оружие из его слабеющих пальцев. Лучи, льющиеся по готическим сводам над головой Теодора, померкли – наползла тень, затмив собою весь мир. Мрак сплетал вокруг Тео холодный мертвенный кокон, отчего в глазах все выцвело и почернело.

Грудь пронзила острая боль, когти рвали и кромсали плоть, и Теодор замолотил руками, пытаясь отстраниться от дышащего смрадом и жаром рта. Острые зубы впились в его кожу, отрывая ее кусок за куском, и Теодор обезумел от ужаса и боли. Он кричал проклятия, захлебывался стонами в попытках оторвать Цепеняга от себя, но ничто не могло остановить этот кошмар.

Что-то коротко свистнуло, упырь вскрикнул и отпрянул, выпустив жертву. Цыган опустил голову: из его плеча торчала костяная рукоять ножа, толчками выплескивалась кровь.

«Шныряла!» – мелькнула в голове Тео догадка.

Цепеняг вцепился когтистыми пальцами в нож и, скривившись, попытался вытащить лезвие. Он метнул черный взгляд на тень и заклекотал:

– Убей ее! Их!

Тень перемахнула Теодора, дохнув запахом могилы, и скрылась в крипте. То ли опасность, грозящая девушкам, то ли ненависть обострила чувства, но в этой каше из темноты, крови и воплей обезумевший Теодор вдруг приметил на полу блеск своего ножа. Тео метнулся к нему, Цепеняг навалился ему на ноги, заполошно вопя и брызжа слюнями, но Теодор дотянулся скользкими пальцами до оружия, схватил его и со всей силы ударил противника. Он бил вслепую, зажмурившись. Цепеняг орал и метался, подминая Теодора под себя, и юноша вдруг услышал чей-то крик – и запоздало понял, что полный ненависти вопль принадлежит ему самому.

Наконец хватка стригоя ослабла. Теодор спихнул его с себя и оказался сверху. Вырвав нож из тела Цепеня, он замахнулся снова. На какой-то миг луна блеснула в смольно-черных глазах Цепеняга, и Тео вздрогнул, но тут же ненависть вскипела, затуманивая разум, и он всадил лезвие нелюдимцу в сердце.

Ноги упыря задергались в предсмертной агонии, но Теодор не отпускал стригоя, наблюдая, как из него уходит жизнь. Какое-то время Цепеняг хрипло дышал, а потом затих.

Теодор почувствовал, что больше не может. Остатки сил покинули его, и он упал прямо на труп, проваливаясь в полный безысходности и омерзения липкий мрак.

Вынырнуть из этого мрака было не проще, чем из бочки дегтя, если бы Теодору какого-то лешего привелось в нее нырнуть. Он раз за разом пытался выплыть. Медленно тянулся к свету, точно выросший под дровником стебелек нарцисса к солнцу, а когда мрак сгущался вокруг, плыл быстро, рвано, чтобы выпрыгнуть из тягучей темноты. И раз за разом проигрывал.

На дне этой мутной ямы что-то таилось.

Он не знал еще что.

Но хотел скорее выбраться на свет из тошнотворной грязной жижи. Захлебывался, выплевывал темноту, набирал ее в легкие снова. Вдруг, оказавшись у самой поверхности, он почувствовал: еще чуть-чуть. Даже на миг ощутил себя в реальном теле – тяжелом, словно мешок с ячменем. Веки дернулись, пальцы зашкрябали по жесткой подстилке.

– Ты, кажется, не понял, – прошипел рядом чей-то голос. В нем, обычно свинцово-тяжелом, сейчас звучали полуистерические ноты. – Но я объясню еще раз. Наш союз был обманом. Ты провел меня. Я не прощаю предателей.

Слышно было, как кто-то ходит рядом, стуча каблуками по каменному полу. Шорох одежды, тяжелое, сиплое дыхание.

– Вы дали обет.

– Разве можно считать обет нерушимым, если он был основан на лжи?

В ответ – тревожная тишина.

– Это твоя вина.

– Я…

– Ты дал обещание. Последнее, во что я поверил.

Кто-то развернулся на каблуках, голос зазвучал громче – словно человек стоял к Тео лицом и, быть может, даже глядел на спящего.

– Он не останется здесь.

– Это не вам решать.

– Он не останется.

– Посадите в клетку своего сына?

Кажется, во втором голосе – более звонком, но таком же холодном – скользнуло нечто сродни удивлению. Двое молчали. Вероятно, сверлили друг друга взглядами. Молчание перекатывалось по тихому помещению рокотом жерновов. Тяжелое молчание. Нехорошее. Тео попытался встать, но нечто на дне стоячего болота потянуло к себе, цепляясь длинными черными руками.

«Хозяин…»

«Нет, нет! – рванулся он к свету. – Черт возьми, нет».

– Ты никогда, – процедил холодный злой голос, – никогда не узнаешь, каково это – быть на моем месте… Каково это – быть отцом. Никогда, мертвец.

Второй помолчал, потом тихо проговорил:

– Вы не защитите его в одиночку.

Усмешка пронеслась дуновением зимнего ветерка.

– Разумеется, с твоей точки зрения, ночевать в окружении дюжины мертвецов, на которых охотится самая большая стая стригоев в Трансильвании, – верх безопасности.

– Нет. Но проблема в том, что этой стае нужны не Охотники.

Мерный стук каблуков.

– Когда на нас напали нелюдимцы, я слышал, что они кричали друг другу. Они искали именно нас. И Тео в том числе. Нелюдимцы напали на Китилу в тот момент, когда мы вышли из гробницы. В Сигишоаре это повторилось. Я думаю, это вовсе не совпадение. У меня ощущение, что он знает, зачем мы отправились на юг… возможно, он будет поджидать на каждом кладбище.

Шаги стихли.

– Он мог догадаться, потому как Макабр уже несколько раз чуть не завершался войной. Это значит, нравится вам или нет, а Теодор должен продолжать путешествие с Охотниками, потому как если он останется один…

– Он не останется один, – ответил холодный голос. – В том-то и дело.

Кто-то развернулся на каблуках так, что скрипнула пыль, и зашагал прочь.

– Погодите… – окликнул второй.

Первый остановился.

– Что еще?

– Вы согласились сражаться со мной в паре, чтобы пойти за ним и следить.

– И?

– Это говорит о многом.

– Вот как?

– Скажите… Вы делаете это все потому, что теперь он точно не склонен к… Что теперь он не опасен. И вы можете принять его обратно, чего не хотели прежде. Но если бы вы не успели? Если бы Теодор прошел по этой дороге дальше, откуда нет возврата? Что бы вы сделали?

– Как будто ты не знаешь. Я бы его убил.

Дверь податливо охнула, а затем грохнулась о косяк.

Над ухом Теодора пронесся тяжелый вздох.

Когда Тео приоткрыл глаза, первым делом он увидел белое пятно. Проморгавшись, понял, что пятно – это рубаха. Ее обладателю явно было жарко: он сбросил жилетку – комок стеганой ткани валялся рядом на лавке, – а сам сосредоточенно перебирал в руках какие-то веревки. От напряжения над верхней губой парня выступила испарина, он то и дело сдувал падающие на нос локоны. Вдохнув пыльный воздух нежилого помещения, Тео закашлялся. Юноша поднял голову и встретился с ним глазами.

– О, ты проснулся!

«Нарочно не сказал «очнулся»?» – мелькнуло в мыслях Тео. Верно, он же упал в обморок. Теодор приподнял голову, и в ней взорвалась тысяча фейерверков. Ох, и тяжелая выдалась ночка. Тео даже не помнил, как его дотащили в часовню – а это явно была кладбищенская часовня в Сигишоаре, где они остановились. Последнее, что он помнил, – как упал на труп Цепеняга в церкви на холме, а это в нескольких километрах отсюда.

Герман подпрыгнул и, отшвырнув коричневый шнурок, схватил со стола глиняный кувшин и протянул Теодору. Тот с жадностью припал сухими губами к холодной воде. Утерев рот, он прохрипел:

– Где все?

– А, все… – Герман вновь уселся на лавку. – Ну, девушки пошли купаться. Змеевик отправился с другими Охотниками за город, остальные у костра травят байки.

– Мм… – Теодор приподнял бровь.

– Меня Вик попросил за тобой приглядеть, а я между делом решил… – Парень со вздохом покосился на свое рукоделие, напоминающее всклокоченную косицу какой-нибудь барышни, которая не расплела волосы на ночь.

– Что это?

Герман потупился, зарылся пятерней в волосы и смущенно засмеялся:

– Понимаешь, у Иляны скоро день рождения… И я хотел сделать что-нибудь своими руками. Что эти безделушки с рынка? И сам сделаю. Может, не так красиво, но говорят, так лучше… Санда предложила сплести пояс, показала как, но я тот еще ученик…

Герман поднял рукоделие, которое больше походило на коричневую змею, сдохшую в период линьки, чем на пояс.

– А что ты дарил Санде?

Тео хрустнул шейными позвонками и сел.

– Ну… мне… еще не довелось. Если честно, мы…

– О, я понял. – Герман сверкнул глазами. – Ладно, придется придумать что-то другое! Хоть бы успеть: день рождения послезавтра!

«Что бы я подарил Санде?» – подумал Теодор. Первое, что пришло в голову, – песня.

– Давно вы знакомы?

– Нет, – покачал головой Герман. – Дай подумать… Да, все случилось позапрошлой осенью. Год – слишком мало, чтобы стать хорошим Охотником, но тут дело в практике, а мы с Иляной умудрились в такие передряги угодить, что… По правде, не думал, что она так быстро согласится побрататься.

– А то, что вы называете друг друга сестрами и братьями, не мешает вам?..

– В чем?

– Ну… – Тео запнулся. С его стороны все было ясно. – Ну, вы же… Как бы…

Глаза Германа буквально вылезли из орбит как у придушенного кролика.

– Ты… о том, что мы как бы…

– Э… Да.

Герман глядел на него так, что Тео забеспокоился о состоянии глазных яблок парня – казалось, они вот-вот лопнут. Герман смерил собеседника странным взглядом – было в нем и смущение, и возмущение, и испуг, и чего только там не было!

– Ты хоть сам знаешь, что сказал?

Слова прозвучали резко. Теодор не понимал, в чем же его проступок.

– Что?

– Не шути так. Это не смешно. Если б ты при Иляне такое ляпнул, ей-богу, она бы тебе кишки выпустила. А другие нежители и вовсе… – Юноша содрогнулся. – Они же такие… Правила у них. Им предписано сверху, и только попробуй не повиноваться.

– Какие правила? О чем ты?

– Ну, про живого и нежителя, – пробормотал Герман. – То, что ты сказал… нельзя это.

Теодор растерянно уставился на кувшин. У нежителей были странности, но, пожалуй, насчет такого он не слыхал… Разве что нежители не имеют детей. Ах да, кладбищенские глядели на него вот так же, как Герман, когда он рассказал, что жил в семье нежителей.

– Почему?

Он искренне не понимал. Герман же скривился, словно Тео ткнул прутиком в воспаленную рану.

– Нежители, понимаешь ли, мертвы. Не может у них быть детей. У них после перехода как бы… ну, пропадает желание. Но если при жизни они были супругами, духовная связь у них останется. Они же люди! А вот то самое, ну, ты понял, – это нет. Нежитель и живой же… – Герман покачал головой и передернул плечами. – В общем…

И вдруг он как-то резко сгорбился, зажал между колен длинные веснушчатые руки, тяжело вздохнул и уставился в пол.

– Нельзя с мертвецом. По их мнению, это нехорошо.

– Что в том нехорошего?

– Мертвый же, Тео. Другой. Не понимаешь? Иляна мне долго втолковывала, я же такой, как ты, сперва был… Эти нежители – у них свои странные правила, привычки… Я и не сразу-то подстроился…

– Значит, если бы я стал нежителем, я бы не смог быть с живой девушкой?

– Да. И хватит говорить об этом. Даже думать не смей.

Казалось, Герману аж тошно от разговора. Теодор насупился. Стало быть, обратись он в нелюдимца-нежителя, даже если бы тень и не взяла верх, с Сандой он бы быть не смог… А что Герман? Теодор бросил взгляд на юношу – тот зашвырнул под стол неудавшийся ремень и потащился на улицу. И взгляд у него был такой тоскливый, что Теодору вновь пришло на ум сравнение с псом, которого хозяин выдворяет из теплого дома под осенний дождь.

Как только смерклось, вернулись Змеевик и другие Охотники, и отряд сразу же выступил в путь. Когда выбрались на тракт, вдали послышалось цоканье копыт, и на пыльной дороге, ведущей от последних скособоченных домов Сигишоары на юг, появился черный силуэт. Вангели следовал за ними молчаливо, будто тень. Не говорил. Не пил, не ел вместе. Лишь изредка перебрасывался парой слов со Змеевиком. Да еще порой Теодору казалось, что между его лопаток прохаживается, точно колотушка, тяжелый взгляд. И тогда вставал в памяти тот разговор. Слова, ударившие точно свинцовые пули: «Я бы его убил».

Что ж, как бы то ни было, а Вангели оказался прав: не возьми игроки с собой охрану, так бы и остались на том кладбище, присоединившись к мертвым сигишоарцам и немецкому священнику. Правда, увидев, что перевес на стороне Охотников, нелюдимцы разом сгинули – даже их тени словно ветром сдуло с холма. Охотники бросились в погоню, но стригои затерялись в городе.

Во время привала их нагнал бледный Тамаш, рухнул возле костра и рассказал, что в городе ночью произошло таинственное событие, как раз перед тем, как Теодор с компанией отправились на испытание. Всех стражников и заключенных сигишоарской тюрьмы, всех до единого перебил неизвестно кто. Утром пришла новая смена и увидела за приоткрытыми дверями кровавую баню. Кровавые пятна и потеки были даже на стенах и потолке.

Правительство Сигишоары на ушах. Неслыханное дело! Пытались замять, да как тут? Так ничего и не выяснили. Потому Змеевик с Харманом решили, что отряду нужно скорее убираться, дабы не вызывать подозрений, – их компания, заселившаяся на кладбище, и так привлекала внимание, а в свете этих событий…

– Думаете, это нелюдимцы? – спросил Теодор.

– Скорее всего, – ответил Тамаш. – Но если со стражниками все ясно, как убили заключенных? Говорят, двери камер были закрыты.

– Тени, – прошептал Теодор и повторил громче: – Это могли сделать тени. Я видел, как тень проскользнула сквозь зарешеченное окно в церкви! Они как будто дым!

– Так-то оно так, – отозвался Харман, метнув на Тео острый взгляд. – Только зачем Белому Слепцу убивать тюремных? Они ненавидят людей, это верно. Но он скорее уничтожит целую деревню мирных, чем заинтересуется этим сбродом. Коли на то пошло – спасибо им надо сказать. Неужто Белый Слепец решил добро творить? Избавлять мир от порченых людей, так, получается?

Да уж, странное происшествие.

Отряд сумрачной вереницей двигался на юго-восток мимо виноградников и садов, от которых по ночному воздуху струился сладковатый дурманящий аромат. Казалось, расцветающая природа родного края лишь усугубляет холод, застывший в сердцах Охотников и игроков. Тяжко было Теодору на душе, будто внутри кто проделал дыру в зиму – и ледяной, черный ветер задувает внутрь. То и дело он вздрагивал. Чудилось, будто позади кто-то крадется, – и когда Охотники не смотрели, Теодор украдкой оглядывался. Но нет, лишь Вангели трусил на фоне белеющих в ночи деревьев, выпустивших в небо душистые облака. Перехватив как-то острый взгляд отца, Тео по ежился, но оглядываться не перестал.

Пыльная дорога таяла в полумраке, и Тео чудилось, что там, на темной кромке, маячит что-то черное. Следует за ними, будто приставший к каравану призрак. И однажды настигнет.

Ночью снились кошмары. Теодор тонул в мутной воде, полной заразы и гнилья, кашлял и давился чернотой. Раз за разом смотрел во взбешенные, багровые глаза Цепеняга, раз за разом всаживал ему в сердце лезвие.

Это было тошно.

Поутру, когда подъехали к Брашову и решили заночевать в лесу неподалеку от деревеньки, – тамошний погост не годился для ночевки – прискакал гонец. Соскочил со взмыленной лошади и бросился прямиком к Змеевику. Остальные, глядя на взмокшее, красное лицо посланника, быстро подошли ближе. Молодой Охотник суетливо заговорил, и Теодор, стоявший рядом, уловил:

– Только… что из Брашова…

Гонец откашлялся, отбросил мокрую прядь с лица и выпалил:

– Он уже собрал стаю!

Охотники взорвались криками, взволнованно забухали по земле тяжелыми сапогами.

– Что?

– Быть не может!

– Черт бы его побрал!

– Сколько особей?

– Не меньше двадцати пяти.

Повисло гробовое молчание. Воздух задрожал, раскаляясь от нарастающего гнева. Казалось, еще чуть-чуть, и от Охотников можно будет зажигать лучины.

– В Сигишоаре их было всего пятеро, и мы едва выстояли всем отрядом, – покачал головой Харман. – Здесь же… Откуда он набрал столько?

– Есть сведения, что к нему идут еще с десяток.

Охотники завопили проклятия, сжимая в гневе кулаки.

– Нас здесь всего пятнадцать, – заговорил Змеевик. – Со дня на день подойдут северяне: братья Урсу из Алба-Юлии собрали всех тамошних Охотников, чтобы мы не тратили время. Это еще с десяток. – Змеевик покачал головой, голос его был полон безнадежности. – Что же нам делать?

– Северяне прислали весть, – кивнул гонец. – Будут через день в Брашове! Нелюдимцы обосновались на Тымпу, это гора над Старым городом Брашова, если кто не знает. Но часть пасется на одном местном погосте. Даже странно, что они разделились, зачем им кладбище?

– Могила игрока! – вырвалось у Теодора.

Охотники только сейчас заметили его, но Тео, наплевав на их секреты, выступил вперед:

– Вик, Йонва откуда-то знает, где могилы! Он нас поджидает!

Сердце Тео гулко грохнуло в груди, а на висках выступила испарина. На миг ему почудилось, что рассвет повернул обратно в ночь – тень пронеслась перед глазами. Тео сморгнул. «Держи себя в руках! Тебе лишь кажется!» Левая рука зазудела… или почудилось?

– Стало быть, решение одно, – жестко сказал Вик. – Битва!

Охотники зароптали.

– Собрать всех, кто есть, встретиться с северянами перед Брашовом. И напасть на нелюдимцев! Застанем их врасплох и разобьем!

– Так скоро… – тихо выдохнул Герман.

Какое-то время висело молчание. Тяжелое и гнетущее, будто природа замерла перед бурей – и обреченность пронзила воздух тысячей ледяных стрел, заставляя ежиться и вжимать голову в плечи. Смерклось; казалось, вот-вот из-за горизонта донесется рокочущий гром. Лица осунулись, помрачнели.

– Да будет так, – выдавил Харман.

Здоровяк оглядел отряд:

– Выхода нет. Мы были призваны, чтобы выполнить свой последний долг, и час настал! Долгие годы мы скитались, уничтожая нелюдимцев по одному-двум, теперь же нас ждет битва не на жизнь, а на смерть! То, к чему мы шли эти годы…

Словно тень пронеслась над Охотниками: скулы и подбородки заострились, глаза вспыхнули грозными молниями. Каждый глядел прямо перед собой, думая о затаенном, самом сокровенном. Молчали. Тяжело, нехорошо молчали. Харман схватился за рукоять меча и, кивнув своему Названому, выкрикнул:

– Igni!

– Et ferro! – глухо отозвались Охотники.

Голос юного Германа прозвучал в грубом многоголосье особенно звонко.

Вик отозвал Теодора с девушками в сторону. Вангели стоял неподалеку и вроде бы глядел куда-то на Карпаты, но Тео знал: ловит каждое слово.

– Тео, Санда, Дика… мы вынуждены оставить вас.

– Что?!

– Я и Александру – одни из тех, на кого все надеются. Мы отправимся с Харманом и остальными в Брашов.

Санда округлила глаза, ее нижняя губа задрожала.

– Но… это же опасно.

Вик не ответил.

– А как же мы?

– Укроетесь в городке на подходе к Брашову вместе с нашими людьми, поселитесь в центре. Никаких кладбищ. Быть может, среди людей будет безопаснее – нелюдимцы не рискуют разгуливать там, где полно народу. Да и вряд ли на вас будут охотиться: Йонва собрал стаю и поджидает нас на кладбище в Брашове. Вы даже не представляете, что там будет… Если я не вернусь… Тео, – вы продолжаете наше дело вместе, на тебя вся надежда!

Взгляд Шнырялы сверкнул ледяной молнией.

– Я поеду с тобой.

Глаза Вика блеснули в ответ.

– Нет.

Девушка негромко зарычала, Вик смотрел так холодно и жестко, что даже Теодору стало ясно: не переубедить его Шныряле. Теперь, когда Вик стал Мертвым Господарем, – нет. Он будто накинул десяток лет, повзрослев за одну ночь.

– Завтра выезжаем.

Глава 17. О том, кто звал себя Германом

На стоянке витало недоброе, тягучее предчувствие. Точно кокон темноты, окутывало оно Охотников, и даже яркие костры не могли прогнать липкую мглу. Уже забрезжил ясный рассвет, в перелеске защебетали скворцы, ныряя в озеленившиеся ветви и вспархивая к зениту с тростинками в клювах. Небо очистилось и стало прозрачным, точно слюда.

Теодор сидел, прислонившись к корявому корню, и глядел на собственные сапоги. Кабанья кожа выдержала все: острые камни Карпат, топи Полуночи, пыльные дороги. Тео тяжело сглотнул, вспомнив, как отец подарил ему сапоги перед тем, как уйти… «Прости…» Тео прикрыл глаза.

Вангели вынес его воспоминания, которые оказались излечением от нелюдимства. Значит, он все еще считал себя отцом Тео. Странно, что чаша весов со спасением сына перетянула ту, на которой лежало оружие против нежителей. Ведь Вангели так их ненавидел…

Неужто Тео оказался ему дороже?

Они не разговаривали. Но когда Вангели проходил мимо – высокий, строгий, молчаливый, – Тео чувствовал: еще немного, и мэр не выдержит. Подойдет. Лишь найдет повод. И что тогда? Скажет: «Как ты, сын?» Смешно подумать. Или обратится по делу, например попросит сходить за хворостом? Будет ли называть его Теодором или так же, как у себя дома, когда из его груди вырвалось отчаянное «Кристиан»?

Но больше всего беспокоило не это.

Холодно. Левая рука заледенела, и Тео боялся опустить взгляд на ладонь – чудилось все, увидит красную линию пореза – разбухшую, воспаленную, сочащуюся кровью. Нет, лучше не смотреть.

Что с ним происходит?

Тео вжал голову в плечи. Страх заползал в его горло, точно скользкая змея, скручиваясь в животе тугим комком. Тео подловил себя на том, что мелко дрожит. Послышался шелест травы, звуки шагов. Кто-то подошел и остановился рядом.

– Кхм…

Тео поднял голову. Над ним высился Герман – заячьи глаза распахнуты, надо лбом взвился локон, а пальцы теребят потрепанный край стеганой жилетки. Солнце уже встало, по лесу скользнули первые лучи, и один упал сквозь крону на лицо Германа, позолотив кончики его волос.

– Я хотел спросить…

Парень запустил пятерню в волосы, взъерошил золотистое гнездо.

– Не выходит ничего с подарком. А день рождения завтра. Хочу перед битвой подарить. – Герман помрачнел. – Мало ли что потом… Всякое бывает. Я, знаешь, никогда не бывал в такой бойне, и… – Мысли унесли его далеко, но Герман оборвал себя и вновь улыбнулся. – Слышал, как ты играешь на флуере. Здорово! Знаешь, Иляна тоже играет. Только на свистульке. И поет красиво. Любит музыку, всегда тащит меня послушать лэутаров, мы на ярмарки приезжаем в город, прокрадемся к площади, где-нибудь спрячемся в уголке и слушаем. Я-то равнодушен, но подумал, может, она захочет научиться играть на флуере… Я представляю себе, как делают дудочки, но ты, наверное, знаешь лучше меня… Не мог бы ты помочь?

С появлением Германа липкая змея, забравшаяся в грудь, рассосалась. Отчего-то просьба парня тронула Теодора – тому действительно хотелось сделать девушке приятное. Тео глянул за спину юноши: Иляна стояла на пригорке рядом со Шнырялой – девушки-перекидыши, такие похожие и одновременно разные, беседовали. До него донесся ядовитый хохоток Шнырялы, а следом – холодный, легкий Иляны. Она перехватила взгляд Германа и чуть улыбнулась. Парень помахал ей рукой.

– Пойдем, – бросил Тео.

И, поднявшись на затекшие ноги, Тео зашагал к речке. Камышей росло тут порядком. Он и Герман выбирали нужный тростник довольно долго, солнце уже поднялось над Карпатами желтым сияющим колесом, разливая золотистые лучи по нагорьям и тракту, убегающему на юго-восток, в Брашов. Над деревьями позади вилась струйка серого дыма – Охотники, вероятно, завтракали у костра.

Тео забрался в гущу тростника, набрав в сапоги воды, и наконец отыскал подходящий стебель. Срезав его, он выкарабкался вместе с Германом на берег. Парни негромко переговаривались, обсуждая привычные Теодору вещи: Герман сам успел пожить и в лесу, и в городе и понимал Тео с полуслова. Заметив уцепившуюся за рогоз соню, парень кивнул, и они с Тео, не проронив ни звука, долго наблюдали, как мелкий зверек карабкается вверх, перебирая крохотными мохнатыми лапками.

На лице парня сияла улыбка.

Герман был ниже Теодора и более щуплый, зашитая тут и там рубашка свисала с тонких плеч, оголяя костлявые ключицы. И казался младше, хоть они были одногодки. Даже будучи Охотником, Герман относился к Теодору точно к старшему брату – и отчего-то в груди Тео разрослось, разбухло приятное и мягкое облако. Он дал волю этой радости. Давно не давал, но с тех пор, как получил обратно свои воспоминания и поклялся, что станет прежним, позволил улыбчивому, щуплому пареньку войти на ту поляну своего леса, о которой говорил Кобзарь. Место, о котором знали лишь близкие друзья. Теодор подумал: стать друзьями так легко! Он часто слышал: «Мы будто всегда знали друг друга», но впервые испытал такое в своей жизни…

Приятели уселись на камне, и Теодор стал показывать, как мастерить из тростника дудочку: выровнял срезанные края, удалил внутренние перегородки, вычистил полую трубку и прорезал прямоугольное отверстие свистка. Смастерил пыж из кусочка дерева, подогнал под трубку. Ниткой стянул край дудочки, чтобы не треснула. Провертел отверстия и снова почистил флуер.

– Не бог весть что, конечно… Инструментов нет, так бы лучше сделал. Но раз день рождения завтра, то… – Тео протянул Герману флуер.

Парень заулыбался и, блеснув на Теодора огромными глазами, кивнул:

– По-моему, отлично! Еще бы набрать цветов по пути, чтобы сплести венок…

Парень мечтательно вертел в пальцах дудочку. Вдруг он закусил губу и, отправив взгляд блуждать над рекой, в туманные дали, заговорил. По тому, как дрогнул его голос, Тео сразу почувствовал: парень собирается сказать нечто важное.

Ведомый воспоминаниями о себе – светлом, радушном, – Тео позволил себе слушать, открыв сердце. Герман действительно хотел поделиться чем-то очень важным. Разве не это делает тебя другом – выслушать, помочь?

– Знаешь, я правда хотел ей подарить что-нибудь… Неважно, что будет потом, когда мы окажемся на кладбище в Брашове и встретим нелюдимцев. Мне плевать, уйду я в землю или ее самой не станет. Плевать. Просто хочу… Понимаешь… – Он вздохнул, и Тео внимательно слушал и будто предчувствовал, что тот хочет открыть ему. – Я люблю ее.

Он сорвался на хрип, чуть кашлянул. Горло от волнения перехватило, длинные пальцы дрожали.

– Я впервые это говорю. И знаешь, Тео… удивительно, как ты сразу это понял. Другие-то не догадываются. Даже она. Я хорошо прячу, что думаю.

– Почему не скажешь?

Герман смолк, провожая взглядом летящую по небу стаю – птицы возвращались в родные леса после зимних холодов, чтобы вновь дарить этим местам щебет, суету, жизнь.

– Это ничего не изменит.

Теодор тяжело выдохнул, уставился на веснушчатые пальцы парня – те мелко тряслись, вертя дудочку.

– Мне жаль.

– Ты и Санда. Вы…

– Не знаю.

– А я знаю. Она говорила о тебе.

Тео вскинул брови.

– Что?

– Ну, проскальзывало в разговоре – сам знаешь, как бывает… И, черт возьми, не знаю, что у вас там с ней, Тео, но я-то вижу. Что-то между вами есть. Хорошее. Так она говорит о тебе. И даже в тех нескольких словах, что ты сказал о ней. Не подумай, я не лезу в твою жизнь, просто… посмотри на меня. Тео, я бы все отдал, чтобы изменить… что-нибудь. Но даже так мне плевать! Знаешь, я просто хочу, чтобы ей жилось легче с тем бременем цели, которое потянуло ее назад… Если я могу хоть что-то сделать…

Герман покачал головой.

– Иногда я так ненавижу себя.

– За что?

– Всегда все упускаю. Бестолковый, понимаешь? Какой-то не такой родился, не пришей кобыле хвост… Лишний. – Он выдавил из себя: – Жалкий.

– Ты? Жалкий? – Теодор задохнулся. – Тебя приняли в свои ряды Охотники! Если бы мне кто позволил, я бы… Но ты же видишь: они даже не хотят, чтобы я рядом стоял и слушал!

– Не обижайся. Если вправду хочешь, быть может… Присмотрись к брашовским или к северянам, авось кто-нибудь и возьмет тебя в ученики. А потом – чем черт не шутит – и побратаетесь! Я же сам не знаю, как меня взяли… Как Иляна согласилась…

– Ты не думал, что она тоже… тебя…

– Нет.

Тео промолчал.

– Ты не жалкий. И если захочешь сказать – скажешь. Как будет время. Даже если это ничего не изменит.

Тео поднялся на ноги, но Герман продолжал сидеть, сведя колени, и глядел на свои измазанные илом сапоги. Он грустно усмехнулся.

– Ты правда так думаешь?

– Да.

– Тео… – Герман поднял глаза. – Ты… простил меня?

Теодор какое-то мгновение тупо смотрел в широко раскрытые глаза паренька, в которых плескался, точно речные волны, страх.

– За что?

Герман ответил тем же долгим молчанием.

– Ты не помнишь?

Вдруг Тео показалось, его внутренности скрутили в жгут. Черный плотный жгут. По спине пронесся холодок, всколыхнулось что-то на окоемке памяти. Но вновь – апрельское утро, солнце заливает светом высокие стволы деревьев, ветер шелестит прозрачной, будто дымка, листвой.

– Меня зовут не Герман. – Кадык парня, усыпанный веснушками, дернулся. – Нелюдимец разорвал мне горло, я не мог говорить. Когда Харман спросил имя, я выдавил: «Ге… Ге…», а он махнул рукой. Иляна говорит: «Герман небось». И когда речь ко мне вернулась, я не стал ничего менять. Я ненавидел прошлую жизнь. Говорят, имя многое значит. Мол, хочешь перемен – возьми новое. Ну, думаю, проверю: тем более сама Иляна так меня назвала. Никто ведь не знал, откуда я родом, кто на самом деле. Сбежал давно, даже не знаю, живы ли родители… Мой батя спился, мать вышла замуж за другого. Это было вскоре после того, как… – Герман скользнул взглядом по щеке Теодора, не смея назвать то, что имел в виду. – Тогда и сбежал.

Теодору почудилось, его засунули в мельничный жернов и раздавили. Холод сковал внутренности. Ужас. Отвращение. Ненависть. Воспоминания о счастливых моментах детства, радость, что он наконец-то впустил кого-то в сердце…

Рассыпались в прах.

Образ улыбчивого Германа слетел с парня, и теперь Теодор видел другое лицо. То, которое вспоминал так часто. То, которое проклинал. Лицо мальчишки… Он отшагнул, сапог угодил в воду и чавкнул. Герман поднялся, неуверенно переступил с ноги на ногу. Явно почувствовал волну холода, повеявшую в его сторону от Тео.

А Тео наконец понял, что его смутило в первый вечер. Что резануло по памяти, но тут же ушло, когда Герман дружески заговорил с ним.

Обман.

Ложь.

Он обманул его.

Снова.

– Гелу, – выдавил Теодор.

Юноша вздрогнул, слово будто хлестнуло его по лицу и он скривился. Сжался и кивнул.

– Убирайся!

– Тео…

– Я сказал: пошел прочь!

Крик Теодора, отразившись от воды, разлетелся по лесу эхом.

– Послушай…

– Закрой! Свой! Рот! – Теодор двинулся на парня, и тот попятился. – Я сказал вон, сейчас же!

Теодор будто с цепи сорвался. Сердце молотило кулаком по ребрам. Гелу оступился и чуть не упал, попятился вновь, а после его тонкий силуэт растворился между деревьями, подернувшимися зеленистой кашкой почек и листвы. Теодор же, тяжело дыша, глядел вслед, и, если бы можно было убить взглядом, Гелу – тот самый, который предал Теодора, не подав ему руку при побеге от Цепеняга, – был бы мертв.

Шрам отчаянно горел. После стольких лет.

Он будет жечь всегда, как память о том, что второе имя людей – предатели.

Тео места себе не находил. Прошло уже, наверное, несколько часов – точно он не знал. Солнце поднялось выше, но вскоре скрылось за тучами, небосвод набряк темнотой. Собирался дождь, скорее даже ливень. Из-за горы выползло громадное темно-синее облако и, угрожающе погромыхивая, тяжело покатилось к стоянке Охотников. Потемнело, поднялся ветер. Но Теодор не мог вернуться. Все внутри его рвало и метало, и он бродил по заиленному берегу речки, то карабкаясь на холм, то плюхаясь на травяную кочку под деревом, но тут же подскакивал. Обида ни минуты не давала высидеть спокойно.

Жгла его, точно головня, засунутая в желудок.

Трудно было даже глотать. Он сто раз хотел вернуться, разыскать Германа, броситься на урода, разбить его лживый рот. Лгун. Подлый лгун. Хуже было то, что Теодор снова, как последний дурачина, поверил. «Как, черт возьми, ты не понял? Прошло лет пять, неужели он так изменился? Где были твои глаза, в каком месте?»

Хотя нет, не это было хуже всего. Под солнечным сплетением ворочалось странное чувство, от которого хотелось плакать. Тео вспоминал растерянное лицо парня, когда орал на него. Тот съежился как щенок, которого вздумал поколотить хозяин, лишь глядел жалобно в ответ. Наверное, если бы Теодор занес нож, чтобы и вправду его убить, Герман бы так и стоял, подставив шею под удар.

– Герман… тьфу, Гелу! – проворчал Теодор. – Вот же!..

Левую руку снова обжег лед – кисть совсем окоченела, будто отмороженная, хоть воздух вокруг и дышал теплом. «Больно…» Тео инстинктивно коснулся ладони и похолодел уже изнутри. Нащупав пальцем полоску рваной кожи, он поглядел на руку. Ровно по линии жизни кожа разошлась, будто вспоротая ножом. Края вздыбились, вывернулись, набухли и покраснели, а там, где в глубине разреза зияло мясо, собралась кровь.

Липкий, холодный страх прошелся по затылку, забираясь мерзкими ручонками за шиворот. Резко задул ветер, деревья гулко и натужно застонали и заскрипели, сгибаемые грозовыми шквалами. По земле промчалась тень. Казалось, близится судный день. Мир сжался в преддверии бури.

Тео же не мог оторвать взгляда от раны, хоть дерево за спиной угрожающе затрещало от ветра.

Снова.

Почему?

К нему же вернулись воспоминания. Теодор чувствовал: душа и тело его очистились. Почему же? За что?

Ветер метался над рекой, хлеща тяжелыми волнами берег. Шквал нагибал камыши, ломал старые рогозины, разметывал прошлогодние метелки. Над горой прокатился раскат грома. И где-то за стеной деревьев ему ответило протяжное гудение охотничьего рога.

Вначале Тео не понял.

Но рог прогудел снова.

Он оглянулся: над лесом неслись тяжелые рваные тучи, просветы между деревьями сокрыл полумрак. Вдалеке надрывался рог Охотников. Раз за разом, долго и натужно.

Теодор остолбенел.

Нелюдимцы.

Он сорвался с места, вскарабкался на поросший молодой травой холм. Вновь спустился и побежал в том направлении, куда ушел Герман. Сердце барахталось в глотке, молотило по груди. Чувство липкости, чего-то нехорошего спутывало ноги Теодора точно леской. Он спотыкался, с трудом переставляя отяжелевшие кабаньи сапоги. Вдали деревья уже разошлись и открылся краешек поляны, на которой еще дымил костерок. Ветер волочил серые клубы по земле. Вдруг Тео понял: он не один. Оглянулся и чуть не полетел наземь.

Позади.

Темное и высокое, между стройными березками. Казалось, это дым, который ветер принес с одного из костров, но во сто крат чернее. Скользнуло вслед, спускаясь с холма.

«Нет! – вскричал про себя Теодор и метнулся к стоянке. – Скорее добраться до Охотников, кто-нибудь поможет прикончить эту тварь! Что там кричал Вангели? Домени? Домена? Если тень меня коснется, тело парализует!»

Оглянувшись еще раз, Тео понесся дальше. По правую и левую руку между деревьями что-то метнулось, утробно взрыкивая. Боковым зрением Тео выхватил косматые головы.

Нелюдимцы.

Звук битвы приблизился. Надрывно гудел рог – от этого звука тени на пару секунд замирали, давая Охотникам драгоценное время на то, чтобы проткнуть на миг обретшие плоть тела. На поляне сражались Охотники и нелюдимцы. Крики, лязганье и скрежет оружия, ледяные вопли теней уносились к небу и терялись в свинцовых облаках. Землю взрывали десятки сапог, тут и там с криками на траву падали нелюдимцы, рядом валились Охотники. Кто-то корчился, схватившись за грудь, захлебываясь предсмертными хрипами.

С холма между поляной и трактом на востоке сползали, будто гонимые ветром, тени. Они крались на четвереньках, приникая к земле, и их было так много, что зеленый холм почернел, будто покрытый черной поземкой.

Над головой рванула небо молния, вспорола оранжевым ножом тучи, и сию же секунду ливанул дождь. Косые струи били Тео по лицу, затекали за шиворот, он поскользнулся и упал и тут же поднялся. Холм моментально стал склизким и опасным, так что, неудачно поставив ногу, можно было запросто заработать вывих. Струи дождя хлестали по поляне, гася еще тлевшие кострища. Но бой продолжался, несмотря на бурю, – напротив, в месиве дождевых капель, ветряных порывов и тяжелых ударов клинков бойня стала еще ожесточенней.

Тео растянулся на краю поляны, проехав на животе с полметра. Он попытался встать, но вскрикнул от боли: ногу свела судорога. Катаясь по земле, он перевалился на живот, вытащил нож и метнул взгляд на бушующую схватку.

Харман на пару со своим Названым волком-перекидышем отражали нападение сразу двух теней. Мужчина рухнул на землю, и тени протянули к нему руки, смыкая длинные пальцы на горле. Что-то завопил Названый и бросился на теней со спины, но в то же мгновение его хребет проткнул летящий дротик, и Охотник повалился в метре от душащих Хармана теней.

В середине поляны один из мечей сверкал зелеными вспышками. На миг тени расступились, и Теодор выхватил взглядом высокого Змеевика: юноша заносил и обрушивал на атакующих горящий меч, а в шаге от него темнела высокая фигура мэра. В руке Вангели сверкнуло, следом раздался грохот выстрела. Мэр отстреливал из револьвера нелюдимцев, лишившихся теней и бегущих к перелеску. Приученные к огромной силе помощников, без теней хозяева предпочитали удрать – ведь если они не погибнут в ближайший час, тень вернется вновь.

Скуля и пытаясь подняться, Тео не оставлял попытки найти взглядом девушек.

«Санда! Где же ты?!» – билось в голове. Он цеплялся за каждый светлый промельк, надеясь увидеть ее перепуганное личико. Или хотя бы серую накидку Шнырялы. Вдруг совсем рядом полыхнуло рыжим. Но то оказалась не Шныряла. Выскочила Иляна и бросилась к особенно высокой тени, в ногах которой скорчилась щуплая фигура в белом.

– Герма-а-а-ан! – сквозь дождь донесся испуганный крик.

Тень уже смыкала длинные руки на горле юноши, а тот смотрел на нее, широко распахнув глаза и рот.

Зашипев, Тео перевернулся на спину, чтобы встать, и в десяти шагах от себя увидел тень. Застыл. Дыра в пространстве в форме человеческого силуэта расплывалась по краям. Тень склонилась и на четвереньках поползла к юноше на самых кончиках пальцев.

Тео судорожно задрыгал ногами, отползая прочь. Рывком попытался встать, упал. В голове помутилось от выстрелов, криков, воя. Тео почудилось, он растворяется в дожде. Остался лишь страх. Гулкий, дребезжащий, пульсирующий в ушах страх.

– Помогите! – пискнул Тео, осознавая, что Охотники слишком далеко. – На помо…

Голос сорвался. Руки заскользили по мокрой траве, Тео опрокинулся на лопатки. Ноги отняло от ужаса и холода. Сердце стучало в висках – бам-бам-бам, – разрывая перепонки. Дождь хлестал траву, лицо Тео, разбивал ползущую фигуру на кусочки дыма, но тень собиралась вновь и упрямо двигалась дальше.

Тео еще раз хотел крикнуть, но из глотки вырвался лишь жалкий сип, тут же заглушенный грохотом грома.

«Конец», – подумал Тео.

Он тупо глядел, как тень склонила голову и выгнулась, протягивая к нему когтистые дымчатые руки. Пытаясь глотнуть немного воздуха и пожить еще чуть-чуть, Тео хватал ртом дождинки и моргал от капель, попадавших в глаза. Тень замерла. Будто чего-то ждала. «Чего ей нужно от меня?»

Мгновение длилось слишком долго.

И вдруг Теодор понял. Нет, почувствовал.

Какой-то древней, спрятанной на самом дне сознания прослойкой себя.

Это его тень.

Небо расколола слепящая вспышка, поляна на мгновение озарилась светом, в глазах стало белым-бело. Следом по ушным перепонкам долбанул гром, звуковая волна прокатилась сквозь тело. Молния ударила в поляну, расколов и небо, и землю, и Теодор потерял сознание.

Медленно, очень медленно, будто преодолевая окаменение, Тео открыл глаза. Вверху неслись тучи. Подгоняемые ветром, высоко над головой пробегали облака и исчезали.

Тео вздохнул.

Тело содрогнулось от боли. Не телесной. Внутренней. Под сердцем ныло и свербело, так что каждый вздох отдавался острым уколом, но Теодор еще не понимал почему. Предчувствие. Горькое и тяжелое, оно окатило его черной волной.

Рядом раздался голос:

– Тео? Тео!

Змеевик.

Парень опустился на колени и помог Тео встать. Лицо его было бледным, на белых скулах чернела грязь. Правая бровь рассечена, кровавые потеки залили щеку.

– Ты цел?

– Кажется, да…

Тео ощупал себя, потом быстро оглянулся. Пасмурный, влажный лес стоял молчаливый и пустой. Тени сгинули.

– Пошли.

С трудом переставляя ноги, Теодор зашагал следом за Виком. Сначала широкая спина парня загораживала обзор, но когда Тео отстал и остановился перевести дыхание, ему открылось поистине ужасающее зрелище.

Ноги подкосились, дурнота подкатила к горлу. Перед Теодором – от одного холма до другого – тут и там лежали окровавленные тела Охотников и нелюдимцев. Землю изрыли сапогами и ботинками, ямы были полны дождевой воды, смешанной с кровью. В глинистом месиве валялись мечи, ножи, револьверы.

От запаха ржавчины и соли Теодора скрутило. Охотники бродили по поляне, поднимали тела своих собратьев и относили в сторону, складывая в ряд. Там же Тео увидел знакомую сгорбленную фигурку, облегченно вздохнул, и ноги сами понесли его к девушке. Он шагал к краю поляны, стараясь не смотреть по сторонам, но чувство дурноты лишь усиливалось: он то и дело выхватывал боковым зрением чье-то изрубленное или переломанное тело.

Санда всхлипывала, размазывая слезы по щекам. Теодор подошел и встал рядом. Девушка, увидев его, всхлипнула и шагнула ближе.

Тео посмотрел на убитых и содрогнулся от боли и потрясения. Так и стоял, не в силах сдвинуться с места, что-либо сказать. Охотники ходили взад-вперед, толкая их и ругаясь. Санда громко завывала над ухом, что-то бормоча.

Первым лежал, выкатив грудь, огромный Харман. Глаза закрыты, синие губы сомкнуты. Лицо – суровое и безмятежное. Густые каштановые кудри разметались по мешковине, на которую положили убитого витязя. Дальше за ним покоился Охотник в волчьей шкуре. Названые и после смерти оставались рядом. Видимо, их намеренно положили друг к другу. Рог, который Харман сжимал синевато-белой рукой, лежал на плаще погибшего напарника.

Тео почувствовал, как силы покинули его.

Харман… Самый сильный из всех, кого встречал Теодор: казалось, мужчина может выдернуть дуб из земли, стоит ему лишь напрячься (или выпить лишний стакан вина). Он говорил громко. Решительно. Будто резал слова. Смеялся – еще громче. Тео сам слышал, как Харман рассказывал байки у костра и хохотал над своими же шутками.

Теперь же он лежал мертвый.

Его напарника застрелили на глазах Теодора. Значит, никто не подоспел на подмогу Харману. Две тени, напавшие на великана, наконец задушили его.

Взгляд Тео скользнул дальше.

Он едва слышно застонал, Санда вновь всхлипнула.

– И-иляна…

Лицо Охотницы было бледно как снег, в уголках глаз и рта залегли синие тени, руки и ноги изломаны, вывернуты под немыслимыми углами, одежда заляпана грязью. Вероятно, перед смертью девушку пытали так… что она умерла.

Кулаки Теодора сжались от ненависти, ярости, гнева. Потрясенный, он не мог выдавить ни звука. Лишь содрогался от каждой волны боли, что накатывала изнутри всплесками, как горная река на камни.

– Расступитесь!

Тео отшагнул. Двое поднесли еще одно тело, и, едва увидев белую ткань, Теодор вскрикнул. Двое Охотников уложили подле Иляны Германа. Санда зашлась плачем, и вдруг Тео почувствовал ее руки на своем предплечье: девушка, всхлипывая, уткнулась в его плащ.

– Герман…

Никто, кроме Тео, не знал, что на самом деле это Гелу.

Но было уже неважно.

Теодор шагнул к Гелу и склонился над ним, всматриваясь в бледное лицо. В пустых заячьих глазах отражались быстро плывущие в небе облака. Тео протянул руку – его пальцы на миг отразились в стеклянных глазах мертвеца – и опустил юноше холодные веки.

Тео не мог поверить. Еще час назад он говорил с ним.

Гелу был живой, теплый, из плоти и крови. Говорил и сидел рядом, мастеря дудочку. Тео слышал его дыхание. Голос. Теперь этого не стало. Мгновение было очень хрупким. Теодору не верилось. Нет, не верилось.

Но он попытался осознать то, что был должен. Никогда больше он не заговорит с парнем. Жизнь в нем замерла. Остановилась. Ушла.

Куда – Тео не знал. Наверное, в пустоту.

После смерти люди исчезают. Не остается их голоса, запаха, дыхания. Мыслей. Надежд. Желаний. После смерти нет ни-че-го. Просто пустота. И даже меньше, чем ничего. Час назад Тео орал на Германа, плевался в него. Был готов его убить. И убил бы, не уберись тот вовремя.

А теперь юноша и вправду мертв.

Так почему же Тео не стало легче?

Почему так дурно, так плохо? И почему… черт возьми…

Тео вспомнилось.

«Я жалкий».

«Меня зовут не Герман».

«Ты простил меня?»

«Прости…»

Почему, черт возьми, почему так щиплет глаза?

Рука парня, усыпанная веснушками, – те на синеватой коже побледнели, почти пропали – лежала подле руки Иляны. Тео вспомнил, как Гелу рассказал, что влюблен в Иляну. И что не может быть с ней. Теперь, после смерти, они вместе. Руки лежали так близко, что мизинцы соприкасались.

Вместе, но поздно.

Из кармана Гелу высовывался кончик коричневой трубочки. Флуер. Он так хотел подарить дудочку Иляне.

Но не успел.

Теодор копал яму, стирая кожу на ладонях в кровь. Взбухли волдыри, но он продолжал работать. Только это могло задушить боль. Приглушить ее – но не прогнать прочь. За этот месяц он успел похоронить троих: двоих, кого любил. Одного, кого ненавидел.

Теперь же предстояло проводить в последний путь еще нескольких.

Пусть они провели вместе так мало времени.

Но все они – люди.

Защищали его. Отдали жизни за него, Санду, Шнырялу.

И Теодор был благодарен.

Ему было больно. Жалко. Их. Себя.

Но хуже всего, больнее всего были воспоминания – смешно подумать – сегодняшней давности. Всего пара часов, а уже прошлое, которое не вернуть. Оно ушло вослед мертвецам.

«Тео… ты простил меня?»

Теодор вонзил лопату во влажную почву. Земля чавкнула, когда он отодрал пласт скользкого чернозема и отбросил в сторону. Ком упал монолитной глыбой, тяжело откатился и даже не разбился на кусочки.

Почему Тео все время думал о словах Гелу? Почему?

Змеи в желудке мерзко заскользили, впиваясь во внутренности, высасывая силы. Тео остановился, уставился в черное дно ямы. Стены могилы сдавили со всех сторон.

Скоро сюда опустят Гелу.

Впервые в жизни Теодор хоронил своего врага.

И почему-то его жалел.

После похорон, когда Охотники разошлись, Змеевик подозвал к себе друзей. Тео и девушки уселись у костра, Вик передал всем немного еды и начал разговор:

– Это были те самые нелюдимцы, которых мы собирались окружить с северянами в Брашове.

– Но как они… – начал Тео.

– Видимо, разведчики Йонвы донесли ему про братьев Урсу. Он не стал дожидаться, пока мы объединимся. Судя по всему, разделил нелюдимцев на два отряда: один атаковал нас, а второй… Я послал гонца к братьям Урсу, но, боюсь, уже поздно. Если они выживут, мы встретимся на подходе к Брашову. Нас, Охотников с востока, осталось всего четверо…

Змеевик протяжно выдохнул. Сцепил пальцы в замок.

– Однако Йонва поступил неразумно. Он рискнул, а мы все равно победили. Ценой истребления почти всех Охотников, но победили. Теперь у Йонвы нет стригоев.

– Он может снова набрать отряд?

Змеевик покачал головой.

– Тео, пойми. Нелюдимцы – страшнейшая сила. Даже вдвоем они могут уничтожить целое селение, ты видел это своими глазами. Но стригои – большая редкость. К тому же они могут впадать в спячку. Спят обычно в темных укромных местах: подвалах, криптах кладбищенских часовен, пещерах… И пробуждаются, чтобы убивать. А затем впадают в спячку вновь. Они не люди. Уже нет. Когда-то их было гораздо больше, но Охотники не дремали. И сейчас они рыщут по всей Тран сильвании и с риском для своей жизни уничтожают угрозу жизням чужим. Ведь именно нелюдимцы – настоящая угроза. Не нежители, как думал Вангели. А стригои.

Теодор вспомнил, что говорил Вангели: «Именно тому, кто уже мертв, стать нелюдимцем проще всего». И решился.

– Это правда, что нелюдимцами становятся в первую очередь нежители?

Змеевик оторопело глянул на Тео, затем нахмурился.

– Значит, правда, – зло бросил Тео. – То есть Вангели прав!

– Вангели не прав, – сказал Вик, поднимаясь на ноги. – Запомни это. Были живые, которые уничтожали миллионы людей. Но задумайся. Станешь ли ты потому лишать жизни весь род людской?

– Так, – прищурилась Шныряла. – Если у Йонвы, считай, нет нелюдимцев… То он должен исчезнуть! Помните, как сказал Кобзарь? Эта тварь сгинет, если мы либо найдем эту чертову… э-э-э… Любовь, либо победим его в битве. Мы надрали зад нелюдям, так что теперь Йонва должен свалить! И нам нет нужды искать этот Алтарь! Едем в Китилу!

Она зло ухмыльнулась.

– Подождем вестей от братьев, – сдержанно ответил Вик. – И в Брашов все-таки съездим.

Двинулись на юго-восток ввосьмером. Часть коней оказалась перебита, часть сбежала, но несколько все же бродило неподалеку, их и оседлали.

Теодор же простил Санду, и вновь она ехала с ним. Больше не было того смущения, что он испытывал вначале. Теперь сидеть рядом с девушкой, чувствовать ее руки у себя на спине было для него само собой разумеющимся, да и сама Санда как-то переменилась.

Девушки спаслись от нелюдимцев чудом – пошли на реку стирать одежду, а нелюдимцы напали на лагерь с другой стороны. Радость от того, что они спаслись, до сих пор переполняла Тео: он насмерть перепугался за Санду. Но битва и гибель Охотников сильно повлияли на девушку. И Тео почувствовал, что Санда как-то повзрослела. Даже сама спрыгивала с лошади, когда они делали остановку, а потом и вовсе попросила Теодора возобновить тренировки с оружием. На ее белом веснушчатом лице проступало упрямство – и Теодор про себя ухмылялся: от Шнырялы заразилась? Того и гляди скоро кусаться начнет, чуть ляпнешь что-нибудь не то!

Не давало покоя лишь одно: мысли о погибших. И особенно о Гелу. Тео тысячу раз прокручивал в памяти ссору. Что-то не давало покоя. И Тео наконец понял что.

Из рассказов Вика он знал, что за юным Охотником закрепилась хорошая репутация. Собратья искренне оплакивали его гибель. Парень был юн, но уже успел их не раз выручить. Они с Иляной уничтожили многих нелюдимцев, никогда не отказывали в помощи, даже если это грозило смертельной опасностью…

И Теодор понимал: все, буквально все, что говорят о Гелу-Охотнике, противоречит его воспоминаниям о Гелу-мальчишке.

Гелу-мальчишка был трусом. Забитым трусом, которого поколачивал отец-пьяница. И еще подхалимом. Всегда искал сильного, чтобы за его счет что-то получить. А в ту самую ночь… Он колебался, когда обвиняли Тео, но не посмел сказать слово против Думитру, и гад оставил Теодору шрам.

Теодор никогда бы не простил того Гелу.

Но взрослый Гелу был другим.

Как трус превратился в Охотника, пожертвовавшего собой ради других? Ради самого Тео? Как?! Могло ли вообще такое произойти? И как бы ни был силен гнев Теодора, он понимал: каким-то чудом это произошло. Тот Гелу, которого он встретил, а после похоронил, был не Гелу.

Новое имя действительно дало ему новую жизнь.

И того, нового Гелу – Германа – Теодор жалел.

И жалел, что наговорил ему ненужного.

«Тео, ты меня простил?..»

Если бы он мог отмотать время вспять…

Но уже было поздно.

…и сотрется память о них, изгладятся могилы и порастут травой, и колесо времени покатится дальше, но огонь будет жить вечно.

Глава 18. О последних словах Вороны

Темной ночью, опять же перед рассветом, они добрались равниной к долине между горами – снизившиеся было до предгорий, Карпаты тут выросли вновь.

В рассветных лучах они проехали по городу, цокая по брусчатке. Нежители надели маски, чтобы живые ничего не заподозрили. Миновали арку и выбрались в Старый город – то поселение, вокруг которого и выросли все остальные дома. Над древнейшей частью возвышалась гора Тымпа. Поросшая темным лесом, она затмевала звездный свет.

– Когда-то на вершине Тымпы, – проговорил Змеевик, – стояли алтари даков. Они поклонялись там своим богам. Даков уже многие века как нет, стоят лишь их курганы… Интересно, когда исчезает народ, исчезают ли его боги вместе с ним?

В Брашове было много узких улиц, сказочных старых домиков, покрытых цветной черепицей, и древних церквей. Миновав старую часть города, обнесенную крепостной стеной, маленький отряд углубился в лес Тымпы. Как только поднялись по тропке, по одному ему ведомым приметам Змеевик вывел к лагерю северян.

Северяне уже пировали вовсю. Возле костра сидело восемь человек, из которых выделялись двое в медвежьих шкурах: в свете костра Теодор различил, что лица этих двоих одинаковы. Только один бледный и будто посеревший. Нежитель. Другой, брат Урсу, завидев Вика, бросился вперед:

– Ба-а-а! Пожаловали! Ну, вовремя: мы тут уже медвежатину жуем!

Он расхохотался и стащил Вика с лошади.

– Ну, привет, братец.

Здоровяк заключил Вика в объятия. Косы Охотников так и зазвенели, сталкиваясь друг с другом, и не сказать, у кого колец было больше. Охотники у костра загалдели, поднимая кружки, а как приметили девушек, то и присвистнули. Спешившись, Тео сразу дернул Санду за руку к себе.

– Добро пожаловать, дамы! – Округлое смуглое лицо Урсу расплылось в улыбке, и он наигранно отвесил поклон Санде, взмахнув кружкой. Затем Урсу уставился на Шнырялу. Та сплюнула на землю и ответила сердцееду таким взглядом, что Тео почудилось: еще чуть-чуть, и каштановые кудри на макушке молодого мужчины вспыхнут.

– Надеюсь, жратвы у тебя столько же, сколько и слов, болтун! – рявкнула Шныряла. – Хватит языком чесать, давай нам уже хавать!

Спрыгнув с лошади, она уперла руки в бока. Урсу оторопел. Глаза его округлились, в них вспыхнули искорки.

– Что это за дама? – шепнул он Вику.

Взгляд его продолжал гореть. Вик закашлялся в кулак.

– Ну… наш друг…

Шныряла прожгла Змеевика яростным взглядом, хмыкнула и протопала мимо.

– Проходите, проходите! Еды навалом – тут за нами увязался медведь. Вконец одичалый: задрал нескольких городских, что полезли на гору, ну так и мы его с братцем…

Все прибывшие расселись вокруг костра. Тео по-прежнему держал Санду при себе, и та не сопротивлялась – девчонка явно чувствовала себя неуютно среди когорты буйных мужиков. А вот Шныряла плюхнулась на камень и, выхватив у кого-то из рук тарелку с мясом, принялась ее опустошать под удивленные взгляды. Обглоданные косточки она бросала в костер и то и дело прикладывалась к кружке. Ее острое личико по-прежнему кривилось от недовольства, а Урсу так и стрелял в нее глазами – Шныряла, правда, этого и не замечала. Зато замечал Вик: он сидел как в воду опущенный и то и дело кхекал, что было на него совсем не похоже.

Из разговоров стало ясно, что братья Урсу – как Змеевик с Харманом, только для северян. В детстве их украли цыгане, и все, что они помнили о прошлом, – это фамилия Урсу. То есть Медведь. У цыган они ухаживали за ручным медведем, но как-то тот взбесился и напал на старшего брата. Младший его защитил ценой жизни. И вернулся нежителем-бераколаком, то есть перекидышем-медведем.

– Ох и достали нас медведи, – вздохнул старший Урсу. – Ей-богу, когда уж отстанут? Чуть в лес – сразу какой-нибудь шатун притащится. Проклятье медвежье, чтоб его… Но напасть у нас была и похуже…

Урсу звучно отхлебнул питье.

– Белый Слепец?

– Белый… Червец, – процедил Урсу и, отхаркнув, сплюнул в костер. – Чертова тварь… Припоздал твой гонец, стригои напали раньше. Мы тоже потеряли добрую половину…

Урсу помрачнел, уставился в костер, потом плеснул из кружки в огонь.

– Братья, братья… Ввосьмером мы остались. Хорошо, мой Названый уцелел – впрочем, мне он всегда братом был, не Названым, а родным! – Он махнул кружкой в сторону младшего Урсу. – Если б его грохнули, я бы этого Белого Червеца так легко не отпустил… Легкая ему смерть досталась. Он появился посередь битвы словно из воздуха: правду говорят, невидимка! Давай орать на нелюдимцев, трясти какой-то ерундовиной блестящей в руках – четки, что ль… А твари совсем озверели. Он вроде как ненависть в них усилил, а они и так злющие – сам черт их, видать, боится! Брат, не знаю, каким чудом мы их порешили. Господь помог, не иначе…

Старший Урсу перекрестился и прочел коротенькую молитву. Вангели, сидевший в отдалении по другую сторону костра, вскинул голову, и Тео заметил, что глаза мэра удивленно округлились.

– Я бросился на Слепца, но… Не представляешь, брат! Прошел сквозь него! Но зато как увидел он, что его нелюдимцы побеждены, издал крик – веришь, громче, чем те твари черные? Аж до костей пробрал! Топнул ногой… и растворился. Сгинул. Так что… – Он плюнул и, утерев нос рукавом, поднял чашу. – До дна пьем! Мы победили Белую Тварь!

– До дна!

Охотники загалдели, застучали кружками. Шныряла разом опустошила свою, и по раскрасневшимся щекам девушки Тео понял, что она уже не совсем трезвая. Вик это тоже заметил. Но в первую очередь – старший Урсу. Он расплылся в ухмылке и встал с места.

– Чего молчим? Оболтусы, давайте музыку!

Охотники вытащили сопелки, наи и заиграли. Старший Урсу вразвалку подошел к Шныряле:

– Не желает ли дама танцевать?

– Дама желает по мордасам надавать!

Урсу хохотнул:

– Это мы мигом организуем! Эй, громче музыку!

Охотники заиграли веселенький жок, Урсу подхватил Шнырялу с земли и, прижав к себе, понесся вскачь вокруг костра. Девушка что-то орала, но Урсу только сильнее ее кружил. Санда захихикала, а Тео вдруг предложил:

– А ты – хочешь?

– Смеешься?

– Нет.

Их обуяла радость. Они победили! Йонва сгинул! Выпитая брага хлынула Теодору в голову и горести отступили. Он подхватил Санду под локоть, и они присоединились к танцующим. Вскоре заплясали и остальные Охотники, и пошла пьянка и танцы до упаду. Тео кружился с Сандой, обнимая ее за талию, и девушка заливисто хохотала, когда он наступал ей на ноги. Шныряла громко топала, размахивала кружкой и ругалась направо и налево, грозя отрезать Урсу ноги, если тот еще раз на нее наступит, а Охотник восхищенно таращился на Дику.

Один Змеевик сидел возле костра точно в воду опущенный. Он, вероятно, пытался делать «пристойный вид», но видок у него был как на поминках.

Шныряла вошла в раж: столько проклятий от нее Тео никогда не слышал. Она кружилась вокруг костра, размахивая платком, и ее длинные золотисто-рыжие волосы полыхали в ночи вторым костром. Урсу завороженно топал следом, а под конец празднества и вовсе бухнулся перед ней на колени.

– Еще не видал такой чертовки!

– И не увидишь! Я тебе глаза сейчас… ик… выколю!

Урсу эта угроза не остановила, он пополз к дикарке, протягивая к ней руку. Шныряла на заплетающихся ногах побрела на свое место.

– Не уходи! Шныряла! Погоди!

– Чего те?

Она развернулась и снова икнула, растрепанная и красная от танцев и вина. Из-за ее спины выглядывал обомлевший Вик.

– ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ!

Музыка взвизгнула и стихла. Кто-то рядом с Тео пробормотал:

– Так, Урсу перепил – уже к нежительнице пристает!

– Стригоем буду, если набрешу: такую невесту и искал!

– Опоздал, голубчик, ик! – хихикнула Шныряла и, потеряв равновесие, рухнула навзничь прямо на колени сидящему Вику.

Тот секунду глядел на нее стеклянными глазами. Шныряла что-то пробормотала. Он склонился, бренькнув косами, и девушка закинула руку ему за шею. Шныряла пыталась что-то выговорить непослушными губами, и едва Вик это услыхал, как вскинул подбородок. На его лице сияло редкое чувство. Победа. Мертвый Господарь подхватил вялую Шнырялу на руки и понес под деревья.

– Кхем, ну, я думаю… Этой барышне нужно просто хорошенько выспаться… Уложу ее спать… Извините…

Тео уловил на его губах довольную улыбку.

Они улеглись под елями на лежанки из лапника, постелив сверху соломенные подстилки. Тео засыпал сытый и счастливый. Новость о том, что Йонва разбит, грела изнутри так сильно, что ему было даже жарко. А может, долю тепла добавило выпитое варево? Он слышал, как веселые Охотники укладываются, перебрасываются шутками и что-то напевают. Шныряла уже давно храпела под елью, а Вик лежал рядом, сложив руки на груди, и смотрел в ночное небо распахнутыми глазами. О чем он думал, оставалось гадать. Урсу улегся тоже, недовольно зыркнув на эту парочку. Кажется, он уже начал смекать, что к чему.

«Два больных нашлись, – хохотнул про себя Тео. – Что один странный, что другой. Глядишь, еще и передерутся из-за нее! Ну и дела, может, и вправду на свадьбе Шнырялиной потанцуем?!»

Костер еще выпускал в небо искры. Забрезжил серенький рассвет. Тео уже почти заснул, как различил, что пришла Санда. Легла и начала возиться.

– Ты чего?

– Уснуть не могу… – пробормотала она. – Не привыкла спать днем…

– Неужто не устала?

Санда замолчала. Вдруг подняла голову и посмотрела в лес. Тео перехватил ее взгляд.

– Что такое?

– Да… показалось…

Это Теодору не понравилось. Он притворился, что спит. Но ясно слышал: Санде неспокойно. Наконец она снова встала и побрела прочь. Теодора разрывали противоречия: с одной стороны, он понимал, что идти вслед за девушкой дурная затея. Может, ничего особенного? И все же… Ему вспомнилось путешествие в Полночь, когда Санда стала секретничать. Тогда Вангели пытался склонить ее на свою сторону, убедив, что Тео опасен…

Вдруг до Тео донесся легкий вскрик. Он встрепенулся, приподнялся на локте. Охотники мирно спали вокруг костра, оглашая громким сопением и храпом округу. Не было только Вангели, который стоял в дозоре.

Теодор выбрался из-под одеяла, надел плащ и пошел наугад, не забыв прихватить оружие. Чуть поодаль он услышал голоса. Санда с кем-то говорила, жалобно, почти хныча. Сердце Тео забилось с частотой кошачьего; он зашагал быстрее и очутился на краю небольшого просвета в деревьях. Под сосной стояла Санда и протягивала руки к кому-то, скрывающемуся в темном густом ежевичнике.

– Пожалуйста…

– Нет… Прости… Я только…

– Что с тобой? Почему ты не выйдешь?

– Пташка, я…

У Тео перехватило дыхание. Он спрятался за деревом и увидел в просвете кустов что-то белое. Санда и Раду говорили.

«Как, ради всего святого, он мог очутиться здесь? За километры от Китилы?! – Теодору почти не верилось в то, что он слышит. – Может, это и не Раду совсем?»

Он чуть шагнул в сторону, стараясь разглядеть белое пятно. Вдруг по ногам прокатилась волна холода. И Теодор мигом этот холод узнал. Он заозирался, вглядываясь в темные стволы.

«Только не это….»

Разговор продолжался:

– Прости меня… прости…

– Раду, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Как ты здесь очутился? Что с тобой? Ты ранен?

– Да… нет… я не знаю, Пташка!

Голос был растерянный, хныкающий. Наконец белая фигура вышла из-за деревьев, и Теодор оторопел: это действительно был Раду. Высокий и угловатый, он казался еще худее, чем был в Полуночи. Слезы блестели в глазах, до того красных, что казались налившимися кровью, и смотреть на них было страшно. Темные, затравленные, угасшие. От Раду разило жутью. Санда попятилась, но парень шагнул к ней, жалобно протягивая руки…

– Пожалуйста… Пташка!

– Что? Что такое? – Голос девушки дрожал.

В спину Тео вновь дохнуло могильным холодом. Он вздрогнул. Нужно уводить Санду! Здесь происходит что-то нехорошее! И вдруг… Тео увидел: мимо него среди деревьев двинулось нечто темное и высокое, проплыло совсем рядом, в десяти шагах, и появилось на краю просвета. Увидев тень за спиной Санды, Раду округлил глаза и захрипел:

– Нет! Прочь! Не подходи! Уйди!

Тень остановилась, а потом попятилась, скрывшись за стволами.

Теодор рванул к Санде.

– Санда, скорее, уходим!

Услышав шаги и голос Тео, девушка вскрикнула и обернулась. Тео подбежал к ней и, схватив за руку, потянул к себе.

– Скорее!

– Пташка! Подожди, я должен тебе сказать…

Но Тео уже потащил Санду прочь, ошарашенно таращась в сплетения ветвей. Где она? Чья?

Неужели… его?

За спиной еще слышалось хныканье Раду, который тащился за ними по пятам. Вдруг Санда начала упираться:

– Подожди, Тео! Куда ты…

– Санда, здесь тень!

Девушка замерла. Тео же смотрел в лес, сжимая нож, хоть и понимал: это пустое.

– Я должен тебе кое-что сказать, – заныл Раду. – Пташка, послушай, я…

Голос нежителя сорвался. Теодор развернулся и уставился на парня, который заламывал руки, а из его багровых, темных глаз по лицу струились слезы.

– Прости… Я совершил ошибку… Я не знал… Он просто пришел и сказал, что хочет поговорить, а потом… Эти четки…

У меня в голове словно помутилось. Не знаю, не понимаю, как это произошло!

Голос его сорвался на крик, и он захлебнулся плачем.

– Что… о чем ты? Что случилось?

Раду замотал головой, стиснул виски руками и попятился. Вдруг за его спиной в просвете ветвей показалась темная высокая фигура. Увидев тень, Санда вскрикнула и дернулась назад, к Тео, но и сам Теодор замер – не в силах пошевелиться, он словно в кошмарном черно-белом сне глядел на сгусток темноты, пришедший из того мира, – и мало-помалу его охватывал уже знакомый ужас, из-за которого тело переставало подчиняться.

– Прости… Прости… – рыдал Раду. – Я не хотел… Не хотел вас предавать… Только не тебя!

Он широко распахнул глаза, и Санда вскрикнула – взгляд Раду был безумен. Глазные яблоки вращались, Ворона закрыл рот рукой и стал давиться слезами. Тень за его спиной качнулась к друзьям, вытянув перед собой длинные дымчатые руки.

– Раду! – Санда бросилась к юноше, но Теодор перехватил ее и прижал к себе. – Раду! Раду!

Тень встала за спиной юноши, выпрямившись во весь рост – будто черная колонна, высился ее дымный силуэт, и черные руки легли на белые вздрагивающие плечи.

– Нет! Она же убьет его!

– Санда, – дрожащим голосом выдавил Тео. – Санда… это его тень.

– Чт… что? – всхлипнула девушка.

– Скорее. Уходим, – осторожно проговорил Тео.

Раду что-то бормотал, глядя на свои исцарапанные запястья. Вдруг тень склонилась и что-то шепнула ему, Ворона задрожал и захныкал, затем вскинул голову. Его взгляд нашел Теодора – и взгляд этот не сулил ничего хорошего.

– Ты… – прорычал Ворона. – Все из-за тебя. Это ты – нелюдимец, не я!

И Раду двинулся к ним, переставляя тощие босые ноги. Тишину леса разорвал громкий хлопок. Раду отшатнулся. Еще один хлопок.

Санда заверещала. Ворона медленно поднял руку и, словно не веря, провел ладонью по животу. На белой истерзанной рубахе расплывалось два красных пятна. Нежитель застонал и повалился навзничь.

Тень за его спиной судорожно дернулась, пронеслась над поляной темным облаком и сгинула. Тео и Санда пригнулись, а когда мрак развеялся, девушка бросилась к Вороне, и Теодор не смог ее удержать. Он обернулся: на краю поляны под елью стояла высокая черная фигура. Лунный луч блеснул на револьвере. Взгляды Тео и Вангели пересеклись на миг – и такая ненависть полыхнула в черных глазах, что Теодор задохнулся.

Санда плакала, что-то кричала и звала Раду, сжимая его белую руку. Теодор, преодолевая дрожь, шагнул и услышал прерывистый хрип Раду:

– Бе… белый… армия… собрал… больше… тюрь… тюрьмы… нелюди… мцы…

Тео упал на колени рядом с Вороной: лицо юноши стремительно синело, на лбу и шее вспухли жилы, он задыхался. При каждом слове из раны толчками выплескивалась кровь. Санда держала его за руку, ничего, вероятно, не слыша, только бормотала:

– Раду… Раду…

– Пришел… сказать… нападет… Алба… Алба… Ю…

Раду дернулся, захрипел и наконец-то застыл. Его распахнутые глаза смотрели в небо, на бегущие там белые облака, но уже их не видели. Сердце в груди Тео тяжело бухало, словно ведро в колодце: сорвалось и падало куда-то вниз, вниз…

На выстрелы прибежали Охотники, засуетились, зарыскали по лесу. Где-то вдали гудел взволнованный басок старшего Урсу, ему отвечал холодный стальной голос Вангели. Наконец пришел Вик и попытался оттащить Санду от мертвеца, но та ни в какую не хотела его оставлять.

Не говоря ни слова, Змеевик дернул Тео за рукав. Теодор наклонился и, обхватив тонкие плечи Санды, потянул ее к себе. Девушка размазывала слезы по лицу, упершись рукой ему в грудь, требовала отпустить ее, но Тео повел ее прочь.

День прошел как в тумане. Все слилось в долгую пелену мглы, окутавшей Теодора коконом. Растерянный Раду, который пришел к ним предупредить об опасности. Могильный холод тени, обнимающей новоявленного нелюдимца. Кровь, расплывающаяся по животу Вороны. Крики. И наконец беспощадный взгляд Вангели. Мэр принял решение молниеносно. Застрелил парня. Так легко и быстро, как Тео не смог бы застрелить даже больную, умирающую собаку. В глазах мэра не было сомнения. Сожаления. Ничего. Только холод и уверенность в решении, которое он принял.

Теодор укутал Санду одеялами, дав ей хорошенько выплакаться. Она не видела, как Охотники рыли могилу там, под ежевичником, как положили в нее Раду. Девушка прорыдала весь день, накрывшись с головой, и Теодор лишь время от времени подавал ей кружки с ароматным горячим чаем, и она, икая, выпивала все до дна. Он бы сам хотел впасть в оцепенение, но не смог, потому что должен был позаботиться о ней.

Наконец, выплакавшись, Санда свернулась калачиком у него под боком и уснула. Теодор отогнул край одеяла, чтобы ей легче дышалось, и посмотрел на осунувшееся, бледное лицо. Веки опухли от слез, веснушки побледнели. Тео не сдержался и провел рукой по вихрастой макушке, коснулся пальцами щеки. Санда не проснулась.

Тео какое-то время обдумывал предсмертные слова Раду, потом пошел к Вику и все рассказал. Змеевик устало поворошил палкой в углях костра.

– Что он имел в виду, Вик? Насчет тюрем?

– Прибыл гонец из Брашова. Снова напали на тюрьму, Тео. Еще когда мы уезжали из Сигишоары, я получил известие, что в одном из злачных мест произошла настоящая бойня. Полицейские посчитали, что местные преступники устроили разборку и поубивали друг друга. Но факты говорят о другом…

– Мне кажется… – выдохнул Теодор. – Мне почему-то кажется… что Йонва с помощью четок обращает в нелюдимцев. Вот как обратил Ворону.

Вик тяжело задышал, уставившись на Тео. Не хотелось верить, что Белый Слепец может обратить любого человека в подобную тварь…

– Но если это действительно так, – продолжил размышлять Тео, – зачем же он собирал нелюдимцев по всей Трансильвании? Наверное, Йонва все-таки не может просто так помахать своими четками перед носом и обратить всех в тварей. Он ведь нас не обратил.

– Не обратил, – согласился Вик. – Но был очень к этому близок…

– Ты о чем?

Вик нахмурился, в задумчивости покусывая губу.

– Причина, по которой возникают нелюдимцы, – ненависть. Они возвращаются, чтобы мстить людям. Когда мы спасли Йонву, он мгновенно настроил нас друг против друга. Подсаживался к каждому, говорил о неприятном, будто специально разжигая в нас огонь ненависти… И под конец разжег. Видимо, больше всего досталось Вороне, и в итоге Йонва смог обратить его до конца… Ведь нежителю стать нелюдимцем гораздо проще!

Казалось, Змеевик сейчас подскочит и куда-то ринется.

– Тюрьмы! – охнул Тео.

Они переглянулись. Братья Урсу, сидящие неподалеку, тоже крякнули.

– Бесы меня задерите, не может быть! – вскричал старший. – Не хотите вы сказать, что эта тварь жива?!

– Он мог остаться в живых только в одном случае… – пробормотал Тео.

– Если у этого гада где-то запрятаны еще нелюдимцы! – прорычала Шныряла.

Охотники какое-то время молчали.

– Ты говорил, Йонва уничтожил заключенных, преступников, – проговорил, холодея, Теодор. – Мы еще удивлялись, зачем ему помогать людям. Но что, если он делал это не для людей, а для себя? Что, если все убитые им – отребья общества, самые опасные из людей! Готов поспорить, он выбирал тех заключенных, кто совершил самые тяжкие преступления! Значит, эти люди ненавидели людей, и поэтому…

– Они смогут вернуться к жизни как нелюдимцы, – завершил свинцовый голос.

Оказалось, что за их спинами стоял Александру Вангели, скрестив руки на груди. Столкнувшись взглядом с Тео, он прищурился. У юноши мурашки побежали по коже от этого взгляда, и он вдруг ощутил себя на месте Раду.

Какое-то мгновение Охотники не шевелились.

– Чтоб меня медведь сожрал, – выдавил Урсу. – Я не мог даже представить…

Мужчины поспешно поднялись, проверили оружие. На лицах всех читался страх, но и мрачная решимость. Теодор оглядывался, часто дыша сквозь зубы: ему казалось, что нелюдимцы уже окружают их со всех сторон.

– Обычно погибшему требуется какое-то время, чтобы вернуться обратно, – процедил Вик. – Неделя. Или месяц.

– С тех пор как мы были в Сигишоаре, уже прошло несколько дней! Это значит, что…

– Скоро у Йонвы будет армия самых бешеных нелюдимцев из всех, что мы знали, – завершил Урсу. – А нас всего двенадцать…

Охотники смолкли. Потрескивал огонь, искры таяли в кружеве ветвей.

– Я дам знать в Китилу, – отозвался Вангели. – Мне пришлют людей.

– Людей, – фыркнул Урсу. – Людишек. А нам нужны Охотники, черт возьми! – Мужчина бахнул кружкой о бревно и скривился. – Охотники! Но где их, скажи на милость, взять? Где?

Он обвел кружкой присутствующих, вытаращив глаза так, будто подозревал, что кто-то из его друзей прячет в мешке орду Охотников.

– Пегий Пес, – отозвался Змеевик.

Урсу покачал головой.

– Он не отзовется. Мы… не в ладах.

– Мы должны попробовать! – В голосе Змеевика послышался металл. – Оставь свое себялюбие! Это наше общее дело, неужели ты не понимаешь? Если мы не остановим Йонву, он наделает себе новых стригоев!

Урсу вскочил на ноги.

– Себялюбие?! Кому ты это говоришь, а? Да этот чертов венгр не отозвался на мою просьбу, когда я в прошлом мае…

Охотники начали кричать, взмахивать кружками и плеваться. Змеевик и Урсу пошли друг на друга, сцепившись в перепалке. Санда проснулась и, выглянув из одеяла, с ужасом спряталась назад.

«Что происходит?! – недоуменно подумал Тео. – Их будто подменили… Прямо как… Ох, черт!»

Он вскочил на ноги и заорал:

– Прекратите! Слышите? Эй! Послушайте меня, я хочу сказать!

Грянул выстрел. Все смолкли и оглянулись. Вангели стоял с револьвером и смотрел так, что никто не захотел продолжить спор. Мэр глянул на Теодора и кивнул.

– Говори.

Тео растерянно моргнул, потом, все еще дрожа, повернулся к Охотникам.

– Это… это все Йонва. Он нарочно так воздействует на людей. Вы не должны ссориться. Вик… – Он умоляюще глянул на парня. – Черт возьми, вы же братья!

Голос Тео взлетел до крика. Он сам от себя такого не ожидал. Охотники оторопели.

– Вы сражались вместе годами. Хоронили своих напарников. Неужели вы сейчас перессоритесь? Это все он, Белый Слепец. Он же… Война.

Урсу сдвинул косматые брови, сплюнул.

– И что прикажешь делать, юнец, а? Чесать языком-то горазд. А делать что будем?

– Вик, – обратился к другу Теодор. – Ты знаешь. Иного пути нет. Мы еще можем успеть! И пошлите за этим Пегим Псом. Кто это вообще?

Урсу усмехнулся.

– Ого, молодой господин, тебе указывает простой мальчишка? Где ты его откопал-то, этого нечесаного, который так всем указывает?

– Он мой сын.

Голос Вангели прозвучал словно лязг стали. Урсу зыркнул на него и прикусил язык. А Теодору показалось, что его ударили обухом по голове. Сердце дернулось и взлетело в самую глотку. «Он мой сын».

– Тео прав, – хмуро отозвался Вик. – У нас нет выхода.

И Змеевик, призвав всех к молчанию, начал рассказывать. О Макабре. О том, как они отправились в Полночь. Переглянувшись с Теодором, он пропустил то, что именно они вызволили Йонву: теперь все выглядело так, будто предатель сам затесался к ним в команду, а потом проник в этот мир. Если бы Охотники узнали, что Вик с Тео и компанией выпустили Йонву, от них бы и пепла не осталось…

– Значит, – сплюнул Урсу, – ты и твоя компания – те, кто может вернуть эту гадость обратно? Я правильно понял?

– Да.

– Если это так – помоги вам Господь найти эту самую… – он громко фыркнул, – Любовь. Иначе, молодой господин, я не посмотрю, что ты тут Господарь. Шкуру с тебя сдеру. И людскую, и змеиную. Понял?

Решительно кивнув, Урсу развернулся к Охотникам.

– Слушайте все меня! Я пошлю гонца в Венгрию и Молдавию, будем просить Пегого Пса и Штефана чел Маре о помощи. Если Бог нас услышит, Охотники присоединятся к нам. А нет… готовьтесь к худшему. Пока же мы сделаем все, чтобы эти, – он обвел рукой Змеевика, Тео и девушек, – нашли свой чертов Алтарь.

– А не сочинили они это все? Звучит как сказка… – с сомнением проговорил один из Охотников.

В этот же миг у его глотки сверкнул нож и остановился в каком-то миллиметре от кожи.

– Я тебе сейчас кое-что кое-куда засуну, – прорычала Шныряла. – И ты поймешь значение слова «сказка».

– Понял, молчу, – сглотнул Охотник.

Глава 19. О Червовом Короле

Теодор никак не мог заснуть. Санда весь день пролежала, спрятав голову под одеялом, а Тео слушал ее мерное дыхание и думал, спит она или же просто не хочет ни с кем говорить, погруженная в свои мысли?

Быть может, он должен радоваться, что тот, кто его ненавидел, сгинул? Но, черт возьми, Теодору было лишь хуже. Раду… всегда ли был он таким или же это Йонва свел его с ума во время путешествия в Полночь? Ведь в турах Макабра Ворона казался Теодору дружелюбным, а потом… что-то в нем резко изменилось, и в конце концов Раду решился на предательство.

Да и Теодор изменился, стал другим человеком.

Тот, прежний, пожалуй, затаил бы удовлетворение: враг получил по заслугам. Но после случая с Гелу Тео стал сомневаться. Кто враг, а кто друг? И может ли первый стать вторым? Когда-то он был уверен, что нет. Но теперь…

Санда, бедная Санда… Теодор знал, каково это – терять друзей. Даже если Раду ее разочаровал, она ведь продолжала считать его другом.

А может, кем-то больше?

Тео и Санда, бывало, сидели так близко друг к другу, и девушка позволяла прикасаться к себе, чтобы помочь слезть с лошади, или во время тренировок, но все же – это было не то…

Тео смотрел в небо, которое мало-помалу начало темнеть. Вот загорелась первая звездочка. Рядом – вторая. Вдруг над лесом что-то вспыхнуло. На темнеющем полотне неба появился оранжевый яркий шар, который буквально прошивал горизонт, оставляя за собой огненный след. Теодор подскочил.

Звезда пронеслась по небу в направлении города и ухнула за ели.

Тео среагировал мгновенно: выбежал на тропу и увидел, что звезда упала в Старом городе, раскинувшемся прямо под Тымпой. Он ринулся, прорываясь через колючие кустарники, к уступу – внизу, на пологих спусках, разрезали зеленые кущи просветы улочек и дома с красными черепичными крышами. Теодор крякнул. Огненный след, оставшийся после падучей звезды, обрывался над площадью, рядом с которой… Тео прищурил глаза: кажется, там белела какая-то церквушка…

Кладбище рядом с церковью? Может ли это быть оно?

«Значит, третья гробница там! И мы опаздываем, потому как стражу гробницы пришлось сбросить еще одну звезду! А что, если и страж прекратит звать, и раскол сомкнется? Нельзя терять времени!»

Теодор метнулся назад к лагерю, разыскал Вика и быстро объяснил ему, в чем дело.

Вик прищурился.

– Стало быть, решено: отправляемся в третью гробницу! Я созову Охотников, чтобы они нас сопровождали. Если Йонва решил устроить засаду, мы одни не справимся.

Они спустились в город пешком. Шныряла обернулась собакой, а перекидышам покрупнее пришлось идти в человеческом обличье – вряд ли кто обрадуется, увидев под окном медведя! Наконец добрались до той самой церкви, на которую указывал Теодор.

– Церковь Святого Николая, – пробормотал Вик, когда они остановились в тени перед красивым старинным зданием: белая церковь поднималась узкими башенками, крытыми темной черепицей. Башенки венчали шпили с золочеными крестами. Территория была обнесена кирпичной стеной.

– Мы проверили, – доложил один из Охотников. – Там вроде все чисто.

– Ну, пошли.

Несколько Охотников остались снаружи, а еще несколько и игроки Макабра один за другим перемахнули через забор. Тео спрыгнул и распрямился: он стоял на церковном кладбище, совсем маленьком, но сплошь усеянном каменными крестами. Тео быстро оглянулся и рванулся к высокому серому надгробию, увенчанному крестом. Камень наискось пересекала трещина: удар расколол даже стоящие рядом каменные чаши с цветами, и стебли стояли черные.

– Вот она!

Тео махнул рукой друзьям. Охотники рассредоточились по периметру, осматриваясь: пока что все было тихо и спокойно. Может, у Йонвы сейчас действительно не осталось нелюдимцев и он ждет, когда вернутся те, кого он уничтожил в тюрьмах, – ждет эту армию? Кто знает…

Тео шепнул заветное слово, и могила начала раздвигаться, открывая широкий проход вниз. Переглянувшись с друзьями, Тео взял зажженный факел и шагнул в могилу первым.

Они брели по темным сырым коридорам, и Тео думал, до чего же этот лабиринт похож на тот, в котором они очутились, когда вышли из Двери в Полночь! От этого становилось жутко. Факелы выхватывали многочисленные надписи, и вдруг Тео запнулся: он осветил знакомую уже фразу, выцарапанную чьими-то ногтями в чуть влажной коричневой стене: «Amor vincit omnia».

– «Любовь побеждает все», – пробормотал Теодор. Он передернул плечами и осмотрелся: они под кладбищем, бродят по пугающему, изрисованному безумцами лабиринту, в гулкой темноте, где и дыхание-то пугает. Любовь побеждает все. Если бы это было так просто…

Издалека донеслась песня. Игроки переглянулись, вскинув брови. Было странно слышать это, но где-то там, в пугающей темноте, наигрывал какой-то музыкальный инструмент и кто-то пел. Высоко и лучисто разливался мужской голос:

– Я наряжал тебя в атлас,

От головы до ног твоих,

Купил сверкающий алмаз…

– Эй, кто это? – рявкнула Шныряла.

Крик понесся по коридору, отражаясь от стен эхом. Шныряла бросилась на голос, остальные поспешили за ней.

– Весь день твой услаждают слух

И музыка, и пение.

Но ты меня, мой милый друг,

Отвергла тем не менее…

Коридоры заполнил звучный, обволакивающий кристально чистый голос. Струны звучали ясно и чарующе, куда тоньше, чем гитарные, – такой приятный, переливчатый звук…

Даже приближающийся топот не заставил мужчину смолкнуть, он по-прежнему заливался соловьем, не обращая ни на что внимания. Совсем рядом, уже где-то здесь, скорее же…

Тео поднажал, повернул за угол, остальные вылетели следом и чуть не повалились друг на друга.

Прямо перед ними красовалось высоченное, до самого потолка, зеркало в шикарной золотой оправе, с обеих сторон которого горели масляные лампы. В нем сидел необыкновенной красоты голубоглазый мужчина. По его широким плечам рассыпались золотистые волосы, кое-где заплетенные в косицы и перевязанные бархатными бантиками. Мужчина был облачен в парадную алую мантию, с плеч сбегали белые меха с черными хвостиками – шкурки горностаев. На голове красавца сияла золотая корона, в центре которой блистал множеством граней рубин в форме сердца. В тонких пальцах, обтянутых белыми атласными перчатками, мужчина держал золотистую лютню и изящно перебирал струны, аккомпанируя себе:

– Твоим зеленым рукавам

Я жизнь безропотно отдам,

Зеленые, словно весною трава,

Зеле-е-ные рукава-а-а…

Чудесный голос взлетел, словно птица, струны бренькнули в последний раз, и лютня смолкла. Красавец ослепительно улыбнулся, осматривая подошедшую компанию; в нем чувствовалась стать, гордость, величие, и от единой его улыбки все озарялось. Даже Теодор почувствовал, будто все горести на миг отступили, когда он взглянул в лучистые голубые глаза.

– Добрый вечер, молодые люди. – Голос мужчины очаровывал.

Шныряла открыла рот что-то вякнуть по обыкновению, но не смогла. Только выдавила:

– Д-доброе утро.

– Вы – Червовый Король? – ахнула Санда.

Улыбка златоволосого красавца стала еще шире. Он отложил лютню на столик, где также лежали держава, украшенная самоцветами, и широкий короткий меч. Выхватил свиток из рукава и зачитал, по-прежнему улыбаясь:

– «Эта карта – единственная в своем роде; о ней почти ничего не известно. Она независима и обладает тайной мудростью. Весел, оптимистичен, изобретателен. Главное преимущество – феноменальная притягательность, может ослеплять окружающих своей харизмой. – И красавец, приподняв брови, будто впервые увидел это примечание, дополнил: – Любит котят».

– Это был недостаток? – хмыкнула Шныряла.

– Недостатки? Какие недостатки?

Король искренне не понимал.

– Да ладно, не прикидывайтесь!

Шныряла чуть нагнулась к пергаменту и прочла то, что было написано на его обратной стороне:

– «Недостатки. Переменчив, двуличен. Из дружелюбного человека может мгновенно стать опасным врагом, и наоборот».

Игроки опасливо покосились на Короля. Мужчина развернул свиток обратной стороной к себе и хмыкнул.

– С этой стороны тоже что-то написано? Не знал! – И он поскорее упрятал пергамент в рукав. Затем взял в правую руку усыпанную камнями державу, а левой поднял меч, гарду которого украшало выкованное изображение червей, поверх которого была начертана буква K. Приосанился и улыбнулся.

– Рад приветствовать вас, дорогие искатели. Вы услышали мой зов, чему я сердечно рад. Что же, настал час, чтобы открыть дверь…

И тут Король закатил долгую, пространную речь, из которой Теодор понял только одно: любовь побеждает все, а остальное неважно.

– А можно… – еле выдавил Теодор.

– Да, дорогой мой?

– МОЖНО НАМ УЖЕ ПРОЙТИ?! – выпалил Тео с такой мощью, что зеркало задребезжало.

Король округлил глаза.

– Вам не понравилась моя речь?

– Очень понравилась, – дружно соврали все четверо. – Просто мы спешим.

– Ах, ну разумеется. – Король ничуть не смутился. – Я хотел только добавить, что человек без любви…

– Не надо! – взмолилась Шныряла. – Просто пропустите нас!

Король нахмурился.

– Хм, все это очень странно. Мою речь прерывают! Такого еще не бывало…

Он прищурился и пристально оглядел их с ног до головы. Задержал взгляд на шраме Теодора, прищурился еще сильнее. Что-то Королю явно не нравилось. Он отложил державу, вынул из-под мантии пенсне и водрузил его на переносицу. Затем еще раз тщательно осмотрел каждого, начав со Змеевика, при этом задержал взгляд на левой стороне груди, где билось каменное сердце, и забормотал что-то под нос. Потом переключился на Шнырялу и еще сильнее помрачнел.

– Злоба… Безапелляционность… Своенравие… Пренебрежительное отношение к окружающим, – пробормотал он себе под нос.

Наконец Король перевел взгляд на Санду и просто покачал головой.

– Что ж, – вздохнул он. – Вижу я, вы вовсе не те кандидаты, которых я ожидал. Да, Дама говорила… Но я вижу, что мои предшественники успели над вами хорошо потрудиться и развеяли часть тьмы, окутавшей ваши сердца. Что ж, что ж… Может быть…

Тут Король вперился лазурными глазами в Теодора. Его взгляд остекленел. Король что-то судорожно пробормотал, бросил взгляд за спину Тео и вскрикнул:

– Прочь!

– Но… погодите, что?

– Я СКАЗАЛ, ПРОЧЬ!

Голос Короля грянул так, что зеркало зазвенело и зашаталось, грозя вот-вот разлететься на кусочки.

– ВЫ ПОСМЕЛИ ОСКВЕРНИТЬ ГРОБНИЦУ СТРАЖЕЙ ЛЮБВИ! – Король Червей вскочил с золотого кресла. – ПРИВЕЛИ С СОБОЙ НЕЛЮДИМЦА? ВЫ, ЖАЛКИЕ ПРИСПЕШНИКИ ВОЙНЫ! Я СОТРУ ВАС В ПОРОШОК СИЛОЙ, ДАННОЙ МНЕ СВЫШЕ! ВЫ НЕ ПРОЙДЕТЕ!

Огоньки масляных ламп заколебались – вот-вот погаснут. Король поднял меч и двинулся на них – казалось, еще шаг, и мужчина выскочит им на головы, каким-то чудом преодолев барьер зеркала. А вдруг и вправду сможет?

– Мы никакие не приспешники… – запищала Санда.

Король ее не слушал.

– НЕЛЮДИМЕЦ! ПРОЧЬ!

Король с ненавистью уставился на Теодора, и юноша попятился – сердце так и ушло в пятки.

– ЗАБИРАЙ СВОЕГО МРАЧНОГО ПРИХВОСТНЯ, ПРИСПЕШНИК ТЬМЫ, И УБИРАЙСЯ ПОДОБРУ-ПОЗДОРОВУ, ИНАЧЕ ТВОЯ ГОЛОВА ПОЛЕТИТ С ПЛЕЧ!

Король размахнулся и швырнул в Тео свой меч. Клинок яростно сверкнул, преодолев зеркальный барьер, со свистом рассек воздух и пролетел в паре сантиметров от лица Теодора. Юноша отпрянул и обернулся: в том месте, куда воткнулся меч, что-то всколыхнулось. Душа ушла в пятки, когда Тео различил сгусток мрака, который тут же осел и, сливаясь с темнотой, скользнул в боковой проход.

«Тень. Моя тень. Она пришла за мной».

Король продолжал гневно вопить, в его руках возникла глефа, и он вновь замахнулся для броска.

– Бежим! – завопила Шныряла.

Змеевик схватил оторопевшего Теодора за шиворот и втолкнул в соседний проход. За спинами просвистело и гулко ударило. Оглянувшись, друзья увидели, что рядом с мечом в стену воткнулось острое лезвие на длинном древке. Вслед игрокам еще долго неслись крики Короля, от которых сотрясался весь коридор. Факелы начали трещать и угасать, и Теодор с ужасом думал, что будет, если в этой наступившей темноте их таки настигнет его тень…

Следуя от метки к метке, игроки нашли лестницу и рванули вверх, топоча и вскрикивая. Факелы потухли окончательно, и друзья сбавили ход, пробираясь на ощупь.

Теодор замыкал шествие.

Окруженный чернотой, он мог думать лишь об одном.

Дуновение холода позади…

Просто сквозняк из коридора?

Или?

«Почему? – думал он. – Почему? За что?»

Наконец они выбрались наружу, Охотники их дожидались, рассевшись вокруг могилы.

– Ничего не получилось, – выдохнул Вик.

Урсу нахмурился. Змеевик покосился на Теодора, затем переглянулся с девушками. Он ничего не рассказал, но Тео чувствовал этот взгляд: Вик уже начал догадываться. Может, и вовсе заметил тень, следовавшую за ними по пятам? А может, понял все еще со стычки с нелюдимцами перед Брашовом? Мог он видеть, как на Тео напала тень? Впрочем, для остальных это наверняка было нападением тени…

Но Теодор знал, что было на самом деле.

Тень пришла не нападать. Тень явилась служить.

Если бы в тот момент Теодор дал слабину, был обуян гневом, как во время путешествия в Полночь, он стал бы этой тенью. И присоединился бы к нелюдимцам, которые жаждали лишь уничтожать…

Тогда, в Полуночи, он не доверял друзьям.

Хотел настигнуть Вангели, ведомый ненавистью к нему. Ведь Вангели убил его тетю. И он совершил непростительное: напал на человека. Почти убил. Каким-то чудом Вангели выжил. И почему-то пришел спасти его, Тео.

Теодор молча брел за остальными игроками – им ничего не осталось, как вернуться к стоянке на Тымпе. В каждом шорохе ему слышались легкие шаги, в каждом промельке черного между стволов виделся черный силуэт… Наконец он не выдержал. Теодор сжал до боли кулаки, зажмурился, чтобы не глядеть по сторонам. Ему было страшно. Окруженный Охотниками, он брел будто под конвоем.

«Если хоть кто-то из них узнает, что у тебя была тень…»

«У тебя есть тень! – крикнул сам себе Теодор. – Она не исчезла, она есть! Ты – нелюдимец! Так кричал Король!»

На стоянке Тео уселся под деревом, закутавшись в плед, и тупо уставился в огонь. Через некоторое время подошел Змеевик.

– Можно тебя на пару слов?

Они отошли от костра, углубившись в темную, влажную тишину леса. Змеевик остановился, скрестив руки на груди. С его широких плеч ниспадал черным каскадом плащ, глаза смотрели ясно и твердо, и все же в них мерцало что-то сродни тревоге.

– Как это понимать, Тео?

Теодор тяжело и гулко сглотнул.

– То есть?

Вик не отвечал. Сверлил взглядом, чуть склонив голову.

– Король говорил о тебе, Тео.

Под пристальным взглядом Теодору стало не по себе. Из холода бросило в жар. Мысли судорожно заметались, и большого труда стоило не выдать беспокойство и твердо ответить:

– Он считает меня нелюдимцем. И я не понимаю почему. Ты знаешь о том, что случилось в Полуночи, знаешь, что было после…

– Ты видел тень? – резко оборвал его Вик.

– Нет.

Голос прозвучал глухо.

Вик изучал, казалось, каждую клеточку его лица. Как бы ни было это больно, но Теодору пришлось солгать, чтобы защитить себя и защитить Вика. Если бы Охотники проведали, что тот привел с собой нелюдимца… Мурашки снова пронеслись по спине леденящей волной.

Змеевик покачал головой, потер переносицу и выдохнул:

– Не знаю, что происходит… Тео, месяц на исходе. Если я не справлюсь с Йонвой до той поры, мне придется уйти. Я дал обещание своим подданным. Змеи не простят. Явятся сюда и потребуют битвы. И мне придется выступить против них. Я должен оставить вас в скором времени и уйти к ним… – Змеевик оглянулся на пробивающееся между ветвей пламя костра и помрачнел. – Но я боюсь за вас. И мне бы не хотелось бояться не за тебя, а… тебя.

Плечи парня опустились, и он ушел. Теодор остался один на один с темнотой леса и мыслями. Его колотила дрожь. Будто впервые ясно предстала картина: Вик – его друг, но он Охотник. Вангели – отец, но также Охотник. И люди, окружившие его заботой, также Охотники. Если кто-то из них узнает… Увидит… Ему конец.

Теодор побрел сам не зная куда. Руки задевали низко растущие замшелые ветви, иголки кололи кожу, но ему было все равно. Через какое-то время он услышал журчание и вышел на поляну, по которой бежал, извиваясь змейкой, ледяной ручеек. Теодор присел на камень и уставился на свое отражение в воде. Он прикрыл глаза, сосредоточившись на своем дыхании и дыхании леса. И вскоре услышал.

Она стояла там, прячась за темными замшелыми стволами. Длинная, вытянутая – слилась с темнотой леса. От тени разило лютым холодом и ненавистью. Ненависть буквально заставляла дрожать воздух между Теодором и тенью – и наплыли самые ужасные моменты из его прошлого. Огонь костра. Боль в правой щеке. Хохот и крики. Вопли умирающего филина. Лиза задыхается в его руках, и пальцы заливает ее кровь…

Теодор задрожал и сцепил руки в замок.

– Пожалуйста… – прошептал он.

И в этот миг…

– Тео?

Кобзарь!

Теодор распахнул глаза. Его вновь позвали – громко и четко, откуда-то снизу. Теодор с удивлением уставился на кольцо – из хрустального глаза, будто из маленького окошка, смотрело знакомое лицо.

– Кобзарь! – вскрикнул Теодор.

Счастье забурлило по крови, будто он выпил стакан увеселительного напитка. Юноша бросил взгляд на лес – тень исчезла.

Теодор снова всмотрелся в кольцо и тут заметил, что лицо музыканта не радостное, как обычно: щеки измазаны чем-то темным, глаза запали. Шляпы нет, кудри спутались и потускнели. Сам музыкант казался каким-то жалким и растерянным.

– Кобзарь, ты знаешь, Йонва…

Музыкант приложил палец к губам:

– Тише, ради бога, тише. Мне все известно.

– Почему вас так долго не было? Где вы? Нам нужна ваша помощь!

Кобзарь замялся.

– Я в тюрьме.

– Что?!

– Смерть узнала, что я помогал тебе. И… она меня…

Кобзарь уронил голову и закрыл лицо руками. Бубенчики на вороте и рукавах трагически тренькнули.

– Она хочет меня казнить.

– ЧТО-О-О?! НЕТ!

Тео почувствовал, что ворот плаща давит слишком сильно. Воздуха не хватало.

– Говорит… – всхлипнул Кобзарь. – Говорит, не справляюсь с обязанностями… Болт… болтливый… Го-говорю… много лишнего… Одни хло… поты… Нового, говорит, Тео… Найдет нового Глашатая!

Кобзарь тоненько взвыл и мелко задрожал, и до Теодора донесся грустный перезвон его бирюлек. Сердце в груди Теодора забилось быстро, как у загнанного зайца, перед глазами все поплыло.

– Она же не может, – пробормотал Тео. – Не может просто так… Но ведь…

– Не может? Тео, ты забыл, кому я служу…

Кобзарь поднял лицо, и Теодор отшатнулся.

Странно было видеть улыбчивого, радостного Глашатая таким: растерянным, блеклым, пустым, будто высосанное кем-то яйцо, от которого осталась одна скорлупа. Тео присмотрелся: за спиной Глашатая темнела серая, обшарпанная стена, а чуть дальше угадывался узор сетки: прутья решетки.

– Прости…

Кобзарь покачал головой.

– Таким, как я, бессердечным, нельзя иметь друзей. Я знал это, Тео. Знал, что поплачусь за свои слова. Но не сдержался. Понимаешь, видеть каждый раз Макабр, общаться с игроками, помогать им, терять их… Мне так хотелось… Боже, Тео, мне всегда – понимаешь? всегда – в душе хотелось, чтобы кто-то из тех, для кого я был лишь посланником Смерти, разглядел меня настоящего. Ах, Тео… но я забыл, что тот, у кого отняли сердце, не может просто так взять и полюбить. Я забылся…

У Теодора внутри все сжалось.

Смерть казнит Кобзаря.

За то, что он помогал им.

Нет!

– Смерть довольна тем, что Йонва на свободе. Но она боится, что вы ему помешаете. Когда она узнала, что я дал тебе подсказку, Госпожа вышла из себя и приказала схватить меня и отправить в Ноктумгард. В ту самую камеру, где сидел Йонва.

Кобзарь провел ладонью по щеке, стирая сажу. Уставился куда-то поверх кольца, закусив нижнюю губу. Его подбородок трясся.

– Нет! – твердо повторил Теодор. – Нет же.

Он стиснул пальцы в кулак.

Смерть отняла у него все. Родителей. Филина. Тетю. И теперь хочет отнять настоящего друга, который ничего плохого не хотел сделать… От несправедливости у Теодора выступили на глазах слезы.

– Нужно что-то придумать, – процедил Тео. – Я обязательно придумаю что-нибудь!

Нижняя губа музыканта задрожала.

– Прости, мой мальчик… я не смог тебе помочь. Но теперь мне все-таки не так грустно. Впервые за многие века я совершил хороший поступок. Я всегда боялся, понимаешь? Мне было страшно выступить против нее… Хотя я желал. Конечно, желал. Смерть обманула меня, отняв сердце, ты ведь знал это. Но, Тео, люди без сердца, оказывается, такие трусы…

– Вы не трус!

– Теперь, пожалуй, нет. – Кобзарь слабо улыбнулся. – Благодаря моей подсказке вы сможете открыть Алтарь. И когда вы выпустите Любовь, Тео, мир озарится… И если мое заключение – это плата за счастье, да будет так. О, ты еще не видел, как она прекрасна.

Волшебный Кобзарь покачал головой, на его бледных губах скользнула призрачная улыбка, а лицо озарилось полузабытым светом:

– Я видел ее, Тео. Видел Любовь, да будет свет ее ярче солнца… Она прекрасна в своем величии. Когда слышишь ее песнь, забываешь обо всем – будто все ангелы небесные и птицы, что таятся в лесах, вспорхнули тебе навстречу и поют для тебя. Тебя одного. И от ее пения, Тео, веришь… – глаза Кобзаря засверкали, – душа наполняется теплом, и ты согреваешься от величайших звуков, какие слышал мир. Ибо мелодия та сильнее, чем Смерть, она стирает все преграды, всю тьму и все тени. Люди, погрязшие в холоде и ненависти, забывают про вражду. Забывают даже про Смерть, Тео. Ибо Любовь побеждает все…

– Я спасу вас, – прошептал Тео. – Когда я вызволю Любовь, если она побеждает даже Смерть, я попрошу ее… Попрошу вызволить вас… Она ведь сможет?

Казалось, Кобзарь вот-вот заплачет.

– Я… не знаю.

– А я знаю, – твердо сказал Теодор. Будто что-то ему подсказало. – Все будет хорошо. Карты сказали, Любовь наградит своего стража. Я хочу… хочу, чтобы она спасла вас!

Кобзарь смотрел на Теодора, не отводя глаз. Что-то странное мелькнуло у него во взгляде.

– Ты хочешь освободить меня?

– Да.

– Уверен?

Глашатай Смерти сглотнул.

– Теодор Ливиану… ты воистину не тот, кем был прежде. И послушай внимательно, что я тебе скажу. Просто поверь, пусть не веришь себе сам. Поверь мне, своему другу. У тебя самое чистое сердце из всех, что я встречал.

Теодор почувствовал, как кровь прилила к щекам.

– Даже в самом темном лесу обязательно есть поляна, на которой растут цветы. И твоя поляна, Теодор, скрыта в самой глубине дремучего, холодного, мрачного леса. Но я искал ее в тебе и увидел, Теодор Ливиану. Увидь же ее и ты.

– Вы вновь говорите загадками?

– Нет, – грустно ухмыльнулся Кобзарь. – Какие уж тут загадки? По твоим пылающим щекам ясно: ты все понял.

Тео смущенно потупился, а Кобзарь растроганно поморгал и шепнул:

– Я знаю еще один секрет, Тео.

Какое-то мгновение музыкант колебался, но затем все же решился:

– Третья гробница – последняя. Три могилы указывают путь к Алтарю. «Звезда начинает, ведет и вершит». Алтарь находится в четвертом городе… И в этом городе… будь осторожен, Тео! Тш-ш… – Кобзарь приложил палец к губам. – Алтарь… подумай, Тео, где обычно находится алтарь?

– В церкви?

Глашатай чуть заметно кивнул.

– Алтарь в сердце звезды, Тео!

Кобзарь поднял голову, прислушиваясь к чему-то, бросил взгляд на Тео и шепнул:

– Кто-то идет!

Кольцо тут же заволок туман, и музыкант исчез.

Теодор какое-то время сидел, пялясь на свои руки.

«Алтарь в сердце звезды».

О чем он?

Теодор был без понятия. Третья гробница – последняя. Если он пройдет испытание, то узнает, где Алтарь. Тео поднялся на ноги и уставился в сплетения угольно-черных ветвей, слушая ночное беззвучие. Из-за него Король Червей не пустил его друзей. Из-за него! Он посчитал Теодора нелюдимцем, увидев тень. Но Тео не такой.

«Я не хочу быть чудовищем, – признался Теодор. – Я не чудовище. И не стану им. Я лучше умру, чем превращусь в нелюдимца».

Выпрямив спину, он зашагал к Старому городу.

«Я пойду в эту могилу один».

Уже перевалило за полночь. Теодор ускользнул от Охотников – еще неизвестно, кто страшнее – нелюдимцы или же Охотники, если увидят скользящую за ним тень.

Церковь Святого Николая, белая и светящаяся в ночи, упиралась в ночное небо, грозя проколоть шпилем звездную мантию. Теодор нашел могилу, открыл ее и спустился в лабиринт. Внимательно выискивая метки, оставленные командой, Теодор быстро обнаружил тот самый поворот. К этому моменту он весь вспотел: идти одному по извилистым, гулким коридорам лабиринта было страшно, но больше всего пугала темнота, сгущающаяся за спиной. Теодор то и дело оглядывался, впивался глазами во мрак. Все казалось, вот-вот из вековечной мглы выступит высокая темная фигура…

Наконец он оказался перед тем самым зеркалом. Ярко-оранжевое пламя факела отражалось в черном глянце, скользя по стеклу и рассыпаясь тысячей искр и бликов, в свете которых Тео видел свое лицо – бледное, вытянутое. Брови сдвинуты на переносице, губы решительно сжаты. В глазах горит упрямство – то самое, что не удавалось переломить еще никому.

Тео провел ладонью по стеклянной поверхности.

Пусто. Мертво.

Может, Король ушел?

Но ведь он так никого и не впустил в усыпальницу… А значит, будет вынужден ждать до тех пор, пока не придет кто-то другой. Теодор решился.

– Эй! Я пришел снова… Послушайте…

Тишина окутала, затыкая ватой уши. Кровь прилила к голове и застучала молоточками в висках. Тео обернулся: позади собиралась темнота, а он стоял в пустом коридоре глубоко под землей, и никто не знал, что он здесь…

«Ты сможешь, Ливиану. У тебя получится. Вспомни, что говорил Кобзарь!»

Воспоминание о том, что в нем нуждается друг, придало Тео уверенности. Он вновь обратился к зеркалу:

– Я не знаю, слышите вы меня или нет. Надеюсь, что вы уже остыли и можете меня спокойно выслушать. Я не нелюдимец.

Тео запнулся, пытаясь подобрать слова. И рассказал свою историю: как ввязался в Макабр, путешествовал в Полуночи, боролся с тенью и победил ее. Зеркало оставалось пустым, ни промелька фигуры или света, но Тео упрямо говорил и говорил – убеждал скорее себя, а не Короля, если тот действительно прятался во мгле стекла. Затем Теодор дошел до рассказа о Йонве и том, что нелюдимец, служащий Войне, убил его мать. Помолчал и снова продолжил:

– Я не хочу быть героем. Становиться этим самым Последним Влюбленным, как желали бы другие. Не знаю, что мне это даст. Я просто… просто хочу победить Йонву…

Теодор гулко сглотнул и поднялся на ноги, стряхнул пыль с колен. Тишина. Нигде никого.

– Может, я вовсе не тот, кого вы ждали. Но ведь никто другой не пришел. Пришел я, и я хочу открыть Алтарь. Если нужно пройти испытание, я пройду его. Что бы это ни было. Можете выставить против меня чудище, мне без разницы. Хуже, чем тень, в моей жизни уже ничего не будет.

Тео поднял факел повыше. Посмотрел на лицо в обрамлении длинных волос, на уродливый крест на щеке, поискал в этом лице хоть что-то от Кристиана Вангели – улыбчивого, светлого мальчишки, которым он был много лет назад. Умер ли Кристиан в нем? Или жив?

Тео прищурился, и на миг ему почудился промельк знакомого выражения в лице: его карие глаза посветлели до янтарного цвета, как у совы. Он попытался придать своему лицу дружелюбное выражение, прогнав грусть и озабоченность. «Твоя поляна, Теодор, скрыта в самой глубине дремучего, холодного, мрачного леса».

И Тео увидел. На миг из-под черной маски выглянул мальчишка. Тот самый, которого Тео все еще не потерял, – мальчик, способный любить свою маму, дарить отцу открытку на день рождения, висеть у него на шее, играть с соседской девочкой… Этот мальчишка по-прежнему жил где-то в глубине его сердца.

Тео не видел его множество лет.

Не знал, что хранит в себе Кристиана.

«…но я искал ее в тебе и увидел, Теодор Ливиану. Увидь же ее и ты».

И Тео увидел.

В тишине раздался трагический вздох.

Теодор так пристально смотрел на свое отражение, что не заметил – в зеркале проступили очертания тяжелых гардин, а в левом крайнем углу, прислонившись к косяку, стоял Червовый Король. Мужчина, по-видимому, давно наблюдал за Теодором. Он скрестил руки на груди и внимательно смотрел – так, что Тео на миг потерял самообладание.

Король все слышал?

В зеркале зажегся свет. Король медленно двинулся на середину встал перед Теодором.

– Хорошо, – тихо проговорил Король. – Но я скажу тебе одну вещь. Тебе не избавиться от тени просто так. Она пойдет с тобой и дальше. Чтобы стать Последним Влюбленным, открыть Алтарь, тебе придется потерять часть себя. – Это звучало пугающе, и Король, по-видимому, не решался сказать всю правду. – Когда душа слишком долго пробыла во мраке, вырвать ее можно, лишь совершив невозможное.

– Я сражался с гигантской волчицей! – выпалил Тео. – Я побывал в мире Смерти, прошел через леса, населенные тварями, через Багровые топи, спасся из Ноктумгарда! Я и так совершил много невозможного!

– Но не все, – невозмутимо продолжал Король. – Еще нет.

«Он хочет, чтобы я снова с кем-то сразился? Я чего только не натерпелся! Мне уже на все плевать».

– Ты не прошел самый темный лес в своей жизни, Теодор Ливиану. Свой собственный.

Тео тяжело задышал.

– Ну вот, ты хмуришься и думаешь уйти?

– Нет, – отрезал Теодор. – Нет. Я согласен.

Король развел руками и хлопнул в ладоши:

– Твое задание таково. Ты войдешь в этот зал и встретишь там кое-кого. И ты должен отгадать, кто же он на самом деле. Готов?

Теодор подобрался, коснулся пальцами рукоятей ножей.

– Готов.

– Что ж… тогда добро пожаловать в третью гробницу!

Король отступил, и гардины разъехались в стороны, открывая зал. Теодор проморгался и с удивлением обнаружил, что стекло исчезло, а он глядит в проход.

Рама еще качалась, вероятно, подвешенная на крюке, и Тео не без боязни переступил через нее, вскарабкиваясь внутрь зеркала. Оглянувшись, он приметил над входом в зал надпись – она шла полукругом, будто вывеска над лавкой: «Зал перемен».

«Что бы это значило?»

Положив угасающий факел и взамен подняв с пола лампадку, Тео спустился по пыльным ступеням и осмотрелся. Место было… странным. Всюду косо и криво стояли высоченные зеркала, окружавшие небольшие сцены, а круглые площадки перетекали одна в другую, отделенные тяжелыми бархатными гардинами. Подняв лампу и освещая себе путь, Теодор двинулся вперед.

Однажды к ним в город заехал бродячий театр. Лазар поддался уговорам и привел Теодора в центр, где на площади стоял яркий фургон, одна сторона которого открывала за шторами небольшую сцену, похожую на окошко. Там шло представление кукольного театра. Теодор как завороженный впервые смотрел на выступление: куклы двигались, дергали ручками, говорили друг с другом, и Тео догадался, что там, за ширмой, спрятались настоящие артисты – они и двигают куклы, заставляя тех открывать рот.

Теперь же Теодор находился в зале, подобном тому самому театру: в тусклом свете он замечал в зеркалах очертания человеческих фигур, всюду куклы, замершие то тут, то там в странных позах. Он остановился перед одной из сцен. Разыгрывалась казнь. Кукольный палач замахнулся топором над девушкой, голова которой лежала на плахе. Лицо осужденной выражало ужас.

Сзади закашляли. Тео вздрогнул и обернулся: из зеркала глядел неизвестный мужчина, но Тео с ходу определил, что это также одна из карт. Мужчина чем-то походил на Короля Червей, вероятно, они были братья. Правда, у Короля Червей волосы горели золотом, а глаза лучились голубым светом. У этого же волосы были черные как смоль, глаза – темные, цепкие, вороньи. На голове мерцала серебряная корона, усыпанная черными камнями. В одной руке мужчина держал скипетр, увенчанный перевернутым сердцем – пикой, а в другой – огромные песочные часы.

– Девять минут на загадку и минута на обдумывание. Готов?

Тео кивнул.

Король перевернул песочные часы, и на стеклянное донышко с шелестом посыпались крохотные черные сердечки.

– Я – перемены, знай, мой друг,

Один такой средь всех.

Давай, взгляни сейчас вокруг:

Я – плач, и я же – смех!

Позади Тео что-то зашумело, и он обернулся. Оказалось, деревянные куклы зашевелились, предметы задвигались, везде что-то дергалось, свистело и шуршало. Деревянный петух на заборе вытянул шею и закукарекал, искусственные деревья зашелестели бумажными листьями, свечи с треском вспыхнули. Стоящая рядом с Теодором кукольная девочка громко заплакала, утирая слезы подолом, но в следующий миг кукольный мальчик протянул бродяжке бумажный цветок, и она рассмеялась.

Голос Короля зазвучал тише, звон ссыпаемых сердечек отдалился, и Тео понял, что Король хочет, чтобы он следовал за ним. Тео ринулся вслед, преодолевая сцену за сценой, где куклы разыгрывали маленькие представления. Топор палача обрушился на шею девушки, Тео вздрогнул, но в следующий миг раздался хлопок: топор превратился в крест, палач отбросил капюшон и обратился в священника. Он протянул руку осужденной и помог ей встать. Где-то впереди Король продолжал читать загадку:

– Вода есть яд, а яд – вода.

И нет, быть может, да.

Тео рванулся следом: он видел, как увядающие розы вновь расцветают, на деревьях распускаются почки, из них вырастают зеленые листы, а затем желтеют и съеживаются, вжимаясь в почки вновь, и опять вырываются зеленой свежей листвой.

– Поторопись! – крикнул Король.

Он остановился и потряс песочными часами. Черные сердечки все падали и падали и уже образовали на донышке небольшую горку.

«Думай, думай! – крикнул на себя Теодор. – Написано: «Зал перемен». Здесь все меняется. Листья становятся желтыми, потом снова зелеными. Что-то бред какой-то… Неясно! Он же сам сказал: «Я – перемены». И здесь все меняется, превращаясь во что-то другое. Что же это такое? О чем загадка?»

Тео судорожно соображал, и сердце все ускорялось в груди, но ничего путного в голову не шло. Загривок вспотел, на лбу выступили капельки пота. Тео не выпускал из виду Короля – а тот, исчезнув в одном зеркале, появился в соседнем и продолжил:

– Ключ закрывает дверь, но вот

Забавная игра:

Ведь тот же самый ключ ее

Откроет без труда.

Тео рванулся дальше. Сидящая невдалеке собака вдруг кинулась на него, он с криком отпрянул: деревянная псина клацала железными зубами, громко рыча. Тео вдруг увидел рядом кость, будто приготовленную для этого случая, и бросил в волкодава. Перехватив лакомство, пес сразу успокоился и, замотав хвостом, побежал за Теодором. Тео мельком заметил, как в одной из сцен Смерть занесла руку над девушкой, но та упала на колени, взмолившись, и вдруг – хлопок и вспышка! Черное одеяние Смерти спало, открывая другое, белоснежное. Перед девушкой стоял юноша в ослепительно-белом наряде, золотистую голову украшал венок. Юноша протянул девушке руку, помог ей подняться с колен и повел любоваться бумажным цветущим садом.

Черные бесы, гнавшиеся в другой сцене за грешником, вдруг обратились ангелами. Обтрепанный заключенный в кандалах преобразился, став принцем.

– И я таков, как этот мир, –

Я ангел, я же бес,

И тьма, и солнечный эфир,

Я – сердце, я же – крест.

Теодор рванулся следом, но вдруг кто-то схватил его за локоть. Оглянувшись, Тео оторопел: рука высовывалась… из зеркала. И тут раздался знакомый хрипловатый голос:

– Стой, Ливиану!

Из зеркала таращился Ворона: налитые красной кровью глаза, исхудалое лицо.

– Не уйдеш-ш-шь…

Теодор в ужасе отшатнулся, попытался вырвать руку, но не тут-то было. Раду высунулся из зеркала и зашипел:

– Знаешь, почему ты меня бесил? Знаешь? Потому что мы похожи. Да, что удивляешься? – каркнул Ворона, и осознание того, что он мертв, окатило Тео холодной волной. Чья же это рука?! – Мы оба бедные. Оба изгои. Только я был всегда рядом с ней. Понимаешь? Я! Но когда я погиб, то вернулся нежителем. И не мог с ней быть, никак. Это я понял еще в Полуночи. А ты мог! Ты был живой и мог быть с ней!

Раду дернул Теодора за руку к себе и зашипел:

– Посмотри на себя. Разве ты достоин ее? Достоин? Ты прятал от всех свою тень, чертов нелюдимец, ставил их под угрозу. Ты должен был сам уйти! Сам! Трус.

Ярость вскипела внутри Тео, он выхватил нож и замахнулся, но где-то вдали раздался голос Короля – чуть более высокий и, казалось, угрожающий:

– Таков, как я, и человек –

Ты должен то понять,

Я враг, но, может, друг навек –

Все тот же я, все я!

Теодор занес лезвие над запястьем Вороны, готовясь воткнуть острие в его бледную кожу, и вдруг выхватил взглядом черные цифры. 12.12.12.

– Что смотришь? – ощерился Ворона. – Да, я был ей как брат! И я хотел быть с ней во что бы то ни стало. Но я совершил ошибку. Сказал Смерти «да»! И всю дорогу пытался найти способ что-то изменить. Я не хотел быть предателем! Не хотел! Только не для нее! Я любил ее. И этот чертов Йонва воспользовался моей слабостью. Задурил мне мозги. И я смог преодолеть это лишь под конец…

Ворона шипел и брызгал слюной, и она долетела до Теодора из зеркала, отчего Тео чуть не вывернуло.

– Но я постарался загладить вину. Сбежал от него к вам. Я хотел… хотел предупредить. Передать, что знаю о Йонве. Хотел спасти… ее.

От этих слов решимость Теодора куда-то исчезла, рука дрогнула, и он не мог найти силы воткнуть нож в Раду. А тот дернул Теодора к себе и, уставившись красными глазами, зашипел:

– Скажи мне, Теодор Ливиану, ты готов защищать ее так, как я защищал эти годы, прежде чем вынужден был умереть, чтобы искупить вину? Ты готов на это ради друзей? Ради Санды? Готов?

Ненависть Вороны была столь сильна, что Тео показалось, еще чуть-чуть, и цепкие пальцы переломят ему руку, но он бросил в обезображенное лицо Вороны:

– Да.

– Что ты сказал?

– Да, я готов!

Какое-то время Ворона смотрел на Теодора, люто вращая красными глазными яблоками, потом отпустил руку и шагнул назад. Внешность его мигом переменилась: волосы потемнели, как и глаза, и он обратился тем самым Раду – живым другом Санды, каким был до того, как пропал в Омуте.

– Я прощаю тебя, – кивнул юноша. – Иди.

И Тео, спотыкаясь, рванул прочь. Внутри все дрожало и переворачивалось.

Король встряхнул часами: уже половина времени прошла.

«Скорее! Что все это значит? Что же?»

– Ну, Тео, догадался, кто я?

«Он – Король Пик, это же ясно. У него черные волосы и глаза, в песочных часах – черные сердца. Ответ – Король Пик? Так?»

Король Червей приподнял бровь, постукивая по часам.

– Я такой же, как они все. – Он обвел глазами зал. – Во мне и в людях много общего. Можно сказать, у нас одинаковая суть.

Тео услышал за своей спиной вскрики: в зеркалах пылали костры, где-то улюлюкали и кричали: «Ты – ненормальный, понял? Кивни, урод!», и эти вопли были до боли знакомы. «Урод!», «тварь!», «мразь!» – от криков по телу пронеслась волна ярости, всколыхнулись старинные обиды, уже позабывшиеся, но гнившие внутри все эти годы. Тео слышал, как над ним издеваются. Как дети плюются и хохочут, заставляя его встать на колени перед Думитру. «Ты – сын колдуна. Об этом должны знать все. Все люди в Изворе и не только в нем. Тебя будут узнавать. Поверь. Я об этом позабочусь».

Посреди пышущего пламени, лизавшего черную ночь, стоял Гелу. Маленький, щуплый, с синяком под глазом. Он потупился, не смея поднять глаз, и что-то мямлил. Боялся посмотреть в сторону Тео. Открыть рот и сказать: «Прекратите!» Тео двинулся прочь, не в силах больше слышать ядовитые, мерзкие вопли, но вдруг различил:

– Подожди…

Он оглянулся.

Маленький Гелу смотрел ему вслед. Лицо растерянное, бледное.

– Что? – зло бросил Тео.

– Прости.

Теодору почудилось, он ослышался. Вдали все еще слышались крики и смех, и вдруг раздался дикий вопль, от которого мурашки побежали по коже. И Теодор узнал в нем свой собственный.

«Тео, ты простил меня?» – прошелестел над ухом голос.

Тео попытался сглотнуть, но не тут-то было. Как можно простить? За это? Как?

И все же… Перед глазами встал Герман-Гелу. Взрослый Охотник, который рассказывал о том, как его спасла Иляна. С седой прядью на виске, ужасным шрамом на шее и шрамом-крестом. Почти как у Тео. Который он поставил на себе сам. Чтобы стать Охотником. Гелу по своей воле взвалил на себя ужасное, тяжкое бремя. На такое мог решиться лишь самоотверженный человек. Который сражался с ужасными нелюдимцами и погиб как герой.

Таким станет этот мальчишка.

И Теодор кивнул.

Он отвернулся, не в силах больше смотреть на костер. Крики стихли, будто кто-то выключил звук. Тео бросил взгляд через плечо – там, в зеркале, стоял взрослый Гелу – Герман, и он слабо и грустно ему улыбался. Из кармана жилетки торчала знакомая дудочка – с ней Германа и похоронили, он не успел подарить ее своей девушке. За спиной парня Тео различил Иляну. Они оба улыбались ему и махали рукой на прощание, и сердце Теодора сжалось от боли и жалости.

Они мертвы.

Он никогда их больше не увидит. Они лежат в земле, в могилах, которые он сам и вырыл для своих друзей.

И Тео никогда не скажет Гелу, что простил его.

Никогда.

Он смог сказать это только себе.

– Время на исходе, – проговорил голос Короля.

Верно, десять минут заканчивались. Загадка… О чем она? Что имел в виду Король? Голова гудела, в груди щемило от воспоминаний, Теодору хотелось просто лечь и лежать, он не в силах был о чем-либо думать.

«Давай. Ты должен. Ради Кобзаря. Ради остальных. Пойми, что он хочет! Отгадай! Думай, тупая башка, думай! «Таков, как я, и человек, ты должен то понять». Зеркала показывают тебе, что люди… люди меняются».

Тео бросил взгляд на ту раму, где видел Гелу.

Парень изменился. Из друга стал врагом. Потом снова другом.

Так же и Раду. Значит, он прошел к ним, чтобы спасти Санду, сбежал от Йонвы. Верно, Йонва тоже сумел его околдовать, но Раду поддался ему легче, чем другие, и Йонва сумел довести задуманное до конца. Вот почему Раду будто подменили в Полуночи. Он пытался сопротивляться, но не вышло. В итоге Ворона выступил против Тео, начал лгать. Это вовсе не походило на то, что Санда рассказывала о своем друге…

Значит, вот о чем загадка.

В каждом есть что-то дурное. Но и что-то хорошее. Ключ закрывает, но может и открывать. Деревья желтеют, но весной зеленеют вновь, чтобы снова пожелтеть.

У него, как и у человека, одна и та же суть.

Одна и та же суть!

Голова, казалось, сейчас развалится на куски. Скорее, Ливиану!

Время подходило к концу. Теодор подошел к пристально глядевшему на него Королю. Этот Король – другой. Черный и мрачный, Король Пик. Но внешне уж очень похож на Короля Червей. А что, если они вовсе не братья? Что, если…

– Поторопись, у тебя осталась минута!

«Соображай, Тео! Ответ – Король Пик? Или Король Червей? Или они оба? Оба – это ответ?!»

– Время на исходе!

Тео смотрел, как последние сердечки проскальзывают в узкое отверстие чаш-половинок и с шорохом катятся по сверкающей горке.

И вдруг его осенило.

Нет, не оба.

Один такой на всех.

Он – один. И он…

– Ты Джокер, – выпалил Теодор.

Король, сузив черные глаза, вперился в Теодора. Последние сердечки рухнули на дно.

– Ты не Король Червей. И не Король Пик. Мы не видели, что написано у тебя на пергаменте. И ты не зачитал, что название карты именно Король Червей. Там было сказано: ты переменчив, можешь превратиться из друга во врага, и наоборот. Значит, можешь превратиться также в другую карту. В Червового Короля. Или Пикового. Ты – карта, которая меняет обличье. Ты Джокер!

– Валет червей, шестерка пик –

Никто из них не я,

Меняю много раз свой лик,

Но кто же я тогда?

Король усмехнулся и приподнял подбородок. Он явно тянул время. И Тео ждал тоже. Правильно? Нет? Сердце ускорилось, отбивая сумасшедшую чечетку. Что будет, если он проиграет и ответ окажется иным?..

Третья могила указывает на Алтарь.

Эта самая.

Вдруг Тео заметил, что черная горка на дне часов меняется. Черные сердца одно за другим окрашивались в красное. Одежда Короля также превращалась: из черной мантия стала красной, мех побелел и обратился горностаевым воротником, волосы посветлели. В глазах сверкнула голубизна. Минуту спустя перед Теодором стоял Червовый Король.

«Значит, это был Червовый Король… В чем же тогда загадка?!»

В тот же миг внешность Короля Червей вновь стала преображаться: золотистые волосы посветлели, лазурные глаза побелели и превратились в бельма. Кожа выцвела, обратившись белой как бумага, по ней поползли уродливые шрамы. Улыбка погасла, губы сомкнулись в тонкую линию. Лицо вытянулось и приобрело надменное, холодное выражение. Пышное одеяние обратилось белой робой.

Теодор ахнул.

Перед ним был Йонва.

На белых волосах – железный венец, усеянный шипами. В центре венца – глаз. Йонва поднял руку, перевернул венец, и оказалось, что корона имеет две стороны. И на той, второй, был начертан другой знак.

Острая черная пика.

Тео выхватил нож и застыл. Йонва смотрел сквозь него пустыми бельмами.

– Знаешь, кто я, Теодор Ливиану?

До Тео донесся холодный, сдержанный голос. Но этим было не провести: Тео знал, что Йонва на самом деле – безумец. Беспощадный и кровожадный монстр, который приказал пытать Охотника Дана и убить его Названого, а затем отдать на съедение нелюдимцам…

– Йонва, – прохрипел Теодор. – Тварь…

Йонва приоткрыл губы. Казалось, он сейчас улыбнется. Но уголки рта даже не дрогнули.

– Нет. Я спрашиваю о другом. Кто я?

«Это продолжение загадки?! Стоп… значит, это не Йонва. Это лишь Джокер, который показывает Йонву! Корона у него с пикой… Но я уже видел Пикового Короля, значит, это не Король. Это…»

– Туз?

Тео ошарашенно глядел в зеркало.

– Ты – Пиковый Туз.

– И это тоже.

Одеяние Йонвы стало меняться: роба потемнела, превратившись в черные штаны и свитер, поверх которых появился тяжелый кожаный плащ. Тео с изумлением отшатнулся: лицо Йонвы также изменилось, кожа потемнела, глаза загорелись янтарными огоньками, а волосы почернели и отросли.

Спустя минуту в зеркале стоял… сам Тео. Но в то же время не он. Кто-то другой.

Смерть?!

Двойник Тео сжал губы, сунул руку за пазуху и вынул флуер. Только он прикоснулся губами к дудочке, на его лице открылись многочисленные порезы: лоб пересекла трещина, крестообразный шрам открылся и закровоточил, и Тео с ужасом смотрел на себя самого, истекающего кровью. По его темному лицу, черной одежде и волосам сбегали струи алой крови. Красное на черном.

Теодор попятился и наткнулся на одну из театральных кукол: захлопали крылья, над плечом Тео вытянулась шея деревянного петуха, и птица огласила зал громким «кукареку».

Тео в зеркале перестал играть. Опустил флуер и вновь преобразился, на этот раз в Червового Короля.

– Ты прав. Я Джокер. И мы с тобой, человек, очень похожи. Тот, кто был другом, станет врагом. И наоборот. Человек – не камень. Он вода. И меняется – каждый год, месяц, мгновение своей жизни. Ты никогда не поймешь, кто из тех, кто вчера подал руку тебе, сегодня отрубит твою. Но, остерегаясь врагов, помни: тот, кто хотел тебя убить, быть может, сегодня тебя спасет. Помни об этом всегда…

А теперь ступай за мной.

Они прошли в другой зал, и Теодор очутился в гробнице игрока прошлого Макабра.

Это была крипта, посередине которой стоял каменный саркофаг. На стене висел простой черный крест, и больше ничего не было. Тео остановился перед саркофагом. Юноша его возраста, с тонкими чертами лица, в сутане послушника, шляпе и с крестом на груди. Тео мигом его узнал. Третья могила принадлежала Фредерику Фармеру.

Глава 20. О звезде, которая вершит

Теодор стремглав несся на Тымпу, спотыкаясь на крутой тропинке. Он прижимал к груди карту – пикового короля, добытого в могиле Фредерика Фармера. На оборотной стороне была часть карты Западной Трансильвании, но вот значок Алтаря отсутствовал.

Каждый игрок ключ хранит от двери,

И ключ ты увидишь, лишь сердцем смотри.

Может ли быть так, что каждый из игроков хранил ключ? Тео хотелось проверить одну теорию, но вначале требовалось разыскать Санду и быть предельно осторожным…

Джокер открыл ему воспоминания Фредерика Фармера.

Каталина Кастро, красивая девушка-нежительница, спасла Фармера. Но в битве со стражем юноша потерял глаз. После этого Фредерик стал сам не свой. Когда игроки предыдущего Макабра открыли дверь и оказались в Полуночи, мире Смерти, то Фредерик – юноша в сутане, с крестом на груди и черной повязкой на глазу – повсюду следовал за Каталиной и влюбленным в нее другом Себастьяном. Залы были другие, Тео узнал лишь некоторые. Например, зал с масками и комнату тишины, в которую Себастьян тоже попался, а Каталина его спасла. Эти двое были все ближе и ближе друг к другу, как Тео и Санда, и девушка также не замечала, что друг в нее влюблен, – но Тео это было прекрасно видно.

Фредерик Фармер буквально сходил с ума, подобно Вангели, – он преследовал игроков, пытаясь их поймать, но тем удавалось в последний момент избежать встреч с обезумевшим священником. Но когда Фредерику все же удалось поймать Каталину, загнав ее в угол, и парень уже занес кинжал, девушка крикнула что-то на испанском, и Король объяснил, что нежительница напомнила Фармеру о том, что он у нее в долгу, ведь она спасла ему жизнь.

Лицо Фармера буквально перекосило от ненависти, но все же он отступил и позволил Каталине уйти. Но потом еще долго смотрел вслед, и во взгляде его читалось сожаление.

Себастьян же безуспешно пытался добиться Каталины, но когда они очутились в Ноктумгарде, оказалось, их опередили: Фармер успел вызволить Йонву раньше и сбежал со слепцом той же подземной рекой, что и Тео с друзьями. Каталина и Себастьян бросились вслед. К тому времени, как они настигли и перехватили Йонву, тот уже успел околдовать Фармера и подсказал ему вынести наружу мощный артефакт, способный уничтожать нежителей, – так думал Фармер, но на деле артефакт был губителен для всех людей.

Выйдя из Полуночи, Фармер присоединился к Йонве, и они вместе разожгли войну. Однако в конце концов Фредерик разгадал замыслы Йонвы и понял, что тот является именно Вой ной, а вовсе не его благодетелем и задумал уничтожить все человечество. Да, Фредерик опомнился, но было поздно. Ему пришлось бежать, и в тот момент он проведал, что Каталина и Себастьян ищут Алтарь Любви.

Фредерик отправился по их следу, теперь с другой целью: чтобы помочь найти средство против Йонвы. Фредерик ненавидел нежителей, но он вовсе не желал истреблять людей – в этом они были с Вангели схожи. Когда он все-таки нашел игроков, Себастьян хотел убить Фредерика, но Каталина не позволила. Фредерик присоединился к ним, и они втроем отправились на испытания, позволяющие открыть Алтарь Любви.

Во время этих испытаний Фредерик начал меняться. Пообщавшись с нежителями, он понял, что не все из них враги. И тот взгляд, который он бросал на Каталину, говорил Тео о том, что Фредерик явно скрывал что-то. Причем не только от девушки, но даже от самого себя.

Но затем Каталина и Себастьян исчезли. Фредерик думал, они покинули его, но оказалось, что их похитили слуги Йонвы. К этому времени Фредерик был уже тайно влюблен в Каталину и не мог отступить. Ему не оставалось ничего другого, как открыть Алтарь самому, чтобы спасти девушку и всех людей.

На этом воспоминания заканчивались, и Теодор не видел, что случилось, когда Фредерик открыл Алтарь.

Тео рывком преодолел последние несколько шагов. Вот и та самая раздвоенная сосна, если свернуть направо, он выйдет к стоянке Охотников. Хватились его? Наверняка… Что же делать?

Тео обернулся. Деревья качались, промеж ветвей мелькали далекие огоньки города – где-то в домах горит свет, кто-то не спит поздно ночью. Впрочем, скоро рассвет… По коже вдруг пополз холодок, будто ветер вдруг задул с севера, и внутренности пробрала могильная дрожь. Она рядом. Не ушла. Следует за ним. Тео выискивал силуэт среди ветвей. Где же она?

Тряхнув головой, Теодор решительно двинулся к лагерю. Все или ничего. Больше нельзя оставаться с Охотниками. Еще чуть-чуть, и его раскроют. Но он добыл последнюю карту, и теперь… На стоянке почти никого не было, чуть поодаль Шныряла со Змеевиком о чем-то спорили. Санда сидела, прислонившись к сосне. Тео не стал выходить к костру, лишь выглянул из-за сосен и шикнул. Девушка, увидев Тео, округлила глаза, поспешно встала и подошла к нему. Он же, схватив Санду за руку, увел ее подальше от костра.

– Тео, что… почему тебя не было… все обыскались… мы думали, Йонва… Погоди! Да куда ты меня тащишь…

– Тише, – шикнул Теодор.

Он повел ее на тот самый уступ, с которого открывался вид на Старый город. Усадил на камень, а сам встал рядом и принялся рассказывать о том, что произошло. Санда слушала с приоткрытым ртом, родимое пятно в виде желтого листа на ее шее поднималось и опускалось от быстрого дыхания.

– Ты добыл карту? – ахнула девушка.

Тео протянул ей пикового короля. Санда перевернула карту рубашкой вверх, всматриваясь в черточки дорог и рек, названия городов.

– Но тут ничего не написано… Где же Алтарь?

– Джокер повторил: «Звезда начинает, ведет и вершит».

– Что это значит?

– Понятия не имею, но у меня есть идея. Мне нужны все три карты… Ты могла бы достать ту, которая у Вика со Шнырялой? И не говори им, что я здесь, хорошо?

Санда открыла рот, чтобы задать вопрос, но Тео оборвал:

– Я потом объясню.

Девушка кивнула и скрылась среди ветвей. Теодор дожидался ее со смесью нетерпения и страха. Он чувствовал, что за его спиной меж ветвей бродит нечто опасное и темное, и ему было страшно оттого, что он подвергает Санду опасности. Ее и остальных. Ему здесь не место. Что будет, когда он откроет Алтарь? Поможет ему Любовь? В силах ли она исправить это? И спасет ли Кобзаря?

Карты и Глашатай говорили так, будто Любовь – спасение от всех проблем. Действительно ли это так, Теодор не знал. Все было слишком рискованно. Слишком шатко. Непонятно. И страшно.

Через несколько минут томительного ожидания трава зашелестела, послышались шаги. Тео съежился, но между деревьев показалась не тень, а низенькая хрупкая фигурка. Санда кралась к нему, сжав в руках две карты.

– Кажется, Вик что-то заподозрил…

– Неважно. Давай скорее!

Теодор выхватил из рук Санды карты, на мгновение коснувшись ее кожи – и это прикосновение отдалось в нем и в ней дрожью. Они переглянулись и тут же потупились. Снова это смущение…

Тео постарался придать лицу сосредоточенное выражение.

Он положил три карты на камне в ряд. Они образовывали карту Трансильвании – рисунок на первой перетекал во вторую, а со второй – на третью. Тео сдвинул карты как можно ближе друг к другу и в этот самый миг тучи разошлись, выглянула комета и осветила уступ, камень и карты на нем, и вдруг…

Санда ахнула.

Три отмеченных города – Китила, Сигишоара и Брашов – налились серебристым светом. От них протянулись три сияющих луча, сходясь в одной точке, которая вспыхнула ярче городов. Загорелась и заблестела, и над названием города зажглась семиконечная звезда…

– «Звезда начинает, ведет и вершит!» – воскликнул Теодор. – Так, этот город называется Алба-Юлия… О-о… Помнишь, мы ехали с Виком, и он рассказывал про все города, в которых побывал?

– Да, он много чего интересного рассказывал. Кажется, про Албу-Юлию тоже что-то говорил…

– Конечно! – Тео почувствовал, как к щекам прилил жар. – Он рассказывал про крепость Алба-Юлия. Крепость, выстроенную давным-давно, но не круглую, как все, а… Эта крепость выстроена в форме звезды!

Тео подскочил на ноги. Мысли крутились в голове, как картинки калейдоскопа.

– Алтарь находится в сердце звезды. Значит, он в крепости! В церкви!

Три карты слились краями, образовав одно целое, и Тео поднес карту к глазам. В город Албу-Юлию, над которым светилась огромная звезда, сходились три луча, берущих начало из трех городов: Китилы, Сигишоары и Брашова. И все это вместе походило на…

– Это же треххвостая комета! – округлила глаза Санда.

– Именно. – Голос Тео охрип.

Вдруг он поднял лицо и в ужасе уставился на Санду.

– Раду…

Руки девушки дернулись, от щек отлила кровь. Слово подействовало будто отрава. Но Теодору пришлось сказать то, что он собирался:

– Раду пришел, чтобы сообщить нам об этом.

– О нападении Йонвы?

– Да! Он говорил «белый», и я думал, что это про Белого Слепца, как все зовут Йонву, но Раду, кажется, имел в виду другое… Он знал, что Йонва убивает заключенных, чтобы получить больше нелюдимцев, и готовит нападение! Йонва поджидал нас в каждом городе: у гробницы в Китиле, в церкви Сигишоары, караулил в Брашове – помнишь, Охотники говорили, что он пасется на одном из кладбищ?! А потом не стал дожидаться и атаковал на подходе к городу! А что, если он знает, где находится Алтарь, Санда?!

Тео опустил взгляд на карту, судорожно соображая. Белый… Алба…

– Значит, «Алба» означало не «Белый Слепец», а город: Алба-Юлия. Поэтому нелюдимцев здесь нет. Йонва будет ждать нас со всей ордой… там.

– О боже…

Санда схватилась за голову. Теодор стиснул карту, заскрипел зубами. Что же делать? Алтарь наверняка охраняется стригоями. Прорваться можно будет только с Охотниками… но их так мало. И вдобавок, если он останется, Охотники узнают в нем нелюдимца, и…

Теодор судорожно потер переносицу, на загривке выступила испарина. Он бросил взгляд на кольцо – не покажется ли Кобзарь, не даст ли подсказку? Но Кобзарь молчал. А что, если его уже… Только не это! Нельзя думать об этом! Времени нет, что же делать?!

Санда ждала его ответа, нервно кусая губы. На миг сердце Тео сжалось от жалости. Ему так захотелось поднять руку и провести пальцами по щеке девушки, что от этого желания скрутило живот и рубашка под плащом взмокла. Рука дернулась к Санде, та вздрогнула, почувствовав прикосновение, опустила глаза.

Тео вложил в ее пальцы карту.

– Покажи это Вику, – хрипло сказал он. – Собирайте людей и поезжайте в Албу-Юлию. Йонва наверняка будет ждать их. Но теперь они предупреждены. Пусть знают… Нельзя тянуть время: Йонва наверняка разоряет другие тюрьмы, и чем дольше мы ждем, тем больше у него становится нелюдимцев… Теперь мы знаем его план. Если так пойдет и дальше, мы проиграем.

– Но Охотников так мало… – выдохнула Санда.

Теодор сглотнул.

– Значит, мы должны попытаться победить его другим путем. Я попробую открыть Алтарь.

– Но… как? Там же тебя поджидает Йонва!

– У меня есть одна идея.

Мысль о том, что он собирался сделать, обдала ледяным холодом. Это будто утроило влечение к тому темному, что пряталось за ветвями. В любой момент Тео мог не выдержать, перестать сопротивляться… Но у него есть то, что может ее остановить. Что всегда останавливало тень.

Теодор решился.

Он неловко обхватил Санду за плечи и притянул к себе. Сжал в объятиях и, вдохнув нежный запах пышных каштановых волос, прошептал:

– Мне жаль твоего друга… Может, он и оступился, но явно не заслужил смерть… Это все Йонва. Я отомщу за Раду. Слышишь?

Санда, тяжело дыша на его груди, едва заметно кивнула.

«Я отомщу за всех этим чертовым нелюдимцам. Я не такой, как они. Не такой!»

Тео ослабил объятие и отпустил Санду.

Получилось так, как он и хотел.

Дружеское прикосновение, ничего большего.

– Пока…

Тео развернулся и пошел к краю поляны. Сердце стучало гулко и быстро. Он дурак, но что с этим поделаешь? Нельзя было объяснить то, что он чувствовал: слова действительно пустой звук. Даже после всего произошедшего. После того, как Санда его покинула. Выбрала Раду. Он, дурак, все равно продолжал думать о ней.

За спиной зашелестели поспешные шаги, кто-то крепко ухватил его за локоть. Тео развернулся и наткнулся на горящие глаза Санды. Девушка смотрела на него снизу вверх, задрав подбородок, – Тео был куда выше.

Что-то екнуло внутри, но Тео продолжал спокойно смотреть и молчать.

Санда смущенно скривилась, но заговорила низким, тихим голосом:

– Тео, я просто хотела сказать…

Было видно, как она собирается с духом. На маленьком веснушчатом личике отразились душевные метания, замешательство, стыд.

– Я думаю, ты должен знать… Просто хотела сказать, – сбилась она и покраснела. – Я и Раду… Понимаешь…

– Понимаю.

– Правда?

Тео кивнул. Лицо девушки чуть прояснилось, хотя по-прежнему было грустное.

– Мы были лучшими друзьями, и потом…

– Санда, я понял. Это моя вина: я же знаю, что сам к тебе приставал.

– Ты… – Санда вспыхнула. – Ты не приставал…

Санда отпустила его локоть, и Тео, глядя в сторону, покачал головой:

– Ну, мне следовало немного открыть глаза.

– Наверное, мне тоже.

Санда упрямо сжала губы и сдвинула брови.

– Ты мне нравишься, Тео.

Какую-то секунду ему казалось, он ослышался. В ушах загудело так, словно в ушные раковины залетел пчелиный рой. Теодор, хлопая глазами, таращился на девушку – на ее щеках полыхал румянец, но в лице сквозила решимость и упрямство. Волна чего-то странно-щекочущего, теплого и холодного одновременно, разлилась по телу, и Теодору почудилось, он сейчас осядет на землю подобно снеговику, на который выплеснули ушат горячей воды. Растает, растечется.

Санда смущенно прочистила горло. Тео молчал уже, наверное, минуту.

– Ты… что-нибудь скажешь?

Он наконец опомнился.

– Ты… – решил он не давать слабины. – В каком смысле?

«Она и в Полуночи говорила, что я ей нравлюсь! Но что имела в виду?!»

– Ну…

Санда забормотала что-то вроде «ну давай же, давай», и Тео склонился, чтобы расслышать, а в следующее мгновение девушка быстро вскинула руку, положила ему на затылок и притянула его голову к себе. Встала на цыпочки и вытянулась в струнку, упершись другой рукой в его грудь.

В следующий миг Тео почувствовал на своих губах тепло.

Перед глазами все помутнело, будто наплыло облако, сквозь полуопущенные дрожащие ресницы Теодор едва видел перед собой веснушки. Он зажмурился.

Влажные губы снова прижались к уголку его рта, и Теодор вздрогнул. Ноги вдруг стали мягкими, как у войлочной игрушки, а Санда крепче сжала пальцы на затылке Тео, притягивая его к себе. Ее пальцы на груди скользнули чуть выше, под расстегнутый плащ, и даже сквозь рубашку и свитер Тео чувствовал теплую ладонь у себя на сердце. Вероятно, девушка слышала, как быстро оно бьется, но с этим ничего нельзя было поделать: от прикосновения Санды в голову ударила такая горячая волна крови, что Тео побоялся, не отключится ли от переизбытка чувств.

Губы Санды скользнули чуть правее, Тео приоткрыл рот и попытался ответить, перехватив нижнюю губу девушки, но это прикосновение вышло ужасно неловким.

Он снова вспомнил, что вместо губ у него вареники.

– Что? – послышался голос Санды. – Что такое, Тео? Что-то не так?

Близость девушки, ее рука на сердце, отчаянное, безумное сердцебиение – все нахлынуло такой волной жара, смешанного с желанием, смущением и стыдом, что голос сел, из губ вырвался сип. Откашлявшись, Тео прошептал:

– Я… не знаю… кажется, у меня ничего не получается.

– Ты когда-нибудь целовался?

Кровь прилила к щекам. Было стыдно признаваться: ведь ему уже шестнадцать, черт возьми. Но о каких девушках могла идти речь, если он рос с Лазаром и Марией в глухом лесу? Конечно, когда он бродил по улицам городка, заглядывал в окна, видел там девушек, тайком наблюдал за ними, но не мог даже подумать, чтобы подойти к какой-то из них… Заговорить… На него бы посмотрели как на умалишенного.

Потому Тео не подходил. Бродил по лесам с Севером, в одиночестве. И девушку никогда даже за руку не держал.

– Ну… – Голос предательски сорвался. – Извини.

Санда провела ладонью по свитеру, и Теодору почудилось: еще чуть-чуть, и он не выдержит. Упасть в обморок из-за поцелуя. Так держать, Ливиану! Пальцы Санды коснулись его шеи, прокрались выше. Тео гулко сглотнул. Наконец девушка отодвинулась и посмотрела ему в лицо. Щеки ее горели, глаза полыхали упрямством. Вдруг пальцы нащупали то самое, чего Теодор больше всего стыдился, и он мелко задрожал.

Санда провела подушечкой пальца по очертаниям креста, спустилась ниже и дотронулась до губ.

Тео прикрыл глаза.

Никто не касался его так.

Еще никогда.

По спине прокатилась дрожь, отдаваясь в самую глубину живота. Теодор вновь ощутил влажное прикосновение, дыхание девушки скользнуло по щеке.

– Просто повторяй за мной.

И Тео послушался.

Когда Теодор подходил к лошадям, его ноги заплетались. Перед глазами все плыло, сердце колотилось, спине было холодно от высыхающего пота: ощущение, словно он переборщил с яблочным вином. Услышав шаги, лошади забеспокоились, стали бить копытами и мотать головами.

– Т-ш-ш…

Тео хотел уцепиться за луку седла, но конь, на котором он ехал до Брашова, фыркнул и отступил. «Соберись, Ливиану! Сейчас не время для того, чтобы превращаться в тающего снеговика!» Мысленно дав себе пощечину, Тео отвязал лошадь и потянул за собой. Животное, по-видимому, его боялось.

Тео оглянулся. Только не это…

Ему почудилось, будто между ветвями колышется что-то темное.

Конь тряхнул головой и тихо заржал.

– А ну тише! Погоди! Тсс!

И вдруг позади раздался холодный голос:

– Стой.

Волна паники окатила Тео с головы до ног. Он медленно повернулся. Под сосной стоял Вангели и, прищурившись, смотрел злыми черными глазами. Теодор крепко сжал луку, чтобы лошадь не вырвалась. Животное тревожно всхрапнуло.

– Тебя искали.

– Я знаю.

– Где ты был?

Вангели сложил руки на груди. Тео нервно сглотнул, пытаясь собраться с мыслями. Что делать? Мэр чуть двинул рукой, в белых пальцах что-то блеснуло. Револьвер!

– Я был в третьей могиле, – глухо ответил Тео.

Александру Вангели перевел взгляд на лошадь, оторвался от сосны и сделал пару шагов навстречу. Теодор попятился, конь же уперся, мотнул головой и протестующе заржал. Вангели приближался, продолжая сверлить Теодора взглядом.

– Не подходите.

В руке Теодора блеснул нож. Вангели сжал губы, приподнял острый подбородок. На его груди сверкнул серебряный крест, выскользнув из-за ворота пальто.

– Убьешь меня?

В голосе, казалось, ни одной эмоции.

– А вы меня?

Голос Теодора дрогнул, когда он это говорил.

Вангели.

Вновь картинки зарябили, наслаиваясь одна на другую. Он убил Лизу, его тетю-нежительницу. Уничтожал кладбищенских обитателей. Он садист. Ведь так говорили все. Но в то же время… При взгляде на Вангели в памяти Теодора всплывали картины его детства. В нос ударял щекочущий запах одеколона. Терпкий. Холодный. Строгий. Но родной. И перед глазами стояла улыбка отца, от которой что-то екало в груди. Та самая улыбка, которую Вангели отдал Смерть-Двери, заплатив за проход воспоминанием. Улыбка, которую Вангели подарил ему и вошедшей вслед за мальчиком матери.

Кто же Александру Вангели для Теодора теперь? Кто?

Теодор попятился, а мэр двинулся следом, не сводя с него глаз. Револьвер он по-прежнему прикрывал второй рукой, но Тео-то уже заметил блеск ствола.

– Ты странно ведешь себя последнее время.

В холодном голосе скользнуло что-то сродни беспокойству. Или грусти? Вангели надвигался.

– Я следил за тобой. Что-то происходит.

Вангели сдвинул брови, продолжая шелестеть лакированными ботинками в густой траве. И от шелеста шагающего к нему отца у Теодора внутри все сжалось. Кажется, он понял, что сейчас будет…

– Кристиан.

– Я не Кристиан, – выплюнул Теодор.

Он уставился на отца со всей свирепостью. Ярость всколыхнулась за спиной, тень, отступившая при поцелуе с Сандой, вдруг почувствовала гнев Теодора – впервые за все это время такой явственный, четкий, пылкий.

– Я – Теодор. Ясно? Я не знаю, почему вы спасли мне жизнь, но что бы вы ни думали: я не Кристиан. Я другой. Понимаете? Того Кристиана, которого вы знали. Может, любили. – Голос Тео дрогнул, и горло сжало от нахлынувших слез. – Его нет. Он умер в тот день, когда случился пожар. Теперь я другой человек. И быть может, вовсе вам чужой.

Вангели остановился. Тонкие губы искривились, будто Теодор задел рану, – и в свете кометы, падающем на лицо мужчины, было видно, как бьется жилка на лбу.

– Это правда? – глухо спросил Вангели.

– Что – правда?

– Тень.

Тео тяжело задышал.

– Я видел ее. Думал, того белого нелюдимца, который погиб. Но он, скорее всего, не вернется: еще до конца не обратился, ни на кого не напал. Если такого пристрелить сразу, до того, как он совершит первое убийство, нежитель не вернется… Но это был не он.

Вангели вскинул револьвер и наставил дуло на Теодора.

– Это был ты.

Миг – и Теодор метнул нож. Мэр отшатнулся, а Тео вскочил на коня, пришпорил его, и тот, истошно заржав и приподнявшись на задних ногах, рванулся вперед.

Вангели что-то крикнул.

Тео вылетел на тропу. В висках судорожно билась мысль: «Я бы убил его. Я бы убил его. Я бы убил…» Казалось, еще чуть-чуть, и раздастся свист пули, Тео ощутит жгучий укус в спину – такую беззащитную, открытую для Вангели. И в следующий миг упадет с лошади, скатится в траву и будет лежать, глядя на звезды, и смотреть, как угасает небо. Вангели может попасть в глаз кролика, бегущего на другом холме, говорила Шныряла. Попасть в спину улепетывающего беглеца для мэра проще простого.

Тео несся вниз по крутой тропе, лошадь спотыкалась, хрипела, и, казалось, они вот-вот ухнут вниз, в бездну.

Теодор специально метнул нож мимо.

Он не мог.

Не мог причинить Вангели боль после того, что увидел в своих воспоминаниях.

«Я бы убил его».

А Теодор его убить не смог.

«Я бы убил…» – сказал Александру Вангели, мэр города Китилы.

Но просто стоял, держа в руках револьвер, и смотрел, как Теодор уносится вскачь и тает на ночной тропе.

Значит, и он – не смог.

Теодор спустился со склонов горы Тымпа и помчался прочь от Брашова, по тракту, ведущему на северо-запад. Он пришпоривал коня как сумасшедший, никак не мог остановиться, и конь, обезумев, мчался вперед. То и дело юноша оглядывался на тающий вдали Брашов, спрятанный в долине между горами, и сердце его сжимала непонятная, тягучая и певучая тоска. Глаза слезились – то ли от ветра, то ли от этого неясного чувства, сжавшего сердце в кулаке. Теодор оставлял позади себя все: девушку, которую любил. Друзей, которых любил не меньше, и теперь это понимал. И даже отца.

Он мчался во весь опор, будучи уверенным, что Вангели пустит по его следу погоню. Охотники, узнав про Йонву и Албу-Юлию, недолго будут оставаться на месте. Но Тео надеялся, что они поверят Санде. Змеевик уж точно поверит.

Тео перешел на средний темп, чтобы не загонять лошадь. Ему предстояло долгое путешествие.

Позади опасность. Впереди опасность еще большая.

Он оказался зажат между молотом и наковальней, и единственное, что у него оставалось, – это вера. В то, что он сможет открыть Алтарь. И добудет для мира Любовь. А после этого… что будет после этого, казалось ему неважным.

Глава 21. Об Алтаре Безликой

Тео скакал на запад. Проезжал мимо деревенек, в которых лаяли собаки, дымили бани. На колесах, венчающих трубы домишек, темнели гнезда аистов. Птицы уже вернулись из южных краев, и на рассвете Теодор то и дело замечал крестообразную тень, пересекающую дорогу по направлению к деревне. Природа вокруг пробудилась. Сады пышно расцвели, разливая по округе сладкие ароматы. Мимо проносились равнины и горы, а Теодор все скакал и скакал к западной окраине Трансильвании, где раскинулся древний и загадочный город Алба-Юлия, разросшийся вокруг старинной крепости в виде звезды.

Когда приходила пора ночевать, Теодор сходил с тропы и находил укромные места в лесу, недалеко от дороги. Даже если Охотники ринулись в погоню, он опередил их на полночи как минимум: все же собраться так быстро и выехать у них бы не получилось. Кто-то отлучился по делам, кто-то отправился на разведку. Так что Тео был уверен: у него еще есть фора.

Как-то на закате, когда Тео сошел с дороги и направился с лошадью в рощицу, к реке, с тракта вдруг послышались голоса. Теодор завел коня поглубже в заросли, привязал там и отправился на разведку.

Между ветвями он увидел около десятка конников, которые, по-видимому, устраивались на ночлег. Тоже сошли с дороги и разжигали костер совсем неподалеку. В животе у Тео все скрутилось от тревоги. Он прокрался ближе и, спрятавшись в кустах, пригляделся к лицам, мелькающим средь ветвей в отблесках костра.

Вот тебе на!

Охотники.

И живые, и нежители – у некоторых на плечах шкуры перекидышей.

В волосах что-то поблескивает в отсветах пламени. Кольца. Стало быть, точно Охотники. И даже женщина среди них! Только все незнакомые. Свою компанию и отряд братьев Урсу он хорошенько запомнил. А этих не знал. Теодор вернулся в заросли.

Дела плохи.

А ну как увидят его, перехватят и начнут расспрашивать?

На свой страх и риск Теодор вскочил на коня и быстро, не глядя по сторонам, промчался через лес и выскочил на дорогу. На миг почудилось, сзади донеслись крики, но, может, фантазия разыгралась. Так или иначе, а нужно уносить ноги подобру-поздорову.

Дожил.

Теперь тех, кого считал друзьями и спасителями, боится.

Как самый настоящий нелюдимец.

Тень следовала за ним по пятам, обгоняя скользящие блики света, которые сквозь редкие облака бросала на дорогу луна. И Теодор знал: если остановится, даст волю чувствам – тень овладеет им. Но он сдерживался из последних сил, говоря себе: «Еще чуть-чуть. А потом будет можно…»

Потом он позволит ей взять себя.

Лишь когда Тео доскакал до Сибиу и заночевал по охотничьей привычке на кладбище, ему вдруг пришла в голову ошеломительная мысль. Те Охотники – они же прибыли по тракту с запада и явно направлялись на восток, в сторону Брашова. А что, если это и есть подкрепление? Братья Урсу хотели позвать отряд Пегого Пса из Венгрии – а венгерская граница-то как раз на северо-западе, за Албой-Юлией! Стало быть, Пегий Пес откликнулся на зов трансильванцев и спешил на битву с Йонвой.

«Скоро они встретятся, – сказал себе Теодор, – и отправятся в Албу-Юлию. Но я уже буду там. Буду в тылу врага».

Вздрогнув, Теодор перевернулся на другой бок. Ткнулся носом в плащ и забылся тревожным, мучительным сном. На закате он проснулся и, потянувшись, выбрался наружу. По земле стелился туман, заволакивая кладбище, конь щипал траву под часовней, и Теодор уже хотел было его отвязать и пуститься в путь, как вдруг сумеречную тишину огласил цокот копыт.

Шарахнувшись в сторону, Теодор выглянул из-за стены. Среди туманной мути виднелись какие-то фигуры – кажется, по дороге кто-то двигался. Теодор, согнувшись в три погибели, прокрался к изгороди и выглянул наружу, осматривая дорогу. Процессия двигалась в пепельной пелене, оглушая округу топотом и негромким позвякиванием уздечек. В клубах тумана Теодор насчитал не менее пары десятков фигур – все они, выстроившись в цепочку, двигались на запад, мимо, и через какое-то время стук копыт совсем заглох.

Вот оно что.

Охотники.

Настигли его.

Теодор принялся мерить шагами землю перед часовней, поглядывая на грустного коня. Значит, скоро они будут в городе. А ему придется подождать, чтобы невзначай не столкнуться.

Теодор поужинал и, лишь когда совсем смерклось, решился.

До Албы-Юлии он добрался на исходе ночи. Город раскинулся на равнине, и лишь там, за окраиной, виднелись далекие нагорья – их силуэт едва чернел на фоне блеклого неба. Теодор промчался через город, судорожно соображая, где сейчас могут быть Охотники. Оглядывался, искал глазами, прислушивался. Город еще дремал, но скоро проснется – через пару часов первые ранние птахи откроют окна для нового дня…

Теодор не станет терять еще одну ночь.

Все должно решиться сегодня.

Теодор достиг центра города и остановился среди деревьев – тут, на подъезде к холму, раскинулся дикий парк, все заросло кущами. По городу расползался предрассветный туман: белесая дымка стелилась над землей между старинными домишками, кралась по площадям, и между деревьями тоже клубились перламутровые завитки. Тео поежился, замедлил ход. В сгущающемся тумане топот копыт звучал напряженней, хоть и быстро глохнул. Он привязал лошадь к стволу, про себя молясь, чтобы рядом ненароком не оказались конокрады-цыгане, и принялся за дело.

Вынул из походного мешка отрезок бечевки. Распустил длинные волосы, заплел их в плотную косу, перевязал веревкой и упрятал под плащ, а ворот поднял – теперь со стороны и не догадаешься, что у него длинные волосы. Затем вытащил жестяную кружку, зачерпнул горсть земли и бросил внутрь, плеснул воды. Размешав массу, принялся обмазывать лицо грязью, старательно втирая комья в шрам, чтобы скрыть главную примету. Он также втирал грязь в волосы, лоб, шею, обляпал липкими комьями одежду, а под конец вымазал руки: кусочки земли тут же забились под отросшие ногти. Вид у Тео теперь был, конечно, ужасный. Но не настолько, насколько должен быть. Раскрыв пошире мешок, Тео вынул нечто тяжелое, обмотанное тканью. Внутри свертка оказалась тушка кролика. Тео выхватил нож, вспорол кролику брюхо и, нацедив в ту же кружку крови, глубоко вдохнул.

– Давай же.

И, собравшись с духом, плеснул кровавую жижу себе в лицо. Остатки вытряхнул на макушку, и липкие струйки крови затекли за шиворот. Ничего, зато теперь точь-в-точь один из нелюдимцев, что прятались по подвалам и погребам. У них, правда, вид еще хуже: на одежде не только свежие, но и застарелые пятна крови, ноги босые и замызганные, зубы – желтые, с кусочками чего-то темного, застрявшего между клыками.

Но Тео уповал на то, что во мраке не очень-то разберут. А даже если и заподозрят, у него есть главный аргумент. Его тень.

Спрятав мешок и попрощавшись с конем – тот так и шарахнулся, учуяв запах крови от руки Тео, – он прокрался к возвышению. Там, среди темных стволов, слегка замутненных пеленой тумана, виднелись высокие стены. Выложенные из обожженного красного кирпича, в свете красной кометы они казались багровыми. Стены были могучие, несколько метров высотой.

Теодор вытянул шею, приглядываясь: по ту сторону виднелись крыши зданий, а чуть дальше стояло длинное строение, на вершине которого мерцал крест. Колокольня.

Сердце Теодора зарысило, понеслось вскачь. Вот она. Церковь, выстроенная в сердце звезды, крепости Алба-Юлия. Засев среди зарослей, Теодор судорожно соображал. Стены высокие и гладкие, не забраться. Чуть поодаль в полумраке белел арочный вход в крепость. Луна уже зашла, потемнело, и в рассветных сумерках Теодор осмотрел дорожку. Арка пуста. На страже – никого, лишь деревья бросают тени на тускло мерцающую тропу.

Тео выскочил из укрытия и перебежками, скользя в тенях, так, как он научился за долгие годы бродяжничества по Извору, двинулся к арке. Что откроется по ту сторону? Тео видел часть мостовой за аркой, уводящей вверх, видимо, через площадь к церкви.

Тео подскочил к каменным вратам и запнулся.

В лицо дохнуло мертвящим ветром. Дуновение шевельнуло волоски на голове, и ноги тут же подогнулись от нахлынувшего ужаса. Впереди в полумраке выросли две высокие темные фигуры.

Тени…

Тео стоял и ждал, когда они подберутся ближе: ничего больше он сделать не мог. Холод разливался внутри, сердце оцепенело от леденящей ненависти, которой дышали тени, и сопротивляться этому ужасу было невозможно.

Тени поползли быстрее, и Тео вскричал:

– Погодите! Я… я пришел служить вам. Пришел служить Йонве!

Его неуверенный вскрик затерялся следи туманного полу мрака. На миг в голове Тео мелькнула мысль: хуже этой идеи он не мог придумать! Все пропало…

Сзади раздался хриплый, надломленный голос:

– Кто ты?

Дрожа всем телом, Теодор обернулся.

Перед ним маячили две темные, ужасные фигуры – в полумраке блестели жадные глаза, дыхание вырывалось из впалых грудных клеток с хрипом и зловонием. Один стригой, повыше, с рассеченной наискось щекой, рывком приблизил свое лицо к лицу Тео, и парень отшатнулся.

«Давай, Ливиану!» – рявкнул про себя Теодор. И позволил себе отдаться тем чувствам, что сдерживал так долго. Они нахлынули. Разом. Перед глазами плясало высокое пламя, лижущее полуночное небо. Он слышал крики: «Тварь! Нечеловек! Стой передо мной на коленях, мразь!», вопли обезумевшей птицы, звон стекла, стон матери, которую Тео несет на руках, визг и рявканье нелюдимцев, ожесточенный ледяной вой теней во время бойни под Брашовом, причитания Дана, сжимающего культю, его голос: «Тут нелюдимцы меня схватили, вытянули руку на камень, и этот Белый…»

Ненависть всколыхнулась жаркой, душащей, могучей волной. Ароматы и звуки стихли, будто кто прикрутил. На миг глаза застлал туман – но не белесый, а черный. Все заволокло серой пеленой, сквозь которую Тео едва видел блеск страждущих глаз нелюдимцев. Мир заволокла пелена из тишины, Тео слышал лишь собственное хриплое дыхание и бешеный бег крови. И – далеко за спиной – легкую поступь своей тени.

Она откликнулась.

– Я пришел, – прохрипел он низким, гулким голосом, – служить Йонве.

Нелюдимцы шагнули к нему: плотную черную пелену прорвал хрип из их глоток, в нос ударил тлетворный запах, но Теодор уже отдался тем чувствам, которые сделали его нелюдимцем.

– Что за паскуда такая, а? А ну глянь на него, Жила.

Второй, пониже, с когда-то рыжими волосами – сейчас же макушка облезла и блестела как яйцо, а оставшиеся патлы сбились в колтуны и болтались перед лицом – сунулся мордой к Тео и звучно втянул воздух ноздрями.

– Аррр, – проскрежетал Жила. – Паскудненький какой-то, что ни говори. Пахнет-то слышь как? Кролика жрал, что ль, а, крысеныш-ш-ш?

– Ну жрал! – рявкнул Тео в ответ.

– Аррр! – заклекотал стригой, расширив ноздри и щелкая зубами. – Сожрать, что ли, Косой, а? Жрать-то хочетсс-ся. Очень хочетс-с-ся, с ночи на посту. Никакой человечины уже какой день, а?

Позади Тео всколыхнулись тени, обдав спину мертвецким дыханием. Тело пробрала дрожь, но изнутри вставал жар – в животе клокотал, кипел гнев. И его тень чувствовала это. Шла на зов.

Жила протянул заскорузлую лапу и ткнул Тео в ребро.

– Фу, крысеныш вонючий! – Он сплюнул на сапоги Тео. – Кролик и то жирнее будет, этот тощий как доска. Жрать нечего.

– Слышь, Жила, а не тот ли пацаненок, что нам сказали? Да пасть-то паскудную защелкни, разорался тут. Белый Слепец что говорил: сунутся четверо – поймать живьем, тащить к нему.

– Так то четверо, Косой, у тебя мозги прогнили, что ли? – прохрипел Жила. – Где четверо видишь, где? Один. Значит, жрать можно.

Теодора аж затрясло, когда он услышал про Белого Слепца.

– Да плевать мне на Слепца, слышишь? Жрать хочу. Он, конечно, молодец. Значит, детенышей – к нему на стол, да? А я что, псина, его объедками кормиться? А? Давай сожрем по-тихому никто и не заметит. А, Косой?

И нелюдимцы принялись лаяться, но Теодор взял себя в руки. Уж верно говорил Змеевик: не подобны они людям. Лишь образ былых людей, раз опустились до того, чтобы заниматься людоедством. А уж как говорят… И Теодор, кажется, понял, в чем промах.

Он собрался с духом и, вытащив нож, ткнул в сторону нелюдимцев. Те так и зашипели.

– Эй вы, пасти свои поганые заткните! – прохрипел Тео, стараясь говорить как можно грубее. – Разгавкались тут. Оглохли, что ли? Я вам что сказал? Хочу Белому Слепцу служить. Я – один из вас!

– С какого это ты один из нас? – проревел Косой, но вновь принюхался.

– Сказал, стригой, значит, стригой. Или уши тебе прочистить, харя ты мерзкая?

Косой заклекотал и плюнул в Теодора. Тео тоже набрал слюны и послал плевок точно в грудь стригоя. Нелюдимцы хором зашипели, но в их блестящих, как пуговицы, глазенках скользнуло сомнение.

– Я от самого Брашова за вами топал, зря, что ли? Сами вы крысеныши, я вам на подмогу иду, а вы тут зубами щелкаете, как псины помойные!

Тео вновь сплюнул. Кажется, он вошел во вкус.

– На подмогу, говориш-ш-шь…

– Слепец с-сказал, к рассвету подойдет партия, помниш-шь, Жила?

– Да, что-то такое говорил… дак это не партия, это один. Ты совсем тю-тю, считать не умеешь? То за четверых этого вшиваря принял, теперь партией считаешь. Сдурел?

– Хватит, – рявкнул Теодор. – Пропустите. Не то сам пройду.

– Пройдешь? Как пройдешь, крысеныш?

– Так.

И Теодор окунулся в холодное, темное море. Он был уже не здесь – он крался между деревьями к пятачку перед каменными воротами, где стоял высокий юноша в черном, измазанный грязью и кровью, а почти вплотную к нему придвинулись две омерзительные твари в обносках.

Тень шла к нему, едва касаясь пальцами ног земли. Скользила сгустком ненависти, могильной тишины, ужаса. Нелюдимцы подняли головы, потянули носом и, увидев тень, заклекотали и зашипели.

– А-а, тень, его тень, гляди…

Сгусток мрака застыл на кромке деревьев, по правую руку от Теодора.

– Задумаешь меня сожрать, – рыкнул Тео, – я твою пасть наизнанку выверну, понял?

Косой скривился.

– Да пошли, коли вправду стригой. И нож свой убери поганый. Давай, топай с нами.

И втроем, сопровождаемые тенями, они двинулись внутрь крепости. По булыжной мостовой поднялись выше и зашагали мимо церкви… Теодор заскрежетал зубами, стремительно отдаляясь от Алтаря.

– Хор-рошо, – пророкотал Косой, – мы тебя к Цепеню отведем, он определит куда-нибудь на пост. У нас тут заварушка будет. Слышал, да?

Теодора обдало волной ужаса. К Цепеню?! Что? Он ведь убил его… Хотя… тень-то не уничтожил. Значит, Цепеняг вернулся. «Черт! Если цыган меня увидит, точно узнает. И мне несдобровать. Черт возьми, что делать-то?»

Они прошествовали мимо нескольких нелюдимцев – те, видимо, уже распределились по всей крепости. На каждом углу маячили оборванные фигуры, тут и там в переулках Тео примечал косматые головы. Нигде не скрыться. Да, не придумай он этот ход с переодеванием, его бы тут в два счета слопали.

– Как звать тебя, салага?

Тео судорожно кашлянул. «Теодор Ливиану» явно не то, что они хотят услышать. А что, если… Юноша даже хмыкнул про себя, хоть ситуация складывалась и несмешная. И все же… Кобзарь был бы доволен!

– Я Слизень.

– Чего?

– Мокричный Слизень.

– А… странное имечко, – проворчал шагающий рядом нелюдимец. – Но лады. Я Косой, а это…

– Жила, понял уже, – рявкнул Теодор, и еще никогда его голос не звучал так грубо.

Стригои переругивались всю дорогу. Тео пару раз обернулся: колокольня осталась далеко позади. А где-то впереди Цепеняг, к которому его ведут… Что делать-то?

Тео вновь поглядел вперед, и вдруг его взгляд выцепил на стене лампу. Идея! Он быстро оглянулся: брели пустынным темным проулком. Кажется, никого. Сейчас, или будет поздно…

– Да! – гаркнул Косой. – Задолбался я с этим Слепцом! То ему одно, то другое, а жрать когда? С самого вечера стоим на этих долбаных вратах, чтоб их к чертям разнесло. Ты небось нажравшийся, да, Слизень? А тут, в этой крепости, и перехватить нечего. Но людей трогать не дает, говорит, заметят. А ночью стоять на страже? А кое-кому и днем. Каково, а, Жила?

– Да ты зубами не клацай при нем, а ну как дружок новый чего расскажет Цепеню? А? Хлопот не оберешься. Слышь, Слизень, ты там помалкивай, понял? А не то я твой язык слизневый-то и подкорочу, скумекал, крысеныш?

«Пора!»

Когда они оказались прямо напротив лампы, висящей над аркой, Теодор позвал свою тень. На миг он оказался в дымном, невесомом теле и кинулся вперед, но вдруг словно в болоте увяз: тень не подчинялась.

«Лампу, сейчас же, я сказал!!!»

Тень топталась на месте, боясь дотронуться до огня. На загривке Тео зашевелились волосы: стригои сейчас минуют это место! «Быстро!» Ярость всколыхнулась в нем так сильно, что он вновь овладел тенью на несколько мгновений – и этих мгновений хватило, чтобы он отдал приказ выкинуть руку и схватить лампу.

Тень издала долгий, пронзительный вопль.

– Чё орешь, гнида? – рявкнул Косой, развернувшись к Теодору, но тень уже схватила лампу, разбила стекло и швырнула прямо через головы нелюдимцев в руки Теодору. Перехватив светильник, Тео ткнул им в рожи нелюдимцев. Привыкшие к мраку, стригои отпрянули, закрываясь руками, и в этот момент Тео метнул нож в Жилу. Низкий лысый нелюдимец согнулся, схватившись за воткнувшееся в живот лезвие, и с визгом повалился наземь.

В следующий миг Косой сбил с ног Теодора.

– Ты что, подлюга, творишь, мать твою!..

Тео вскрикнул от боли, когда когти стригоя вспороли ткань на его бедре, попытался сбросить нелюдимца. Наконец, размахнувшись, он грохнул фонарем по косматой башке, и стригой захрипел, осыпая его проклятиями.

– Сволочь ты паршивая… Я тебе сейчас все кишки выпущу, уши отрублю, внутренности твои выжру, крысеныш…

Лицо обдавало могильным дыханием, ногу нестерпимо жгло – нелюдимец впился когтями в мясо, и на миг перед глазами обезумевшего от боли Тео пронеслось что-то черное.

«Сюда, – взмолился Теодор, – сюда… давай же».

Он обрушил весь свой гнев на Косого. Он был в теле тени, приближался со спины к нелюдимцу…

И в это мгновение тень протянула руки.

Тео выскользнул из сознания тени, вновь вернулся в свое. Две дымные руки скользнули по багровой шее нелюдимца, сомкнули пальцы – и стали твердыми, обтянутыми черной обугленной кожей. Раздался неприятный хруст.

Нелюдимец мешком рухнул на Теодора. Парень еле сбросил его с себя и, тяжело дыша, отполз подальше. Чуть поодаль лежал брюхом кверху второй нелюдимец. Тень замерла перед Теодором: высокая, холодная, могущественная. Задрала голову к небу и издала могильный вой, в котором Теодор узнал дикое ликование.

Будь здесь кто-то другой, он бы упал ничком, сраженный этим безумным воем-плачем. Но Тео не чувствовал ужаса.

Эта тень не могла его напугать. Она уже принадлежала ему.

Теодор прислонился к каменной стене. Гулко сглатывая, отдышался и хотел было вернуться к убитым нелюдимцам, чтобы забрать нож, но едва бросил взгляд на трупы, как передернулся от отвращения.

Хрипло дыша, он поковылял обратно к церкви. Бедро нестерпимо жгло, и уже в конце проулка пришлось заняться раной. Ткань вокруг дырки промокла, кровотечение не прекращалось – под штанами по коже сбегали горячие струйки. Теодор порылся во внутренних карманах кожаного плаща: в Карпатах он всегда носил с собой полоски ткани для перевязки. Прислонившись к стене, он принялся перевязывать ногу.

Белая ткань тут же пропиталась кровью.

Плохо дело.

Но хоть идти может, а то нелюдимец так грохнулся сверху – чудом не сломал ничего.

Тео тряхнул головой, убирая волосы с лица: от схватки с нелюдимцем коса выскочила из-за ворота, волосы распустились. Нужно было идти. Скорее. Он вжался в стену, услышав за поворотом шлепки босых ног. Стригои! «Черт! Если бы можно было скользить незримым по проулкам, прямо как тень…»

И вдруг Тео осенило.

То, о чем говорил Вик. Нелюдимцы обычно отсиживаются в укрытии, потому что могут быть в двух местах одновременно: в своем теле и в тени, отдавая ей приказы. Тень же убить нельзя: так стригои и охотятся. Почует человек безудержный страх, обомрет, а видеть ничего не видит: тень для него незрима. Когда же отключится, нелюдимец подберется к жертве, и тогда…

Живые – легкая добыча для стригоев.

А схватить хозяина тени ох как сложно: он всегда прячется, пока тень за него все грязные дела творит. Тео вспомнил, как они гнались за убийцей матери: еле настигли. Что, если…

Теодор вновь призвал тень. Сейчас она явилась быстрее, чем в прошлый раз. Вокруг все померкло, осталась лишь мертвецкая тишина. Тео отдал приказ. И тень повиновалась. Она скользила из переулка в переулок, и Теодор видел ее глазами: вон на углу стоит, натачивая нож, какой-то верзила. Щелкает языком, плюется. Нелюдимец увидел тень, но даже головы не повернул. Не обратил внимания. Тут, в цитадели, на каждом углу тени.

Тень скользнула в другой проулок, и Теодор, крадучись, последовал за ней сквозь черно-белый мир.

Тень выглянула из арки и замерла.

Ее глазами Тео увидел: за углом виднелась стена старинной церкви с высокими готическими окнами. Там, в этой самой церкви, находился заветный Алтарь. Тео рванулся было вперед, но остановился, услышав взволнованные крики, лязганье металла, клацанье зубов. Нелюдимцы не говорили, а будто лаяли, и по суматошным звукам Тео понял: что-то стряслось.

«Наверняка увидели убитых, – мелькнула мысль. – Побежали докладывать Цепеню? Или Йонве? И что теперь, меня начнут искать?»

Мимо пронеслась целая ватага, шаркая лапищами и рявкая. Тео вжался в стену, спрятавшись за водосточным желобом. Он проник в сознание тени и еще раз выглянул: перед церковью маячили черные фигуры. Как тут проберешься? Теодор чуть не взвыл от досады. Спина взмокла, ноги дрожали от усталости, боли и страха.

«Думай, думай, думай». Церковь рядом, но между ним и Алтарем – толпа нелюдимцев. Грязный, окровавленный, дрожащий, Тео уже ничего не понимал. Лишь стоял, прислонившись к стене, чтобы не сползти на землю.

«Мне может помочь только чудо…»

Теодор, сжав пальцы, прижал кулак к сердцу. Он чувствовал, как кольцо Кобзаря впивается в кожу, и беззвучно воззвал к кому-то, сам не зная к кому. К Кобзарю? К Любви? К Богу?

Просто звал и шептал, прося о помощи.

И вдруг раздался долгий, протяжный гул. Сперва Тео не понял, что произошло. Звук раздался вновь, и нелюдимцы на площади словно взбесились: заорали, затрясли оружием. Стригои со всей крепости мчались к церкви, а со стороны ворот в третий раз донесся протяжный клич охотничьего рога.

Теодор не успел сообразить, что случилось, как на площади зажглись факелы, надвигаясь на стригоев. Тео выскочил из укрытия и, спотыкаясь, бросился вперед. Когда он примчался к площади, нелюдимцев уже атаковали фигуры в плащах и с мечами.

Охотники пришли на помощь.

Первый нелюдимец крикнул и рухнул на мостовую. Сверкнули клинки, раздался долгий и протяжный гул – и Охотники бросились вперед, атакуя собравшихся на площади нелюдей.

Теодор стоял на самом краю, глядя на бойню: и теперь это было в разы страшнее. Охотников собралось несколько десятков: видимо, местные объединились с молдавскими и венгерскими собратьями. В центре отряда рубился Вик. Вангели бросался теням под ноги, и когда те касались его длинными руками, Змеевик пронзал их тела мечом. Убить пулей можно лишь живого хозяина, а тень – только разрубить, оттого Охотники-нежители и дрались мечами и кинжалами. Но и пули свистели, прошивая воздух: это живые Охотники добивали стригоев, лишившихся своих теней.

Мечи рассекали воздух, когти рвали одежду, зубы клацали и раздирали глотки. Камни мостовой заливала кровь. По стенам сверху вниз ползли тени – видимо, некоторые стригои рассредоточились по крышам и теперь выслали подмогу. Тео оглянулся: по улицам бежали новые нелюдимцы, впереди подкрепления скользили сгустки мрака, оглашая древнюю цитадель воем.

От разъяренных криков у Теодора все поплыло перед глазами.

Ненависть.

Сколько же ненависти.

Его буквально трясло, и он не мог ничего поделать. Вдруг Теодор заметил среди сражавшихся промельк рыжего. Со Шнырялы содрали платок, и девушка рычала, размахивая ножами, а нелюдимцы все наседали. Каждый Охотник уже был в кольце нелюдимцев: многих уже убили, и оставшиеся сражались изо всех сил.

Тео оглянулся в проулок.

Еще тени.

Сколько же их тут!

Казалось, сгустки мрака наводнили всю крепость – на каждом шагу, на каждой крыше, куда ни брось взгляд – тени…

Ужас сковал сердце Теодора. Он вновь бросил взгляд на площадь, где бились его друзья. Кричали, падали на землю. Умирали.

Теодор, преодолевая все страхи, ринулся в самую гущу битвы. Пуля просвистела в каком-то сантиметре от головы, он сделал бросок влево. Волосы хлестали по лицу, но было плевать. Битва отодвинулась дальше, к входу в церковь, и Тео ринулся вслед.

Скорее, скорее!

Тео взревел про себя, призывая на помощь странное чувство: ненависть, смешанную с любовью. Такого он никогда не испытывал. Он боялся за друзей, которых видел на площади, и ненавидел тех, кто их атаковал.

Хотя сам был считай что нелюдимец.

Тео ворвался в самую гущу сражения. Шныряла вскрикнула и упала, а сверху на нее запрыгнул рычащий нелюдимец. Тео мгновенно понял, что не успеет достать его оружием, и переключился в сознание тени.

– Вперед!

Тень метнулась, виляя среди множества рычащих тел, к Шныряле. Девушка завопила от ужаса.

«Взять его!»

И тень, ведомая желанием убивать, накинулась на нелюдимца и оттащила его от Дики, разрывая глотку визжащему стригою. Шныряла, округлив глаза, перевела взгляд с нелюдимца на Теодора.

– Тео!

– Мне нужно в церковь!

Теодор промчался мимо Шнырялы, рядом просвистело несколько пуль со стороны, где он в последний раз видел Вангели, и Тео запоздало подумал: не отец ли стреляет в него? Кто знает…

Теодор с помощью тени отбрасывал нелюдимцев со своего пути, сдергивал тварей, навалившихся на раненых Охотников. Мимо снова просвистело, и левое плечо обожгла боль. Сцепив зубы, Тео зажал рукав, прошитый пулей, и понесся вперед.

– Быстрее, быстрее!

Он уже поворачивал за угол, когда справа прилетел такой удар, что Теодора впечатало в стену и отбросило на землю. Подняв гудящую от удара голову, он увидел перед собой нелюдимца. Всклокоченные волосы гнездом, черные лютые глаза. Цепеняг! Теодор в панике позвал тень, но она была занята, спасая младшего Урсу от двух стригоев.

Выстрел.

Вздрогнув, Цепеняг пошатнулся: пуля попала ему в спину, и он с воплями повалился на землю. Теодор, упершись рукой в стену, поднялся. Голова еще гудела, перед глазами все плыло. Он заметил, как невдалеке мелькнула черная высокая фигура в пальто, которую затем заслонил кто-то из нелюдимцев…

«Отец! Отец!» – заколотилось в голове. Вангели спас его?!

Но времени выяснять не было. Теодор, спотыкаясь, ринулся по ступеням в церковь. Обхватил окровавленными пальцами ручки, дернул на себя и распахнул дверь.

Внутри по обе стороны стояли шеренгами лавочки. Проход, прямой, как лунная тропа, вел вперед – и там, в глубине нефа, блестел церковный алтарь. Сквозь готические окна виднелось небо: над горизонтом разгоралась красная полоса. Занимался кровавый восход. За стенами слышались вопли и крики, выстрелы и лязганье стали. «Быстрей!» Теодор ринулся по проходу. Что теперь делать? Спотыкаясь, он бежал между рядов, воздуха не хватало, раны дергало и жгло, и он еле переставлял ноги.

Теодор запнулся о собственный сапог и упал возле самых ступенек, ведущих к Алтарю, чуть не ткнувшись носом в пол. На плитке, в опасной близости от которой оказалось его лицо, он увидел знак: семиконечную звезду, в которую было вписано сердце. Теодор дотронулся до сердца, и вдруг из глубины камня проступила надпись – словно одна из тех, что были начертаны безумцами на стенах коридоров; камень иссекли трещины, и через все сердце протянулись слова:

AMOR

VINCIT

…

Внизу оставалась строка еще для одного слова.

«Это загадка, – отрешенно подумал Теодор, – последняя».

Amor vincit… Он уже слышал эти слова. Тео бросил взгляд на кольцо. В этот миг стекла в нефе задребезжали: с внешней стороны в окно ударилось чье-то тело, брошенное с невиданной силой. Тео вздрогнул и обратился к надписи.

Скорее!

Тео попытался отыскать вокруг хоть что-то наподобие пера или грифеля. Ничего… Тогда он, покривившись, дотронулся пальцем до раны на плече и прочертил кривые буквы.

OMNIA

«Амор винцит омниа» – так говорил Кобзарь. Тео давным-давно знал кодовое слово. Латинский язык, любимый язык Кобзаря. Тео уже тысячу раз слышал эту поговорку от Глашатая, тот все время подсказывал: «Любовь побеждает все». Едва он дочертил букву A, как плитка опустилась вниз и исчезла. Соседние плиты также задвигались, и Теодор вовремя отскочил. Пол перед алтарем раздвигался, и буквально через минуту открылись ступени под землю.

Где-то внизу тускло светились свечи. Теодор покачал головой.

– Не в первый раз!

И храбро ринулся вперед.

Он перескакивал через несколько ступеней, вскрикивая от боли в ноге. Скорее, скорее. Что ждет его внизу? Там, за стенами церкви, все еще продолжается битва. Отступили Охотники? Или все погибли? От мысли, что там Шныряла, Змеевик, Вангели, у Теодора сжало сердце. Он представил мертвенно-бледную Шнырялу, лежащую рядом со Змеевиком.

Нет, нельзя думать об этом.

Вот какая она, Война. Вовсе не те благородные, грациозные рыцари в замке Йонвы. Нет, она мерзкая, страшная, горькая.

Тео преодолел последнюю ступень и выскочил в коридор. Дальше был тупик, в конце которого виднелась дверь. А перед дверью стоял…

Фредерик Фармер.

Светло-русые волосы, кожаная повязка, скрывающая глаз. Черная сутана, блестящий крест на груди. Фредерик Фармер глядел призрачно-лазурным глазом из-под широкополой шляпы на Теодора.

Прошлый Макабр случился сотню лет назад. Юноша же не постарел – нежитель? Правда, двинувшись чуть в сторону, Тео заметил, что тело Фредерика будто бы просвечивает: оно не такое плотное, как человеческое, но и не рассеянно-прозрачное, как у мороя.

Воспоминание…

– Ты… я знаю тебя, – хрипло сказал Тео.

– А я знаю тебя.

Голос Фредерика был спокойный, холодный, от этой прохладцы по коже Теодора скользнули мурашки.

– Я следил за тобой, Теодор Ливиану.

Края губ Фредерика чуть приподнялись. Он неспешно взял белоснежными пальцами крест и принялся задумчиво его крутить.

– Меня зовут Фредерик Луи Фармер, я родился в конце восемнадцатого столетия в Латинской Америке. Мой отец умер от эпидемии холеры, оставив мне в наследство несколько монет, псалтырь и французскую фамилию. У меня был брат-близнец, которого я позже лишился. Знаешь как? – Фредерик устремил хрустально-голубые глаза на Теодора. – Его загрыз нелюдимец.

Фредерик сделал пару шагов по коридору.

– Мне повезло попасть под покровительство церкви. Я знал, что они ищут таких же тварей, что напали на моего брата. Когда мне было восемнадцать, я узнал о Макабре, а дальше… Ты знаешь. Я хотел их уничтожить. Знаешь, что случилось в результате?

– Ты нашел Алтарь?

Юноша остановился перед дверью. Потом резко развернулся. Его глаз сверкнул, точно ледяная молния.

– Я влюбился в нежительницу, Теодор Ливиану. Ту, кого поклялся ненавидеть. Можешь себе представить?

– Послушай… я пришел для того, чтобы… там… Охотники… они…

– Нет, это ты меня послушай, – перебил Фармер. – Послушай внимательно, ведь ты пришел сюда, чтобы открыть дверь. Так? О, да, там, за дверью, – она. Любовь. Ты ее увидишь, только переступишь порог.

Почему-то в этих словах Теодору почудилась то ли угроза, то ли загадка.

– Но я думаю, тебе не понравится та правда, которая тебе откроется.

– Что за правда?

Фредерик чуть улыбнулся.

– Ты жестоко поплатишься за то, что открыл Алтарь. За то, что это ты. Нелюдимец. Посмотри на себя. – Фредерик кивнул на грязные руки Тео. – Весь в грязи и крови.

– Там война! – прорычал Теодор. – Неужели ты не понимаешь? Мои друзья гибнут! Мы должны открыть Алтарь прямо сейчас! Отойди с дороги и дай пройти.

Теодор рванулся вперед и обогнул назойливого юношу.

– Тео… – донеслось в спину. – Правда не всегда прекрасна.

– О чем ты?

– Я не желаю тебе зла. Просто ответь мне на один вопрос. На что ты готов, чтобы выпустить в мир Любовь?

– На все.

Фармер сощурил глаз.

– Тогда будь готов: бремя Последнего Возлюбленного тяжело. Любовь даст тебе оружие, чтобы победить нелюдимцев. Но им может владеть лишь тот, чье сердце чисто. Если же оружие использует некто, подобный тебе, – тот, кто балансирует на грани добра и зла, – это причинит ему боль. Десяток шагов к Алтарю покажутся тебе вечностью. Пыткой. – Фредерик понизил голос и зашептал: – Каждый шаг будет вырывать у тебя крик. Ты не сможешь ни дышать, не смотреть, ни думать – страшная, ужасающая боль пронзит те места в душе, которые и так болят. А у таких, как ты, они болят сильнее, чем у других. Эта боль, Теодор, может свести тебя с ума. Может даже убить.

Волна дрожи прокатилась по телу Теодора. Он вспомнил гробницы игроков, лежащие там каменные изваяния, костницу. «Неужели вы были столь наивны, что думали, будто Любовь сродни херувиму, который прилетает, рассыпая лепестки роз».

Ужас обуял его, прокатившись ледяной волной по венам, но, полный решимости, Теодор сжал кулаки.

– Хорошо.

– До встречи, Теодор Ливиану. Или же… прощай.

Фредерик Фармер отвернулся, напевая что-то под нос. Теодор дрожащими пальцами взялся за ручку. Потянул на себя и вошел.

Перед ним были ступени.

Он пересчитал.

Десять.

И там, наверху, на постаменте блестело что-то овальное.

Теодор тяжело вдохнул, поднял ногу, опустил ее на ступень и… в тот же миг взвыл от боли. Шрам на лице обдали огнем, будто кто вновь приложил раскаленные полосы. В голове раздались крики, ругань. Боль прокатилась по телу Теодора пылающей волной, он зашатался под напором, но выстоял.

«Вот о чем говорил Фармер! – Он скрипнул зубами. – Вот какова плата…»

И он, стиснув кулаки, сделал второй шаг.

Другую щеку пронзила боль, будто кто хлестнул плетью. Тео вскрикнул и поднял руку – на лице оказалась рана, которой прежде не было. Каждый шаг оставлял на его теле глубокий порез, вырывал дикий крик. Тео поднимался, тяжело дыша и думая лишь об одном: еще чуть-чуть. Ведь Кобзарь сказал правду: он не чудовище. Значит, его не сможет убить испытание. Он выстоит!

– Я не монстр, – твердил Теодор, делая пятый шаг. – Не монстр.

Шестая ступень. Воспоминания о Севере. Вновь – крик, Тео сгибается пополам. Живот будто хлестнули огнем, и слезы брызнули из его глаз. Еще шаг. Седьмой. Отец.

«Я по-прежнему человек».

Восьмой. Кажется, что над ступенями носится невидимый огненный хлыст – кто-то незримый ударяет по телу плетью, оставляя длинные рваные раны.

Но Теодор идет дальше.

Девятый. Герман и Иляна.

На этот раз полоснуло по ногам, и Теодор с воплем повалился на ступени, упершись ладонями в пол. Осталось чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Подняв глаза, залитые слезами, он устремил взгляд на алтарь. Овал сверкает, блестит, слепит. Тео сделал еще один шаг и с криком схватился за ладонь: линия жизни разошлась, из руки на ступени хлынула кровь.

Наконец он достиг Алтаря и повалился на него, опершись на овал, уставился внутрь. Перед ним появилось ужасное лицо: черное и темное, в обрамлении длинных волос. И по этому лицу, иссеченному порезами, текла кровь.

Тео какое-то время смотрел на свое отражение, пытаясь отдышаться.

– Ну же… – прошептал он.

Он позвал ее. Значит, в первой гробнице был Червовый Валет. Во второй – Червовая Дама. В Третьей – Червовый Король, оказавшийся Джокером. А теперь появится Червовый Туз.

– Ну же!

Теодор позвал, как тогда, возле могил. Нет ответа. Теодор забеспокоился. И вдруг, подняв голову, увидел надпись. Буквы бежали слева направо, изгибаясь по серебряной раме:

Алтарь Безликой видишь ты,

Настал черед понять.

Найти Любовь? То лишь мечты:

Ей можно только стать.

Когда оторопевший Теодор закончил шевелить губами, послышалась музыка. Он ошарашенно огляделся: откуда? Чудесные, чистые, будто лучи рассвета, звуки доносились…

Из него самого.

Из сердца.

Теодор распахнул плащ и коснулся окровавленного свитера: сквозь грудную клетку струилась мелодия. Прекрасная, ясная и божественная, такой Тео ни разу за всю свою жизнь не слыхал. От щемящих душу звуков все горести, боль и печали растворились. Тео будто в первый раз взглянул на мир и с удивлением остановил взгляд на сверкающем ободке зеркала: как же прекрасен этот серебряный перелив…

Музыка усилилась, всплески звуков ударяли по грудной клетке изнутри, и Теодор ни о чем другом не думал, как только о том, чтобы слушать эту прекрасную музыку еще, еще и еще, впитывать ее каждой клеточкой тела. Пусть музыка звучит, льется, струится через его душу и дальше – в мир. Ничего важнее этого нет и не было. Теодору казалось, он никогда прежде не жил. Только сейчас, буквально секунду назад, появился на свет.

Он впервые видел.

Мир, в котором он прежде жил, вовсе не мрачный и серый. Он велик. Прекрасен. Вечен. И душу Теодора охватило всеобъемлющее, сладостное, щемящее чувство любви.

И если бы мог, он бы заплакал.

Оттого, что никогда прежде не понимал.

Он живет сейчас. Здесь. И будет жить. В этом мире, его мире, среди прекрасных людей – Санды, Вика, Шнырялы, Охотников… Людей, которых он так любит и которые любят его.

И это – счастье.

Вокруг все сияло и светилось, звуки его собственного сердца озаряли путь.

И Теодор понял. Будто по подсказке.

Он выхватил флуер и приложил его к губам. Мелодия всплеснула так громко, что стены сотряслись, и все вокруг огласила ликующая музыка любви.

Теодор ринулся обратно по ступеням, грохоча тяжелыми сапогами. Выскочил из двери. Фредерик уже исчез, и тогда Тео помчался вверх – быстрее, быстрее, пока мелодия не угасла! И когда Тео выбежал в проход между скамьями, стены церкви загудели от громогласного пения флуера. Порыв мелодии, подобно удару бури, грянул в двери и распахнул их – и Теодор выскочил на улицу.

Бой еще продолжался: оказалось, Теодор провел в подземелье всего пару минут. Но друзей-Охотников оставалось уже столько, что Теодор мог пересчитать их по пальцам. Он ринулся вперед, но обо что-то споткнулся и на миг оторвал губы от флуера.

На ступенях церкви лежал, раскинув руки, Александру Вангели. Белое лицо застыло, пустые глаза уставились в небо. Теодор ошеломленно уставился на мертвого отца. Теперь, когда музыка стихла, в уши ворвались звуки боя: рев и крики нелюдимцев, предсмертные вопли, лязг стали. На миг любовь отступила.

Вангели погиб.

Невдалеке сражался Змеевик, но что он мог сделать, когда его Названый был мертв? Чуть поодаль на земле лежало тело в серой шкуре, рассыпав по мостовой рыжие волосы. Шныряла?

Тео поднял онемевшие руки и, превозмогая дикую боль, приник к флуеру.

Музыка грянула вновь. Еще громче, чем прежде. И это была другая любовь. Грозная, могучая, она шла из тех глубин сердца, где Теодор скорбел о тех, кого любил. Но, даже потеряв дорогих ему людей, он не перестал их любить.

Вот о чем говорил Кобзарь.

«Думаешь, любовь заканчивается по ту сторону гробовой доски? Нет, мой мальчик».

Нелюдимцы застыли. Бой прекратился, все слушали великую песню. Над крышами цитадели скользнул красный свет – вдалеке, над горизонтом, вставало солнце.

Теодор бросился вперед, издал мощную трель, послав ее в нелюдимцев, – и когда музыка, будто порыв ветра, долетела до них, стригои повалились на землю, визжа и корчась от ужаса.

Мелодия флуера действовала на нелюдимцев сильнее рога Охотников, и даже тени пытались отползти, но не могли: что-то удерживало их, заставив распластаться на земле, и их сгустки постепенно светлели и понемногу развеивались.

Ударив по одной группе нелюдимцев, Тео ринулся на вторую. Охотники, увидев, что стригои попадали ниц, с криками набросились на врагов и принялись разить их – а те даже и не сопротивлялись. Оставшиеся Охотники, меньше половины отряда, вскинули мечи и с ликованием продолжали бой, почувствовав перевес сил на своей стороне. А Теодор на подгибающихся ногах пошел вперед, и там, куда долетала его живительная песнь, застывшие твари падали под мечами Охотников.

Тео чувствовал, что его тень тоже ослабела. Каждый всплеск мелодии отзывался в теле болью, раны продолжали раскрываться, будто невидимый хлыст линчевал его, и теперь он понял почему. Ведь Тео – один из нелюдимцев.

Но Теодор знал: быть может, он сам и нелюдимец.

Но Кристиан в нем – нет.

Кристиан, мальчик, которого Теодор воскресил в себе, продолжал играть.

Комета яростно полыхала, уставив багровое око на площадь, но над горизонтом уже разливал багрянец рассвет. «Скоро, уже скоро взойдет солнце, – говорил себе Теодор. – Еще чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. Потерпи». И он просил себя не останавливаться, продолжая сметать ветром музыки чудовищ на своем пути. От каждой трели по телу прокатывалась волна нестерпимой, жгучей боли, но он все играл. Если Тео остановится, мелодия стихнет. Он – последняя надежда Охотников, а их так мало. Они сами не справятся.

Нужно помочь истребить нелюдимцев.

Тео играл из последних сил. Ему казалось, важнее ничего нет: только доиграть мелодию, потому что в конце что-то случится…

Вдруг его словно ударили под дых, и он согнулся пополам, а потом осел на землю подобно одному из стригоев. По лбу текла кровь, красная пелена застилала глаза, и он едва видел, что творится на площади.

Еще чуть-чуть.

Совсем немного.

«Давай, ну пожалуйста… Ради них».

Он вспомнил мертвое тело отца. Фигурку с рыжими волосами, распластавшуюся на мостовой.

Оторвался от флуера, хлебнул воздуха, снова поднажал.

Все, почти все!

Охотники ринулись на последнюю кучку нелюдимцев, разя их мечами, и вдруг…

Позади нелюдимцев завертелся вихрь, разбрасывая тварей в стороны. Охотники отпрянули, и когда смерч рассеялся, оттуда вывалился – Теодор даже на миг перестал играть – сам Волшебный Кобзарь! Взъерошенный Глашатай Смерти держал в руке свой любимый инструмент. Заметив Тео, он кинулся ему навстречу.

– Продолжай! – кричал он. – Продолжай!

И Теодор продолжил. Сидя на мостовой, он выпустил трель, и Охотники разделались с остатками нелюдимцев.

Кобзарь же прыгнул прямо в поток музыки Тео…

Дзинь!

Струны на кобзе лопнули и с подвыванием разлетелись в стороны. В тот же миг Кобзарь застыл, будто налетел на невидимую стену, поднял голову к небу и, раскинув руки в стороны, долго, протяжно закричал.

Теодор с ужасом слушал этот вопль, полный боли: казалось, музыканта пронзили копьем в самую грудь. Кобза выпала из его ослабевших пальцев и с жалобным стуком упала на землю, а сам музыкант согнулся пополам и схватился рукой за сердце. По его белым щекам струились слезы, хотя Теодор прекрасно знал, что Кобзарь плакать не может. Музыкант стонал и рыдал, захлебываясь от боли, терзал пуговицу-сердце, которую пришил к тому месту на груди, где должно было быть его собственное.

– Больно… – захлебывался он. – Мне больно… Больно…

Тео, не в силах больше играть, уперся руками в мостовую, пытаясь дышать, но боль пронзала легкие.

Повисла блаженная тишина.

Над домами ударили золотые лучи.

На земле черными кучами лежали тела нелюдимцев и мертвые Охотники. Оставшиеся в живых смотрели на две фигуры в центре площади: Кобзарь рыдал, а перед ним на коленях сидел мертвенно-бледный Теодор.

Перед глазами Тео все поплыло. Воздуха не хватало. Слабость. Ужасная слабость. Площадь заволок туман, и Теодор лишь слышал, как к нему кто-то идет, стуча каблуками. Вот он склонился, что-то бормочет. Множество бирюлек бренчат и тренькают над головой…

– Тео… – шептал Кобзарь. – Тео Ливиану…

Тео поднял лицо и приоткрыл веки: над ним горели широко распахнутые глаза – голубой и зеленый. Лицо Кобзаря подергивалось от судорог, он прерывисто, с хрипом дышал. И слезы, будто капли горячего дождя, капали на окровавленное лицо Тео.

Кобзарь присел, провел ладонью по плечу Тео, уронив голову ему на грудь, зарыдал.

– Прости меня, Тео… Прости меня… Прости…

Глава 22. О враге и друге

Тео Ливиану открыл глаза.

Он стоял посреди круглого огромного зала.

Казалось, зал бесконечен: на черных стенах мерцали звездочками светильники, пол отражался в потолке, а потолок – в полу, и Теодору вновь почудилось, что он оказался в центре Вселенной.

Падает в полночь.

И сразу понял.

Он умер.

И стоит в Тронном зале самой Смерти.

Теодор поднял глаза – перед ним темнели каменные ступени, ведущие на высоту, к огромному и величественному трону. Кресло пустовало. Рядом с троном, прямо на полу, сидела пестрая фигурка в гигантской шляпе.

Тео встрепенулся и сделал несколько шагов к Глашатаю. Волшебный Кобзарь улыбался, смотря с какой-то особенной теплотой.

– Что… что произошло? Как мы здесь очутились? Я что… я…

– Тра-та-та, какая спешка! – Кобзарь вспыхнул лучезарной улыбкой. – Не волнуйся, Теодор, в Золотом Замке нет времени. Потому спешить совершенно некуда. Не хочешь присесть?

Кобзарь похлопал ладонью по полу, будто это было само собой разумеющимся. Ну, действительно, почему бы после всего, что случилось, не усесться на полу прямо перед троном самой Госпожи и не поболтать? Может, Кобзарь сейчас еще и кружечку чая вытащит из-за спины?

Тео недоуменно уставился на Глашатая.

– Вы кричали. Там, на площади. Ваша кобза…

Теодор посмотрел за спину музыканта: свертка нет.

– Она разбилась?!

– И да и нет, – уклончиво ответил Кобзарь. – Может, все же присядешь?

Тео качнул головой. Его снедало нетерпение, в теле будто скрутилась пружина, жаждущая распрямиться.

– Что произошло?

– Хм, хороший вопрос. – Кобзарь приложил палец к подбородку. – А ты как думаешь? Хочу услышать твою версию, мой мальчик.

Тео перебрал в памяти воспоминания. Йонва. Церковь в цитадели. Алтарь Любви, оказавшийся зеркалом, в котором Теодор увидел себя.

– Я стал Любовью?

Кобзарь развел руки, будто хотел его обнять.

– Совершенно верно, дорогой мой Теодор Ливиану! И я тебе бесконечно благодарен.

Тео осмотрел одежду Глашатая: музыкант вновь сиял и светился, и от того бледного и растерянного Кобзаря, каким он видел его в Ноктумгарде, не осталось и следа.

– Вы освободились?

– Нет, – покачал головой Кобзарь.

– Но как же…

– Я раб навечно. Но хватит обо мне. Давай сначала побеседуем о тебе. Ведь это действительно достойно легенды! – Кобзарь выхватил из рукава три карты и помахал ими.

Теодору пришлось сделать еще несколько шагов, он оказался прямо перед Глашатаем и взял у него карты.

– Туз пик, треф и червей, – пробормотал Тео. – Туз пик – это Йонва, я знаю. А я… – Он вдруг вспомнил последний образ Джокера. – Значит, туз червей – то есть Любовь – это я?

– Верно. Ты встретил у Алтаря Фредерика Фармера – бедного юношу, который полжизни прожил в заблуждении. Охотился не за теми, за кем должен был, – вздохнул Кобзарь. – Но он получил шанс все исправить. Тогда, перед входом в Алтарь, с тобой говорила сама Любовь. Ты разве этого не понял? Последний Влюбленный – тот, кто сто лет назад открывал Алтарь, это Фредерик Фармер. Кто бы мог подумать, что этот юноша, кинувшийся душить Каталину в первом туре Макабра, в итоге найдет Алтарь, откроет его и, пройдя испытания, станет самой Любовью… Ты мог бы подумать?

Тео покачал головой.

– А я догадывался, – радостно улыбнулся Кобзарь.

Тео приподнял бровь.

– Последним Влюбленным, Тео, мог быть любой из вас. Твой отец, Александру Вангели, мог бы преодолеть свою ненависть и научиться Любви, но понял это слишком поздно. Санда, Шныряла, Змеевик – вы вчетвером прошли этот путь. Один бы ты не справился. Так же, как Фредерик не отыскал бы Алтарь без Каталины и Себастьяна. Любовь спасла их. И вас всех… Ты начал с ненависти к роду людскому, Тео, и чем закончил? Желанием всех спасти. Человек всегда Джокер. Любой человек. Помни это.

Кобзарь встал с пола и отряхнул атласные штаны. Затем глянул на Тео и широко улыбнулся.

– Что смотришь так угрюмо? Разве я не прав? Ты трижды доказал, что ставишь других выше себя: когда решился на Макабр ради родителей, когда отказался от выигрыша ради друзей, поняв, что они тебе дороже, и, наконец, сейчас, когда взял на себя бремя открыть Алтарь. И узнал правду.

Любовь нельзя освободить, Тео.

Любовью можно только стать.

Потому ты увидел на Алтаре зеркало и больше ничего.

Стать Любовью может лишь человек, который любит искренне, бескорыстно, по-настоящему. Человек благородной души, с огромным и жарким сердцем, не единожды доказавший, что ставит других выше своих принципов. Тот, кто преступил через гордость и раскрыл в себе лучшее. Способный на величайшее деяние во имя любви – отказ от себя самого.

Ты играл песню до последнего, хотя чувствовал, как Теодор в тебе умирает. Но не сдался. Лишь одно существо в мире способно отказаться от своей жизни ради других. Лишь одно умеет любить так сильно и так глубоко. И это существо, Тео, – человек. Это ты. – В глазах Кобзаря блестели слезы. – У меня есть для тебя загадка, мой мальчик.

– Снова? – прохрипел Тео.

Он не знал, что и думать. Высокий ужасный трон давил на него: казалось, еще чуть-чуть, и там возникнет…

Кобзарь улыбнулся.

– Итак, загадка. Если угадаешь правильно – открою жутко интересный секрет.

– Ну, ладно…

– У тебя есть враг. Твой враг тоже имеет врага. Его зовут Смерть. А это значит, для тебя Смерть – это…

Теодор замотал головой.

– Что?

– Думай, мой мальчик.

Теодор ничего не понимал. Вот есть враг. У него тоже есть враг. Этот враг – Смерть, значит…

В голове щелкнуло. Как там говорил отец? «…иначе она встретит тебя как палач»?

– Это значит, что Смерть – мой друг.

– Браво!

По залу разнесся звон хлопков. Кобзарь улыбался и громко аплодировал. Затем смолк и придвинулся к Тео – так, что оба его разноцветных глаза засверкали прямо перед его носом.

– А теперь обещанный секрет. – Кобзарь перевел дыхание и медленно проговорил: – Правда в том, что у Смерти нет Глашатая.

Тео глядел музыканту в широко распахнутые глаза, и до него медленно доходило.

Кобзарь резко развернулся, и множество бирюлек свистнуло возле лица Теодора, зазвенев на все лады: дзиньк-бреньк-бумц!

Кобзарь пошел прямо к трону. До Тео долетел кристально чистый голос:

– Сказки – всего лишь сказки, Теодор Ливиану. В них лишь часть правды. А когда у тебя впереди целая вечность, все, что остается, – лишь сочинять истории да менять имена, а может, и лица. А первая из сказок такова…

Кобзарь поднимался все выше и выше, дзинькая бубенцами на шляпе. Сердце в груди Теодора быстро колотилось, кровь шумела в ушах, и он слышал лишь это позвякивание, которое теперь отдавало тревогой.

– Однажды был создан мир. Никто не ведает как. Говорят, началом начал была Истина. Она же будет и концом конца, кстати. Но вот что это такое – слово, мысль или звук – никто не знает. Боюсь, в этом мире нет ни единого существа, которое могло бы с уверенностью сообщить: я видел Истину.

Ее нельзя ни увидеть, ни понять.

Ибо человеку это недоступно.

Истина – то, откуда или по чьей воле произошел мир. И одним из первых существ мира была… как думаешь, кто?

Кобзарь был уже на самой вершине. Он развернулся, бирюльки на его шляпе станцевали лихой твист и зацокали друг о друга. Кобзарь уже не улыбался, его глаза были светлы и холодны.

Он уселся в кресло, закинул ногу на ногу и положил руки на подлокотники.

– Первым существом в мире была Смерть.

Кобзарь щелкнул пальцами, и на стенах зажглись светильники. Стены закружились, замелькали двери Тронного зала, и Теодору почудилось, будто Вселенная движется вокруг них двоих, а они стоят в самом сердце мироздания.

– Ты говорил, – хрипло сказал Тео, – что знаешь все, потому что знаешь истину. Значит, вот что имелось в виду?

– Именно! – Кобзарь качнул головой. – Я единственный во всем мире, кто понимает, что это такое. Истина создала огромный мир – тот, в котором ты живешь. И на земле появились люди. Смерть же создала Полночь, свой волшебный мир – темную изнанку солнечного. Здесь бушевал хаос: первыми пришли таинственные существа ночи – в день создания Полуночи появился Черный Кик, потом ураганом пронесся по темным землям Балаур. Смерть даже добыла из камня ветер, и Полночь огласилась чарующими песнями Каликса и Эмпирея.

А еще, с первых мгновений, появившись на свет, Смерть поняла две вещи. Первая: она хочет полюбить мир всем сердцем. Вторая: сердца у нее нет и не будет.

Кобзарь улыбнулся, и от этой улыбки по спине Тео пробежали мурашки.

– Все дело в Великом Законе. «Dura lex, sed lex», – говорили в Риме. Закон суров, но таков закон. Каждое из трех высших существ – Любовь, Война и Смерть – должно было выполнять свою функцию. Цель, с которой они были созданы. Любовь не имеет лица, Война – глаз, а Смерть – сердца. Так они были задуманы, ибо людьми не являлись. Люди же… Мир не белый и не черный, Тео. Мир делится на ночь и день, и люди таковы: они Джокеры, могут быть и врагами, и друзьями. И благодетелями, и убийцами. Это закон Равновесия. Всего в мире поровну: и света, и тьмы.

И вот Смерти была уготована тьма, чтобы это Равновесие поддерживать.

Высший Закон гласил: Смерть должна отнимать человеческие жизни. Таков ее удел. Отныне и во веки веков. И Смерть поняла: ничего с этим не поделаешь.

Теодор глядел на Кобзаря, не веря своим ушам.

– Вторая сказка такова: Смерть погнала ветер и вытесала из ветви Кровавого древа волшебную кобзу, что могла сыграть любую мелодию на свете. Слезы первой из вдов послужили струнами. И теперь Смерть могла веселить себя любой песней. Кроме одной. Знаешь какой, Тео?

– Песни Любви?

– Именно! – Кобзарь щелкнул пальцами. – Ибо Смерти суждено самое тяжкое бремя из всех. Как только я появился на свет, сразу понял: никогда – до самого последнего дня – мне не ощутить любви и не подарить ее другому, Теодор Ливиану. И никто во веки веков не сможет полюбить такого, как я. Ибо кто… – Кобзарь усмехнулся, и в глазах его блеснули слезы, – кто, Теодор…

Голос музыканта охрип, губы содрогнулись от боли. Он отвел взгляд и продолжил шепотом, но все равно Теодор слышал в пустынном зале каждый звук.

– Кто захочет полюбить такого, как я… – Он покачал головой, и бубенцы на шляпе залились плачем. – Этому не бывать, Тео… Никогда. Ибо ни один человек не сможет полюбить саму Смерть. Таково мое бремя. И я несу его тысячи тысяч лет, буду нести всегда. Ибо так сказала Истина. Закон суров, но таков Закон.

Кобзарь закусил губу, глядя на вращающуюся стену.

– Запомни, Тео. Самое страшное существо на свете – не то, которое всех ненавидит. А то, которое страстно желает любви и не может ее получить. Ради этого оно способно на самые безумные поступки. Например, на Макабр.

В тот миг, когда ты подарил мне кроличью кость, нас связали особые узы. Узы дружбы. Я сразу понял, Теодор Ливиану, ты – особенный. Пусть ты ненавидел людей, был угрюм, резок и замкнут, но ты был тот самый темный лес, в глубине которого цвела поляна, скрытая ото всех. Я увидел ее. Сразу. Едва бросил на тебя взгляд. И выбрал тебя – лишенного всего, обреченного на смерть – да, да, Теодор, ты бы вскоре обратился в нелюдимца, и твой отец это знал. Я выбрал тебя участником Макабра.

Тебе нечего было терять.

Я всегда беру тех, кому нечего терять.

И предлагаю им сыграть в Макабр.

Игру, целью которой служит вовсе не посеять зло на земле. Наоборот. Моей целью, Тео, было вернуть Любовь. А это сможет сделать лишь тот человек, который прошел самый долгий путь по стезе любви. Тот, кто из ненавистника стал Последним Влюбленным. И когда ты поделился со мной едой, я подумал: на этот раз все будет как надо.

Теодор ошалело глазел на Кобзаря.

Волшебный Кобзарь – не Глашатай Смерти.

Он и есть Смерть!

– Но как… но почему… я ведь видел своего двойника…

– Этого?

Вдруг Кобзарь улыбнулся, волосы его удлинились и почернели, а одежда из пестрой и яркой стала черной. Перед Теодором сидел он сам, и на этот раз смотрел заинтересованно и ласково.

– Таким я являюсь человеку в последний миг. Ибо я есть в каждом. Ты это верно угадал.

– «Везде и одновременно нигде»?

– Да, именно так. Моей задачей было вовсе не погубить вас. Я предложил вам сделку. И те, кто выдержал испытание, научившись любить, дошли до конца. Другие – нет. Таков мой закон. Я говорил вам, любовь – единственное, что поможет вам на этом пути. Вы оступались, но шли. Да, пришлось приложить силы, чтобы все наладить…

– Вы специально помогли мне тогда! – ахнул Теодор. – Значит, вы поймали игроков тогда в Зале, а потом явились ко мне и заставили их спасать?

– Заставил? – удивился Кобзарь и вернул себе прежний веселенький облик. – Отнюдь нет. Ты сделал выбор сам. Я лишь подтолкнул. Разве это не пошло тебе на пользу? Анна Вангели тоже получила от меня сведения, где найти твою память, и твой отец сделал верный выбор. Он выбрал тебя, Тео. И таким образом спас свою жизнь. Я дал ему второй шанс после того, как ты сбросил его со скалы.

Макабр всегда зверски сложная комбинация, знаешь ли.

Мне требуются годы, десятилетия, чтобы найти верных людей. Ведь я предвижу будущее, но не то, что касается меня: а Макабр как раз касается. Стало быть, я мог лишь предполагать, как все развернется. Много раз избранные изгои, лишенные всего, проигрывали, несмотря на мою помощь. И мне приходилось искать заново. Вновь и вновь. Обычно на это уходило сто лет…

Макабр проходил в разных странах: Мексике, Англии, Древней Руси… Где только не искал я игроков, тех самых, которые смогут пройти испытания. Тех, кто сыграет верную роль в истории.

Для меня это все равно что складывать пазл. Пробуешь так и этак, и когда вроде бы все элементы на месте, можно начинать. Я выбираю разные игры для Макабра: кости, го, карты… Но для меня это игра с самим собой.

Кобзарь ухмыльнулся.

– Я устраиваю испытания, призванные проверить вас на доблесть. Раскрыть лучшие черты характера. А чтобы повести вас по верному пути, я являюсь таким…

Кобзарь осмотрел свой наряд, будто впервые видел: длинные рукава, увешанные бубенцами, пружинками, глазами.

– Такому проще поверить, так ведь, Тео? И я сочинил сказку о самом себе – несчастном Глашатае, обманутом Смертью. Правда в том, что и Глашатай, и Смерть в этой истории – одно и то же лицо. – Музыкант выставил ладонь, будто хотел опередить вопрос Тео. – Я, по-твоему, жесток?

Тео не ответил.

– Или… все-таки несчастен?

Теодор откашлялся. Что еще сказать?

Кобзарь смотрел на него с грустью. Он вдруг соскочил с места и быстро спустился, бренча на все лады бирюльками и потирая руки.

– Все думали о том, как бы получить выигрыши. Но я знал, что вам нужно на самом деле. И если бы вы прошли Макабр, то получили бы желанное. Нет, Макабр не призван вас уничтожать. Но игра жестока, не спорю. Таков мир. Ко мне он, кстати, тоже неласков.

– Но зачем? – Теодор покачал головой. – Зачем это все вам? Чтобы помочь нам? Разве вы не убили меня?

– Тебя? – удивился Кобзарь.

Он шагнул с последней ступени и остановился перед Тео. Кобзарь был ниже, но отчего-то впервые за все время Теодору не виделся в нем тот бесшабашный, нелепый чудак. Напротив, Кобзарь казался ему… опасным. И грустным. Другим.

– Ты должен был доиграть мелодию, Тео. Выдержать. Когда это случилось и ты упал в обморок, нелюдимец в тебе умер. Я забрал его и развязал нити, связывающие тебя с тенью матери. Наконец она свободна и может познать Истину. А ты больше никогда не увидишь свою тень. Ты убил Цепеняга в целях самозащиты, но связь, укрепленная с помощью Вангели, распалась. Вдобавок ты потерял мать и вновь окунулся в ярость. Нет, это не моя вина. Все люди, которые погибали, Теодор, включая твоего отца Лазара и отца Санды, уже были обречены. Я не беру лишнего.

Кобзарь покачал головой.

– Потому и жду Макабра целых сто лет. Кто бы что ни говорил, я беру лишь то, что должен взять. Хочу того или нет. Таков закон. Он правит мной, не я им.

Теперь ты свободен. И твоя награда в Макабре – не золотые слитки, Тео. Не роскошный костюм, шитый золотом. Твоя награда – жизнь. Та, которую ты проведешь в любви. Ибо теперь я уверен, что ту поляну, которую ты скрывал от людей так долго, увидят другие… Может, не все. Но те, кто захочет, увидят обязательно. И впервые за многие годы в Полуночи звучат эти слова – столь странные для страны вечной ночи: да будет свет, Тео! Благодаря тебе.

Кобзарь отступил и гордо поднял подбородок. Сквозь черты его лица проступали упорство, стремление и ликование оттого, что он наконец-то достиг желаемого.

Теодор снова поежился и вспомнил слова Двери.

«Но тот, кто бросает кости, всегда один. И потому история одна и та же. В мире нет никого столь упорного, как Смерть. Столь хитрого. Жестокого. Могущественного. И упорного, да. Потому что Смерть устраивает Макабр раз за разом. Век за веком. Всегда».

Дверь клялась панталонами Кобзаря, а он и не понял, что это воистину была самая страшная клятва…

Теодор смотрел в лицо своего друга.

Ведь он назвал Кобзаря другом.

А тот – его.

– Я, Тео, хочу лишь одного. И я всегда тебе это говорил. Не жестокой бойни, не крови… Я хочу того, что мне недоступно.

«Даже Смерть хочет любить, но не может».

– Любви?!

Кобзарь улыбнулся, в уголках глаз снова заискрились слезы. Улыбка вышла печальной.

– Я лишен сердца. Лишь раз в сто лет, если Макабр пройдет удачно, я могу ощутить его биение. – Он приложил руку к груди. – В тот миг, когда игрок возвращает в мир Любовь… Я знаю все мелодии на свете, Теодор Ливиану. Песнь ветра и трель соловья, рыдания умирающей зимы и смех юной весны. Я знаю ритм поступи времени. Знаю мелодии людских сердец. – Он постучал по лацкану плаща Теодора пальцем, на котором красовалось кольцо со знаком золотого месяца. – Но не могу сыграть лишь одну. Ибо существу без сердца она недоступна. Но когда ко мне возвращается сердце, то…

Кобзарь тряхнул головой, рассыпая искрящийся звон, и хлопнул в ладоши.

Теодор лежал на спине. Пальцы заскребли холодные камни мостовой, над ухом кто-то взволнованно гудел, рядом поддавал басок, гомон толпы прорезал крик Змеевика:

– Разойдитесь!

Теодор открыл глаза и приподнял голову. По правую сторону нависала церковная колокольня. Небо над крестом посветлело, окрашиваясь в тона багрянца. Он захлопал глазами и с трудом сел. Ощупал живот. Рубашка пропитана кровью, но ничего не болит.

Подскочил взволнованный Змеевик. Косы разметались, на лице брызги крови. Парень вцепился в Теодора и, тяжело дыша от волнения, помог встать.

– Тео! Ты как? Мы думали…

Теодор ошарашенно осмотрелся.

– Где Кобзарь?

– Только что был тут. Исчез буквально секунду назад, – ответил голос Урсу за спиной. – Эй, погодите, вот же он!

Урсу указал на центр площади. Утренний ветерок играл волосами Волшебного Кобзаря, игриво перебирал бирюльки на разноцветной одежде. Музыкант поправил шляпу, сделал несколько шагов к Охотникам и поднял с мостовой кобзу.

– Тео, я хочу попросить тебя сыграть снова.

Теодор вдохнул полной грудью. Он едва пришел в себя. Прислушался к сердцу и покачал головой. Мелодия в нем уже стихла. Но Кобзарь ждал, бросая на него нетерпеливые взгляды. Тео наклонился и поднял свой флуер.

– Пожалуйста, – мягко добавил Кобзарь.

Тео приложил к губам дудочку, и вдруг то самое чувство нахлынуло вновь. Едва он коснулся флуера, из сердца зазвучала новая мелодия – и это была другая любовь. Таинственная и тревожная, она казалась легкой и светлой и слегка печальной; будто лучи разгорающегося над Албой-Юлией солнца, песня хлынула в цитадель. Свет озарил площадь, позолотил крыши домов. Кобзарь стоял и слушал эту песнь, и слезы бежали по его белым щекам. Он поднял кобзу – струны у той были уже на месте – и принялся негромко играть, повторяя за Теодором. Сначала робко, затем увереннее, будто вспоминал позабытую мелодию.

И когда они заиграли в унисон, к мелодии примешались биение двух сердец – сердца Любви и сердца Смерти, которое вернулось к Кобзарю на пару драгоценных минут.

Тела нелюдимцев, усыпавшие площадь, растворились в лучах восходящего солнца, а Кобзарь кивнул:

– Да будет мир им и да узнают их заблудшие души Истину!

Пальцы его били по струнам и любовно перебирали их, извлекая мелодию сказочной, неземной, чудотворной красоты. И от этой мелодии Охотники удивленно выпрямлялись: их раны заживали на глазах. Змеевик ринулся к лежащей Шныряле: девушка встряхнулась и удивленно захлопала глазами. Видимо, Дику нелюдимцы и на сей раз не сумели уничтожить, лишь оглушили во время драки.

Кобзарь и Теодор играли, глядя друг на друга, и один лишь Тео догадывался, кто сейчас стоит перед ними и извлекает из инструмента такие чарующие звуки. Лишь он понимал, что значит это для Смерти. И осознавал, отчего по лицу этого пестрого человечка бегут ручьями слезы.

Впервые за сотню лет к Кобзарю вернулось сердце.

А значит, и способность плакать.

По-настоящему.

Никаких ужимок, картинных прикладываний платочков к уголкам глаз. Кобзарь улыбался сквозь слезы – настоящие слезы. И отчего-то от этой щемящей мелодии самому Теодору стало немного грустно.

Ибо Любовь отнюдь не сродни херувиму, что прилетает, рассыпая лепестки.

Теодор видел лицо Любви – оно ужасно. На нем, темном и мрачном, застыли кровавые слезы.

Но дары Любви – они прекрасны, и сейчас он осознавал то, что Волшебный Кобзарь твердил все это время.

Пожалуй, жертвы Теодора того стоили.

Долгий путь, который он прошел, привел их к площади в сердце звезды, к подножию храма, где был открыт Алтарь Любви.

Здесь и заканчивалась история Макабра.

На высокой и прекрасной ноте, улетающей по воздуху над улицами Албы-Юлии, над крышами домов, над пыльными трактами и дальними перевалами, через горы Трансильвании – к восходящему солнцу.

И когда свет все же озарил землю и залил улицы потоками багряно-золотистого цвета, Теодор почувствовал: в этот миг на этой земле не осталось ни одной тени. Ибо песнь неслась дальше, и несколько минут ей внимали все люди, живущие в Тран сильвании, даже в самых дальних ее уголках.

Чабаны на отрогах застывали, их овцы поворачивали морды к летящей по воздуху мелодии. Слышали они песню или чувствовали?

Неважно.

Главное, мелодия звучала.

Когда-нибудь она угаснет.

Кобзарю придется искать новых людей, лишенных всего, чтобы повести их по извилистому пути через сумерки к восходу солнца. Смогут ли они? Поверят ему?

Кто знает.

Но сейчас песня лилась над миром, и хотя через пару мгновений она стихнет, а площадь вновь огласится криком Кобзаря, чье сердце будет вырвано из груди и вернется в инструмент, Теодор знал: это неважно.

Пусть мелодия и исчезнет, но где-то она все-таки будет жить.

Быть может, в его собственном сердце.

«Я расскажу тебе сказку.

Жили-были двое.

Один был темен, как ночь, но имел прекрасное, любящее сердце.

Другой же сиял ярче солнца, но сердца у него не было.

Первого звали Любовь, а второго Смерть, и оба они – две стороны одной монеты».

Эпилог. О том, что за ночью приходит рассвет

Если ты все-таки взял эту книгу в руки и не побоялся моих угроз, дочитал до этого момента, поздравляю!

Ты, мой друг, лопух.

Ну, правда, как можно читать дневник, в начале которого сказано: «Если ты его читаешь – знай, ты уже труп. Я тебя где угодно найду, и поверь, ты не досчитаешься пальцев не только на руках, но и на ногах. Положи книжку, где взял, и беги, пока не задымятся подошвы»!

Правда, могу тебя утешить: лопух ты везучий. Потому что я передумал. Читай на здоровье.

Я не хотел оставлять тебя на той ноте, какой заканчивался мой рассказ о восходе на площади в Албе-Юлии. Тебе ведь интересно узнать, что случилось потом? Ну, например, что сказала Шныряла, когда обнаружила, кем на самом деле был Кобзарь?

Впрочем, я думаю, ты и так знаешь. А дословно передать весь поток ругательств нет возможности: в дневнике остаются считаные страницы, и скоро он закончится.

Ты, пожалуй, спросишь меня, что же случилось со Змеевиком: ведь он обещал служить змеям и обратиться в одного из этих холодных гадов! Оказывается, не одни мы готовились к бою. В тот момент, когда закончилась битва с нелюдимцами, к Албе-Юлии уже подползало несметное полчище гадов. Вся сотня Виковых братишек! Можете себе представить?!

Месяц обещания подошел к концу, и тут бы пришлось Шныряле прощаться со своим ненаглядным принцем со слезами на глазах (ну или с руганью на устах – это больше по ней), как вдруг, едва первый из братьев, Синий змей, сунул голову на площадь, между Виком и кишащими ползучками встал Волшебный Кобзарь.

Тут-то все и поняли, кем он являлся на самом деле.

Поднялся ураганный ветер. Все потемнело. Восход скрылся за тучами. Змеи – видел бы ты их, дружище! – так и заюлили от ужаса. А голос Кобзаря – совсем другой, могучий и холодный – грянул над площадью и отдал приказ: подчиняться Мертвому Господарю в любом обличье: змеином или человеческом! А кто ослушается, тот… Ну в общем, Кобзарь пообещал им кару Балаурову на их змеиные головы, и Синий змей вынужден был прикусить свой язык. И хвост тоже. Что он, собственно, и сделал. Потому как короны ему не видать еще лет сто. А может, тысячу. Кто знает, сколько живут парни с каменными сердцами?

Впрочем, у Вика-то оно каменное наполовину.

Узнав, что Кобзарь и есть Смерть, Шныряла чуть не убила его (хм, странное сочетание слов!), но когда он благословил их вместе с Виком на царствование, оттаяла.

– Я, – пробухтела она, – конечно, рада. Но править с ним? В этом гадюшнике? Еще чего! Обойдетесь!

И уверила всех, что продолжит жить в своей каморке. Как долго, не знаю. Вик пытался уговорить ее переселиться под гору, но Шныряла пригрозила его покусать. Я спросил Вика, что с ними будет дальше – ведь у нежителей не может быть ни свадеб, ни детей.

– Наше время на исходе, – сказал Вик. – Нежители, выполнив цель, уходят. Но наша цель была встретить друг друга. Я надеюсь, Смерть даст нам немного времени…

– И ты хочешь провести его под клацанье Шнырялиных зубов?

Змеевик запрокинул голову и расхохотался. Потом показал мне красный след на ладони.

– Я вчера подарил ей кольцо.

Не удержавшись, я иронически изогнул бровь.

– Помолвка?

– Ну… – Змеевик смущенно заулыбался. – Нежителям не положено… Но я…

– Понял. Где сейчас это кольцо?

– Мои слуги пытаются отыскать его в дебрях канализации.

– Ясно… – хмыкнул я.

Собственно, чего еще можно было ожидать от Шнырялы?! Все-таки Вик чокнутый, но я, пожалуй, не должен быть к нему так уж строг.

Мои собственные дела на этом фронте ничуть не лучше.

Едва Санда узнала, что я собираюсь в Извор, как заволновалась. Я убедил ее, что это ненадолго: мне нужно проведать кое-кого и убедиться, что все в порядке.

– Кого? – поинтересовалась она.

– Ну… друга.

Санда прищурила глаза. Кажется, стала догадываться, что я скрываю.

– Этот друг – девушка?

Я попал впросак.

Нет, серьезно, я ничего такого не думал. Просто мне хотелось убедиться, что Оана в порядке. Все же эта кутерьма заварилась отчасти по моей вине… Лазар был прав, когда испугался и укорял меня: ведь теперь, если Оана не будет цепляться за жизнь, не будет ей радоваться, она может стать нелюдимцем… То, что чуть не произошло со мной.

В общем, я подумал, что неплохо пообщаться и последить за ней какое-то время. А потом, может, удастся как-то объяснить, что ей ни в коем случае нельзя поддаваться плохим чувствам.

Я рассказал это все Санде, но та прищурилась еще больше.

– Когда вернешься?

– Через пару дней, – пообещал ей. – Обязательно успеем на ярмарку.

Санде вернулась ее квартира, но мне еще предстояло обрести дом. Ума не приложу, что делать. Не мог бы Кобзарь за все мои страдания хотя бы золотой ночной горшок подарить? А то: любовь – главное богатство!

Ага.

Я, конечно, все понимаю, но мне уже надоело слушать вопли усопших соседушек, которые никак не поделят могилу. И у меня ощущение, что на самом деле они ничего делить не собираются, им, по-видимому, это нравится: уже целый век препираются. Боюсь, это будет продолжаться еще лет сто.

У меня столько времени нет.

И все же я почему-то не могу покинуть это кладбище. Теперь я привязан к нему еще больше, чем прежде: именно тут захоронен мой настоящий отец Александру Вангели. Да, мы так и не успели поговорить с ним как отец с сыном и, возможно, никогда бы не смогли, но отчего-то мне кажется, что перед самой смертью, когда мэр отпустил меня, что-то в нем изменилось. Вдруг, останься он в живых, мы бы нашли общий язык… Я бы вновь обрел дом… Семью… Или это просто мечты? Мог бы отец стать вновь тем, кого я видел в детских воспоминаниях?

Я этого не узнаю.

Мэр Китилы Александру Вангели похоронен на кладбище Китилы, и его покой охраняют те, кого он всегда ненавидел, – нежители. Я прихожу на его могилу, чтобы посмотреть на высокую надгробную плиту, где выгравировано его имя и охотничий крест, – Вангели до конца оставался предан своим идеалам и, несмотря на все дурное, что совершил, умер как герой в битве, защищая покой мирных жителей. На его могиле всегда тихо, даже ветер молчит в память о Вангели, и, слушая это мертвенное безмолвие, я все жду звука. Чушь, возможно, но мне иногда кажется, что я вот-вот услышу в этой тишине шелест травы под каблуками, оглянусь и увижу… его.

Он мог бы вернуться нежителем. Ко мне.

Мог бы…

Или нет?

Ведь он до конца был убежден, что живые мертвецы – ошибка. Быть может, он решил, что должен пойти дальше. Познать Истину, как говорит Кобзарь.

Но все-таки я по-прежнему хожу на могилу отца. И терпеливо слушаю тишину.

Змеевик остался без напарника. У него сейчас забот больше всех – змеиное царство, тайны гор, Шныряла (главная заноза). Но я порой тешу себя мыслью, что однажды предложу себя в качестве его Названого. Как ведь Гелу сказал: «Присмотрись, может, кто возьмет в ученики». А мы-то с Виком давно друзья…

Кобзарь сказал, теперь в Трансильвании нелюдимцев не будет лет сто – после моей песни все до единой твари сгинули. Но в других-то странах остались. Венгры и молдаване вернулись в свои земли, чтобы по-прежнему защищать людей от теней. И возможно, если им понадобится помощь, я смог бы присоединиться к Вику и остальным Охотникам. А что? Крест-то уже есть.

Прежде я думал, что не вижу будущего. Кем я стану? Чему посвящу жизнь? Теперь у меня появилась цель.

В общем, добрался я до Извора без приключений. Пешком, по любимым горам-долам: ныряешь в холодную рассветную тишину, ступаешь по мягким иголкам, а над головой птицы поют. Все это до боли знакомо. Когда я вернулся на поляну перед курганами, где чернели обломки дома, остановился. Из земли торчали куски обгорелых стен, пол моего родного дома потихоньку начал зарастать травой. Ветер нанес семян, и вокруг вымахали полчища бурьяна.

Какое-то время я стоял, слушал тишину и шепот ветра над холмами-могильниками за лесом. Мне стоило огромных трудов тронуться с места, оставить все позади.

Я дал себе обещание жить заново.

Потом вышел на тропу, ведущую вниз, – дорожка петляла среди курганов и уводила в Извор. Там, за густыми елями, вставало рассветное солнце. Вдруг я услышал писк. Через тропу что-то метнулось. Я застыл и пригляделся. У кромки травы сидел, нахохлившись, серый пушистый комок. От моих шагов птенец вжал шею в плечи и угрожающе раскрыл клюв.

Сердце екнуло, нахлынули воспоминания.

Точно так же, много лет назад, я нашел на тропке своего друга Севера. Мне на миг показалось… Но нет.

Это был другой птенец.

Меньше, чем Север, быть может, сычонок? Крохотный взъерошенный комок, выпавший из гнезда. Я обшарил ближайшие деревья, но так и не нашел дупла.

– Так-с, приятель, – покачал я головой. – Похоже, придется тебе отправиться со мной, если не хочешь попасть в зубы лисе.

Я протянул руку, но птенец злобно щелкнул клювом, чуть не отхватив мне палец.

– Вот, значит, какая твоя благодарность за помощь?

Обернув ладонь тканью, я поднял крохотное тельце и поднес к лицу. Птенец вытянул шею и попытался клюнуть меня в нос.

– Давай, давай, – пробурчал я. – Но знаешь, после майастры птенцы вроде тебя кажутся мне просто милыми комочками перьев. Я назову тебя…

Птенец затаился, готовясь услышать имя. Нахохлился, придавая себе грозный вид. Клюв угрожающе приоткрыл. Попробуй, мол, назвать не так – точно палец отхвачу!

– Пушистик!

Птенец распахнул клюв и с лютым визгом тюкнул меня в палец.

– Да, знаю, тебе понравилось!

Я захохотал, снял плащ, скрутил его и посадил малыша в это подобие гнезда. Было уже жарковато для верхней одежды, а скоро, как встанет солнце, и вовсе начнется пекло. Май в разгаре. Я приметил свое любимое место – ствол давно повалившейся сосны рядом с тропой. Уложил Пушистика рядом (он все так же щелкал клювом, и я подумал, что можно было назвать его Шнырьком, в честь одной моей знакомой), вытащил свой дневник и решил записать те строки, которые ты сейчас пробегаешь глазами.

Если ты это читаешь, неизвестный друг, то, вероятно, ты обнаружил мой тайник. Ну, то самое дупло на опушке леса. Не знаю, как ты его отыскал, но твоему чутью можно только позавидовать.

Да, я намереваюсь оставить свой дневник в лесу.

Почему?

Мне он не нужен.

Кобзарь сказал, что теперь, потеряв связь с матерью, я уже не буду забывать дни рождения. И с памятью наладится. Ну, по крайней мере лет до восьмидесяти, потом эта проблема, боюсь, ко мне вернется.

Впрочем, поживем – увидим, а пока что в дневнике пользы нет.

Я немного волнуюсь, можно ли оставлять такие сведения. Кобзарь взял с меня обещание, что я не буду болтать направо и налево, мол, есть такая игра – Макабр и все такое… Но, думаю, даже если кто найдет дневник и прочет, ничего не заподозрит. Вот ты, друг, веришь моему рассказу?

Готов поспорить на сто укусов Шнырялы, нет.

Ты думаешь, это просто очередная сказка, которую выдумал мальчишка, который все детство провел в лесу и от одиночества принялся сочинять фантастические вещи.

Может быть.

А вдруг нет?

Подумай над этим.

Так или иначе, оставляю этот дневник тебе. Уверен, пройдет не менее десятка, а может, сотни лет, даже наступит двадцать первый век, пока кто-то додумается залезть на вершину сосны и сунуть руку в то самое дупло. Или дневник и вовсе сгинет, и никто не узнает мою историю.

Кто знает.

Однако хочу тебе сказать: если вдруг в небе загорится комета и однажды ночью ты услышишь перезвон бубенчиков…

Оставаться на месте или хватать ноги в руки и бежать – решать тебе.

Может, я о чем-то и жалею.

Но по большей части нет.

Волшебный Кобзарь дал нам четверым то, что нам действительно было нужно. Как ни крути. И сейчас, знаешь… Я как-то по-другому смотрю на мир вокруг себя. Вот сейчас сижу тут на пеньке, рядом щелкает клювом Пушистик, а над елями загорается зарево, и, черт возьми, почему-то от этого всего на душе хорошо.

Не знаю, как объяснить.

Может, поймешь.

Я понимаю, будут в жизни всякие приключения. Ночь наступает всегда, но потом приходит рассвет. Я попаду в тысячу передряг, но попытаюсь из них выпутаться. Буду бродить по городам. Смотреть на людей. Люди будут смотреть на меня… ох, черт… Всякое случится: и встречи, и расставания. Прощания с теми, кто тебе дорог, – ибо этот момент наступает всегда, как бы ты ни любил. Иногда приходится отпускать, и это больно.

А потом, глядя с вершины горы на раскинувшиеся передо мной долины, красно-золотые от лучей восходящего солнца, я буду думать: где сейчас он – тот, кто назвал себя моим другом?

Может, на краю света считает звезды.

Или же в одиночестве бредет через горный перевал далекой-далекой Англии, закинув за плечо сверток со своей любимой кобзой. Думает об утерянном сердце.

Когда песня любви смолкла, я спросил его:

– Почему тебе нельзя иметь сердце?

Он улыбнулся и ответил:

– Разве может иметь свое сердце тот, кто отнял столько чужих?

Я только вздохнул. Кобзарь посмотрел на меня зелено-голубыми глазами, грустно усмехнулся. Закинул за плечо инструмент, и тот отозвался гулом оставившего грудь сердца. На щеках музыканта по-прежнему блестели слезы. Но плакать он уже не мог.

Кобзарь развернулся, чтобы шагнуть к рассвету, но я задал последний вопрос:

– Мы еще увидимся?

И, не оборачиваясь, он проговорил:

– Да, Теодор Ливиану. Я обещаю тебе, мой друг. Ты боишься этого?

– Нет, – ответил я.

И это была правда.

– И верно, – донесся его тихий голос. – Мы обязательно встретимся вновь, но в этом нет добра или зла. Потому что в смерти нет ни того ни другого.

Сноски

1

Любовь побеждает все (лат.).

2

Кэпкэун (рум. căpcăun) – человек с собачьей головой, получеловек-полусобака в румынской мифологии.

3

Камень вечен (лат.).

Content

Мила Нокс
Игра в сумерках. Путешествие в Полночь. Война на восходе

Игра в сумерках

Глава 1. О том, кто хранит воспоминание

Глава 2. О том, кто делает чучела

Глава 3. О том, откуда появился шрам

Глава 4. О том, как трудно молчать

Глава 5. О том, что у звезды бывает хвост

Глава 6. О той, у кого нет имени

Глава 7. О том, кто не видит снов

Глава 8. О том, где рождается пожар

Глава 9. О том, кто поселился в проклятом доме

Глава 10. О том, кого кличут Волшебным Кобзарем

Глава 11. О том, что такое Макабр

Глава 12. О том, что сторожат тени

Глава 13. О том, кто такой мэр Китилы

Глава 14. О том, как исчезают люди

Глава 15. О том, кто шагает по огню

Глава 16. О том, кто загадывает загадки

Глава 17. О том, что поет шляпа Волшебного Кобзаря

Глава 18. О той, которая зовется Волчицей

Глава 19. О том, где царствует Господарь Горы

Глава 20. О том, кто танцует хору на выжженных лугах

Глава 21. О том, кто хранил тайну

Глава 22. О том, как не стоит встречать день рождения

Глава 23. О том, что дверь всегда рядом

Путешествие в Полночь

Глава 1. О том, что за Дверью

Глава 2. Об уловке Смерти

Глава 3. О тайнах Золотого Замка

Глава 4. Об Ищи-не-найдешь и Путеводителе

Глава 5. О Великом Спиридуше

Глава 6. О птице майастре

Глава 7. Об обмане Волшебного Кобзаря

Глава 8. О падучей звезде

Глава 9. О Кровавом Древе

Глава 10. О вое над Багровыми топями

Глава 11. О том, как растут Смерть-цветы

Глава 12. Об Открывателе и его тени

Глава 13. О древнейшей тюрьме

Глава 14. О проклятье Путеводителя

Глава 15. О двенадцатиголовом Балауре

Глава 16. О четках Йонвы

Глава 17. О падении в темноту

Глава 18. О пещере теней

Глава 19. О том, кто на троне

Война на восходе

Глава 1. Об огоньке в пустующем доме

Глава 2. О Йонве и той, что зовется «Л»

Глава 3. О Мертвом Господаре

Глава 4. О невидимке, стучавшем в двери

Глава 5. О кровавом рассвете

Глава 6. О том, что произошло в таверне

Глава 7. Об отце и сыне

Глава 8. О человечности того, кто не имеет сердца

Глава 9. О расколотой могиле

Глава 10. О гробнице Первого Игрока

Глава 11. Об Охотниках и нелюдимцах

Глава 12. О связи Названых

Глава 13. О Белом Слепце

Глава 14. О Червовой Даме

Глава 15. Об игре и ненависти

Глава 16. О нападении Цепеня

Глава 17. О том, кто звал себя Германом

Глава 18. О последних словах Вороны

Глава 19. О Червовом Короле

Глава 20. О звезде, которая вершит

Глава 21. Об Алтаре Безликой

Глава 22. О враге и друге

Эпилог. О том, что за ночью приходит рассвет

Сноски