Аннэ Фрейтаг

Мне не жаль

Кривое дерево наслаждается жизнью, в то время как ровное дерево идет на доски.

(Китайская пословица)

Эта история для всех кривых деревьев.

Желаю вам наслаждаться жизнью.

Anne Freytag

Das Gegenteil von Hasen

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2020 by Anne Freytag

© Лунюшкина Д., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Пролог

Четверг – вот когда все изменилось. Я не помню точной даты и времени. Но хорошо помню того белого кролика, которого я заметила незадолго в то же утро на траве между трассой и трамвайными путями. Я стояла на светофоре: в одном ухе музыка, уличный шум – в другом. Я слишком к этому привыкла. К постоянному шуму машин, к запаху бензина, к слоям еле заметного пара, который исходит от асфальта в жару. А кролик просто жил; очень маленький и красивый, он прыгал где-то среди машин в час пик. И, вопреки клише, он ни капли не боялся. Он был подобен волку среди овец. И я хотела быть похожим на него.

ПРОТОКОЛ

Мюнхен, четверг, 21 мая, 11:45

Администрация городской гимназии имени Кете Кольвиц

Тема: Издевательства над Юлией Нольде

.....................................................................................

Комиссия:

госпожа Ферхлендер – директор;

господин Вейганд – заместитель директора;

Эдгар Ротшильд – ученик выпускного класса;

Бенджамин Ротшильд – отец ученика, законный опекун.

.....................................................................................

ЭДГАР:

Ничего не было.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Насколько я знаю, ты нашел сумку, верно?

ЭДГАР:

Да, верно. В автобусе. Но я этого не делал.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Но ты же понимаешь, что некоторым людям здесь трудно поверить в это.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Мой сын не лжет. Если он говорит, что не делал этого, значит, не делал.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Мы не обвиняем вашего сына.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Да? По-моему, выглядит как обвинение.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Мы просто пытаемся собрать в единое целое то, что произошло, вот и все.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Я бы сказал, что вы все осведомлены о том, что произошло. Просто никто не знает, кто это был.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Мы хотим правды.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД, усмехнувшись:

Правды? А чьей правды вы хотите?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Как вы думаете, их больше одного?

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Виновных всегда больше одного.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Хорошо. Госпожа Ферхлендер смотрит на Эдгара. Тогда расскажи мне свою правду.

Двумя днями ранее

Вторник, 19 мая

Иногда Эдгар думает, что такие люди, как он, существуют только для того, чтобы другие сравнивали себя с ним, тем, кто хуже. Потому что если все сравнивали бы себя только с лучшими, они на их фоне казались бы средними и, следовательно, просто нормальными. Если эту мысль развить, то выходит, что он неплохой человек. Поэтому Эдгар считает, что люди должны быть благодарны таким, как он. Но это не так. Он считает, люди слишком заняты собой, чтобы обращать на него внимание.

Некоторое время ему казалось, что и она не особо отличается. Но кое-что заставило его изменить мнение.

Эдгар сидит в задней части автобуса, в предпоследнем ряду слева, как в принципе и всегда, когда ездит один. Он слушает «In the Morning» исполнителя Jefferson Airplane, а его взгляд устремлен на нее как заряженное оружие. Он видит только ее темные волосы и шею. Даже такие мелочи оставляют шрамы на сердце. Она смотрит куда-то в окно на проплывающие мимо деревья. Он не видит ее лица, только лишь очертания ее профиля.

Несколько дней назад они тоже вместе ехали в школу, а затем возвращались после уроков домой. Воспоминания об этом моменте кажутся странно чужими. Как будто его там не было, а был кто-то другой. Как будто кто-то только что рассказал ему об этом.

Их дружба, или как это вообще можно назвать, ограничивалась поездками на автобусе. До и после они не разговаривали друг с другом. Как будто все это – один большой секрет. То, о чем вы не говорите другим. Она – потому что стеснялась, он – потому что ему все равно никто бы не поверил. Как будто такая девушка, как она, будет общаться с кем-то вроде него. Ее шея такая тонкая и нежная. Эдгар не хочет представлять, как пахнет ее кожа, но не может остановиться. У нее маленькие круглые ушки. Как ракушки. Это слово больше всего подходит для описания.

Они познакомились почти три месяца назад. Он был одним из тех безымянных ребят из массовки, которые крутятся вокруг них и им подобных. Плутон на своей орбите. Если бы она не столкнулась тогда с ним, ничего бы не случилось. Между ними лежала разграничительная черта, как линия в спортзале, указывающая на место игрока. Вы, конечно, можете преступить ее, но вам не хочется. Ведь это нарушение правил. Как будто это не просто отметина на полу, а ограничение, с которым человек рождается.

На самом деле Эдгар ничего не имеет против своего мирка. Он никогда не хотел быть звездой школы. Тем более он совершенно не понимал, за что другие заслужили такое звание. Звезды. Во всяком случае, они всем нравятся (хотя в этом он уже не уверен). Все остальные их просто боятся. Уродливый внутренний мир под маской фальшивой улыбки. У них есть власть, но не слава. И все же их считают популярными. Они немного красивее, немного лучше, как будто в их мире больше смеха, вечеринок и контрастов, чем у обычных людей. Они просто напускают туман, в котором все вынуждены жить. Что-то вроде пузыря.

И все же ему нравились поездки на автобусе с ней. Они были тем самым лучиком света в его тьме. Прыжок из своей реальности в другую. Что-то вроде экскурсии в промежуточную вселенную между двумя мирами. Как если бы кролик и волк встретились.

Он должен признать: с ней было удивительно легко разговаривать. До этого она всегда была просто девочкой с детским лицом и большой грудью. Потом она стала встречаться с Леонардом – вероятно, из-за этого самого атрибута. И вдруг оказалось, что она смешная и умная; девушка, у которой есть собственное мнение, а не только большие сиськи.

Но лучше бы Эдгар ее не знал. Если бы он никогда с ней не заговорил, он по-прежнему видел ее такой, как всегда: хорошенькой картинкой, на которую можно передернуть. Девушкой с марципановыми руками и красивым ртом. Но поскольку он знал, какие вещи она вытворяет этим ротиком, он не мог спокойно смотреть на то, как она ему улыбается. Будто одна из тех оптических иллюзий, когда вы сначала ничего не видите, а потом кто-то говорит вам, что искать, и вы видите тоже. И уже не можете не видеть. Именно так он чувствует себя с ней.

Еще одна остановка, затем она сойдет. Эдгар продолжает смотреть в ее сторону, ожидая, когда она нажмет на кнопку остановки, и в ту же секунду она делает это, как будто его мысль направляла ее левую руку. Она нажимает белую и мягкую кнопку, и слышится характерный сигнал для водителя. Несколько дней назад он сидел рядом с ней. На том месте, где она была сейчас – рядом с окном, прямо у двери. Но в этот раз место у окна она оставила свободным. Как если бы она натянула ограничительную ленту, которая ясно давала понять, что соседям тут не рады.

Потом встает с места. Ни взгляда на него, ни улыбки, ничего. Она присутствует только физически, уже давно в своих мыслях.

Автобус замедляется, Эдгар видит остановку и слышит шум тормозов. А в груди становится тяжело, вроде как тоскливо. Он хотел бы выйти с ней, спросить, что происходит. Он что-то не так сделал? Но он уже спрашивал. Вчера на обратном пути и сегодня по дороге в школу. И оба раза она ему подыграла. «С чего ты решил, что что-то случилось?» – спросила она, глядя на него, как на незнакомца. И с этого самого момента они снова стали ими. Она безвозвратно стерла последние несколько недель одним взглядом и отбросила Эдгара обратно в его мир всего одним предложением.

Двери открываются, пейзаж снаружи такой серый и безразличный. Точно такой же, как она. Бесцветная вставка в лето, бьет все рекорды. Душно, погода почти убивает. Девушка покидает автобус, но никто не заходит внутрь, поэтому двери закрываются, и автобус начинает медленно двигаться, как старик, который задыхается из-за влажного воздуха. Эдгар смотрит на нее в окно, а затем, внезапно, она поднимает глаза, на мгновение, может быть, даже на миллисекунду. Она смотрит прямо на него, а он оглядывается, и пустота на ее лице похожа на бездну. Два больших глаза, за которыми так темно, что у Эдгара мурашки по коже. Как будто кто-то выключил ее, как прикроватную лампу.

Она переходит дорогу, набросив рюкзак на плечи и склонив голову. Сегодня у нее нет с собой сумки. Он наблюдает за ней, пока автобус не скрывается в подземном переходе, затем его взгляд обрывается, как нить, которую натянули слишком сильно.

Что-то, должно быть, произошло за последние три дня. В пятницу она была совершенно другим человеком.

Итак, что касается того факта, что рыжие, предположительно, вымирают, Линда ему не верит, так как видит огромное количество рыжеволосых повсюду. Сейчас она даже едет за одним таким на велосипеде. А вчера в REWE[1] видела двоих. Или, может быть, она обратила на это внимание только потому, что ее мать упомянула о рыжих на днях за завтраком. Затем она отложила газету, возмущенно посмотрела на Линду и ее отца и спросила: «Вы знали, что рыжие вымирают?» – Она сказала это так, словно это было что-то личное. Как будто она боялась, что в любой момент кто-нибудь может открыть дверь кухни и застрелить ее только потому, что у нее рыжие волосы. На самом деле они не совсем рыжие, они скорее оранжевые. Звучит некрасиво, но выглядит не так.

Волосы у мамы красивые, а вот у Линды – скучные. Она унаследовала свои волосы от отца, что подтверждает факт исчезновения рыжеволосых людей. Волосы Линды тусклого светлого оттенка, почти седого: невыразительные, обрамляют лицо. Несколько девочек в их школе покрасили волосы в серый. Вот почему волосы Линды теперь зеленые. Она определенно не хочет быть как все. Достаточно досадно, что ей приходится дышать таким же воздухом, что и другие. Мать бы поправила ее сейчас, будь она дома: «Тем же, Линда, а не таким же. Есть разница». – И она объяснила бы ей эту разницу во всех подробностях. Но Линде уже плевать, каким там воздухом и кто дышит.

Последние несколько метров она проезжает на велосипеде до садовой калитки, затем тормозит и слезает. Рыжая женщина едет дальше. Солнце в небе как огромный прожектор. Будто жизнь – это сцена, а Линда – второстепенная актриса без реплик. Смотрит на дом, в котором она живет, в котором всегда жила, – маленький, с остроконечной крышей.

Как гном в окружении верхушек деревьев. Ее комната находится на самом верху. Везде ломаные потолки и балки. Ее отец все время повторяет, что если бы у него было больше денег, он бы переделал дом. Современные стеклянные фасады, просторная гостиная, может быть, даже пристройка. Она рада, что у него нет денег. Да, дом маловат для них, комнаты плохо спроектированы, окна плохо закрываются, а зимой холодно. Но у него есть характер. Он похож на человека, с которым живешь. Ты знаешь его всю жизнь, как родную бабулю. Со всем шумом и запахом. Неважно, что краска отслаивается везде: и на ставнях, и на кованых балконных перилах; что дом когда-то был светло-голубым и с белыми ставнями, – все это не имеет значения. Между тем дом представляет собой последствия выцветания и погоды и все равно выглядит замечательно.

Бабушка Линды со стороны отца купила этот дом много лет назад за небольшие деньги. Земельный участок сейчас стоит целое состояние. Вокруг них почти исключительно виллы. Старые и новые. И несколько современных квартирных домов из бетона, с окнами от пола до потолка. Их дом выделяется своей острой крышей на фоне других. Отличительная черта, о которой знают все в округе, – факт, которым Линда втайне гордится.

Она толкает велосипед по гравийной дорожке. И мягкий хруст гравия звучит как приветствие. Ее родителей еще нет: на подъездной дорожке не видно ни машины ее матери, ни велосипеда отца. Линда улыбается. Ей нравится эта мысль: уделить себе пару минут после школы. Без глупых расспросов о сдаче экзаменов и обсуждения ее личных проблем. Только она и тишина. Единственная загвоздка в том, что Линда должна приготовить обед. Потому что первым готовит тот, кто приходит домой. Это неписаный закон в доме Офербеков. Таких законов не много, всего несколько штук или что-то в этом роде, но их нужно соблюдать. Например, правило посудомоечной машины. Тот, кто открывает посудомоечную машину, должен ее разгрузить. И нередко ее отец или она ходят вокруг посудомоечной машины, как хищники, высматривающие маленькую ложку: они достали йогурт в надежде, что кто-то из них откроет машину первым. Мать Линды этого не понимает. Иногда Линде кажется, что мать завела тайник где-то в доме, куда прячет чистую посуду. Иначе куда постоянно деваются все ложки? Помимо правила посудомоечной машины существуют также правила для рулонов туалетной бумаги. Они, в свою очередь, делятся на два подправила. Первое: использованные рулоны туалетной бумаги необходимо заменять при любых обстоятельствах. Второе: тот, кто достает из упаковки последний рулон туалетной бумаги, должен добавить этот предмет в список семейных покупок. У них есть приложение, которое автоматически обновляется на всех трех телефонах. Можно даже увидеть, кто что и когда добавил. Полный контроль. Это правило ввел в семью отец Линды. Любой, кто его хоть немного знает, охарактеризовал бы его как миролюбивого человека. Линда старается следовать правилам, но не всегда получается помнить обо всем. В какой-то момент мать Линды тоже призналась ей, что иногда забывает. Точная формулировка была такой: «Ну, время от времени, когда мы спорим с твоим отцом, я делаю это специально. Оставляю пустой рулон на месте. Просто чтобы рассердить его». Линда иногда задается вопросом, является ли туалетная бумага такой проблемой в других семьях, но она такого даже представить не может. У Офербеков все зависит от этого. А также от того, как именно повесили рулон туалетной бумаги, потому что, по словам ее матери, это многое говорит о характере человека. Она говорит, что первый лист должен быть вверху. Определенно не наоборот. Люди, которые так вешают туалетную бумагу, – жалкие скупердяи. «Взгляни, – говорит она каждый раз. – Это действительно так. Все мы скряги». Линда не хочет спорить, поэтому вешает бумагу так, как ей велит мать.

Третье правило существует почти во всех семьях – никаких наркотиков. Родителям безразлично, легкие они или нет. Это все – проделки дьявола. Но ее родители не были бы ее родителями, если бы в редких случаях не делали исключений. Таковы выжившие хиппи. Одна не кури, только с родителями. «По крайней мере, мы знаем, откуда это», – говорит ее мать. Линда редко курит, и только с родителями, может быть, один или два раза в год. В основном на террасе, когда соседи устраивают барбекю, и никто не чувствует запаха. Последний раз с Эдгаром был где-то в июне прошлого года – незадолго до того, как Момо перешла в их школу и все изменилось.

Помимо правила запрета на наркотики есть еще и обязательный пункт про презервативы. Заниматься сексом естественно разрешено. По словам ее матери, даже если все здоровы, предохраняться нужно. Так что если Линда хочет заняться сексом – это прекрасно, даже если под крышей родительского дома, но ТОЛЬКО с презервативом. Что касается мнения отца – тут два на одного: он видел слишком много нежелательных беременностей, особенно среди несовершеннолетних. На данный момент он спокоен, так как сейчас Линда встречается с Момо, но до этого к Эдгару было много претензий. «Он действительно хороший мальчик, – говорил в то время ее отец, – ты знаешь, как сильно он мне нравится, но такие хорошенькие мальчики могут оставить девушку беременной».

И наконец, что не менее важно, есть правило по поводу готовки. У Линды все всегда сводится к пасте. Часто только с небольшим количеством масла и соли, в редких случаях – с покупным соусом. Иногда она задается вопросом, готовит ли она постоянно одно и то же, потому что надеется, что в какой-то момент родители так устанут от ее вечных макарон, что закажут еду на дом или просто отменят правила кухни. Но они доказывают, что их не так-то просто сломать. Так что еще раз пасту с маслом.

Другие

КЛЕМЕНС:

Ей повезло, что она ничего обо мне не писала. С другой стороны, я немного удивлен, что меня вообще не упомянули. Я имею в виду, что мы учились вместе целых три года. А теперь она обо мне вообще ничего не пишет? Серьезно?

ДЖОАННА:

Я вообще не понимаю, о чем речь. Меня не волнует, что думает эта тупая корова. Если честно, думать о ней – последнее дело.

НАТАН:

Она мне всегда очень нравилась, у нас было несколько совместных проектов, но, судя по тому, что я сейчас прочитал, лучше ее избегать. В противном случае ее следующая вспышка гнева будет направлена на меня.

КЭТИ:

Я всегда знала, что она только строит из себя шлюху. То есть, вы серьезно не заметили?

ТАТЬЯНА:

Боже мой, она просто была честной. Все, что она сказала – полная правда. Все остальное – ее личное дело. В этой истории самый настоящий козел – тот, кто опубликовал все записи. Серьезно, кто это вообще сделал?

ПАУЛЬ:

Ну, я догадываюсь, кто за этим стоит. Интуиция подсказывает. С другой стороны, тот факт, что этот человек тоже есть в записях, оскорбляет и его. Но это может быть умным ходом, чтобы отвлечь от себя подозрения. Ясное дело, что обо мне в записях ничего не было. Я же недостаточно важен. Наверное, мне повезло.

Эдгар сходит на следующей остановке. Продовольственный рынок. И да, там действительно бывают люди, даже если это многих удивляет. Как будто этот район был чем-то вроде Диснейленда. Что, конечно, вздор. В переулках живут обычные люди. Странный баланс между стариками и яппи[2], при этом старики умирают, а вместе с ними и равновесие. Квартира, в которой живут Эдгар и его отец, находится прямо над ювелирным магазином, построенным его прадедом и прабабушкой. Эдгар точно не знает, когда это было. Когда-то. Это небольшой, забитый антикварными украшениями магазинчик. Он принадлежал им, пока не пришли нацисты. После захвата им удалось вернуть его себе. Но это уже другая история. В любом случае их фамилии на магазинчике более чем достаточно – Ротшильд. И нет, они не имеют отношения к тем самым Ротшильдам. По крайней мере, насколько Эдгар знает.

Эдгар смотрит на дисплей. Площадь святого Якова. Тоже стоит упомянуть об этом. Прямо стоит патрульная машина, которая будто не двигается с места. И два полицейских, которые целый день следят за тем, чтобы в синагоге ничего не происходило. Эдгар иногда спрашивает себя, хватило бы двух полицейских, если бы действительно что-то произошло. Скорее нет, чем да. Вероятнее всего, четверо полицейских ударят по бюджету. Поэтому поставили двоих. Никакая охрана определенно не понравится Центральному совету евреев. Эдгар может точно сказать, ведь, в конце концов, он сам один из них. Тем не менее немного болезненная для него тема. И в наши дни лучше обойтись без обрезания.

Автобус движется дальше и скоро доберется до пешеходного перехода. Эдгар может ездить до школы на трамвае. Все они следуют до улицы Мариенплац. На трамвае было бы однозначно быстрее, автобус едет слишком длинным путем. Эдгар дважды в день тратит на дорогу около сорока минут. Но зато без пересадок. Эдгар ненавидит пересадки. Он предпочитает просто сидеть три четверти часа и слушать музыку. Кроме того, этот автобусный маршрут напоминает ему о его матери. Однажды его отец упомянул, что у нее в этом районе есть подруга. И всякий раз, когда она приезжала, она всегда садилась на 62-й автобус. Возможно, ему это кажется слегка романтичным. Обычно именно так мы вспоминаем мертвых людей.

Да, его мать мертва, она покинула этот мир незадолго до того, как Эдгар научился ходить. По словам тети, свои первые шаги он сделал в день ее похорон. Может быть, он хотел сбежать. Или отыскать ее. Он точно не помнит. Тогда он был таким маленьким, что даже не скучал по ней. Что сейчас его раздражает. Как будто ему только сейчас подарили эту скорбь.

За свое имя ему стоит благодарить мать. В честь Дега. Эдгар. Ей нравились картины. Его отец хотел назвать его Адамом. Хорошо, что он проиграл спор. По крайней мере, так Эдгар получил ее имя, и у него хоть что-то осталось. Его мать мертва, но почему-то она все еще повсюду. Как осколки стекла, которые вы замечаете, только когда ступаете на них босиком. Любая попытка вытащить их оставляет множество мелких ран. Он и его отец не говорят об этом, но вся квартира увешана фотографиями, подтверждающими ее существование. Они доказывают, что тетя, которая снова и снова говорит, насколько он похож на нее, не лжет. Иногда, очень редко, но он может что-то припомнить. При этом воспоминание на самом деле говорит слишком много. В нем нет конкретных образов, только чувства, которые возникают внезапно и без всякой на то причины, как пузырьки воздуха из недр земли. Все воспоминания так далеки, что он больше не может их уловить. Как только мысль возникла – она тут же исчезает. Только осознание того, что мысль приходила, оставляет послевкусие, а содержимое давно исчезло в никуда.

Только так Эдгар может объяснить, почему ему каждый раз приходится плакать от запаха теплого рисового пудинга с корицей. То же самое и с некоторыми солнцезащитными кремами. И когда цветут липы. Затем внезапно становится больно так сильно, что он уверен: это как-то связано с ней. Его подсознание все еще знает что-то, что он давно забыл.

Эдгару часто хотелось спросить об этом отца, но он никогда этого не делал. Он не хочет напоминать ему, что она ушла – как будто ему нужны эти напоминания. Как будто ее отсутствие не заметно в каждом углу этой слишком большой квартиры. Отсутствие человека может быть заметнее, чем присутствие. Будто работающий усилитель. Вид эха.

Автобус поворачивает направо в сторону продовольственного рынка, и Эдгар нажимает кнопку остановки. Кроме него и сидящей впереди старушки с собакой никого нет. Улица заполнена пешеходами. Для них это не улица, а продолжение пешеходной зоны. И как обычно последние несколько метров до остановки автобус проезжает слишком медленно. Вот почему Эдгар остается сидеть как можно дольше. На экране автобуса меняется название остановки, зонтики и стойки приближаются, посередине майское дерево тянется в бело-голубое пасмурное небо, как копье, пытающееся пронзить небеса.

Эдгар видит свою остановку, встает и идет к выходу. Он попеременно держится за поручни: левый, правый, левый, правый, левый и правый. Затем его взгляд падает на то место, где несколько минут назад сидела она. И как только автобус останавливается и двери открываются для Эдгара, он замечает сумку на сиденье у окна.

Значит, сегодня у нее все-таки была с собой сумка.

Когда Юлия замечает это, она так резко останавливается, как будто врезалась во что-то на полном ходу. Несколько секунд она не двигается, просто стоит посреди тротуара, парализованная, лихорадочно соображая. Затем во рту пересыхает, и ее сердце начинает биться чаще. Звезды посреди дня, бесцветное мерцание на сером небе.

Она прокручивает в памяти, как нажимает кнопку остановки, как встает и намеренно не смотрит на Эдгара – нужно отвести взгляд хотя бы куда-нибудь, только не на него. Она пытается избежать разочарования в его глазах, а потом покидает автобус.

Без сумки.

– О нет, – произносит она на удивление спокойно. И снова, еще тише:

– Нет.

Затем она разворачивается и бежит обратно к остановке. И пока она бежит, отдельные предложения проносятся в голове. Это ее слова. Жесткие и честные. Они оставляют раны, как пули.

Когда Юлия добегает до угла улицы, она уже задыхается. У нее шов на боку, кожа на нем пульсирует, капля пота стекает по виску, а ощущение щекотки заставляет напрячься. Юлия держится за бок и смотрит на пустую автобусную остановку. Она выглядит как безмолвный символ опоздания.

Конечно, уже поздно. Она сама видела, как автобус уехал. Это было всего несколько минут назад. Следом в голове сразу же возникает вопрос, а сможет ли она догнать его, если побежит назад и возьмет велосипед? Но что-то в ее голове упрямо говорит «нет». Ей следовало сразу же поехать на нем. Почему она об этом не подумала? Если бы ей не пришлось переезжать, у нее не закончилась бы лицензия на скутер. Она бы догнала автобус на нем. Только вот этого бы не случилось, потому что, если бы это случилось, она никогда бы не оказалась в этом проклятом автобусе. Потому что тогда ее жизнь сложилась бы иначе, а именно как прежде. Она в своей старой квартире, которая была гораздо более уютной, среди друзей, которые в то время казались намного больше похожими на друзей. Но потом она думает об Эдгаре. О том, что она едва знает его. И как сильно любит сейчас. Если бы она не переехала сюда, она бы ничего не написала о нем, потому что он не сыграл бы роли в ее жизни. Он бы остался чужим. Лицом в толпе. Теперь, когда он ей нравится, это неуместно. С другой стороны, она не может знать наверняка.

Эдгар. Может, он заметил сумку. Может, он взял ее с собой. Юлия представляет, как он проходит мимо выхода. Как он стоит в ожидании открытия дверей и замечает сумку. На сиденье у окна. Где он должен был сидеть. Где бы он ни сидел, они бы могли пойти домой вместе. Тогда Эдгар сказал бы: «Юлия, подожди, твоя сумка!»

И тогда она не оставила бы ее. Но они не пошли домой вместе, потому что иначе ей пришлось бы с ним разговаривать. А она не могла с ним разговаривать. Ни с ним, ни с кем-либо другим. Особенно не об этом.

Юлия отгоняет эту мысль и продолжает думать над старой. Если Эдгар видел сумку, он точно забрал ее, она в этом уверена. А если он забрал ее с собой, он точно заглянет внутрь. Вопрос в том, что он будет делать после? Когда заглянет внутрь. Откроет ли ноутбук? Нет, не станет. Только не Эдгар. Но что, если он это сделает? Тогда он увидит записи. Каждое написанное ею слово.

Юлия ненадолго закрывает глаза.

Она не вышла из WordРress[3]. Она тогда подумала об этом, но оставила страничку открытой, потому что Леонард вернулся в комнату из душа. Он посмотрел через ее плечо, и она быстро нажала на какой-то другой пост, а затем просто закрыла крышку ноутбука. Несколько недель назад вся эта ситуация не стала бы такой проблематичной. Ноутбук запросил бы пароль при следующем открытии. Но это так ее раздражало, что она отключила эту функцию. Не просто продлила длительность работы без пароля, нет, она полностью отключила вход по паролю. Как будто втайне хотела, чтобы кто-нибудь прочитал ее мысли. Юлии стало интересно, что бы она сделала, будь у нее ноутбук Эдгара. Она не смогла бы открыть его. Ей было бы любопытно, но нет. Эдгар тоже не захочет. Нет, он этого не сделает.

И все же в душе остается небольшое сомнение. Как капельки тумана, которые оседают на оконном стекле после дождя. В конце концов, она говорит себе, что ноутбук, скорее всего, уже разряжен. Или, может быть, она просто на это надеется.

Юлия все еще стоит на углу и смотрит на автобусную остановку через дорогу. Как будто это неправда, как будто все вокруг нее замедлилось, как в кино. Но это правда. Она начинает надеяться, что Эдгар не заметил сумку. Что сумка просто исчезнет. Что ее можно будет найти в бюро находок МТТС[4].

Но она не думает, что он не заметил пропажу. Эдгар не из тех, кто упускает что-то из виду. Он определенно заметил ее. И если он заметил, то он взял сумку с собой – но пока это не значит, что он будет читать ее записи.

Юлия цепляется за эту мысль. Надеется на нее.

А затем идет домой.

Другие

ВИНСЕНТ:

Я вообще ее не знаю. Никогда с ней не разговаривал. Я замечал только ее огромную грудь.

ЯНИНА:

Не могу поверить, что она это написала. Я имею в виду, что решилась публиковать не только свои секреты, но и чужие. Я действительно не думала, что она из таких людей.

МОМО:

Она этого заслуживает. Я думаю, что все так считают. Теперь она наконец знает, что значит быть лузером. Она мне никогда особо не нравилась – это не секрет. И нет, мне ее не жалко.

ЛИНДА:

Мне ее очень жаль. Что странно, потому что она мне никогда не нравилась. Но это было похоже на дневник. Разве у нас нет права хотя бы записывать свои мысли в чертов дневник, не беспокоясь о том, что кто-то их прочитает?

ЭДГАР:

Все так или иначе думают, что это был я.

Когда Юлия возвращается – в квартире темно. Две с половиной пустые комнаты и записка на кухонном столе. Буква «Ю» в правом верхнем углу означает, что она предназначена для нее. Она берет листочек и читает: йогурт, творог, хлеб, яйца, мясное ассорти. Ее мать дважды подчеркнула слово «мясное ассорти», потому что Юлия часто забывала его купить. Она и ее мать знают, что забывает она об этом специально. Что Юлия отказывается покупать мертвых животных. Но ее брат и сестра любят мясо, даже если они даже не знают, что едят.

Юлия стоит и смотрит на записку. И момент кажется ей до странности абсурдным. Как будто ее жизнь – это машина, мчащаяся в пропасть с головокружительной скоростью, и ей следует отправиться в Lidl[5]. Купить мясную нарезку, которую ее маленькие брат и сестра могут затем положить ломтиками на хлеб. Липкий мусор, за который мама платит деньги. Это отвратительно.

Юлия стоит возле стола еще несколько секунд. Как будто замороженная. Только быстрое тиканье часов заполняет тишину. Она берет двадцать евро, которые ее мать положила под список покупок, и кладет их в карман, затем снимает пустой шоппер с крючка для одежды в коридоре. Она сглатывает при виде сумки. В ее горле застрял комок гнева и страха перед тем, что может случиться. Может, все будет не так уж плохо. Может, ее мысли и секреты просто останутся на синем сиденье автобуса, пока он не доедет до конечной. И тогда водитель найдет ее вещи. Пожилой мужчина, которого совершенно не волнует, как вы видите мир, потому что он беспокоится о себе. Настоящие заботы. Может, так оно и есть, или Эдгар все-таки читает ее записи прямо сейчас. Такие мысли часто смущали ее, пока она писала. Каждая запись – это поток вырванных из контекста слов.

Юлия часто задавалась вопросом, как бы это было, если бы все говорили вслух то, о чем думали. Если не скупиться на слова и не заботиться о чувствах других. И ей казалось, что это что-то вроде свободы. Как будто вы действительно одиноки только тогда, когда высказываете свое мнение вслух. Но сейчас она понимает, что мысли особенные, потому что вы можете выбирать, с кем ими делиться и хотите ли вы этого. Мысли – это не внешность, которую каждый видит просто потому, что видит. Как ее большую грудь. Этот сексуальный атрибут, который отвлекает людей от ее лица. Юлия со временем привыкла к реакции людей на свою внешность. Как и к тишине, которая следует за ней.

В детстве Юлия занималась балетом. В то время она была миниатюрным существом с тонкими конечностями и костлявыми ногами. Она бросила балет, когда ей было тринадцать, потому что ее телосложение уже не подходило по параметрам. Она заметно округлилась, и такую девушку больше хотелось потрогать, чем надеть на нее балетную пачку. До этого момента Юлия была обычной девчонкой. Кем-то вроде ребенка и женщины в одном человеке, до которого никому нет дела. А потом она изменилась. Снаружи и внутри. Внезапно она стала чувствовать вожделение. Как будто оно с каждой минутой увеличивалось в ней, пока и вовсе ее не переполнило. Она тайком смотрела порно в Интернете, а затем удаляла историю, чтобы о нем никто не узнал. Больше всего ей нравились видео, на которых мужчины ублажают себя, но она никогда не могла объяснить, почему. Иногда она писала об этом. О том, о чем думала и что в это время делала, чем была заинтересована. О себе и своем теле, и о его странном новом воздействии на других людей; Юлия писала даже о месячных. Она писала о введении тампона и болях в животе. И об эмоциональных скачка́х, которые иногда поражали ее так внезапно, будто кто-то влепил ей пощечину. Приятно было избавиться от всех этих мыслей, найти для них свалку.

Юлия закрывает за собой дверь квартиры. Она выходит из дома и идет по улице в сторону Lidl. Серый день упрямо стоит в промежутках домов, словно воздух слишком густой, чтобы двигаться. Несколько месяцев назад ее жизнь была действительно прекрасной. Полная лжи, да, но действительно хорошая. Это была та жизнь, которую многие желали примерить на себя, как новую пару обуви. А потом – дерьмовое увольнение по собственному желанию, и несколько недель спустя – еще и переезд. Четыре человека в этой крохотной квартирке, которая вдвое меньше той старой. Две с половиной комнаты и шестьдесят два квадратных метра. Маленькая комнатушка принадлежит ей. Мелкие живут в большой, а их мама каждый вечер раскладывает диван-кровать в гостиной. Она хотела, чтобы у Юлии была возможность побыть одной. «Личное пространство», – так она это называла. Но на самом деле комнатка, где она спит, больше похожа на кладовую. Шесть, может, семь квадратных метров, да еще и между кухней и ванной. Во время просмотра квартиры она слышала слова «подсобное помещение». В ее конуре есть дверь, маленькое окно и нет обогревателя. «Мы принесем тебе его, пока не стало совсем холодно, – сказала ее мать через день. – Такой маленький, электрический. Мы справимся». Но Юлия даже думать о зиме не хочет. Да и о завтрашнем дне. И меньше всего о назначенной встрече в пятницу.

Она хотела бы перемотать все назад. Тогда она не попала бы в такую ситуацию. Ее прежняя жизнь была в разы лучше. Это правда. И все же Юлия чувствует себя неблагодарной, когда думает об этом, потому что ее мать действительно делает все что может – даже больше, чем она способна сделать. Она вкалывает сутки напролет и никогда не жалуется. Вечером она готовит на всех, а потом читает малышам на ночь вместе с Юлией. Она задается вопросом, как ее мать выдерживает. Юлия помогает и время от времени подрабатывает, но этого недостаточно. Вряд ли она способна помочь матери.

Мама Юлии говорит, что новый район похож на деревню в центре города. И это правда: нет ни метро, ни трамваев. Только автобус. И много байков. И надписи ACAB[6] на плиточных стенах старых подземных переходов. Сначала она не знала, что они означают, но потом Эдгар объяснил ей.

Юлия знает, что если бы не коллеги ее матери, они бы точно не переехали в Мюнхен. Тогда они бы переехали в Ландсберг-ам-Лех. Они даже присмотрели там несколько квартир. Юлия была однозначно против переезда. Из-за ее друзей. И из-за Леонарда. А теперь она даже не знает, нравились ли ей эти люди. По-настоящему. Не внешне, а как личности. Та настоящая симпатия, с которой Юлия только сейчас начинает знакомиться. Возможно, они ей и нравились. Или она просто хотела понравиться им. Так же, как тогда она хотела влюбиться в Леонарда, чего, к сожалению, не произошло. Когда он впервые увидел ее топлес, он громко сглотнул. Юлия это точно помнит. Этот хриплый, жаждущий звук. Для нее это был странный комплимент. Он сидел напротив нее в боксерах, и его член была направлен на нее. И почему-то это ей льстило. Только потому, что она была причиной этого.

Возможно, было бы не так уж плохо переехать в Ландсберг-ам-Лех. Тогда они расстались бы, Леонард и она. И больше бы не спали друг с другом. Не было бы первого раза. И следующих тоже. Она бы не написала о нем все эти ужасные вещи, потому что ничего из этого никогда бы не узнала. Но, к сожалению, назад ничего не вернешь. И что случилось – то случилось.

В ту же секунду, как она об этом подумала, ее мобильный телефон завибрировал. Потом снова и снова. Потом в четвертый раз. Но она все равно не берет трубку. Леонард будет волноваться, но сейчас она не хочет с ним разговаривать. Некоторые проблемы слишком серьезные, чтобы делиться ими с другими. Они не вписываются в разговор. Фактически они даже не вписываются в жизнь.

Юлия не обращает внимания на мобильный и поворачивает направо на стоянку Lidl. Супермаркет огромный и полупустой. Подходя к низкому зданию, она старается не думать о последствиях, к которым может привести оставленный в автобусе ноутбук. Она не может рассказать об этом своей матери. Даже через три дня. В голове возникла мысль, что Эдгар может наткнуться на то, что она написала утром понедельника. И внезапно ей стало еще хуже. Настолько плохо, что ее сейчас вырвет. Когда слюна уже собирается во рту, Юлия делает несколько шагов к кусту и плюется в сухую траву. Солнце освещает ее сквозь молочные облака, обжигает волосы; для этого времени года такая жара неприемлема. Будто сейчас не май, а июль. Она снова сплевывает. А потом думает, что, несмотря на все наши возможности, на данный момент мозг – единственное место, где есть хотя бы какая-никакая приватность. И она опустошила свой, слила все в Интернет, как будто это было безопасное место для ее мыслей.

Юлия смотрит на свои ноги и заставляет себя двигаться дальше. Женщина в красной машине смотрит ей вслед обеспокоенно, по-матерински, а затем уезжает со стоянки, и короткая встреча двух жизней заканчивается.

У Юлии нет номера мобильного телефона Эдгара. Если бы он у нее был, она могла бы спросить его, взял ли он с собой ту самую сумку. Но она никогда не спрашивала у него номер. Потому что только в автобусе они были друзьями. Для такого времяпрепровождения он был достаточно хорош для нее. Но не для их иллюзорного мира. Если он никогда больше с ней не заговорит – то Юлия определенно этого заслужила. На его месте она бы тоже не разговаривала с собой. С другой стороны, на его месте Юлия изначально бы не стала с собой знакомиться. Пока она думает об этом, она наконец оказывается у электрической раздвижной дверцы прилавка со скидками. А потом ей приходит в голову, что это даже впечатляет – насколько иногда человек считает себя важным.

Линда сидит на подоконнике, поставив босые ноги на толстую ветку перед собой, и держит на коленях миску с макаронами. Она нарезала несколько помидоров черри, бросила горсть тертого горного сыра. И теперь она смотрит, как он медленно тает и прилипает к пасте. Он покрывает блюдо толстым слоем и пряным запахом, который Линда может проткнуть вилкой в любой момент. Она ловит три макаронины и вытягивает их с тонкими нитями сыра, потом засовывает еду в рот. Ее мама, вероятно, добавит ложку сметаны. А ее отец – лук.

Линда ест под «The World to Come» Фредрики Шталь, пока листья нежно дрожат на ветру – приятный звук, который Линда любит почти так же сильно, как и людей. Хороший момент. Жара еще до начала лета, горячий воздух на ее голых икрах, песня в какой-то мере меланхоличная и в чем-то прекрасная. И вкус сыра, который странным образом иррационально идеально сочетается с шелестом верхушки деревьев. Съев половину порции, Линда поняла, что наелась, но ей хотелось бы иметь желудок побольше – настолько блюдо было вкусным. Внутри нее распространяется чувство удовлетворения, вялости. Она словно сытая кошка.

Ее мобильный телефон вибрирует, и входящее сообщение ненадолго прерывает песню, затем она продолжается, как будто ничего и не произошло. Линда отставляет миску в сторону. Скорее всего, это Момо пишет ей, что опоздает.

Настоящее имя Момо – Симона. Линда долгое время не знала этого. А потом она в какой-то момент увидела ее удостоверение личности. Реальное имя Момо – Симона Бергманн. Когда она была маленькой, она называла себя Момо, потому что не могла произнести Симона. Как-то прилипло. Линда любит такие прозвища. Псевдонимы, которые имеют значение. Ее имя Линда, и все называют ее Линдой – скучно и однообразно.

Она бросила взгляд на часы. Через полторы минуты можно будет сказать, что Момо опоздала. Она всегда опаздывает. На самом деле это странно – что она до сих пор ей об этом пишет. Было бы разумнее отправлять сообщение, только если назначенное время уже прошло. Это сэкономит пару минут. Ожидание Момо стало для Линды чем-то вроде больного хобби за последние несколько месяцев.

С Момо и с ней все сложно. Одна из них всегда занята прощением другой. Или обвинением. С Эдгаром такого не было. Он и Линда были сбалансированы, как две чаши весов. Что Линде казалось ужасно скучным к концу их отношений. Конечно, она никогда не скажет об этом Эдгару. Кроме того, не так уж скучно и было. Даже в конце. Это тоже было хорошо. Очень предсказуемо и уютно. Так же, как выпить кружку хорошего чая в холодный вечер. Или надеть шерстяные носки. Момо и она – другая крайность. Они словно качели. В большинстве случаев они находятся на краю пропасти, где-то между «слишком хорошо, чтобы быть правдой» и «следующей большой драмой». Как будто у них обеих в голове есть тумблер, который другой хотел бы щелкнуть. Если они понимают друг друга, они понимают друг друга без слов. А потом снова они совершенно не понимают друг друга. Ни слова, как бы хорошо они ни были подобраны.

До Момо Линда была только с Эдгаром, поэтому она не знает, всегда ли так с девушками. Две гормональные бомбы замедленного действия, подливающие друг другу масло в огонь. И такое бывает. Или это вообще не связано между собой.

Линда смотрит на дисплей своего мобильного телефона и видит:

МОМО БЕРГМАНН:

Я не нашла ключи от скутера. Прости. Скоро буду.

В ответ Линда просто посылает ей «ОК». Ни слова больше. А потом она задается вопросом, не злит ли она ее нарочно. Не усложняет ли она и так нелегкую ситуацию.

Реакция Момо не заставила себя ждать.

МОМО БЕРГМАНН:

Я заглажу свою вину.:р

Заметив смайлик с маленьким язычком, Линда смеется. И что-то глубоко внутри ее живота сжимается, когда она представляет лицо Момо между своих ног.

Почему-то Линда всегда знала, что ей нравятся девушки. По крайней мере, не только парни. Может быть, даже немного больше, чем парни. Или, может быть, она просто увлеклась Момо больше, чем тогда Эдгаром. И об этом она не собирается ему рассказывать.

Во всяком случае, она всегда это знала. Сначала неявно, будто дымка тумана висит в воздухе, но почувствовать ее очень сложно. Раньше она об этом просто не думала. Ей нравилось смотреть на грудь, и она не придавала этому особого значения. Потому что, может быть, всем нравится смотреть на грудь. Она же красивая.

Она поняла это только тогда, когда мать заставила ее пойти с ней в спортзал. Может быть, «заставила» – не совсем подходящее слово. Хотя нет, на самом деле пошла она точно не по своей воле.

Линде тогда было двенадцать. Бледная девчушка с волосами, похожими на занавеску, и огрызками вместо ногтей. Если сегодня она увидит свои старые фотографии, то поймет тех, кто издевался над ней. Она может так высказаться, ведь речь идет о ней. Ее первые семь лет в школе были отстойными. Линда была очень ранимой, а потому контраст с ее внешностью был разительным. Она была толстым ребенком. Может, просто пухленькой. Но этого было достаточно. Кажется, что не было ни конкретной причины, аргументов, глупых комментариев с ее стороны. Просто молчаливый толстый ребенок. Как будто уже одно это было универсальным невысказанным приглашением для других нанести удар. Кулаками или словесно. Линда не была девочкой для битья – не считая того факта, что Филипп Вебер пнул ее во время школьной поездки. Но, во-первых, он промахнулся, что, учитывая ее размеры в то время, не совсем говорит о его меткости, а во-вторых, это было действительно только один раз. Так что она легко отделалась. Хотя, вероятно, она могла бы лучше защитить свой жировой слой от ударов ногами, чем от острых слов, которые проникали в нее гораздо глубже. Настолько глубоко, что в какой-то момент они стали для нее истиной. Потому что иногда достаточно слышать что-то достаточно часто, чтобы запомнить, что это правильно. Это не обязательно должно быть правдой. Достаточно в это поверить. И Линда в это поверила. Что она уродливая, толстая и слабая. Что в ней колышется все, даже ее мозг. Как ни странно, это ее больше всего поразило. Что ее мозг может колыхаться. Сейчас это было даже не особо оригинально. Но ей тогда было всего семь. И было больно.

Линда никогда не рассказывала об этом своим родителям, потому что боялась, что они что-то предпримут, потому что взрослые склонны вмешиваться в дела детей. Затем они придумывают решения, которые не помогают. Поговорить с учителем, с родителями других детей или, что еще хуже, с самими детьми, только это ничего бы не изменило. С мудаками словами проблему не решить – Линда это поняла с самого начала.

В какой-то момент ее мать заметила, что что-то не так. Она сказала, что Линда похожа на выцветшую фотографию. Как будто школа стирала часть их дочери. И как будто каждый день ее становилось чуточку меньше. В старшей школе стало еще хуже. Но Линда продолжала молчать. Она держала это в себе. Но в какой-то момент это вырвалось наружу. Как будто бомба наконец взорвалась.

Линда не помнит подробностей, она не знает, почему она рассказала матери обо всем, была ли на то конкретная причина или она просто устала. Она вспоминает, что это было в седьмом классе, что они сидели рядом в машине – в старой Honda Civic ее матери, за рулем которой она была еще тем гонщиком. Линда вспоминает, что она начала плакать и просто не могла остановиться. Что она рыдала. Что все ее тело тряслось.

Ее мать подъехала к стоянке у супермаркета. Линда помнит, что там было человек десять. Затем мама обняла ее и держала. Очень крепко. Как будто она могла исчезнуть. Линда плакала на плече матери как маленький ребенок. Ручной тормоз врезался ей в ребра сквозь жир, но ей было все равно. Может быть, потому что боль была наконец-то физической. Такая, которая пройдет, стоит только отодвинуться.

Некоторое время они стояли на этой парковке. Линда не могла сказать, сколько времени они провели в такой позе. Но она все еще помнит, что потом ее волосы были мокрыми сверху. Мать тоже плакала, прижавшись к ее голове. Она медленно раскачивала их взад и вперед. Чувство любви, которое струилось через тело матери, а затем через ее собственное. Она не сказала ни слова. И Линда до сих пор помнит, что ей это и нужно было. Никаких пустых предложений, которые ничего не меняют. Просто сочувственное долгое мычание под нос. Как живительный бальзам из тишины.

В какой-то момент они поехали дальше. А на следующее утро Линда и ее мама записались в спортзал. Линда не хотела туда ходить, но ее матери было все равно. Она посмотрела на нее и сказала:

– С издевательствами детей ничего не сделаешь. Но причину изменить можно.

С тех пор они ходили в спортзал каждый день. Ее мать и она. Ни одна из них не хотела этого делать, но перед очередной тренировкой ее мать всегда делала вид, что полна энтузиазма. Через несколько недель она стала ходить только в сауну, а теперь и вовсе не ходит туда. Но Линда не сдалась. Она тренируется четыре-шесть раз в неделю. Снаружи от пухлой девушки ничего не осталось. Линда знает: ее мать думала, что она так часто тренируется, чтобы побыстрее похудеть. Но это неправда. Настоящая причина – множество обнаженных женских тел в раздевалке. Они были настоящей наградой Линды.

Они и сейчас ее награда.

Положив покупки в холодильник, Юлия садится за кухонный стол и гуглит бюро находок. Параллельно она слушает «Wolves» группы Phosphorescent и ест орехи кешью из упаковки. Это ее обед.

Юлия ищет телефон горячей линии, по которой она могла бы позвонить, чтобы узнать про сумку, но не может найти номер. Можно ли связаться с бюро находок по телефону? Ответ: Нет. Посетите бюро находок в часы его работы (см. Информационное окно). На второй вопрос ответ был получен тоже быстро: Сколько времени нужно, чтобы вещь была доставлена в бюро находок? Ответ: Утраченное имущество доставляется в бюро находок каждый день в рамках установленного расписания. Юлия читает на странице все полностью. Затем она замечает внизу ссылку на аукцион. Бюро находок проводит аукционы потерянных вещей из метро, автобусов и трамваев. Юлия пропускает время и даты, а затем продолжает: велосипеды, чемоданы-сюрпризы, сумки и мешки, мобильные телефоны с сертификатом изъятия, детские коляски, одежда, обувь и ноутбуки продаются на аукционе.

Телефон Юлии погас.

И в ее голову пришло решение.

Она перестает жевать и замирает, словно кто-то поставил видео на паузу. Затем она издает визг, который эхом разносится по кухне, словно лай маленькой собачки. Юлия смотрела на проблему не с той стороны. Она думала о ноутбуке. Но важны записи. И она может удалить их на своем мобильном телефоне. Облегчение взрывается внутри нее, как лопается воздушный шарик, если уколоть его иголкой. Юлия снимает блокировку со своего мобильного и открывает WordРress. Ее пальцы дрожат. Но только изнутри, внешне они совершенно спокойны. Как будто их внутреннее и внешнее состояние никак не связаны между собой.

В любом случае Юлия никогда не собиралась читать эти записи снова. Речь шла не о возведении сентиментального святилища для ее мыслей – она хотела от них избавиться. Удалить их сейчас – на самом деле закономерно. Довести до конца то, что она давно хотела закончить.

Она пишет свой адрес электронной почты в верхнем поле, а затем нажимает на нижнее. Пароль. Какой был пароль? Несколько секунд Юлия смотрит на маленькую клавиатуру, которая светится голубоватым из-под ее больших пальцев. Но она не может вспомнить пароль. Браузер всегда запоминает все пароли за вас. Так же, как он запомнил почти все пароли Юлии. Она позволила ему, чтобы не напрягаться самой. И вот к чему это привело.

Юлия пробует один из своих стандартных паролей. Не сработало. Неверные данные доступа. Затем она вводит другой пароль, но он также отклоняется с тем же сообщением об ошибке. Прошло слишком много времени. Почти два года, а может, и больше. Юлия задумчиво крутит кешью взад и вперед между пальцами, затем кладет орех в рот и отталкивает от себя рюкзак. Она не решается сделать третью попытку, потому что не знает, сколько раз ей удастся ввести пароль неправильно, прежде чем учетная запись будет заблокирована. Тогда лучше «Забыли пароль?». Открывается новая страница, Юля снова вводит свой адрес электронной почты и нажимает «Отправить». И как только она пытается перейти на вкладку с электронной почтой, она видит сообщение.

Адрес электронной почты не верен.

Должно быть, она ошиблась. Юлия снова вводит данные. И на этот раз она проверяет каждую букву, точку между ее именем и фамилией и, наконец, положение символа @. Адрес электронной почты правильный – julia.nolde@web.de. Подтвердить.

Снова: Адрес электронной почты не верен.

И тогда Юлия покрывается холодным потом. Она даже поздно заметила, что вся взмокла. Как будто ее тело поняло ситуацию раньше, чем разум. Дрожь, которая была только внутри, в мгновение ока вывернулась наизнанку. Как будто квартиру внезапно заморозили. Юлия повторяет процесс еще четыре раза. Теперь у нее вспотели ладони, а ноги стали ледяными.

Указанный адрес электронной почты отсутствует в файле WordРress. Еще нет аккаунта? Зарегистрируйтесь здесь.

Юлия снова и снова перечитывает сообщение об ошибке. Пока слова не теряют смысл и не превращаются в отдельные буквы. Это, должно быть, ошибка. Или баг в WordРress. Но WordРress работает. Она открывает страницу вначале на одной вкладке, затем на другой. И все они сразу загружаются. Кровь приливает к ушам Юлии, она слышит учащенное и прерывистое биение своего сердца. Ее тело неспособно пошевелиться. Как будто она сама покинула его. Как будто она стояла рядом и смотрела на себя. Но внутри царит хаос. Бесчисленные мысли, которые поначалу похожи на прямые нити, затем становятся узлами; ее разум пытается распутать их, а ее клетки начинают паниковать.

Юлия вспоминает, как тогда регистрировалась на сайте. Нужно было ввести свой адрес электронной почты в общих настройках, а затем подтвердить. После этого она всегда пользовалась этим адресом электронной почты. Всегда один и тот же.

И тогда ей в голову приходит единственная логичная мысль. Но в этом нет смысла: кто-то просто изменил адрес.

За доли секунды в голове становится пусто. И с этим осознанием приходит ощущение, будто вы на пике американских горок. Тот крошечный момент, когда вы достигли вершины и больше ничего не видите перед собой. Просто пустота. Когда все становится медленным, мучительно медленным, прямо перед тем, как вы переваливаетесь за край и погружаетесь в глубину, в свободное падение, – как маленькая смерть для разума.

Кто-то это сделал. Эдгар? В голове сразу возникают отдельные предложения, которые она написала о нем. И их становится все больше и больше. Как принтер, который никогда не прекращает печатать. Юлия замирает вся потная. Пальцы вдруг становятся синими, а дисплей телефона – черным. Это был Эдгар? Она не верит в это. Она не хочет в это верить. Но кто еще мог это сделать?

Указанный адрес электронной почты отсутствует в файле WordРress.

Он сделал это, чтобы она не смогла удалить записи? И если да, то что он сам собрался с ними делать?

При этой мысли желудок Юлии так резко сжимается, что поток его содержимого ударяется комом ей в горло. Она роняет сотовый телефон на стол и встает. До туалета слишком далеко, она не успеет, ноги у нее ватные, словно два инородных тела, но трясутся так, что ей приходится держаться за один из стульев, чтобы не упасть. Она успевает к раковине как раз вовремя, затем рыхлая смесь орехов кешью и желчи, густая, кремового цвета, выливается из нее. Юлия цепляется за поверхность раковины, второй раз поперхнувшись; ее рвет уже желудочной кислотой. После этого желудок совсем пуст. Рвотные массы стекают по стенкам раковины из нержавеющей стали и собираются в сливе.

Ее руки дрожат. По лицу текут слезы. В комнате пахнет кислым.

Кто-то сменил адрес электронной почты.

И Юлии нужно прибраться.

Другие

ВЕРОНИКА:

Это шутка, что Марлене Миллер – такая бедолага. Она самая главная стерва. Я могла бы столько историй рассказать, но все равно меня никто не слушал…

ГУСТАВ:

Сначала я ничего не заметил. Меня не было в школе последние несколько дней. Ну, я не прогуливал или что-то в этом роде, а участвовал в соревнованиях по легкой атлетике. И когда я вернулся, записи все уже обсуждали. Моя девушка рассказала мне об этом. На самом деле, меня такие вещи не особо интересуют, это больше похоже на девчачьи штучки, но в данном случае речь шла о Лео. Мы знакомы с детского сада, Лео, Лене и я. Робкая улыбка. Однажды я даже был влюблен в нее. Я имею в виду Марлене Миллер. Довольно долго, если честно. Прошло много времени, я не думаю, что она об этом знает. Во всяком случае, запись была о ее брате, а он один из моих лучших друзей. Не могу представить, что то, что там написано, действительно правда. Я имею в виду, надеюсь, что неправда… Это жестко, если на самом деле так.

МАРЛЕНЕ:

Меня больше всего поражает не то, что она написала, а то, что она считала нас друзьями. Теперь я понимаю, что должна была предупредить своего брата о ней. Я имею в виду, я, конечно, предупреждала, но, видимо, недостаточно убедительно.

МЕЛАНИ:

Я думаю, что все это – чушь собачья. Огромное шоу. Марлене плачет только тогда, когда ей это выгодно. Честно говоря, не стоит воспринимать это слишком серьезно. А что до ее странного брата: сейчас я не особо удивилась. Первое, что приходит на ум, совсем не сочувствие. Хотя должна признать, что она написала об этом жестко. Мне стало его почти жаль. Но я все еще не могу ему сочувствовать.

ЛИЗА:

Думаю, это была она. Если в постели что-то не получается, всегда виноваты двое. Между мной и Леонардом, например, все было бы по-другому. Так что чисто гипотетически.

МОРИЦ:

Неужели я единственный, кто задается вопросом, все ли посты написаны одним и тем же человеком? Или, по крайней мере, был еще тот, кто редактировал.

Среда, 20 мая

– Ты забыла ее вчера, – говорит он сразу же, когда она садится в автобус, и протягивает ей сумку. Эдгар говорит это грубее, чем ему хотелось бы. А может, он хотел звучать так, но это даже смешно. Юлия смотрит на него, и выражение ее лица, которое только что было задумчивым, исчезает. Как будто кто-то стер его, как пятно со стола. Эдгар впервые сознательно замечает, насколько высокий у нее лоб. Широкий и изогнутый. А главное – тоже очаровательный. Кажется, все-таки он ни при чем. Он просто купился на ее детское личико. Не он первый.

– Ты забрал ее, – отвечает Юлия.

– Да, забрал, – и хотя это очевидно, он все равно отвечает на ее вопрос.

Она смотрит на него и на сумку и ничего не говорит. Ни слова. Эдгар ждет благодарности, но так и не дожидается, поэтому в какой-то момент он просто говорит «Вот», и Юлия забирает у него сумку. Она по-прежнему ничего не говорит. Какого черта? Ему должно быть все равно.

Эдгар избегает ее проницательного взгляда. Она стоит рядом с ним в проходе между рядами сидений, Эдгар занимает место, на котором она сидела вчера. Он оставил свободным место у окна справа от себя. Как будто хотел отзеркалить ситуацию. Это глупо, он это знает. Эдгару нужно просто подвинуться еще на одно сиденье, чтобы она могла сесть рядом с ним, но он этого не делает. Полный идиотизм, главным образом потому, что он очень хочет, чтобы она села рядом. Как можно ближе. Настолько близко, чтобы их плечи, руки и колени на короткое время соприкоснулись во время поездки, когда автобус затрясет по неровной дороге. Эдгар полюбил брусчатку, когда стал учиться в одной школе с Юлией.

Проходит момент, три неиспользованные секунды, затем Юлия опускается на свободное место на другой стороне автобуса. Ее лицо задумчивое и бледное. Окаменелое и пустое. Но что-то еще можно заметить в выражении ее лица. Может быть, злость. Как только он думает об этом, она смотрит на него. Эдгар хотел бы избежать этого долгого, пронзительного взгляда. Но по какой-то причине он этого не делает. Может, назло.

– Что? – спрашивает он.

– Ты заглядывал внутрь? – спрашивает она странным тоном, как будто в сумке было что-то очень личное.

Эдгар колеблется.

– Да, – отвечает он. – Я подумал, что там может быть что-нибудь из еды. Что-то скоропортящееся, что я должен положить в холодильник или выбросить.

Юлия смотрит на него прищуренным взглядом, словно ища на его лице следы лжи. Как будто она ему не верит. Затем она смотрит в сторону.

– Больше ты ничего не делал?

Эдгару этот вопрос кажется странным. Как будто она знала наверняка, что он натворил.

– Я просто проверил, что было внутри, и больше не совал нос не в свое дело, – слишком раздраженно говорит Эдгар у дверей. Его тон умело скрывает ложь. Конечно, он все вынул. Ее вещи были разложены на его кровати. И в какой-то момент Эдгар зарылся лицом в ее свитер. Ртом и носом. Он лежал на животе, плотно закрыв глаза, и вдыхал ее запах. Пока он не перестал его чувствовать. Эдгар был полностью им поглощен. При этой мысли по его спине пробегают мурашки.

– Это какая-то дурацкая игра, Эдгар? – Голос Юлии резко прерывает воспоминания о том, что и как он делал с ее свитером. Эдгар смотрит на нее. А ее взгляд – сплошной упрек, который он сразу чувствует всеми внутренностями. Она протягивает ему книгу. Это книга, которая была в ее сумке, книга, которая есть у него. Эдгар смотрит на Юлию и не понимает, чего она от него хочет.

– Мне очень жаль, – говорит он через несколько секунд, – но я не понимаю тебя.

– Где мой ноутбук? – отвечает она. Ее голос становится громче.

– Твой ноутбук? – смущенно переспрашивает Эдгар.

– Да, мой ноутбук.

– Честно, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Ты точно знаешь, о чем я говорю. – Внезапно лицо Юлии оказывается прямо перед ним; она встала со своего места. Изо рта пахнет зубной пастой. – Ты сменил адрес электронной почты.

– Адрес электронной почты? – спрашивает Эдгар, выходя из себя. – Какой еще адрес электронной почты?

– Ты читал мои записи, и ты изменил адрес!

Думает Эдгар медленно. Тяжело. Как будто утро, близость Юлии, ее слова блокируют связи в его мозгу. Или ее запах. Тот теплый аромат, который исходит от ее тела. Эдгар открыл сумку прошлой ночью. Он долго думал, стоит ли это делать, и наконец сделал. Содержимое лежало на его кровати. Наполовину пустая бутылка для воды, пачка Tempos с двумя бумажными платочками, тонкий свитер и книга в черной обложке – книга, которую она сейчас держит в руке. Графический роман, который ему очень нравится. Его удивило, что она читает что-то подобное, но он не стал задавать вопросов. Что он вообще о ней знает?

– Там был мой ноутбук, – говорит Юлия, указывая на сумку. – Где он?

Эдгар покачал головой.

– Не было там ноутбука.

Они смотрят друг на друга, и глаза девушки переливаются серым и коричневым. Как свинец и шоколад. Когда она так выглядит, она для него будто чужая. Взрывоопасная смесь злости и отчаяния. И чего-то еще. Того, для чего у него нет подходящего слова.

– У меня нет твоего ноутбука. – Эдгар полностью поворачивается в ее сторону и кладет руки ей на плечи. – Я клянусь. Что бы ни случилось, это был не я. – Скрип тормозов, автобус останавливается, Юлия качается в сторону, Эдгар ловит ее. – Подумай сама. Зачем мне вообще возвращать тебе сумку? Я мог бы просто притвориться, что не заметил ее. – Эдгар смотрит ей в глаза и вкладывает всю свою искренность в этот взгляд, а затем говорит: – Должно быть, это был кто-то другой.

И с этой фразой ее лицо тускнеет. Как доска, которую протерли. Выражение лица внезапно и полностью исчезает, как будто его суть пропала в мгновение ока. «Так бывает, когда кто-то умирает», – думает Эдгар.

Автобус снова поехал, а Юлия села на свое место.

Затем Эдгар говорит:

– У тебя же стоит пароль на ноутбуке?

Но она не отвечает. Она просто смотрит сквозь него. Через него, и стену автобуса, и деревья. Пульсирует только сонная артерия. Потом он понимает, что проблема именно в этом.

– Значит, он без пароля, – говорит Эдгар.

– Без, – настолько тихо отвечает Юлия, что шум двигателя автобуса почти заглушает ее ответ.

Эдгар медленно кивает.

– А на жестком диске есть конфиденциальные данные… Ты сказала – записи?

Губы Юлии становятся белыми, она разминает пальцы.

– Да, – говорит она. – Но их нет на жестком диске.

– А где же они тогда? – смущенно спрашивает Эдгар.

Она смотрит на него. Стеклянный, покрасневший взгляд. Как будто она слишком мало спала. Или слишком много плакала.

– Это записи в блоге, – говорит она.

– Я не понимаю, – бормочет Эдгар. – Какие записи в блоге?

А потом она рассказывает ему обо всем. О терапии, которую ей прописали, когда ее родители разошлись, о ее неудержимом гневе, о себе самой, о мире, обо всем, о мыслях, которые иногда были настолько запутанными, что она сама путалась в них. Она рассказала ему, что вначале вела дневники, но ее маленькие братья и сестры слишком часто использовали их для рисования. Так у нее появилась идея создать аккаунт на WordРress. Пустую комнату, полную секретов, которых никто не видит. Эдгар слушает ее и ничего не говорит. Время от времени кивает, иногда бросает хмурый взгляд на нее или ободряет понимающей улыбкой, не более того. Автобус останавливается и трогается снова и снова, люди выходят, а другие садятся, пока Юлия открывается ему.

Момент между ними настолько реален и ощутим, что кажется, что их слова заполняют пустоту в Эдгаре, о существовании которой он даже не подозревал до сих пор.

Есть блог. Приватный. В сети это просто пустая страница. Но на самом деле там полно записей. Записей, которые никто не видит. Это мысли Юлии. Нефильтрованное «я», которое не особенно нравится ей самой, которое она выписала из себя именно по этой причине. Эдгар хотел бы знать, есть ли какие-нибудь записи о нем, но не спрашивает, потому что это было бы неуместно. А потом он понимает, что что-то о нем должно быть, потому что она сказала «Ты прочитал записи». Иначе зачем ему менять адрес электронной почты, если она ничего о нем не писала?

– А что случилось с этим адресом электронной почты, который я должен был изменить? – спрашивает Эдгар, и Юлия смотрит на свои колени. – Ты думала, что я прочитал записи, – говорит Эдгар. – И я полагаю, что и обо мне там что-то есть. – Молчание. – Хорошо, – говорит Эдгар. – Я сочту это за «да». И я думаю, что это не совсем лестные вещи, иначе ты вряд ли испугалась бы того, что я мог изменить твои данные доступа.

Юлия смотрит вверх. Ее глаза полны слез, теперь их цвета не видно: ни серого, ни коричневого – только вода.

– Я хотела удалить записи, – говорит она. – Я хотела войти в WordРress и удалить. На всякий случай, если ты откроешь ноутбук. – По ее щекам катятся слезы. – Я даже не думала, что ты сделаешь это. Я имею в виду, откроешь. Это была всего лишь мера предосторожности. – Юлия вытирает лицо тыльной стороной ладони. Эдгар хочет протянуть руку и коснуться ее обнаженной руки, но сдерживается. – Но я не смогла авторизоваться. Неверный адрес электронной почты.

– И поэтому ты думаешь, что кто-то его изменил, – делает заключение Эдгар. – И ты думаешь, что это я. – Он старается не показывать, насколько он обижен тем, что она это говорит, и смотрит в сторону. – Ты, должно быть, написала обо мне довольно жестокие вещи, если ты думаешь, что я бы так отреагировал.

Юлия молчит. Он надеялся, что она возразит. Эдгар рассматривает книгу у нее на коленях. Размеры и вес аналогичны ноутбуку. Кто бы это ни сделал, должно быть, он знал, что Юлия носит его в своей спортивной сумке. И что он не защищен паролем. В противном случае подмена не имела бы смысла. Человек должен быть из ее ближайшего окружения. Кто-то, кого она знает. И, очевидно, это тот, кто любит графические романы.

– Сколько людей знают, что ты всегда носишь ноут в этой сумке? – спрашивает Эдгар. – А кто из них знает, что он не защищен паролем?

– Теоретически это мог увидеть кто угодно. Я писала в школе довольно часто.

Эдгар вспоминает, как несколько раз видел ее с ноутбуком. В свободные часы или после перерыва. Всегда за одним и тем же столом.

– Хорошо, – говорит он, – и я думаю, твой браузер запоминает большинство паролей.

– Почти все, – отвечает Юлия.

– Я спрашиваю, чтобы лучше разобраться. Я не очень хорошо знаю WordРress. То есть ты выключаешь компьютер, но теоретически любой, кто откроет твой ноутбук, может просто снова войти в систему, используя сохраненные данные. Верно? – Юлия кивнула. – Ясно, – говорит Эдгар. – Кто из твоего круга друзей читает графические романы?

Это опасный вопрос, но Эдгар не понимал этого, пока не он его не задал. Потому что именно он читает графические романы. Не то чтобы Эдгар хорошо разбирался в этом, у него их может быть всего шесть или семь, но в последнее время он увлекся. И он не помнит, не упоминал ли он об этом в каком-нибудь из их разговоров.

Юлия наклоняет голову и странно смотрит на него.

– Только ты, – отвечает она.

Линда стоит на автобусной остановке и ждет Эдгара. Обычно она этого не делает. Всегда действует по-другому. Но в его день рождения она делает исключение. Обычно она просто заходит за ним и приносит что-нибудь для него. Маффин, бенгальский огонь или что-то в этом роде. Сегодня это маленький пирог, который она и ее мать испекли вчера вечером. Эдгар до смерти обожает лимонные торты. И панакоту. Он получит панакоту на выходных, сегодня время лимонного торта. Покрытого густой глазурью и сахарной пудрой. Именно так, как ему нравится.

Изначально, конечно, это была его идея. Из них именно у него есть творческий потенциал. Лучший друг. Линда знает, что это так. Все началось с ее дня рождения около четырех или пяти лет назад. Некоторое время спустя Эдгар сказал ей, что к тому времени он уже был в нее влюблен. Ему было двенадцать или тринадцать. Эдгару нравилась Линда, даже когда она была пухленькой. Она ему всегда нравилась. Даже когда она сама себя не любила. Каждый год Эдгар придумывал что-то особенное на ее день рождения. Так как он всегда приходился на летние каникулы, они часто веселились вместе. Эдгар приходил к ней с тирамису и воздушными шарами или любимым мороженым Линды и букетом цветов. Он не покупал цветы, а собирал их в соседних садах. Да, Эдгар собирает цветы. Не для всех, но он делал это для нее. А в прошлом году он залез на дерево перед окном Линды с рюкзаком, полным еды. Ровно в двенадцать он тихонько постучал в окно. А потом они устроили пикник на подоконнике, поставив ноги на большую ветку перед собой. Только они вдвоем и луна. И крендельки с маслом. И бутылка газировки Paulaner Spezi, потому что это то, что Линда больше всего любит от Paulaner. Эдгар знает такие вещи. Он как губка для мелочей, из которых сделан человек. Он просто все помнит. Мать Линды однажды сказала, что это тысяча маленьких доказательств его любви. Может быть, это правда. Если так, то этот лимонный торт – знак любви Линды.

Момо иногда раздражает то, насколько же долгая и интересная у них с Эдгаром история. Линда это прекрасно понимает. Но что есть – то есть. Это не изменишь. Даже ради кого-то. Даже ради Момо. Эта история – часть Линды.

Линда достает из кармана свой телефон и смотрит на время. Автобус приедет через минуту. Она смотрит вверх и видит его вдалеке. Он похож на маленького синего червяка, который пробивается через мост Фриденхаймера в их направлении. Она убирает мобильник, вставляет три маленькие свечи, которые принесла с собой, в торт и достает зажигалку из переднего отделения своего рюкзака.

Линда стоит на автобусной остановке и ждет. Она наблюдает, как автобус приближается к красному светофору, как вскоре после этого он становится зеленым, и автобус проезжает перекресток. Линда зажигает свечи и одной рукой прикрывает дрожащее пламя от воздушного потока, чтобы он не задул их. Визжат тормоза, автобус останавливается. Линда идет к задним дверям, потому что Эдгар всегда сидит сзади. Двери открываются, и Линда держит перед собой небольшую тарелку с тортом.

Эдгар выходит из автобуса.

Вместе с Юлией Нольде.

В последние годы Эдгар всю поездку на автобусе из школы в день своего рождения с нетерпением ждал момента, когда увидит Линду на автобусной остановке. У нее всегда был для него воздушный шарик или кусок торта. А когда он выходил из автобуса, на ее лице появлялась улыбка, которая мгновенно заставляла табун мурашек пробежаться по его рукам.

Уже много лет главным подарком на его день рождения была сама Линда. А еще ее день рождения, которого он втайне ждал больше всего. Эдгар всегда любил эту традицию. Но в этом году он забыл о ней. Забыл, будто ее никогда и не существовало. И это связано не только с разговором с Юлией, но и с тем, что они с Линдой уже не те. Больше не те, кем были. Ни по отдельности, ни вместе. Эдгар смотрит на нее и понимает. Все это – ложь, которую он любил говорить себе, потому что хотел в нее верить. Потому что все остальное означало бы, что он должен был признаться себе, как далеко они друг от друга. Она от него, а он от нее. Линда была его лучшим другом, затем его девушкой, а теперь она что-то среднее между девушкой, с которой он занимался сексом, и девушкой, которая бросила его ради другой. Он знал, что их дружба дала трещину, но не знал, насколько глубок разрыв.

Внезапно он чувствует это настолько отчетливо, будто осознание вонзилось в него ножом. Как будто началось кровотечение – настолько физический разрыв между ними. Он чувствует это, несмотря на то, что она стоит всего в паре метров от него.

Несколько секунд он, Линда и Юлия просто застывают на месте. Они похожи на три несочетаемых ингредиента. И неловкая тишина окружает их невидимыми стенами. Затем взгляд Юлии падает на тарелку с тортом и разноцветными свечами. Она переводит взгляд с нее на Эдгара. Линда словно исчезла – остался лишь торт на тарелке.

– У тебя сегодня день рождения?

Эдгар кивает.

– Я не знала.

Он собирается спросить: А откуда тебе вообще знать? Ты почти ничего обо мне не знаешь. Но он этого не делает. Потому что это было бы несправедливо. К тому же он не хочет оскорблять Юлию.

– Всего наилучшего, – мягко говорит она, как если бы это было секретом. У нее очень робкая улыбка, поднимаются только уголки губ, и в глазах появляется мерцание.

Эдгар не хочет отвечать, но это получается само собой. Как будто уголки его рта его переиграли. Их два, а он один. Поэтому он улыбается и говорит «спасибо».

Момент продолжается, а Линды будто не существует. Юлия смотрит на него, и он смотрит ей в глаза, такие большие, круглые и темные, а потом он думает о своем лице, зарытом глубоко в ее свитер, в этот чудесный запах ее кожи, пока Линда внезапно не говорит:

– От меня, кстати, тоже всего наилучшего.

Такое ощущение, что ее голос просто включили. Как радиоинтервью. У него ледяной оттенок. И ее присутствие внезапно стало настолько явным, что его удивляет, что он мог заметить его только сейчас. Он решил ее игнорировать или на самом деле просто не заметил?

Эдгар смотрит на Линду, но она смотрит на Юлию. Немного дерзко и надменно. И есть в ее взгляде что-то еще. То, что он не может определить сразу. Как пряность, которую вы ощущаете, но не понимаете, нравится ли она вам. Он смотрит на Линду как на незнакомку. То, как она смотрит на Юлию, не сочетается с тортом на тарелке и с цветами. Эдгару казалось, что он знает каждый взгляд. Но этот – что-то новенькое. Как предмет одежды, который она никогда не носила.

– Что ты вообще делаешь в этом автобусе? – спрашивает Линда. И ее вопрос звучит так, будто никто, кроме Эдгара, не имеет права ездить на нем. Как будто это его личный автобус, а не общественный транспорт.

– Езжу в школу, – отвечает Юлия.

– Я думала, ты живешь на Роткройцплац?

– Раньше да, – говорит она. – Мы переехали несколько месяцев назад.

Линда смотрит в сторону Эдгара.

– Несколько месяцев назад, – говорит она. – И с тех пор вы вместе ездите на автобусе?

Ее вопрос адресован Эдгару, но в конце концов отвечает Юлия:

– Да, частенько.

Эдгар избегает взгляда Линды. Как нашкодивший ребенок. Он не хочет видеть разочарование на ее лице. И обвинений. Правда в том, что ее не касается, с кем он ездит в автобусе. Что это вообще ничего не значит. И что она, грубо говоря, последняя, кому позволено его в чем-то упрекать. Ей повезло, что он до сих пор с ней разговаривает. Потому что она рассталась с ним. Не он с ней. А потом он страдал, как бездомная собака. Линда ничего об этом не знает. Эдгар никогда ей не говорил. Он держал это в себе, потому что не знал, сколько правды может выдержать их новая дружба.

– Нам пора. – Голос Юлии нарушил тишину. – Уроки начнутся через несколько минут.

Линда протягивает Эдгару тарелку с тортом и тремя свечами. Их пламя погасло, три маленьких фитиля уже изогнулись и полностью черные. В этот момент Эдгару стало стыдно. Потому что Линда ничего не сказала, и понятно почему. Да и торт так вкусно пахнет. Лимоном и сахаром.

Линда отворачивается и идет вперед. Они следуют за ней. Атмосфера между ними натянутая, как кожа, которая обгорела на солнце. Линда смотрит прямо перед собой, можно понять по ее походке, что она злится. Эдгар несет лимонный торт и чувствует себя виноватым, потому что хочет, чтобы ее вообще не было рядом. Он никогда не хотел этого раньше. Если и есть человек, с которым он всегда хотел быть, то это определенно Линда. Независимо от того, что он чувствовал, это всегда была она. И внезапно это больше не так. И это чувство странно грустное. Как будто что-то закончилось только сегодня, хотя на самом деле это было больше месяца назад. Как будто он сейчас насильно сгонял ее с пьедестала, на который сам же возвел много лет назад. Эдгар давно потерял связь с Линдой. А потом он задается вопросом, было ли ей тогда тоже трудно. Когда его заменила Момо, а ему пришлось покинуть свое место. Может быть. Он никогда не думал об этом. Потому что он был жертвой – жертвой ее чувств к кому-то другому.

Когда наконец вдали появляются школьные ворота, Эдгар вздыхает с облегчением. Юлия пойдет налево, а он – направо, как и каждое утро. Их дружба заканчивается у ворот учительской автостоянки, и каждый из них возвращается в свой мир. Только на этот раз и Линда здесь. Помеха и лучшая подруга Эдгара. Она собирается засыпать его вопросами. Вопросами, ответы на которые ей не понравятся. Как это произошло, почему из всех людей он выбрал Юлию Нольде, их врага, хотя на самом деле она была только врагом Линды, а Эдгар ненавидел Юлию только ради нее. Из-за преданности. Потому что так поступают друзья. Но чего больше всего боится Эдгар – это другого вопроса. «Почему ты просто не сказал мне?» Он не будет знать, что на это ответить. Потому что сам не знает.

Они уже у ворот учительской автостоянки. Все трое останавливаются: Эдгар между Линдой и Юлией, будто между двумя стульями. Между двумя девушками, у которых нет ничего общего, кроме него. За исключением него и того факта, кто он им.

Юлия Нольде. Из всех людей именно она. Девушка, которую она ненавидит больше всего, даже больше Марлене Миллер.

Линда смотрит на Эдгара так, будто видит его впервые, а он идет рядом с ней совершенно спокойно. Как ни в чем не бывало. Как будто это обычный день.

Эдгар не хочет поднимать эту тему, а уж тем более извиняться. Она это понимает по тому, как он смотрит на нее: по отсутствующему взгляду в пустоту. Это предвещает типичное для него молчание.

Он должен был сказать ей об этом. Или хотя бы как-то оговориться. Но он ничего не сказал. Ни слова.

Юлия Нольде. Эта сука с милым личиком. В форме сердечка, с большими глазами, острыми скулами и высоким лбом. Она похожа на маленькую девочку. И если на нее глянуть, то она такая невинная. Чистая, как капля росы. Это лицо всегда было ее самым эффективным оружием. В этих круглых глазах не заподозришь чертей. Глубокие, честные, карие, с густыми ресницами. Но Линде виднее. Она знает ее намного лучше.

Она и Эдгар идут бок о бок. Их окружают одноклассники, море голосов и лиц, везде топот спешащих. Затем звучит звонок, и они исчезают в классах и на лестничных клетках, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Разговоры стихают, двери закрываются, уступая место тишине.

Шаги Эдгара эхом разносятся по коридору. Линда молча идет позади него. Он поворачивает направо в сторону химических лабораторий; коридор перед ними длинный и без окон.

Линда задается вопросом, что причиняет ей больше боли: то, что Эдгар не рассказал ей о поездках на автобусе, или что он, кажется, забыл, что Юлия сделала с ней тогда. Конечно, это была не только она, но она была там. Она всегда была рядом. Но никогда не действовала первой. А потом, когда Линда заплакала, она посмотрела на нее. С такой жалостью. Но ничего не сказала. Чертова лицемерка.

Линда догоняет, затем молча идет рядом с ним. Он не пытается что-то сказать, поэтому в какой-то момент она говорит сама:

– Итак, ты и Юлия, – и это звучит так странно, как будто кто-то другой говорит через нее.

Эдгар закатывает глаза.

– Мы просто ездим на одном автобусе, – отвечает он тоном, который звучит равнодушно и в то же время раздраженно.

– Да, – говорит она. – Уже несколько месяцев.

Эдгар останавливается и смотрит на нее.

– Что это значит? – спрашивает он.

– Я бы тоже хотела это знать, – говорит она.

Коридоры устрашающе пусты, серо-голубой линолеум и грязно-белые стены. И они между.

– Правильно ли я понимаю, – говорит в какой-то момент Эдгар, – что мне не разрешено говорить с ней только потому, что она сделала тебе гадость лет сто назад?

Они смотрят друг на друга. И стоят у пропасти, о которой знает только она.

Затем Линда говорит:

– Потому что она сделала гадость? Ты сейчас серьезно?

Эдгар вздыхает.

– Да ладно, это было давным-давно. Когда-нибудь обида должна пройти.

Проходит долгий напряженный момент, который показывает ей ту сторону Эдгара, которой она не знала раньше. И не хотела знать.

– Это не обида, – говорит Линда через некоторое время. – Это здравый смысл.

– Может быть, – отвечает Эдгар. – Но тогда это не имеет ко мне никакого отношения.

Последнее предложение медленно просачивается в ее разум, как будто он влажная земля, которая не может впитать больше воды. Это несколько лет ее жизни. Эдгар видел, как она страдала. Как она была напугана. Это совсем не он. Тогда он всегда был на ее стороне. Больше нет.

Глаза Линды горят, в горле встает ком проглоченных слов и страха. Она и не подозревала, что настолько боялась потерять Эдгара. Ей кажется, что она снова оказалась в раздевалке. Толстая и голая. Затем ее взгляд падает на небольшую тарелку с тортом в руке Эдгара. Он выглядит крошечным. Лимонный пирог. Эдгар любит лимонный пирог. Линда испекла его именно так, как ему нравится. По его рецепту. Этим утром она все еще думала, что они прогуляют первый урок вместе и он поделится кусочком. Как всегда и было в их дни рождения. Вместо этого они сейчас здесь. В длинном коридоре, ссорятся.

– Если это действительно не имеет к тебе никакого отношения, – наконец говорит Линда, – почему ты просто не рассказал мне об этих автобусных поездках?

Взгляд, которым он смотрит на нее, совершенно ледяной.

– Потому что мир не вертится вокруг тебя, Линда, – говорит он.

И он оставляет ее стоять с этой мыслью.

ПРОТОКОЛ

продолжение

Мюнхен, четверг, 21 мая, 12:20

Администрация городской гимназии

имени Кете Кольвиц

Тема: Издевательства над Юлией Нольде

...............................................................................

Комиссия:

Госпожа Ферхлендер – директор;

господин Вейганд – заместитель директора;

Эдгар Ротшильд – ученик выпускного класса;

Бенджамин Ротшильд – отец ученика, законный опекун.

................................................................................

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Так у тебя не было этого ноутбука?

ЭДГАР:

Я ничего не знал об этих записях.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Вопрос не о записях, Эдгар.

ЭДГАР:

Ноутбука Юлии не было в сумке. И даже если бы все было иначе, вряд ли я бы опубликовал все эти записи о себе.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Вам, должно быть, было трудно это читать. Я имею в виду, никому бы не понравилось читать такое о себе.

ЭДГАР:

Было неприятно.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Тем не менее она писала не только о тебе. Так что тот факт, что тебя упомянули, не означает, что ты не причастен.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Его упомянули? Думаю, вы просто описываете обстоятельства. Вы хоть записи сами читали?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

На самом деле господин Вейганд хочет сказать, что…

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

При всем уважении, думаю, я хорошо понимаю, что говорит господин Вейганд. А именно то, что мой сын мог публиковать записи о нем самом, чтобы отвлечь от себя подозрения. Как своего рода алиби. Он бросает взгляд на господина Вейганда. Вы это имели в виду, не так ли?

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Что ж, по крайней мере, это одно из предположений, которое нельзя упускать из виду.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

И каков был его мотив?

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

А я знаю? Возможно, отказ. Или месть. Он пожимает плечами. Ведь девушка изрядно поиздевалась над ним в этих записях.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Отомстил, опубликовав те самые записи с информацией про него, которую лучше никому не знать? Чтобы все могли это прочитать? Даже вы должны понимать, что это было бы довольно глупо.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД (раздраженно):

Что вы имеете в виду?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Господа, давайте продолжим эту тему, ладно? Эдгару: Есть ли у тебя подозрения насчет того, кто выложил записи в Интернет?

ЭДГАР:

Думаю, у любого человека в этой школе была причина это сделать.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Линду Офербек несколько раз называли как возможного подозреваемого. По словам некоторых студентов, Марлене Миллер и Юлия Нольде издевались над ней многие годы. Короткая пауза. Вы близкие друзья, верно?

ЭДГАР:

Да.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Правда ли, что над ней издевались?

ЭДГАР:

Да, это верно.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Как вы думаете, Линда могла опубликовать эти записи? Как своего рода месть за все?

ЭДГАР:

Вы хотите, чтобы я сдал свою лучшую подругу?

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Значит, вы думаете, что она могла.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Он этого не сказал.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

И в самом деле.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Господин Вейганд, пожалуйста, не говорите за мальчика.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД:

Но он это подразумевал.

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Вы это сказали, а не он.

ГОСПОДИН ВЕЙГАНД, хмурясь:

Что я сделал?

ГОСПОДИН РОТШИЛЬД:

Я могу повторить, если у вас проблемы со слухом.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Господа, пожалуйста. В нынешней ситуации нам действительно не нужны театры военных действий. Снова Эдгару: Нет, я не жду, что ты подставишь Линду. Я просто хочу знать, думаешь ли ты, что это может быть она. Вот и все.

ЭДГАР:

Почему бы она сделала это сейчас? Я имею в виду именно сейчас, когда они уже оставили ее в покое.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Потому что есть вещи, которые нельзя забыть.

Линда сидит на своей кровати, гадая, прав ли Эдгар в этой ситуации. Может быть, она действительно просто слишком злопамятная. И проблема в ней. Может быть и так. Ах да, скорее всего так и есть. Дело всегда в ней. Разве не всегда проблемы в одном человеке больше, чем в другом? Разве не так работают отношения? Линде нравится быть всем для Эдгара. Это не преступление. Кроме того, она ничего не заставляла его делать. Это был его свободный выбор – влюбиться в нее. «Да, и теперь, видимо, он решил переключиться на Юлию, – говорит голос в ее голове. – Разве это не его дело?» «Нет, черт возьми, не только его», – говорит Линда в тишине своей комнаты, которая в тот же момент перестает ей нравиться, потому что внутри нее все взрывается.

Линда берет свой мобильный телефон, снимает блокировку и ищет номер Эдгара в списке избранных контактов. Второй по счету. Раньше был первым. Она отгоняет эту мысль и нажимает его имя, но затем сразу же кладет трубку, прежде чем появились первые гудки. Эдгар должен ей звонить. Он тот, кто должен извиниться. И Эдгар, которого она знает, сделал бы это давным-давно. Да и вообще бы этой ссоры не было. Потому что в правильной версии ее жизни он вышел бы из проклятого автобуса один. Линда отдала бы ему торт и поздравила бы его. Эдгар задул бы свечи и загадал желание, а потом они бы вместе съели лимонный торт на лужайке между учительской парковкой и спортзалом.

Линда кладет телефон на матрас и садится рядом с ним. Как будто это Эдгар, а не просто мобильное устройство. Она сворачивается в клубок и игнорирует чувство пустоты под ребрами. Ощущение, что она потеряла его. Но Эдгар – огромная ее часть. Как рука или нога. Она не могла его потерять. Она его продолжение, а он – ее. Так было всегда.

Линда лежит на спине и смотрит в потолок. Если бы они с Эдгаром не спорили, она бы сейчас не думала о нем. Скорее всего, Момо пришла бы к ней, они посмотрели бы фильм и уснули вместе. Или Момо продолжила бы читать ей книгу, которая так нравится Линде. Как в ту ночь, когда они обе не могли уснуть. Если бы они с Эдгаром не поссорились, ей было бы наплевать на него. Он просто был бы в ее жизни, а она – в его. Хотя сегодня у него день рождения. Линда плохая подруга. Та, которой у Эдгара, вероятнее всего, уже нет. Она поворачивает голову и смотрит на сотовый телефон, как будто мысленно заставляя его зазвонить. «Позвони. Эдгар, позвони». Но он не звонит. Она задается вопросом, когда в последний раз звонила ему сама, но не может вспомнить. Эдгар звонил ей в последние несколько месяцев сам. Линда на самом деле только спрашивала его, свободен ли он, когда Момо была занята. Или когда они с Момо ссорились. Эдгар стал ее любимым номером два. «Ну, это именно то, чем ты сейчас являешься и для него», – говорит ее внутренний голос.

Линда садится и берет телефон в руки. Но она не может ему позвонить. Не может. Все в ней противится этому звонку. Он оставил ее в этом коридоре. Он ее. А не наоборот.

Линда убирает телефон в сторону. А потом она признает, что это правда. Что Эдгар и она уже давно не дополнение друг друга. Что на самом деле – это просто иллюзия, выдумка. А потом она задается вопросом, не повзрослели ли они. Может, они переросли свои роли. Разошлись. И при этих мыслях ее глаза наполняются слезами. Но ее ресницы не пускают их наружу. Линде никогда раньше не приходилось плакать из-за Эдгара. Она задается вопросом, сколько раз он плакал из-за нее. И, не зная почему, она предположила, что частенько.

Линда вспоминает автобусную остановку, она видит себя, как она ждет Эдгара с тортом в руках. И как он выходит из автобуса с Юлией Нольде. Скрежет ее зубов громко врезается в тишину. Линда даже не заметила, как сильно она их сжала. Она часто так делает, когда злится. В прошлом она иногда так сильно скрипела зубами по ночам, что сама просыпалась от звуков. Потом ее дантист прописал ей ночную пластину, которая начинала странно пахнуть, если ее забывали регулярно чистить. У Эдгара тоже есть такая. По той же причине. А когда он остался ночевать у нее, они вставили капы, почистив зубы. После этого они не могли правильно произносить «с». Затем Эдгар сказал тысячу вещей на букву «с». И это было так забавно, что Линда иногда случайно от смеха выплевывала пластину. Вспоминать о тех моментах так приятно, но так больно. Как вспомнить кого-то, кто умер. Того, кто больше никогда не заставит вас смеяться.

Линда думает о разговоре в школьном коридоре сегодня утром, она пытается воспроизвести его, как сохраненный аудиофайл, но от него остались только фрагменты. Только чувство предательства. И предложение, которое заставило почувствовать себя преданной: «Правильно ли я понимаю, что мне не разрешено говорить с ней только потому, что она сделала тебе гадость лет сто назад?»

Гадость. Он действительно так сказал. Но Юлия Нольде не просто сделала гадость. Когда Линда вспоминает, ее прошлое окунается в сине-фиолетовый цвет. Внутренние травмы никто не воспринимает всерьез, потому что их нельзя увидеть. Эдгар вернул ей воспоминания всего одним предложением. Они как маленькое злобное чудовище, которого дети боятся только в темноте и о котором забывают днем. Но Линда не забыла. На самом деле нет. Она прекрасно помнит множество мелочей, которые по отдельности были не так ужасны, но вместе – разрушительны. Она вспоминает, как девочки из ее класса тыкали в нее пальцем и смеялись над ней. Тогда в раздевалке перед физкультурой, когда она снова стояла полуголая и толстая, потому что они спрятали ее одежду. Маленькие трусики и маленькое бюстье. А все остальное только сало. Линда помнит, что всегда оставалась одна на этой бесконечной скамейке в спортивном зале, потому что никто не выбирал ее в свою команду. Людишки, которые предпочли бы ей пустое место. Она почти физически помнит одиночество, которое чувствовала в те моменты. Пустоту, которой она была заполнена настолько, что ей казалось, что она давилась ею.

Сегодня она задается вопросом, почему она позволяла им так обращаться с собой. Почему она ничего не делала, когда остальные просто выбрасывали ее обед в унитаз или рюкзак в окно класса. Или ее спортивную сумку. Или содержимое ее пенала. Каждый раз Эдгар спускался с ней во двор и помогал собирать вещи. Спортивная обувь, ручки, линейка и ластик. А когда они приходили в класс с опозданием и учителя спрашивали, где они были, остальные говорили, что Эдгар выбросил пенал, спортивную сумку или рюкзак в окно. «Это было очень смешно», – часто добавляла в таких ситуациях Юлия Нольде. Ее голос звучал так искренне, так убедительно, что Линда поверила бы ей, если бы не знала, как все было на самом деле.

Теперь она сидит и смотрит на мобильный телефон, который так и не звонит, и недоумевает, почему она так долго терпела. Она могла пойти к одному из учителей и рассказать правду. О том, кто на самом деле выбросил вещи в окно. Или сменить школу. Она могла что-то сделать – должна была что-то сделать. Но она ничего не сделала. Просто молчала.

Сегодня Линда больше никому не позволит так с собой обращаться. Никто не посмеет. Популярные ученики позволяют таким вещам случаться. В какой-то момент Линда поняла это. А лузеры дают возможность превратить их в жертву. Это как двусторонний договор. И если кто-то больше не выполняет свою роль, вся конструкция рушится. Однажды Линда просто перестала быть жертвой. Как щелкнула по выключателю, чтобы погасить свет. Тем не менее внутри нее еще что-то осталось от той толстой маленькой девочки. Как крошечный гнилой кусочек старого «я», о котором Линда так хотела забыть. Она ненавидит эту версию себя. Потому что она была трусихой. И слабой. И втайне она считала, что заслужила то, что с ней сделали. Но она этого не заслуживала. Она была просто толстой девочкой. А теперь Юлия Нольде забрала у нее и Эдгара. Ее Эдгара. Единственного человека, который всегда был на ее стороне.

Линда чувствует, как в ней нарастает гнев. Неистовая, чистая ярость, которая просто заполняет все мысли. Она как животное, готовое убивать, чтобы защитить себя. Если бы Юлия Нольде была здесь сейчас, Линда дала бы ей пощечину. Она так сильно ударила бы по ее лицу, что на ее сладенькой щечке остался бы отпечаток ладони. Четыре пальца и большой палец.

Но Юлии Нольде здесь нет.

Так, нужно позвонить Момо.

Юлию будит звук открывающейся входной двери, который очень похож на человеческий стон. Она задается вопросом, как долго она пролежала в постели. Дольше, чем хотела, – это точно. Когда она переворачивается на другой бок, слезы катятся из глаз: одна по виску, другая по носу. Время на дисплее мобильного телефона на короткое время размывается, затем снова становится четким. 19:09. Юлия легла в постель два часа назад. Сразу после неудачного звонка в WordРress. Собственно, она должна была знать. Ее история кажется неправдоподобной. Может быть, украденный ноутбук, а может, не украденный, а забытый в автобусе «Да, и что теперь?» – спросил работник. «Не знаю», – ответила она. А затем консультант по работе с клиентами на другом конце провода промолчал по-взрослому, не скрывавший того факта, что не поверил ни единому ее слову. Юлия даже не возражала. На его месте она, наверное, тоже не поверила бы. Когда она заплакала, он смутился и сказал, что она должна доказать, что на самом деле страница принадлежит ей. «У нас есть правила безопасности», – сказал он. Потом Юлия легла. На самом деле ей просто хотелось на мгновение закрыть глаза. На несколько минут. Но несколько минут превратились в два часа. Это не имело значения, потому что дома все равно никого не было. Но теперь они пришли. Все вместе. Ее брат и сестра громко болтают в коридоре о детском садике, кричат своими детскими гулкими голосами. Такой милый, но утомительный тон почти у всех детей этого возраста. С Нели немного тяжелее, чем с Мари. Но его личико компенсирует это.

Большинство людей думают, что Нели и Мари близнецы, но это не так. Нели ровно на год старше Мари. Но он маленький, а Мари побольше. А день рождения в один день – это вишенка на торте.

Их голоса приближаются к комнате Юлии, и старый деревянный пол своим скрипом оповещает, что они идут в сторону кухни. Юлия должна встать, она это знает, но продолжает лежать. Под одеялом приятно и тепло, выглядывает только голова. После того, как ее тошнило, она немного замерзла. Теперь ей стало лучше.

– Юли? – спрашивает мать. – Юли, ты тут?

Ее голос звучит ужасно устало, как будто с каждой буквой истончается все больше и больше.

В момент, когда Юлия собирается ответить, кто-то медленно толкает ручку двери снаружи. Это Нели. Он смотрит в ее комнату через узкую щель, как кошка.

– Она здесь! – кричит он, оборачиваясь в сторону кухни, и забирается к ней на кровать. Юлия поднимает пуховое одеяло, и Нели залезает под него. Матрас слегка подпрыгивает под его весом, затем она чувствует его маленькое тело на своем. Она и ее брат с сестрой часто обнимаются перед ужином. Иногда они вместе играют. Тогда у ее матери есть несколько свободных минут. Для готовки или звонков. Закончив, она стоит у открытого окна гостиной и курит. Тогда Юлия понимает, что этот день прошел у нее дерьмово.

Она слышит, как стучат по паркету каблуки. И как топчется босыми ножками Мари. Ее сестра прыгает к ним на кровать. Их трое, все под одним одеялом. И на данный момент жизнь снова становится прекрасной. Как будто заботы и тяжелые мысли не могут проникнуть под пуховое одеяло, пока вы лежите под ними с маленькими детьми. Как будто они своего рода защитный щит от внешнего мира.

– Ты плакала? – спрашивает Нели, кладя руки ей на лицо. Ладошка слева, ладошка справа. Они ложатся ей прямо на щеки.

– Совсем немного, – говорит Юлия.

– Почему ты плакала? – спрашивает он.

– Потому что иногда ты просто плачешь, – отвечает она, гладя его по лбу.

Мари приподнимается на локтях и рассматривает ее. Ее темные локоны похожи на подарочную ленту.

– В школе кто-нибудь плохо с тобой обращался? – спрашивает она.

Юлия качает головой.

– Нет. Никто не обидел меня.

«Пока нет», – думает она и говорит:

– Не волнуйся.

Затем она натягивает одеяло на их головы. Под ним жарко и темно, и они щекочут друг друга. Юлия делает вид, что Нели и Мари всегда попадают в нужные места. А потом она громко смеется и корчится, как червяк. Она ищет в темноте пухлые ручонки, уклоняется от них, а затем позволяет им найти себя. Нели и Мари смеются. Это громкий и красивый смех. Такой беззаботный и счастливый, какой ей хотелось бы быть. С ними почти всегда так.

В какой-то момент Юлия откидывает одеяло и садится. Ее лицо вспотело. Наэлектризованное одеяло потрескивает, как у костра, и запах сигаретного дыма идет из соседней комнаты.

Юлия представляет свою маму у открытого окна. То, как она стоит с сигаретой в руке: морщины на лбу, усталый вид, который с каждым днем становится все более усталым. Юлии нельзя обременять ее своими проблемами. Она будет ждать. А если все будет хорошо, тут и обсуждать нечего.

Нели встает, его лицо прямо перед ней. Он смеется, и его желудок издает странный голодный звук.

– Что по поводу лазаньи? – спрашивает Юлия.

Они кивают.

Затем Нели спрашивает:

– И много-много сыра?

Юлия отвечает:

– И много-много сыра.

Анита Нольде стоит у окна и курит. И каждый раз, когда она это делает, она ненавидит себя за то, что она такой плохой пример для подражания. Не только из-за курения. Из-за всего. Мать-одиночка, никогда не хватает денег, враждебные отношения с бывшим мужем и отцом ее детей, который спал со всем, что движется. Сейчас они в разводе. Когда они расстались, Анита была беременна. Это было почти четыре года назад, за две недели до рождения Мари. Они расстались, но остались родителями. С тех пор они живут две разные жизни, связанные только тремя детьми. Каждый раз, когда Анита и Патрик входят в помещение вместе, они делают счастливые лица. Но на самом деле они настолько друг друга ненавидят, что у них только пена изо рта не идет. Анита уверена, что дети это чувствуют. Они гораздо восприимчивее, чем взрослые. Может, ложь еще хуже. Но это – попытка сделать хоть что-то правильно. Вместо того, чтобы просто ненавидеть друг друга на глазах у детей. Действительно грустно и больно. Эмоции, которые детям понятны. Но она не хочет все усложнять, поэтому носит эту маску. Анита знает, что когда-то они с Патриком были счастливы. Но ей трудно вспомнить, когда именно. Хотя счастливая фаза длилась намного дольше, чем несчастная. Возможно, несчастье чувствуется глубже. Или оно ей просто ближе, потому что счастье уже давно не рядом.

Анита закрывает глаза. Они болят от недосыпа. Если ей и удается поспать, то сон всегда плохой и короткий. Но этого достаточно, чтобы различать дни недели. На улице проезжает машина. Она едет медленно, но из-за брусчатки очень громко гремит. После наступает тишина. Шум доносится только из кухни. Он успокаивает Аниту. Голоса детей, их смех, монотонное гудение духовки, стук посуды и столовых приборов, шуршание бумаги для выпечки. У нее хорошие дети. Любимые дети. Иногда она задается вопросом, достаточно ли часто она им это говорит. Достаточно ли часто она благодарит Юлию за помощь с малышами. Или за помощь с покупками. Или когда готовит ужин. Как сейчас. А потом она спрашивает себя, когда она в последний раз вообще разговаривала с дочерью, на самом деле разговаривала, а не просто перекидывалась несколькими фразами на пороге двери по поводу ее повседневной жизни. Анита открывает глаза.

Она больше не знает своего ребенка. Она не помнит ни одного разговора по душам уже со взрослой Юли.

В последнее время казалось, будто Юлия ускользает от нее. Как будто она с каждым днем становилась все более незнакомой. Может быть, просто она стала женщиной. Может, так оно и есть. Может, так и должно быть. Анита хотела бы, чтобы ее спрашивали. Что нормально в ее жизни, а что нет. Но ее мать умерла шесть лет назад, а у сестры нет детей. Как и у большинства коллег Аниты. Но все равно они ей не особо нравятся. За исключением Клавдии. На самом деле – она неплохая женщина. Но ее дети – еще младенцы. Они только играют и спят. А в промежутках они кричат, и их нужно пеленать. Фаза, в которой у Аниты еще была возможность быть рядом со своими детьми.

Затем она спрашивает себя, чем занимается Юлия весь день. Как у нее дела в школе. И с Леонардом. Они все еще вместе? Или нет? Юлия что-нибудь упоминала о нем? Анита больше этого не знает.

Перед окном шелестят листья платана, и Анита смотрит на верхушку дерева. Ветра не было, наверное, просто птица. В этот момент запах плавленого сыра проникает из кухни в гостиную, и живот Аниты отвечает долгим, громким урчанием. А потом она улыбается, потому что только детям может прийти в голову идея испечь что-нибудь в такую жару. Позже все пропахнет едой. Шторы, раскладной диван, ее постельное белье. Анита вытирает ладонями пот с лица. Тонкая липкая пленка – след начала летнего сезона.

Воздух будто стоит на месте. Как спринтер на старте прямо перед выстрелом. Иногда Аните тоже хочется убежать. Оставьте все позади – все, кроме своих детей. А иногда даже их. Ей стыдно за эти мысли. Потому что хорошая мать о таком не подумает.

Анита докуривает сигарету до фильтра. Затем она выбрасывает окурок из окна. Тлеющие угли на тротуаре пылают оранжево-красным, оставляя укоризненный след. Как будто окурок догадывается, что ему место в пепельнице, а не на асфальте. Анита подумала поставить пепельницу на подоконник, но тогда она официально станет курильщицей. Тогда она уже не сможет сказать, что на самом деле не курит, потому что тот, кто не курит, не ставит пепельницу на подоконник. Пока она думает об этом, она закуривает еще одну. Она могла бы поставить стакан. Стакан с водой. Это была бы не пепельница. Анита затягивается, и душный вечерний воздух почти мешает спокойно курить. Она представляет, как эта смесь влаги и яда проникает в ее клетки. Она действительно не должна этого делать. И ни при каких обстоятельствах нельзя ставить стакан на подоконник.

Анита кидает едва выкуренную сигарету в сторону тротуара. Сигарета тлеет прямо рядом с предыдущей, сверкая красным. Затем Анита закрывает окно, и ее усталый взгляд отражается в стекле. Худощавое лицо с высокими скулами. Она чувствует себя потерянно; ее кожа выглядит полупрозрачной и бледной. В ней устало буквально все. И ей срочно нужно в парикмахерскую. Но она не выглядит старой. Скорее изношенной. И несчастной; несчастье оставляет отпечаток даже на внешности.

– Мама?

Анита поворачивается в сторону двери. И когда она смотрит на свою дочь, она думает о том, о чем частенько размышляла: у Юли очень милое лицо. Она имеет в виду не самое милое из своих детей; самое милое на всем свете. Самое красивое, которое она видела за свою жизнь.

– Еда готова, – говорит Юлия. Она говорит это так тихо, как будто Анита только что заснула, а она разбудила ее. Глаза Юлии похожи на две стекляшки. Они выдают слезы, о которых ее дочь молчит. И то, как она отводит взгляд, ясно говорит о том, что она не хочет что-то обсуждать.

Анита улыбается и говорит:

– Отлично, умираю с голоду, – вместо того, чтобы расспрашивать, что же случилось.

Для Момо гостить у Офербеков – всегда как возвращение домой. Ощущение, будто ее дом тут, а не со своей семьей. И нет никаких претензий к ее собственным родителям, потому что они на самом деле не так уж и плохи. Немного занудные, может быть, но не хуже других. Они из тех родителей, которые понятия не имеют, чем их дети занимаются, но думают, что знают о них все. Иногда Момо чувствует себя виноватой. Потому что она позволяет им верить, что они ее знают. Только на самом деле они не очень стремятся ее узнать. Думают, что хотят, но это не так. Им нужна такая Момо, которой не существует. Они хотят ее видеть такой, какой она должна быть и какой она притворяется годами.

С тех пор, как Момо начала встречаться с Линдой, она все чаще красится. И даже ярче, чем раньше. Ее отец спросил ее об этом несколько дней назад. Он сказал: «Ты изменилась». Но понятия не имел, насколько. Понять истину – для него задача не из легких. Макияж: подводка и помада. Иногда она задается вопросом, как бы он отреагировал, если бы узнал. Если бы она сказала ему, что есть причина, по которой она никогда не приводила к себе домой мальчика.

Момо думает, что втайне он счастлив, так как остается больше времени на то, чтобы видеть в своей дочери только то, что он хочет замечать. Потому что ни один мальчик в мире не достоин его девочки. Да и она еще не готова. Или бережет себя для «того самого». Кто бы это ни был. Момо знает, что он так думает. Она знает, потому что он смотрит на нее с гордостью, как часто делают отцы в фильмах. Моя дочка – особая девочка. Момо задается вопросом, что бы он подумал о ней, если бы узнал. Если бы он только знал, что происходит в его доме за запертой дверью, пока он спит. Даже когда он не спит. Это происходит прямо у него под носом. И он этого не видит, потому что предположения о двух девушках, которые любят друг друга, у него даже не возникает. Его не существует. Так же, как не бывает гномов и эльфов.

Ее отец сказал, что ему нравится Линда. Но она ему нравится как ее подруга. Но на самом деле ему просто нравится, что его дочь с кем-то подружилась. Ему не нравятся ее зеленые волосы, пирсинг и татуировки – но он ничего не имеет против их общения.

Вообще-то странно, что он такой. В конце концов, у него и ее матери были похожие проблемы с родителями в то время. Предубеждение из-за их происхождения, а не из-за сексуальной ориентации, но на самом деле это не имеет большого значения. Ее бабушка и дедушка всегда подчеркивали, что они не были расистами. А потом появлялось огромное «но». Все культуры и народы прекрасны, когда они остаются там, откуда пришли, или когда вы просто путешествуете. Все хорошо до тех пор, пока никому не приходит в голову идея сочетаться браком с другим. Каждый должен жить, как хочет, но пожалуйста, в другом месте. Ее бабушка и дедушка не бросают камни или что-то в этом роде, но им просто нравятся себе подобные немного больше, чем другие. Или немного больше, чем просто немного. Они похожи на расистов среди рас, которых они не любят. Они не плохие люди, просто узкоглазые.

Момо, например, всегда получала от них подарки на день рождения, Фрида тоже их получает, но у двух ее двоюродных братьев Йоханнеса и Валентина подарки всегда были немного щедрее. Когда она спросила своих бабушку и дедушку, они ответили:

– Они мальчики, и это совсем другие подарки. Они не подходят девочкам. – Но настоящая причина не в этом. Йоханнес и Валентин им просто ближе. Они больше на них похожи.

Хуже всего то, что Момо в какой-то мере может понять даже своих бабушку и дедушку. Сама она всегда чувствовала себя немного похожей на изъян на картине. Лицо на школьных фотографиях, которое всегда выделялось. Слишком странная. А когда она поняла, что ей нравятся девушки, стало еще хуже. Это было ближе к концу шестого класса. А потом в седьмом у нее появился парень. Себастьян Фридрих. Она познакомилась с ним, потому что ему было легче сказать «да», чем «нет». К тому же это было незадолго до летних каникул. После них, подумала Момо, они все равно разойдутся. Или она все-таки влюбится в него. Так было бы намного проще.

Если бы Момо могла выбрать жизненный путь, она бы выбрала «нормальный». Как у матери, у которой европейская внешность и которой нравятся мужчины. В ее жизни все было наоборот. И симпатия к девушкам – еще один фактор, отдаляющий ее от «нормы».

Себастьян казался очень милым. Тот, кто нравился всем. И вне школы она его почти не видела. Они дважды ехали вместе на трамвае. И сходили один раз в кино. Это все. Момо была не против быть с ним. Он был самым нормальным человеком в ее жизни. Но потом случилась та вечеринка. Вечеринка у Мартины Вебер. В подвале у нее была комната для занятий. Толстые бетонные стены и темно-серое ковровое покрытие. Момо это очень хорошо помнит. А потом Себастьян поцеловал ее. Это было хорошо. Но большего ей не хотелось. Она сказала «нет», когда он сунул руку ей под рубашку. И с этим небольшим «нет» она превратилась из почти популярной девушки в аутсайдера всего за несколько секунд. В тот же вечер Себастьян расстался с ней и начал встречаться с ее лучшей подругой Сарой менее чем через пять минут.

Момо было все равно. Как будто все это не имело к ней никакого отношения. Именно тогда она наконец поняла, что она другая. Что она всегда будет другой. После вечеринки у Мартины Вебер Момо стала ханжой и сосредоточилась на школе. У нее были хорошие оценки, и она нравилась учителям. Тем не менее Момо не было грустно, когда ее отец сказал ей три с половиной года спустя, что они переезжают и что ей, к сожалению, придется сменить школу. Момо понравилась идея уйти. Это было место без друзей, она не успела пустить корни. Покинуть его было легко.

А потом она встретила Линду. Прямо в первый день. Момо точно помнит тот момент в зале. Запах свежевыкрашенных стен и множества пылинок, танцующих на утреннем солнце. Как будто они с Линдой каким-то образом узнали друг друга в толпе. Как будто она дала ей секретный знак, о котором Момо до этого ничего не знала.

Однажды она прочитала об эксперименте, в котором испытуемых просили подобрать пары в зависимости от их внешности. Момо была шокирована тем, насколько высок процент попаданий. Большинство людей инстинктивно находят правильных партнеров. Иногда она думает, подобрали бы ей в пару Линду на таком эксперименте. И надеется на положительный ответ. Они не такая пара, как ее родители. Никто бы не назвал их родителей парой и ошиблись бы.

Ее мать переехала из Берлина в Мюнхен из-за учебы. Ей тогда было всего восемнадцать. Чуть больше, чем Момо сейчас. А потом она встретила в университете отца ее будущего ребенка. Мужчина прямо из детской книги пятидесятых годов. Высокий, со светло-каштановыми волосами и стальными голубыми глазами. На несколько лет старше ее, он почти закончил учебу, она была только на первом курсе. Ее мать говорит, что сразу влюбилась в него. И он в нее. Вообще-то приятная история. И в детстве Момо хотела слушать ее снова и снова. Ее отец сейчас довольно крупная шишка в компании, производящей микрочипы. И когда они проводят время все вместе, каждый раз она видит одни и те же взгляды со стороны других людей. Как будто мать Момо не его жена, а уборщица, которая ошиблась дверью. Большинство людей даже не считают, что это плохо. Люди знакомятся с азиатками в ресторанах. Или в отпуске. Они официантки или бортпроводники. В противном случае они практически не контактируют с людьми. Каждый раз, когда Момо навещает своих бабушку и дедушку по материнской линии в Берлине, она замечает, насколько там все по-другому. Если вы знаете историческую подоплеку, это неудивительно, но большинство этого не знают.

Момо привыкла к тому, что сначала люди с ней разговаривают громко и четко, потому что предполагают, что она не говорит на немецком. Все решают ее глаза. Но Момо говорит только на немецком. Не стоит и упоминать те немногие кусочки вьетнамского языка, которым ее научила мать. Ну и с курсов вьетнамского языка. Для Момо Вьетнам – это место отдыха. Там хорошо. Но и в Италии неплохо.

Ее сестра еще слишком маленькая, чтобы все это понимать. Фрида еще не знает, что она другая. Ей еще и трех лет нет, а Момо любит ее больше всего на свете. Потому что она – настоящая; без фильтров и без предубеждений. Если говорить о Момо – она совсем другая. Совершенно противоположная ей, она лжет всему своему миру. Момо любит своих родителей. Но они об этом не догадываются. Они не смотрятся вместе как пара. Он такой большой, а она такая маленькая. Их пара, как попытка, которая провалилась. А Момо – результат этой попытки.

Как ни странно, она не думает, что Фрида такая же. Во всяком случае, она будет свидетельством того, что союз ее родителей нечто большее, чем ошибка. Как будто Момо была неудачным экспериментом, а ее сестра – долгожданным прорывом. В такие моменты Момо задается вопросом, что о ней думает Линда. Она не уродливая или что-то в этом роде, но и не красивая. Даже если Линда утверждает обратное. Она говорит, что любит ее лицо, это сочетание европейского и азиатского, особенно глаза. И если Линда считает ее красивой, разве этого недостаточно? В конце концов, ей приходится смотреть на нее гораздо чаще, чем самой Момо на себя.

В школе люди знают, что они вместе. Что они – лесбиянки. Иногда по этому поводу можно услышать глупые комментарии, но потом Линда просто целует ее, потому что ей все равно. Потому что ей нравится провоцировать других. Затем она просто засасывает Момо. Посередине коридора. А ответ остальных – это улюлюканье и рев. Момо смущена, но ей это нравится. Так же сильно ей нравится, когда Линда при ходьбе кладет руку ей на задницу. Или когда она смотрит на нее таким взглядом, который говорит ей и всем остальным, о чем она думает. Линда часто этим занимается. Это своего рода прелюдия одним взглядом, которая нравится Момо. И от этого она краснеет. И в трусиках становится влажно. Все одновременно.

Ей тоже хотелось бы быть такой. Такой же уверенной и свободной. Кем-то, кто, несмотря на окружающих, остается самим собой. Линда такая. По жизни. Но Момо такая, только когда они одни.

Говорят, что у некоторых людей душа нараспашку. У Линды тоже. Когда она голая, она голая. А потом она двигается так, будто бы одета. Момо никогда раньше не знала никого, кто был бы таким. А иногда она ловит себя на мысли, что Линда настолько очаровывает ее, что она даже не слушает ее, когда та говорит. Зависает. Момо любит это чувство. Тогда она как будто является ее частью. Как будто они переплелись.

Она смотрит рядом с собой. На Линду, которая ест свою пиццу и пребывает в хорошем настроении, потому что не хочет рассказывать родителям о ссоре с Эдгаром. Эдгар. У него даже есть свое место за их обеденным столом. Они оставляют его свободным, даже когда его нет. Как для любимого родственника, которого больше нет или который не успел вернуться домой на обед. Иногда Момо хотелось, чтобы ей не нравился Эдгар. Но он ей нравится. Потому что он мил с ней. Хотя у него были все причины не быть. Когда Линда рассталась с ним из-за нее, он всегда был дружелюбен. Он всегда вел себя так, будто она тут ни при чем. Он был милым, даже когда Линды не было рядом. А теперь это проблема, хотя его и нет здесь. Хотя они о нем даже не говорили. Или именно потому, что о нем не говорили.

Момо наблюдает, как Линда вытирает жирные пальцы салфеткой, затем поднимает взгляд. Ее черная подводка слегка размазалась на левом глазу, но стрелка все еще есть на правом. Момо улыбается ей, и Линда улыбается в ответ. Но улыбка Линды не искренняя, эта улыбка «без Эдгара».

И в этот самый момент, после этой полуулыбки Момо понимает, насколько он важен для нее. Она не заменила его полностью, как думала, она просто стала бонусом. К чему-то, что существовало задолго до нее.

Когда Эдгар возвращается с пробежки, Линда сидит на его кровати. Это слишком знакомая картина, чтобы ее пугаться. И все же странно, что она здесь.

– Что ты здесь делаешь? – хрипло спрашивает он.

– Твой отец сказал, что я могу подождать тебя здесь. – Пауза. – Мы можем поговорить? – Она смотрит на него из-под ресниц.

Эдгару всегда нравился такой взгляд. Может быть, потому что он не очень подходит Линде. Пирсингу и жесткому образу, за которым она прячет девушку из прошлого. Этот взгляд что-то с ним делает. Так было всегда. Эдгар смотрит на Линду, сидящую на его кровати, и что-то внутри него сжимается. Он никогда не сможет быть к ней равнодушным. Для этого он подпустил ее слишком близко. Слишком.

– Говори, – произносит Эдгар.

– Мне очень жаль, – говорит Линда.

Это его удивляет. Линда не умеет извиняться. Она предпочитает избегать своих ошибок. Или она пишет сообщение, когда пройдет достаточно времени. Что-нибудь забавное, что заставит вас забыть, почему вы расстроились, и в то же время напомнить вам, почему она вам нравится.

– О чем именно ты сожалеешь? – спрашивает Эдгар, скрещивая руки на груди. На этот раз он не облегчит ей задачу. На этот раз все по-другому.

– Ты хочешь услышать подробный разбор полетов? – бормочет Линда и на мгновение смотрит на свои колени, как будто ищет там слова.

Она сидит и молчит. Тишина между ними кажется ему тяжелой, и полумрак его комнаты соответствует ситуации: желтоватый свет настольной лампы, слабо освещающий ее лицо, Эдгар в своих потных тренировочных штанах и с мокрыми волосами. И она на его кровати в черных джинсах и босиком, с подтянутыми ногами, руками на коленях. Она уже много раз сидела там раньше. Полжизни. Может, даже целую. Когда она снова поднимает взгляд, зеленая прядь выбивается из хвоста и падает ей на лоб. Линда ничего не говорит, она просто смотрит на него, как будто ее глаза уже все сказали.

– А знаешь что? Это не имеет значения, – в какой-то момент говорит Эдгар. – Ты пришла, чтобы извиниться. Ты это сделала. – Он пожимает плечами. – Я думаю, ты можешь идти.

– То есть мои извинения ничего не стоят? – спрашивает Линда.

– А чего они могут стоить? – резко отвечает Эдгар. – Я даже не знаю, за что ты извиняешься.

– Конечно же, знаешь, – говорит она. – Ты точно знаешь.

Линда моргает, и он чувствует, насколько его это бесит. Она и вся ситуация в целом. То, что она здесь только из-за Юлии. Если бы он сегодня утром вышел из автобуса один, все бы осталось как прежде. Именно так, как этого хочет Линда. Она не хочет быть с ним – она просто не хочет его терять.

Удивительно, как один человек может изменить отношения. Сначала Момо, а теперь Юлия. Линда здесь не ради него. На самом деле нет. Речь снова о ней. Всегда все крутится вокруг нее.

Эдгар глубоко вздыхает, затем спрашивает:

– И что это было?

Линда отвечает:

– Не знаю. Ты мне скажи.

Эдгара охватывает раздражение. Как сыпь, только изнутри.

– Мне действительно не хочется больше играть в твои игры, Линда.

– Какие игры? – спрашивает она.

– Ну, твои игры. – Он качает головой. – Ты сказала, что пришла поговорить, но молчишь.

– Потому что я не знаю, что сказать.

– Что ж, тогда ты можешь идти. – Эдгар указывает на цифровой дисплей своего будильника. – Уже поздно. И я хочу принять душ.

– Ты меня выгоняешь?

– Да, – говорит он. – Если нет чего-то еще, от чего ты хочешь избавиться.

Ему кажется странным так с ней разговаривать. Как будто он пробует на ней новый язык.

Линда сглатывает.

– Мне очень жаль, что все так вышло, – говорит она. И этот голос – он из прошлого. Голос его Линды. Девушки, которая все еще любит его. – Я была паршивой подругой. Это было давно. – Она кусает пирсинг на губе, и ее глаза выглядят черными, это красиво. Что-то в нем помнит, как чувствовался этот пирсинг. На его губах, на его языке, на его члене. Эдгар сглатывает и заставляет себя подумать о другом. – Я поступила с тобой дерьмово и даже не заметила. Но я этого не хотела. Я бы никогда не причинила тебе вреда. – Взгляд Линды такой честный, что Эдгар не может отвести глаз. – По крайней мере, не специально, – бормочет она. Чернота ее глаз остекленевшая. Она переливается как озеро в ночи. А потом слезы текут по ее щекам, и Эдгар поддается им. Становится мягким и хрупким, как будто ломается. Он много лет не видел, чтобы Линда плакала. В какой-то момент она просто перестала. Как будто это было так просто. Свет настольной лампы подчеркивает ее мокрые щеки. – Неужели уже поздно извиняться? – грустным шепотом спрашивает Линда.

Эдгар медленно качает головой. Его грудь странно напряжена.

– Нет, – говорит он затем. – Для этого никогда не поздно.

Теперь он у нее есть. Он это знает. И она тоже знает. Но все не так, как раньше. Их последняя глава явно окончена.

Но, возможно, следующая только начинается.

Он и Линда стоят рядом с кроватью в объятиях, которые делают Линду настолько легкой внутри, что кажется, будто ее тело наполнено гелием. Она чувствует, как сердце Эдгара быстро бьется о ее ребра. Только тогда она осознает, как они так близко. И это ощущается, как горячая вода в душе, которая медленно течет по коже и распрямляет каждый поднимающийся на ее пути волосок. У Линды покалывает кожу головы.

Ситуация похожа на первый поцелуй. Только это у них было давно. Почти ровно два года назад в этой же самой комнате. Было похожее время. Но в остальном все было иначе. Может быть, воспоминания о той ночи заряжают моментом. Или воспоминание о том, как целуется Эдгар. Будто он играет на пианино. Длинными пальцами осторожно нажимает каждую клавишу. Извлекает звуки, от которых у вас мурашки по коже. Линда чувствует тело Эдгара рядом со своим, эту теплую близость, которая слишком сильно им пахнет. И потом. Тогда она впервые разделась перед ним. Она до сих пор помнит, как он на нее смотрел. Его руки были в похожем жесте. Как будто он разочарован тем, что он может прикоснуться к ней всего двумя. Она и Эдгар очень часто были голыми вместе. И как-то странно непринужденно. Может быть, потому что они так хорошо знали друг друга. Да, Линда временами думала о безликих девушках. Но большую часть времени она полностью отдавала ему.

Пока она размышляла, Эдгар отодвигает ее на небольшое расстояние, но напряжение остается. Оно витает в воздухе, как гул, которого не слышно. Как электричество, протекающее через него. Линда смотрит ему в глаза и сглатывает; это отдается громким звуком в тишине комнаты. Они смотрят друг на друга сначала в один глаз, затем в другой. Затем он прижимается к ее губам. Только на мгновение. Как будто он споткнулся. Это мимолетный момент, едва ли доли секунды. И все же она его целует. Она это делает. Не он. Он просто участвует. И это странно и хорошо. Быстрее, чем раньше. И в спешке. Как будто они знают, что у них мало времени, прежде чем кто-то из них опомнится. Прежде чем остановятся, прежде чем не зайдут так далеко, что пути назад не будет. Но они не останавливаются – им слишком хорошо. Слишком знакомо и слишком по-другому. Как старая зависимость, к которой вы заново возвращаетесь, о которой вы с уверенностью думали, что преодолели.

Между языками и руками Линда успевает подумать о Момо. А потом она делает шаг назад, как будто ее ударило током. Они тяжело дышат, их губы всего в нескольких сантиметрах. У Эдгара встал. И если бы это было возможно с анатомической точки зрения, у Линды тоже.

– Тебе лучше уйти, – шепчет Эдгар.

– Да, – говорит Линда, но не двигается с места.

Время тянется вечность, они все еще стоят.

– Или ты не пойдешь, – сухо говорит Эдгар.

Линда пробует его дыхание. Она пытается думать, но ее мысли теряются между началом и концом, как она и Эдгар в этот момент. И пока они смотрят друг на друга, она внезапно вспоминает фразу, которую он сказал вскоре после того, как между ними все закончилось. «Я не знал, что это будет последний раз, когда мы будем спать вместе. Иногда я спрашиваю себя, сделал бы я что-то иначе, если бы знал. Ты понимаешь, о чем я?»

Линда поняла это уже тогда. Но теперь она понимает это еще лучше. Как будто смысл его фразы обрел целостность только сейчас. Линда стоит неподвижно. Ее совесть пытается вырваться вперед, но заикается, как старый двигатель, и умирает.

А потом она слышит, как сама говорит:

– В последний раз?

И Эдгар отвечает:

– В последний раз.

Момо сидит на подоконнике в своей комнате. У нее на коленях биография Рут Бейдер Гинзбург[7], которую Линда дала ей, потому что Момо сказала, что она ею очарована. Она откладывает книгу и смотрит в ночь. У неба тот волшебный цвет: на горизонте просто темно-синий, наверху уже почти черный, а промежуточный оттенок до странности неопределенный. Как и тот, и другой, но ни тот, ни другой. Оттенок глубже и плотнее любого другого цвета. Как будто доказательство бесконечности.

В доме тихо. Фрида спит рядом, а родители Момо где-то еще. В гостиной, в спальне. Момо в другом месте. Как на другом континенте, но в том же доме. Кажется, что весь мир замер, даже листья задерживают дыхание. Просто жара и пот. Она то и дело смотрит на часы. 00:51. Момо включает музыку. Sonderling исполнителя Joep Beving. Ей нравится сочетание грустного и веселого в этой песне. Момо такая странная. Ей нравится ходить по канату между эмоциями, по узкой грани, где одно сливается с другим. Во время отсутствия человека любить его. И тогда тоска и грусть делают воссоединение таким прекрасным. Как будто положительное чувство вытягивает тебя из негатива. Это работает только при контакте. Как танец. Один делает шаг вперед, другой – назад.

Линда сказала, что позвонит. Нет, вообще-то нет. Она сказала, что позвонит, если не будет слишком поздно. Уже слишком поздно. Должна ли Момо перестать ждать и наконец пойти спать? Но до этого момента Линда всегда звонила. Еще никогда не было слишком поздно. Такое с Момо впервые. Так же, как и то, что Линда пошла к Эдгару поздно ночью, потому что ей действительно нужно с ним поговорить.

Момо была не в восторге от этой идеи. Как будто что-то сдвинулось между ними, от нее к Эдгару. Она задается вопросом, как он тогда пережил это. Понижение с главного героя жизни Линды до роли второго плана. Он и Линда были вместе больше года. И дружили всю жизнь. Они были друг для друга всем. Эдгар был первым, с кем переспала Линда. И она любила спать с ним, она говорила об этом Момо. Что это было хорошо, отличалось от их секса, но было приятно. Она сказала, что он нежный. Момо представляет руки Эдгара: у него руки пианиста с длинными пальцами. Она только однажды слышала, как он играет. И каждый звук был мягким и нежным, как если бы клавиши были кожей, как будто они касались не пианино, а Линды. Момо думает, что он все еще любит ее. Такие чувства нельзя просто выключить. Они остаются слишком глубоко. Как корни деревьев уходят в землю.

В тишине раздается стук, и Момо вздрагивает. Затем она мягко говорит «Да?», и ее мать просовывает голову в комнату.

– Ты дома, – говорит она. – Я только что заметила твой скутер на подъездной дорожке. – Она открывает дверь. – Все в порядке?

Момо кивает.

– Разве ты не хотела провести ночь с Линдой?

– Нет, – говорит Момо, – не сегодня.

Ее мать входит в комнату, не спрашивая. Она всегда так делает. Момо это не нравится, но она ничего не говорит.

– Вы поссорились?

– Что? – спрашивает Момо. – Нет. – Из-за этого вопроса она отвечает очень раздраженно. Но они действительно не ссорились. Линда просто хотела увидеть Эдгара. Затем ее мать внезапно оказывается рядом с ней, и Момо становится странно тесно. Пространственно и эмоционально.

– Ты в порядке, моя дорогая?

Не совсем, но она говорит:

– Да, я в порядке.

– Я знаю, когда ты лжешь, понимаешь? – говорит ее мать.

«Я все время вру», – думает Момо.

– Да неужели? Ты это знаешь? – Ее вопрос звучит резко и грубо. Момо пора спать. Прежде чем она обидит мать и они начнут спорить.

– Ну, может быть, не совсем так, – говорит она. – Но я знаю, когда тебе грустно. – Она гладит дочь по щеке, и Момо позволяет ей это. – А сейчас тебе грустно.

Момо не отвечает. Она просто сидит и ждет. Звонка Линды. И чтобы мать вышла из комнаты, чтобы пропал ком в горле.

– Ты знаешь, что я делала, когда тебе было грустно?

– Нет, – говорит Момо, и ее голос звучит по-детски.

– Блины, – говорит ее мама.

И это слово похоже на стартовый выстрел для воспоминаний. Они предстают во многих отдельных изображениях. Ситуации, которые забыты, похоронены глубоко в голове Момо.

– Хочешь блинов?

– Прямо сейчас? – спрашивает Момо.

– Да, сейчас, – говорит ее мать.

– Уже почти час ночи.

– Я знаю, – говорит она, – но тебе грустно.

Все в этом моменте неверно. И все в этом правильно. Линда лежит голая на одеяле. Эдгар лежит на ней. Она все еще может чувствовать его внутри себя, как его твердый член постепенно обмякает. Его дыхание частое и порывистое, горячий воздух ударяет ей в ухо, его рука все еще лежит на ее бедре. И их сердца бьются быстро, друг с другом и друг для друга. Когда они еще были вместе, он никогда не был таким с ней. Ее тело было как фарфор, и он был очень осторожен. Даже слишком нежен. Этой искры гнева всегда не хватало. Это желание, которое было очевидно в каждом его движении сегодня вечером. Как будто он впервые в ее присутствии отпустил, перестал контролировать себя. А потом он был везде. Как будто он добрался до каждой ее клетки. Живот у Линды пульсирует, становится тише, но он все еще там. Как небольшое напоминание о кульминации. Он принес ее с собой, и она позволила мыслям затопить себя. Мыслям об Эдгаре и этом моменте. А между тем его так много в ней, что он просто заглушил ее совесть. Как одеяло тушит огонь. А теперь, когда все закончилось, совесть медленно просыпается.

Грудь Эдгара касается ее груди, их соединяет пленка пота – как электрический провод. Воздух тяжелый и влажный, будто у него перехватило дыхание. Линда открывает глаза и смотрит на потолок в невидимую точку. И она видит лицо Момо.

Она знает, что то, что она сделала, было неправильно, что она не должна была этого делать и что ей не должно было так понравиться. Но в своей голове, в том единственном месте, где она может быть честной с собой, она не жалеет об этом. Между ней и Эдгаром всегда было что-то невысказанное. Как хруст, который нельзя игнорировать. Теперь его нет. Линда задается вопросом, стоит ли рассказать об этом Момо. Или лучше просто сохранить этот секрет с Эдгаром. Просто поставить точку в их уже исчерпанных отношениях. В конце концов, это был ее последний раз. Эпилог для открытого финала.

Она ничего не скажет. Да, это что-то значило, но Момо не поймет.

В этот момент Эдгар снова начинает двигаться, и Линда вдыхает: ее вдох – это единственный звук, который расходится по комнате, как маленькие волны на гладкой поверхности воды. Он делал это и раньше, после того, как кончил. Линда забыла, как и многое другое. И пока ее глаза закрываются и она держится за Эдгара, спрашивает себя в последний ясный момент, не начинают ли они снова эту историю?

Я смотрю в морозилку. Я точно не знаю, что ищу. Может, мороженое. Я смотрю в ящики, но ничего там не вижу. Я смотрю в остальные – ничего. Только лишь непонятное чувство. Что довольно странно, как будто мы скоро расстанемся.

Никто еще не подбирался так близко ко мне, как она, за такое короткое время. И она даже не знает об этом. Как будто я прошла ускоренный курс с ней. И, может быть, она со мной тоже. Почти наверняка. Я не тот человек, каким была в начале недели. Я двигаюсь дальше. Хотя, может быть, я и сумасшедшая. Все изменило совпадение. Но разве не всегда все меняют совпадения? Внешние удары, которые мы принимаем, потому что у нас нет другого выбора?

Когда я прочитала запись о себе, я сначала рассердилась. Я плакала и дрожала, как будто от холода. Пока я не поняла, что не злюсь – мне просто было больно. Глубокая обида. Когда я увидела себя ее глазами, моя реальность совершенно переменилась. Как будто раньше я не видела дальше собственного носа. Именно ее слова заставили меня осознать, кто я. Что я лгу себе. И как много мы все лжем. В основном из вежливости, потому что нас с раннего возраста учили, что есть определенные вещи, которые мы просто не можем высказать. Юлия все сказала. И пока я читала ее правду, все прояснилось, я как будто я смотрела на себя со стороны. Через чистое стекло, достаточно далеко от себя, чтобы по-настоящему разглядеть. Я стала для себя незнакомкой, той, кого вы видите в первый раз. И тогда я поняла, что не любила бы себя, если бы не была собой. Если бы я не знала, что на самом деле я совсем другая. Это прозрение поразило меня как удар. Я поверила лжи. Я и все остальные. Но особенно я. Потому что ложь – намного лучше правды. Юлия поставила меня перед фактом. А потом я себя разочаровала – в прямом смысле этого слова. Это вырвало меня из состояния, которое было неправильным, но казалось правильным. Тепло и приятно: как обманчивая доброта. Это было разрушающее, тяжелое чувство, печаль, которая была необходима, чтобы избавиться ото лжи. Как от гриппа, от которого медленно выздоравливаешь.

Конечно, это и есть месть, я признаю это. Это далеко не всё. Это просто положительная сторона. Сначала все мысли были об этом. Но теперь я вижу и другое. То, что тоже имеет смысл. Объяснить эти вещи постороннему человеку намного сложнее. К счастью, в этом нет необходимости.

Моим первым побуждением было пойти против Юлии. Чтобы сказать ей, что я знаю. Что я прочитала все, что она написала. Обо мне, о ее предполагаемых друзьях, об их отношениях…

Она почти застукала меня. Если бы она пришла на две секунды раньше, то увидела бы, как я читаю одну из записей. Но я вовремя ее услышала. И ничего не сказала. В любом случае это бы ничего не изменило. Так я думала и надеялась. И тогда я поняла, что тексты Юлии – это не проблема, а решение. И вот настал подходящий момент. И я им воспользовалась. Утро вторника между третьим и четвертым уроком. Мне все еще нравится идея с графическим романом. Улика, указывающая не на меня. На кого-то, у кого тоже были веские причины сделать то, что я собираюсь сделать. Указание, которое ясно говорит: это было намеренно.

Интересно узнать, когда Юлия заметила. В школе? Возможно, нет. Может, по дороге домой? Или позже? Мне бы очень хотелось пошпионить и увидеть, как она постепенно осознает, что ее ноутбук не просто исчез; что он у кого-то в руках вместе с ее паролями и доступом ко всему.

Между тем я сидела дома и читала ее сообщения. Может, в тот момент я уже меняла адрес электронной почты на сайте. Или я поправляла ее опечатки. Я никогда не узнаю – как и она.

Мне было нелегко претворить задуманное в жизнь. Я действительно чувствовала себя виноватой из-за некоторых отрывков о ее семье, потому что мне казалось, что я зашла слишком далеко. Как вуайерист, запертый в затемненной комнате и выглядывающий наружу. В освещенные квартиры ничего не подозревающих соседей. Но потом я сказала себе, что имею право, потому что это не мое решение вмешиваться в это дело. Юлия написала эти сообщения. Это все она. Я просто посредник.

Кроме того, тексты действительно хороши. Было бы обидно, если бы их никто не прочитал. То, что там написала Юлия, прямо противоположно вежливости, не скрашено и не продумано до конца. В ее мыслях не было возможности что-либо разбавить или приукрасить. Это голые мысли. Они нефильтрованные и жесткие. И местами довольно забавные. Если честно, я вообще не смогла бы поверить, что это она. Наверное, потому, что мне всегда казалось, что она слишком поверхностная.

Я знаю, это неприятно, но, может быть, я просто плохой человек. Или я завидовала ее большой груди и поэтому подумала, что она глупенькая. Потому что иначе она была бы и умной, и с большой грудью. И это действительно было бы несправедливо. И независимо от того, мила она или неприятна, она не гений. Я имею в виду, кто вообще пишет что-то подобное в Интернете? Я бы никогда так не сделала. А если бы и сделала, то точно не позволила бы браузеру сохранять пароли. Ну, иногда я тоже так делаю, и с некоторыми веб-сайтами это нормально, но не с таким же.

Изначально я просто хотела открыть эту ее приватную страничку. Всего-то одно нажатие. Клик. Один щелчок мыши. И вся правда, которая поразила меня, на поверхности. Но потом мне стало ясно, что с драматической точки зрения это было бы бессмысленно. Что-то вроде бомбы, которую подорвали зря. И все, что осталось бы – руины. Я не хочу разорения. И никакого хаоса. Что я хочу – так это порядка. По крайней мере, в долгосрочной перспективе. Нового начала. Поэтому я приняла другое решение. Публиковать не все сразу, а постепенно. По нескольку маленьких кусочков я буду открывать поэтапно.

Я лежала на кровати с закрытыми глазами и представляла жизнь Юлии как длинный ряд домино, которые, если смотреть сверху, образуют сложный узор: сеть отдельных аспектов и отношений, которые очень близки друг к другу, но не соприкасаются. Все до мельчайших деталей. Юлия посередине, и структура вокруг нее. А потом я представила, как могу уничтожить все одним пальцем. Как одним щелчком в виртуальном пространстве я опрокидываю первую костяшку домино, и реальность обрушивается на всех. И как потом рушится все, как будто это реалити-шоу, которое я режиссирую.

Но сначала я исправила все орфографические ошибки и опечатки, их действительно было много, и они нарушали ход чтения. Кто-то действительно должен объяснить Юлии, что такое отглагольные существительные. И пунктуация. Потом я отредактировала записи. Я изменила порядок, чтобы создавалась атмосфера напряжения. По содержанию, конечно, все оставила, как было. Я не вмешивалась в тексты Юлии, я просто нанизывала их, как отдельные жемчужины, на красную нить. Один за другим. А потом планировала посты. Первый выход в Интернет сегодня в 5:15. Всего за четыре часа. Все точно по времени, бомба замедленного действия в несколько файлов, которые я уже упорядочила. Никто не узнает, когда были написаны эти отдельные тексты. У них не будет дат, только полное имя Юлии. Я ввела его как имя админа. Гениальный ход.

Но мне больше понравится наблюдать, как все разлетится. Потому что я позволю Юлии сделать это самой. Она просто делится этим в своих социальных сетях, по крайней мере, у меня есть доступ ко всем. И я уже знаю, кому отправить ссылку, чтобы она стала вирусной. Несколько маленьких умов в нашей школе. Люди, которые в основном ничего не делают, а говорят о других. Те, кто в данном случае полностью меня устраивает.

Юлия, конечно, со мной не согласится, но я считаю, что мы с ней хорошая команда. Она наугад записывала свои чувства – и именно это делает ее записи такими хорошими. А я придала им структуру, которая поможет моему делу: так проще следить за содержанием без перескакивания на третьих лиц.

С этой мыслью я беру мороженое из нижнего ящика морозильной камеры, открываю упаковку и кусаю шоколад с треском. Мне все равно, что уже поздно. Я, наверное, все равно не буду спать.

Еще три записи, и мысли Юлии подошли к концу. Вернее, они подошли к последнему вторнику. Почти обидно, что я уже все провернула. Мне очень понравилось быть в ее голове. Ее мысли походили на серию статей, которые я просматривала последние два дня. И скоро все это закончится.

Но не стоит грустить. Потому что я заставлю шоу продолжаться.

Чуть больше часа. Юлия тихонько закрывает дверь своей комнаты после душа. Она уже ложилась, но после полуденного сна проснулась и с беспокойством уставилась в темный потолок. Поэтому она снова встала и приняла душ. Сейчас Юлия сидит голая на своей кровати. Воздух в маленькой комнате душный и горячий, оставшиеся капли воды испаряются с кожи. Юлия тянется к мобильному телефону и тихо включает «Roads» группы Portishead. Она пытается решить, стоит ли ей звонить Леонарду. Уже довольно поздно, и ей действительно не хочется с ним разговаривать. Но на следующий день ей еще меньше хочется ссориться. Поэтому она отправляет ему сообщение, безобидное: «извини, что не позвонила. Мы поговорим завтра. Спокойной ночи». Если ей повезет, он заснет, и она тоже сможет заснуть. Но, конечно, он еще не спит. И как только он видит сообщение, он звонит.

– Привет, – говорит она тихо, чтобы мать не слышала ее сквозь тонкую стену.

– Наконец-то, Юли, – говорит он с некоторым облегчением и укоризной. – Я весь день пытался связаться с тобой.

– Я знаю, – отвечает она. – Мне жаль. Я… Я плохо себя чувствовала. – Это даже не ложь. Юлия как-то где-то читала, что врать нужно как можно ближе к правде. Потому что так меньше всего шансов быть осужденным.

– Но все же было нормально. Как же так? Что это было? – Внезапно он забеспокоился. Она не скажет ему, что ее вырвало. Во-первых, это противно, а во-вторых, она не хочет объяснять обстоятельства. Лучше сказать о ноуте. Он поймет.

– Я забыла свою сумку в автобусе, – наконец говорит она. – С ноутбуком.

Юлия слышит шорох, как будто Леонард садится на постели.

– Дерьмо, – говорит он. – Когда?

– Позавчера. На обратном пути из школы.

Некоторое время он молчит, затем говорит:

– Может, кто-то нашел сумку, и тебе ее вернут.

Юлия смотрит в окно. В ночь, которая окутывает дом так же мирно, как выглядит животное, спящее на коленях.

– Я уже, – говорит она. – Я нашла ее.

– Без ноутбука, – заключает Леонард.

– Без ноутбука, – повторяет Юлия.

Это тоже не ложь.

– Фак, – говорит Леонард. – Ты сменила все свои пароли?

– Да, – говорит Юлия и думает: все я изменить не смогла.

– Хорошо, это хорошо, – говорит Леонард и после паузы добавляет: – И что теперь?

– Я не знаю, – бормочет Юлия. – Я не могу сказать матери. Она взбесится.

– Я думал, что ноутбук тебе купил отец? – говорит Леонард.

– Верно. Но мама была против. Якобы потому, что это слишком дорого. Но на самом деле из-за отца. Все, что от него – это плохо.

– Что ж, тогда она должна быть счастлива, что ноута больше нет.

– Это не смешно, Леонард.

– Прости, конечно, нет, – отвечает он. – Это было глупо с моей стороны. – Короткая пауза. – Что, если ты ей просто не скажешь? Может, она даже не заметит?

– Это все твои идеи? – спрашивает Юлия. – Я должна надеяться, что моя мать не заметит, что мой ноутбук пропал?

– Ты только что сказала, что не сможешь ей сказать.

– Знаешь что? – раздраженно говорит Юлия. – Забудь об этом.

Она проглатывает то, что на самом деле хочет сказать. А именно, что он понятия не имеет, о чем говорит. Потому что родители дают ему и Марлене все, чего они только ни попросят. Потому что деньги никогда не были проблемой для Миллеров. У них огромный дом на Ренаташтрассе, который настолько велик, что они могут не встретиться друг с другом на протяжении нескольких дней.

– Ты можешь взять мой старый ноутбук, если хочешь, – говорит Леонард. – Он все еще работает.

Конечно, он работает. Просто вышла более новая модель. А потом старый оказался старым, и его заменили. Юлии буквально пришлось несколько месяцев стоять на коленях перед отцом, чтобы получить отремонтированный MacBook. И в конце концов он сказал «да» только потому, что смог оплатить его частично деньгами с налогов и, таким образом, уменьшить свою долю вложения. Но, конечно, у кого-то вроде Леонарда есть почти такие же и валяются где-то дома.

– Я не могу, – холодно говорит Юлия. – Но я ценю предложение. Спасибо.

– Конечно, ты можешь принять его, – отвечает Леонард. – Он отформатирован. На нем ничего нет, мне он не нужен. И если твоя мать такая же, как моя, – добавляет он, забавляясь, – она даже не заметит разницы.

Юлия смеется коротко и притворно, но звучит убедительно. По крайней мере, для Леонарда, потому что он говорит:

– Это именно то, что я хотел услышать. Этот смех.

Юлия сглатывает и вытирает слезы со своих щек. Через несколько секунд она говорит:

– Спасибо за ноутбук. И спасибо за заботу.

– Ты всегда можешь поговорить со мной, Юли, – говорит он, – ты это знаешь.

Да, она знает. Но не всегда уверена в этом. Леонард был рядом с ней, в любое время дня и ночи. Но он не мог понять ее мысли. Ему нравится то, что он видит – оболочка и улыбка, а не то, что внутри.

– Во сколько я увижу тебя завтра? – спрашивает Леонард шепотом, который звучит как-то задумчиво.

– Мне к первому, – говорит она. – А тебе?

– Ко второму, – говорит он. – Тогда у нас дома во время перерыва?

– Хорошо, – отвечает Юлия. – Спокойной ночи.

– И тебе.

Она почти вешает трубку, когда Леонард говорит:

– Я люблю тебя, кролик.

«Кролик, – думает Юлия, – как-то мило и как-то унизительно».

– Я тоже, – говорит она. Не потому, что это правда, а потому, что это правильный ответ.

Четверг, 21 мая

То, что Юлия сменила пароли в соцсетях, конечно, раздражает. Надо было подумать об этом и заранее спланировать посты. Или изменить данные доступа. Я даже думала об этом, но тогда не знала, включена ли у Юлии двухэтапная аутентификация. Вряд ли мне понадобится подбирать пароль, но если и так, она получит сообщение о попытке входа на страницу, а я этого не хочу. Вообще это неважно. Теперь мне просто нужно перенести расписание. Мой план работает именно так, даже если вариант «А» мне понравился намного больше. Но так как в конце концов никто не узнает, с чего все началось, это не имеет значения. В этом и есть красота хаоса. Он закрывает обзор самого необходимого. Отвлекает. Обычно я не очень хорошо это воспринимаю, но в данном случае меня это устраивает.

Я разместила ссылку сегодня утром, сразу после семи, в трех группах WhatsApp, в группах, в которых я обычно ничего не пишу и в которых большую часть времени только сплетничают. Я люблю читать, я признаю это, но в остальном я не имею ничего общего с такими людьми. А потом я подумала, сидя в постели сегодня утром, почему я не могу войти в Facebook или аккаунт Юлии в Instagram, почему бы не использовать эти варианты как запасные? Обычно там проводят время люди, которые начинают сплетничать сразу после того, как проснулись. Нет ничего лучше этого.

Я разместила ссылку и стала ждать. Все обязательно это увидят. Тем временем я собралась в школу. А потом отправила ссылку примерно в половине восьмого с комментарием: «Ой, не та группа. Сорри. Удалено».

Менее чем через три минуты новость вернулась ко мне. Как бумеранг, который я забросила. И с тех пор мой телефон не переставал пищать. Одно сообщение за другим. Так много, что в их наводнении было совершенно невозможно узнать, кто первый послал ссылку.

В следующий раз я посмотрела на часы: без десяти восемь, и я опаздывала. Но в школу идти недалеко. Особенно когда можно поехать на скутере.

Я поворачиваю налево и попадаю на красный свет. Все во мне вибрирует от внутреннего напряжения. Почти электрического. Примерно так я себе представляю момент незадолго до прыжка с тарзанки. Когда перед вами только глубина. Только глубина и больше ничего. Когда мозг думает, что вы собираетесь умереть, и все оживает в последний раз, это как напоминание – каково это быть живым, прямо перед тем, как умереть.

Я стою на светофоре и слушаю в наушниках «Ain’t no Rest For The Wicked», и небо в середине лета утром молочно-синее, словно с паволокой. Мой взгляд пробегается по рекламе на трамвайной остановке, затем он следует за женщиной, которая толкает коляску через улицу. Она поворачивается и уходит. Вот когда я замечаю кролика. Он сидит на узкой зеленой полосе между улицей и трамвайными путями. Один, он совершенно не впечатлен ни машинами, ни вонью бензина, ни мерцающим зноем прямо над асфальтом. Он просто существует, очень маленький и красивый где-то посреди оживленного движения. Его мордочка такая невинная, с почти человеческим выражением, почти наивным. Но за этим скрывается кое-что еще. Что-то глубокое, реальное, как будто он видит меня насквозь, как будто он знает все, что я когда-либо сделала.

Мы смотрим друг на друга: я на скутере – он на поляне. Он смотрит своим двусмысленным взглядом в этом своеобразном спокойствии. И вопреки клише он ни капли не боялся. Он был подобен волку среди овец. И я хотела быть похожим на него.

Когда Юлия ступила на порог школы этим утром, она сразу почувствовала, что что-то не так. Будто изменился химический состав воздуха. Сначала это просто смутное ощущение. Смутное предчувствие, как когда небо темнеет и сейчас ливанет дождь, но вполне возможно, что облака пронесутся мимо. Юлия отбрасывает эту мысль. Это была короткая ночь. Она проспала, а потом не успела позавтракать. Так что она взяла банан и побежала к автобусу. Эдгар, должно быть, уехал раньше, потому что его в автобусе не было. И только когда она сидела там одна на своем месте, она поняла, что так быстро спешила из-за него. Что она хотела его увидеть. И хотя она даже не знает, что думает о нем: подозреваемый он или союзник.

Юлия уже четвертый раз хочет достать из кармана мобильный телефон. Но его нет с собой. Поговорив прошлой ночью с Леонардом, она забыла его зарядить. А сегодня утром выключенный телефон лежал на подоконнике. Юлия поставила его на зарядку перед уходом. Теперь она чувствует себя странно голой. Как будто она была единственным человеком без мобильного телефона. Посторонней.

Юлия проходит через аудиторию и идет к плану замены рядом с учительской, чтобы узнать, не отменены ли какие-либо из ее уроков. И пока она стоит и изучает отдельные записи, внезапно она замечает пристальный взгляд на себе. Она смотрит вверх и прямо в глаза девушке, которую никогда сознательно не замечала. Он смотрит на тебя так, будто видит тебя насквозь. Высокая и стройная. Становится неловко. Когда девушка наконец отворачивается, остается странное презрение. Как дурной запах, который доходит до Юлии слишком поздно. Она отворачивается и идет к лестнице. И каждый шаг словно приходится на грань, на которой она балансирует. Как будто она на грани, а грань в метре над пропастью. Она чувствует первые признаки страха, который, по ее мнению, необоснован. Учащенное сердцебиение и беспокойство в желудке, урчание в кишечнике, тошнота, холодные руки в такой жаркий день.

Юлия продолжает идти. Она – одно лицо среди многих. Когда она гуляет с Марлене и Леонардом, она как продолжение этих двоих. Связь между ними и остальными. Но Марлене сегодня не было там, где они договорились встретиться. А Леонарду ко второму занятию по расписанию. Обычно на Юлию смотрят, но сегодня на нее таращатся. Больше обычного и по-другому. Более фанатично, более громко. Эти другие взгляды прилипают к ней все сильнее и сильнее. Они следят за ней. Головы поворачиваются в ее сторону, и разговоры обрываются на середине предложения. Тишина становится зловещей, в ней потрескивает покой. Это момент, когда предчувствие становится ощутимым. От догадки у Юлии пересыхает во рту и распространяется тошнотворное ощущение по всему ее телу. Кто-то что-то шепчет. Потом еще кто-то. Шум, похожий на порыв. Они стоят и нагло смотрят на Юлию. То, как не смотрят на других. Только на животных в зоопарке. Или в новостях.

Затем ее имя эхом разносится вниз по лестнице. Единственное четкое: «Юлия!»

Она оборачивается, отвечая на зов, прежде чем ее разум успевает понять. И в этот момент Марлене рассекает толпу. Как будто она врезалась в нее острым ножом. Или как будто нос корабля нашел на айсберг.

Когда Марлене подходит к Юлии, она ухмыляется ей и садится рядом.

– Я проспала, – тихо говорит она.

– Я тоже, – отвечает Юлия.

Тишина по-прежнему повсюду, пара глаз уставилась на них.

Марлене оглядывается вокруг, словно только заметила, что находится в центре внимания. Затем она говорит девушке рядом:

– Почему ты так тупо смотришь на меня?

Ее тон похож на хлыст. Она рывком пробирается сквозь толпу, которая похожа на стадо крупного рогатого скота. И все они начинают двигаться.

После этого на Юлию больше никто не смотрит. Лица и тела сливаются в рой. Они перестают смотреть так пристально и отводят взгляды в сторону, испугавшись, что Марлене может воспринять это плохо.

Но предчувствие не проходит.

Другие

ЭДГАР:

В то утро отец отвез нас с Линдой в школу. Накануне вечером мы посмотрели у меня фильм и заснули. Я не ставил будильник. Как я уже сказал, мы просто заснули. А когда утром постучал отец, автобус уже уехал. Мы бы в любом случае не успели. Вот почему мы опоздали в тот день. Итак, Линда и я. Потому что Линда была со мной всю ночь. Мы смотрели фильм.

МОМО:

Думаю, никто, кроме меня, не заметил, что они пришли на занятия вместе. Остальные уже были заняты записями, но тогда я этого не знала. Теперь я могу сказать, что настроение было напряженным. И было как-то слишком тихо. Обычно все всегда отвечают, когда кого-то спрашивают на английском. Но в этот раз никто не слушал. В тот день было тихо. И когда Линда наконец пришла, я не могла спросить ее, почему она опоздала, потому что Ринекер нас рассадила. Якобы потому, что мы постоянно мешаем друг другу учиться. Линда в тот день была немного странной. Я написала ей, но она не проверила свой мобильный телефон. Мы в принципе не использовали телефон на уроке. Все остальные смотрели на дисплеи под партами. Сначала я подумала, что мне просто показалось. В тот день я была в плохом настроении и почти всю ночь не спала. Не знаю. Думаю, я была больше сосредоточена на Линде, чем на чем-либо еще. Они с Эдгаром часто вместе ходят на занятия, и в этом нет ничего необычного. И случалось так, что они опаздывали. Но все же в тот день все было по-другому. В целом настроение было странным. Как будто случилось что-то плохое. Как авиакатастрофа. Или авария, или что-то в этом роде.

ЛЕОНАРД:

По четвергам у меня всегда уроки начинаются на час позже, поэтому я могу поспать подольше. Но первые новости о записях пришли около половины восьмого. Тогда я все еще был в постели. Я получил гребаную ссылку несколько раз. В групповых чатах от Лене и нескольких друзей. Но щелкнул не сразу – всегда проверяю свой телефон только после тренировки. Я к этому привык. Когда сестра позвонила, я был на пробежке. Первые несколько раз я отклонил звонок, но она продолжала звонить. Она никогда так не делает. Так что в следующий раз мне пришлось ответить. Я стоял у канала, когда она рассказала мне о статьях. И сначала я ей не поверил. До этого она была связующим звеном между нами – Юли и моя сестра были лучшими подругами с пятого класса, а потом внезапно появился я. Лене никогда не говорила, что это ее беспокоит или что-то в этом роде. Но я ее слишком хорошо знаю. Я знаю, что движет ею. И она все время предупреждала меня о Юли. Она сказала, что для меня это было больше, чем для нее. Чего, конечно, я не хотел слушать. Ну, по крайней мере, после звонка я проверил сайт. Пауза. Сначала я подумал, что тексты написаны не ею. Я подумал, что ее аккаунт мог быть взломан или кто-то получил доступ к сайту через ее ноутбук. То есть я знал, что ее ноутбук пропал, она сказала мне об этом накануне вечером. Но чем больше я читал, тем яснее становилось, что эти записи могли быть только ее. Были вещи, о которых не знал никто, кроме нас двоих. Я знаю, что я не имею права так говорить, но она заслуживает того, что с ней случилось.

Эдгар снимает очки и протирает их кончиком футболки. Еще у него в рюкзаке есть тряпка для чистки очков, но хлопок на свежевыстиранной футболке чистит лучше. Он закрывает глаза и позволяет большому и указательному пальцам выполнить привычную последовательность действий. Эдгар чувствует покалывание под веками, вызванное недосыпом. Но оно того стоило. Это последняя глава их отношений. Как будто им пришлось еще раз так сблизиться физически, чтобы наконец отпустить друг друга. Теперь он может. Отпустить ее. Наконец-то он отпустил то, что у них было. Может, потому что больше не чувствует себя брошенным. Тем, кого она больше не хочет. Да, она ушла от него, но все еще хочет его. По крайней мере, часть ее. То, что произошло между ними вчера, было не просто физическим. Не кульминация того, что тлело в них месяцами. Это была любовь в другой форме. Они с Линдой закончили свою историю на пике. «Это достойное прощание с большой любовью», – думает Эдгар. Потому что это была именно Линда. Его первая во всем. Единственная девушка, которая всегда что-то для него значила. И это задолго до того, как он кое-что понял.

Эдгар вспоминает прошлую ночь. Как они засыпали. Такое ощущение, что он утопает в картинках. Как будто плывет на спине по гладкой поверхности воды где-то между вчерашним днем и сегодня, руки и ноги вытянулись далеко, он ощущает легкость, которую почти забыл. Эдгар чувствует, как уголки его рта поднимаются вверх. Задумчивая улыбка, очень довольная и аккуратная. Как будто все наконец снова наладилось. Как будто они навели порядок в своем хаосе.

Эдгар думает о теле Линды под ним, о ней на нем, о его руках на ее коже, о ее животе и ее голых бедрах. Он смотрел, как она подошла. Как каждый мускул в ней напрягся. Как их тяжелое дыхание превратилось в громкую тишину, возбужденную тишину, которая вот-вот должна была взорваться и которую он чувствовал прямо внутри. Эдгар смотрел, как Линда застыла под ним. И двинулся дальше. Медленно и глубоко, как ей нравится. А потом он столкнул ее со скалы. Свободное падение в замедленной съемке. Эдгару казалось, что он остановил мир на короткое время. Как будто что-то взорвалось глубоко внутри Линды, настолько глубоко, что взрыва было не слышно. Это лишь видно в беззвучном крике, который он почувствовал эхом в своем теле. Эдгар всегда беспокоился, когда Линда приходила. Это была его точка невозврата каждый раз. Как будто она собиралась упасть, и тогда он прыгнул бы за ней на любую глубину.

Затем мобильный телефон Эдгара вибрирует в его кармане, и он вздрагивает. Его сердцебиение учащается, Эдгар открывает глаза. Часть его разума раздражает то, что он находится в классе, а не в постели. Его большой и указательный пальцы все еще протирают очки, как будто все это не имеет к ним никакого отношения.

Эдгар внимательно смотрит на стекло, затем надевает очки и осторожно проверяет, кто ему написал. Новое сообщение в одном из групповых чатов. От Фабиана Уиллаха. Эдгар хмурится. Фабиан никогда ему не писал. Помимо домашки по латыни, которую Эдгар делает с ним раз в неделю после школы, они не имеют ничего общего. Фабиан – один из новых учеников-репетиторов. Он с ними всего месяц.

Эдгар открывает чат «группа латинского языка». Он редко писал туда. Только в случае, если кто-то не может приехать или если он сам вынужден отменить или отложить встречу. В чате почти ничего не было, кроме сообщений Фабиана. Два одиноких предложения в конце.

ФАБИАН:

Я думаю, тебе будет интересно. Запись о тебе.

Ссылка: www.somerandomoughtts.de/1382-2.

Эдгар колеблется. За исключением репетиторства они с Фабианом не имеют ничего общего друг с другом. Они не знают друг друга, по крайней мере, по меркам Эдгара. Запись о тебе. А если это так, думает Эдгар, его не волнует, что о нем говорят другие. Он давно к этому привык, о нем всегда говорят. Ему плевать. «Забудь остальных, Эдгар», – слышит он голос своего отца. В конце концов, нужно только смириться с самим собой. Ни с кем-то другим.

Он знает, что его отец прав. И все же он нажимает на ссылку.

Позже он будет жалеть о том, что это сделал.

Еще один сдвоенный урок английского языка, который Ринекер преподает без перерыва. Мориц читает лекцию по роману «Пляж» – следующее произведение для прочтения. Линда не читала книгу, она смотрела только фильм. Но на самом деле он был довольно неплохим. Линда пытается слушать, но мысленно уже не здесь. Смотрит на Эдгара, который сидит перед ней по диагонали и на свой мобильный телефон под столом. Он никогда не делает этого в школе. Эдгар один из тех, кто всегда настороже. Тот, кто делает заметки. Но в данный момент он будто отсутствует, как если бы его тело было в классе, а душа – в космосе.

Линда оглядывает класс и замечает, что все в телефонах. Как будто каждый второй – копия своего соседа. Некоторые люди нередко проверяют свои мобильные телефоны во время занятий, особенно во время презентаций, но это другое дело. Они похожи на армию с опущенными головами и пристальными взглядами. Как роботы, которых кто-то перевел в режим ожидания.

Только Момо смотрит на нее через две парты. Линде почти кажется, что пока никто не смотрит, внимание Момо к ней чувствуется особенно остро. Это похоже на ожог. Но она не может смотреть на Момо, поэтому смотрит повсюду, только не на нее. Как будто она боится, что ее глаза выдадут то, что она сделала. Это была не просто оплошность, это были оплошности. Множественное число. Это тоже беспокоит Линду. В первый раз было специально, да, но это было необходимо. Не во второй раз. Она могла бы сказать «нет», но она предпочла промолчать и только кивнуть, чтобы, оглядываясь назад, не упрекнуть себя в том, что она сама была инициатором. Пассивность ощущалась иначе. Линда принимала участие. Она хотела этого. Они хотели. И после они заключили договор, вспотевшие и тяжело дышащие, обнаженные, на кровати Эдгара. Линде кажется нереальным, что это произошло всего несколько часов назад. Кажется, что прошло больше времени. Она вспоминает, как смотрела рядом с собой на Эдгара, его профиль в полумраке комнаты, его приоткрытые губы. И то, как он внезапно посмотрел на нее и пробормотал:

– Мы не будем это обсуждать.

Сказав это, он неопределенно указал на них. Его взгляд был глубоким и прямым, затем он сказал:

– Договорились?

И Линда кивнула.

– Да, – сказала она. – Договорились.

Вот почему она не может смотреть на Момо. Потому что она знает, что между ней и Эдгаром не произошло ничего, что было мелочью, которую можно просто игнорировать. Но это было не то, о чем подумают другие. Да, они переспали. Но так и должно быть, она и Эдгар это понимают. Этот секс стоял как стена между ними и будущей дружбой. Между тем, чем они были, и тем, чем они могли бы быть. Это может не иметь смысла для посторонних, это не имеет смысла и для Момо, но для нее это имеет значение. Есть вещи, которые невозможно объяснить. Они между двумя людьми, и там им и следует оставаться. Личное. Под покровом тишины и доверия.

В этот момент Эдгар поворачивается к ней. И его взгляд угрожающе пуст, как будто он смотрел частично сквозь нее, частично куда-то еще.

– Что происходит? – лишь одними губами спрашивает она. Но он не реагирует. Его лицо остается окаменевшим и бесцветным, как будто оно застыло в каком-то шоке. Потом отворачивается. И в следующую секунду сотовый телефон Линды вибрирует. Она разблокировала экран и увидела четырнадцать новых сообщений, шесть из которых от Момо, а остальные – от других. Линда не получает так много даже за неделю. Сначала она открывает сообщение Эдгара. Это просто ссылка, больше ничего. Там стоят какие-то случайные знаки.

– Да, Эдгар? – говорит госпожа Ринекер, и Линда поднимает взгляд. Волнистые волосы Эдгара сегодня растрепаны сильнее обычного, у него не было времени принять душ.

– Могу я выйти в туалет? – тихо спрашивает он. – Мне нехорошо.

Она смотрит на него и говорит:

– Конечно. Тебя проводить?

– Нет, – отвечает Эдгар, – не нужно. – Затем он встает и проходит странным шагом между партами. Он выходит из класса, не оборачиваясь.

– Ты знаешь, что с ним? – шепчет Николь рядом с ней.

Линда кратко смотрит на нее и качает головой. Затем ее взгляд снова падает на сообщение Эдгара и ссылку. Он ведет на страницу WordРress. Только длинный пост, без картинок, светло-серый фон. Над сообщением мелким шрифтом написано: 1382–2, опубликовано Юлией Нольде.

«Юлия Нольде», – думает Линда. Затем она начинает читать.

// опубликовано Юлией Нольде

Эдгар странный, с этими его темно-каштановыми кудрями, из-за которых он всегда выглядит немного сонным, и теми писательскими очками, которые он носит, чтобы казаться умнее. У него интересное лицо и довольно сомнительный вкус в одежде. Свитер грубой вязки и рубашки в клетку. А летом куртки. Как будто у него с отцом одна одежда. Эдгар всегда ходил в странных вещах. Еще в пятом классе. Я тогда с ним не разговаривала. Как будто мы были в разных мирах: я где-то наверху, а он один из неприкасаемых. Мы смеялись над ним за его спиной и говорили, что он пахнет нафталином и капустой. Я так и не подошла достаточно близко, чтобы узнать, правда ли это. Меня не волновал Эдгар. И он был лучшим другом Линды. Всегда появлялся там, где была она. Собака в человеческом обличье, верная тень, на которую я не обращала внимания до восьмого класса. Эдгар Ротшильд. А имя-то запоминающееся. Но я все равно его не запомнила.

Вначале мне было некомфортно ездить с ним в автобусе. Потому что я боялась, что кто-нибудь нас вместе увидит. Или, что еще хуже, скажут, что он мне нравится. А мне он нравится. Но я не хочу влюбляться в него. И я знаю, что так говорить ужасно, но мне было бы неловко, если бы кто-нибудь узнал, что мы общаемся.

Я прохожу мимо него в школе, как будто мы не знаем друг друга. А когда рядом другие, я с ним не разговариваю. Иногда я ненадолго кидаю взгляд в его сторону и, когда никто не смотрит, улыбаюсь ему. И когда он отвечает на мою улыбку, мне становится жутко. Потому что он такой открытый и честный. А я трусиха и поэтому просто молчу. Так же, как люди не говорят о диарее или менструальной боли.

Потом, когда мы видимся после школы, я ему улыбаюсь. И это так же искренне, как и мое отчаянное молчание несколько часов назад. Я подозреваю, что Эдгар знает, зачем я это делаю. Он слишком умен, чтобы не знать. Кто-то вроде него читает целые романы между строк. И все же он ничего не говорит. Иногда мне интересно, почему. Почему он позволяет мне так обращаться с собой. С другой стороны, я не понимаю, почему я так к нему отношусь. Может быть, вы просто делаете какие-то вещи, не понимая их. Из-за чувств, а не рационально.

Встреча с Эдгаром на автобусной остановке – это всегда небольшое путешествие в другую жизнь. В жизнь, где он не смущается, а я не поверхностная сучка. Есть такая поговорка, ее мне говорила бабушка: «Душа у него нараспашку». Я точно знаю, каково это. Я одна из стаи. Та, кто смеется над другими, чтобы не смеялись надо мной. Та, кто атакует других, чтобы никто не заметил, насколько я на самом деле слаба. Правдоподобная ложь с большими карими глазами, которая выглядит так невинно. Я бы хотела быть лучше, но я не хочу. Я овечка среди волков, которая бегает и цепляется за жизнь. Которая слепо следует за вождем, чтобы не быть укушенной. Если бы у меня в голове был переключатель, я бы его нажала. Но у меня его нет, поэтому я останусь такой, какая я есть. И буду дружить с теми, кого я действительно боюсь больше, чем люблю. Потому что я осталась одна. И потому что я чувствую себя в безопасности в тени стаи. Есть центр и край. Я всегда предпочитала быть в центре внимания. Как можно дальше от Эдгара, Линды и всех остальных неудачников.

Над Эдгаром никогда не издевались только потому, что он всегда позволял нам списывать домашку. И потому что он годами делал домашнее задание для Марлене и Леонарда. Эдгар купил себе покой. Сначала себе, а потом Линде. Я до сих пор помню, как Марлене однажды сказала, что с этого момента мы должны оставить их в покое. Когда я спросила ее, почему, Марлене ответила:

– Просто потому, что Эдгар не позволит нам больше списывать, если мы этого не сделаем.

В то же время Линда чертовски быстро похудела, может быть, это также связано с тем, что Линда внезапно осталась одна, но это не меняет того факта, что Эдгар шантажировал Марлене. И это ему сошло с рук. Больше всего меня поразил даже не сам шантаж. Дело в том, что он сделал это для Линды. Так же, как он делает для Линды все. В то время это меня очень впечатлило. Я запомнила имя Эдгара именно в тот день.

Тем не менее мне было некомфортно, когда он впервые сел рядом со мной в автобусе несколько недель назад. Я была уверена, что от него будет странно пахнуть. Как в квартире старика. Я этого ждала, уже готовилась. Но тогда от него просто пахло мылом и шампунем. А потом я поняла, что я ужасный человек. Податливая, как мокрая глина. И это чувство укреплялось с каждой поездкой на автобусе, с каждым разговором с ним. И в какой-то момент я поняла, что просто ненавижу себя. Я будто ношу маску. Это похоже на то, как если бы я смотрела в зеркало и не узнавала свое отражение. Со временем вы научитесь избегать этих зеркал и смотреть только в те, которые показывают лишь внешность. Смотреть на то, на что не противно смотреть. А все остальное – игнорировать, как болезнь, которая протекает пока бессимптомно.

На днях я услышала, как мама говорила моей тете по телефону, что «чувства могут усиливаться сами». Не знаю, о чем шла речь, но я долго думала об этой фразе. И однажды утром я заметила, что Эдгар был первым, о чем я подумала. Я проснулась с мыслью о нем. Он как призрачный дух в моей душе. С тех пор Эдгар появлялся в мыслях чаще и чаще. Последний школьный звонок означал, что мы снова пойдем на остановку. Я с нетерпением ждала Эдгара, но никогда бы не призналась в этом. В какой-то момент мама сказала, что я выгляжу очень счастливой, и спросила, было ли это из-за Леонарда. Я могла бы тогда рассказать ей о нем. О том, что Эдгар сказал больше интересных вещей всего за одну поездку на автобусе, чем Леонард за все время наших отношений. Но я этого не сделала. Я просто улыбалась и была с Леонардом. И я буду продолжать это делать. Потому что Леонард – это Леонард. Рост метр девяносто, темно-русые волосы, красавчик. С той вертикальной складкой между бровями, которая всегда заставляет его выглядеть немного скептически. Как будто он не совсем доверяет миру. Мне это нравится. То же самое и с его улыбкой. Леонард действительно прекрасно улыбается. Думаю, он долго тренировался перед зеркалом. Или, может быть, он всегда умел. Во всяком случае, есть что-то в нем, что нравится девушкам. Он мог получить что угодно, и он хотел меня. Общение с ним было похоже на повышение. Как будто я росла в цене со дня на день. И я почему-то в это поверила. Что он меня ценит. Как роскошный ремонт старого дома. Иногда я ловлю себя на мысли, что слушаю Леонарда только потому, что он хорошо выглядит. Просто потому, что мне нравится на него смотреть. А потом я вспоминаю, как я удивилась, когда он впервые разделся передо мной. Из-за его тела. Из-за его члена. Из-за того, что он встал на меня.

Я бы предпочла не представлять Эдгара голым. Но если со мной такое случается, то в моих фантазиях он выглядит очень худым. Слабое костлявое тело. Рядом с Леонардом Эдгар выглядит как ребенок. Как маленький мальчик, которому член нужен только для того, чтобы пописать. Если я попытаюсь представить, как он занимается сексом или доставляет себе удовольствие, это не сработает. Как будто мое воображение достигло предела.

Я предполагаю, что у них с Линдой был секс. По-видимому, они лишили друг друга девственности. Было бы логично. Я думаю, Линда всегда любила его меньше, несмотря на то, как сильно любит ее он. Думаю, в некотором смысле Эдгар даже сделал ее лучше. У нас с Леонардом так не работает. Люди не должны быть с другими людьми только потому, что от этого им становится легче. Это не отношения, это чистый эгоизм. Я не думаю, что мы с Линдой слишком уж разные. Только в отличие от меня она вроде хорошо устроилась. А потом она списала Эдгара и заменила его девушкой. Это тоже кое о чем говорит. Как ни странно, когда я пытаюсь представить Линду, занимающуюся сексом, это совсем несложно. Сложно представить ее с Эдгаром. Может быть, потому, что он такой бесполый. Такой чистый, с молочно-белой кожей. Думаю, я скорее пересплю с Линдой, чем с Эдгаром. Это не меняет того факта, что он меня каким-то образом привлекает. Как будто он меня взбудоражил. Тем, что он говорит и как он это делает, своим голосом и темными глазами, которые говорят намного больше, чем чьи-либо другие. А потом снова молчат и изучают меня чуждым мне способом, и именно поэтому мне это так нравится. Как будто меня раньше никто не видел. Рядом с ним мои внутренности будто вывернуты наизнанку. Я могу разговаривать с Эдгаром вечность. И мне это никогда не кажется долгим. Не похоже на школьный урок. Больше похоже на эпизод увлекательного сериала, который закончился слишком быстро. И когда мы подходим к воротам учительской стоянки, мы расходимся и делаем вид, что не знаем друг друга. Как будто в автобусе не было тех часов, когда я чувствую себя намного более реальной, чем в остальной части моей жизни. В телефонных разговорах с моими так называемыми «друзьями» или в объятиях Леонарда, в его постели, когда мы трахаемся. Все это не я. Я просто так выгляжу.

Иногда мне интересно, рассказал ли Эдгар о нас Линде. О наших тайных встречах в автобусе. Я никому об этом не говорила. Ни одной живой душе. Когда несколько дней назад Леонард увидел нас с Эдгаром вместе на автобусной остановке, он пренебрежительно спросил: «Что ты от него хотела?»

Я закатила глаза и сказала, что у меня проблемы с латынью, и подумала, что Эдгар может мне помочь. А потом Леонард ухмыльнулся мне и сказал: «Ну, я вообще-то хорошо разбираюсь в латыни». Я знала, что это неправда. Тем не менее в тот вечер я пошла заниматься к нему домой. В ту ночь мы впервые переспали.

С тех пор я знала, что упаковка для меня важнее, чем содержимое.

Юлия стоит в закрытой туалетной кабинке и ждет звонка на второй урок. Ждет, пока все разойдутся по классам и она наконец сможет выйти. Марлене поговорила с Леонардом по телефону, а затем ей пришлось уйти. Она не сказала Юлии, почему, только то, что ему плохо. Но в любом случае это не имело бы никакого значения. Позже, когда она пришла на физику, она в любом бы случае оказалась без своей подруги, так как Марлене этот курс не взяла. Так что взгляды и шепот встретили ее немного раньше. Уже в коридоре, а не только в кабинете физики. Все уставились на нее. И когда звонок прозвенел еще раз, Юлия без лишних слов убежала в женский туалет. И она до сих пор здесь.

Юлия только хотела спрятаться там ненадолго, подождать, пока все разойдутся по классам, но потом пришла группа девочек, которые выбрали этот туалет для того, чтобы прогулять, и тогда она там застряла. Это ее собственная вина. Все знают, что этот туалет почти не проверяют, и поэтому все ходят сюда курить.

Сейчас она почти сорок минут стояла спиной к стене и узнала то, о чем давно подозревала. Юлия не издала ни звука, пока эти девушки говорили о ней. Она подозревала, что они стоят у раковины. Или в одной из соседних кабинок. И пока она слушала их, плакала тихими слезами, которые продолжали катиться по ее щекам. Овраг мыслей, которые Юлии не следовало записывать. Она в воспоминаниях просматривает несколько своих записей. Она писала обо всем. В этом весь смысл. Не думай, просто отпусти. Она задается вопросом, читал ли это Леонард. Вероятно. Наверное поэтому он позвонил Марлене. Марлене. При мысли о ее записи Юлия ненадолго закрывает глаза. А потом она думает о многих других постах, которые не предназначались для чужих глаз. Об Эдгаре и Леонарде, и ее «друзьях». Она думает о многих истинах, которые часто были правдой в тот момент. Истинах, которые причинят Леонарду бо́льшую боль, чем она когда-либо хотела бы ему причинить. Слова как клапаны, которые теперь становятся оружием. У Юлии была причина держать его при себе. У нее было право так думать. По крайней мере, она так считала.

Пара девочек начинает смеяться, затем одна из них говорит:

– Послушайте это, – и затем она читает вслух. – Я чувствовала себя необычно, как будто я маленькая девочка с пенисом внутри. Это меня тревожило.

– Ну, а сравнение-то неплохое, – говорит другая.

– Почему это меня не удивляет? – отвечает первая насмешливо-веселым тоном. Но Юлии сейчас не весело. Она серьезна.

– Знаешь, что меня удивило больше всего? – Тишину прерывает вопрос от другой девушки. – Что Леонард так плох в постели.

Она делает паузу для того, чтобы затянуться или просто вопросительно посмотреть на остальных. Затем она говорит:

– Ты так думаешь? Я имею в виду, если бы я и переспала с кем-то, то он был бы первым.

Затем другая:

– Ну, я думаю, сейчас почти все хотели бы с ним переспать.

Все начинают хихикать. Подбородок Юлии дрожит.

– Может, она сама виновата? – мрачным голосом перебивает девушка. – Вы когда-нибудь думали об этом?

– Эх, нет.

– В чем она виновата, если он кончил через две секунды? – спрашивает другая.

– Ой, ну, не знаю, – говорит грубый голос. – В любом случае, Юлия Нольде шлюха.

– Почему она шлюха? – спрашивает одна из собеседниц.

– Ну, может быть, потому, что ее трахает парень, которого она не любит?

– О, полиция нравов подоспела?

– Нет, не то, но…

– Как ты думаешь, Леонард Миллер был влюблен во всех девушек, которых он трахал? – перебивает ее. – Вряд ли.

Юлия слышит шипение сигареты, брошенной в унитаз.

– Не воспринимай все близко к сердцу. Мириам просто завидует, так как она много лет тайно влюблена в Леонарда.

Затем все снова смеются.

– Мне не нравится Леонард Миллер, – говорит грубый голос, обладательницу которого явно зовут Мириам.

– Ой, конечно нет, – отвечает другая. – Но это не имеет значения. Мы все немного увлечены им.

Наступил момент, когда школьный звонок поставил точку в их разговоре. Это приводит к странной активности за считаные секунды. К открывающимся дверям, смыванию бычков, скрипу подошв обуви по кафельному полу. Юлия ждет, пока шаги стихнут и дверь туалета для девочек захлопнется. После этого становится тихо. Воздух полон дыма и духов. Сладкая вонь, которую Юлия пытается проглотить с каждым вдохом.

Она все еще прижимается к стене. И она чувствует себя такой же холодной и серой, как эта стена. Юлия не двигается. Даже ее мускулы в одном положении. Неподвижная тишина, и капающий кран. Она не решается выйти из своего укрытия. Она лучше подождет еще немного. От мысли о том, что она столкнется с одним из учеников, о которых она написала, в здании школы, ей становится плохо.

Несколько часов назад у нее были друзья, теперь их нет. Грубо говоря, раньше их и так не было, но тогда об этом знала только Юлия. Теперь «друзья» тоже знают. И все остальные. Все знают всё. Как будто вы всю жизнь провели в толпе незнакомцев, как ящик с игрушками в зале ожидания, который никому не нужен. Юлия стоит и смотрит на выцарапанное признание в любви на двери туалета. Лара + Бен. Она видит надпись, но не может понять. Так же как то, что происходит с ней сейчас. Юлия знает, что происходит, но не понимает. Как будто кто-то успокоил ее, потому что правды было слишком много и сразу. И все же что-то в ней частично принимало ситуацию. Иначе она бы не заплакала. Может быть, потому, что она не видела этого собственными глазами. Что-то в ней не верило, что ее записи действительно в сети. Но она не может проверить. Ее телефон заряжается дома. В ее комнате на подоконнике.

Юлия хочет уйти, но не может заставить себя выйти из туалетной кабинки. Как будто это единственное безопасное место во всем мире. Так что она остается там. Как будто застряла в коробке. Она заставляет себя вдыхать и выдыхать снова и снова. И в какой-то момент, без видимой на то причины, она отпирает дверь. Громкий щелчок врезается в тишину как короткий металлический стук. После она уже ничего не слышит. По сравнению с этим звуком шаги Юлии чуть тише шепота. Этим утром она остановила свой выбор на кроссовках с тихой подошвой, как будто подозревала, что позже ей придется ускользнуть. Она ставит одну ногу перед другой, сначала мимо туалетных кабинок, затем мимо раковин. Она закрывает капающий кран. Это не сознательное действие, это просто то, чему ее научили дома.

Затем она открывает дверь и смотрит в коридор. Никого не видно. Просто длинная тьма с несколькими просветами справа. Юлия делает глубокий вдох, как будто собирается погрузиться в воду, затем выдыхает, и звук исчезает в пустоте коридора.

В конце концов, все дело в ногах. В какой-то момент они просто срабатывают. И Юлии ничего не остается, кроме как пойти. Она покидает укрытие в туалете для девочек, и ее сердцебиение учащается с каждым шагом, как будто коридор – это логово монстра, а не просто место для передвижения. Юлия идет быстро и тихо, обращая внимание на каждый шорох. За дверьми она слышит голоса учителей и учеников. А потом, когда Юлия почти дошла до лестницы, внезапно открывается одна из них.

И перед ней стоит Эдгар.

Юлия замирает на полпути, когда видит его. Как олень в свете фар. Эдгар смотрит на нее, его плечи и челюсти сжимаются. Он чувствует, сколько сил требуется Юлии, чтобы противостоять враждебному выражению его лица. Его гневу. И боли.

Они стоят друг напротив друга в этом темном коридоре, их глаза будто связаны веревкой. Как будто они соединены жесткой линией. И пока они смотрят друг на друга, слова Юлии эхом отзываются в его голове, как словесные удары. «А потом Линда списала его и заменила девушкой. Это тоже кое о чем говорит». Эдгар сглатывает. Внешне он стоит прямо перед Юлией, но внутри он давно уже рухнул на пол. Он не был подготовлен к этой битве. К жестокому мнению о нем. Юлия сделала его фигурой в игре, правил которой он не знает. «Бесполый, – это слово ударяет Эдгара по голове. – Как маленький мальчик, которому член нужен только для того, чтобы пописать <…> Если я попытаюсь представить, как он занимается сексом или доставляет себе удовольствие, это не сработает. Как будто мое воображение достигло предела».

Менее двух дней назад он дрочил в душе и при этом думал о ней. Так же, как он думал о ней последние несколько недель. Несоответствие между тем, как он ее воспринимает, и тем, как воспринимает его она, внезапно становится настолько чрезмерным и очевидным, что Эдгар чувствует, что теряет свое тело. Как будто все, что делает его мужественным, испаряется.

Эдгар дрожит. Он хотел бы схватить Юлию и наорать на нее. Кричать ей, что вчера он спал с Линдой. Всего несколько часов назад. Два раза подряд. И что она кончала оба раза, потому что ей было очень хорошо. А не так, как ей с Леонардом. Но он чувствует, как слезы наворачиваются у него на глаза, и знает, что если он это скажет, то заплачет. И его голос будет дрожать. И он будет еще больше похож на маленького мальчика. Поэтому он ничего не говорит.

Юлия смотрит на него с опущенными плечами и таким взглядом, как будто все это написал кто-то другой. Но это была она. Каждое слово исходило от нее. Эдгар всегда знал, что он не в их лиге, что он временный друг, который развлекает Юлию в автобусе, и что без этих поездок она никогда бы его не заметила. Он знал это, но хотел ошибаться. Быть неправым. Что между ними что-то большее. Теперь он знает, каково это, когда надежда умирает последней. Его ложные надежды на твердой основе реальности.

Эдгар по-прежнему ничего не говорит, просто смотрит на нее. Как она стоит перед ним, как половина человека и, кажется, не знает, что делать дальше. Она ничего не может сделать. Правильно в такой ситуации уже не поступишь. Просто будет слишком много слов. А для Эдгара уже достаточно слов на сегодня.

Глаза Юлии наполняются слезами, и Эдгар задается вопросом, плачет она из-за себя самой или из-за него. Потому что ему было больно или потому, что он теперь знает правду. Эдгар стоит перед ней, в то время как внутри него бойня. Он против себя самого, его разум против его чувств. «Ты знал, что она думала о тебе. Ты всегда знал. А теперь ты удивляешься». Это правда. Он знал это. Тем не менее извинения были бы уместны. По крайней мере, хотя бы одно жалкое «прости». Но в тот момент, когда он думает об этом, Эдгар понимает, что это только унизит его еще больше. Как будто то, что она написала, было всего лишь небольшой ошибкой – словно она случайно наступила ему на ногу и говорит «Мне очень жаль».

Тем не менее он хотел бы знать, так ли это. Сожалеет ли она. Но он не может заставить себя спросить ее. Два предложения заканчиваются на кончике его языка, почти произнесенные вслух: «Ты сожалеешь о том, что написала? Или тебе плевать?» Но он не говорит ни то, ни другое. Он проглатывает слова, как огромный кусок мяса, который он не прожевал должным образом.

Затем Юлия моргает, и слезы катятся по ее щекам маленькими прозрачными шарами. Эдгар разрывается между желанием утешить ее и изо всех сил прижать ее к стене.

В конце концов, он ничего из этого не делает. Он просто смотрит на нее. А потом он поворачивается и уходит.

В начале большой перемены Кристин Ферхлендер впервые узнала об этом зловещем веб-сайте, который распространяется как вирус по ее школе. Обеспокоенные коллеги подошли к ней сразу после первых двух уроков. За ними последовала пара возбужденных школьников младших классов. По словам госпожи Гейзенберг, учительницы физики, которую очень ценит Кристин Ферхлендер, это сайт некой Юлии Нольде из двенадцатого класса, шестнадцати или семнадцати лет, коллега не была уверена. Она неоднозначно охарактеризовала содержание как деликатное.

– То есть все дело в текстах? – заинтересовалась Ферхлендер. – Значит, мы не имеем дело с изображениями и видеоматериалами или чем-то подобным?

– Нет, только статьи, – отвечает Гейзенберг.

– А откуда вы знаете, что это сайт именно этой ученицы? Как ее зовут? Юлия Нольде?

– Потому что ее имя отображается под каждым постом, – отвечает Гейзенберг, протягивая директору свой мобильный телефон.

Надпись: опубликовано Юлией Нольде.

Госпожа Гейзенберг убирает телефон.

– Хорошо, – говорит директор и громко выдыхает. – Как мне найти этот сайт?

– Я отправила вам ссылку по электронной почте. У постов нет заголовков, только пятизначные числа. По словам коллег из IT-отдела, они автоматически присваиваются системой в WordРress.

– Хорошо, спасибо, – отвечает Ферхлендер. – Тогда я посмотрю на эти записи. – Тон ее голоса говорит о том, что разговор закончен. И госпожа Гейзенберг сразу понимает намек – еще одна причина, почему директор ее ценит.

Через несколько минут Кристин начинает читать сообщения. Первые предложения нейтральны, если рассматривать их с точки зрения директрисы, но затем ее охватывает почти лихорадочное возбуждение, и она погружается в мысли этих шестнадцати-семнадцатилетних, как в ледяную воду.

Кристин помнит этот мир мрачно. Тогда она чувствовала себя очень похоже. Ты словно не подходишь миру. Как ошибка в общей картинке. И пока она продолжает читать, в ней возникает давно забытое чувство потерянности. Как воспоминание, которое так долго подавлялось, что кажется странно чуждым.

Кристин впервые в жизни видит себя полностью взрослой. Бесконечно далеко от того, что она читает. И все же это ее по-особенному увлекает. Как триллер. Или один из тех плохих эротических романов, которые вроде бы вам не нравятся, но вы тайно читаете их на летних каникулах.

Кристин читает статью об Эдгаре и Линде. Чем дальше она продвигается, тем более уверена, что упомянутая Линда должна быть Линдой Офербек. Она уже довольно хорошо знает Линду. Лучше, чем хотелось бы. Несколько раз была с ней в директорской. Последний раз почти три недели назад, потому что она жестоко обращалась с учителем. Кристин Ферхлендер не может представить, что среди ее учеников может быть еще одна Линда, которая также дружит с Эдгаром и которая в равной степени открыто говорит о своей бисексуальности, как описано в этом посте. Это может быть только Линда Офербек. Очень либеральные родители-хиппи, которым абсолютно наплевать на строгие рекомендации по воспитанию. Кристин хотела бы иметь таких родителей в прошлом. Их отношение было немного другим.

После сообщения об Эдгаре и Линде Кристин нажимает на следующий пост. 1357–9. Она читает начало, но затем прерывается после первого абзаца. То, что там написано, слишком личное. По крайней мере, она как директор школы должна уважать частную жизнь своих учеников, если они сами не делают этого. Подавая пример, она закрывает вкладку своего браузера. Она знает, что это правильно. Однако чувство сожаления остается. Кристин хотелось бы прочитать запись до конца, и в то же время она отругала себя за эту мысль.

Пытаясь избавиться от мыслей, она приступает к работе. Нужно многое сделать. Сначала она позвала Юлию Нольде, но, как выясняется чуть позже, она уже покинула школу. Коллеги и одноклассники единогласно подтверждают, что видели ее. Итак, она приходила. Нет никаких сомнений. Как человек Кристин может понять этот шаг, но как директор она не может оправдать такое поведение ни при каких обстоятельствах. Поэтому она просит кого-нибудь в приемной проинформировать об этом мать Юлии Нольде. Затем она ищет в системе номер телефона отца Эдгара. Она должна с чего-то начать. Кристин немедленно связывается с ним, и он соглашается прийти к 11:30. Затем Кристин Ферхлендер сообщает учителю географии Эдгара, госпоже Шток, что Эдгар, к сожалению, пропустит сегодня ее урок и что она должна его простить.

Кристин Ферхлендер еще ненадолго откладывает звонок родителям Линды. Сама мысль о том, что придется снова столкнуться с ними, заставляет ее чувствовать себя совершенно иначе.

А затем, сидя за своим столом в ожидании встречи с Эдгаром и его отцом, Кристин Ферхлендер задается вопросом, не лучше ли прочитать конец статьи, которую она прервала до этого из соображений морали. Она говорит себе, что должна быть проинформирована, чтобы иметь возможность реагировать должным образом. Что она должна знать факты и содержание, чтобы знать, о чем идет речь и кто вовлечен, короче говоря: ее долг – расследовать. Ни в коем случае не получать удовольствие.

И поэтому она переключается на вкладку электронной почты и снова щелкает ссылку. Сначала открывается новая вкладка, затем веб-сайт. Госпожа Ферхлендер прокручивает туда, где она остановилась. Затем она продолжает читать. На этот раз без угрызений совести.

В конце концов, она просто выполняет свою работу.

// опубликовано Юлией Нольде

Когда мы голые, я не чувствую себя собой, но он внутри меня. Иногда мне кажется, что он просто хочет меня трахнуть. И если бы на моем лице была подушка, ему было бы все равно. Главное, чтобы мои сиськи подпрыгивали, и он мог выходить и входить. Он любит мою грудь. Он едва удерживается от того, чтобы лапать ее постоянно.

Вчера я пошла к нему после школы. Он был сверху, и мы целовались. А тем временем я услышала, как Марлене разговаривает по телефону на кухне, что было довольно странно. Но вполне нормально. Она смеялась, когда мы с Леонардом уже были почти голыми, в одних трусах, и он двигался между моими ногами. Я была очень близка к тому, чтобы кончить. Но все еще впереди. А потом этот идиот внезапно останавливается и продолжает двигать тазом вверх. Он посмотрел на меня совершенно бешеным и таким жалким взглядом. Лицо – как будто он умолял меня о чем-то. Я знала, чего он хотел. Это было настолько очевидно, что меня это разозлило. Не знаю, делаю ли я это потому, что хочу, или потому, что мне больно от того, что ему нравится моя грудь больше, чем я. Может быть, и то, и другое. Тем не менее мы все равно переспали. Я протянула Леонарду презерватив и улыбнулась, хотя мне этого не хотелось. Ни секса, ни улыбки. Я и сама не знаю, почему иногда делаю то, чего не хочу. Как будто меня научили угождать другому человеку. Просто будь вежливым. Это смешно. Леонард полностью зациклен на моей груди, я чувствую себя униженной этим, и в качестве награды я сплю с ним. Это мило. Вопрос только в том, почему?

Пока Леонард сидел рядом со мной на кровати и открывал упаковку с презервативом, я задавалась вопросом, почему у меня возникла такая проблема, когда он пытался засунуть свой член между моими грудями. Я имею в виду, что такого в том, что он этого хочет. Ничего плохого. Тем не менее я не этого хочу. Потому что это заставляет меня чувствовать себя использованной. Просто объектом для секса.

Как ни странно, когда он входит в меня и продолжает двигаться, я при этом ничего не делаю. Хотя я в принципе никогда не кончаю, когда мы занимаемся сексом. На самом деле я просто лежу и куда-то смотрю. И вот через пару минут он все. Иногда ему требуется всего несколько секунд. Затем он извиняется и спрашивает, было ли это хорошо, а я понятия не имею, как реагировать. По правде говоря: нет, это было не очень. Но я не могу этого сказать. Я пыталась без слов направить его в другую сторону. Я сверху, поэтому могу задавать темп. Но это не имеет значения. Леонард просто проталкивается снизу и кончает так же быстро.

Когда он принимает душ, я обычно довожу себя до оргазма сама. Я чувствую себя убогой, делая это. Я вру сама себе, представляя, как я делаю это с ним. И тогда у меня совесть чиста. Но мне жалко его, потому что он такой неопытный, а я такая трусиха. Потому что я издаю стоны, хотя на это нет причины. А Леонард думает, что он хорош, потому что я позволила ему в это поверить. Но если бы я упомянула об этом, он бы обиделся. Навсегда. Он сказал бы, что я все равно ничего не понимаю, и был бы прав насчет этого. Я не имею понятия. До него у меня никого не было. Только я наедине с собой. И самоудовлетворение – это так легко, потому что вам не нужно ничего объяснять. Так что не с чем сравнивать.

В основном я знаю о сексе только по романам с рейтингом 18 +. Я явно прочитала слишком много. Замаскированные любовные истории, в которых любовь на самом деле означает секс. Все постоянно лгут друг другу, а потом раздеваются. И, конечно же, парни всегда точно знают, что делать. Затем они выглядят немного смущенными и продолжают ходить топлес без причины. Но на самом деле они очень нежные и обиженные. Непонятые души. Они все время тяжело сглатывают, смотрят друг на друга, но потом очень милый парень случайно касается плеча главной героини – и она уже мокрая; еще одна совершенно неопытная девственница, которая в первый раз кончает так сильно, что почти теряет сознание. Ясно. Я всегда презирала этих глупых девчонок, потому что все они влюблялись в плохого парня с шестью кубиками пресса и темным секретом, и потому что все они думали, что могут его спасти. Это так жалко. Но еще больше жаль читать эту чушь и мастурбировать во время сексуальных сцен. Собственно говоря, такие романы – не что иное, как повод мастурбации для девочек. Порно в пастельных тонах обложки, которое вы можете прочитать беззастенчиво в присутствии членов семьи на летних каникулах, потому что они думают, что это обычные любовные истории.

Наверное, мои ожидания от секса были слишком высоки. Мне казалось, что как только парень войдет в меня, я увижу звезды только потому, что это так хорошо. Я думала, что буду чувствовать себя целой, как будто девушка без члена внутри может протечь. Но правда в том, что в первый раз было больно. Это не было невыносимо или что-то в этом роде, и Леонард был очень нежным, но все равно это было неприятно. Острая боль, как будто кого-то ударили маленьким кинжалом. После этого, как будто в доказательство ощущений, на простыне было пятно крови, и мы с Леонардом странно смущались, как два человека, которые только что были близки самым интимным образом.

Я не чувствовала себя близко к нему. Но если честно, в тот момент я даже не чувствовала себя близко к себе. Спустя несколько часов мне казалось, что я все еще чувствую его внутри себя. Никакой фантомной боли, просто ощущение. И тогда я спросила себя, так ли это быть женщиной. Была ли я ею теперь. И если да, то является ли это заслугой Леонарда. Но как мужчина может превратить вас в женщину? В этом нет никакого смысла. В любом случае, после той ночи я не чувствовала себя более взрослой. Просто боль внутри. Как будто меня грубо исцарапали изнутри. Я не говорила об этом с Леонардом. Просто мы много улыбались.

Я не знаю, когда сочувствие превращается в ложь. Или что более важно – почему я не говорю Леонарду правду, или насколько он хочет верить лжи? Хуже всего то, что он действительно старается. Может, лучше. Он хочет, чтобы мне это понравилось. И он думает, что это так. Я улыбаюсь и протягиваю ему презерватив.

Потому что это не займет много времени.

И, в конце концов, ему это доставляет удовольствие.

Когда Леонард приходит домой с пробежки, он скидывает с себя кроссовки и бежит наверх. Лене. Он позвонил ей и сказал, чтобы она вернулась домой, и она сделала это. Она позволила себе прогулять уроки, потому что он нуждался в ней. Потому что Лене – единственный человек, который его действительно любит. Вчера он думал, что таких человека два, но это было неправдой. Это никогда не было правдой. Юлия умерла для него. Если бы не сестра, он бы ее убил. В тот момент он думает, что действительно это сделает. Положит руки ей на шею и просто сожмет.

Он некоторое время провел на улице. В переулке. Плакал. Это было не просто несколько слез, а действительно плач. Он держался за забор, потому что ноги его уже не держали. А потом он заплакал. Он не плакал уже много лет. В последний раз – когда был маленьким мальчиком.

Леонард большими шагами поднимается на второй этаж, затем врывается в комнату своей сестры. Он не стучит, просто открывает дверь. Но эта чертова музыка такая громкая, что Лене его не слышит.

Она танцует под песню Jefferson Airplane «White Rabbit». Бас гудит сквозь кости Леонарда и попадает прямо в его кишечник. Некоторое время он наблюдает, как его сестра танцует, гадая, что такого плохого в этой картине. Вдруг песня заканчивается, и Лене видит, что он стоит в дверях. Она застывает в ужасе, как будто его вид был сильной пощечиной. Начинается новый трек, и Лене берет телефон и ставит на паузу. А потом они стоят там: она посреди комнаты, а он – одной ногой внутри, другой снаружи. Леонард чувствует горячие следы, оставленные слезами на его щеках. Он чувствует, как они бегут по его подбородку и, наконец, впитываются в синтетическую ткань его потной футболки. Он хочет поговорить с сестрой о записях, но слова застревают у него в горле, как рыбьи кости. Он не может говорить, он просто стоит и плачет. Высокий мальчик со сжатыми кулаками, дрожащими рядом с его телом. Ему хочется ударить себя, потому что слезы – это слишком жалко. Невероятно жалко.

Лене подходит к нему. Босоногая и робкая. Она обнимает его. Она делает это осторожно, как будто боится его сломать. Как будто ее брат был чем-то очень хрупким. А потом он плачет ей в плечо и крепко обнимает. Настолько крепко, что ей, должно быть, неудобно. Но он ничего не может с собой поделать. Слишком много приговоров от Юлии. С той пустотой, которую они оставили в нем. И гневом. Леонард не знал этого чувства, у него его никогда не было. Как будто он был пронизан ее словами.

Затем он становится на колени, и Марлене опускается за ним. Она всегда была рядом. Еще до того, как они родились. Она в центре внимания, а он где-то рядом с ней. Вокруг нее всегда вращался весь мир. Дома, в школе, где угодно. Его это устраивало. Никто не замечал, что он просто играл свою роль. Роль, которую он наполняет жизнью изо дня в день, потому что этого от него ждут все. Единственным человеком, с которым он не притворялся, была Юли. С ней он был тем, кем хотел быть. Он доверял ей, показал ей, кто он, даже те аспекты, которые он обычно предпочитает скрывать: уязвимость, которая делает его таким особенным и которой он так стыдится. Он был действительно влюблен первый раз в жизни.

Лене с самого начала сказала ему, что Юли не относится к нему серьезно. Она предупредила его на ее счет. Она посмотрела ему в глаза и сказала: «Ты знаешь, как сильно она мне нравится, Лео, но Юли тебя не любит. Она просто использует тебя. Она тебя не заслуживает».

Но он не хотел этого слышать. Ни раза из многих.

Лене была права, как и всегда. И сейчас он ненавидит ее за это. И он держится за нее, потому что только она может удержать его на плаву. И теперь он чувствует, что вот-вот утонет. Несколько дней назад он целовал Юли, а вчера вечером сказал ей, что любит ее. И она ответила «Я тоже». Сейчас она ему противна.

Он признает, что вначале просто увлекался ею. Дело было не в ней. А потом он влюбился. Целиком и полностью. Будто с разбегу врезался в стену. В ее лицо, которое почти полностью состоит из глаз. Больших, темных, круглых глаз. И этими глазами она видела, что он сделал бы для нее почти все. Он поправляет он себя: теперь уже нет. Точно нет. Если бы она стояла перед ним в этот момент, он плюнул бы на нее. Но потом он думает о том, как она то и дело засыпала у него на плече, когда они смотрели фильм, и как это каждый раз его умиляло. Ее голова на его плече. Как он молчал, чтобы она не просыпалась. Дело было не в телесном контакте. Даже если бы у нее не было тела, ему бы она понравилась. Именно тогда он понимает, что она больше никогда не будет спать на его плече. И эта мысль что-то рвет в нем. Трещина расходится по телу сверху вниз.

Леонард цепляется за свою сестру. Она гладит его по волосам. И пока она это делает, она шепчет:

– Не грусти. Не грусти, Лео. Все будет хорошо.

Но все будет плохо. И он не может перестать плакать. Он сидит на полу, словно ребенок, и растворяется в объятиях Лене.

Время, проведенное с Юлией, распахнуло в нем дверь. Дверь, которую он больше не сможет закрыть. За этой дверью была его часть. Другой Леонард. Парень, который покупает своей девушке цветы, когда его приятели смеются над ним из-за этого. Парень, которого чуть не убила незащищенность, потому что он не знает, что правильно, но он действительно хочет это понять.

Примерно три четверти часа он думал о том, что не жилец. Почти ежесекундно. Об этом знает не только он. Каждый знает. Его друзья. И целая школа, полная незнакомцев, которые вчера смотрели на него с восхищением. Вчерашний день. Сегодня уже другой. Теперь они знают, что он не очень хорош в постели. Они знают, что он ценит свои деньги, а она только притворяется. Они знают, что она делает это сама в его постели, пока он принимает душ. И они знают, что другой интеллектуально возбуждает его девушку просто своим умным видом. Полный идиот с красивым лицом и большим членом. По крайней мере, так оно и есть.

Итак, теперь он знает. И знание нельзя забыть. Вы не можете его выключить.

Как и чувства.

Юлия сидит на своей кровати в позе лотоса и слушает «Written On The Sky» Макса Рихтера. Эдгар дал ей послушать эту песню несколько недель назад. И с тех пор она слушала ее снова и снова. В тот день они сидели в автобусе рядом, и он сказал: «Это может показаться странным, но эта песня меня успокаивает».

Юлию тоже. Когда она ее слушает, все становится логичным и понятным. Как будто ее разум – чистая вода. И ее мысли замедляются до тех пор, пока они не будут дрейфовать взад и вперед, как если бы они плыли по волнам. И в какой-то момент они становятся достаточно медленными, чтобы она могла их схватить. Одну за другой.

Тем временем Юлия перестала плакать и начала понимать, что кто-то играет с ней в игру. В сети всего пять сообщений – пять из примерно тридцати или сорока. Она никогда их не считала, потому что ей было все равно, сколько их. Но их было больше. Она вела блог на протяжении нескольких месяцев.

Кто бы ни разместил эти записи, однозначно он или она разместит другие. Остальные двадцать пять или тридцать пять записей нависают над ней, как невысказанная угроза, дамоклов меч, который может поразить ее в любой момент без предупреждения.

Изменен порядок постов. Они больше не связаны, их контекст удален, как пуля из огнестрельного ранения. За исключением Юлии и этого человека, никто не знает, что между этими постами иногда проходило несколько месяцев. Никто не знает, что были и хорошие мысли, записи, в которых она была благодарна и счастлива. То, что мы видим до сих пор, является чистой концентрацией зла.

Юлия делает глоток кока-колы, затем ложится и закрывает глаза. И пока она слушает музыку и видит только черный цвет, она задается вопросом, что будет дальше. Еще один пост? Или двадцать один? А потом она все же надеется, что хорошие посты тоже попадут в сеть. Только не самые личные. Она не выдержит, если все узнают. При этой мысли ее сердцебиение учащается. Как будто то, что об этом известно, хуже самого факта того, что она это писала. Если бы Юлия могла, она бы перемотала все вперед. На завтра на три часа дня. Всего на несколько часов.

Она не должна об этом думать. Поэтому она думает о другом. Какая абсурдная ситуация. Как русская рулетка. Как будто она во сне, от которого просто не может проснуться. Она открывает глаза. А потом она задается вопросом, должно ли это ей так казаться. Так безнадежно. Каждый дополнительный опубликованный пост – это новая рана. Для нее и кого-то еще. Картинка Эдгара в темном школьном коридоре мелькает в ее голове, и Юлия сглатывает при этой мысли. Она никогда раньше не видела такого разочарованного лица. Как будто разочаровалась не только его поверхность, но и каждый его слой. Даже сердце. Оно был пропитан ее словами. Как если бы она его этим отравила. Эдгар еще не читал пост с той ночи. И тот, что был на прошлой неделе. Ей было бы неудобно, если бы он об этом узнал, но тогда картина была бы яснее. Тогда он узнает, что она давно не думала про него плохо. Юлии хотелось бы, чтобы у нее хватило смелости сказать ему об этом раньше. Это еще не все, что она написала. О нем еще много разных записей. Которые полностью отличаются от той, которую он уже успел прочитать. Но она ничего не сказала. Потому что в ее горле не осталось ни звука. Просто тишина и стыд. Кроме того, Эдгар все равно не поверил бы ей. Никто не поверит во что-то другое, когда о них писали такие вещи.

Юлия продолжает прокручивать страницу до конца. И, встречая имя Леонарда в тексте, она понимает, что он, вероятно, больше никогда с ней не заговорит. Потому что она разоблачила его. И причинила боль. Наверное, больше, чем она может представить. Но не все было ложью. Многое было реальным. Например, когда она смеялась над его шутками. Может, не всегда, но часто. И даже когда она сказала, что рядом с ним она спит лучше – это была правда. Она чувствовала себя в безопасности особенным образом между его рукой и грудью. Это было чувство безопасности, в котором что-то есть от Рождества. Это было похоже на корицу и горячую яблочную выпечку.

Но она не любит Леонарда, он даже ей не нравится. Она читает первые несколько строк поста, который написала о нем, и по-прежнему склоняется к тому же. Тем не менее она никогда не хотела причинять ему боль. Юлия не злой человек, даже если эти тексты говорят об обратном.

Юлия снова читает все пять статей. Прямо как следователь. Как будто это написано не ею, а кем-то другим. Она говорит себе, что может оценить только то, что там действительно написано, а не то, какие чувства написанное вызывает. Сходства очевидны. Все опубликованные на данный момент сообщения относятся либо к Леонарду, либо к Эдгару. Ладно, есть и про Линду, но она была всего лишь аксессуаром. Дело было не в ней, она была скорее второстепенной фигурой. В центре внимания были Леонард и Эдгар – два человека, с которыми Юлии приходилось иметь дело больше всего за последние несколько недель. Не считая Марлене. Но посты о ней не публиковались. В этом нет никакого смысла. Юлию хотели выставить шлюхой. Вот почему выбор остановился именно на этих записях. С другой стороны, с Эдгаром у нее ничего не было. Во всяком случае, она просто высмеивала его – это неправильно, но это не делает ее шлюхой. Да, она спала с Леонардом, но больше ни с кем. Может, дело вовсе не в этом. Может, кто-то пытался отобрать у нее близких? Никто из ее старой компании больше не будет с ней разговаривать. Но зачем оставлять Марлене? О ней она тоже писала. И не один раз. Но ни одну из записей не слили в Интернет. Юлия задается вопросом, почему. Без Марлене нет смысла разрушать близкие отношения. Она самый близкий друг. С другой стороны: разве это не относится к ее семье? К ее родителям и их разлуке написано множество постов. Или это не станет таким интересным для их одноклассников?

Юлия садится и делает последний глоток колы: теперь она теплая и негазированная, затем она перебирает в голове всех людей, у которых может быть причина ненавидеть ее. Линда первая в списке, даже если это было давным-давно. Некоторые вещи не имеют срока годности. Рядом с Линдой на верхней ступеньке Леонард и Эдгар. Но сам Леонард никогда бы не опубликовал эти записи, в этом Юлия уверена. Он бы отомстил ей иначе. Он разоблачил бы ее, но не себя. А Эдгар? Юлия невольно качает головой. Она видит его в темном коридоре, такого же потерянного, как она. Он злится, ей стыдно. Нет, это был не Эдгар. Судя по тому, как он смотрел на нее, он не мог заранее знать, что он прочитает. Он был слишком шокирован. Кроме того, он никогда бы не поступил так с собой. И не только с собой. Эдгар тихо презирал бы ее или поговорил с ней об этом. Но он бы не опубликовал эти записи. И вообще, с какой целью? Что он от этого получит? Он даже вернул ей сумку.

Юлия вспоминает поездку на автобусе и то, как он ее утешал. Она вспоминает то невероятно искреннее выражение его лица, когда он сказал: «Это должен был быть кто-то другой».

Но кто? Кто это был? Кто мог заменить ноутбук на книгу? И когда? Юлия проходит через все еще раз.

Последнюю запись она написала в понедельник утром у Леонарда, когда он был в душе. Когда он вернулся в комнату, она нажала на другой пост, чтобы он не видел, что она напечатала раньше. А затем она закрыла ноутбук. Она хотела закончить пост в понедельник вечером, но было уже поздно. Ей пришлось помогать матери. Юлия вспоминает, открывала ли она ноутбук в понедельник вечером. Затем ей пришло в голову, что он лежал на ее кровати, когда ее мать постучала. Было около десяти. Она все еще слышит, как мать спрашивает: «Ты повесила белье и убралась на кухне?»

Юлия не хотела, но затем решила пойти на кухню, потому что боялась ссоры. После этого ей еще предстояло закончить презентацию по немецкому, а тогда было уже поздно заканчивать пост. Юлия положила ноутбук в сумку, так и ничего не написав. Она все еще отчетливо помнит этот момент, потому что думала, зарядить его или нет. Но потом ей пришло в голову, что Леонард и Марлене возьмут кабель в любом случае, и она оставила свой дома.

В эту секунду в голове Юлии впервые возникает вопрос, могла ли это быть Марлене. Она хочет отогнать эту мысль, но как бы абсурдно это ни казалось, это очевидно. У Марлене был бы доступ к ее ноутбуку. В школе, с Леонардом и дома. Юлия всегда носила его с собой. На большинстве уроков они сидят рядом, и их расписание практически идентично. Вполне возможно, что Марлене видела, как она пишет. Ведь они часто бывали вместе. Фактически каждый день. Об этом говорит то, насколько изменилась их дружба за последние несколько месяцев. Раньше они были неразлучны, как если бы они были близнецами – а не Марлене и Леонард. Но сейчас все по-другому. Они сделали много маленьких шагов друг от друга. А потом еще больше. Они часто оказывались в разных компаниях. И большинство вещей уже было на грани того, чтобы их дружбе пришел конец. Но с Джессикой Марлене зашла слишком далеко. Да, Джессика подлиза. Она сделала бы все, чтобы стать частью их компании. И вначале это было даже весело. Марлене придумывала для нее совершенно абсурдные задания, а Джессика была такой глупой, что выполняла их все. Но в какой-то момент стало жутко. И Юлия спросила об этом Марлене – она сказала ей, что не думает, что все эти вещи – правильные. Потом Марлене прожгла ее взглядом. Юлия до сих пор точно помнит эти глаза: они говорили без слов. Марлене больше не звонила. А когда звонила Юлия – она обычно не отвечала.

В это время она как раз сблизилась с Леонардом. До этого они были просто друзьями, а потом стали еще ближе. Это чувство – как вода, которая становится все горячее и горячее, а затем внезапно закипает. Леонард пригласил Юлию в кино, а потом они вместе пошли купаться. Сначала Юлии показалось неправильным, что она не спросила Марлене, но потом она сказала себе, что Марлене сама так решила. И в какой-то степени это была месть: в чем Юлия никогда бы не призналась, даже самой себе. И когда однажды вечером на мосту Гернера Леонард поцеловал ее, было уже слишком поздно. Обратного пути не было. Этот поцелуй застрял у нее в голове на несколько дней, он витал в воздухе, как гроза. А Юлия не отказывалась принимать в этом участие.

Оглядываясь назад, она часто задавалась вопросом, не тогда ли она должна была сказать ему «нет». Потому что отказов не было с ее стороны, а если и были, то недостаточно. Но в тот момент их отношения не казались неправильными. Ее поцеловал самый популярный парень школы. Ее, Юлию. Внезапно она стала его девушкой. А потом Марлене снова успокоилась. Она стала чаще общаться с ней, и их снова было трое. Почти как раньше. Но только почти.

Юлия знает, что Марлене беспокоило то, что они с Леонардом встречались. До этого она всегда была в центре внимания. Не только в школе, но и с ней и Леонардом. И именно этого она хотела. Она солнце, а все остальные – лишь маленькие планеты, вращающиеся вокруг нее. Марлене это нужно, но с другой стороны, она никогда не сделает ничего, что могло бы навредить ее брату. Есть только одна истина, связанная с Марлене: она действительно любит своего брата.

Как только Юлия об этом подумала, ее мобильный телефон вибрирует на подоконнике, и на дисплее появляется имя Марлене Миллер.

Юлия немного отодвигает его ногой, как будто это решило бы проблему. Но телефон отодвигается еще дальше, а проблема все еще существует.

Она тянется к нему и отвечает на звонок.

ПРОТОКОЛ

Мюнхен, Четверг, 21 мая, 15:30

Администрация городской гимназии

имени Кете Кольвиц

Тема: Издевательства над Юлией Нольде

...........................................................................

Комиссия:

Госпожа Ферхлендер – директор;

Линда Офербек – ученица выпускного класса;

Йенс Офербек и Ева Офербек – родители ученицы, законные опекуны

...........................................................................

ГОСПОДИН ОФЕРБЕК:

Вы уже должны знать, что наша дочь не такая.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

А какая?

ГОСПОДИН ОФЕРБЕК:

Мы были у вас несколько раз за последние годы. И каждый раз речь шла о поведении Линды. О том, что она имеет привычку – как вы это любите называть? Ах да, оскорблять людей.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Как бы вы это назвали?

ГОСПОДИН ОФЕРБЕК:

Я бы сказал, она просто высказывает свое мнение.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Я думаю, это немного больше.

ГОСПОДИН ОФЕРБЕК:

Что ж, об этом можно поспорить. Но то, что происходит сейчас, совсем не в духе Линды. Она очень открыто говорит о том, что думает. Тот, кто разместил эти сообщения в Интернете, кажется более пассивно-агрессивным. Или у вас другое мнение?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Нет, тут я с вами согласна.

ГОСПОДИН ОФЕРБЕК (забавляется):

Тогда я не совсем понимаю, почему вы пригласили нас поговорить. Во всяком случае, наша дочь просто агрессивная, а не пассивно-агрессивная. Дочери: Не в плохом смысле, малышка.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Насколько мне известно, Линда была в доме Эдгара Ротшильда в ночь перед публикацией первых записей. Линде: верно?

ЛИНДА:

Да.

ГОСПОЖА ОФЕРБЕК:

Какое отношение это имеет к делу?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Сейчас, я к этому и веду. Пауза. Несколько дней назад Юлия Нольде забыла в автобусе свою сумку, в которой, по ее словам, находились ноутбук и еще несколько вещей. У них с Эдгаром один и тот же маршрут в школу. Когда он выходил из автобуса, он заметил сумку и взял ее с собой. На следующий день он отдал ее Юлии, и они это подтверждают. Но вместо ноутбука в сумке была только книга, которая по форме и весу похожа на ноутбук. Госпожа Ферхлендер глубоко вздыхает. Эдгар Ротшильд отрицает, что в сумке был ноутбук. Он говорит, что не трогал вещи Юлии.

ГОСПОЖА ОФЕРБЕК:

Если Эдгар говорит, что не трогал ее вещи, значит, он не трогал ее вещей.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Да, именно так сказал его отец.

ГОСПОЖА ОФЕРБЕК:

Меня это не удивляет. Он хорошо воспитал Эдгара. При этом совсем один, после внезапной смерти жены. Должно быть, ему пришлось нелегко.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Могу себе представить. Она на мгновение останавливается. Но теоретически Эдгар мог бы заменить ноутбук на книгу. В этом случае Линда получила бы доступ к нему в ту ночь, когда была с ним.

ГОСПОДИН ОФЕРБЕК:

Но ведь в этом рассказе слишком много сослагательного наклонения, вам не кажется?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Я не говорю, что Линда имеет к этому какое-то отношение, я просто задаю вопросы.

ГОСПОДИН ОФЕРБЕК:

Да, но, может быть, вы спрашиваете не тех людей?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

А кого мне спросить?

ЛИНДА:

Марлене Миллер, например.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР (удивленно):

Марлене Миллер? Ее лучшую подругу?

ЛИНДА:

Да. Она одна из немногих близких ей людей, которые не упоминались ни в одной из записей.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Ну, наверное потому, что о ней нет таких записей. Они близкие друзья.

ЛИНДА:

Может быть. Или потому, что это часть ее плана.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Тебе не кажется, что твоя фантазия немного опережает реальность?

ЛИНДА:

Марлене, вероятно, не понравилось то, что ее лучшая подруга и брат-близнец встречаются. Она должна быть в центре внимания. Всегда. Кроме того, она могла добраться до ноутбука Юлии в любой момент.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Это немного натянуто, тебе не кажется?

ГОСПОЖА ОФЕРБЕК:

Что ж, не натянутее истории с ее сумкой и автобусом.

ЛИНДА:

Я думаю, это была Марлене. И вы не стали бы мстить, если следующая партия записей, которая будет слита в Интернет, была бы о вас. Так что у нее было бы достаточно времени, чтобы показать всем, какой она верный друг. А потом, когда на нее нападут – она станет идеальной жертвой. Пауза. Я бы так сделала.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

А может, это и есть ты?

ЛИНДА:

Вы правда думаете, что это была я?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Некоторые коллеги тоже так думают.

ЛИНДА:

Что именно они думают?

Продолжительный зрительный контакт.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Я бы поняла, если бы ты желала отомстить Юлии Нольде. А также Марлене Миллер. После всего, что они сделали с тобой тогда.

ЛИНДА:

Это было давно.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Так ты не думаешь, что Юлия Нольде заслуживает того, что с ней происходит?

ГОСПОДИН ОФЕРБЕК:

Хватит. Он встает. В этой школе над Линдой издевались многие годы, и никто ничего не предпринял. Она никогда так не поступала по отношению к другим. Так что, если у вас нет ничего против нее, мы хотели бы уйти.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Конечно. Спасибо, что нашли время.

ГОСПОЖА ОФЕРБЕК:

Надеюсь, это быстро разрешится. Она тоже встает. Вы увидите, что наша дочь не имеет ко всему этому никакого отношения. Линда поступила бы иначе.

Госпожа Ферхлендер в этом сомневается, она читала досье Линды. Она знает, что произошло тогда. И поэтому она не верит ни единому слову.

Линда сидит на коленях у Момо. Она будто здесь и не здесь одновременно. Погружена в мысли, которые, кажется, полностью ее поглотили. Но это нормально. Момо монотонно поглаживает ее волосы, словно она может забрать из головы Линды дурные мысли, как опавшие листья, своими проворными пальцами.

Момо прочитала записи и отнеслась к ним, как к странному судебному разбирательству. Например, когда судья выносит долгожданный приговор, который (несмотря на то, что никто не верит) будет суровым, а затем выносит максимальное наказание. Она чувствует удовлетворение. Возможно, в определенной степени и от имени Линды, которая сейчас слишком занята содержанием сообщений. Потому что они про Эдгара. Про нее и Эдгара. Деликатная тема.

То, что Юлия написала о стиле одежды Эдгара, не совсем хорошо, но это тоже нельзя сбрасывать со счетов. Он носит странную одежду. Эдгар выглядит как человек, который заблудился в своей школе в начале 1950-х годов. Путешественник во времени. Момо не считает это чем-то плохим, потому что ему идет. Он не кажется повторяющим за всеми остальными. Что касается отношений Линды и Эдгара, Момо не будет спорить, когда пойдут слухи. Только эти двое знают, что между ними было. Все остальное – предположения.

Момо целует Линду в висок и пододвигается ближе. Затем она шепчет:

– Ты в порядке? – и Линда кивает. Но слеза, которая стекает по переносице, противоречит этому кивку. – Почему ты плачешь, если все в порядке? – спрашивает Момо.

– Я не знаю, – говорит Линда. Она говорит это так тихо, что Момо едва может понять. Это больше дыхание, чем слова.

Момо смотрит на профиль Линды, на ее маленький нос, полные губы и на печаль, которая лежит на ее лице, как одеяло. Тем не менее Момо считает ее красивой. Она всегда считала Линду красивой.

– Это из-за Эдгара? – осторожно спрашивает Момо, и при этом вопросе мышцы Линды на мгновение едва заметно напрягаются – что Момо интерпретирует как «да», поэтому она продолжает: – Из-за записей?

– Да, и это тоже, – говорит Линда после недолгого колебания.

– Почему «и это»? – спрашивает Момо, но Линда не отвечает.

На самом деле Линда должна быть в хорошем настроении. Вчера она разговаривала с Эдгаром, и, очевидно, они помирились. И спустя столько лет Юлия Нольде наконец получает то, чего заслуживает.

Момо не было, когда над Линдой издевались. Тогда она ее не знала. Иногда, как, например, сейчас она чувствует себя обманутой, странно изолированной, как будто она никогда не узнает Линду так же хорошо, как Эдгар. Но она знает, что значит быть на грани только потому, что ты другой. Она знает, каково за это платить. Снова и снова. И что каждый злобный смешок, каждое грубое предложение и каждый мерзкий поступок оставляют трещины и раны. В случае с Момо причиной были ее гены. И то, что она осмелилась сказать «нет», когда мальчик схватил ее за футболку. «Нет» и неправильная форма глаз. Это все.

И Момо абсолютно не жаль Юлию Нольде. Она много лет была эмоционально агрессивной. Девчонок вроде нее уважают, а таких девушек, как Момо, просто игнорируют. Юлия получила по заслугам. Да, думать об этом – нехорошо. Но око за око – зуб за зуб. И если так, в жизни не часто торжествует справедливость. А это справедливо. Представлять, как Юлия Нольде лежит на полу и получает словесные пинки. Пока что мало произошло, потому что Юлия сбежала еще до того, как это случилось. Но она не сможет прятаться вечно. Так что попадание в нее – лишь вопрос времени, хотя бы в переносном смысле. Момо втайне этого ждет. Прямо как поход в кино или на вечеринку.

Это произойдет, в этом Момо уверена. Огромная часть ее хочет даже на это полюбоваться. Но остальная небольшая часть жаждет поучаствовать.

Опять поздно. Кристин Ферхлендер стоит в ванной и чистит зубы. А яркий свет над зеркалом беспощадно показывает, что так хорошо скрывает макияж. Крошечные синие прожилки и пигментные пятна. Глубокие поры на носу и темные тени под глазами. Она спрашивает себя, когда она перестала выглядеть молодой, но ответа не знает.

Кристин выплевывает жгучую пену в раковину и полоскает рот, затем кладет зубную щетку рядом с зубной щеткой Фердинанда в покрытую накипью чашку, которую она планировала поменять несколько недель назад, и выключает свет. Она просто сделает это завтра. Или в любой другой день.

Кристин идет из ванной в спальню. Деревянный пол приятно прохладный – будто он нежно дышит, упираясь в горячие подошвы ее ног. Она старается не шуметь. Маленькая лампочка на ее прикроватной тумбочке все еще горит, но остальная часть комнаты уже погружена в темноту. Кристин осторожно присаживается на край кровати на случай, если Фердинанд уже заснул. Она завидует его сну. Тому, что как только его голова касается подушки, он сразу попадает в этот мир спокойствия и сновидений, в который ей самой проникнуть так трудно. Кристин пытается физически уставать, чтобы уснуть. Но это плохой сон. Он короткий и беспокойный, и на следующий день она просыпается лишь ненамного позже, чем накануне. Как будто она торопилась куда-то всю ночь.

Кристин ставит будильник на 6 часов утра. У нее осталось пять часов, из которых она, вероятно, еще два просто пролежит, глядя в потолок. Потому что ее мозг просто не может отключиться, он не может перестать думать. Кристин привыкла к долгим дням. Они похожи на маленьких детей, которые не хотят спать, но на самом деле чуть ли не падают в обморок от усталости. Но Кристин хочет спать. Только выбора у нее нет.

Когда под ней пружинит матрас, Кристин поворачивается и видит улыбающееся лицо Фердинанда.

– Я не хотела тебя будить, – мягко говорит она.

– Ты и не разбудила, – отвечает он тонким скрипучим голосом, который доказывает, что он лжет. Он кладет голову на ладонь и смотрит на нее. – Ты в порядке? – спрашивает он.

Когда она стала учителем много лет назад, она решила не забирать домой проблемы своих учеников.

Только домашние задания. Она хотела быть контактной, но в то же время оставаться достаточно отстраненной, чтобы считаться заработать авторитет. Сегодня казалось, что она была идеалисткой с недостатком идей. Но она не знала, как вести себя лучше. Учеба не подготовила ее к тому, что значит быть учителем. Ни к коллегам, ни к соперничеству, ни к враждебности за дружелюбными лицами, ни к огромным классам, полным учеников, ни к их проблемам и происхождению. И к издевательствам, к странной иерархии, которой придерживаются ученики, ее тоже никто не готовил. Кристин просто столкнули в этот мир. С профессиональной компетенцией и кучей идеалов.

– Крис? – спрашивает Фердинанд, касаясь ее руки. – Ты в порядке?

У нее сжимается горло, и она качает головой. Она так старалась, чтобы работа не лезла в личную жизнь. Она пыталась соблюдать границы. Одна Кристин для школы и другая – для дома.

– Что случилось? – нежно спрашивает Фердинанд, поглаживая тыльную сторону ее руки большим пальцем.

– Серьезный случай издевательств, – наконец произносит она и начинает быстро говорить дальше: – Я знаю, я знаю, я не должна тащить это все в дом.

– Я так не думаю, – отвечает он.

– Но это правда. Я не должна ввязывать и тебя во все это.

– Почему нет?

– Потому что речь не обо мне. Я должна научиться разграничивать работу и семью.

– Хм, – произносит Фердинанд. – Ты сострадательный человек.

– Нет, – говорит Кристин, – я сострадательный человек, но это – другое.

Фердинанд садится и прислоняется к спинке кровати.

– Расскажи мне об этом, – говорит он.

– Уже поздно, – возражает Кристин. – Без десяти час. Мы должны спать.

– Ты все равно не сможешь заснуть.

Он улыбается, и она вздыхает, а затем Фердинанд включает большой свет. Как будто они решили поговорить об этом. Кристин смотрит на него. Он хорошо выглядит топлес на белых простынях. Его темные волосы взлохмачены и лежат на подушке. Она задается вопросом, когда они в последний раз занимались сексом. Кристин скучает по ночам с ним, но Фердинанд часто приходит домой поздно, и к тому времени она уже физически вымоталась.

– Расскажи мне, что случилось, – говорит Фердинанд, похлопывая по матрасу рядом с собой. – Давай, расскажи мне об этом.

Кристин подползает к его голове и садится, чтобы они могли смотреть друг на друга. Он с вытянутыми ногами – она с подогнутыми. Затем она все ему рассказывает. Об опубликованных постах Юлии Нольде, этой, несомненно, такой милой девушки с невероятно невинным лицом. Она рассказывает ему о накале некоторых отрывков – о выборе слов и содержании. И, наконец, об их странном магнетизме.

– Так ты это читала? – спрашивает Фердинанд.

– Не все, – говорит Кристин. А потом добавляет: – Но мне действительно пришлось заставить себя остановиться.

– Почему? – весело спрашивает он.

– Я даже не знаю, – отвечает она, – потому что они очень честны. Это то, о чем люди обычно только думают. Она записала все в точности так, как пришло ей в голову. Совершенно без цензуры.

– А о чем она писала?

– О своем парне, об одноклассниках, о мастурбации, о сексе.

Фердинанд поднимает брови.

– Мастурбация, секс? Сколько лет этой девушке?

– Семнадцать.

– Хорошо? – говорит он вопросительно и как-то удивленно. – Я не думал, что мысли семнадцатилетнего подростка будут такими захватывающими, – коротко смеется Фердинанд. – Ну, в семнадцать мне было довольно скучно.

– Мне тоже, – говорит Кристин.

И он мягко отвечает:

– Я с трудом могу себе это представить. – На несколько секунд между ними возникает короткое молчание, как если бы они стояли на Т-образном перекрестке. Слева: продолжить разговор, справа: наконец-то снова заняться сексом. Она хочет переспать с ним, но знает, что Фердинанд продолжит разговор. В противном случае может показаться, что его не волнуют ее заботы. В тот момент, когда она думает об этом, он спрашивает:

– Сайт все еще в сети? – и он выглядит одновременно и радостным, и разочарованным.

– Да, – говорит Кристин. – Мы мало что можем сделать, не поговорив с матерью Юлии. Тем не менее перевести веб-сайт в автономный режим довольно сложно. По данным IТ-отдела, в наши дни большинство серверов находится за границей. – Кристин потирает виски. – Кроме того, в любом случае уже слишком поздно. Слова уже вышли за пределы сайта. Их так много раз копировали и распространяли… Этого уже не сдержать. – Кристин качает головой. – Боже, я даже не хочу представлять, что будет дальше.

Фердинанд хмурится.

– Но… Как ты думаешь, что же будет дальше?

– Я не знаю, – говорит Кристин. – Но у меня плохое предчувствие. Знаешь, издевательства обычно как тлеющий огонь. Это то, чего ты не замечаешь на поверхности, иногда совсем не видишь. – Она делает паузу и смотрит на него. – Но эти записи похожи на розжиг. – Кристин вытягивает шею, чтобы она хрустнула. – Я имею в виду, я знала, что издевательства – это проблема, конечно, я знала это, но масштабы сильно отличаются в наши дни от того, что было раньше.

– Ты имеешь в виду Интернет?

Кристин кивает.

– Все анонимно и слишком быстро. Как будто это правовой вакуум. В мое время людям приходилось хотя бы переписывать чужие дневниковые записи, а затем тайно наклеивать их по всей школе на магнитную ленту. Что-то надо было делать вручную. Рисковать быть пойманным.

– Не то чтобы я сержусь, Крис, но это звучит почти как призыв к новому издевательству в отместку.

– Конечно нет. Но стало намного проще. Несколько кликов. И никто не знает, кто это был.

– Но в прошлом люди тоже часто этого не знали, – возразил Фердинанд.

– Возможно, – признает Кристин, – но раньше все могли просто сорвать клочки бумаги с доски и выбросить их. Сегодня ими можно поделиться.

Фердинанд медленно кивает, затем говорит:

– Да, но никто не заставлял эту девушку публиковать свои записи в сети. Она сделала это добровольно.

– Но она не выкладывала их в сеть, – возражает Кристин.

– Конечно, выкладывала, – отвечает Фердинанд. – Их просто не было видно. – Кристин открывает рот и снова закрывает его. – Я знаю, что ты имеешь в виду, но когда выкладываешь свои секреты в Интернет, нужно думать о последствиях.

– Я думаю, она не знала об этом.

– О чем? О том, что она выкладывает свои самые сокровенные мысли в Интернет?

Кристин пожимает плечами.

– Ей всего семнадцать.

– И? Семнадцать означает, что у нее нет головы на плечах?

– Я не это имела в виду.

– А что тогда?

– Они могут водить машину, они могут голосовать, но мы не можем им доверять? – Фердинанд замолчал.

– Юлия Нольде не думала, что такое может случиться.

– Что ж, значит, она недостаточно думала, – отвечает Фердинанд. Он звучит ужасно по-взрослому. И, конечно, в этом он прав. Кристин знает, что он прав. Тем не менее она видит это иначе.

– Мы все совершали ошибки в том возрасте, – говорит она, – но наши ошибки не были такими серьезными.

Они молчат несколько секунд, просто смотрят друг на друга, и каждый думает о своем.

Затем Кристин спрашивает:

– Знаешь, что еще хуже?

И Фердинанд отвечает:

– Нет, что?

– Что я даже могу это понять.

– Что ты можешь понять?

– Кто-то опубликовал эти записи, – говорит Кристин. – Я понимаю того, кто отомстил таким образом.

– Конечно, ты понимаешь, – отвечает он. – Я тоже понимаю. Разница в том, что мы никогда не сделаем ничего подобного.

Кристин не так уверена в этом, но держит это при себе, потому что надеется, что это просто мысли.

– Что она на самом деле говорит? – спрашивает Фердинанд через некоторое время. – Эта Юлия Нольде?

– Я пока не могу с ней поговорить. Она ушла из школы без разрешения до первой перемены.

– Понятно, – говорит Фердинанд.

– Да, – парирует Кристин, – но как директор школы я не могу закрыть на это глаза.

– Есть ли у нее друзья? Я имею в виду, настоящие друзья?

– Юлия одна из самых популярных учениц. Одна из звезд, – говорит Кристин.

– И кто-то вроде нее пишет такие записи? – задумчиво шепчет Фердинанд. – Я немного удивлен.

– Да, и я тоже, – говорит Кристин. – Так что я не знаю, настоящие ли у нее друзья. Я сама никогда не учила Юлию Нольде. Ни ее, ни ее предполагаемых друзей. Но по словам всех моих коллег, она очень популярна. И так было всегда.

А потом Кристин думает о том, что сказала сегодня Линда: «Я думаю, это была Марлене. И вы не стали бы мстить, если следующая партия записей, которая будет слита в Интернет, была бы о вас. Так что у нее было бы достаточно времени, чтобы показать всем, какой она верный друг. А потом, когда на нее нападут – она станет идеальной жертвой. Я бы так сделала».

Я бы так сделала. Это предложение Кристин просто не может выкинуть из головы. Со времени разговора с Офербеками оно эхом раздается в голове. Вот как она это сделает. Кристин даже поверила бы, что Линда настолько умна. В отличие от большинства других ее учеников. И не только это, Линда также была бы единственной, кого она могла понять. Она сама еще не работала в школе, когда над Линдой издевались, но того, что она прочитала в школьном досье, было достаточно. Это был ее план? Так Линда проговорилась? Нет. Притянуто за уши. А если нет? Что, если это была она? Тогда она на шаг опережает всех. Еще более продуманно. Еще более изощренно. Кристин вряд ли осмеливается думать об этом, но это было бы круто. Идеальный способ отомстить им всем, разоблачить их всех. Не только Юлию и Марлене, но и всех, кто когда-либо принимал участие в травле. И Линда даже не писала это сама, ей просто нужно было опубликовать.

Кристин задерживает дыхание.

Единственная деталь, которая действительно не сходится, – это Эдгар. Или он – ее алиби? Тот, кем она жертвует, потому что без жертвы никто не поверит, что это не она. В конце концов, всегда есть сопутствующий ущерб, не так ли? Кристин, должно быть, ошибалась. Она устала и подавлена. Но, может быть, он тоже причастен к этому?

Сделал бы он это для нее? Позволил бы он унизить себя? Кристин не может себе такого представить. Никто не стал бы добровольно делать что-то подобное. Она что-то упускает. Когда Фердинанд в этот момент нежно касается ее бедра, Кристин внутренне вздрагивает.

– Ты все еще думаешь об этом? – осторожно спрашивает он.

Было очевидно, что да. Но она качает головой.

– Нет, не думаю.

– Я знаю, что ты не любишь об этом говорить, – продолжает Фердинанд. – Но как ты вообще? Я имею в виду, что на тебя это тоже сильно влияет.

Кристин делает пренебрежительный жест.

– Ой, – говорит она, – все в порядке.

– Крис, – произносит Фердинанд. – Мы в постели. Одни. Здесь не нужно быть храброй и непробиваемой.

Может быть, из-за этой фразы, которая давала разрешение на эмоции, или из-за его взгляда в тот момент она не смогла сдержать слез, и их так много, что льют по лицу, словно дождь. Кристин сидит, поджав под себя ноги, и плачет. Из-за проблем. Из-за всего. Из-за Юлии Нольде. Из-за того, что она сделала и что делают с ней. Всего слишком много. Слишком много секса и слишком рано, слишком много лжи, слишком много незнакомцев, которые теперь знают о ней все. И если это правда, слишком мало настоящих друзей. Кристин хорошо помнит, каково это – иметь не так много близких тебе людей. И каково это, когда несколько человек собираются в толпу и коллективно забывают, кто они на самом деле. Никто из них не ужасен настолько в одиночку. Но вместе они катастрофа. Как будто происходит химическая реакция.

Кристин чувствует, как Фердинанд притягивает ее к себе, как крепко он ее держит. Его руки крепко обнимают ее тело, она слышит биение его сердца и чувствует обнаженное его тело через футболку. И пока она плачет у него на плече, Кристин задается вопросом, использовала бы она такую возможность, чтобы отомстить Верене. Ответ настолько прост, что Кристин на мгновение удивляется. Она думала о себе иначе. Неправильно. Или просто она стала взрослее.

Фердинанд гладит ее по голове. Он шепчет «все в порядке», шепчет ей в волосы и мягко покачивается взад и вперед. Он все время повторяет «все в порядке, дорогая, все нормально». В какой-то момент Кристин уже настолько истощена, что засыпает.

Уже середина ночи, а Юлия еще не спит. У нее назначен прием у врача. Этого приема она боялась с тех пор, как она о нем договорилась. Юлия не знала, как сильно можно чего-то бояться. До сих пор. Теперь она знает. Страх перед завтрашним днем почти заставляет ее перестать думать о постах. Если быть занудой, то уже перед сегодняшним днем, но Юлия делает вид, что перед завтрашним, потому что еще не спала. И потому что завтра звучит немного дальше, чем сегодня.

Она лежит на спине и смотрит на тени на прямоугольном потолке. Черные веточки, которые призрачно двигаются вперед и назад. Юлия воображает себя лежащей в вырытой яме. В уже опущенном гробу. Она лежит и смотрит вверх. Ее жизнь уже закончилась. Эта мысль вызывает у нее тошноту. Такое ощущение, что она не может нормально дышать.

Юлия хотела бы завтра просто притвориться больной. Она не хочет идти в школу. На самом деле она вообще не хочет туда ходить. Но после того, как ее мать серьезно обеспокоилась тем, что на ее дисплее было пять пропущенных звонков из директорской, Юлия знает, что ей придется. Она все еще пыталась объяснить маме, что ничего не случилось, но, конечно же, это не сработало.

– Должно быть, что-то было, иначе они не позвонили бы мне пять раз! Пять раз, Юли!

Они стояли у кухонного стола в ночных рубашках и разговаривали громким шепотом, потому что они не хотели будить Нели и Мари.

Юлия поступила глупо и спросила:

– Разве они не отправили тебе письмо?

На что ее мать ответила:

– Ты прекрасно знаешь, что у меня нет электронной почты. И следи за тоном! Итак, что случилось?

Но Юлия матери ничего не сказала. Только то, что она плохо себя чувствует и что ушла пораньше, никому об этом не сказав.

– Они не звонили бы мне пять раз из-за такой банальности, – раздраженно сказала ее мать, а затем добавила: – Особенно в такое время.

Юлия смотрит в потолок, и там она видит лицо матери. Крупное и серьезное. С таким взглядом, которого Юлия боялась даже в детстве, потому что он всегда означал неприятности.

– Что ты от меня скрываешь? – Ее мать отчаянно хочет выяснить это. Юлия понятия не имеет, с чего начать. Ей хочется все рассказать. О приеме, записях и страхе, который грыз ее несколько дней. Но она не могла. Она не знала как. Как будто для такого разговора не найти подходящих слов. Кроме того, ее мать в ярости. Сейчас однозначно не лучший момент. Значит, Юлия соврет. А врать было легко. Ей даже удалось изобразить скучающий тон.

– Я не знаю, чего они хотели, понимаешь? Может, тебе наконец стоит завести электронную почту. Или ответить на звонок для разнообразия, когда кто-то звонит. Так, просто предлагаю.

После этого она и ее мать напряженно смотрели друг на друга. И тишина стала такой громкой, что Юлия едва выдержала. Как физическая боль. Как будто все, что наговорила ее мать, вонзилось в нее.

Затем вопрос:

– Ты облажалась, Юли?

«Да», – подумала Юлия и вызывающе ответила:

– Нет. Я только ушла пораньше, вот и все. Понятия не имею, почему они устроили из этого целый спектакль.

– Почему ты просто не позвонила мне, чтобы я тебя отпросила?

– Я не знаю, – ответила Юлия. – Я не подумала об этом.

Юлия все еще может видеть взгляд своей матери, смесь усталости и подавленности, и она не в состоянии спорить с дочерью.

Поэтому она сказала:

– Хорошо. Если они снова позвонят, то я скажу, что ты просто забыла передать записку от меня. Позже я положу ее на кухонный стол.

Юлия все еще видит лицо своей матери. Затем она отворачивается. Она плохо себя чувствует. От большого количества лжи и ожидания. И одиночества. Того самого одиночества, которое она чувствует, даже когда кто-то рядом.

Юлия слышит царапанье ножек стула о дерево, и вскоре после этого занавески отодвигаются, и сразу же слышится скрип оконной рамы. Раньше ее мать по ночам не курила. Юлия ждет сигаретного дыма. Наконец она чувствует его. И тогда Юлия представляет, что он проникает в альвеолы ее матери точно так же, как через эту стенку. В альвеолах, которые ждут кислорода и вместо этого получают только яд.

Ее мать раньше не курила. Она выходила на пробежки. Теперь она даже гулять не ходит. Потому что жизнь изменилась. Бесконечная последовательность обязанностей и задач, которые повторяются каждый день и их никогда не становятся меньше. Неудивительно, что многие видят в смерти искупление. Юлия садится и открывает окно. Но так зловоние идет с двух сторон, поэтому она снова закрывает его. Она сидит на своей кровати, именно там, где она сидела, когда несколько часов назад позвонила Марлене. Они обменялись всего парой фраз.

ОНА:

Я не ожидала твоего звонка.

МАРЛЕНЕ:

Я не знала, стоит ли звонить.

Минута тишины.

МАРЛЕНЕ:

Знаешь, чего я не понимаю?

ОНА:

Чего?

МАРЛЕНЕ:

Почему ты просто не рассталась с ним?

ОНА:

Я тоже не знаю, как-то не смогла.

МАРЛЕНЕ:

Но ты понимаешь, что я сейчас в действительно глупой ситуации. Я имею в виду, Лео, в конце концов, мой брат.

ОНА:

Да, я это понимаю.

МАРЛЕНЕ:

Именно поэтому я не хотела, чтобы вы встречались! Я знала, что ты не влюблена в него.

ОНА:

Я знаю.

МАРЛЕНЕ:

Я не хочу принимать ничью сторону, но…

ОНА:

Как я уже сказала, я это понимаю.

Пауза.

МАРЛЕНЕ:

Хорошо. Я думаю, увидимся завтра.

ОНА:

Да, увидимся завтра. И после минутного колебания: Спасибо, что позвонила.

Сейчас Юлия сидит и плачет. Такое ощущение, что на ее плечах лежит бремя всего мира. А потом она встает и идет на кухню. И дальше в гостиную. Как будто она только что поняла, что она еще ребенок и что она может рассказать маме все что угодно. На самом деле все. Потому что ее мать – единственный человек, которого она всегда будет любить. Независимо от того, что она делает. «Ты всегда можешь прийти ко мне, если переживаешь, слышишь?» Голос ее матери эхом отзывается в памяти Юлии. Она так часто говорила ей это. Даже когда Юля была совсем маленькой.

Она почувствует себя лучше после того, как расскажет матери. Когда она больше не будет хранить секреты одна. Они сами по себе слишком тяжелые. Юлия вот-вот потеряет сознание. Еще несколько дней назад она взламывала свои мысли на клавиатуре и заполняла ими текстовые поля. Теперь она пожалела об этом. Но держать все это в себе – все равно что медленно отравлять себя. Всеми словами, которые ты не говоришь, потому что их никто не хочет слышать. Потому что всем плевать.

Юлия стоит перед дверью гостиной. Она поднимает руку, чтобы постучать. А потом она слышит подавленные рыдания матери. Звук, который потрясает Юлию до глубины души. Она не двигается, она все еще держит руку рядом с головой. Потом еще один всхлип. Похоже, ее мать плачет в подушку или закрывается руками, поэтому она, брат и сестра ее не слышат. Юлия отпускает руку. На мгновение она стоит на пороге, ее босые ноги залиты нежным светом, пробивающимся из-под двери на кухню.

Затем она пробирается обратно в свою комнату. И молча закрывает дверь.

Пятница, 22 мая

Удар в лицо. Стрела горячей боли пронзает Юлию от носа до черепа. Она теряет равновесие и падает на колени. Странно скорчившись, будто молится, ее руки на холодном линолеуме. Он расплывается за соленой пеленой слез. Юлия не двигается. Она чувствует вкус крови, которая стекает густой струей по ее верхней губе в рот. И голоса вокруг нее внезапно утихают, как будто она забила свой разум ватой. Юлия на земле. И ситуация словно взята из другой жизни, как будто кто-то ошибся в сюжете. Она просто шла по коридору. Из класса биологии в сторону автобусной остановки. Этот день почти закончился. Чертовски много взглядов, перешептываний и глупых комментариев, которые она все проигнорировала. А потом, как будто что-то поменялось, ее внезапно окружила толпа девушек. Толпа, которая постепенно приближалась к ней.

Когда Юлия пытается выпрямиться, боль внезапно дает о себе знать в лобной доле, на мгновение становится слишком яркой, как фейерверк, который взрывается, а затем рассыпается. Юлия не двигается, и ее голова успокаивается. Ее лицо зависло над серым линолеумом с текстурой каменной кладки. Несколькими секундами ранее она не могла сказать, какого он цвета, даже несмотря на то, что проходила этот путь на протяжении стольких лет.

Юлия дрожит. Ее колени, ее дыхание, ее руки. Кровь стекает по ее подбородку, затем собирается в небольшую лужицу на полу. И красный становится черным на сером. Но это не похоже на воду, она слишком густая. Больше похоже на то, как краска капает с кисти. Затем кто-то хватает Юлию за руку, и она вздрагивает. Как будто это очередная атака. Но прикосновение осторожное, есть руки, которые держат ее и помогают ей подняться на ноги. Боль бьет по ее лицу. Юлия моргает, она держит руку перед носом и ртом. Кровь течет по ее горлу, слезы оставляют горячие отметины на щеках. Она смотрит в размытые лица. Они пульсируют в поле ее зрения. Как будто они очень быстро сжимаются, а затем снова расширяются. И ее пульс – белый шум в ушах. Будто пенящиеся волны разбиваются о ее череп.

Первый голос, прошедший через барьер, ясный и властный. Он что-то говорит, но Юлия слышит только отрывки. «Совсем сдурела? Оставьте ее в покое. Вы зашли слишком далеко. Быстро свалили отсюда».

Лица приобретают контур. Черные пятна превращаются в глаза, а красные – в рты. Юлия чувствует твердую руку на своем плече. Ей кажется, что только эта рука держит ее. Как будто она сильнее всего тела Юлии. А потом она думает, насколько звук голоса подходит этой руке. Люди смотрят в пол, другие поворачиваются и уходят. И Юлия переводит взгляд с кисти, которая ее держит, на предплечье. На светлой коже она видит пепельно-серое пятно. Татуировка. Затем она узнает зеленые волосы, прямые, до плеч. Линда стоит рядом с ней, как скала. Как истина, которую нельзя игнорировать. Юлия пытается интегрировать картинку в свою реальность. Чтобы использовать это как кусок пазла. Но это не работает. Как будто это просто сон и она ждет, чтобы проснуться. Но для этого боль слишком реальна. Слишком много всего.

Затем Линда смотрит прямо на нее, и ее лицо четкое и ясное. Узорчатая радужная оболочка, черная подводка для глаз, накрашенные ресницы, изогнутые брови. Кожа Линды светлая и ровная, словно фарфоровая. Кукла с зелеными волосами. В этот момент Юлии кажется, что она никогда раньше не видела такого. Сильно накрашенные глаза, острые скулы и красивые губы.

– Ты в порядке? – спрашивает Линда.

Юлия слышит вопрос, но не отвечает. Она стоит неуверенно, чувствуя крепкую хватку Линды на ее руке и вопросительное выражение ее собственного взгляда. Все на вкус как кровь. Как теплый металл.

– Ты сможешь идти? – спокойно спрашивает Линда.

Да, она сможет. Юлия кивает.

– Ну что ж. Я отведу тебя к директору прямо сейчас.

Они идут бок о бок. Стены и деревья за оконными стеклами двигаются, поэтому Юлия знает, что она идет. Но не похоже, что ее ноги касаются земли. Больше похоже на скольжение по полу. Как на коньках. Линда открывает дверь, и они вместе проходят. Мимо лестницы. Шум в ушах Юлии становится тише, а промежуточная боль громче. Рев, пульсация и барабанный бой. Словно ужасная музыка играет прямо у нее во лбу.

Они у директора. Последние несколько метров она не помнит. Даже как вошла в директорскую. Линда усаживает ее на стул, кто-то протягивает ей несколько носовых платков, и Линда отпускает ее руку. Пропажа ее руки ощущается так сильно. Юлия прижимает носовые платки ко рту и носу. Должно пахнуть бумагой, но Юлия ничего не чувствует. Все опухло.

Затем она слышит, как кто-то резко спрашивает:

– Что случилось?

И как Линда отвечает:

– На нее напала девушка.

Юлия замечает нарастающее возбуждение вокруг нее, беспокойство и напряжение, которое она замечает физически, из-за чего ей становится до странности холодно. Как будто это происходит с кем-то другим. Как будто все происходит одновременно. У Юлии болит нос. Пульсация сконцентрирована прямо между глазами. И оттуда она расходится во все стороны. Как солнце боли.

– Ты знаешь, кто это был?

Юлия смотрит вверх. И тогда она узнает госпожу Ферхлендер.

– Я понятия не имею, как ее зовут, – отвечает Линда. – Просто знаю, как они выглядят.

– Ты сказала, что это была всего лишь девушка.

– Ну, это была группа девушек, – говорит Линда, – но, насколько я могу судить, остальные просто наблюдали.

На мгновение стало тихо.

– Думаю, это была одна из тех, о ком были новые посты, – говорит Линда. – Которые слили сегодня.

Еще одна пауза. Затем следует вопрос:

– Так ты случайно там оказалась?

Линда коротко смеется. Это горький звук без намека на юмор.

Будто по чьему-то приказу, Юлия отнимает окровавленный платок от носа и говорит:

– Линда помогла мне. – Ее голос звучит тихо и странно, как у ребенка.

– Линда тебе помогла? – недоверчиво спрашивает директриса.

– Да, – отвечает Юлия, – она вмешалась.

– Да, отвечает Юлия Нольде, – она вмешалась. – Ее голос звучит так сухо и пыльно, что Кристин Ферхлендер захотелось воды. Она берет трубку и набирает секретарю. Не прошло и секунды, как отвечает госпожа Бройнингер, и Кристин Ферхлендер просит стакан воды.

Когда она вешает трубку, она замечает, что две девушки смотрят друг на друга. Что их глаза встречаются на полпути в неопределенной точке над землей. Как будто они там назначили встречу. Линда стоит у двери, приподняв подбородок. На ней облегающий топ и сумка через плечо с розовой надписью «да пребудут с тобой оргазмы». Ее руки мускулистые и хорошо натренированные. Она без бюстгальтера. Кристин думает, какая она красивая. Как воин с пирсингом, татуировками и сильным телом. В нескольких метрах от нее на стуле сидит Юлия. Девушка похожа на подушку. Очень мягкая и помятая. Кристин с трудом может представить, что эта девушка может кого-то запугать. Она сейчас наполовину человек. Линда по сравнению с ней похожа на львицу. А Юлия – на ягненка. С залитым кровью лицом и дрожащими руками.

«Верена тоже выглядела такой невинной, – думает Кристин. – Глаза как у ангела». Она отталкивает эту мысль, потому что у нее нет на это времени. Она больше не та девушка. Не жертва. Теперь она взрослая. Та, кто должен наводить порядок.

Кристин еще не прочитала все новые записи. Только две сразу после того, как выпила чашку кофе. К остальным она еще не приступила. Но она продолжала думать о них по дороге в школу. И даже подумала о том, чтобы прочитать парочку, пока стоит и ждет зеленого на светофоре. Но она чувствовала себя наркоманкой, поэтому сказала себе, что прочтет их позже – если вообще прочтет. Кристин никогда бы не подумала, что будут драки. Не среди девушек. Обычно они просто психологически жестоки. Мальчики дерутся, девочки незаметно уничтожают друг друга. Кристин пытается вспомнить имена, которые были упомянуты в двух постах. Что-то было с буквы «Я», она в этом уверена. Яна? Янина? Кристин больше не может думать. Только буква «Я» застряла в голове. И что-то на букву «Ф».

Наконец дверь ее кабинета открывается, и госпожа Бройнингер приносит воду. Кристин указывает на Юлию, и она протягивает стакан воды девочке. Когда Юлия пьет, с ее губ стекает розовая жидкость: вода вперемешку с кровью. Чуть больше с каждым глотком.

Как только госпожа Бройнингер выходит, в дверях показывается господин Ракерс. «Наконец-то, – думает Кристин. – Слишком долго». До того дня она не знала, что господин Ракерс врач, еще и разбирается в спортивных травмах. Для Кристин он всегда был просто учителем физкультуры. Харизматичный, с загорелой кожей и правильными морщинами в нужных местах. Он привлекателен до такой степени, что Кристин часто задавалась вопросом, будет ли он заигрывать со старшеклассницами. Та же самая мысль возвращается и сейчас. Очевидно, так как он сейчас смотрит на Юлию Нольде.

– Так, давайте посмотрим, – говорит он после того, как Кристин кратко описывает инцидент. Он протирает лицо Юлии влажной салфеткой. Когда он касается ее носа, она дергается в сторону, как будто его пальцы ударили ее. – Да, я бы сказал, что нос сломан, – говорит он незамедлительно. И когда он замечает испуганное выражение лица Юлии, он добавляет: – Не волнуйся. Обойдется без операции.

Сломанный нос. Ах, замечательно. Госпожа Ферхлендер еще раз просит секретаря позвонить матери Юлии Нольде, но и этот звонок остается без ответа.

– Моя мама не может отвечать на телефонные звонки, пока работает, – категорично замечает Юлия. – Ее сотовый телефон в шкафчике. Она его не слышит.

– Ясно, – отвечает госпожа Ферхлендер немного раздосадованно, узнав об этом только сейчас. – Где она работает? Может быть, мы сможем связаться с ней через офис?

– По средам, четвергам и пятницам она обрабатывает заказы аптек от фармацевтического поставщика.

– А как называется фирма?

– Я не знаю, – шепчет Юлия в салфетку.

– Ты говоришь мне, что не знаешь, как называется компания, в которой работает твоя мама?

– У моей матери три работы, – пояснила Юлия. – Я счастлива, если могу вспомнить, по каким дням она работает, где и в какое время возвращается домой.

«Три работы», – думает Кристин. Она перегружена и одной.

– Мне пора идти, – внезапно говорит Юлия. – У меня прием у врача в 14:00.

– Извини, я не могу тебя отпустить, по крайней мере, не одну, – отвечает директор, и ее фраза звучит так ужасно душно и по-взрослому, что она с трудом переносит это сама. Так же, как тех, кто критикует молодежь, акцентируя внимание на своем возрасте.

– Мне действительно нужно идти, – говорит Юлия и встает.

– Думаю, тебе придется отложить прием.

– Нет, – говорит она, глядя на Кристин своими большими детскими глазами.

– Что ж, может, мы дозвонимся до твоей матери. Затем она сможет забрать тебя и пойти с тобой на прием.

– Моя мама работает до шести. Записи на это время уже нет. – Голос Юлии дрожит. Кристин не может судить, от гнева или от отчаяния. – Сегодня пятница, – говорит Юлия. – Они закрываются в 3 часа дня.

– Мне очень жаль, – отвечает госпожа Ферхлендер. – Я не могу позволить тебе уйти одной. Таковы правила.

Затем Юлия начинает плакать. «Боже, только не это», – думает Кристин. Она смотрит на часы. 13:54. Юлия стоит неподвижно между стулом, на котором она только что сидела, и дверью, ведущей в коридор. Как будто она думает над тем, чтобы просто открыть ее и сбежать.

– Что это за прием? – спрашивает директриса.

Юлия не отвечает, ее тело дрожит от слез, она громко и душераздирающе рыдает. И поскольку Кристин не знает, что еще сделать, она снова звонит матери Юлии – но, как и ожидалось, безуспешно.

– А как насчет твоего отца? – спрашивает она. – Мы можем позвонить ему?

Юлия качает головой. Плача, она заявляет, что он работает во Франкфурте по будням.

– Я могла бы пойти с тобой, – говорит Линда.

Госпожа Ферхлендер совершенно забыла, что Линда все еще здесь. Она так долго стояла у двери, что просто слилась с ней. Как картина на стене. Или ваза.

– Прошу прощения?

– Вы сказали, что не можете позволить ей уйти одной, – спокойно говорит Линда. – Если я буду сопровождать ее, она не будет одна.

Сейчас для госпожи Ферхлендер Линда либо самый добрый человек на планете, либо у нее в голове какой-то коварный план.

– Если мы возьмем такси, ничего не случится, – продолжает Линда. – А потом я отвезу ее домой.

Эдгар ждал Линду у стоянки для велосипедов, но она не пришла. Хотя она и просила его встретиться с ней там. В какой-то момент он начал читать новые сообщения на сайте Юлии и потерял счет времени. Все говорили о них утром, но Эдгар твердо стоял на своем. Эдгар читал, пока Момо внезапно не встала рядом с ним. Они посмотрели друг на друга, не зная, что сказать. Он – потому что переспал с ее девушкой, а она из-за записей о нем. С одной стороны, слишком много вопросов о сексуальности, с другой – он бесполое существо. Поэтому они стояли рядом с велосипедом Линды, смущенные. Они уже были здесь. Но Линды не было. Момо написала несколько сообщений Линде и позвонила ей, но Линда не ответила: это на нее не похоже. Эдгар собирался сказать ей, что знает Линду гораздо дольше, чем она, и что поэтому он вполне может обойтись без ее комментариев, но он этого не делает, вероятно, из совести.

В конце концов они уходят. Эдгар попрощался первым. С одной стороны, потому что Момо в какой-то момент начала задавать ему странные вопросы – была ли Линда у него, смогли ли они разобраться и не думает ли он, что она с тех пор ведет себя как-то странно. Еще одна причина – это голод Эдгара, который постепенно перерос в урчание в животе. Это, в свою очередь, дало ему прекрасный повод сбежать.

Теперь он сидит на автобусной остановке на солнышке и читает другие записи в блоге, которые, как он понимает, к нему никаким образом не относятся. Да и Юлия вряд ли захотела бы, чтобы он их читал. Но ему все равно, чего она хочет. Ведь он тоже не хотел, чтобы она писала о нем такие посты, и она все равно это сделала. И, кстати, он вполне мог бы обойтись без того, чтобы вся школа читала, каким бесполым она его считает.

Эдгар хотел бы знать, кто за этим стоит. Линда ставит на Марлене Миллер. Но почему-то Эдгар так не думает. С другой стороны, он понятия не имеет, кто еще это мог быть. То, что он находится в списке подозреваемых, – полный абсурд. Он. Какой уважающий себя человек выложит о себе что-то подобное?

Эдгар знает главную версию, тем временем она уже до него дошла. Он разместил сообщения в Интернете, потому что хотел, чтобы Юлия и Леонард расстались. Из мести. Из слепой ревности. Но в таком случае он мог просто отправить ссылку Леонарду. Так что она разделила бы их, не обесчестив тем временем его самого. Нет, все должно быть связано с чем-то другим. С тем, чего Эдгар просто не понимает. Может быть, это все-таки Марлене Миллер.

Или это была Линда.

Мысль, о которой Эдгар не хочет думать, но которая продолжает крутиться у него в голове. Особенно после разговора с директором. Как там она выразилась? Потому что есть вещи, которые нельзя забыть.

Но Линда бы этого не сделала. Может быть, если бы он и она не помирились. Эдгар избавляется от этой мысли. Нет, даже тогда. Кроме того, как Линда вообще могла заполучить ноутбук? В конце концов, его не было в дурацкой сумке и, соответственно, не было у него дома. Эдгар просто сходит с ума.

Никто из них не мог. Линда не могла, и он тоже. И Леонард тоже исключается из списка. Если и есть человек вне подозрений, то это точно он. Потому что у Леонарда действительно не было на то причины. В отличие от Марлене. Но почему-то Эдгар не может представить, что кто-то мог бы сделать нечто подобное со своим собственным братом.

Наверное, это был кто-то совсем другой. Любой, над кем смеялась, издевалась или кого просто игнорировала Юлия и ее шайка. Тогда можно свалить вину на всех. На кого-то чуть больше, на кого-то чуть меньше. Линда, он, Джессика, Мориц, Мелани, Бьянка. Но кроме Линды, ни у кого из них нет костяка, необходимого для такого действия. Так точно все спланировать, а потом по-настоящему довести дело до конца. Он тоже мог бы сделать первое, но не второе.

Взгляд Эдгара снова падает на запись в блоге на дисплее мобильного телефона. Он просматривает первые несколько абзацев, ищет отрывок, который прочитал. По правде говоря, ему нравятся мысли Юлии – по крайней мере, те, которые не имеют к нему никакого отношения. Некоторые из них ему настолько нравятся, что он сохранил их в своих заметках в телефоне. Обычно он так поступает только с цитатами из романов. И то очень редко. Ему нравится ее прямота. Эта горечь, он не подумал бы, что она на такое способна. Если бы обстоятельства сложились иначе, он, вероятно, был бы больше очарован ею после этих записей. Но обстоятельства не сложились. Они такие, какие есть.

После вчерашнего разговора с директором его отец спросил о Юлии: «Кто вообще эта девушка? И зачем ты с ней связался? Зачем тебе такая безмозглая компания?» Эдгар не решился сказать: «Она не безмозглая. – И даже больше: – Я влюблен в нее». Кто-то с характером защитил бы ее. Но как он мог это сделать после того, что она написала о нем? Как он мог признать, что, несмотря ни на что, ему все равно – это было бы хорошо, но, к сожалению, неправда. Именно тогда он понял, что лжет так же много, как и она. Что он скрывает свои мысли, потому что они могут не понравиться человеку напротив. То, что он подвергает себя цензуре, как она, – только немного по-другому.

В конце концов, Эдгар просто кое-что ответил отцу, придумал пару отговорок, чтобы выглядеть лучше в его глазах. Что он все равно не имеет к ней никакого отношения. И это до тех пор, пока он не узнал, что она думает о нем.

Взгляд Эдгара блуждает по предложениям, которые не предназначались для его глаз, и с каждым прочитанным он немного нарушает собственный кодекс ценностей. Тем не менее он не останавливается. Словно слово «бесполый» оправдывает любые его дальнейшие действия. Как будто виноват не он, а Юлия. Сама виновата.

Внезапный гудок заставляет Эдгара взглянуть вверх. Не прошло и секунды, как через перекресток пролетает черный Porsche. Из открытых окон гремит громкая музыка. Этот момент его странно встряхнул. Постоянное тепло между бетоном и асфальтом. Для Эдгара олицетворение города, чувство, которое он ценит иррационально, как сварливый старый родственник.

Эдгар улыбается.

Но в следующий момент его улыбка исчезает, когда он узнает лица двух пассажиров из проезжающего такси.

Юлия сидит рядом с Линдой в такси и молчит. Вопросов много, но она не задает ни одного. Ни почему Линда вмешалась, ни почему она ее сопровождает. В любом случае это не имеет значения.

Когда ее живот сжимается, как спазм, Юлия крепко сжимает губы. «Пожалуйста, не надо», – думает она, сосредотачиваясь на шуме шин, чтобы ее не вырвало. Затем она закрывает глаза, всего на секунду, может быть, на две секунды, но от этого становится только хуже, поэтому она снова их открывает.

Юлия упорно смотрит в никуда. Ее разум беспокойный и шумный, а кишечник так нервничает, как если бы у нее был понос. Странно громкое ворчание, как будто живет своей жизнью.

Юля смотрит на часы. 14:43. Осталось семнадцать минут. Она могла бы успеть. Могла. Но только такси застревает в пробке в час пик. Три светофора, и все без движения. 14:47. В другие дни все обычно спокойно, но в пятницу все как всегда. Все хотят домой и побыстрее.

– Хочешь позвонить еще раз? – спрашивает Линда. – Может, сейчас кто-нибудь ответит?

Когда Юлия не отвечает, Линда берет телефон из ее рук.

– Пароль, – говорит она и протягивает ей.

Юлия набирает его. Затем ее пальцы внезапно становятся бесполезными. Она мнет их, даже не осознавая этого.

– Никто не отвечает, – говорит Линда чуть позже и протягивает ей сотовый телефон. Юлия молча смотрит на нее. Она хочет сказать спасибо, но слово не слетает с ее губ, застревает где-то в горле.

Затем они наконец трогаются с места. Когда такси наезжает на выбоину, удар пробегает по позвоночнику Юлии и заканчивается у нее в носу. Мешочек со льдом, который уже растаял, соскальзывает вниз и падает ей на колени. И боль переходит на лоб, на глаза, на губы. Юлия на самом деле на короткое время забыла, что у нее сломан нос.

Она кладет синий мешочек в рюкзак. Затем она снова смотрит в окно, и ее взгляд устремлен в неясную точку прямо над верхушками деревьев. Она старается ни о чем не думать, но она никогда не умела этого делать. Она никогда не могла остановить мысли.

Еще один светофор. В городе полно светофоров. Юлия закрывает глаза. В машине жарко, по лбу струится пот. Она не может вспомнить, чтобы когда-либо чувствовала себя такой несчастной. Водитель включает радио. И тогда Юлия понимает, что теперь, когда она снова услышит эту песню, она будет думать об этом моменте, и только. Путешествие во времени по мелодии. «Sunset Lover» Пети Бисквит. Она никогда не будет воспринимать эту песню, как раньше.

Такси вновь двигается, и Юлия автоматически открывает глаза. Как будто движение машины связано с ее действиями. Она смотрит рядом с собой – на Линду, которая завязывает волосы в хвост.

Юлия рада, что она с ней. Не тому, что именно Линда, просто хоть кто-то сейчас рядом. Потому что на данный момент быть одной было бы ужасно. Так же ужасно, как разговаривать с кем-то. И тогда Юлия думает, что большинство людей в этой ситуации пытались бы поговорить с ней. Линда же просто рядом и время от времени смотрит в ее сторону. Юлия чувствует, как их взгляды встречаются и пропадают, а внутреннее напряжение не проходит. Оно грызло ее последние несколько дней, а теперь пожирает изнутри полностью. Как будто это открытый буфет страха и дискомфорта.

Ранее у директора в кабинете Юлия еще надеялась, что сможет пойти на встречу без Линды. Они просто скажут, что поедут вместе, а потом она сама сядет в такси. Но доктор Ферхлендер следила за каждым их шагом. Она сопровождала их на улицу и даже ждала, пока водитель уедет. Как будто Юлия была чем-то ценным и по соображениям безопасности она не должна упускать ее из виду ни на секунду.

– К сожалению, я не могу подъехать ближе, – говорит таксист и останавливается.

Ровно 14:57. «Слишком поздно», – думает Юлия.

– Выходи, – отрывисто говорит Линда, – я заплачу.

И как будто настойчивый тон голоса Линды был пультом дистанционного управления для ее конечностей, Юлия двинулась в путь. Она открывает дверь, и ее тело кажется заржавевшим. Как будто она не пользовалась им целую вечность. Она выходит из машины, палящий жар падает ей на макушку, солнечный свет ослепляет ее, когда она оглядывается. Ей нужно сориентироваться, и тогда она наконец поймет, где находится. Юлия хлопает дверью и идет. К ступенькам, ведущим к Фрауэнкирхе[8], мимо ресторанов и туристов, затем сворачивает на вторую улицу слева. Все пульсирует в ее голове: прекрасная погода, люди, собаки на поводках, дети в колясках.

Юлия бежит на задний двор мимо круглых столов кафе в сторону стеклянной двери с блестящей золотой пластиной, на которой видны отпечатки ладоней предшественников. Она прижимается к ней и толкает дверь. На мгновение она думает, как правильно отмечаться здесь, но эта мысль тут же исчезает в глубине ее разума.

Юлия чувствует дрожь в ногах, ее дыхание эхом отчаянно разносится по коридору. Она бежит по лестнице на третий этаж. Ступеньки высокие, Юлия задыхается. Подошвы ее туфель скрипят по темному каменному полу, а ее потные ладони скользят по металлическим перилам. Когда она добирается до верха, к ней подходит беременная женщина. Юлия не обходит ее, она просто бежит, проталкивается мимо нее. Женщина как-то это комментирует, возмущается, но Юлия ничего не слышит.

Коридор кажется бесконечным, гладкий пол и белые стены, двери, которые расходятся открываются и закрываются между гулкими шагами и картинами, которые маскируют бесплодность коридора.

И вот наконец вход в кабинет врача.

У Юлии болит бок. Ее нос пульсирует, будто кто-то постукивает по нему в ритме ее сердца.

Потом она стучит в дверь.

Линда находит Юлию в длинном коридоре перед запертой дверью на третьем этаже. Она сидит на коврике, подтянув ноги к себе, и плачет. Линда и пришла на нужный этаж по звуку ее рыданий. Издалека звук был ужасным, но теперь, когда она видит Юлию, ее вид до странности ей знаком. Даже слишком – такое она и представить не могла.

Проходит несколько секунд, в течение которых Линда ничего не говорит и не делает. Она просто стоит рядом с Юлией. Затем ее взгляд падает на табличку у двери. Групповая гинекологическая практика доктора Линднер. И ниже время работы. В последней строке написано: пятница с 9:30 до 15:00.

Везде тихо, слышно только плач Юлии. Звуки устрашающим эхом разносятся от каменных плиток и стен. Как далекий вой волка в лесу.

Если бы они с Юлией были подругами, она бы сочувственно положила руку ей на плечо. Она не знает, как вести себя в такого рода ситуации с врагами. Вероятно, ее здесь вообще не должно быть. Или ей должно понравиться, как быстро Юлия пала. Как она сидит, подтянув ноги, – почти сломленная. Так или иначе, Линда думала, что она будет чувствовать именно это – получать от этого удовольствие. Но теперь, когда все происходит не в ее мыслях, а в реальности, все как-то иначе. Никакого удовлетворения. А если и будет, то даже отдаленно не в той степени, которую Линда ожидала бы почувствовать. Может, прошло уже достаточно времени. Возможно, ее раны уже зажили. В любом случае, она стоит и сочувствует Юлии Нольде.

Линда достает пачку Tempo из рюкзака и протягивает ей.

– Вот, – говорит она. Ни слова больше.

Юлия смотрит вверх. Пухлое лицо в красных пятнах, глаза жутко воспалены. Засохшая кровь вокруг ноздрей, несколько трещин вокруг рта, настолько темные, что кажутся почти черными. Как маленькие веснушки, появившиеся в одночасье. Но хуже всего синяки. Они темнеют по всему лицу и медленно становятся фиолетовыми. Юлия моргает. Из носа сочится смесь крови и соплей, а губы потрескались.

Юлия протягивает руку и берет пачку носовых платков. Она тяжело сглатывает – что-то вроде благодарности. Она вытаскивает платок и осторожно сморкается.

Линда смотрит на нее и думает. О множестве вещей сразу. Она знает, зачем Юлия пришла сюда, по крайней мере, она может догадываться. Иначе зачем семнадцатилетней девушке сидеть на коврике возле кабинета гинеколога в пятницу днем и плакать? Вряд ли потому, что ей нужен новый рецепт на противозачаточные – тем более, что теперь у нее нет парня.

Линда глубоко вздыхает. Затем она говорит:

– Хорошо, пойдем.

Но Юлия остается на месте. Она прислоняется к двери, как мешок для мусора.

– Давай, давай, – слишком недружелюбно говорит Линда и слегка пинает Юлию ногой.

Снизу она выглядит ядовито. И ее взгляд говорит о том, чего она не скажет сама. Отвали. Оставь меня в покое. Уходи.

– Давай, – говорит Линда, протягивая ей руку. – Мы должны идти.

– Куда? – почти в отчаянии спрашивает Юлия. Ее лицо похоже на морду французского бульдога.

– К моему отцу, – говорит Линда через мгновение. – Он гинеколог.

Эдгар сидит, задумавшись, и проталкивает вилкой кусок цуккини с остатками томатного соуса себе в рот.

– Ладно, хватит, – говорит отец, откладывая столовые приборы в сторону. Эдгар морщится. Как будто его отец только что ворвался в комнату, а не все это время сидел с ним за столом. – Что случилось? Что тебя беспокоит?

– Меня ничего не беспокоит, – рассеянно отвечает Эдгар.

– Это из-за той девушки? Юлии? – Его отец игнорирует ложь. Но Эдгар молчит. – Что еще она написала? – спрашивает он. – Про бесполость?

Эдгар смотрит прямо на него. И он хотел бы сказать: «Спасибо, что напомнил», – но он ничего не говорит, а просто тыкает в другой кусок цуккини на тарелке.

– Давай не принимай это близко к сердцу, – ободряюще продолжает его отец. – Она просто глупая девчонка.

Эдгар замирает.

– Она не глупая, – отвечает он с необычайной резкостью.

– Действительно? – удивленно спрашивает отец.

– Да, – говорит Эдгар, – действительно.

Несколько секунд они смотрят друг на друга, отец и сын, – такая незнакомая ситуация.

– Разве ты не говорил, что почти не знаешь ее? – осторожно спрашивает отец.

– Да. – Пауза. – Я соврал.

– Ты испытываешь к ней чувства. – Это не вопрос, а утверждение.

Тем не менее Эдгар отвечает:

– Может быть.

– Хорошо, – говорит отец через некоторое время. – Тогда есть только одна вещь, которой я не понимаю.

Эдгар кладет вилку.

– Какая?

– Если ты действительно что-то чувствуешь к этой Юлии, – говорит его отец с таким взглядом, как будто он подбирает слова, и наконец продолжает: – Тогда почему ты спал с Линдой той ночью?

Эдгар смущенно смотрит на стол.

– Ты нас слышал? – тихо спрашивает он.

– Хм, ну ты же прекрасно знаешь, какая здесь звукоизоляция, – отвечает его отец.

Да, Эдгар это знает. Но он забыл. Когда он был в постели с Линдой, он все равно мало о чем думал. Собственно ни о чем. Ни о последствиях, ни о Момо, ни тем более о старых и тонких стенах.

– Эдгар, – тихо говорит его отец, и Эдгар поднимает взгляд. – Я очень люблю Линду – это не секрет. И я не против, если вы, ребята, занимаетесь сексом в этой квартире. – Короткая пауза. – Я имею в виду, пока ты несешь за это ответственность. – Эдгар снова тянется к вилке, словно ему нужно за что-то держаться во время этого разговора. – Но спать с девушкой, когда у тебя есть чувства к другой, – неправильно.

– Это не так, – отрывисто говорит Эдгар.

– А как тогда?

– Сложно, – отвечает Эдгар.

Его отец складывает руки на столе в ожидании – терпеливый жест, который показывает, что он не позволит обмануть себя простым ответом.

Итак, Эдгар прочищает горло и говорит:

– Между мной и Линдой это было в последний раз.

Его отец недоверчиво поднимает брови.

– Это не было похоже на последний раз.

– Нет? А как, по-твоему, звучит последний раз?!

Его отец одобрительно улыбается.

– Туше, – говорит он. – Так это был, – он кратко останавливается, – финал?

– Да, это был наш конец, – говорит Эдгар.

– Поэтический финал, – говорит его отец. И он совершенно серьезен. В его голосе нет ничего снисходительного, ничего издевательского.

Эдгару всегда было неудобно говорить о таких вещах с отцом, и в то же время это всегда было странным облегчением. Как откровенный вотум доверия. Преодоление своего стыда и типичных отношений отца и сына. Эдгар ценит близость с отцом. Он замечает это особенно в такие моменты.

– А эта Юлия и ты… – говорит его отец, но затем прерывается на середине предложения и позволяет остальной части вопроса парить в пространстве. Оно висит в воздухе, как сигаретный дым.

– Нет, – говорит Эдгар. – Ты читал ее записи.

– Я прочитал произвольную подборку текстов, и я не знаю, когда они были написаны и есть ли другие.

Эдгар все еще тыкает вилкой в цуккини.

– Что ж, мне достаточно того, что я прочитал, – бормочет он так тихо, что звук вилки по фарфору почти заглушает его.

Его отец кладет свою руку на руку Эдгара. Она тёплая и старая. – Все будет хорошо, вот увидишь.

– Конечно, – саркастически отвечает Эдгар. – Грубо говоря, я должен быть счастлив, в конце концов, мне больше незачем надеяться.

– Ты мог бы поговорить с ней, знаешь?

– Поговорить с ней? – Эдгар издает пренебрежительный звук. – Ты, должно быть, шутишь.

– Нет, совсем нет, – говорит его отец. – Большинство недоразумений основано на том, что люди не разговаривают друг с другом.

– Я бы не назвал это недоразумением, – отвечает Эдгар. – И разве ты не сказал, что она просто глупая девчонка?

– Неважно, что я о ней думаю. В конце концов, все зависит от того, что о ней думаешь ты, – говорит его отец.

– И что она думает обо мне, – парирует сын.

– Ну, на твоем месте я бы поговорил с ней.

– Ты не на моем месте, – холодно говорит Эдгар.

– Конечно, ты прав, – говорит его отец. – Что Линда говорит по этому поводу?

– О, Линда, – раздраженно говорит Эдгар.

– Так ты злишься и на Линду?

– Что значит злюсь? – спрашивает Эдгар, качая головой. – Я просто не могу понять ее. Она говорит, что хочет встретиться со мной после школы, но не появляется. А потом, когда я сидел на автобусной остановке, они с Юлией проезжали мимо меня на такси. Она и Юлия! Это было похоже на злую шутку. Я имею в виду, что она и Юлия из всех людей… Я просто не понимаю, – говорит Эдгар. – Но я начинаю думать, что все девушки ведут себя так.

– Да, – говорит его отец, смеясь. – Мне это кажется знакомым. Я тоже часто не понимал твою мать.

Эдгар поднимает голову, настолько пораженный тем, что его отец заговорил о его матери, что он даже на мгновение забывает о своем гневе.

– Правда? – спрашивает он.

– Правда, – отвечает его отец.

– А что, например?

Когда он спрашивает, это звучит как вопрос маленького и очень любопытного мальчика.

– Уф, – протяжно вздыхает отец. – Я не понимал тысячу вещей. Она была непредсказуема и совершенно нелогична. Время от времени мне действительно казалось, что мы принадлежим к разным видам млекопитающих. – Он качает головой. – Знаешь, иногда она сильно из-за чего-то расстраивалась, а буквально через день ее уже не волновали те же вещи. Это нельзя было понять. Ее нельзя было понять.

– Но ты любил ее…

Его отец кивает.

– О да, – говорит он. – А как иначе? – Тон, пропитанный грустью и ностальгией. Затем его отец смотрит на стену над обеденным столом, и Эдгар делает то же самое. Между черно-белыми фотографиями бабушек и дедушек, прабабушек и прадедушек, тети Рэйчел и его самого и отца мать улыбается им обоим. Знакомое лицо в старинной тонкой деревянной оправе.

– Ты так на нее похож, – рассеянно говорит его отец.

– Это наверное тебя раздражает.

Его взгляд и взгляд его отца встречаются.

– С чего ты это вообще взял? – спрашивает он с широко раскрытыми глазами.

– Я не знаю, – говорит Эдгар, – я полагаю, было бы трудно жить рядом с кем-то, кто напоминал бы мне любимого мертвого человека.

– Это не так, – отвечает его отец. – Это утешает.

Анита Нольде стоит рядом со своим шкафчиком. Она подносит сотовый телефон к уху и смотрит на план эвакуации, висящий внутри рядом с дверью раздевалки.

– Да, – приглушенно говорит она, выплывая из мыслей. – Да, я понимаю.

Она почувствовала странное предчувствие. Интуиция, только намекающая, неприятное ощущение. Она просто знала, что что-то случилось. Что она должна проверить свой мобильный телефон. А потом увидела одиннадцать пропущенных звонков. Длинный список из трех телефонных номеров, которые регулярно повторяются. И тогда Анита подумала о плохом. Все это означает неприятности. Звонки снова были из школы. Юлия солгала ей.

– Окей. И где она сейчас?

Сама Анита поражается, насколько сдержанно звучит ее голос после всего, что ей только что сообщили. Очень деликатные сообщения в блоге, тяжелый случай издевательства, кто-то сломал ее дочери нос.

Возможно, бесчисленные несчастные случаи и травмы Нели за последние несколько лет укрепили ее нервную систему. Множество звонков паниковавших воспитателей детского сада с просьбой забрать его как можно скорее. Или содержание разговора еще не дошло до нее. Дойдет позже. Через несколько минут или даже часов. Но чего она просто не понимает, так это того, как Юлии удалось все это от нее скрыть. Записи. И ноутбук. Почему она просто не пришла к ней с этой новостью? Она одна из тех матерей, с которыми нельзя разговаривать? У кого никогда не бывает времени? Одна из тех людей, которые настолько заняты добыванием денег, что упускают из виду своих детей?

– В каком отделении неотложной помощи она находится? – спрашивает Анита.

– Погодите, сегодняшний прием к врачу не имеет ничего общего со сломанным носом Юлии, – говорит директор, но в этом нет никакого смысла.

– Я не совсем понимаю, – отвечает Анита. – Что это за прием к врачу? – Затем Анита качает головой. – Нет, она мне этого не говорила.

Мать Юлии понимает, что она ничего не знает о своей дочери. Кажется, что она не заботится о ней. Что ей все равно. Вероятно, директриса подумает так же.

– А кто с ней пошел? – спрашивает Анита. – Это имя для меня ничего не значит. – Беспокойство поднимается в животе Аниты, оно грохочет в ее кишечнике. – Вы хоть знаете, куда они поехали? – Голос Аниты звучит твердо. Каким бы странным ни казался данный момент, внутри застрял комок гнева и страха. – Значит, вы не знаете, где она?

Анита хотела бы сказать еще кое-что. Например, что это ее обязанность как директора – знать такие вещи. Такое поведение идет вразрез с их обязанностями по надзору. И что она поступила крайне безответственно, когда просто отпустила ее дочь. Но Анита знает, что она не станет такое говорить. В конце концов, это она одиннадцать раз не ответила на звонок. Она единственная, кто не знает, к каким врачам ходит ее собственная дочь. Что она вообще ходит по врачам. До звонка госпожи Ферхлендер она ничего не знала о публикации каких-то записей в блогах или об их последствиях. Вот почему она ничего не говорит.

Вместо этого она продолжает смотреть на план эвакуации с его маленькими линиями, дверями и стрелками. Как будто это был выход из ее положения, а не просто выход из здания.

– Конечно, – говорит Анита. – Да, я немедленно еду к вам.

Она заканчивает разговор, гордая тем, что осталась прозаичной и вежливой, хотя и собиралась кричать. Затем она роняет мобильный телефон и делает несколько шагов. Затем идет к машине. Где она припарковалась? На стоянке или на улице? Потом ей приходит в голову: Снаружи, в крошечной щели между двумя BMW. Просто скажи об этой ситуации начальнику. Но Карлос не будет против, он хороший парень, отец троих детей, он поймет.

У Юлии сломан нос. Твоей Юлии. Обычно такое бывает только в фильмах. Анита представляет себе лицо дочери, это прекрасное мягкое лицо с маленьким носиком, который достался ей от отца. Он точно такой же, как у Патрика, только поменьше.

Затем Анита звонит Юлии. Три раза, четыре раза, пять раз. Снова и снова. Но Юлия не отвечает. Только ее голосовая почта. Это Юлия. Оставьте что-нибудь, и я вам перезвоню. Анита вешает трубку и пытается снова. Снова голосовая почта. На этот раз она оставляет сообщение. Ее голос звучит настолько тихо и прерывисто, что Анита пожалела, что это сделала.

Вдруг она уже сидит в своей машине. Она с трудом может вспомнить, как добралась до нее, и уж тем более не помнит, как она переоделась. Она смотрит на себя. На джинсы и белые ботинки на шнуровке. Странно, как устроен наш разум. Как он может отдавать приказы без нашего ведома. Одевайся, запри шкафчик, ищи ключи от машины в слишком большой сумочке, пока ты поднимаешься по ступенькам, снова позвони Юлии, поговори с Карлосом. По крайней мере, она это помнит. И как выглядел Карлос, когда она сказала, что у дочери сломан нос. Его лицо исказилось от боли.

Анита покидает помещение и едет по городу, как лунатик. На автопилоте. Слишком много мыслей в голове и злости в желудке. На себя. На Юлию. На ложь. В ней ядовито зарождаются тысячи чувств. Разве она не все перепробовала для своих детей? Разве она не работает как ишак? Она думала, что знает свою дочь. Она думала, что знает, кто она. Но она ничего не знает. Ничего не знает. Голос госпожи Ферхлендер разносится эхом в ее голове. «Юлия была очень взволнована приемом. Я предполагала, что вы знали». Анита потрясена. И ей интересно, какие тексты писала ее дочь. Тексты, за которые ее бьют. И что это за прием к врачу, о котором Анита не знает. Запись к врачу, которую Юлия явно скрывала от нее. После мысли, какой это может быть врач, Аните становится плохо.

В ту же секунду Анита замечает машину перед собой. Ей требуется мгновение ока, чтобы понять, что происходит, а разуму – оценить ситуацию. Затем она обеими ногами вжимает тормоз, включается антиблокировочная система, визжат шины, багажник чужой машины становится все ближе и ближе.

Затем она останавливается.

Сердце Аниты бешено колотится, мышцы сразу напрягаются ото лба до пальцев ног. Дрожь охватывает ее. Она была так близко. Так невероятно близко. Они с водителем впереди стоящей машины смотрят друг на друга через зеркало заднего вида. Долгий, неподвластный времени момент. Облегчение. Шок.

Затем загорается зеленый свет, и Анита с трудом включает первую передачу. Но она не может ехать. Ее колени слишком мягкие, а голова слишком пустая. Ощущение мокрой ваты. Когда водитель гудит позади нее, она не реагирует, она даже не вздрагивает, шок от произошедшего все еще слишком глубок. Второй сигнал, на этот раз более длинный и сильный, машина выезжает за ней и проезжает мимо. Анита игнорирует размахивание руками, которое она видит краем глаза. А также то, что водитель зовет ее через открытое окно. Вместо этого она смотрит на свои руки, крепко сжимающие руль. И на мертвенно бледные лодыжки.

Она стоит одна на перекрестке. Светофор снова загорается зеленым. А в зеркало заднего вида Анита видит приближающийся поток машин. Как стадо овец перед загоном. Затем она наконец-то трогается с места. Она говорит себе, что ей нужно сконцентрироваться. В противном случае она попадет в аварию и умрет, и у ее троих детей больше не будет матери. Она представляет себе свои похороны в закрытом гробу, потому что после такой серьезной автомобильной аварии открывать его было бы неразумно. При этой мысли у нее сжимается горло. Не по причине своей смерти, а потому что ей придется оставить своих детей. Три ее замечательных ребенка, которые, как она знает, лучшие и не заботятся о том, что говорят другие. С ней ничего не должно случиться. Потому что если бы с ней что-то случилось сейчас, по дороге на встречу в школу, Юлия никогда бы себе этого не простила. Юлия подумает, что если бы не она, то ее мать была бы на работе и не отвлекалась на свой страх в потоке машин.

И что бы ни сделала ее дочь, на каком бы приеме она ни была, она не должна нести такую вину.

– Ты уже делала тест?

Юлия игнорирует вопрос. Линду это не касается. Строго говоря, это никого не касается – и уж точно не Линду. С другой стороны, она все равно знает. Это уже не секрет, а громкая тишина, которая рядом с ними.

– Я тоже однажды попала в такую ситуацию, – говорит Линда. И Юлия смотрит на нее. – Эдгар при помощи своего пениса не только писает.

Юлия избегает ухмылки Линды. Ей не хочется улыбаться. Точно не после того, что уже успело произойти. Но Линда продолжает говорить.

– Эдгар хорош в постели, – говорит она. – Действительно хорош. – Юлия не хочет этого слышать. Обычно она ничего не хочет знать о сексе. Но еще меньше она хочет знать, насколько хорош Эдгар. – Твой забавный парень Леонард действительно мог бы чему-то у него научиться.

– Он не мой Леонард, – отрывисто говорит Юлия.

– Больше нет, это правда, – говорит Линда, а затем добавляет:

– Неужели он настолько плох?

– Мне обязательно на это отвечать?

– Нет, – говорит Линда, – хотя тебе может быть полезно поговорить с кем-нибудь, тогда тебе не придется записывать так много мыслей, которые позже будут опубликованы.

Юлия внезапно останавливается и хватает Линду за руку. Когда она понимает это, она немедленно отпускает ее. Они смотрят друг на друга. Солнце горит над ними в почти нереальном голубом небе, тротуар песчаный и яркий, и больше там никого нет. Пустая улица с трамвайными путями посередине, усеянная богатыми домами и лиственными деревьями. Как фон для сцены.

Линда скрещивает руки на груди и наклоняет голову. Отчасти забавно и отчасти вызывающе. Как будто она говорила: давай дерзай.

Но Юлия молчит. Потому что у нее болит лицо, она слаба и хочет пить. Как будто часть ее просто умерла, а она была только тем, что осталось. Лишь частичкой себя. Она чувствует себя тенью, как будто осталось только половина. И Линда стоит перед ней как дерево.

В какой-то момент Юлия отрывисто говорит:

– Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моей жизни.

Линда улыбается.

– Ну, я думаю, что я знаю достаточно.

Тишина.

Юлия и Линда продолжают смотреть друг на друга. Прямой долгий взгляд. Как армрестлинг глазами. Темно-коричневые против зеленых. Налитые кровью против гневных. Юлия проигрывает и отводит взгляд в сторону. Потому что Линда права. И потому что она ей помогает. Даже если Юлия понятия не имеет, почему.

Через несколько секунд она оглядывается на нее и спрашивает:

– Почему ты вообще мне помогаешь?

– Для этого есть несколько причин, – неопределенно отвечает Линда.

– Назови хотя бы одну из них, – настаивает Юлия.

Они изучают друг друга несколько ударов сердца.

– Из-за Эдгара, – отвечает Линда.

– Почему из-за него?

– Потому что ты ему нравишься, – говорит она. – И ты ему не понравилась бы, будь ты на самом деле таким дерьмом, каким я тебя всегда считала.

Юлия сглатывает и смотрит в сторону.

– Ну, думаю, что теперь я ему уже не нравлюсь, – тихо говорит она.

– Ну что ты, – отвечает Линда. – Он не хочет любить тебя, но любит.

Юлия облизывает губы и чувствует сухие, торчащие кусочки кожи. Ее глаза слепит яркий тротуар.

– Там, наверху, клиника моего отца, – говорит Линда, указывая на желтый дом на улице. Глаза Юлии следят за ее протянутой рукой. – Если нам повезет, он все еще на работе.

– А если нет? – напряженно спрашивает Юлия.

– Тогда я позвоню ему, и он вернется.

Момо лежит на кровати, раскрытая книга о Рут Бейдер Гинзбург лежит на животе, а Момо смотрит в потолок. Альбом Warpaint «Exquisite Corpse» играет фоном на повторе. Сейчас Момо слушает «Billie Holiday» – песню, которая нравится Линде больше всего. Момо проходится взглядом по лепнине, всегда одним и тем же маршрутом, из одного угла в другой и обратно. Один прямоугольник слева, один прямоугольник справа. Тем временем она задается вопросом, не произошло ли что-то между Эдгаром и Линдой прошлой ночью. Ее разум говорит «нет», но ее желудок настроен скептически. Это не имеет никакого смысла. Но Момо видит, она это чувствует. Даже если она, по общему признанию, склонна видеть то, чего нет, это тупое чувство гнева и незащищенности имеет причину. Она знает, насколько близки были Эдгар и Линда, насколько они близки и сейчас. И она знает, что основа их отношений – это жизнь. Больше, чем влечение, больше, чем любовь, больше, чем дружба.

Несколько дней назад между Линдой и ней все было хорошо. Они были вместе, и все было замечательно.

До дня рождения Эдгара.

Вплоть до ссоры между ним и Линдой. И последующего примирения поздно вечером в знакомой темноте его комнаты. Момо представляла совсем мало разговоров или вообще не представляла, и больше языка тела. От одной мысли о том, что могло случиться между Линдой и Эдгаром, у Момо внутри все сжимается. Она не может тягаться с ее прошлыми отношениями. Да и физически не успевает. Ей не нравятся мальчики – Линде нравятся. Момо никогда не сможет дать ей все, ее никогда не будет достаточно, никогда в том смысле, в каком ей достаточно Линды.

Момо кладет книгу и садится. Она тянется к своему мобильному телефону. От Линды по-прежнему нет новостей. Что, если она с Эдгаром? Что, если они снова будут вместе? Что, если она спит с ним? Ледяной пот стекает по спине Момо, и холод разливается по ногам. Кажется, она почти ощущает горькое чувство ревности, словно пленка, покрывающая ее слизистые оболочки.

Момо звонит Линде еще раз. Опять голосовая почта. «Вы набрали мой номер. Если вы хотите сказать мне почему, оставьте сообщение или положите трубку». Гудок пищит, и Момо вешает трубку. Видимо, вот оно – чувство, что Линда уходит от нее. Больше никаких звонков. И вдруг, без всякой на то причины, она начинает плакать. Как будто то, о чем она думает, – правда, а не предположение. Как будто Линда давно призналась ей, что спала с Эдгаром.

Момо вытирает слезы с лица, затем нажимает на последнюю запись в списке звонков. «Моя прекрасная Линда». Она сохранила «Моя прекрасная» как фамилию, над чем Линда смеялась. Момо никогда не знала, смеялась она над ней или это было смущение. Она собирается снова позвонить Линде, когда в дверь ее комнаты стучат. И на один иррациональный момент она надеется, что это Линда. Что у нее разрядился аккумулятор и что она просто поехала к ней, потому что хотела ее увидеть.

Но это не Линда. Это всего лишь ее мать.

– Не могла бы ты забрать Фриду из детского сада через полчаса? – спрашивает она. – Я совсем забыла, что у меня сегодня педикюр. Обычно он у меня по понедельникам, но на следующей неделе Вивьен уезжает в отпуск. Я, конечно, могу попросить твоего отца, если он придет домой пораньше, но я подумала, что сначала спрошу тебя…

– Хорошо, мам, – перебивает Момо. – Я заберу ее.

– Спасибо, дорогая. – Она смотрит на часы. – Ты должна быть там точно в 17:30, хорошо?

Как будто Момо никогда не забирала свою младшую сестру. Она сглатывает и кивает.

– Что думаешь по поводу вьетнамской кухни на ужин?

– Да, классно, – вяло отвечает Момо.

– Тебе заказать вегетарианские блинчики с начинкой и блюдо номер 47?

Момо улыбается.

– Да, спасибо, – говорит она.

– Линда придет позже? Я могла бы ей тоже что-нибудь купить.

– Я не знаю, я не могу до нее дозвониться, – отвечает Момо.

– Я просто принесу ей что-нибудь, да? Ей так нравилась жареная лапша…

Линда любит жареную лапшу.

– Да, верно, – говорит Момо.

– Хорошо, увидимся позже, – говорит ее мать. – Я вернусь около семи.

С этой фразой она закрывает дверь.

И Момо берет свой мобильный телефон, чтобы снова позвонить Линде.

Йенс Офербек хотел бы встать и попросить эту девушку уйти. Но это его работа. И Линда его дочь. Он может не понимать, почему она это делает, но он не может быть менее зрелым, чем его собственный ребенок. День выдастся тяжелым.

Поэтому он холодно говорит:

– Линда сказала, что это срочно?

Юлия Нольде избегает его взгляда и слегка кивает. Движение настолько краткое, что его можно было и не заметить. Она сидит напротив него с бледным как мел лицом, опущенными узкими плечами, почти сероватой кожей, даже более бесцветной, чем серый. Как будто она тяжело больна или никогда не выходит на улицу. А еще эти синяки под глазами. Нет, она ужасно выглядит. Очень отличается от его дочери.

Доктор Офербек немного выжидает, а затем, поскольку она все еще молчит, вопросительно поднимает руки.

– И что это за ЧП?

Юлия прикусывает внутреннюю губу, она нервничает, это видно и по ее беспокойным пальцам. Она вдруг становится похожей на ребенка. Как маленькая девочка, но в теле женщины. Большие красные глаза, взгляд, который все же очаровывает его, такой потерянный и испуганный. Как щенок или крольчонок. Это зрелище смягчает его, и к нему возвращается сочувствие.

Он кладет руки на стол – по словам жены, это доверительный жест – затем говорит:

– Что бы ни случилось, мы найдем решение. – При этих словах Юлия поднимает глаза, полные слез. «Очевидно же – крольчонок», – думает доктор Офербек.

Она тяжело сглатывает, это резкий звук в тихой процедурной комнате. Она начинает говорить, но не слышит своего голоса, затем откашливается и пытается второй раз.

– У меня задержка менструации, – еле слышно говорит она.

Йенс Офербек кивает. Он опасался чего-то подобного.

– Ясно, – говорит он, стараясь казаться дружелюбным. Никаких отцовских резких ноток, никаких проповедей о противозачаточных средствах, которые он так часто читал своей дочери. А все почему? Правильно. Он переживает такие вещи снова и снова. С одной стороны, женщины, которые очень хотят забеременеть, но не могут, и с другой стороны, совсем молодые девушки, которые залетают с первого раза. Это странный мир.

– Могу я задать тебе несколько вопросов по этому поводу?

– Да, – отвечает Юлия.

– У тебя регулярный цикл?

Юлия пожимает плечами.

– Я думаю да.

– Сколько дней проходит между одной менструацией и следующей?

– Может быть, двадцать шесть, двадцать семь?

Ее голос в конце вопросительно поднимается. Тогда он понимает, что она понятия не имеет. Спрашивать дальше нет смысла.

– Ты не отмечаешь, когда у тебя месячные?

– Нет, – звучит она смущенно, как будто сделала что-то не так.

– Это не проблема, – мягко говорит он. – В любом случае мы посмотрим, что можно сделать. – Пауза. – Ты помнишь, когда они были в последний раз?

– Да, – говорит она. – Седьмого апреля.

Доктор Офербек кивает.

– Ты уверена? – спрашивает он.

– Это было во время пасхальных каникул, – смущенно говорит Юлия, – мы ходили в кино, и я боялась, что могу протечь и это будет заметно на джинсах или на сиденье.

– Понимаю. Ты помнишь, как долго они шли? – спрашивает доктор Офербек. – Примерно?

– Четыре дня, может, пять.

Он записывает всю информацию в карточку Юлии.

– Очень хорошо, – говорит он, затем поднимает глаза. – И как долго ты была сексуально активна?

Юлия избегает его взгляда, услышав этот вопрос. Она подносит руку ко рту, как будто грызет ногти.

– Не так уж и долго, – пробормотала она, и это звучит как вопрос.

– Немного точнее? – интересуется Офербек, и Юлия сглатывает. – Причина, по которой я спрашиваю об этом, – продолжает он, – заключается в том, что первый половой акт может существенно повлиять на гормональный баланс. Так что в следующие недели, иногда даже месяцы, цикл меняется. Понимаешь? – спрашивает он.

Юлия смотрит на него и кивает.

– Ну? Когда произошел первый половой акт?

– Почти ровно десять недель назад.

В тот момент, когда она это говорит, Йенс Офербек внезапно понимает, что знает, с кем она спала. Что он даже знает имя мальчика – его и всех, кто упоминался в записях Юлии.

Он понимает, что не должен был этого делать. С другой стороны, поэтому его и вызвали к директору. Потому что его дочь якобы имела какое-то отношение к этому. Но разве в таком случае не было бы достаточно прочитать только одну из записей, чтобы войти в курс дела? Но он прочитал все. Так много слов, которые его не касались. Секреты девушки, которая не знала, кому еще довериться.

Доктор Офербек смотрит на Юлию. И чем дольше он молчит, тем беспокойнее она становится. Моргает быстрее, облизывает губы, громко глотает. Он говорит себе, что должен взять себя в руки, и складывает ладони на столе.

– У меня есть еще несколько заключительных вопросов, прежде чем я обследую тебя.

Юлия с облегчением выдыхает. Должно быть, она затаила дыхание. – Ты уже сделала тест на беременность?

Она кивает.

– Два, – говорит она. – Но результаты не были убедительными.

Юлия абсолютно напряжена. Руки у нее холодные, а шея твердая, как доска. Она наблюдает, как отец Линды что-то отмечает в ее карточке.

Затем он говорит:

– Очень хорошо. И как долго ты была сексуально активна?

Юлия не может вынести его взгляд, он камнем падает ей на колени. Во время секса она часто думала о радиоактивных веществах. А затем произошла авария на реакторе в Японии несколько лет назад. Эти изображения смешиваются с изображениями Леонарда, лежащего на ней. Когда это было точно? Юлия считает в обратном порядке. Она должна знать. Разве люди не запоминают дату своего первого раза? В тот день Юлия пошла к Леонарду, потому что он пообещал помочь ей с латинским. Она прекрасно знала, что латынь они учить не будут. Она даже книгу не взяла. Но она подумала надеть черное белье. Тот, что кружевное. Когда это было? После переезда и незадолго до того, как она забила на латинский. Юлия чувствует взгляд Офербека. Смесь ожидания и нетерпения. И как долго ты была сексуально активна?

Юлия сглатывает и наконец говорит:

– Не так уж и долго.

Ее сердце бьется быстро, она чувствует, как ее щеки горят.

– Немного точнее? – спрашивает доктор Офербек, и Юлия сглатывает. – Причина, по которой я спрашиваю об этом, – продолжает он, – заключается в том, что первый половой акт может существенно повлиять на гормональный баланс. Так что в следующие недели, иногда даже месяцы, цикл меняется. Понимаешь? – спрашивает он.

Юлия кивает. Она чувствует, как внутри нее поднимается что-то легкое. Как пузырьки воздуха.

– Ну? Когда произошел первый половой акт?

– Почти ровно десять недель назад.

Затем наступает тишина. Доктор Офербек смотрит на пациентку, но почему-то кажется, что скорее сквозь нее. Как будто их разделяет стеклянная перегородка, зеркально отраженная с одной стороны. Как в комнате для допросов. Он хмурится с серьезным, почти укоризненным взглядом, который снова проходит сквозь нее.

Юлия не знает, что сказать. Она испытывает лишь легкое ощущение в груди – будто пузырьки воздуха лопнули. У нее пересохло во рту, она громко сглатывает, и этот звук ей не нравится.

– У меня есть еще несколько заключительных вопросов, прежде чем я обследую тебя.

Юлия с облегчением выдыхает. Должно быть, она затаила дыхание.

– Ты уже сделала тест на беременность?

Она кивает.

– Два, – говорит она. – Но результаты не были убедительными.

– Хорошо. – Пауза. – Предохранялась?

– Презервативы, – отвечает Юлия.

– Значит, ты не принимаешь таблетки.

– Нет.

– Ты когда-нибудь была у гинеколога?

– Один раз, – отвечает Юлия.

– Ясно. Поскольку ты не сможешь сдать мне образец мочи, я сейчас проведу осмотр. Или ты все-таки сможешь сходить в туалет?

Юлия качает головой. Она почти ничего не пила, а вся остальная жидкость вышла с потом.

– Это не имеет значения, – сразу же говорит доктор Офербек. – В любом случае для начала я бы провел осмотр. Если результат будет неточным, мы всегда можем сделать анализ мочи. – Он улыбается. – Но я не думаю, что это будет необходимо. – Юлия смотрит ему в лицо. Очки, морщинки вокруг глаз, чуткий взгляд. Можно сказать, что он хороший человек. В отличие от нее. И хороший отец. – У тебя есть какие-нибудь вопросы?

– Нет, – шепчет Юлия. Когда она отвечает, то чувствует себя странно опустошенной. Как будто это просто раковина сидит на стуле.

Доктор Офербек встает и указывает на ширму рядом с ним:

– Тогда, пожалуйста, разденься.

Линда стоит у входа в кабинет отца перед аквариумом высотой с нее, который отделяет зал ожидания от стойки регистрации. Она всегда любила наблюдать за рыбками. Иногда в детстве она часами сидела перед синим простором, который с ее точки зрения в то время казался бесконечным. Затем она увидела, как беременные женщины приходят и уходят, маленькие животы, большие животы, огромные животы – выпирающие, как воздушные шары, прямо перед тем, как лопнуть.

Она сидела там много раз. Иногда в детском уголке с мелками и бумагой, иногда с головоломками, но большую часть времени она просто наблюдала, как плавают рыбки, и думала, что они выглядят так, будто умеют летать, – спокойствие в воде, которое завладевало и ею. Потом, когда отец брал ее за руку и они шли домой, у нее всегда поднималось настроение. Как будто ее заботы растворились в воде, пока в какой-то момент она не получила гомеопатическую дозу успокоительных.

Линда достает складную лестницу и корм для рыбок из-за прилавка. Пока она ждала, она пролистала несколько журналов, просмотрела последние сплетни британской королевской семьи: герцогиня Меган[9] снова осквернила свою честь чем-то безумно банальным, и прочитала несколько неинтересных статей о голливудских звездах: Блейк Лайвли[10] беременна в десятый раз, и Тимоти Шаламе[11], единственный актер, которого Линда обожает (ох уж это личико!), был замечен с молодой коллегой в Нью-Йорке.

Но Линда мысленно была в другом месте. Рядом. С Юлией. Линда убеждала себя, что это не ее проблема. Не ее дело. В любом случае, она относилась к Юлии намного лучше, чем та заслуживала. Она ей ничего не должна – наоборот. Если кто-то здесь кому-то и должен, так это Юлия ей.

И при этой мысли Линда внезапно осознала, что все кончено. Она отложила журнал в сторону и посмотрела в пространство, как будто там было написано, что она больше не злится. Больше не больно. Эта чахлая часть ее наконец зажила. Или просто умерла. В лучшем случае остался шрам, который кажется странным и болезненным при прикосновении, но больше не болит.

Затем Линда некоторое время стоит перед аквариумом. Она смотрит в синеву и позволяет знанию неокончательно поселиться в ней. В течение нескольких неподвижных минут она слушает, как голос отца чередуется с голосом Юлии, приглушенным, слов не различить.

Сейчас Линда стоит на стремянке и кормит рыбок. Все плывут к поверхности, жадно хватаясь за полупрозрачные хлопья. Они напоминают Линде рваную кальку или конфетти блеклых цветов.

Затем дверь процедурной приоткрывается, и выглядывает ее отец.

– Малыш, это займет какое-то время, – говорит он твердым шепотом. – Не можешь сходить домой и принести Юлии что-нибудь переодеться? Ее одежда в крови.

Линда слезает с лестницы и складывает ее одной рукой, держит корм для рыбок в другой.

– Конечно, – говорит она.

– И, может, ты принесешь с собой бутерброды? – хмурится он. – Ты, должно быть, вообще не ела… когда ты в последний раз что-то ела?

Линда пожимает плечами. Какое-то время назад.

«Вторая перемена?» – думает она.

– Принеси что-нибудь вам обеим. И, пожалуйста, объясни своей матери, что случилось, ладно?

– Будет сделано, – говорит Линда.

Отец улыбается ей и закрывает дверь. А потом Линда уходит в другой мир. Солнце ярче, чем раньше, а тени длиннее. Тень Линды похожа на великана у ее ног. Ее телефон вибрирует. Она должна наконец перезвонить Момо. Линда поступает с ней плохо. Из-за своей нечистой совести. Если бы она знала, что Линда сделала, Момо было бы больно. Линда никогда бы не сделала ничего, что могло бы навредить Момо. Но она это сделала. И она не жалеет об этом. Две истины, которые безвозвратно исключают друг друга в теории, но не на практике.

Линда достает из кармана телефон. В дополнение к бесчисленным пропущенным звонкам и сообщениям Момо она видит одно от Эдгара. Пришло минуту назад. Линда открывает его.

ЭДГАР РОТШИЛЬД:

Помимо того факта, что ты меня сегодня опрокинула – а я сидел у твоего гребаного велосипеда целый час – я просто хотел спросить, хорошо ли вы с Юлией провели день. И не придумывай никаких дерьмовых оправданий. Я видел тебя в такси.

Черт побери. Линда на мгновение закрывает глаза.

Затем она звонит Эдгару.

Звонит один раз, затем щелчок, затем дыхание Эдгара.

– Мне очень жаль, – говорит Линда, прежде чем Эдгар успевает что-то сказать, – я уже шла к тебе, но потом я увидела группу девушек, нападающих на Юлию. Я имею в виду, что они действительно НАПАЛИ. – Линда снова видит картину, как Юлия стоит на коленях на полу. – Черт возьми, Эдгар, одна из них сломала ей нос.

– Что? – потрясенно спрашивает Эдгар. – Юлии? Кто-то сломал Юлии нос?

– Да, – говорит Линда.

– Кто?

– Я не знаю, как ее зовут. Какая-то девушка. Я думаю, что она одна из тех, про которых были сегодняшние записи.

На короткое время слышна только тишина. Шаги Линды, тихий шум на тротуаре.

– Я так не думаю, – тихо говорит Эдгар, пока Линда размышляет о том, как сменить тему. Еще она ищет способ не говорить о поездке на такси. Она не хочет лгать Эдгару, но и не может сказать ему об этом.

– Как она сейчас? – нерешительно спрашивает Эдгар, словно ему все равно.

– Что ж, учитывая обстоятельства… – неопределенно отвечает Линда. – Ну, ей, по крайней мере, не нужна операция.

– Это хорошо, – говорит Эдгар, и Линда слышит, что он хотел бы сказать больше. Что ему тяжело не позволять себе любить Юлию. И что он до сих пор чувствует это, несмотря ни на что. Потому что вы не перестаете что-то делать просто потому, что это рационально. Между ними на несколько секунд наступает тишина, безмолвное понимание, не нуждающееся в словах. Затем Эдгар говорит:

– Если ты была в дороге, то ты не видела последний пост, да?

– Есть новые после утренних? – спрашивает Линда, свернув на улицу. Она видит остроконечную крышу своего дома между деревьями, которая словно машет ей рукой.

– Да, – говорит Эдгар. – Недавно залили в сеть. Примерно час назад.

Линда громко дышит.

– Думаю, я не хочу знать, о ком.

– Ты знаешь, о ком речь, – отвечает Эдгар.

Линда резко останавливается, затем говорит:

– Нет.

– Да.

Юлии очень хотелось сегодня утром надеть футболку длиннее. Ту, которая хоть немного прикрывает бедра. Но последние несколько дней она была слишком задумчивой. Слишком полно изношенных мыслей и страхов. Она не думала о том, каково это – ходить босиком и полуобнаженной по процедурной гинеколога. Теперь она необычайно отчетливо ощущает деревянный пол под ногами и прохладный воздух, окружающий ее икры, наготу ее ягодиц и ее стыд. Юлия впервые понимает, почему с ней это происходит. В этом моменте есть что-то нереальное. Вроде целый день. Как обрывки, брошенные наугад, не вписывающиеся в ее жизнь.

Юлия ставит одну ногу на другую. И ее тело будто существует отдельно. Как будто она смотрит со стороны, как идет через комнату в несколько метров, обе руки держатся за край окровавленной футболки, пытаясь дернуть ее вниз, ткань, которая тянется, но ничего не закрывает. Она никогда не чувствовала себя такой обнаженной, как сейчас. Разоблачение. Такое ощущение, что все ее чувства обострились. Как будто кто-то сделал их громче. Запах более интенсивный, смесь дезинфектора и теплого запаха кожи. Здесь прохладно, несмотря на жару на улице. Цвета богаче: зелень растений в горшках на окнах, тонированных, так что никто не может заглянуть внутрь. Блестящие хирургические стальные инструменты для осмотра, которые стоят на высоком столе рядом с креслом гинеколога, к которому Юлия приближается с бешено колотящимся сердцем. Секунды, которые кажутся минутами, бесконечны. Ноги, погружающиеся в грязь, – тяжелые якоря, которые не дают ей двигаться дальше.

Доктор Офербек поворачивается к ней. Он улыбается. И Юлия замечает, что он смотрит только ей в глаза. Уверенный, дружелюбный взгляд, по-отечески близкий. Ее собственный отец никогда не узнает, что произошло. Она никогда ему не расскажет. Но отец Линды знает все.

Он надевает резиновые перчатки и указывает на кресло для осмотра; все покрыто белой пеленкой. Как гигантским рулоном кухонных полотенец.

– Садись, – мягко говорит доктор Офербек.

Юлия делает то, что он сказал. У нее ледяные пальцы.

– Чуть дальше.

Она скользит тазом к краю.

– Да, вот так, – произносит врач и садится на небольшой роликовый стул. – А теперь просто положи ноги на эти штуки.

Он указывает на них. Две серые пластиковые вешалки, заставляющие Юлию широко раздвинуть ноги. Она сглатывает и откидывается, дрожа. У нее трясутся ноги, колени, руки. Она пытается расслабиться, но безуспешно. Что, если она действительно беременна? Что, если доктор Офербек сразу скажет ей об этом?

Возможно, он скажет: извини, что вынужден тебе сказать, но… Юлия покрывается потом. В ее голове мелькают тысячи картинок и предложений. Она не беременна. Она не может забеременеть. Они же предохранялись. Каждый раз. Юлия ненадолго закрывает глаза. Она просто хочет домой. Узнать, что все в порядке, а затем встать со стула, где она чувствует себя жертвой милосердия, в ловушке момента, который кажется бесконечным. Как будто она падает в пропасть.

Горячие слезы катятся по ее лицу. И вдруг она чувствует себя ужасно маленькой. Уязвимой, как ребенок. Как будто ее здесь не должно быть. Ни в этой ситуации, ни в этом кресле. Как будто она слишком юна для всего этого. Слишком юна и слишком обнажена.

Юлия внезапно вздыхает, не всхлипывая, но дрожа. Затем она вытирает щеки тыльной стороной ладони как можно незаметнее. Доктор Офербек не должен видеть, что она плачет. Странно, что в этот момент ей не все равно, что о ней думают другие.

– Итак, – говорит доктор Офербек, – давай посмотрим.

Это рутинный осмотр, движения, которые он уже делал сотни раз, а может, и больше. Он тянется к устройству, которое выглядит как очень тонкий металлический вибратор, соединенный кабелем с поворачивающимся экраном. Затем надевает на эту штуку презерватив.

– Тебе делали УЗИ влагалища при первом посещении гинеколога?

Когда Юлия не отвечает, доктор Офербек встает, и она качает головой.

– Хорошо, – спокойно говорит он. – Я буду очень осторожен, обещаю, это тебе не навредит.

Юлия смотрит на длинный прибор и не может представить, что это правда. Она этого не хочет. Ничего подобного.

– А есть просто узи живота? – спрашивает она прерывистым голосом.

– Да, есть, – отвечает доктор, пока он тянется к трубке и смазывает инструмент. – Но на данном этапе это нам не поможет. Этот тип УЗИ не делают до поздних сроков беременности. – Он катит табурет между ног Юлии, медицинская маска закрывает половину его лица. Видны только его глаза. Затем он говорит:

– Постарайся расслабиться и дышать спокойно.

В напряженной тишине у Юлии громко урчит в животе, все ее мускулы сжимаются одновременно. Затем она ощущает прохладный гель между ног и невольно задерживает дыхание.

– Две минуты, – говорит доктор Офербек. – И все закончится.

// опубликовано Юлией Нольде

Она назвала меня толстой. Не прямо, конечно, потому что Марлене никогда ничего не делает напрямую, всегда между строк, всегда намекает, чтобы в конце концов сказать, что она этого не говорила. Ненавижу таких людей. Людей, которые не умеют отвечать за свои слова. С другой стороны, я же тоже так делаю. Разве я не этим сейчас занимаюсь? Записываю свои мысли, потому что я не могу их произнести? Даже перед моей якобы лучшей подругой? Потому что я не научилась выражать свое мнение вне интернета и поэтому предпочитаю молчать? Нет, никто не любит, когда их критикуют. Мы все хотим быть идеальными. А Марлене хочет быть еще совершеннее. Я должна сказать ей все это в лицо. В ее лживое лицо. Прямо в глаза.

Сколько себя помню, так было всегда. Что бы ни случилось, это не имело к ней никакого отношения. Кто-то был слишком чувствительным или кто-то что-то неправильно понял, во всяком случае, она имела в виду не это. Конечно, нет. Потому что Марлене не ошибается. Она не виновата. Что совершенно абсурдно, потому что я не знаю никого, кто был бы виноват во всем больше, чем она. Может быть, только я сама.

На самом деле это глупо, я уверена, что это глупо, но после того взгляда я, вероятно, никогда больше не надену свой новый свитер. Полчаса назад я подумала, что он действительно неплохо на мне смотрится. Плотно, но не слишком в обтяжку. И подогнан так, что видно, что у меня есть талия. Наконец-то я не похожа на мешок. Я не только считала свитер красивым, но и чувствовала себя в нем красивой. Пока Марлене не склонила голову и не посмотрела на меня странным пристальным взглядом. Это был взгляд под названием ты-правда-думаешь-что-можешь-это-носить? Она не сказала ни слова. Ее рот был на замке, но глаза говорили о многом. Идеальный удар, не пачкающий руки.

Я знаю, что Марлене так себя ведет, потому что у нее комплексы. Это даже кажется абсурдным, потому что у такой, как она (почти идеальной снаружи), они есть. Она могла бы быть моделью. Она умная и веселая. С андрогинным телом, на котором все сидит идеально, как на чертовом манекене. С ногами, доходящими почти до шеи, и с этим характерным лицом, по-мальчишески красивым, с пухлыми губами. Одно из тех лиц, которые ты не забудешь. Но для всех она разная. Именно такая, какую от нее ждут: хорошая или плохая. Ее настоящую мало кто знает. Иногда мне кажется, что она так привыкла ко лжи, что сама ей верит. Как будто то, чего-то не видишь, – это неправда. Прямо как борозды и шрамы, которые она так тщательно скрывает каждое утро. Это работа визажиста. И настоящая причина, по которой у нее никогда не было парня. Она даже не признает этого. Причины, которые она называет, разнообразны и лживы. «У меня нет времени на парня», «Мне не нравятся эти идиоты», «Мне просто больше нравятся мальчики постарше». Все отговорки. Я не знаю никого, кто был бы так одинок, как Марлене. Она потеряна в этом мире.

Я давно это поняла. Ее саму и ее лживый мир. Как могло быть иначе? С семьей, такой идеальной снаружи и такой гнилой внутри. Родители, которые остаются вместе только потому, что являются номинальными руководителями семейного бизнеса. Слаженная команда. Ожидание, которое должно быть оправдано. Хотя у отца были тайные отношения с финансовым консультантом фирмы в течение нескольких лет, и он постоянно изменяет с некоторыми девушками, которые не намного старше его собственной дочери. Это унизительно.

Иногда мне кажется, что Марлене думает, что если она будет делать все правильно, если она будет достаточно совершенна, если она будет улыбаться им всем, она сможет сохранить свою семью. Она приносит радость за обедом. А Леонард – такой ведомый. Тот, кто смеется в нужных местах и поддерживает ее в этих несчастных попытках. Я часто сидела с ними за столом, и это было просто гротескно. Я имею в виду, что моя семья также сломана по-своему, как картина, разрезанная пополам. Иногда резко сдираешь корочку, и ранка снова кровоточит. Но, по крайней мере, это честно. В этом есть что-то очищающее. Будто из раны наконец-то удалили яд.

Он остается под замком у Миллеров. Скрытый за хорошим вкусом и накрашенными лицами, замаскированный деньгами, дорогой мебелью и домом, от которого захватывает дух при первом взгляде на него. И вишенка на торте – это близнецы, мальчик и девочка, такие красивые, что они нередко вызывают друг у друга странные эмоции. Светловолосые, высокие и правильные. Идеальные. Отец, играющий в гольф, и мать, которая занимается благотворительностью. Которые давным-давно разделили свои спальни и счета, потому что просто живут друг с другом много лет.

Я так и не поняла, как устроена игра, эта инсценировка, извне выглядящая жизнью. Наверное, производит хорошее впечатление. Судя по тому, что думают другие. Или все строится на утверждении, что мы беспокоимся о том, что думают о нас. Эта группа незнакомцев, которым все так охотно подчиняются. Марлене в совершенстве освоила эту игру. Она знает правила. Она знает, что делать. И поэтому она годами прячет свои шрамы от прыщей за слоями макияжа, который так обманчив. А в перерывах она позволяет матери два раза в неделю водить себя к косметологу. Каждый раз сопровождается фразами типа: «Не каждый должен знать, как ты на самом деле выглядишь». Или: «Ну, когда я была в твоем возрасте, у меня была прекрасная кожа», или: «Я не знаю, от кого ты это унаследовала, уж точно не от меня». Или: «О, моя дорогая, ты могла бы быть такой красивой. Какой позор».

Я знаю, что за маской и улыбкой Марлене совсем другой человек. Существо, которое я люблю как сестру. Неуверенную, настоящую и уязвимую. Настолько маленькую, что хочется ее обнять. Когда именно эта Марлене сидит напротив меня без макияжа и смеется – она беззаботна и свободна. Пока дверь в ее комнату не откроется и мать не посмотрит на нее. На этот образ, который не скроешь под косметикой. Как будто лицо дочери для нее невыносимо. Каждый раз Марлене сразу встает и исчезает в ванной. Вместо того, чтобы просто послать ее куда подальше. Этого было бы достаточно. Я так много раз хотела что-нибудь сказать. Но никогда не говорила. Вместо этого я много лет наблюдала, как Марлене глотает крошечные дозы яда. Как она пытается угодить маме и постоянно терпит неудачу. И весь свой гнев, который она носит в себе, она каждый день берет с собой в школу и вымещает на всех, кто не похож на других. Становится копией матери.

Пока я ее слушала (а чего только я от нее не слышала) – между нами все в основном было хорошо. По ее мнению, я была лучше только потому, что у меня чистая кожа. И потому, что я была не против прятаться в ее тени в течение многих лет. Нас разделяло то, что было между мной и Леонардом. И, может быть, до некоторой степени я критиковала ее из-за Джессики. В тот день я поняла, что у меня не должно быть собственного мнения, по крайней мере такого, которое слишком сильно отличается от мнения Марлене. Но настоящим смертельным ударом для нашей дружбы стал ее брат. Как будто я ее любимая игрушка и он меня у нее забрал. Вот что в них странно. Они пожертвовали бы друг другу почку не моргнув и глазом, но им нужны два кабеля для зарядки, потому что они просто не могут поделиться ими. Мне это даже нравится.

Годами я спала в постели с Марлене, мы все друг другу рассказывали и в какой-то момент просто остановились. До этого всегда были я и она. А с другой стороны она и Леонард. Марлене всегда в центре внимания. Девушка с доброй душой, которая с каждым днем становится все хуже. Леонард и я были на втором и третьем месте рядом с пьедесталом победителя. Марлене была именно такой: с лучшими оценками, играет на скрипке и виолончели, занимается вне школы, добровольно помогает в компании родителей, тайно курит время от времени, потому не хочет, чтобы ее мать знала, никогда не ходит плавать или не приближается к мальчику, потому что ее красные шрамы на щеках ни при каких обстоятельствах не должны увидеть, и ходит на университетские вечеринки, а затем пьяная возвращается домой.

Марлене была влюблена дважды и оба раза притворялась, что это не так. Она рассказала мне о Яне, но не о Томе. Я знаю это только из-за того, как она смотрит на него. Думаю, ее мать с ума сойдет, если Марлене придет домой с темнокожим.

Вообще-то Марлене можно пожалеть. И долгое время мне было ее жалко, потому что я знаю, как она выглядит изнутри. Потому что я знаю, кто она на самом деле. Вот почему я всегда оставалась рядом. Но теперь я считаю, что Марлене, которую я раньше так любила, давно задохнулась под множеством слоев своей лжи.

Когда Леонард стучит в дверь, он ожидает увидеть там свою рыдающую сестру. Он не может вообразить ничего другого – он только что все прочитал. Первоначально Леонард планировал игнорировать глупые посты Юлии и делать вид, что они не имеют отношения ни к нему, ни к его жизни. Но после того, как Густав написал: «ну, вы обязательно должны взглянуть на это», решение пришло само по себе, хотя он до сих пор и не знает, было ли оно правильным или нет. Он ненавидит свое любопытство. Зачем обращать внимание на то, что, как известно, только навредит? Тем не менее Леонард прочитал пост о своей сестре. О ней и его семье. И это правда, некоторые наблюдения Юлии нельзя сразу опровергнуть, хотя он и неохотно признает это. Более того, они до боли точны. Точное описание того самого фасада, который он сам презирал столько лет. Леонард сидел за своим столом и читал предложение за предложением. Истину за правдой. И когда он закончил, он встал, чтобы проверить, как там Лене. Потому что он хотел ее утешить. Потому что, по его мнению, единственной возможной реакцией на такой текст были бы слезы.

Но Лене не плачет. Она сидит на кровати спиной к стене, и выражение ее лица странно неподвижно, как будто она понятия не имеет, что случилось. Она слушает невыносимо красивую песню, которая связывает Леонарда с Юли. «All of them Dreams» Тома Розенталя. Юлия дала ему ее послушать на днях, вскоре после того, как они переспали. Момент, когда он чувствовал себя идеально. Когда он думает об этом, Лене внезапно поднимает взгляд и смотрит на него. С абсолютным спокойствием, которое выглядит сейчас слишком странно. Будто это ее лицо, только с чужими глазами.

– Ты знаешь? – осторожно спрашивает он.

– Ты имеешь в виду новую запись? – решительно спрашивает она. – Да, я знаю.

Леонард поражен.

– И ты в порядке? – Вопрос кажется ему странным, потому что это очевидно, она чувствует себя нормально. Слишком нормально.

Лене кивает.

– Как ты можешь быть в порядке? – спрашивает он, качая головой.

– Она права, не так ли?

Леонард стоит и не знает, что на это ответить. Да, может, она права. Определенно. Наверное, Юли была права и насчет него. Он никогда не спрашивал ее, нравится ли ей заниматься с ним сексом. Потому что ему было бы неловко упоминать об этом. И неудобно.

– Видишь ли, – говорит Лене, – ты тоже думаешь, что она права.

– Нет, я так не думаю, – отвечает он.

– Да, думаешь.

Леонард отпускает ручку, входит в комнату и закрывает за собой дверь.

– В отношении наших родителей – да, – признает он. – Она права.

– Не только в отношении наших родителей, – говорит Лене.

Леонард неловко садится на край кровати.

– Я просто не понимаю, как ты можешь быть такой спокойной, – спрашивает Леонард, и Лене ничего не говорит. Она просто сидит и тупо смотрит на него. – Мы должны были понять.

– Ага, – говорит она. – Раньше, чем ты можешь представить.

Другие

ДЖЕССИКА:

Когда я прочитала пост о себе, я просто испугалась. Честно говоря, я никогда никого не оскорбляла. Я не такая. Я имею в виду, не агрессивная. И я знаю, что это было бы не нормально. Конечно, это было бы не нормально. Что бы она ни писала, я не должна была этого делать. Но тогда я об этом не думала. Внезапно она оказалась в том коридоре, она просто прошла мимо меня как ни в чем не бывало. А потом я будто вышла из себя. Я знаю, это звучит как оправдание, но это была не я. Ну, конечно, это была я. Но не я такая, какая я на самом деле. Я бы никогда никого не ударила. И мне жаль, что я сломала ей нос. То есть я не знаю, я даже не знаю, как кого-то ударить.

МОРИЦ:

Это какое-то безумие, что все это принимает такие масштабы. Конечно, записи о Джесси и других были ошеломительными. Я имею в виду, эта запись была потрясающе дерьмовой: никто не хочет, чтобы его называли подлизой или беднягой. Я понимаю, честно. Но сломать Юлии нос из-за этого – чересчур. Конечно, не специально, я знаю, но нос сам по себе не ломается. Джесси сказала, что не хотела этого. Что она стояла совсем рядом с ней. И я ей верю. Она была совершенно измотана, когда позвонила мне. Тем не менее это немного странно, не правда ли? То есть какая-то девушка записывает несколько мыслей, и все остальные сходят с ума. Здесь что-то не так. Честно говоря, мне все равно, что думает Юлия Нольде. Почему всем так интересно? Разве у них нет собственной жизни?

ЭЛИЗАБЕТ:

Заслуживает ли Юлия того, что происходит? Не знаю, может быть. Что ж, она скорее невиновна. Остальные определенно этого заслуживают. Особенно этот засранец Леонард.

ГУСТАВ:

Ну, я долго говорил со своей девушкой обо всем этом. И то, что Юлия написала о Джессике и других идиотах, отчасти правда. Конечно, то, что Марлене сделала с Джессикой, было нехорошо, на самом деле это было совершенно неправильно, но Джесси могла сказать «нет». Я имею в виду, черт возьми, что бы Марлене ей сделала? Сломала бы нос? Злобная ухмылка. Извините, это было неуместно. Тем не менее. Когда запись о Марлене появилась в сети, моя подруга сказала: «Ну, я думаю, она опубликовала ее сама». И первым моим порывом было: какого черта такая девушка, как Марлене Миллер, должна оправдываться и скидывать пост о себе? Черт возьми, она богиня. Но потом я подумал об этом, и, черт возьми, это имеет смысл. Я имею в виду, Марлене абсолютный собственник. Особенно если речь идет о ее брате. Боже, он в большей или меньшей степени ее собственность. Я замечал это лишь два или три раза, но когда дело касается его, она может взорваться от гнева. Я признаю, что сначала я не верил, что Марлене могла бы сделать что-то подобное с Лео. Но потом мой друг сказал, что, грубо говоря, Марлене ничего не сделала своему брату. Совсем наоборот. По сути, она просто убедилась, что он узнал правду, а именно что его девушка играла с ним. То есть она почти оказала ему услугу. Да, теория немного натянута, но одновременно и нет. По крайней мере, если мыслить, как Марлене. И я думаю, что нужно быть похожим на нее, чтобы сделать что-то подобное. Надо быть умным. А Марлене умная. И решительная. Невероятно решительная. Если женщина чего-то хочет, она это получит. Так было всегда. И, боже, опубликовать эту статью о себе было бы гениальным ходом. Честно говоря, много кто до сих пор считает, что это была она. Она идеальная жертва. И не только из-за того, что написала Юлия – я имею в виду ее мать. Между прочим, могу только подтвердить, что эта женщина – бессердечная ведьма. Одна из тех, кто всегда улыбается. Серьезно, она всегда улыбается. Я не думаю, что она вообще может расслабить лицо. Я давно знаю Миллеров. Был у них много раз. Мы очень близки, Лео и я. Короткая пауза. Теперь я потерял нить. Где я остановился? Ах да. Единственный, кто действительно выиграет от всего этого, – это Марлене. Это она публикует записи, и чем дольше я об этом думаю, тем больше уверен, что это была она, потому что это объясняет ее постоянную вспыльчивость и злость ко всем. Настоящий зверь. Потому что она сама была жертвой дома. И это все понимают. Боже, я имею в виду, что это круто, не так ли? Тот, кто издевался, внезапно становится жертвой издевательств. Чтобы такое провернуть, нужно хорошенько все продумать. Он смеется. Или? Преступник внезапно стал жалким. А заодно Марлене отомстила бы Юлии за записи, которые она писала о ней. И она забирает обратно себе брата. Благодарный кивок. Марлене умна. Действительно умна. Она могла придумать что-то подобное. Пауза. Кроме того, это наконец объяснило бы, почему она никогда не обращала на меня внимания. Я имею в виду, что теперь это имеет смысл, с ее уродливой кожей и всем остальным.

Музыка тихо доносится из динамиков, она просто существует, как в кино. Как будто, как бы парадоксально это ни звучало, она описывает тишину момента. Тяжесть. И его важность. Все трое сидят в раздумье в машине отца Линды. И все пронизано тишиной. Сиденья, воздух, запыленные окна. Если бы это была сцена из фильма, все было бы с голубоватым фильтром. Линда это представляет. Медленное движение, солнечные лучи, ветер, кружащийся по ее волосам, крупные планы их лиц, только глаза, носы и рты. Отражения их душ в мимолетных взглядах. Единственное, что не подходит, – это сломанный нос Юлии. И камни на дороге. В воображении Линды они должны скользить, как по льду, почти в невесомости. Неровности делают момент слишком реальным. Как напоминание о том, что сейчас это настоящая жизнь. История одного человека – или история трех.

Но если бы это был все-таки фильм и если бы Линда могла выбрать подходящую песню на данный момент, это была бы «Otherside» от Perfume Genius. Меланхолично, обаятельно и немного жалко. Это была бы идеальная песня. У нее такое же внутреннее напряжение. Заряжается, как атмосфера перед молнией. И в то же время обнадеживает.

Линда смотрит через лобовое стекло на улицу, краем глаза замечает, как отец слегка поправляет очки на носу – он делает так каждые несколько минут, рефлекторно. Он выглядит сосредоточенным и задумчивым, держа обе руки на руле. Юлия неподвижно сидит на заднем сиденье, настолько неподвижно, что почти получается подумать, что ее больше нет, – и в то же время она присутствует, как если бы машина была заполнена ею.

Линда собирается повернуться к Юлии, но ее мобильный телефон вибрирует. Машинально она смотрит на светящийся дисплей у себя на коленях и читает имя Эдгара. Всего одно предложение рядом с ним.

ЭДГАР РОТШИЛЬД:

Забыл сказать: думаю, Момо что-то подозревает.

Светофор загорается красным, отец Линды останавливается и включает поворотник. Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так. Момо что-то подозревает. Дерьмово, думает Линда. Снова вибрация. Снова Эдгар.

ЭДГАР РОТШИЛЬД:

Подумай о нашем уговоре.

И Линда отвечает:

Я сделаю это.

Зеленый свет загорается, и ее отец давит на газ.

– Не мог бы ты потом отвезти меня к Момо? – спрашивает Линда, и ее голос звучит странно громко в далекой тишине.

– Конечно, – устало говорит ее отец.

– Но только если это не проблема.

– Все хорошо, малышка, – отвечает он, кладя руку ей на шею. Линде нравится, когда он так делает. Это самое безопасное чувство в мире. Совершенно особенное тепло, как будто оно только в его руке. Или только когда его рука касается ее шеи сзади.

– Спасибо, – говорит Линда.

– Не волнуйся, – говорит ее отец. Они поворачивают налево, проезжают огромную парковку Lidl и проезжают под железнодорожной веткой. Линда чувствует себя в другом городе. Как будто она внезапно оказалась в Берлине. Ее отец медленно сбавляет скорость. – Какой дом? – спрашивает он, глядя через зеркало заднего вида на Юлию.

– Тот, что на углу, – говорит она, указывая на него.

Отец Линды доезжает до места, затем останавливается во втором ряду и выключает двигатель.

– Мне пойти с тобой? – спокойно спрашивает он.

Юлия качает головой.

– Спасибо, – говорит она. И еще через две секунды добавляет. – За все.

Отец Линды кивает. Маленький жест, который содержит больше человечности, чем могли бы содержать любые слова. Обмен признательностью через зеркало заднего вида.

Затем Юлия расстегивает ремень безопасности, хватает свой рюкзак и выходит. Она обходит переднюю часть машины, склонив голову, затем внезапно останавливается и смотрит в стекло. На Линду. Прямо ей в глаза.

Есть много взглядов. Может быть, даже бесконечное количество. Но Линда запомнит именно этот. Потому что он только для нее. На мгновение он мелькает в ее голове. Как и общие мысли. Как будто они обе знали в тот момент, что таким люди тебя в жизни не увидят. Глаза Юлии говорят: «Спасибо. И мне очень жаль».

Линда улыбается ей. Затем ее отец заводит машину, и Юлия вбегает в дом.

Анита Нольде больше двух часов смотрит в окно. Иногда из кухни, иногда из гостиной, потому что так она может следить за обеими частями дороги. Она нервничает и внутренне напрягается, словно ждет катастрофы, бури библейских масштабов, а не дочери.

Чтобы отвлечься, Анита наконец идет по магазинам. Обычно она делает это вечером, когда все уже раскуплено, или просит у Юлии какие-то вещи, но сегодня у нее было время. Больше времени, чем она привыкла, несколько часов, в которые ей следовало бы работать. Когда она зашла домой, было тихо. Неторопливая тишина, которой она могла бы насладиться, если бы ее мысли не вращались постоянно вокруг Юлии.

Анита разложила продукты и убралась в квартире. Помыла все. Ванну, умывальники, полы, да даже окна – то, к чему она никогда не притрагивалась. И при каждом звуке, каким бы слабым он ни был, она на мгновение останавливалась, потому что думала, что это Юлия пришла домой. Но это была не она – просто соседи. А потом в какой-то момент время перевалило за 17:30, и Аните пришлось забрать Нели и Мари из детского сада. Она сказала себе, что Юлия обязательно будет дома к ее приходу. Но это было не так. Дома никого не было, Юлия была где-то в другом месте. Одна или нет – Анита понятия не имела. Никто не говорил ей, как часто придется волноваться, когда у нее будут дети. Ее об этом никто не предупреждал. Об ответственности и сплошном ужасе.

Она стояла в коридоре с ключами в руке, пока Мари и Нели направились босиком в комнату Юлии, а затем разочарованно обнаружили, что ее там нет. Прежде чем они успели что-нибудь спросить, Анита погрузила их в ванну. Она сидела на закрытой крышке унитаза и смотрела, как они плещутся. Когда они посмотрели на нее, она заставила себя улыбнуться, в ней чередовались беспокойство и гнев, как в теннисном матче между равными по силам соперниками. Затем проснулись совесть и голос, который сказал ей, что это ее вина, потому что она слишком плохо заботится о своих детях. Потому что она плохая мать, очень плохая мать.

Она вытащила пробку из ванны и наблюдала, как фиолетово-серовато-лиловая масляная вода булькала и исчезла в канализации. Потом она снова позвонила Юлии. Снова и снова оставляла сообщения на голосовой почте, как волны на суше. Даже сейчас она слышала только записанный голос дочери, но не ее реальный.

Примерно в этот момент Анита начала плакать, а потом приготовила поесть. Только тогда она заметила, как долго она этого не делала – ничего не готовила. И как часто, пока Юлия делала это за нее, она курила у окна гостиной. Анита заплакала еще сильнее. И она с облегчением смогла обвинить в слезах едкий запах лука, когда Мари и Нели с мокрыми волосами в пижамах нашли ее на кухне. Их лица застыли при виде Аниты. На нее смотрели большие глаза и красные от теплой ванны щеки. И она сказала:

– Все хорошо, дорогие, все хорошо, просто лук. – Затем она положила спагетти «Болоньезе» на две тарелки, посыпала сверху тертым сыром и молча наблюдала, как ее дети атакуют еду.

Теперь они играют по соседству в своей комнате, еще полчаса до того, как им пора ложиться спать. Анита убирается. И, ополаскивая сковороду, она задается вопросом, как она могла подумать, что так хорошо знает свою дочь. Она вспоминает, как много раз гордо говорила другим, насколько они близки, она и Юлия, насколько хороши их отношения. Совершенно смешно. Что она о ней знает? За исключением того, что она живет в половине комнаты между ванной и гостиной и ходит в школу каждый день? И она даже этого точно не знает. Анита мало того что не знала о том, что ее дочь уже занимается сексом, и уж тем более не знала о том, насколько этот секс был плохим. Она не знала, что ее дочь была одной из популярных девочек или что Марлене много лет была лидером своего класса. И что они вместе издевались над девушкой – той самой девушкой, которая сегодня сопровождала Юлию к врачу. Для Аниты это было в новинку. И имя Эдгар для нее тоже ничего не значит. Как будто ее дочь была незнакомкой, о которой ей рассказывал другой человек.

Анита была в шоке, когда директор Ферхлендер показала ей сайт Юлии. После записи о Джессике она не знала, как на все реагировать. Потому что она просто не могла поверить, что ее дочь могла это написать. Ее Юли. И тогда она поняла, что знает только ее часть. Ту, с которой она разговаривает приблизительно по часу в день. Девушку, которая читает своим маленьким братьям и сестрам. Которая обнимается с ними перед ужином и готовит для них. Девушку, которая старается поддержать маму любыми способами.

Анита сидит на диване и думает, как эти два человека могут уживаться в одном теле. И в этот момент она слышит, как хлопает дверца машины, и, следуя интуиции, подходит к окну. И там она видит Юлию. Как она проходит мимо капота темного Passat, внезапно останавливается и смотрит на кого-то за лобовым стеклом. Анита не видит, кто сидит в машине. Она неподвижно стоит у окна, одной рукой придерживает белую занавеску в гостиной и смотрит на дочь, которая уже идет дальше. Водитель машины заводит двигатель, но ждет, пока она не исчезнет в доме, затем уезжает.

Анита решительно идет через кухню в коридор с колотящимся сердцем. Она слышит скрип старых ступеней, возвещающих о прибытии Юлии, и открывает дверь квартиры. Свет падает на деревянный пол, как прожектор.

Когда Юлия поднимает взгляд, их глаза встречаются, и в ту же секунду Анита закрывает рот руками – автоматическая реакция на то, что она видит. Юлия поднимается по оставшимся ступенькам, проходит последние несколько метров по коридору к двери квартиры, затем теряется в золотисто-желтом световом конусе. Миниатюрное маленькое создание, почти женщина. В белой футболке, которая ей не принадлежит, в черных джинсах, которые ей не принадлежат, и с лицом, которое почему-то ей тоже не принадлежит. Анита успевает прочитать надпись на футболке: Зачем быть расистом, сексистом, гомофобом или трансфобом, если можно просто молчать?

Они смотрят друг на друга и ничего не говорят. Анита ищет дочь под синяками. Как будто они были одеялом, которое она может снять, а милое лицо Юлии появится под ним, укрытое, как будто она просто спит. Анита никогда раньше не видела таких красных глаз. Так много полопавшихся капилляров. Веки Юлии опухли, а переносица, которая раньше всегда была такой узкой, широкая, как у боксера. «Теперь это уже не нос Патрика», – думает Анита, в то время как они с Юлией продолжают смотреть друг на друга в тишине, полной слов и упреков. Как будто коридор был полон ими – от ног до потолка.

А затем, как только Анита собирается перевести дух и сказать все, что до тех пор сдерживало безмолвие, Юлия начинает плакать перед ней. Громкие и душераздирающие рыдания. Это вой, которого она не слышала от дочери, она даже не знала, что та на такой способна. Звук, который так глубоко ее трогает, так глубоко, что она не может не плакать вместе с ней. Как будто боль Юлии была ее собственной. Как будто она и ее дочь были неразрывно связаны. Одна душа в двух телах.

И, не задумываясь, Анита делает шаг к Юлии и крепко ее обнимает.

Другие

ФРАНЦИСКА:

Мне никогда не нравилась Марлене Миллер. Она никогда мне особо не мешала, вероятно, потому, что мой старший брат много лет назад обещал прибить ее, если она что-нибудь мне сделает, но я видела, что она делала с другими. Если бы меня спросили, я бы сказала, что у нее нет души. Но теперь, когда я знаю, что творится у нее дома, мне почти жаль ее. Я имею в виду, что я никогда не была суперпопулярной или что-то в этом роде, но у меня есть друзья, и я в ладу со своей семьей, особенно с сестрой и мамой. И я определенно не идеальна, но, по крайней мере, мне не нужно прятаться за толстым слоем макияжа, чтобы выйти из дома. Не думаю, что это была она. Я имею в виду, кто бы мог выложить в Интернете что-то подобное о себе? Это было бы безумием.

Я все еще верю, что это была Линда. У Линды больше причин для мести Юлии. Ей и всем вовлеченным сторонам. Да, хорошо, я признаю, что запись об Эдгаре не очень хорошо вписывается в картину, но, возможно, он знал об этом. Может, она показала ему текст и они вместе спланировали, как это провернуть. Два рисковых аутсайдера. Что ж, для меня это звучит довольно правдоподобно. В любом случае более правдоподобно, чем то, что это была Марлене Миллер.

ЭЛИЗАБЕТ:

Я почти не знаю Юлию, я не обменялась с ней и тремя предложениями. И я не имела никакого отношения к Марлене. Поверила бы я, что она разместила запись о себе, чтобы отвлечь от себя подозрения? Конечно, да. Но это не значит, что это была она.

СТЕФАН:

Конечно, это была Марлене. Все так говорят. Кроме того, кто бы еще это был? Кто-то вроде нее идет по головам, чтобы получить то, чего захочет. Кто-то сказал мне на днях, что она сильно завидует Юлии, своему брату и всем остальным. Он явно был безумно влюблен в Юлию. По крайней мере, так это выглядело. Хотя я тоже думал, что Юлия в него влюблена, а это было не так. Тем не менее. В любом случае, Марлене было бы удобно выставить себя жертвой. Конечно, я не знаю, была ли это она на самом деле. Может, это был кто-то совсем другой. Но я думаю, это была она. Я имею в виду, что все так говорят.

КЕРСТИН:

Хотела бы я узнать, как она выглядит без макияжа. Однозначно плохо, правда? Иначе эта тема не поднималась бы. Жаль ли мне Марлене? Ну, я бы сейчас не смогла ответить. В лучшем случае из-за матери ее история звучит убедительно. Но судя по всему, что мы видим, Марлене все равно опубликовала записи сама.

По крайней мере, так говорит Верена. Но она также убеждена, что Марлене все написала сама, и я больше в это не верю. Деннис – мой друг – тоже слышал, что это она. И почему-то мне кажется, что это правда. Да-да, наверное, это Марлене.

ЛЕА:

Ну, я не думаю, что Марлене Миллер имеет какое-то отношение к этому делу. Все говорят об этом, как будто что-то знают, но это чушь собачья. Они болтают только о том, что слышат. Сначала все думали, что это Эдгар, потом якобы Линда, а теперь все думают, что это Марлене. Честно говоря, держу пари, что это был совсем другой человек. Кто-то, кого мы никогда не заподозрим.

Фрида сидит рядом с Момо на своем высоком стуле и болтает ногами. Они накрыли стол раньше, потому что их мама вернется с ужином в любую минуту. На самом деле на стол накрывала только Момо, но Фрида хотела помочь, поэтому Момо подняла ее, чтобы она могла поставить бокалы рядом с тарелками. Тем временем Фрида говорила о детском садике, обо всем, что важно в ее мире. Кукольный домик, качели на холме в саду, где она всегда играет, новые цветные карандаши, и самое главное: торт, который мама одного ребенка принесла с собой сегодня, потому что это был его день рождения. Его зовут Пауль, и он очень нравится Фриде.

– Но не так, как тебе нравится Линда, – сказала она.

А потом Момо остановилась и спросила:

– Что ты имеешь в виду? – Фрида со стыдом отвернулась и скривила свое личико. Как будто у нее не было слов для такого объяснения. – Ну же, – сказала Момо и пощекотала ее.

– Ну, точно так же, как мама любит папу, – сказала Фрида, подняв ладони вверх и согнув плечи, движение, которое говорило: «Ты прекрасно знаешь, о чем я». И Момо это знала. Но она бы не подумала, что ее младшая сестра узнает. Что она увидела то, что она скрывала от родителей в течение нескольких месяцев.

Затем они продолжили накрывать стол как ни в чем не бывало. Фрида ходила по кухне на своих коротких ножках; на голове у нее два хвостика. При виде этого Момо почти переполнилась любовью. Маленькое личико с миндалевидными глазами и крошечным ртом, прямая челка, волосы чуть светлее черных, кожа бледная, как у куклы.

Затем Момо слышит ключ в замке, за которым следует цоканье высоких каблуков ее матери, звук отражается эхом по выложенному плиткой коридору. Через несколько секунд она входит на кухню с тремя бумажными пакетами, улыбается.

– Ты голодна? – спрашивает она, и Фрида преувеличенно кивает, как делают только дети. – А ты, милая? – спрашивает она Момо.

– Да, и я тоже, – говорит она.

Ее мама кладет пакеты на буфет, и от них пахнет солено и пряно, комнату накрывает волной тяжелого, но приятного аромата.

Сначала ее мама целует Фриду в щеку, а потом и ее. Затем она вытаскивает боксы с едой, ставит рядом с посудой и говорит:

– Так Линда не придет?

И как раз в этот момент, когда Момо делает вдох, чтобы ответить, звонят в дверь. Ее мама, Фрида и она смотрят друг на друга, затем Фрида выбегает в коридор. Момо следует за ней, и ее сердце бьется излишне быстро в сложившейся ситуации. Как будто оно уже догадалось обо всем и узнало Линду.

Фрида тянется к дверной ручке, она просто дотрагивается до нее кончиками пальцев, но ей все же удается опустить ее. Дверь открывается, на пороге стоит Линда. Как подарок, который кто-то оставил в качестве сюрприза.

Вместо того, чтобы поздороваться, она говорит:

– Прости, что не ответила на звонок.

Фрида переводит взгляд с Момо на Линду.

– День был действительно сумасшедшим. Если ты позволишь мне, я все объясню позже.

Момо физически чувствует облегчение, словно мерцание распространяется внутри нее. Потом она начинает плакать. А потом она понимает, что часть ее уже ожидала, что ее бросят. Эта часть уже подготовилась к разрыву отношений. Как больной ждет страшного диагноза.

Момо чувствует, как сестра сжимает ее ногу, как если бы она была маленьким животным. Фрида всегда так поступает, когда Момо грустно, – начинает обнимать ее руки, ноги, в зависимости от того, до чего она может дотянуться. Момо громко сглатывает в тишине.

– Мне очень жаль, – снова говорит Линда, вытирая слезы с лица Момо и притягивая ее к себе. Прежняя гравитация исчезает. Пронзительный дискомфорт, изнурительные мысли, которые Момо запретила себе произносить вслух, но не могла перестать думать об этом. Стоять в этих объятиях, тело к телу с Линдой, как если бы больной зуб наконец перестает болеть.

– О, Линда, ты все-таки пришла! – Голос матери Момо эхом разносится по коридору, и Момо мгновенно отпускает Линду. Так быстро, как будто ее обожгли. Затем они неловко встают бок о бок, Момо с таким выражением лица, как будто ее поймали за чем-то запрещенным.

– Я заказала тебе поесть, – говорит ее мать Линде. А потом всем: – Давайте, пора кушать, а то все остынет.

Линда стоит рядом с кроватью Момо. Она никогда не чувствовала себя плохо в этой комнате, но теперь чувствует. Момо пыталась поцеловать ее, фактически сразу после того, как она закрыла за собой дверь. А перед этим она коснулась Линды под столом, провела по колену, затем по внутренней стороне бедра. Момо украдкой посмотрела на нее, когда мать поднялась, чтобы открыть вино. И Линда хотела бы близости с ней сейчас. Целовать ее и раздевать, касаясь ее кожи. Ей хотелось бы всего этого. Чтобы трогать ее и смотреть, как она кончает. Но Линда не двигается, она все еще стоит рядом с кроватью, на которой сидит Момо, и натягивает футболку через голову. Горит только прикроватная лампа, остальную часть комнаты окутывает серая тьма, напоминающая Линде о ночи с Эдгаром.

Момо расстегивает бюстгальтер. Она делает это медленно и сексуально, стягивая лямки с плеч руками, сантиметр за сантиметром. Она смотрит на Линду тем застенчивым, страстным взглядом, который вызывает в Линде нечто необъяснимое. Затем бюстгальтер падает на пол. Такой черный, что его проглатывают тени. Линда смотрит на Момо, которая встает на колени топлес на кровати и ждет. Как будто ее груди были наживкой, а Линда – рыбой. И обычно этого было бы достаточно, потому что Линда любит грудь Момо. Но сегодня что-то в ней борется с этим. Влечения нет. Она идет против того, чего хочет ее тело. И ее беспокоит не только Эдгар. Ложь, которая кажется непреодолимой преградой между ней и матрасом, высотой с башню. Но Момо тоже врет. И такое чувство, будто она никогда не признается в том, что их связывает. Линда поняла. Она все еще боится. Это непросто, она это знает. Не у всех есть понимающие родители. Но ситуация в коридоре была неправильной во многих отношениях. Как Момо вырвалась из рук. Как будто голос ее матери ударил ее током.

Проходят секунды, а Линда по-прежнему не двигается, не подходит к Момо, не целует ее, не трогает ее, настроение превращается в странное беспокойство. Тишина, которая теперь просто существует. И вдруг Момо кажется еще более обнаженной. Состояние, которое выходит далеко за рамки наготы, далеко за рамки физического состояния. Она тянется к своей футболке и прикрывает ею грудь.

– Что происходит? – спрашивает Момо.

И Линда не знает, что сказать. Как об этом сказать. О том, что произошло, она едва ли в состоянии вообще говорить. Она спала с Эдгаром, и это сильно ранит Момо. При мысли об этом Линда сглатывает и смотрит в пол. Она хотела бы рассказать Момо все здесь и сейчас. Но ей не позволено. Тем не менее сейчас Линда злится. Хоть это и она лжет, у нее есть свои секреты. Но ее чувства тоже ранили.

Линда с самого начала сказала Момо, что не хочет отношений только за закрытыми дверями. Нет любви, которая маскируется под дружбу, которая длится только ночью в темноте, а затем снова запихивается в ящик на рассвете, который закрывается герметичной крышкой от мира с первыми лучами солнца. Она сказала Момо, что не будет торопить ее. И что это нормально, если она не хочет рассказывать об этом своим родителям, потому что это решать ей, когда она расскажет им, если вообще расскажет. Но Линда не хочет встречаться втайне. По крайней мере, в долгосрочной перспективе. Она сказала, что это решение Момо и что она примет любое ее решение. Но это должно быть правильно для обеих. А потом Линда сказала ей, что любит ее. И что ей не стыдно за свои чувства. Она сказала, что ей все равно, что о ней думают другие. И что, по крайней мере, в долгосрочной перспективе она хочет быть с Момо только в том случае, если Момо чувствует то же самое. Даже если она не сможет публично признаться в том, что любит ее.

Линда знала, что на это потребуется время. Она должна подождать, потому что это большой шаг. Шаг, который никого нельзя заставить сделать, каждый должен делать его в одиночку. Она бы пошла с Момо. Она бы была там. На ее стороне. Но сейчас в коридоре, когда Момо внезапно отстранилась от нее, испуганная и смущенная, Линда с болью осознала, что Момо никогда ничего не скажет. Ни сейчас, ни через год. Может быть, когда-нибудь, когда она переедет. Может, даже тогда. То, как Момо, да, почти отпрянула от нее, было для Линды как пощечина. Как будто она физически сделала то, что никогда не могла выразить словами: а именно то, что ей было стыдно за Линду. И если не за Линду, то за чувства к ней. Как будто они настолько отвратительны. Будто ее чувства – ошибка. Как будто все было бы проще, если бы Линда была парнем.

Момо ползет по кровати. Затем она замирает рядом с Линдой, надевает футболку и смотрит на нее.

– Что с тобой? – спрашивает она. – Почему ты плачешь?

Тушь попадает Линде в глаза, и она моргает.

– Что случилось? – с любовью спрашивает Момо и кладет руки Линде на плечи. – Ты можешь мне рассказать.

Они сидят друг напротив друга в этом сером полумраке и смотрят друг другу в глаза. Лица похожи на тени: одно наполовину освещено, другое скрыто. Линде нравятся глаза Момо. Эта немного странная форма, которая делает ее такой уникальной, темно-карие, обрамленные длинными ресницами.

– То, что случилось в коридоре сегодня, – наконец говорит Линда. Всего лишь одно предложение. Больше не нужно. А потом:

– Думаю, я хочу пойти домой.

Юлия не может припомнить, чтобы когда-либо говорила так открыто с мамой. Словно своими словами она сносила стены. За несколько недель до этого в Юлии все постепенно накапливалось: беспокойства и страхи забивали ее все больше и больше. И сегодня это внезапно вырвалось из нее. Она просто не могла больше нести этот груз. Внутреннее давление. Ее взорвало. Она сидела в слезах, со страшными мыслями, с пересохшим горлом. Время от времени ее рассказ прерывался внезапными рыданиями и икотой.

Они говорили обо всем. Сначала зло и расстроенно, громким шепотом на кухне, рядом с детской комнатой.

– Что это был за визит к врачу? И почему я не знала об этом? – У ее матери, должно быть, было предчувствие, потому что когда она сказала, что это был гинеколог, Анита только на мгновение закрыла глаза, а затем отвернулась, чтобы налить воду для чая. Когда она закончила, они прошли в гостиную и сели рядом друг с другом на диван, обе с чашкой чая, странно спокойные внутри, это спокойствие распространялось по комнате, как аромат лаванды. Мать Юлии сделала глоток и затем спросила:

– Сегодняшний прием к врачу… Зачем ты туда ходила?

Юлии было стыдно, она смотрела себе на колени, как будто они были разбиты, как будто они были здоровыми до того, когда об этом узнала ее мать. Тем не менее она сказала ей. Что она боялась забеременеть – хотя они с Леонардом действительно всегда использовали защиту. Правда только презервативы. И что она узнала только сегодня на приеме, насколько презервативы ненадежны. Офербек показал ей всю информацию в брошюре. Ежегодно 18 из 100 женщин беременеют, несмотря на использование презерватива.

– А потом у меня была задержка, и я не знала, что делать, – сказала Юлия.

– Поговорила бы со мной, – холодно и спокойно ответила ее мать. И немного разочарованно.

– Я хотела этого, – защищалась Юлия. – Я хотела тебе сказать. Я даже стояла перед дверью твоей комнаты, хотела постучать, но потом ты заплакала. А потом я уже не смогла. – В этот момент ее мать виновато отвернулась. – У тебя и так много забот. И я не хотела тревожить тебя своими.

– Я твоя мать, Юли.

И это предложение было таким большим и таким непонятным, что Юлия не могла на него ответить.

– Итак? – спросила ее мать после тихой паузы. – Ты. Я имею в виду, ты беременна?

– Нет, – ответила Юлия.

Затем они посмотрели друг на друга прямым, честным взглядом, как будто они открыли друг другу врата своей души.

– Ты бы рассказала мне обо всем этом, если бы не случилось того, что уже случилось?

– Я так не думаю, – ответила Юлия. – Но я рада, что мы поговорили.

– Я тоже, – сказала ее мать, убрала свой чай, чай Юлии и обняла ее. Юлия не знает, сколько сейчас времени. Половина вечности закончилась слишком быстро. А потом они продолжили разговор. О записях Юлии, о Джессике и о том, как она напала на Юлию, о Линде, которая помогала ей, хотя у нее не было причин помогать, о Леонарде и о ее первом разе, который Юлия представляла иначе. После этого ее мать сказала Юлии, что она хотела бы, чтобы у нее все сложилось по-другому. Правильный мальчик в неподходящее время. Они говорили об Эдгаре и о том, насколько он нравится Юлии, и, в конце концов, о Линде и о том, что они с Марлене делали с ней годами.

Вечер был похож на нескончаемую исповедь. Часы, которые с каждой минутой очищают душу Юлии. Как будто на ее груди раньше были камни. И на ее плечах, и на голове. И с каждой правдой, которую она признавала, они падали с нее. Как корочки с заживших ран. Там под ними ждала бледно-розовая кожа, уязвимая и тонкая, словно начало чего-то нового.

Мать Юлии делает глоток чая и спрашивает:

– Зачем ты это делала? С Линдой.

Юлия хотела бы солгать. Сказать что-то менее отвратительное, чем правду.

– Думаю, потому, что она была толстой, – отвечает она.

– Вы издевались над этой девочкой, потому что она была толстой? – спрашивает мать, и хотя она пытается скрыть пренебрежение в голосе, оно все равно проявляется, но по-другому. Дрожь, отчасти гнев и отчасти шок от того, что ее дочь способна на такое.

– Да, – говорит Юлия. – Мы издевались над ней, потому что она была толстой.

Ей трудно в этом признаться. Потому что это заставляет ее и Марлене казаться такими же пустыми и поверхностными, какими они были, какими они могут быть и до сих пор. И потому что это неправильно. Настолько очевидно неправильно, что она хочет провалиться сквозь землю. Тем не менее они это делали. Они издевались над Линдой, потому что она была толстой. И неуверенной в себе. И чем-то отличалась от других.

– Почему ты принимала в этом участие? – спрашивает мать.

Юлия колеблется.

– Сначала это было забавно. Тогда все было не так уж плохо. Мы просто немного задевали Линду, вот и все. А потом в какой-то момент это перестало быть смешным. И я была слишком труслива, чтобы что-то сказать. – Мать долго смотрит на нее, она не кивает, но ее глаза говорят, что она понимает. – Кроме того, Марлене была моей лучшей подругой. Казалось, что было бы неправильно нанести ей удар в спину, особенно потому, что я была единственной, кто знал, как хреново с ней обходятся дома.

Мать Юлии вопросительно хмурится:

– Что? А что у нее происходило дома?

– Происходит, – говорит Юлия. – Но тогда было еще хуже. Родители Марлене больше не разговаривали друг с другом, это был чистый ужас. За обедом всегда была тишина. Не было сказано ни слова. И Марлене очень напряженно пыталась всех подбодрить. Потом она рассказывала о своих хороших оценках или шутила. – Юлия качает головой. – Это было действительно навязчиво. Думаю, она просто не выдерживала тишины. А потом это стало ее ролью. Милый ребенок, который не ошибается. – Юлия смотрит в потолок. – Леонард ничего не говорил, он вел себя так же, как его родители, но Марлене не могла, она хотела, чтобы все было хорошо. Чтобы их родители снова полюбили друг друга, чтобы они остались семьей.

– Ох, – произносит ее мать. – Она просто хотела того, чего хотят все дети.

– Я была бы счастлива, если бы папа переехал.

Ее мать наклоняет голову.

– Правда? – спрашивает она. – Ты была бы счастлива?

– Ну, может быть, не совсем счастлива, но так было бы лучше, – пожимает плечами Юлия. – Его почти никогда не было рядом. А когда он был с нами, то атмосфера была дерьмовой. Он был в плохом настроении, а тебе было грустно. Ты так много плакала тогда и… – Пауза. – Да, если честно, я была рада, когда он уехал. Но переехать сюда для меня было намного сложнее.

– Я знаю, – говорит ее мать. – Я бы предпочла остаться в старой квартире. – Она делает глубокий вдох, а затем громко выдыхает. – Может быть, когда-нибудь мы сможем позволить себе переехать туда снова.

– Мне сейчас здесь действительно очень нравится, – говорит Юлия. – Немного похоже на другой город. Как будто мы начали все заново.

Затем они обе улыбаются. Как будто все сказано. И все в порядке. Несмотря на то, что ситуация по-прежнему остается дерьмовой. В принципе почти не меняется. У ее матери по-прежнему слишком мало денег и слишком много работы, самые сокровенные мысли Юлии по-прежнему доступны всем в Интернете. Некоторые из людей, которые были неотъемлемой частью ее жизни в течение нескольких месяцев, а некоторые из них в течение многих лет, вероятно, никогда больше с ней не заговорят. И правильно. И все же Юлия в этот момент чувствует себя хорошо. Как будто все внимание вернулось к тому, что действительно важно. Не мелочи жизни, не то, чего она боится, не то, что думают люди, или то, чего не хватает, а то, что есть. И люди, которые останутся, даже если она этого не заслужила.

Этот вечер с ее матерью, этот момент, этот самый момент – результат всего, что с ней когда-либо происходило: каждого мгновения и каждого неправильного решения. Без плохого секса, записей и сломанного носа Юлия все равно была бы той, кем была раньше. Той, кем она совсем не хотела быть. Кроликом Леонарда, тенью Марлене, попутчиком.

Может, Линда права. Когда тебе есть с кем поговорить, тебе больше не нужно так много записывать. И Юлии есть с кем поговорить.

Линда приходит домой. Лучик света падает из гостиной на террасу, где ее родители сидят и вместе выпивают по бокалу красного вина. Дверь в сад открыта, но свет свечи дает Линде знать, что она их только побеспокоит.

В течение одной, может быть, даже двух минут она стоит у наклонного кухонного окна и смотрит на пламя, его огонек нервно мерцает, отражается в столешнице, в легком вечернем бризе. И в любовно склоненных головах родителей.

Линда хотела бы им все рассказать. О том, что произошло с Момо. И о ночи с Эдгаром. Возможно, они бы даже обрадовались этому. А потом Линда расстраивалась бы и обвиняла их в том, что они не дали Момо шанса, и тогда они говорили бы много правильных вещей. А она кивала бы. Они бы соглашались друг с другом и перечисляли ситуации, в которых они были очень милы с Момо. А потом они спросят, почему Линда спала с Эдгаром, когда она так сильно переживает за Момо. Уверена ли она, что между ней и Эдгаром действительно все закончилось? То есть что это происходит не без причины. Линде даже не нужно разговаривать с родителями. Она знает, что услышит и как ответит. И, кроме того, у них был бы взгляд, который сводит Линду с ума. Взгляд «а мы в твое время». Иногда Линде кажется, что ее родители сразу родились родителями. Без надоедливого обходного пути детства и юности.

Линда задается вопросом, разочаровались бы они в ней, если бы узнали правду. Сложно сказать. Иногда они хиппи – совершенно свободная любовь и они против ярлыков, но вдруг они снова становятся абсолютно разумными. По-видимому, они втайне надеялись, что Линда и Эдгар, которого они, даже если никогда не признаются, всегда любили немного больше, чем Момо, будут вместе. Линда слышала это только один раз. Тогда ее мать тихо сказала отцу:

– Ну, Момо немного странная.

Отец промолчал. В любом случае Линда ничего не услышала. Но он, вероятно, кивнул. Определенно. Ее родители почти всегда соглашаются друг с другом.

Нет, Линда им об этом не расскажет. Может, ей стоит просто поговорить об этом с Эдгаром. Только, к сожалению, он часть проблемы и определенно скажет то же самое, что и вчера. Подумай о нашем уговоре. Но Линда не может поговорить с Момо на эту тему. Может, ей просто стоит посмотреть фильм. Или заняться спортом. Но для этого уже поздно. Спортзал закрывается через двенадцать минут.

Она могла бы спросить своих родителей, есть ли у них что покурить. Но облегчило ли это проблему? Или родители бы лучше ее поняли. Дорогая, это все переживания. Или: О, малышка, это всего лишь часть взросления. Линда не в настроении советоваться с кем-то. Особенно с родителями.

Лучше всего просто пойти в комнату, лечь на кровать и послушать музыку. Она может включить что-нибудь на Netflix, какой-нибудь сериал, который она не смотрит; она в принципе их не смотрит. Потому что она слишком много думает или зависает в Instagram. Или позвонить Эдгару, тогда она может хотя бы поговорить о ситуации с Момо. Но пока она думает об этом, она уже слышит голос Эдгара в своей голове: Я сразу сказал тебе, что Момо не из тех, кто выйдет из шкафа. По крайней мере, сейчас. Может быть, когда-нибудь. И это правда. Это именно то, что он сказал тогда. И Линда тоже это знала. Потому что Момо из тех, кто сделает все, чтобы угодить своему отцу – даже если понадобится, она станет гетеро.

Линда прислонилась к стене, не в силах пошевелиться, как будто она запуталась в собственных мыслях. Мысли о Момо, об Эдгаре, о ночи с ним и о дне, проведенном с Юлией. О том моменте, когда она вдруг осознала рядом с аквариумом, что все кончено. Что ее прошлое больше не принадлежит ей. По крайней мере, не так, как раньше. Как будто оно было змеиной кожей, которую Линда наконец сбросила спустя годы. Она вспоминает выражение лица Юлии, когда она стояла перед машиной. Момент, который показал ей, что она понятия не имеет, кто такая Юлия Нольде на самом деле. Может быть, даже та, кто ей понравился бы при других обстоятельствах. Или, что еще хуже, тот, кто ей нравится, а не хотелось бы.

Линда бросает взгляд на улицу. На смеющуюся мать и отца, который целует ее в лоб, как если бы это было самое нормальное явление в мире после стольких лет брака; затем она отворачивается и идет к холодильнику, как обычно, когда не знает, что ей делать. При виде двух целых поддонов сливочного йогурта, которые принесла с собой ее мать, уголки ее рта поднимаются вверх. Клубника и вишня, манго-ваниль – два любимых вкуса Линды; страчателла и малина. А еще есть пудинги со сливками. Одного стаканчика уже нет. Линда знает, кто успел его съесть.

Она думает, какой выбрать, вишневый йогурт или шоколадный пудинг, когда ее отец внезапно появляется позади:

– Ну, на твоем месте я бы съел шоколадный пудинг.

Линда поворачивается к нему. Он стоит рядом с кухонным столом с двумя пустыми фужерами.

– Потому что я не могу гарантировать, что один из них будет там завтра.

– Понятно, – отвечает Линда. – Что, если я хочу оба?

Ее отец смеется.

– Тогда ты точно моя дочь, – говорит он. – Я раньше всегда все смешивал.

После этого ответа Линда закрывает дверцу холодильника ногой, кладет вишневый йогурт на крышку пудинга и, теперь уже свободной рукой, берет маленькую ложку из ящика для столовых приборов. Это была последняя.

– Черт возьми, – говорит ее отец, заметив, что случилось, – это значит, что мне нужно убираться завтра утром.

– Да, да, это и значит, – удовлетворенно говорит Линда.

– На самом деле это несправедливо, потому что тебя здесь не должно быть, – говорит ее отец, наполняя бокалы. – Разве я не отвез тебя к Момо?

Линда избегает его взгляда.

Несколько секунд он молчит. Когда она все еще не отвечает, ее отец спрашивает:

– Между вами что-то случилось?

– Нет, – говорит Линда, – не совсем.

– Ну?.. – спрашивает ее отец.

– Это долгая история.

– Мне нравятся долгие истории, – говорит он. – И твоей матери тоже. Почему бы тебе не выйти и не рассказать нам?

– Я не хочу вас беспокоить.

– Мы пьем вино, ты ешь йогурт и пудинг, мы разговариваем, – пожимает плечами ее отец. – Звучит как довольно хорошая комбинация, если хочешь знать.

– Но вы зажгли свечи, – говорит Линда.

– Если хочешь, я могу их потушить.

Линда смеется.

– Нет, – говорит она, – таких жертв не нужно. Я пойду и посмотрю фильм.

– Точно?

– Да, – отвечает Линда.

Ее отец кивает.

– Ну что ж. Ты знаешь, где нас найти, если передумаешь.

Затем он подмигивает ей и исчезает с наполненными фужерами на террасе.

Когда Линда входит в свою комнату чуть позже, ее сотовый телефон вибрирует. «Это наверняка Момо», – думает она, ставит две упаковки йогурта на покрывало и смотрит на дисплей. Но новое сообщение не от Момо. Это от Эдгара.

ЭДГАР РОТШИЛЬД:

Я стою перед домом Юлии. Стоит ли мне позвонить в звонок?

Незадолго до этого

Эдгар стоит перед домом Юлии. Он вышел на пробежку около часа назад, как обычно каждый вечер. И вдруг он оказался на ее автобусной остановке. Он этого не планировал, это просто случилось. Как будто что-то неосознанно заманило его сюда.

Эдгар пошел по ее улице. Он знает, где она живет. Даже номер дома. Юлия однажды упомянула адрес в одном из разговоров. Кстати. Адрес Эдгар все-таки записал, хоть это и звучит неправильно и в принципе это не его ума дело, где она живет.

Он смотрит на фасад, который в свете фонаря выглядит серым и коричневым. Он не знает, на каком этаже живет Юлия. Если расположение звонков соответствует действительности, то это будет одна из квартир на первом этаже. За исключением второго окна справа, все они темные. Эдгар задается вопросом, может ли освещенная комната быть комнатой Юлии. Он не знает, чего на самом деле от нее хочет. Конечно, не поговорить с ней. Но зачем еще он сюда пришел? Вряд ли просто постоять на тротуаре.

Эдгар обычно выбирает другой маршрут. Всегда один и тот же. Его ноги этот маршрут запомнили, как дети запоминают дорогу в школу. Эдгар не думает, когда бежит, он просто бежит. Его ноги берут на себя управление. Как будто они были лошадью, которую Эдгар оседлал. Но сегодня все было иначе. Сегодня он внезапно оказался здесь. Будто произошло короткое замыкание.

Отец много что за сегодня успел наговорить. Эдгар услышал много рассказов о своей матери, некоторые из них он слушал впервые. Он и его отец говорили о ней весь день. До вечера. Эдгар пожалел, что не записал разговор, чтобы слушать его снова и снова. Как его отец описывает голубое платье, которое носила его мать, когда отец впервые ее увидел. Это был особенный синий цвет. Смешно, но он не знал названия, цвет был похож на колокольчик или немного темнее. Она распустила волосы. Они были светло-каштановыми и до плеч. И они так хорошо пахли.

Долгие годы они и словом о ней не перекинулись, в лучшем случае на что-то намекали. По сей день. Как будто 22 мая было подходящим временем. Нарушить эту тишину.

Оба плакали. Но это были разные виды слез. Эмоции, грусть, сострадание. Как будто эмоции из разных глубин выходят на поверхность внутри. И каждая история, и каждое воспоминание проникали в Эдгара немного глубже. Это была ностальгическая боль, потому что Эдгар знал, что образы в его голове всегда будут отличаться от того, что было на самом деле. Фантазия, составленная из слов отца. Не реальность. И все же гораздо более реальная, чем все, что он знал о своей матери до этого.

Они вместе смотрели старые фотоальбомы. Четыре или пять. Они наполнены моментами, которые его родители хотели запечатлеть. Их свадьба, поездка в Италию, мать Эдгара беременна, а затем с ним на руках. Эдгару было трудно поверить, что это он – эта маленькая штука в серо-синем одеяле. Начало человека на руках матери, которая будет скучать по своей жизни. Просто этого она еще не знала.

Отец Эдгара проигрывал ему пластинки, песни, под которые он танцевал с матерью, песни, которые мать пела ему, когда он был совсем малышом. И на одной из них сердце Эдгара сжалось, как будто его отец сжал его в кулаке и раздавил, как перезрелый плод. Болезненная красота сохранилась в памяти, о которой он не подозревал.

Сразу после этого его отец сказал:

– Каждое воскресенье она готовила нам рисовый пудинг. Рисовый пудинг с корицей.

В тот момент, когда слова вырвались из его рта, Эдгар сломался. Слезы и осознание пришли так внезапно, что он был полностью ими охвачен. Он закрыл лицо руками и плакал, как мальчик, который ужасно стыдится этого, но ничего не может с собой поделать. И его отец понял. Может, даже лучше, чем Эдгар. Может, лучше, чем кто-либо другой.

Позже, когда Эдгар успокоился, он спросил хриплым голосом:

– Почему я думаю о ней, когда чувствую запах липы?

И его отец ответил:

– Неужели ты помнишь? – Эдгар кивнул. – Этот запах она любила больше всего. Запах цветущей липы.

Вот почему Эдгар сейчас здесь. Потому что он расстроен и зол внутри. Потому что он никогда не заговорит с матерью, ни слова, как бы он ни хотел. Потому что слова Юлии ранили его, но он по-прежнему заботился о ней. И потому что он хотел бы быть тем, кто просто позвонит в ее дверь. Тем, кто не думает о последствиях, просто делает. Позвонить в дверной звонок и посмотреть, что из этого выйдет. Но Эдгар не такой. Он все продумывает до конца, все возможные варианты. А потом уже становится поздно. Еще один упущенный момент, как и многие в его жизни.

Эдгар достает из кармана сотовый телефон и пишет Линде сообщение. Два предложения трясущимися пальцами.

ЭДГАР РОТШИЛЬД:

Я стою перед домом Юлии. Стоит ли мне позвонить в звонок?

Затем он ждет. И в тот момент, когда он собирается снова заблокировать свой телефон, потому что это кажется ужасно идиотским – спрашивать ее об этом, под именем Линды в верхней части экрана появляется пометка «онлайн». А потом: «печатает…»

Эдгар облизнул губы. Он потный и уставший. Он должен пойти домой, быстро принять душ и что-нибудь почитать. Так было бы лучше всего. Он даже не знает, зачем написал Линде. И уж тем более зачем он сюда пришел. Оба поступка были максимально глупыми.

Его телефон вибрирует.

ЛИНДА:

Может быть, лучше ей позвонить? Уже довольно поздно.

ЭДГАР РОТШИЛЬД:

Я бы с радостью. Но у меня нет ее номера.

ЛИНДА:

Ты бы не позвонил ей, даже если бы у тебя он был.

Эдгар раздраженно выдыхает. Потому что она права. Но он ей этого не пишет. С одной стороны, потому что он не хочет признаваться в этом самому себе, с другой стороны, потому что она уже знает.

ЭДГАР РОТШИЛЬД:

Как бы мне ни нравилась наша гипотетическая небольшая дискуссия, у меня нет ее номера. Так что мы, вероятно, никогда не узнаем, что я буду или не буду делать в этом случае.

ЛИНДА:

Что, если у меня есть ее номер?

Эдгар смотрит на сообщение.

ЛИНДА:

Она дала мне его сегодня. Хочешь, скину?

Один голос в голове Эдгара кричит да, другой – нет. Между тем слова Юлии мелькают в его голове, как лента новостей со светящимися красными цифровыми буквами. Худой. Слабое костлявое тело. Как маленький мальчик, которому пенис нужен только для того, чтобы пописать. Бесполый.

Он не может с ней разговаривать. Он даже не знает, о чем он может с ней поговорить. Сначала он просто думает, потом пишет.

ЭДГАР РОТШИЛЬД:

Я не могу с ней говорить.

ЛИНДА:

Хм, разве ты не хотел позвонить в звонок?

Эдгар не отвечает, он борется с собой, одиноко стоящий на тротуаре неудачник, который бегает за девушкой в прямом смысле этого слова.

ЛИНДА:

Ты все еще там?

ЭДГАР РОТШИЛЬД:

Да. Но я собираюсь домой. В любом случае спасибо за внимание.

Он отправляет сообщение, затем снова запускает свой плей-лист под названием «Давай беги» и убирает сотовый телефон. Он все еще может чувствовать ответ Линды, вибрирующий сквозь тонкую ткань тренировочных штанов, но игнорирует его.

Когда начинается «Leave Me Lonely» Hilltop Hoods, Эдгар убегает. Его ноги ударяются об асфальт быстро и медленно.

И с каждым метром, который разделяет их с Юлией, он становится легче и тяжелее. И то, и другое одновременно.

Суббота, 23 мая

Юлия в ванной. И с закрытыми глазами кажется, что ее проблем никогда не существовало. Как будто она проснулась сегодня утром в параллельном мире, где никогда не боялась, что забеременеет. В мире, где этой главы даже нет. Юлия невесомо плывет в воде, легкое тело с еще более легкими мыслями. Как маленький надувной матрас на озере.

– Просто твой гормональный баланс нарушен, такое случается, – слышит она. Доктор Офербек продолжает: – Все в порядке. Ты не беременна. – Она просто напортачила. Все нормально. Все хорошо.

В этот момент, когда она так думает, по ванной разносится звук вибрации, и Юлия открывает глаза. Ее взгляд следует за гудением, затем она видит, как ее айфон медленно движется к краю стиральной машины. Может быть, он уже и старый, но Юлии он все еще нужен, она вскакивает, вытирает руки и тянется к нему, прежде чем он упадет.

Юлия вообще ни с кем не хочет разговаривать. Она только что избавилась от Нели и Мари. Они очень хотели пойти с ней в ванную. Как только они разделись и перелезли через край, Юлия даже не смогла спокойно смотреть на них.

Но потом она видит на дисплее имя Линды. И, не задумываясь, отвечает.

– Привет, – говорит она. – Я не ожидала звонка от тебя.

– Я тоже не собиралась звонить, – отвечает Линда.

– Тогда зачем ты это сделала?

– Не знаю. – Молчание. – Как твой нос?

– Ничего страшного, – отвечает Юлия. – Друг моей матери приходил и все исправил.

– Врач?

– Инструктор по боксу.

Линда начинает смеяться. И Юлии становится смешно от этого звука.

– Было ли это так плохо, как я себе представила?

– Хуже, – говорит Юлия. – Как ножом по лицу.

– Ой. – Пауза. – А сейчас? – спрашивает Линда. – Как ты сейчас?

– Думаю, лучше, – отвечает Юлия и снова скользит в теплую воду.

– Ты тоже принимаешь ванну?

Секунда колебания, потом Юлия говорит:

– Да? Ты тоже?

– Да, – отвечает Линда, издавая шум, словно в доказательство. Странно думать, что они обе сейчас голые. Как будто это имеет значение.

– Как прошел разговор с твоей мамой? – спрашивает Линда. – Вы говорили с ней, не так ли?

– Да, – говорит Юлия. – Все прошло хорошо. Не знаю, почему я так этого боялась.

Вдруг наступила тишина.

– Ты хоть представляешь, кто это? – спрашивает Линда. – Я имею в виду, кто публикует твои записи?

– Нет, – говорит Юлия.

– Что, ты даже не догадываешься? – недоверчиво произносит Линда. – Давай, у тебя же должны быть предположения.

– Существует достаточно людей, которым я не нравлюсь, – говорит Юлия. – Я так понимаю, это один или одна из них.

– Ну, я думаю, это была Марлене, – говорит Линда. – И, кстати, это то, о чем я подумала, прежде чем все остальные стали говорить об этом.

– Хм, – произносит Юлия. – Многие люди теперь верят в это.

– Но ты не веришь?

– Нет, – отвечает она, глядя на белую плиточную стену над дверью ванной. – Я знаю Марлене. Это была не она.

– Ну, твоя запись о ней была довольно жесткой. Я бы сделала так на ее месте.

– Нет, ты бы не стала, – говорит Юлия, и в тот момент, когда она произносит это вслух, она понимает, что на самом деле хотела только подумать об этом.

– Нет? – весело переспрашивает Линда. – И как ты пришла к такому выводу?

– Не знаю, может, потому, что ты все равно помогла мне после всего, что я сделала. – Юлия смотрит на сморщенную кожу на пальцах. – И дважды. А теперь ты звонишь мне и спрашиваешь, как у меня дела. – Пауза. – Мне не кажется, что ты – мстительный человек.

– Я позвонила не только поэтому, – отвечает Линда.

– Может быть, – говорит Юлия, – но и поэтому ты тоже позвонила.

Тишина.

– Ты еще там?

– Да, – говорит Линда.

– Что ж, я хочу знать. Почему ты позвонила?

Линда колеблется, затем говорит:

– Потому что мне нужно с кем-то поговорить.

Юлия не отвечает несколько секунд. Она чувствует, как ее лицо приобретает удивленное выражение из-за боли в носу.

– И ты звонишь мне? – наконец спрашивает она.

– Да, похоже на то.

Снова тишина.

– Почему бы тебе не поговорить об этом с Эдгаром? Или с Момо?

– Потому что Эдгар не может мне помочь в этом деле. И я не могу говорить об этом с Момо, потому что она ничего об этом не знает.

– А о чем именно Момо ничего не знает?

– Если я скажу тебе, – говорит Линда, – и ты проговоришься об этом кому-нибудь – я тебя прикончу. И я не шучу.

– А я, по-твоему, смеюсь? – спрашивает Юлия.

– Нет. Но это должно оставаться между нами, – говорит Линда. – Никому ни слова.

Юлия садится в ванне, вода плещется.

– Что за дерьмо случилось? – спрашивает она. – Я все равно у тебя на крючке. Твой отец обязан соблюдать конфиденциальность в отношении медицинских данных, но ты… – Юлия прерывает предложение. – Вот почему ты позвонила мне. Потому что ты знала, что я ничего не могу сказать против.

– Да, и это тоже, – признает Линда. – Но не только из-за этого.

– Ну? И почему тогда? – холодно спрашивает Юлия.

– Из-за твоего знания человеческой природы.

– Моего знания человеческой природы?

– Да, – подтверждает Линда. – Я всегда думала, что ты ужасна, но потом прочитала твои посты.

– Ты действительно знаешь, как делать комплименты.

– Ну же, ты понимаешь, что я имела в виду.

Юлия против своей воли улыбается, затем говорит:

– Хорошо. Рассказывай.

– Ты собираешься сделать это снова? – спрашивает Юлия.

– Ты имеешь в виду переспать с Эдгаром?

– Да.

– Нет, – говорит Линда. – Точно нет.

– Ты уверена в этом?

– Я не хочу. Разве этого не достаточно?

– Ну, я полагаю, ты и тогда заранее не хотела, когда это случилось прошлой ночью, не так ли?

Линда на мгновение закрывает глаза.

– Ты понимаешь, к чему я клоню? – спрашивает Юлия не осуждающе, даже не самоуверенно. Это просто вопрос, на который Линда не хочет отвечать.

Тем не менее она говорит:

– Да. Но это было другое. Мы с Эдгаром так внезапно расстались тогда. Я имею в виду, мы не совсем, – она прерывается на мгновение и думает, а затем добавляет, – как-то не совсем закончили друг с другом.

– А теперь вы закончили? – спрашивает Юлия.

– Да, – говорит Линда. И теперь нужно быть осторожной, потому что, если она скажет что-то не так, она грозит разрушить что-то зарождающееся в Эдгаре. Но если она сделает это умело, то добьется именно того, чего хочет. А потом она говорит:

– Если говорить начистоту, все равно это произошло из-за тебя.

– Интересно, – отвечает Юлия. – Так вы переспали из-за меня?

– В основном да. Мы с Эдгаром спорили. – Линда вытаскивает пробку из ванны. – Мы спорили, потому что он не сказал мне, что ты… – Она замолкает.

– Что мы вместе ездим на автобусе? – спрашивает Юлия.

– Да, – отвечает Линда. – Он ничего не сказал. Ни слова.

– Ты шутишь. Вы поэтому поссорились? Потому что мы с Эдгаром вместе ездим на автобусе?

– Ты прекрасно знаешь, что для Эдгара это нечто большее.

Последняя вода из ванны с булькающим звуком стекает в канализацию.

– Он сказал это или ты просто предположила? – спрашивает Юлия.

– Эдгар никогда бы не сказал. Но я его знаю. Я знаю, что он чувствует.

– Если это правда, если это действительно так, то почему он спал с тобой?

– Я только что это сказала. – Линда уже начинает раздражаться. – Потому что между нами все еще что-то было.

– Верно, – говорит Юлия. – Я забыла об этом.

– Ты мне не веришь?

– Понятия не имею. И да, и нет.

Линда вздыхает.

– Я не знаю, как объяснить это лучше… Это было похоже на то, что в нашей истории упущен какой-то момент. Это было похоже на открытый финал. Имеет ли вообще смысл что-то объяснять?

– Ты все еще любишь его? – спрашивает Юлия, задавая единственный вопрос, на который на самом деле не услышала однозначного ответа. Затем она добавляет: – Не говори мне, если не хочешь. – Как будто она прочитала мысли Линды.

– Я всегда так или иначе буду любить Эдгара, – говорит она через некоторое время. – Но не так. Не так, как я люблю Момо. – Пауза. – То, что я чувствую к Эдгару, этого недостаточно. По крайней мере, недостаточно для того, чтобы остаться с ним.

– Хорошо, – говорит Юлия. – И ты не собираешься делать это снова. Я имею в виду, заниматься с ним сексом.

– Нет, – говорит Линда, вылезая из ванны, и тянется за полотенцем. – Между мной и Эдгаром все закончилось. – Она вытирается. Зеркало запотело, и Линда протирает плоскую поверхность ладонью.

– Если это правда, – говорит Юлия, – если ты не собираешься делать это снова и не хочешь снова встречаться с Эдгаром, ты не должна рассказывать об этом Момо. Ни сейчас, ни когда-либо.

Линда изучает свое выцветшее отражение, влажные зеленые волосы и бледную кожу. Не рассказывать ей об этом? Почему-то Линда была уверена, что Юлия скажет прямо противоположное. Что правда всегда в конце концов становится явной. Что она и ее записи – прекрасный тому пример. В конце концов, они не предназначались для посторонних, а теперь их содержание знают все. Линда думала, что Юлия скажет что-то вроде: Если ты сама ей скажешь, может быть, у тебя есть шанс, что она простит тебя.

– Я должна солгать ей? – наконец спрашивает Линда. – Это твой совет?

– Ты ей не лжешь. Просто не договариваешь.

– Это словесная придирка.

– Это не так, – отвечает Юлия. – Ложью будет, если Момо прямо спросит тебя, изменяла ли ты с Эдгаром, и ты скажешь «нет».

– Что, если она узнает об этом от кого-то другого? – спрашивает Линда.

– Но от кого? – спрашивает Юлия. – Кроме вас двоих и меня никто не знает, что случилось.

Тишина.

– Значит, – говорит Линда, – если бы ты переспала с Эдгаром, когда еще была с Леонардом, ты бы ему об этом не сказала?

– Ты сейчас серьезно? – спрашивает Юлия. – Ты же читала мои посты. Я ни о чем не говорила с Леонардом, ни о чем. Я даже не очень любила его. Так что нет, я бы точно не сказала ему об этом.

– Логично, – говорит Линда. – Кроме того, ты бы вообще не стала бы спать с таким бесполым, как он.

Юлия на это не отвечает. Она молчит, и ее молчание говорит о ситуации больше, чем слова.

– Подожди минутку, – говорит Линда. – Ты вообще-то не думаешь, что он бесполый…

Юлия по-прежнему ничего не говорит.

– Тогда зачем ты это написала?

– В то время я почти не знала Эдгара.

– И? Ты все равно это написала.

– Да, но это не единственное, что я написала о нем. Были и другие записи. За исключением, конечно, того, что они не были опубликованы.

– Что это были за записи? – с любопытством спрашивает Линда.

– Ты же не думаешь, что я вот прям возьму и все тебе расскажу?

– Почему нет? Я же тебе рассказала о себе и Эдгаре.

– Да, потому что тебе об этом не с кем было говорить.

На некоторое время становится тихо, затем Линда произносит:

– Тебе нравится Эдгар.

– Если ты не против, я бы предпочла не говорить на эту тему.

– А что, если я против? – спрашивает Линда.

– Ты очень раздражаешь, ты это знаешь?

– Эдгар всегда так говорит, – смеется Линда. А потом добавляет: – А теперь признай это. Он тебе нравится!

Юлия вздыхает.

– Может быть. И что?

– И я не вижу проблемы, – говорит Линда. Ты ему нравишься, тебе нравится он…

– Определенно нет после того, что я о нем написала.

– О, я тебя умоляю, – говорит Линда. – Ты недооцениваешь его в этом отношении. Эдгар круче, чем ты думаешь. – Она улыбается. – И во всех отношениях.

– Хорошо, я поняла, – раздраженно отвечает Юлия. – Эдгар хорош в постели.

– Эдгар действительно хорош в постели, – говорит Линда. – И я почти уверена, что он хотел бы доказать тебе это.

– Мы можем сменить тему, пожалуйста?

– Почему? – спрашивает Линда.

– Потому что мы только что говорили о том, что ты изменяешь своей девушке.

Линда видит, что хмурится в зеркале.

– Я называю это переходным периодом, – бормочет она.

– Не бывает переходного периода, – отвечает Юлия и после паузы говорит: – Хорошо. Я скажу тебе всю правду. Ты готова?

– Нет, – говорит Линда.

– Я все равно скажу тебе, потому что ты позвонила мне именно поэтому. Потому что мы не друзья.

Линде приходится смеяться:

– Хорошо, я слушаю.

– Пока Момо ничего об этом не знает, с ней все будет в порядке, а тебе будет плохо. Так и должно быть. Потому что ты изменила. Ты заслуживаешь это чувство вины. И ты это знаешь.

После этого наступила холодная тишина. Период времени, который, кажется, состоит из нескольких минут, но, вероятно, просто так кажется. Период, когда Линда просто стоит неподвижно, обнаженная, с мобильным телефоном у уха.

– Ты в порядке? – в какой-то момент спрашивает Юлия.

– Нет, – говорит Линда. – Но спасибо.

Мне было ровно двенадцать лет, когда я поняла, что быть особенной – нехорошо. Я была почти на голову выше других девочек моего возраста. Я была выше, чем большинство мальчиков. Именно тогда ко мне пришло болезненное осознание: лучше соответствовать норме. Быть среднего роста, средней красоты, среднего интеллекта. Нормального веса, с комбинированной кожей и русыми волосами. Кроме того, возможно то или иное небольшое отличие – например, миопия[12] или дислексия[13]. Обычное лицо, красивое, да, но, пожалуйста, не слишком красивое. Пожалуйста. Маленький нос, большие глаза и тому подобное. Быть кем-то, кто никого не беспокоит, потому что он не может быть ни для кого опасен, без углов, без веснушек, без плохих слов, просто несвежее дружелюбие. Быть как тихая младшая сестра. И, пожалуйста, всегда и во всем. Изображение человека, которого можно забыть за доли секунды, потому что лицо просто стирается из памяти.

Я думаю, что жить легче, когда ты такой. Когда тебя никто не вспоминает, потому что ты такой невероятно обычный. Средний балл – 4, и несколько хобби, которые говорят сами за себя. Все остальное может обидеть людей. Как ты относишься к тому, что твоя дочь занимается боксом? Разве это не спорт для мальчиков? Лучше играть на чертовом пианино. Футбол и балет тоже подходят, но только до тех пор, пока мальчики играют в футбол, а девочки танцуют балет, ни в коем случае не наоборот. Парусная лицензия тоже хороша в соответствующих кругах. Тут нужен досуг, который не кричит всем, насколько они обычные. Лучше быть гением после школы. Если вы вообще им станете. А если станете, то будьте приземленнее. Потому что все чуждое пугает других. И страх делает с людьми невообразимые вещи.

Я очень давно хотела стать девушкой из толпы. В широком смысле. Но это не я. И мне никогда ею не стать. Слишком большая, слишком другая. Я незавершенная картина. И моя жизнь полна недостающих частей. Может, я даже не смогу узнать, кто я на самом деле, может, мне и не нужно узнавать себя слишком хорошо. Может, я только начинаю себя узнавать. Кем я хочу быть, это не то, кем я должна стать. Но я больше не та, кем была.

Когда я смотрю на то, что я сделала, мне немного стыдно, но недостаточно, чтобы сожалеть об этом. Публикация этих записей не была ошибкой. Некоторые вещи должны открыться, иначе вы подавитесь ими. Я не думала, что кто-то сломает Юлии нос, я имею в виду, боже, что не так с людьми? Тем не менее это было правильно. Как один из тех разрушительных лесных пожаров, после которых почва становится намного плодороднее. На первый взгляд катастрофа, на второй – новое начало.

Когда я ранее снова прочитала запись Юлии о себе, я как будто смотрела на себя со стороны. Я все еще чувствовала ее предложения, но уже не как лезвия, а как ветер на вершине дерева. Меня задевало, но боли больше не было. Как будто я привыкла к словам Юлии за последние несколько дней. Образ создан. И внезапно я почувствовала себя странно целостной, такой, какой я была с самого с детства. Тогда нам с братом на Рождество подарили щенка ездовой собаки. Сибирская ездовая собака Сеппалы[14], если быть точнее. Это было до того, как мы переехали сюда, в этот дом, полный комнат для гостей.

Марла была похожа на волка. С густым мехом, она выглядела так, словно знает ответы на все мои вопросы. И куда бы я ни пошла, она следовала за мной. Как будто она была моей тенью. А потом какой-то засранец задавил ее, в мгновение ока стер ее из моей жизни.

Это произошло в пасмурный вторник зимой, вскоре после того, как я пошла в школу. День был сурово холодным и серым, как черно-белая фотография. При других обстоятельствах я бы давно его забыла. Среди многих других этот был бы незначительным. Но теперь он выделяется. Как шрам на лице. Я помню каждую деталь того вторника. Ледяной запах воздуха и ощущение шерстяных перчаток на тыльной стороне ладони. Солнце, которое так и не пробилось сквозь облака; молочный круг света, задыхающийся в небе. Когда я пошла в школу тем утром, Марла была еще жива. Когда я вернулась в полдень, она была мертва. С ней исчезло то чувство заботы, которое у меня всегда просыпалось, когда она была рядом. Как будто мы были стаей, она и я.

С тех пор я часто мечтала бродить звездными ночами по лесу под высокими деревьями. Тихие шаги, и она рядом со мной. И вдруг я снова чувствую это. Как будто что-то заперлось во мне. Как будто я вернулась к себе.

Оглядываясь назад, я радуюсь, что прочитала статью Юлии о себе. Горькую правду, которую я просто не хотела видеть.

Думаю, мы все – лишь миг. Мимолетный миг времени. Сумма наших решений, и, следовательно, то, что имеет смысл, появляется только в конце – если вообще появляется.

Воскресенье, 24 мая

Вчера вечером незадолго до полуночи Линда получила сообщение от Момо. Всего одно предложение: хотелось бы, чтобы все было по-другому, но я еще не готова. Линда хотела на это ответить, но не знала, что именно. Она искала подходящие слова, путь от своего мнения к мнению Момо, словесный подвесной мост, на середине которого они могли бы встретиться. Но нет середины между пикантностью и секретностью. Никаких компромиссов. Две стороны обращены друг к другу. Она на одной, а Момо – на другой. И где-то посередине их с Эдгаром секрет.

Линда села на велосипед и поехала в спортзал. Всю неделю она не тренировалась. В среду из-за ссоры с Эдгаром. В четверг – потому что она переспала с ним. В пятницу из-за ситуации с Юлией, а вчера – из-за Момо, с которой все так неудачно сложилось. Она могла пойти в субботу, но тогда она слишком долго разговаривала с Юлией. В животе у нее до сих пор все сжимается, как будто Линда не только сделала что-то не так, но и съела что-то не то. Она не могла перестать думать о том, что сказала Юлия: «Ты заслуживаешь чувство вины. И ты это знаешь». Вдобавок совместные фотографии с Эдгаром смешались у нее в голове. Образы, о которых Линда не хотела думать и которые одновременно возбуждали ее. Она сказала себе, что возбуждение – это чисто физиологическая реакция, такая же безобидная, как урчание в животе или чихание. Но в то же время она знала, что это неправда. Что это наполовину ложь. Может, даже больше половины.

Ситуация была безвыходной. То, что ей нужно было сделать, чтобы покончить с Эдгаром, вбило клин между ней и Момо. Подумав о ключевом слове «клин» между ней и Момо, Линда наконец собрала спортивную форму и поехала в спортзал. Быть там – все равно что протирать мозг влажным полотенцем. Это единственное, что помогает.

Линда пробыла на беговой дорожке три четверти часа. Она бежала до тех пор, пока уже физически не могла ходить или думать. Пока она не устала. От боли в мышцах и пота. А тем временем она слушала музыку. Она больше не обращала внимания на текст, только на мелодию. Любой плейлист Spotify, в одном ухе и в другом. До той песни, которую Линда не знала. Песня, которая что-то ей сказала. Больше, чем просто спетые слова, больше, чем можно описать. Это были слова, которые тронули Линду. Приговор, который поразил ее сознание и оставил порядок вместо разрушения. Всего одна песня. Слова другого человека, обретшие смысл в ее голове.

Линда стояла на выключенной беговой дорожке почти двадцать минут с закрытыми глазами и слушала. Одна и та же песня снова и снова: «OTL» группы Little Hurricane.

наконец-то я приняла себя,

на это ушло достаточно много времени.

ты моя единственная и настоящая любовь.

я никогда не думала, что смогу кого-то так сильно полюбить.

когда я рядом с тобой, я утопаю в этом чувстве.

я хочу узнать настоящую любовь и понять,

что у нас ее достаточно,

что нам ее хватит.

А потом она позвонила Момо. И когда Момо ответила, Линда сказала только одну фразу: «Я люблю тебя». После этого долгое время было тихо. Напряженная тишина, которая наконец должна стать спокойствием. Тогда Момо ответила: «Я тоже тебя люблю».

Это все. Остальная часть разговора больше не имела значения. Тяжелую встречу можно оставить на потом, как и смущение. Как будто факт, что они любят друг друга, стер все остальное. Как слой пыли, под которым они нашли самое необходимое.

Сейчас Линда в душе и смывает шампунь с волос, в гармонии с собой и миром. У нее все еще звучит песня в голове, когда она выключает душ и заворачивается в полотенце, затем возвращается к своему шкафчику, тихо напевая, мимо женщин, которые раздеваются и переодеваются, как само собой разумеющееся, которые наносят на себя лосьон и сушат волосы феном. Женщин, которые мельком смотрят друг на друга, а затем снова уходят. Все вместе в интимной близости, которая длится всего несколько мгновений. Секунды, в которые вы добровольно показываете, кто вы есть, через свою наготу.

Линде нравятся эти моменты, потому что они такие честные. Никакой скрывающей одежды, голые лица, усталые тела, мокрые волосы, уставшие руки, иногда больше, иногда меньше мышц, стянутая и старая кожа, мягкие тела, длинные ноги, запахи лосьонов и дезодорантов для тела, шампуней и масел. Это похоже на мир во всем мире, где все странным образом в чем-то одинаковы и в то же время совершенно разные.

Линда достает вещи из шкафчика и одевается. Трусы, затем футболка без бюстгальтера, потому что она не любит бюстгальтеры, и, наконец, мешковатые спортивные штаны, которые на самом деле принадлежат Эдгару и которые она давно хотела ему отдать. Когда они были вместе, он положил их в шкаф Линды, а затем оставил там. Воспоминание кажется далеким и в то же время очень близким. Это было в июне прошлого года, почти год назад. Линда так хорошо это помнит, потому что сразу после этого они пошли в сад и покурили с ее родителями.

В тот момент, когда она отдается воспоминаниям, ее сотовый телефон вибрирует на деревянной скамейке. И это Эдгар.

Эдгар обычно здоровается, когда звонит Линде. Или приветствует ее, или спрашивает, как дела. А теперь он начал с «Я не вовремя? Мы можем поговорить?».

– Я сейчас в раздевалке, – тихо отвечает Линда.

– Значит ли это, что я не вовремя или мы можем все-таки поговорить? – спрашивает Эдгар, как ни странно, неуверенно.

– Ты никогда не не вовремя, – говорит Линда.

Эдгар глубоко вздыхает и говорит:

– Я просто не могу понять, что ты вчера сказала по телефону.

– Что именно из всего разговора? – спрашивает Линда. – Что ты нравишься Юлии или что я рассказала ей о нашей финальной точке?

Эдгар на мгновение закрывает глаза.

– И то, и другое, – говорит он. – Но прежде всего то, что я ей нравлюсь.

Эдгар лежит на своей кровати. Прямо там, где они с Линдой занимались сексом несколько дней назад. И где он сидел вчера вечером, когда она назвала себя слабой, чтобы признаться, что она рассказала о нем Юлии, потому что ей нужно было с кем-нибудь поговорить. Из всех людей она выбрала Юлию. Эдгар думает о своей реакции: «У нас была сделка, помнишь?! И почему из всех людей именно она?» А затем ответ Линды: «Я была в отчаянии, окей? Кроме того, я знала, что только она никому ничего не расскажет».

Линда просто не хотела рассказывать ему, почему она настолько уверена в этом. Он спросил трижды, а она трижды не ответила. Но по-настоящему он понял это только после того, как повесил трубку. С тех пор этот вопрос не дает ему покоя. Да и вообще весь телефонный звонок.

– Откуда ты знаешь, что Юлия никому об этом не расскажет?

– Я просто знаю, – говорит Линда.

– Нет, не просто. Скажи мне, почему.

– Я не могу тебе этого сказать.

– А почему бы и нет? – отвечает Эдгар.

– Потому что я не из тех, кто рассказывает чужие секреты.

Эдгар садится.

– Серьезно? – говорит он. – Забавно, у меня сложилось впечатление, что ты вчера как раз рассказала чужой секрет.

– Эдгар, я рассказала секрет не только о тебе. Он связан также и со мной.

– Хм, – говорит Эдгар. – Хорошо, он так или иначе и твой. Но не только твой.

Линда вздыхает.

– Поверь, ее секрет на пару размеров больше, чем наш.

– Чем больше? – спрашивает Эдгар.

– Просто больше, – отвечает Линда.

– Я твой лучший друг. И твой бывший парень. И твой друг с детского сада, – говорит Эдгар. – Ты просто обязана мне сказать.

– Прекрати, – хрипло отвечает Линда.

– Нет, и не собираюсь, – напряженно отвечает Эдгар. – Как ты можешь быть на ее стороне после этих записей?

– Я не на ее стороне, – отвечает Линда. – Да и помимо тех, что слили, есть и другие записи. И по словам Юлии, они абсолютно другие.

– Ну, только, к сожалению, эти записи никто не прочитает. Все видели только то, что видели.

– С каких это пор тебя интересует, что о тебе думают другие? – спрашивает Линда.

– Ты можешь удивиться, но меня действительно это волнует. Вся школа думает, что я бездарный идиот, – с горечью говорит Эдгар. – Тот, кого девушка бросила ради девушки. Ты думаешь, мне все равно?

Линда молчит.

– Ты знаешь, я влюблен в нее, – сказал Эдгар внезапно, вне контекста, как будто он не мог больше держать это в себе. Как будто он хоть раз должен это признать. – Я никогда этого не говорил, но ты это знаешь.

– Да, – говорит Линда. – Я знаю.

– Ты ревновала, потому что боялась потерять меня из-за нее. И теперь у тебя есть секреты от меня?

– Ну же, Эдгар, – говорит Линда. – У меня лично нет секретов от тебя. Это секрет Юлии. И я знаю об этом только потому, что случайно оказалась с ней в трудный момент. Если бы все было иначе, она бы никогда не рассказала мне об этом.

– Пожалуйста, скажи мне! – умоляет Эдгар. И снова: – Пожалуйста, Линда!

После этого наступает тишина на несколько секунд. На заднем плане Эдгар слышит меняющиеся звуки – закрывающиеся двери шкафчиков, далекий гул фена, приглушенные разговоры. Он знает, что Линда борется с собой, он слышит это по тому, как она молчит. И поэтому он ждет, потому что иначе она ему не скажет. Но она обязана сказать ему. Момент напряжен до предела. Невыносимые секунды.

Затем Линда наконец делает вдох, и Эдгар задерживает дыхание. Его сердце бьется быстро, неприятная вибрация распространяется по всему телу.

– Ты не хочешь, чтобы я тебе это рассказывала, – наконец говорит Линда. – Ты хочешь, чтобы она сказала тебе. И она это сделает. Потому что ты ей нравишься. Ты ей действительно нравишься.

Эдгар медленно выдыхает и одной рукой трет лоб.

– Значит, ты мне не скажешь, – мягко говорит Эдгар.

– Нет, – отвечает Линда. – Это было бы неправильно.

– Она написала, что я…

Но он не продолжает, потому что Линда прерывает его:

– То, что она написала, – дерьмо, и ты это знаешь.

На глазах Эдгара выступают слезы разочарования. Все больше и больше, пока его комната не пульсирует и не расплывается перед ним, полутемная комната сливается с коричневым и серым фоном.

– Я понимаю, что мое мнение больше не так ценно, как раньше, – говорит Линда. – Но ты чертовски хорош в постели, Эдгар. – Он отвечает на этот сомнительный комплимент неодобрительным звуком – странным фырканьем, которое ему не совсем подходит. – Я серьезно, – продолжает Линда. – И в последний раз было… – она с трудом сглотнула, один раз, затем второй раз, – в последний раз было…

– Безумие, – категорично замечает Эдгар.

– Да, – говорит Линда.

Потом они какое-то время ничего не говорят. И так же, как если бы Линда открыла клапан своими словами, Эдгар чувствует, как его гнев утихает. Как едва слышное шипение.

В какой-то момент он говорит:

– Спасибо.

– За что? – спрашивает Линда.

– Ты знаешь, за что, – отвечает он.

Понедельник, 25 мая

День начинается слишком горячо и безоблачно. Утро как будто из кино. Или детской книжки. Если бы Юлия верила в знаки, то они определенно бы сказали ей, что все хорошо. Сияющее яркое солнце в голубом небе, которое освещает дома и дороги.

Юлия идет к автобусной остановке. Ей не нужно спешить, потому что она вышла слишком рано – в основном из-за того, что она не могла больше терпеть собственное отражение. Она пыталась немного замаскировать синяки на лице, но у тонального крема не было шансов против темно-лилово-зеленого оттенка. Если присмотреться, то на самом деле она только усугубила ситуацию. Сложно представить, но факт. Как будто маскировка действительно только подчеркивала синяки. Хоть припухлость и спала немного. Но это только начало.

Когда Юлия сегодня утром посмотрела на свое отражение, она не узнала себя. Тем не менее в этом не было ничего плохого. Как будто это зрелище и каждое движение ее лица были болезненным напоминанием о том, что она причинила боль другим своими записями, даже если никогда этого не хотела.

Позавчера, когда Нели и Мари хотели пойти с ней в ванную, они спросили ее, почему эта девочка из школы напала на ее. И Юлия ответила: «Потому что я этого заслуживаю».

Этот ответ пришел настолько спонтанно, что даже Юлия была удивлена им. Истина, которая внезапно стала такой очевидной. Из простой логики, которая была основой. Так же, как Линда заслужила свою нечистую совесть, Юлия заслужила синяки. Сказать это вслух было настолько правильно, что Юлия даже смогла улыбнуться этому. И после ей стало лучше. Ощущение, как будто вы просыпаетесь от хорошего сна, который вы не помните в деталях, но легкость которого вы все еще можете четко нести в себе. Ощущение, что все будет хорошо, даже если разум в это не верит.

Именно так и начался сегодняшний день. Юлия завтракала с мамой и малышами. Нели положил один из своих бутербродов с колбасой ей на тарелку, и когда она сказала, что не ест мертвых животных, он просто глупо посмотрел на нее и сказал: «Это бутерброд с ветчиной, а не мертвое животное». Юлия рассмеялась. Она не хотела этого, но другого выхода не было. В какой-то момент она объяснит ему это по-другому. Они просидели вместе за кухонным столом больше получаса. То, что вряд ли войдет в привычку, потому что всегда кто-то один из них опаздывает. В основном ее мать. Но сегодня утром все было иначе. Нели и Мари на цыпочках прокрались в комнату Юлии и нежно разбудили ее. Вооружившись мазью из холодильника, которую дала им их мать, они нанесли ее ей на опухшее лицо – так нежно, что Юлия была тронута. Крошечные кончики пальцев такими же крошечными движениями втирали мазь. Что-то вроде капель дождя на коже. Юлия лежала на спине и смотрела на своих брата и сестру, которые сидели слева и справа от нее и были очень сосредоточены на работе. И в тот момент она подумала, что, может быть, это она тоже заслужила. Не только удар кулаком в лицо, но и касания множества детских пальчиков. Возможно, оба варианта в данной ситуации правильные.

Затем они обнимались несколько минут. Маленькие холодные ножки, которые Юлия согревала своими ногами. Растрепанные волосы, от которых все еще пахло сном, и скрипучие, усталые голоса, которые еще не проснулись. Это был такой прекрасный момент, что его невозможно объяснить. Его можно только вспомнить.

Именно это и делает Юлия, идя по тротуару. Тот же тротуар, по которому она отчаянно бежала в направлении автобуса всего несколько дней назад в безумной надежде каким-то образом заполучить свою сумку. Теперь она понимает, что это было совершенно бессмысленное действие. Настолько бессмысленное, что Юлия смеется при одной мысли об этом.

Она переходит на другую сторону улицы. А потом она замечает, что кто-то написал красным АСАВ на одной из стен дома, которую только что перекрасили на прошлой неделе. Любимое сокращение этого района. Значение аббревиатуры ей объяснил Эдгар: All cops are bastards. Все копы – ублюдки.

Юлии интересно, поедет ли Эдгар на автобусе. В 7:19 утра. Или он сел на более ранний, чтобы не ехать с ней. Она это понимает. Или он будет сидеть сзади и игнорировать ее всю поездку. Такое тоже возможно.

Линда ему все рассказала? Безусловно. С другой стороны, она сказала, что не будет этого делать. Она обещала. Ну, может, не совсем обещала, но почти. Незадолго до того, как повесить трубку, она сказала: «Было бы неправильно рассказывать ему об этом».

Только это не означает, что вы чего-то не делаете, просто потому что было бы неправильно делать это. Линда обязательно расскажет ему. Потому что Линда и Эдгар – лучшие друзья. Более реальная версия Марлене и ее самой. Такие хорошие друзья, что всего несколько дней назад переспали, а на следующий день попрощались. Желудок Юлии сердито сжимается при одной мысли об этом.

Если она поспешит, то может успеть на ранний автобус. Тогда ей не придется ехать с Эдгаром. Если, конечно, он тоже не сел на ранний автобус и они снова поедут вместе.

Юлия выныривает из этих мыслей и видит автобус в конце улицы, въезжающий на остановку справа. Он замедляет ход и останавливается. Как бы быстро она ни бежала, сейчас она все равно на него не успеет. Юлия пытается увидеть Эдгара за грязным стеклом, но солнечный свет слишком сильно в нем отражается. Если он там, Юлия все равно бы его не увидела. Когда она доходит до перекрестка, автобус уже трогается и исчезает в темноте железнодорожного перехода.

Юлия смотрит ему вслед, пока он не поворачивает, затем переходит улицу. Утреннее солнце припекает. И для этого времени суток на улице необычно тепло. Слишком тепло. Как будто полдень.

Когда Юлия садится на синюю металлическую скамейку на пустой автобусной остановке, она чувствует себя неуверенно. Она достает из кармана мобильный телефон, надевает наушники и ищет музыку, чтобы заглушить тревогу. «Anemone» The Brian Jonestown Massacre. Песня спокойная, но ее сердце бьется быстро. Появляется ощущение жужжания под ребрами, которое кажется таким громким и возбужденным, как будто она слышит его снаружи – через кожу, рот и уши. Юлия на мгновение закрывает глаза, затем снова открывает их и заходит в WhatsApp. Она вводит имя Линды в поле поиска, затем выбирает чат и пишет дрожащими пальцами:

ЮЛИЯ НОЛЬДЕ:

Ты рассказала Эдгару?

Линда и Момо сидят за кухонным столом Офербеков и едят кукурузные хлопья. Ночь была чертовски короткой. Или чертовски длинной. Как ни крути. Они разговаривали вечность, целовались, раздевались. А потом занялись сексом. Затем они лежали обнаженными на кровати, с открытыми окнами. Листья шуршали, а Линда и Момо просто разговаривали. Потом они достали йогурты из холодильника, и поскольку маленьких ложек больше не было, Линда решила вылить йогурт на живот Момо, между ног и на грудь. А потом все слизала. Момо лежала на спине, раскинув руки, Линда двигалась между ее бедер. Она трахала Момо. Сначала одним пальцем, затем двумя, а в конце языком и двумя пальцами. И Момо стонала, вздыхая так, что Линда каждый раз чуть не кончала. Звук был настолько хорош, что она не могла просто его вынести. Она остановилась. Ноги Момо подергивались, она зарылась руками в одеяло, и Линда продолжила. Пока все в Момо не напряглось: каждый мускул, за которыми следуют две оглушительно тихие секунды и задыхающийся вдох, как у человека, который слишком долго пробыл под водой, а затем как раз вовремя вырывается на поверхность. Постельное белье было испачкано йогуртом, а воздух заряжен электричеством. Все пахло манго и ванилью. И потом. И сексом. Линда легла рядом с Момо, и в течение нескольких тихих минут они лежали в тишине, плотно переплетясь на кровати, два тела, которые казались одним.

Затем Момо вернула услугу.

Когда они наконец заползли под одеяла, липкие и счастливые, почти опьяненные друг другом, горизонт уже был ярко раскрашен, и менее чем через два часа будильник вернул их к реальности. Невыспавшиеся, но довольные.

Момо смотрит на Линду украдкой. В тот же момент мобильный телефон Линды вибрирует на кухонном столе. Один раз, потом второй, потом третий.

Мать Линды отрывается от газеты.

– Кто тебе все время пишет? – раздраженно спрашивает она, потому что в ее мире мобильные телефоны и еда противоречат друг другу. Ей не приходит в голову, что Линда в основном такого же мнения, но можно же читать новости и с телефона.

– Эдгар, – говорит Линда, посмотрев на свой дисплей.

– Ой, – говорит ее мать, что означает что-то вроде: Ну, в таком случае…

– А что он пишет? – тихо спрашивает Момо, как будто боясь, что мать Линды сочтет ее слишком любопытной.

Линда читает сообщения Эдгара.

– Это о Юлии, – говорит она. – Она с минуты на минуту сядет к нему в автобус. И его нервы на пределе.

Линда печатает свой ответ и нажимает отправить.

Затем телефон снова вибрирует, но это сообщение не от Эдгара, а от Юлии.

ЮЛИЯ НОЛЬДЕ:

Ты сказала Эдгару?

ЛИНДА:

Нет. Ни слова.

ЮЛИЯ НОЛЬДЕ:

Честно?

ЛИНДА:

Честно.

ЮЛИЯ НОЛЬДЕ:

Боже, я такая жалкая. Эдгар, вероятно, еще даже не в этом дурацком автобусе. А я сижу здесь, и меня сейчас вырвет, потому что я нервничаю. Бьюсь об заклад, он уехал на раннем.

ЛИНДА:

Нет. Он в двух остановках от тебя. И так же нервничает, как и ты.

Линда переключается на новое сообщение от Эдгара.

ЭДГАР РОТШИЛЬД:

Что, если она села на ранний автобус?

В этот момент Линда смеется.

– Что такое? – спрашивает Момо.

– Юлия и Эдгар пишут мне почти дословные сообщения. Он нервничает, она нервничает, он думает, что ее не будет в автобусе, она думает, что его не будет в автобусе. На самом деле это даже забавно.

Линда показывает Момо сообщения, глядя, как ее глаза бегают по предложениям.

– Итак, Эдгар и Юлия, – говорит Момо и поднимает глаза.

– Эдгар и Юлия, – повторяет Линда.

Затем она отвечает Эдгару.

Всего два предложения.

1. Она на автобусной остановке.

2. Дерзай, тигр.

Эдгар уже видит ее издалека. На ней белое летнее платье до колен с грязно-белыми складками и сумка через плечо. Голые руки и ноги. Волосы распущены. Они блестят на солнце. И вдруг решение, которое Эдгар принял по дороге, кажется совершенно нелепым. Сам он кажется совершенно смешным. Как будто он когда-нибудь сделает это. Как будто у него хватит смелости. Странный. Менее минуты назад он верил в это – по крайней мере, думал, что это возможно. Пока он ее не увидел.

Автобус замедляется, затем останавливается, и Юлия подходит к дверям. Она смотрит в пыльное окно, на ее лилово-зеленом лице появляется застенчивая улыбка. Эдгар потрясен ее видом. Он не думал, что она будет так плохо выглядеть. Настолько покалеченной. Ее действительно били. При виде Юлии он начинает злиться.

Двери открываются, выходит женщина с собакой, а Юлия заходит. Следующая ситуация неудобная и напряженная. В принципе так Эдгар себе это и представлял. Он пытается улыбнуться, но ему это не удается. Синяки под глазами Юлии и опухшая переносица слишком его шокируют. Затем Эдгар натягивает ремешок рюкзака на плечо и указывает на свободное место рядом с собой. Простой жест, который стоит ему непропорционально большой силы.

Юлия садится. Она говорит: «Привет». Очень кратко и тихо. Немного похоже на чириканье птицы.

– Привет, – говорит Эдгар.

Автобус трогается. Он подпрыгивает по булыжникам, и внезапно они оказываются слишком близко к друг другу: колено к колену, локоть к локтю, будто водитель хотел, чтобы они были рядом. Эдгар чувствует запах шампуня Юлии. Он чувствует волосы на ее руке, мягкие, как пушок.

«Ты ей действительно нравишься, – слышит он в голове голос Линды. Как будто она сидит у него в ухе и как крохотный суфлер пытается подбодрить. – Дерзай, тигр».

– Я была не уверена, будешь ли ты в этом автобусе, – наконец говорит Юлия, не глядя на Эдгара. Но он замечает ее взгляд в оконном стекле, отделяющем их два сиденья от дверей. Небольшое облегчение, которого нет, но почему-то есть. И в следующий момент Юлия смотрит на него. Внезапно и прямо. Взгляд настолько ясный, что это его беспокоит. Затем она говорит:

– Я надеялась, что это ты. Я имею в виду, когда я увидела силуэт в автобусе.

Эдгар колеблется.

– Почему? – спрашивает он. И его голос тихий и хриплый.

– Потому что я хотела тебя увидеть, – отвечает она.

Это простое маленькое предложение было сказано с искренностью в глазах. Секунды тянутся с такой силой, будто углекислый газ бурлит под кожей. Эдгар чувствует, как волосы на его руках медленно распрямляются, как будто готовятся к тому, что сейчас произойдет. «Бесполый», – вот что сейчас у Эдгара в голове. Но взгляд Юлии говорит об обратном. Тяжелые веки и открытые губы. Сердце Эдгара бьется так, будто оно вот-вот остановится. У него пересохло во рту и вспотели ладони. В его голове беспокойство и мысли, страхи, волнение и борьба – все сразу.

И вдруг ничего больше.

Только его взгляд, который на долю секунды падает на губы Юлии. Как признание. Как трещина в дамбе, пустившая первую каплю перед тем, как полностью развалиться.

В следующий момент Эдгар смотрит наверх.

А потом целует ее.

Это, безусловно, самый неудобный, болезненный и прекрасный поцелуй, который когда-либо случался у Юлии. Эдгар целует ее так, что она чувствует его повсюду. Будто лесной пожар распространяется внутри нее. Будто каждая клетка ее организма взволнованно рассказывает об этом другой. Ощущение покалывания и жжения, чувствительная кожа, кончики языка, трепет в животе, бесполезные руки, которые Юлия не совсем знала, куда положить, и которые в конце концов, дрожа, легли Эдгару на щеки. Нежная и в то же время грубая от щетины кожа. Руки Эдгара такие же влажные, как и ее. Нервозность возрастает, а фоновый шум неромантичен. Торможение и трогание с места, двери, которые снова открываются и закрываются, люди, которые говорят, выходят, звонят по телефону. И все это где-то посередине между ними. Как в пузыре, в котором они невесомо плывут.

Кончик носа Эдгара неоднократно касается кончика носа Юлии и каждый раз задевает ее лицо. Но ей все равно. Точно так же, как и то, что твердый край пластикового сиденья неудобно врезается ей в бедро. Тем не менее Юлия все больше погружается в поцелуй, в этот момент с Эдгаром, который она так часто представляла. Картина, которая на тот момент существовала в ее голове, была бледной и бесцветной. Как песня, которую кто-то просто напевает без музыкального сопровождения. Юлия потеряла счет времени, увлекаясь его губами, его языком и его горячим дыханием. Она забыла о времени и обо всем, что произошло за последние несколько дней. Юлия чувствует, как ее нога медленно немеет, как покалывает кожу, и она горит, но она не хочет останавливаться. Нет. Не сейчас. Если бы все зависело от нее, она бы продолжала кататься на автобусе и целовать Эдгара вечность.

ПРОТОКОЛ

Мюнхен, понедельник, 25 мая, 11:30

Администрация городской гимназии

имени Кете Кольвиц

Тема: Издевательства над Юлией Нольде

.....................................................................................

Комиссия:

Госпожа Ферхлендер – директор;

Людвиг Миллер и Мара Миллер,

родители Марлене и Леонарда Миллер, законные опекуны.

.....................................................................................

ГОСПОДИН МИЛЛЕР:

Значит, у вас вообще нет доказательств, кроме нескольких записей, которые вы нам только что показали? Или я что-то неправильно понял?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Нет, вы правильно все поняли.

ГОСПОДИН МИЛЛЕР:

Могу я узнать, почему вы попросили нас о встрече? Не обижайтесь, но мы с женой управляем компанией, у нас нет времени на такую ерунду.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

То есть то, что ваша дочь страдает, – это ерунда?

ГОСПОДИН МИЛЛЕР:

Мне не нравится, когда кто-то переворачивает мои слова, госпожа Ферхлендер. Вы вызвали нас сюда не потому, что наша дочь страдает, а потому, что обвинили ее в том, что она виновна в каких-то там издевательствах.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Я не виню Марлене. Я просто выполняю свой долг и опрашиваю все возможные заинтересованные стороны.

ГОСПОЖА МИЛЛЕР:

Заинтересованные? Наша дочь не заинтересована. Она здесь жертва. И я надеюсь, вы узнаете, кто за этим стоит. И, конечно же, они будут сурово наказаны.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Мы сделаем все, что в наших силах.

ГОСПОДИН МИЛЛЕР:

Все, что в ваших силах? Унизительный смех. Должно ли это придать мне уверенности? Я имею в виду, в конце концов, речь идет о нашей дочери.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Кстати, а где Марлене? Мне бы очень хотелось, чтобы она была с нами сегодня, но она не пришла на занятия. Разве она нездорова?

ГОСПОЖА МИЛЛЕР:

Нездорова? Вы серьезно? Вы, должно быть, читали запись о нашей дочери. Как она должна прийти сюда после всей лжи, которая о ней там написана?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Это ложь?

ГОСПОДИН МИЛЛЕР:

Записи врут. Это ложь! То, что было опубликовано о нашей семье, особенно о нашей дочери, просто позорно. То же самое касается замечаний обо мне и моей жене. Смотрит на свою жену и берет ее за руку. Мы очень счастливы в браке уже более двадцати трех лет.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Значит, Юлия Нольде все выдумала? Вы можете объяснить, зачем она это сделала?

ГОСПОЖА МИЛЛЕР:

Это не сложно, если вы просите. В последние годы Юлии действительно нелегко. Я не знаю, насколько хорошо вы знакомы с семейным положением Нольде: развод родителей, женитьба отца сразу же после подачи документов на развод, а затем падение по социальной лестнице.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Падение по социальной лестнице?

ГОСПОЖА МИЛЛЕР:

Ну, Юлия живет с матерью, маленькими братом и сестрой в крошечной квартирке размером с коробку из-под обуви. У них мало денег, они никогда не ездят в отпуск, отец ими не интересуется, у матери три работы – кстати, плохо оплачиваемые.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Значит, Юлия просто завидует Марлене?

ГОСПОЖА МИЛЛЕР:

Конечно, я могу только догадываться. Но различия между Юлией и нашей дочерью, а также между их жизнями значительны. Наша Лене происходит из богатой, стабильной семьи, она финансово обеспечена и имеет очень близкие отношения с нами и, конечно же, со своим братом-близнецом. У Лене отличные оценки, и она чрезвычайно популярна в школе. Не нужно упоминать, что она красивее Юлии, но это тоже факт. Поэтому я не очень удивлюсь, если за этими явно гневными записками стоит девица, которая просто завидует.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Так вы настаиваете на том факте, что все это неправда? Что все выдумано?

ГОСПОЖА МИЛЛЕР:

Так оно есть. Ложь. И мне нелегко это говорить, потому что я ценю Юлию. Она действительно милая девушка. Но с публикацией этих постов она зашла слишком далеко. Я имею в виду, если они вообще ее. Мы этого не знаем.

ГОСПОДИН МИЛЛЕР:

Это именно то, что я хотел спросить. Он садится на свой стул. Откуда вы знаете, что именно Юлия является автором этих записей? Я знаю Юлию очень давно, и ни манера записей, ни подобные заявления не похожи на нее. Поэтому у меня неизбежно возникает вопрос, действительно ли она написала эти тексты? Может, это был кто-то другой пишет от ее имени?

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Мы все проверили. Записи принадлежат ей.

ГОСПОДИН МИЛЛЕР:

Она сказала вам это лично? Она сказала «да, все эти записи – моих рук дело. Это была я». Это то, что она сказала? Или вы просто так думаете? Тишина. Если это так, уважаемая госпожа Ферхлендер, если вы делаете только предположения, которыми небрежно разбрасываетесь, я действительно должен спросить себя, соответствуете ли вы требованиям вашей должности в этой школе. Готовы ли вы к таким обязанностям. И если можно так выразиться – надеюсь, я вас не обижу, – вы не производите такого впечатления.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Как бы я ни сожалела о том, что вы не считаете меня достаточно компетентной в этом вопросе, господин Миллер, я являюсь главой этой школы, и, соответственно, процедура этого инцидента остается в моих руках, а не в ваших.

ГОСПОДИН МИЛЛЕР:

Вы абсолютно правы. Вы глава школы. А я занятой человек. Он смотрит на часы и встает. Так что я должен попрощаться с вами.

Его жена тоже встает.

ГОСПОЖА МИЛЛЕР:

Да, я тоже. К несчастью. Мы желаем вам всяческих успехов в поисках ответственных лиц. Ужасное происшествие. Надеюсь, вы найдете виновного. Подобные действия пугают детей.

ГОСПОЖА ФЕРХЛЕНДЕР:

Спасибо, что нашли время. И передайте наилучшие пожелания вашей дочери.

Леонард лежит на кровати. Он слушает одну и ту же песню почти час. «10am Gare du Nord» Китона Хэнсона. Он не может перестать думать об этой песне, именно под нее он впервые поцеловал Юлию. С тех пор она ассоциируется с поцелуем. Как будто между песней и поцелуем образовался такой сложный морской узел, что Леонард не мог его развязать. Он должен выключить песню. Но когда он это делает, она просто продолжает играть у него в ушах. Он пытался выкинуть ее из головы. Но потом снова включал ее.

Леонард закрывает глаза. Он целовал много девушек, но в каком-то смысле этот поцелуй был его первым. Первым, который что-то значил. Боже, Леонард тогда так нервничал, так невероятно нервничал. Когда он вспоминает об этом, то чувство возвращается к нему, как если бы он запер его и разбудил этой проклятой песней. Леонард никогда не забудет того чувства. Никогда, пока он жив. За несколько секунд до этого молчание, ее взгляд, ее темные глаза, его громкое дыхание, смешанное с ее дыханием, а затем ее губы, такие теплые и мягкие.

Теперь Леонард лежит и думает об Эдгаре и о ней. Как они шли рука об руку к автобусной остановке после школы. Его Юлия с этим засранцем. Леонард никогда бы не подружился с Эдгаром, но на самом деле он всегда находил его милым. Тем не менее рука Юлии была неправильной в его руке. Потому что она принадлежит Леонарду. Его рукам и его жизни.

Он стоял на тротуаре и смотрел им вслед. Зрелище, похожее на бутон. Очень нежный и новый, как что-то, что только начинается и что Леонард хотел бы раздавить. Потому что это новое делает его старым. Реликвией прошлого. Рука Юлии в руке Эдгара была доказательством того, что Леонард ничего для нее не значил. Осознание, которое его разрушает.

Он не плакал с тех пор, как несколько дней назад потерял сознание в комнате Лене. Как будто это был до краев полный бак, из которого вытащили пробку, а теперь он опустел. До самого дна. Леонард редко испытывал это подавляющее чувство в своей жизни. Только когда дело шло о смерти. Когда думал, что в какой-то момент кого-то больше не будет рядом. Неважно, кого именно. Потому что однажды все просто исчезнут. Как будто их раньше и не было. Ощущение, которое Леонард испытывает в этот момент, кажется таким же тяжелым, только Леонард все еще жив. Он дышит, спит и бегает трусцой. Но он уже не тот. Он то, что от него осталось. Как пенка от кофе в пустой чашке.

Леонард задается вопросом: неужели Элизабет было так плохо из-за него? Страдала ли она так же? Он никогда не думал об этом раньше, только сейчас, много месяцев спустя. Потому что внезапно он осознает, что значит хотеть большего, чем другие. Ужасный дисбаланс. А потом он спрашивает себя, врала ли ему Элизабет по поводу того, как он хорош в постели. Стоны, закрытые глаза, напряженное выражение ее лица, когда она лежала под ним. Леонард этому не верит. Но Леонард не поверил и Юлии. Как он мог так ошибаться? И как это возможно, что такой идиот, как Эдгар, сумел сместить его? Стать лучше него?

Песня начинается снова. Она эхом разносится через пустоту, которую Леонард заполняет музыкой, как если бы она была шириной с вестибюль вокзала. У него больше нет чувства времени. Сейчас может быть десять утра или три часа ночи. И ему все равно. Все равно. Он слышит текст, ждет ту часть, которая ему нравится больше всего.

Пожалуйста, не делай мне больно,

любовь моя, я слишком хрупок.

А ты, на мой взгляд, сама чистота.

Пожалуйста, не разбивай мне сердце.

Я думаю, боли мне хватит

на всю оставшуюся жизнь.

И я не устану от тебя.

Но уже поздно. Его сердце, как мясной фарш, лежит под ребрами. И все же Леонард ее не ненавидит. Не так, как он хочет. Не так, как она того заслужила.

В тот момент, когда он думает об этом, резкий голос его матери смешивается с нежным голосом певца. Его мать не кричит, она никогда не кричит. В этом нет необходимости, потому что все замолкают, как только она начинает говорить. Это производит впечатление на других. Она как злая собака, которая натянуто улыбается.

Вдруг в соседней комнате становится громко, и Леонард садится. Несколько секунд он остается там, затаив дыхание и хмурясь. Он не понимает, о чем говорят, только то, как меняются голоса его матери и сестры. Обмен ударами. Леонард чувствует себя глупо.

Он, должно быть, ослышался, Лене никогда не противоречит своей матери. Никто этого не делает, кроме того, в этом доме не спорят. Обычно опустошающая тишина и обмен смертоносными взглядами, но не споры. Насколько Леонард себя помнит, молчание его матери было самой большой угрозой. Что-то могло пойти не так. Но никто точно не знал, что именно.

Леонард встает. Будто им кто-то управляет. Он открывает дверь в свою комнату и тихонько выходит в коридор.

Затем он слышит, как его мать говорит:

– Это была ты, верно? Ты опубликовала эти записи.

Лене не отвечает.

– Это была ты, не так ли? Ты хотела поставить меня в неловкое положение перед всеми, верно?

Опять нет ответа.

– Я всегда знала, что ты подлая, Лене. Что ты сделаешь все, чтобы быть в центре внимания. Но это… это слишком даже для тебя. – Пауза. – Но тебе это идет. Ты жертва, а я монстр. – Унизительный смех. – И у тебя снова есть твой брат. Ты же этого и хотела, да?

Когда она это говорит, разум Леонарда начинает кружиться. Все быстрее и быстрее, настолько быстро, что коридор поворачивается вместе с ним, и Леонарду приходится держаться за стену, чтобы сохранить равновесие.

– Теперь ты наконец довольна? Достаточно повеселилась?

Леонард слышит приближающиеся шаги. Он стоит неподвижно в коридоре, затем прячется за дверной косяк своей комнаты. Его сердце бьется быстро и сильно, как если бы он был маленьким мальчиком, опасающимся гнева своей матери. Леонард ждет, затем из темноты он наблюдает, как его мать выходит из комнаты Лене и почти бесшумно плывет к лестнице. Призрачная, она скользит по полутемному коридору, знакомая незнакомка, которую он любит и которую так же боится.

Она добирается до лестницы. И ныряет дальше всем телом: ноги, спина, голова – пока, наконец, ее силуэт полностью не исчезает.

Несколько секунд Леонард остается в своем укрытии дверного проема и ждет. Как будто он боится, что она все-таки вернется. Он такой трус. Но затем он слышит скрип старой двери гостиной и понимает, что она уже далеко.

Леонард идет по коридору, и голос матери сопровождает его к открытой двери Лене.

«Ты опубликовала эти записи».

«И у тебя снова есть твой брат. Ты же этого и хотела, да?»

Леонард неглубоко дышит. Нет. Это не может быть правдой. Лене так не поступила бы. Нет, не когда дело касается него. Может быть, с другими. Но не с ним. Нет, не с ним.

Леонард замечает луч света на своих темных носках. Затем он видит ее, Лене, сидящую на кровати. Она вытянула ноги и прислонилась спиной к стене точно так же, как несколько дней назад после публикации записи в блоге. Как будто она не сдвинулась ни на сантиметр с пятницы. Все то же самое. Дежавю. И да, и нет. Потому что она не накрашена. И выглядит так тревожно, по-другому, что он почти не узнает ее. Воспаленная красная кожа, кратеры на подбородке и щеках, которые хорошо видны даже при слабом освещении. Болезненное и покрытое шрамами лицо. Он давно не видел Лене такой. Такие бесцветные вокруг глаз и красные пятна на лице. Он почти забыл, как она на самом деле выглядит. Он ненадолго задается вопросом, когда в последний раз видел ее без косметики. Должно быть, прошли месяцы. Хотя нет. Всего несколько недель назад. Тогда она вошла в его комнату и сказала, что подслушала нескольких девочек в школьном туалете. Но Леонард слушал только наполовину, потому что хотел поехать к Юли и дико опаздывал. Он вспоминает, как Лене стояла рядом с его столом и как она сказала: «Одна из девочек сказала, что я никому не нравлюсь. Что они приглашают меня на свои вечеринки только потому, что боятся иначе оказаться против меня. И все втайне надеются, что я не приду. Как ты думаешь, это правда?» Тогда Леонард покорно покачал головой и сказал «нет». Его точная формулировка была «Конечно, нет». Но он знал, что это правда. В тот момент ему было все равно. Она его не интересовала.

А затем по частям в его голове складывается пазл. По одной части за раз. Тысяча мелочей, которые в совокупности составляют единое целое.

Поэтому Лене так отреагировала на запись Юлии в пятницу? Потому что уже тогда она знала ее содержание? Потому что она сама ее опубликовала? «Нет, она бы никогда этого не сделала», – говорит голос в его голове, а другой отвечает: «Что ж, она и не на такое способна».

Леонард стоит и смотрит на Лене. Она до сих пор его не заметила. Затем он спрашивает в тишине комнаты:

– Это ты?

Она вздрагивает и поднимает глаза.

– Ты опубликовала записи?

Лене смотрит на Леонарда. С таким видом, будто он выстрелил в нее. Будто его вопрос вонзился в нее, как пуля. И она смотрит на свою одежду, не веря, на всю ту кровь, которая пропитывает ткань ее топа и продолжает течь.

В какой-то момент она сглатывает и ошеломленно шепчет:

– Ты думаешь, это была я?

Леонард не верит, но в этом чертовски много смысла. Коварная логика, план, продуманный так, что это очень похоже на его сестру. Она способна на такое. На теории и на практике.

– Это была ты? – снова спрашивает он.

Лене смотрит на него испуганными голубо-зелеными глазами – настолько раненным и убедительным взглядом, что Леонард хочет ей верить. Но у него не получается. Остается сомнение. Крошечная искра, которую просто невозможно погасить. Потому что Лене так ревновала, когда они с Юли встречались. Так злилась на него. На них. Она не разговаривала с ним несколько дней. И даже если со временем проблема потеряла свою остроту, она все равно была холодна к нему. Как будто он и Юли предали ее и предали ее так, что Лене не могла их простить. Потому что она хотела их для себя, своего брата и лучшую подругу. Единственных двух человек, о которых она когда-либо действительно заботилась. Единственных, которые знали, как выглядит она настоящая. Спрятанная за фальшивой улыбкой и макияжем.

Лене все время говорила ему, как сильно она ненавидит прятаться. И что она почему-то чувствует себя обязанной это сделать. Из-за ее матери. И из-за того, что могут подумать другие. Леонард никогда бы не признался в этом, но он был рад, что она так делает. Прячется. В первую очередь потому что ей так будет лучше, да и у него проблем поменьше. Леонард потрясен осознанием этого. Своей поверхностностью. Он не думал, что он такой. Он никогда не давал себе понять, никогда не признавался себе, что он был бы смущен, если бы другие узнали правду о его сестре. Что такая идеальная Лене не так уж и идеальна. Как будто это могло как-то негативно повлиять на него самого.

Леонард стоит в дверях, испытывая отвращение к себе и к ней. И к Юлии, которая все это написала. И которая была права. Она была права во всем.

Взгляд его сестры пустой и разочарованный. Может, она говорит правду, а может, и нет. С другой стороны, она же не сказала, что это не она, не так ли? Опять просто спрашивает, просто между строк выясняет, как она всегда делает.

Поэтому он снова спрашивает:

– Ты публиковала записи?

И звучит этот вопрос спокойно и странно, как тон его отца. Как угроза, что его настроение вот-вот изменится.

– Ответь мне, – холодно приказывает он.

А потом он замечает, что Лене плачет. Тихие слезы, которые можно только увидеть. Слезы, которые могут означать либо молчаливое признание, либо разочарование.

– Мне нужно знать, – говорит Леонард.

Затем Лене подползает к краю кровати и встает. Она вытирает слезы со щек и медленно приближается к нему, высокая и уверенная. Как будто она призналась. Как будто ей наконец не нужно прятаться после всех этих выходок. Потому что все все знают. Как подло ее мать обращалась с ней годами, какая лживая жизнь у них дома и что она на самом деле совсем другая. И это все. Лене нежная и чувствительная, если ей позволить такой быть. Она всегда хотела быть такой, он это знает. Но она не знала, как. Как быть, если она уже загнала себя в тупик, из которого не могла найти выход самостоятельно. А потом каким-то образом у нее оказались записи. Она прочитала их, и тогда Лене поняла, что это ее выход.

Ее выход из тупика.

Леонард сглатывает.

Он вспоминает, сколько раз Лене говорила ему, что Юли не относится к нему серьезно. Что она его не любит. Лене уже знала? Она уже читала записи? Или сообщения Юлии – лишь подтверждение ее слов? Если бы они не были опубликованы, Леонард все равно поверил бы лжи. Он был бы счастлив. Счастлив с девушкой, которая о нем даже не думает. Эти записи сэкономили ему пару месяцев. С девушкой, которая сегодня шла рука об руку с другим до автобуса после школы. Как будто Леонарда никогда и не существовало.

Затем Лене встает перед ним. Он чувствует ее теплый аромат. Он знаком только ему, никому больше. Как воспоминание, которое длится дольше, чем он сам. Взгляд Лене сердит, выражение ее лица говорит о том, что она готова даже ударить его.

Она спрашивает:

– Ты серьезно думаешь, что это я?

Ее голос вибрирует, и от слез не остается и следа. Только злость. Как будто одна эмоция превратилась в другую.

– Ты думаешь, это была я? – снова этот вопрос.

Лене смотрит на Леонарда напряженным, тревожным взглядом, проницательными глазами, мерцающими и влажными. Она делает полшага к нему, как будто хочет дать ему пощечину. Или пнуть. Совершенно тихо, как будто комната наполнена тишиной от пола до потолка. Это тишина, которая медленно давит на его легкие.

Затем Леонард кивает.

И Лене говорит:

– Да пошел ты. Убирайся из моей комнаты.

Все думают, что это была Марлене Миллер. Ну, может, не все. Но большинство. И те немногие, кто в это еще не верит, скоро поверят. Почти все, с кем вы разговариваете или переписываетесь в школе, в групповых чатах, почти все ее подозревают. Все настолько уверены, что это была Марлене, что я иногда забываю, что это неправда.

Мой план сработал. Я выбрала ложный путь – от Эдгара до Линды и Марлене, и идиоты последовали по этой дорожке. Один за другим. Они думают, что сами догадались, но я им помогла. Они шепчутся за спинами и с нетерпением продолжают рассказывать истории, которые они где-то услышали, истории, которые кто-то якобы им рассказал, – они даже не знают, кто именно. Они не знают, что это была я.

На самом деле люди верят в то, во что хотят верить. Вот так мы и живем. Мы – обыкновенные животные. Если в одном направлении побежит достаточное количество людей, остальные побегут за ними. Мы ориентируемся на то, что делает или думает большинство. Ни на себя, ни на наши ценности или на то, что мы считаем нравственно правильным. Это то, чему нас учили. Коллектив – наш ориентир. Но в том, в чем нельзя обвинить косяк рыб, нельзя обвинять и людей. Теперь мы восприимчивы к лжи, которая соответствует нашему мировоззрению. Итак, Марлене облегчила мне задачу. Я не могла даже и мечтать о более надежном преступнике. О ком-то, кто способен на что-то настолько предосудительное с моральной точки зрения, кто также достаточно умен, чтобы спланировать и осуществить такое дело, и у кого, и это особенно важно, есть мотив. Предательство.

Предательство любит заставлять людей поступать неправильно. А Марлене предали. И не один раз. Ее мать, Юлия, а затем и ее брат. Замечательное совпадение.

По сути, это не должно было иметь ничего общего с Марлене. Это побочный бонус. Но если серьезно, она сама выбрала эту роль. Если бы в прошлом она была немного лучше, никто бы не поверил, что она способна на такую ужасную вещь. Причина, по которой они так легко верят в это, заключается в том, что они знают, что это она. Потому что Марлене доказывала им это снова и снова на протяжении многих лет. Она – причина, по которой меня никто не подозревает, хотя у меня была такая же мотивация публиковать записи Юлии, хотя повод был абсолютно другим. Очевидно же. В противном случае я бы вряд ли это сделала.

Ошибка, которую совершают все, заключается в том, что они считают, что целью является Юлия. Вот где они все ошибаются. Их вводит в заблуждение одна деталь, а именно то, что человек, опубликовавший записи, хочет отомстить автору. Но ни на секунду целью не была сама Юлия. Она имеет к делу только второстепенное отношение. Потому что он рассказал ей о нас. Он рассказал ей. Все. А потом он показал ей фотографии. Я не думала, что он сделает то, что сейчас кажется мне довольно наивным.

Но, может быть, так казалось только мне. Я имею в виду наивность. Потому что каждый раз, когда он спал со мной и потом говорил, что я не такая, как другие девушки, я почему-то думала, что это его способ сказать мне нечто настоящее. Что я важна для него. Пока он не просил меня уйти на следующее утро, иногда словами, но в основном невежеством. Он вел себя так, как будто меня там не было. Пока я наконец не ушла окончательно. Как будто я была школьной тетрадью на его столе, которая мало его интересовала, или парой изношенных носков на полу. Пока он не написал снова через несколько дней. «Мы можем встретиться?» или «Я думаю о тебе» или «Что ты сейчас делаешь?» Отдельные предложения, которые в моей голове интерпретировались как «Я люблю тебя».

Леонард рассказал Юлии, как часто я встречала его в школьном туалете во время перемены и занималась с ним сексом. Однажды в тренажерном зале во время вечеринки. Ему просто было достаточно мне написать, и я была готова на все. Он писал мне, что хочет видеть меня топлес, а я по глупости скидывала ему обнаженные фото. «Она скидывала мне свои обнаженные фотографии. Я имею в виду, неужели она настолько глупа?» Все это не ложь. Все правда. Каждое слово. Но он не имел права рассказывать об этом Юлии. И показывать ей мои фотографии… Как он мог это сделать? Как он мог?

Я до сих пор точно помню, как я тогда пыталась найти нужный ракурс. Как я стояла в своей комнате, голая и неуверенная. И сколько попыток потребовалось, чтобы получилась нормальная фотография. Мне пришлось открыть окно, чтобы мои соски сжались, я думала, что это как-то сработает. Я валялась на кровати, замерзая, и мне было стыдно. Чувствовала себя никчемной. Я такая бледная и худая, но пытаюсь выглядеть сексуально. Фотографии, на которых видно, как я себя унижаю. Ради него. Я знала, что это неправильно. Я знала это все время. Что я должна просто сказать «нет». Тем не менее я отправила их ему. Потому что я боялась, что, если я этого не сделаю, он может положить конец нашим отношениям. Боже, я была такой жалкой. И так долго. Леонард пообещал мне никогда никому их не показывать. Это было моим единственным условием.

Но он показал Юлии. Меня, голую, на кровати.

Я была так влюблена в него. И он это знал. Он знал, что я сделаю ради него все что угодно. Ездить к нему ночью, лгать родителям, красться, слишком много пить – все, чтобы доставить ему удовольствие. А потом он показывает ей эти чертовы фото. Он ей показал все. Юлия ни при чем, потому что она поняла, зачем я это делала – это было ясно из ее текста. Она полная противоположность Леонарду. Он даже не пытался понять.

Иногда мне хочется, чтобы с опытом, полученным в этой ситуации, можно было вернуться к началу истории. Как это возможно в фильмах. И тогда можно решить проблему иначе. Поступить правильно. Сказать «нет». Или «да». В зависимости от того, о чем идет речь. В каком-то смысле я это и сделала. По крайней мере, я кое-что поправила благодаря записям Юлии. Это немного похоже на то, как если бы вы просто поставили желто-оранжевого человечка из Google Maps поверх любого места, и это катапультирует вас в другую реальность. В моем случае в ту, в которой в конце концов страдают те, кто этого заслуживает. И он этого заслуживает. Потому что были времена, когда мне было так плохо, что меня рвало каждый день. Я больше не могла спать. Тогда моя мать думала, что у меня расстройство пищевого поведения.

И все же я продолжала с ним спать. Месяцами. Я прокрадывалась в их дом через черный ход или через подвал, и мы с Леонардом, хихикая, держались за руки, проходя темные коридоры. Иногда пьяные, в основном под кайфом. Я хотела бы сказать, что это была его вина, но это было бы ложью. Я этого хотела. Я хотела спать с ним. Это было красиво. И это был единственный способ быть им любимой. Леонард ни к чему не подталкивал меня. И ничего мне не обещал. Он ни разу не сказал, что для него это что-то значит. Нам было просто весело вместе. И мы занимались сексом. Мы действительно занимались сексом. По крайней мере, до определенного момента.

Я входила и выходила из дома Миллеров с мыслью, что я девушка Леонарда. Но нас никто никогда не видел. Ни семейного завтрака, ни ужина, только мы крадемся по этому огромному дому, а потом занимаемся сексом. В его комнате, в гостевых комнатах, в садовом сарае, в тренажерном зале. Леонард сказал, что его родители уехали. Может быть, это правда, или он приглашал меня к себе домой только тогда, когда их там не было. И всякий раз, когда мы сталкивались с Марлене, у нее всегда было то странное выражение на лице, полуснисходительная улыбка в глазах, которая громко и ясно говорила, что ему на меня плевать. Что он меня использует. Просто я не хотела этого видеть. Я хотела, чтобы он меня любил. И я подумала, что если я буду трахаться с ним и дрочить ему в каком-нибудь школьном туалете во время уроков или в перерывах между ними, он сможет влюбиться в меня в любой момент. Сказать, что я ему нравлюсь, если я достаточно постараюсь. Но этого не произошло. Вместо этого он бросил меня и начал встречаться с Юлией. Перестал звонить. И когда я звонила ему, он сбрасывал. Снова и снова. Пока я наконец не переставала названивать. На мои сообщения больше не было ответов. А если и были, то только такие: перестань, мать твою, уже мне писать. Сейчас я понимаю, что не просила слишком многого, просто просила не у того человека. Леонард заслуживает того, что с ним случилось. Мне не стыдно из-за него. Скорее из-за Юлии. Мне особенно обидно за ее нос. Я этого не ожидала. Странно, какой силой могут обладать слова. Что они вызывают в людях. Какие черты характера они вытаскивают из них. Тебя внезапно бьет по лицу тот, кто и мухи в своей жизни не обидел. Просто потому, что кто-то что-то написал. И скорее всего правду.

Интересно, что в итоге у Юлии с приемом у гинеколога в эту пятницу… Я не могла выбросить из головы ее неоконченную запись за прошлый понедельник. Дело в том, что она закончилась на середине предложения. Как будто я пропустила последнюю серию в сериале. Надеюсь, что все прошло нормально. Но как бы беззаботно Юлия сегодня ни шла с Эдгаром в автобус, похоже, что у нее проблемы. Если хорошенько подумать – это я свела их вместе. И они об этом никогда не узнают.

Может быть, все сводится к тому, что было на днях в моем листочке с предсказаниями: каждый из нас – злодей в чужой истории. Может быть, это правда, а в этой истории плохая я. С другой стороны, Юлии не следовало писать, насколько плох Леонард в постели. Я только поделилась записью – так же, как он поделился моими фотографиями.

Вечер. Вечер одного дня, который Марлене несомненно запомнит. Конец чего-то старого и начало чего-то нового.

Она сидит за своим столом и слушает «The Quality of Mercy» Макса Рихтера. Песня расслабляет, но ее сердце бьется быстро. То, как оно бьется уже часами. Как будто что-то отчаянно стучит глубоко внутри нее. Часть Марлене, которая всю жизнь была заперта в темноте и теперь наконец хочет выбраться.

После ссоры с Лео Марлене плакала. Долго плакала. А потом в какой-то момент заснула. Как ребенок, который ложится посреди игры, потому что он слишком устал, чтобы держать глаза открытыми.

Последние несколько дней Марлене не переставала спрашивать себя, кто это. Кто за всем этим стоит. Большинство ее одноклассников сразу забросили учебу, потому что у них не хватало смелости приходить в школу. Стая испуганных кроликов прыгает из точки А в точку Б, где всегда дует ветер. Все они последователи и идиоты.

А потом Марлене внезапно увидела. Ответ пришел к ней во сне несколько часов назад. Черно-белый сон о женщинах в руинах и разрушениях. А между ними – знакомое лицо. Лицо, которому тут не место, но оно идеально вписывается в картину. Марлене была поражена, увидев ее: Элизабет Рат. Именно ее силуэт разбудил ее. А потом Марлене села на кровати и смотрела в никуда. Она быстро сообразила, что к чему. Именно тогда она поняла, что сейчас права.

Первым ее побуждением было бежать к Лео и все ему рассказать, но потом ей пришло в голову, что она злится на него. И она была уверена, что он не поверит ни единому ее слову. Это звучало неправдоподобно. Тем не менее Марлене была уверена в его действиях. Он решит рассказать свою версию истории. Предложит свою теорию, как если бы это был судебный процесс.

Несколько часов назад Марлене подумала, что должна сделать именно это. Постоять за себя. Сказать, что это была не она. Что она не имеет к этому никакого отношения. Но потом ей стало ясно, что все это не имеет значения. Потому что исход истории в любом случае будет одинаковым. Потому что дело не в фактах, а в том, во что верит большинство. Потому что вера всегда сильнее истины. Это нечестная борьба, проигранная с самого начала.

Сначала это осознание отрезвило Марлене, но потом все пришло в норму. Все стало на удивление замечательно. Так, как должно быть.

Марлене стояла в ванной и смотрела на себя в зеркало. Несколько минут. Шрамы, прыщи и красные пятна. Это была не она и в то же время настоящая она, какой ее прежде никто не видел. А потом она все записала. Все, что в ней накопилось. Она сидела за своим столом и безумно печатала. Ее взгляд на вещи. Ее правда, которую никто никогда не прочитает. Это никому не нужно читать, потому что дело не в этом. Дело в другом.

Марлене закончила. Она чувствует себя лучше, но опустошенно. Как будто она болела несколько месяцев и наконец засунула палец в горло и вырвала все, что так долго хранила внутри. Столько лет. Слишком долго. Она выдавила это из себя в электронное письмо без получателя, которое она просто написала, а затем удалила.

Глаза Марлене пробегаются по словам, сочившимся из нее, черным и густым, как масло, липкая масса, которая никогда не была более чистой, чем в тот момент. Тонкие буквы длинными рядами. Приговоры, которые тикали, как бомбы замедленного действия. Как опухоли, которые вот-вот станут злокачественными. Марлене освободилась. Как и Юлия. За исключением того, что мысли Марлене никогда никому не будут известны. Потому что это никого не касается – в кого она влюблена. Или как она иногда чувствует себя одинокой. И что она думает о своей матери – о той холодной женщине, для которой она сделала бы все, чтобы согреться. Просто нужно было уйти. Далеко, чтобы холод больше не мог проникнуть ей под кожу. Потому что важно признаться в этом самой себе, а не другим. И как сильно она скучает по Юлии. И как она на нее злится. И насколько она близка с Лео. И что он действительно думает, что она могла сделать это с ним. Да, у Марлене есть плохие стороны, и их совсем не мало, но она никогда бы не причинила боль брату. Не Лео. Он действительно должен бы знать ее лучше. Но он не знает, и сейчас она ненавидит его за это. Но в какой-то момент Марлене понимает, что она не будет его ненавидеть вечность. Рано или поздно она его простит. Потому что что-то в ней понимает, почему он этому верит. И потому что она могла видеть по его лицу, что ему не так уж и хочется верить.

И в какой-то момент Марлене снова начнет общаться с Юлией. Она скажет ей, что она была права. И это ей очень жаль. И как она в ней разочарована. Какое она невероятное разочарование.

Когда-то. Но не сейчас.

Марлене нажимает на свой текст, затем отмечает его с помощью элементов управления, и фон становится синим. Она не сомневается. Она нажимает удалить. И в тот же момент все исчезает. Остается только белое. Белый фон и мигающий курсор. Это было всего лишь прикосновение пальца к кнопке – точно так же, как и отправка сообщения. То же ощущение, и совершенно разные последствия. Именно так, должно быть, чувствовала себя Элизабет, когда она опубликовала записи Юлии. Так просто. Крошечное действие, которое переписывает жизнь и меняет ход мира. Записи Марлене теперь – лишь сплошные руины. И все же она никогда не чувствовала себя такой свободной, как в тот момент. Как будто что-то наконец было правильным за такое долгое время. Как будто за последние несколько дней она нашла часть себя. Часть, которая ей сразу понравилась. Как будто ей неожиданно представился дальний родственник. Незнакомец, который совсем не такой уж и странный.

Марлене вспоминает дерганные видеозаписи женщин из развалин, которые она видела в документальных фильмах по курсу истории. Они всегда были так далеко, как будто все это кто-то выдумал. И каждый раз Марлене спрашивала себя, с чего начать, если все разрушено. Если ты в руинах. Если ничего не осталось. Ответ поразительно прост – с чего-то. Вы с чего-то начинаете. А потом продолжаете. Постепенно.

В тот момент, когда она думает об этом, ее мобильник пищит на столе. Марлене тянется к нему. Это рефлекс, она делает это движение не задумываясь. Как будто ее руку загипнотизировали на это. А потом она видит его имя на дисплее.

Том. Декер.

Марлене была влюблена дважды в жизни. Впервые в десятом классе в Яна Шиллинга, мальчика из средней школы, который нравился почти каждой девочке. И тайно в Тома Декера, около восьми месяцев. Примерно столько же он учится в ее школе. Из-за того, что она никогда с ним не разговаривала, она многого о нем не знает. Он на год старше ее, по знаку зодиака лев, играет в баскетбол, и у него самая красивая кожа, которую Марлене когда-либо видела. Глубокая, шоколадная.

И теперь его имя высвечивается на ее дисплее. И рядом с ним сообщение.

Марлене открывает WhatsApp. Пальцы у нее дрожат, во рту пересохло.

ТОМ ДЕКЕР:

Если я тот Том, о котором идет речь в записях Юлии, то не хочешь завтра пойти в кино?

Марлене смотрит на его имя. Она читает сообщение снова и снова. Пока не приходит следующее сообщение.

ТОМ ДЕКЕР:

И если я не тот Том, то все равно, пойдем завтра в кино? Среда тоже подойдет.

МАРЛЕНЕ МИЛЛЕР:

Откуда у тебя мой номер?

ТОМ ДЕКЕР:

Приятно, что ты ответила.

Линда дала мне его.

«Линда?» – думает Марлене. А потом пишет:

МАРЛЕНЕ МИЛЛЕР:

У Линды нет моего номера, так что это не может быть правдой.

ТОМ ДЕКЕР:

Она попросила его у Юлии. Мне почти пришлось умолять.

В этом нет никакого смысла. Он попросил Линду? А Линда – Юлию? Но это Том Декер. С другой стороны, любой мог назвать себя Томом Декером. Она могла бы назвать себя Томом Декером, если бы захотела. Все, что нужно сделать, это зайти в настройки WhatsApp и изменить свое имя.

ТОМ ДЕКЕР:

Ты здесь?

МАРЛЕНЕ МИЛЛЕР:

Да. Но как я узнаю, что ты на самом деле ты?

После этого сообщения Том больше не отвечает. Проходит целая минута. Может, Марлене не стоило этого писать. Может, это была ошибка.

Но тут звонит ее телефон. Звонок по Facetime. На дисплее появляется ненакрашенное лицо Марлене. Как предупреждение. Ты ему это действительно покажешь? Глаза, нос, рот, изогнутые брови, высокие скулы. В окружении воспаленной кожи. Голая правда. Если Том увидит ее такой, он определенно откажется от идеи сходить с ней в кино. С другой стороны, Марлене хочет пойти в кино только с тем, кому она нравится такой, какая она есть.

Поэтому она отвечает.

Изображение дергается, требуется несколько секунд, пока соединение не будет установлено и Том покажется на экране. Он смотрит на нее, и Марлене оглядывается. Долгий взгляд, от которого у нее становится легче в животе. Она в любую минуту ждет, когда Том найдет оправдание. К сожалению, у меня нет времени.

Но вместо этого он говорит:

– Достаточно доказательств? Я – это я.

– Да, – отвечает Марлене. – Ты – это ты.

Том улыбается.

– И? Завтра? Кино?

Марлене кивает.

– Хорошо, – говорит он, затем добавляет, усмехаясь, – лучше я за тобой заеду. Сразу познакомлюсь с твоей мамой.

Леонард написал. Просто так. Я сидела на скамейке в парке с мороженым и смотрела на канал, когда пришло его сообщение. Самое длинное, которое он мне когда-либо присылал. А потом я увидела его. В тусклом свете на другой стороне канала. Нас разделяла черная и мерцающая вода. Как непреодолимая правда, по которой плывут утки.

Леонард бегал трусцой. На нем были спортивные штаны со светоотражателями и футболка с короткими рукавами. Итак, он стоял на узкой асфальтовой дорожке, и яркий свет дисплея мобильного телефона освещал его лицо. Искусственно-синий в летней темноте. Издалека он казался ничтожным. До этого я всегда его боготворила. И вдруг он стал просто человеком. Бога нет. Нет высшего существа. Только он. Как будто мне всегда не хватало расстояния, чтобы увидеть его таким, какой он на самом деле.

Я сидела на скамейке, а мороженое медленно таяло. Мимо меня проходили люди, влюбленные пары, бегуны с собаками, разговаривающие женщины. Я заметила их всех только сейчас, до сих пор не замечала ничего. Облака, движущиеся по небу. Они были частью этого фона. Часть того совершенно абсурдного момента. Леонард, который не знает, что я наблюдаю за ним, пока он мне пишет, и я, которая отвечает ему, будто я где-то еще, а не напротив него. Я смотрела и думала, что ведь это все еще он. Тот, кем он был раньше. Он всегда был таким и без моих выдумок: высокий, спортивный – тот, в кого можно влюбиться, даже не зная, что внутри. А потом я поняла, что со мной так и было. Я понятия не имею, кто такой Леонард на самом деле. Мы никогда не знали друг друга. Кожа и тело – все, что я хотела увидеть. Было странно это осознавать. Понимание того, что мое разочарование было связано со мной не меньше, чем с ним. Это был момент полной ясности. Мы вместе были там. Каждый на своей стороне канала. Как будто мы были фигурами на гигантском игровом поле.

Я не ожидала столкнуться с ним снова. А если и да, то только получить сообщение, написанное им по пьяни. Разочарован и одинок, потому что девушка, которую он любит, – не любит его, а может, никогда и не любила.

Леонард часто писал мне, когда был пьян. Неоднозначные сообщения, которые каждый раз заставляли меня улыбаться. Например: А? Все еще хочешь прийти (ко мне)? Тогда мне это нравилось.

Но на этот раз все было иначе. Мы были разными – не только он. Без нашей истории я, вероятно, сразу же заинтересовалась бы им снова. Но на этот раз по другим причинам. Потому что он был настоящим. И уязвимым. Почти хрупким. Никаких намеков, никаких глупых шуток, никакой поверхностности. Вместо этого часть Леонарда, которого я, возможно, и видела раньше, находится внутри него. Как будто эта часть его существа неоднократно просвечивала через его фасад. Как солнце сквозь туманные облака. Если бы я не ненавидела его, мне бы он понравился снова.

Может в том-то и дело. Что я еще не закончила с ним. Что я все еще что-то чувствую к нему. Что после всего этого он все еще что-то для меня значит. Хотя я его почти не знаю. Если бы было иначе, не было бы причин ненавидеть его. Мне бы не пришлось мстить, мне было бы все равно. Просто парень, с которым я спала. Имя в списке. Но Леонард – это весь список. Больше никого нет. Я знаю, это звучит жалко, но это изменило мою жизнь. Полностью вывернуло ее наизнанку. Как я поступила с ним.

Думаю, с записями мы попрощались. До свидания. Вот и все. Будто один человек садится в поезд, а другой следит за этим. Это прощание, о котором Леонард не знает. Но я знаю за нас.

Некоторое время мы смотрели на дисплеи, как будто ждали, что другой что-то напишет. Но все было сказано. Как файл, который вы закрываете. Я наблюдала, как Леонард заблокировал свой мобильный телефон, а затем пошел дальше. Светоотражатели на его штанинах удалялись от меня, пока наконец не исчезли в одном из переулков. Потом я пошла домой.

Так было лучше. Потому что чем больше мы с Леонардом переписывались, тем сильнее чувства просыпались во мне. Что касается его, я не смею больше переходить ему дорогу. Особенно после сегодняшнего вечера. Потому что то, что я узнала о нем за те полчаса рядом с каналом, было намного красивее, чем его лицо. Красивее, чем его глаза. Красивее, чем тяжесть его тела на моем. На этот раз его слова тронули меня. Их честность и их глубина.

Я снова открываю сообщение, которое он написал мне. Оно – начало нашего конца.

ЛЕОНАРД МИЛЛЕР:

Теперь я знаю, что причинил тебе боль. Я должен был догадаться раньше, но не догадался. Потому что иногда я такой дурак. Недалекий. По правде говоря, мне, наверное, было все равно. Есть люди, которые чутки, и есть люди вроде меня – они должны сначала испытать что-то сами, чтобы по-настоящему понять других. Я думаю, что теперь я понимаю. Честно говоря, я не жалею о времени, проведенном с тобой, и о том, что мы спали, – я даже не жалею, что был твоим первым, хотя, наверное, должен. Но я сожалею о том, как я к тебе относился. Потому что я знал, что это больше для тебя, чем для меня. Я знал, что ты испытываешь ко мне чувства, и воспользовался ими. Кто знает? Может, поэтому так все и произошло. Я имею в виду эти записи. Может, это была карма. Или матч-реванш. В любом случае: я хотел извиниться перед тобой. Мне очень жаль, Элизабет. Это действительно так.

Я убираю телефон и достаю ключи из кармана. И в этот момент я вспоминаю кролика на обочине. И о том, что я хотела быть похожей на него. И тогда я понимаю, что, может быть, уже и нет. Возможно, я всегда была чем-то большим. Как волчица среди овец.

Я открываю входную дверь и слышу голоса родителей и смех брата. Как будто ничего и не произошло. И все уже наладилось.

Примечания

1

REWE – сеть супермаркетов в Германии.

2

Яппи (англ. Yuppie, аббр. от Young Urban Professional Person + суфф. -ie – молодой городской профессиональный человек) – молодые состоятельные люди, карьеристы, ведущие активный светский образ жизни. Основной критерий принадлежности к «яппи» – успешность в бизнесе.

3

WordРress – свободная платформа для создания собственного сайта, блога или галереи.

4

МТТС – Мюнхенский транспортный и тарифный союз.

5

Lidl – сеть супермаркетов в Германии.

6

ACAB (англ. All Cops Are Bastards «все копы – ублюдки») – распространенное граффити, пришедшее в уличную культуру из тюремной. Изначально заключенные делали татуировку ACAB – по букве на фалангу пальца.

7

Рут Бейдер Гинзбург – американский юрист, судья Верховного суда США. Гинзбург после отставки Сандры Дэй О’Коннор и до назначения Сони Сотомайор была единственной женщиной-членом Верховного суда.

8

Собор Пресвятой Девы Марии (нем. Der Dom zu Unserer Lieben Frau), именуемый в обиходе Фрауэнкирхе (нем. Frauenkirche), – самая высокая церковь Мюнхена. Кафедральный собор католической архиепархии Мюнхена и Фрайзинга.

9

Меган, герцогиня Сассекская – супруга принца Гарри, герцога Сассекского. Бывшая американская актриса и фотомодель.

10

Блейк Лайвли – американская актриса и фотомодель, наиболее известная благодаря роли Серены ван дер Вудсен в сериале The CW «Сплетница».

11

Тимоти Хэл Шаламе – американский актер. Появился в научно-фантастическом фильме Кристофера Нолана «Интерстеллар».

12

Миопия, или близорукость – дефект зрения, при котором человек вблизи видит хорошо, а вдали – плохо.

13

Дислексия – избирательное нарушение способности к овладению навыками чтения и письма при сохранении общей способности к обучению.

14

Леонард Сеппала – норвежско-американский профессиональный гонщик на собачьих упряжках, заводчик, тренер-кинолог.

Content

Аннэ Фрейтаг
Мне не жаль

Пролог

Двумя днями ранее Вторник, 19 мая

Другие

Другие

Другие

Среда, 20 мая

Четверг, 21 мая

Другие

Пятница, 22 мая

Другие

Другие

Незадолго до этого

Суббота, 23 мая

Воскресенье, 24 мая

Понедельник, 25 мая

Примечания