Джеймс Макбрайд. Дьякон Кинг-Конг

Для божьих людей — всех до единого

Информация от издательства

Издано с разрешения Riverhead Books, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC и Anna Jarota Agency

На русском языке публикуется впервые

Макбрайд, Джеймс

Дьякон Кинг-Конг / Джеймс Макбрайд; пер. с англ. С. Карпова. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2021.

ISBN 978-5-00169-666-7

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with Riverhead Books, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

© 2020 by James McBride

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

1. Иисусов сыр

Дьякон Каффи Ламбкин из баптистской церкви Пяти Концов стал ходячим мертвецом в пасмурный сентябрьский день 1968-го. В тот день старый дьякон, он же Пиджак для друзей, вышел во двор жилпроекта[1] Козвей в Южном Бруклине, сунул древний кольт 38-го калибра в лицо девятнадцатилетнему наркодилеру Димсу Клеменсу и спустил курок.

В округе много судачили, за что старик Пиджак — поджарый и улыбчивый темнокожий, который кашлял, перхал, харкал, хохотал и квасил по всем углам Коз-Хаусес большую часть своей семидесятиоднолетней жизни, — выстрелил в самого безжалостного наркодилера, какого только видел жилпроект. У Пиджака не было врагов. Он четырнадцать лет тренировал местную бейсбольную команду. Его покойная жена Хетти была казначеей Рождественского клуба при его церкви. Мирный и всеми любимый человек. Что же стряслось?

Каких только не было теорий наутро после выстрела у сборища отставных городских работников, бомжей из ночлежек, скучающих домохозяек и бывших зеков, что каждый день заседали на скамейке под флагштоком посреди жилпроекта, чтобы хлебнуть халявного кофе и отдать честь взмывающей в небо «Старой славе»[2].

— У Пиджака ревматический полиартрит, — объявила сестра Вероника Го, президент ассоциации жильцов Коз-Хаусес и жена священника баптистской церкви Пяти Концов, где Пиджак прослужил пятнадцать лет. Она поведала собранию, что на грядущий День семьи и друзей Пиджак планировал прочитать в церкви свою первую проповедь, озаглавленную «Сперва помолись, а потом за стол садись». А еще напомнила, что пропали деньги Рождественского клуба, но «если их и взял Пиджак, то не иначе как из-за ревматизма», отметила она.

Сестра Ти Джей Биллингс, или Бам-Бам среди друзей, старшая служительница в Пяти Концах, чей бывший супруг — единственный за богатую историю этой церкви мужчина, который ушел от жены к другому мужчине и при этом не поплатился жизнью (потому что переехал на Аляску), выдвинула собственную теорию. По ее словам, Пиджак стрелял в Димса потому, что в девятый корпус вернулись таинственные муравьи. «Пиджака, — хмуро провозгласила она, — сглазили. Не обошлось без моджо[3]».

Мисс Изи Кордеро, вице-президент отделения Пуэрто-риканского общества Коз-Хаусес, которая стояла всего в пятнадцати метрах от Пиджака, когда он навел свою древнюю пушку на кочан Димса и спустил курок, сказала, что вся каша заварилась, поскольку Пиджака шантажировал один «злой бандит-латинос», причем она в точности знает, кто этот бандит, и собирается заявить о нем в полицию. Конечно, все понимали, что это она о своем бывшем муже-доминиканце Хоакине, единственном честном лотерейщике в районе, и что они с Хоакином ненавидят друг друга до печенок и все последние двадцать лет силятся засадить друг друга за решетку. Так что сами понимаете.

Сосиска — дворник Коз-Хаусес и лучший друг Пиджака, каждое утро поднимал флаг и разливал халявный кофе от досугового центра для пенсионеров Коз-Хаусес, — рассказал компании, что Пиджак стрелял в Димса из-за ежегодного бейсбольного матча между Коз-Хаусес и их соперниками Вотч-Хаусес, что не проводился вот уже два года. «Пиджак, — сказал он гордо, — единственный судья, на которого соглашались обе команды».

Но лучше всего чувства собравшихся выразил Доминик Лефлер, Гаитянская Кулинарная Сенсация, проживавший в одном доме с Пиджаком. Доминик только что вернулся из девятидневного отпуска в Порт-о-Пренсе, где навещал матушку, причем вернулся, как всегда, со странным вирусом из третьего мира, от которого слегла половина его корпуса; жильцы не слезали с унитаза и долгое время обходили его за милю, хотя самого Доминика вирус как будто никогда не брал. Лефлер наблюдал весь чертов балаган в окошко ванной, пока брился. Затем он вернулся на кухню, сел за обед с дочерью-подростком, которая тряслась с температурой под сорок, и сказал: «Всегда знал, что старина Пиджак совершит в жизни хоть что-нибудь великое».

Суть, однако, в том, что никто в проектах на самом деле не знал, за что Пиджак стрелял в Димса, — даже сам Пиджак. Старый дьякон объяснил бы, почему стрелял в Димса, не лучше, чем почему луна выглядит так, будто сделана из сыра, или откуда берутся и куда деваются дрозофилы, или каким образом мэрия на каждый День святого Патрика красит в зеленый воды близлежащей гавани Козвей. В предыдущую ночь ему приснилась жена Хетти, пропавшая в большой буран 1967 года. Пиджак любил рассказывать об этом друзьям.

— День был чудный, — начинал он. — Снег падал с небес, словно пепел. Все накрыло большим белым одеялом. Район выглядел мирным и чистым. В тот вечер мы с Хетти перекусили крабами, потом смотрели в окно на статую Свободы. Потом легли спать.

Посреди ночи она меня растормошила. Открываю глаза и вижу — по комнате огонек парит. Точно маленькая свечка. Покружил-покружил — и за дверь. Хетти сказала: «Это божий свет. Я пойду нарву луноцвета в гавани». Надела пальто и ушла вслед за светом.

В ответ на вопрос, почему он не последовал за ней в гавань Козвей, Пиджак недоумевал.

— Она пошла за божьим светом, — отвечал он. — Плюс там же был Слон.

В этом был резон. Томми Элефанти, он же Слон, тяжеловесный угрюмый итальянец, что обожал мешковатые костюмы и занимался строительством и грузоперевозками, сидел в старом товарном вагоне на пирсе — в двух кварталах от Коз-Хаусес и всего в квартале от церкви Пиджака. Слон и его молчаливые мрачные итальянцы, которые посреди глухой ночи таскали в тот вагон и обратно бог весть что, для всех оставались загадкой. И пугали до усрачки. Даже Димс, само зло во плоти, с ними не связывался.

Так что Пиджак отправился искать Хетти только наутро. Было воскресенье. Встал он спозаранку. Проекты еще спали, свежевыпавший снег оставался по большей части нетронутым. Он прошел по ее следам до пирса, где следы и обрывались у кромки воды. Пиджак посмотрел на океан и увидел, как высоко в небе летит ворон. «Загляденье, — рассказывал он друзьям. — Ворон покружил немного, потом взмыл ввысь и пропал». Он провожал птицу взглядом, сколько было видно, потом поплелся обратно по снегу к крошечной постройке из шлакоблоков — баптистской церкви Пяти Концов, где собиралась на восьмичасовую службу немногочисленная паства. Вошел, как раз когда преподобный Го, стоя за кафедрой перед единственным источником тепла в церкви — старой дровяной печью, — читал молитвенный список больных и затворников.

Пиджак сел на скамью среди сонных прихожан, взял одностраничную церковную программку и трясущейся рукой нацарапал на ней «Хетти», потом передал служительнице, сестре Го, одетой во все белое. Она передала записку мужу, как раз когда он начал зачитывать список вслух. Список всегда тянулся долго и состоял обычно из одних и тех же имен: больной в Далласе, кто-то при смерти в Квинсе и, конечно же, сестра Пол — основательница Пяти Концов. Ей было сто два, и она уже так долго проживала в доме престарелых в Бенсонхерсте, что по-хорошему ее из всей общины помнили всего два человека. На самом деле это еще был вопрос, жива ли сестра Пол, и паства зашумела, что, пожалуй, кому-нибудь, например пастору, надо бы ее проведать. «Я бы поехал, — сказал пастор Го, — но мне зубы дороги». Все знали, что белые в Бенсонхерсте не очень-то жалуют негров. А кроме того, оптимистично заметил пастор, взносы сестры Пол в четыре доллара тринадцать центов исправно приходили почтой каждый месяц, а это хороший знак.

Бубня за кафедрой молитвенный список, пастор Го принял бумажку с именем Хетти, не поведя и бровью. Прочитав ее, он улыбнулся и сострил: «Окстись, брат. Жена с работой — счастье в семье!» Это был камешек в огород Пиджака, который уже много лет не задерживался на одном месте надолго, тогда как Хетти воспитывала их ребенка и успевала работать. Преподобный Го был добродушным красавцем, любившим добрую шутку, хотя в то время сам только-только выпутался из скандала — его заметили в баре «Силки» на Ван-Марл-стрит за попытками обратить в веру кассиршу метро с сиськами размером с Милуоки. Из-за этого его отношения с общиной осложнились, и потому, когда никто не рассмеялся, он посерьезнел и прочитал имя Хетти вслух, а потом завел гимн «Кто-то зовет меня по имени». Паства подхватила, все вместе пели и молились, и Пиджаку полегчало. Как и преподобному Го.

Тем вечером Хетти так и не вернулась домой. Через два дня люди Слона нашли ее в воде у пирса, с тем самым шарфом на лице, который она повязала, когда выходила из квартиры. Они выловили ее из воды, обернули в шерстяное одеяло, нежно положили на перину чистого белого снега возле вагона и послали за Пиджаком. Когда он прибыл, ему молча вручили литр скотча, вызвали копов, а потом пропали. Слон не хотел недоразумений. Хетти — не из его людей. Пиджак все понимал.

Похороны Хетти стали обычной для церкви Пяти Концов катавасией. Пастор Го опоздал на службу на час, поскольку ноги у него до того распухли из-за подагры, что не взлезали в церковные туфли. Распорядитель похорон, старый беловласый Моррис Херли, кого втихомолку звали Морриской, потому что, ну… все же в курсе, что Моррис-то… в общем, брал он недорого, работал умело и всегда опаздывал с телом на два часа, зато все знали, что выглядеть Хетти будет на миллион баксов, как оно и вышло. Из-за опоздания Морриски пастор Го успел рассудить спор служительниц насчет цветочных композиций. Никто не знал, куда деть цветы. Это Хетти всегда решала, куда их ставить, чтобы утешить какую-нибудь семью: герань — в этот угол, розы — у той скамьи, азалии — у витража. Но сегодня Хетти сама стала почетной гостьей церкви, а потому цветы стояли как попало — где бросил курьер, поэтому за дело пришлось браться, как водится, сестре Го. Между тем сестра Бибб — фигуристая органистка, которая в свои пятьдесят пять была полнотела, лощена и коричнева, как шоколадная конфета, — явилась в ужасном состоянии. Она отходила после своего ежегодного греховного загула — размашистой, забористой, бражной ночи смачного чмоканья и кувыркания со своим периодическим полюбовником Сосиской, — длящегося, пока тот не удалялся с празднества ввиду нехватки стойкости. «Сестра Бибб, — жаловался он раз Пиджаку, — творит с органом что-то жуткое. И я не о музыкальном инструменте». Пришла она с раскалывающейся головой и ноющим от какого-то мощного рывка плечом после разгульного блаженства прошлой ночи. В ступоре села за орган, уложила голову на клавиши, пока стягивались прихожане. Через несколько минут покинула зал и поспешила в подвальную дамскую комнату, надеясь, что там пусто. Но на лестнице споткнулась и нехорошо подвернула лодыжку. Перенесла она все без богохульств и жалоб, в пустом туалете опустошила желудок от вчерашней гулянки, подновила помаду и поправила прическу, после чего вернулась в зал и отыграла всю службу, сидя с лодыжкой, раздувшейся до размера дыни. Потом похромала к себе в квартиру, в ярости и раскаянии, костеря Сосиску, который уже перевел дух после утех и теперь хотел добавки. Он плелся за ней до дома на расстоянии в полквартала, как щенок, и прятался за кустами шелковицы, что росли вдоль дорожек жилпроекта. Всякий раз, оглядываясь через плечо и завидев, что из кустов торчит шляпа Сосиски, сестра Бибб впадала в неистовство.

— Сгинь, паразит, — рявкала она. — Нагуделась я уже с тобой!

Зато Пиджак пришел в церковь в отличной форме после того, как всю прошлую ночь провожал Хетти со своим дружком Руфусом Харли — выходцем из его родного города и его вторым лучшим бруклинским другом после Сосиски. Работал Руфус дворником в Вотч-Хаусес поблизости, в нескольких кварталах, и, хоть они с Сосиской не ладили — Руфус был родом из Южной Каролины, а Сосиска из Алабамы, — особому сорту сивухи под названием «Кинг-Конг», который бодяжил Руфус, отдавали должное все, даже Сосиска.

Пиджаку было не по душе название фирменного рецепта Руфуса, и за годы он предлагал несколько новых. «Выпивка у тебя бы расходилась как горячие пирожки, если б не называлась в честь гориллы, — сказал он как-то раз. — Чего бы не назвать ее “Рюмашкой Нелли” или “Гидеоновским Крепким”?» Но Руфус только нос воротил. «Было дело, называл ее “Сонни Листоном”, — сказал он, имея в виду грозного негритянского чемпиона-тяжеловеса, чьи пудовые кулаки вышибали из противников дух. — Покуда Мухаммед Али не появился». С чем Пиджак поспорить не мог, так это с тем, что, как ни называй, а сивуха Руфуса — лучшая на весь Бруклин.

Та ночка выдалась долгой и бурной, полной разговоров об их родном городке Поссум-Пойнте, и на следующее утро Пиджак был как огурчик, сидел на первой скамье церкви Пяти Концов и улыбался, пока над ним хлопотали дамы в белом, а две лучшие хористки поцапались из-за единственного микрофона. Обычно церковные ссоры проходят на пониженных, шипящих тонах — сплошь подковерные козни, интриги и сплетни о неладах в домохозяйстве. Но эта размолвка стала прилюдной — то есть самой лучшей. Поссорившиеся хористки — Нанетт и Сладкая Кукуруза, они же Кузины, — обе были тридцатилетними красавицами и чудесными певицами. Росли они как сестры, жили вместе и недавно страшно расплевались из-за никчемного обитателя жилпроекта, парня по имени Пудинг. Результат был грандиозный. Обе вымещали свой гнев в музыке, пытались перепеть одна другую и с великолепной лютостью надрывались о грядущем спасении славного Царя нашего и Спасителя, Иисуса Христа из Назарета.

Далее преподобный Го, воодушевленный бюстами Кузин, от воплей дивно вздымавшимися под балахонами, произнес громогласный панегирик, чтобы загладить свою прошлую подколку насчет мертвой на тот момент Хетти, поэтому проводы выдались лучше, чем церковь Пяти Концов видела за многие годы.

Пиджак наблюдал с благоговением, упиваясь зрелищем и даваясь диву, как набожные помощницы в белых одеяниях и красивых шляпах снуют вокруг и хлопочут над ним и над его сыном, Толстопалым, сидевшим рядом. Толстопалый — двадцати шести лет, слепой и, как говорили, без пары винтиков в голове — променял детскую пухлость на симпатичную стройность, а его точеные шоколадные черты скрывались за дорогими темными очками — даром какого-то давно забытого соцработника. Он, как обычно, не обращал внимания ни на что, хотя потом на церковной трапезе не взял в рот ни крошки, а это для Толстопалого ненормально. Зато Пиджак остался доволен. «Замечательно, — говорил он друзьям после службы. — Хетти бы понравилось».

Той ночью Хетти ему снилась, и, как часто бывало по вечерам при ее жизни, он делился с ней названиями проповедей, которые планировал однажды прочитать, чем обычно очень ее забавлял, поскольку дальше названий у него никогда не шло: «Благослови Господь корову», и «Благодарю Его за кукурузу», и «“Бу!” — сказал цыпленок». Но той ночью она казалась сердитой — сидела в кресле в лиловом платье, скрестив ноги, и слушала насупившись, — так что он пересказал светлые новости с ее похорон. Говорил, какие прекрасные получились служба, цветы, угощение, речи, музыка и как он рад, что Хетти обрела свои крылья и вознеслась к награде на небесах — хотя могла бы оставить на прощание и какой-никакой совет, как бы ему получить ее пенсию. Она что, не знает, что это такое — день-деньской стоять в очереди в конторе соцстрахования? И как там насчет денег Рождественского клуба, которые она собирала, — денег, что прихожане Пяти Концов откладывали каждую неделю, чтобы в декабре накупить подарков своим детям? Хетти была казначеей, но никогда не говорила, где прячет деньги.

— Все уже интересуются своими кровными, — сказал он. — Ты бы лучше ответила, где их спрятала.

Хетти пропустила вопрос мимо ушей, хлопоча из-за складок на своей ночнушке.

— Хватит говорить со мной как с ребенком, — сказала она. — Уже пятьдесят один год говоришь со мной как с ребенком.

— Где деньги?

— В заднице у себя поищи, пьянь бесстыжая!

— Мы ведь тоже вкладывались-то, между прочим!

— Мы? — хмыкнула она. — Ты за двадцать лет туда ни гроша не положил, забулдыга несчастный, лодырь беспутный! — Она поднялась — и пошло-поехало: они лаялись, как в старые деньки, перепалка переросла в обычную ревущую огнедышащую свару, аж дым коромыслом, и продолжалась, даже когда он проснулся: Хетти, как обычно, всюду следовала за ним — руки в боки, — проедала плешь, пока он пытался скрыться, огрызаясь через плечо. Они ругались на чем свет стоит весь этот день и следующий, не замолкая на завтрак, обед и следующую ночь. Посторонний подумал бы, что Пиджак разговаривает со стенами, покуда занимается обычными делами: спускается в котельную на стаканчик с Сосиской, оттуда — обратно по лестнице в квартиру 4G, снова на улицу — чтобы отвести Толстопалого на остановку, где того забирал автобус до общественного центра для слепых, — потом на какую-нибудь свою халтурку и снова домой. Куда бы он ни шел, везде они с Хетти ругались. Или по крайней мере ругался Пиджак. Соседи, конечно, Хетти не видели: только глазели на то, как Пиджак беседует с пустым местом. Тот не обращал на зевак никакого внимания. Ругань с Хетти была самым обычным делом на свете. Он занимался им вот уже сорок лет.

Ему никак не верилось. Пропала нежная, кроткая, прелестная милашка, что хихикала, когда в Поссум-Пойнте они улизнули в высокую кукурузу на поле ее папы и он пролил вино на ее рубашку и лапал ее грудь. Теперь из нее так и пер Нью-Йорк: дерзкая, хамоватая и неотвязчивая, являлась откуда ни возьмись в самое неподходящее время и каждый раз — в новом гребаном парике: он подозревал, что это наверняка какой-то божий дар за ее жизненные тяготы. Утром, когда он стрелял в Димса, она явилась рыжей, чем его даже напугала, а потом еще хуже — взбеленилась, когда он в сотый раз спросил насчет денег Рождественского клуба.

— Женщина, где доллары? Мне же надо вернуть людям деньги.

— А мне вот ничего не надо.

— Да это же воровство!

— Смотрите-ка, кто заговорил. Сырный вор!

Вот этим она его задела. Многие годы Нью-Йоркское жилуправление — мегамахина раздутой бюрократии, рассадник лжи, обмана, афер, иждивенцев, беглых папаш, рэкетиров и старомодных политических ставленников, с самодовольной некомпетентностью правивших Коз-Хаусес и всеми прочими сорока пятью муниципальными жилпроектами Нью-Йорка, — необъяснимым образом изрыгала на Коз-Хаусес феноменальную манну небесную: дармовой сыр. Никто не знал, кто же дергает за ниточки, ставит подпись, наколдовывает сыр, — никто, даже Бам-Бам, которая много лет видела смысл своего бытия в поисках правды о происхождении сыра. Предположительно, след шел от жилконторы, но всем хватало ума не будить сего зверя звонками и прямыми вопросами. Да и к чему? Сыр же дармовой. Поступал он многие годы каждую первую субботу месяца, как по часам, материализовывался, как по волшебству, в самую рань внутри котельной Сосиски в подвале семнадцатого корпуса. Десять ящиков с двухкилограммовыми головками, только что из холодильника. Не просто тебе обычные «молочные продукты» для жилпроектов; и не просто пахучее, свернувшееся, бездушное швейцарское сырное сырье из пыльной витрины какого-нибудь богом забытого продуктового, где оно плесневело и еженощно подвергалось мышиным набегам в ожидании продажи какому-нибудь лопуху только вчера из Санто-Доминго. Это был свежий, насыщенный, райский, нежный, мягкий, сливочный и всё чего изволите, умопомрачительно солоноватый, самый что ни на есть коровий добрый сыр белого человека — сыр, за который не жалко и душу отдать, за который и коровам не стыдно, всем сырам сыр, сыр на славу, сыр на радость, сыр на загляденье, сыр умереть не встать, такой сыр, что каждую первую субботу месяца собирал очередь: матери, дочери, отцы, деды и бабки, инвалиды в колясках, дети, приехавшие родственники, белые из близлежащего Бруклин-Хайтса и даже южноамериканские работники с мусороперерабатывающего на Конкорд-авеню — все терпеливо ждали в очереди, тянувшейся от котельной Сосиски в семнадцатом корпусе по пандусу до тротуара и загибавшейся за угол на двор с флагштоком. Невезучим в хвосте приходилось то и дело озираться в поисках копов — разговоры разговорами, а бесплатный сыр только в мышеловке, — тогда как в голове очереди все пускали слюнки и нетерпеливо теснились вперед, надеясь, что запасов хватит на всех, осознавая, что подобраться к сыру, только чтобы увидеть, как драгоценный запас иссяк прямо на твоих глазах, будет подобно внезапно прерванному коитусу.

Естественно, близость к высокопоставленному дистрибьютору данного товара — Сосиске — гарантировала Пиджаку головку вне зависимости от спроса, что всегда радовало его и Хетти. Хетти особенно обожала этот сыр. Так что подколка его разъярила.

— Ты ж сама его ела, ну? — сказал Пиджак. — Каждый раз уплетала так, что треск за ушами стоял. Не смотрела, краденый или какой. Ела да нахваливала.

— Он был от Иисуса.

Ответ Пиджака взбесил, и он чихвостил Хетти, пока она не исчезла. За неделю до выстрела их ссоры так накалились, что он уж начинал репетировать аргументы про себя еще до ее появления, а в ее отсутствие напивался, дабы прочистить голову и смахнуть пыль с мозга, а потом разложить ей все по полочкам и показать, кто здесь главный, из-за чего казался обитателям Коз-Хаусес еще чуднее, когда стоял в коридоре с бутылкой самогонного «Кинг-Конга» от Руфуса и говорил в пустоту: «Так кто приносит сыр? Иисус или я? Если я отстаиваю очередь… И я забираю сыр. И я тащу сыр домой в снег и в зной. Кто приносит сыр? Иисус или я?»

Друзья ему всё спускали. Соседи не придавали значения. Семья по церкви Пяти Концов отмахивалась. Подумаешь. Ну поехала крыша у Пиджачка. В Козе у всех хватало причин чудить. Взять хоть Неву Рамос, доминиканскую красотку из пятого корпуса, которая выливала стакан воды на голову любому мужику, какому хватало глупости встать у нее под окном. Или Даба Вашингтона из седьмого, который ночевал на старой фабрике у причала Витали и каждую зиму попадался на краже в одном и том же продуктовом магазине в Парк-Слоупе. Или сестру Бам-Бам, которая каждое утро перед работой задерживалась у черного Иисуса, нарисованного на задней стене церкви, чтобы помолиться вслух за погибель своего бывшего супруга, да подпалит Господь его яйца и да скворчат они на раскаленной сковороде, как два расплющенных картофельных блинчика. Все это объяснимо. С Невой нехорошо обошелся начальник на работе. Дабу Вашингтону хотелось в теплую кутузку. Муж Бам-Бам ушел от нее к мужику. Что тут такого? В Козе всем хватало причин сходить с ума. Уважительная причина была почти для всего.

Пока Пиджак не выстрелил в Димса. Тут уже пошел другой разговор. Искать этому причину — как пытаться объяснить, почему Димс из обаятельного озорника и лучшего бейсболиста в истории жилпроекта вырос в жуткого, зверского, торгующего отравой головореза с обаянием циклопа. Попросту невозможно.

— Если у предсказаний в китайских печеньках нет срока годности, то Пиджак еще выйдет сухим из воды, — сказала Бам-Бам. — Но в остальном, думается мне, ему крышка.

Она была права. Никто не спорил. Пиджак — труп.

2. Труп

Конечно, народ в Коз-Хаусес предрекал Пиджаку смерть уже многие годы. Каждую весну, когда обитатели проекта выбирались из квартир, будто сурки из нор, чтобы прогуляться по двору и подышать тем свежим воздухом, что еще в Козвей остался, — в основном испорченным близлежащим мусороперерабатывающим заводом, — кто-нибудь замечал, как Пиджак плетется по двору после запойной ночи у Руфуса или виста в баре «Силки» на Ван-Марл-стрит и говорил: «Скоро доиграется». Когда в 58-м он подхватил грипп, от которого слегла половина девятого корпуса и отрастил крылья дьякон Эрскин из церкви Евангельской Скинии Могучей Десницы, сестра Бам-Бам провозгласила: «Отдаст богу душу». Когда в 62-м за Пиджаком после его третьего инфаркта приехала скорая, Джинни Родригес из девятнадцатого корпуса проворчала: «Ему конец». В том же году мисс Изи из Пуэрто-риканского общества выиграла в лотерее билеты на игру «Нью-Йорк Метс» на стадионе «Поло Граундс». Она предсказала, что «Метс», продувшие в том году уже сто двадцать матчей, победят, и они победили, так что она осмелела и через две недели напророчила смерть Пиджаку, объясняя это тем, что Доминик Лефлер, Гаитянская Сенсация, только что вернулся от матери в Порт-о-Пренсе, и мисс Изи, мол, даже видела, как Пиджак рухнул как подкошенный прямо перед своей квартирой на четвертом этаже — из-за странного вируса, привезенного Домиником. «Да с таким смачным бумом!» — воскликнула она. Всё. Баста. Выноси готовенького. Она даже приводила в доказательство черный фургон из городского морга, приезжавший той ночью за телом, — хотя после всего этого взяла свои слова обратно на следующее же утро, когда выяснилось, что тело принадлежало Эль Хаджи, брату Гаитянской Сенсации, который принял ислам, разбив матушке сердце, а потом скончался от инфаркта в свой первый же день работы водителем городского автобуса — причем, представьте себе, перед этим он три года добивался устройства в гортранспорт.

И все равно казалось, что смерть Пиджака не за горами. Более того, даже оптимистичные прихожане баптистской церкви Пяти Концов — где Пиджак служил дьяконом и президентом филиала ложи № 47 Великого братства бруклинских «Элкс»[4] в Пяти Концах, за немалую сумму в 16 долларов 75 центов (ежегодно, только банковским переводом, пожалуйста) обеспечивавшей себе постоянную гарантию больших начальников церкви Пяти Концов, что те «проведут похороны всех и каждого членов ложи бруклинских “Элкс”, кому потребуется последняя служба, за отдельную оплату, конечно», и Пиджак станет одним из почетных носильщиков гроба, — предрекали его смерть. «Пиджак, — серьезно говорила сестра Вероника Го, — больной человек».

И была права. К семидесяти одному году Пиджак собрал почти все болезни, известные человечеству. И тебе подагра. И тебе геморрой. И тебе ревматический полиартрит, так изогнувший спину, что в плохую погоду Пиджак ковылял, словно горбун. Киста на левой руке размером с лимон и грыжа в паху размером с апельсин. Когда грыжа доросла до размера грейпфрута, врачи рекомендовали операцию. Пиджак пропустил советы мимо ушей, и тогда добрый соцработник в местной поликлинике записал его на все известные человечеству виды альтернативной медицины: акупунктура, магнитная терапия, фитотерапия, холистическая медицина, лечение пиявками, анализ походки и применение генно-модифицированных растений. Ничего не помогло.

С каждой такой неудачей здоровье Пиджака подкашивалось все больше, а предсказания гибели росли в числе и становились мрачнее. Но ни одно не сбылось. Жители Коза не знали, что на деле Каффи Джасперу Ламбкину — так в действительности звали Пиджака — смерть предсказывали задолго до его переезда в Коз-Хаусес. Когда семьдесят один год назад он издал свой первый крик в Поссум-Пойнте, штат Южная Каролина, повитуха в ужасе наблюдала, как в открытое окно влетела птица и пропорхала над головкой младенца, а потом снова вылетела: дурной знак. Повитуха объявила: «Вырастет идиотом», — передала ребенка матери и скрылась — перебралась в Вашингтон, где вышла замуж за сантехника и больше никогда не принимала роды.

Казалось, неудачи ходят за ребенком по пятам. Малыш Каффи пережил колики, брюшной тиф, корь, свинку и скарлатину. В два года он уже переглотал все: игровые шарики, камешки, грязь, ложки, а раз засунул в ухо половник, который пришлось извлекать врачу в больнице при Колумбийском университете. В три года, когда ребенка пришел благословить местный молодой пастор, ребенок срыгнул на его чистую белую рубашку чем-то зеленым. Тот объявил: «Он накоротке с дьяволом», — и уехал в Чикаго, где оставил церковь, начал петь блюз под псевдонимом Тампа Ред и записал мощнейший хит «Накоротке с дьяволом», после чего умер в нищете и безвестности и скрылся во тьме истории, всемирно увековеченный в музыковедении и университетских курсах по рок-н-роллу, боготворимый белыми авторами и музыкальными интеллектуалами за классический блюзовый хит, заложивший основу сорокамиллионнодолларовой империи «Госпел Стэм Мюзик Паблишинг», от которой ни он, ни Пиджак не дождались ни гроша.

В пять лет малыш Пиджак подполз к зеркалу и плюнул в свое отражение — чем призвал дьявола, — и в результате задние зубы у него не росли до девяти лет. Мать тогда перепробовала все. Вырыла крота, обрубила ему лапки и, нанизав их на нитку как ожерелье, надела на шею малыша. Втирала ему в десны свежие кроличьи мозги. Набивала ему в карманы гремучек, свиные хвосты и, наконец, зубы аллигатора — все тщетно. Пустила пройти по его телу собаку — верное средство, — но собака его укусила и сбежала. Наконец мать вызвала старую знахарку с Морских островов[5], которая срезала живую ветку, заговорила ее именем Каффи и повесила вниз листьями в мешке в углу комнаты. Уходя, она сказала: «Не произносите его настоящего имени восемь месяцев». Мать послушалась и стала звать сына «Пиджак» — это слово она подхватила, пока собирала хлопок на ферме Джей Си Янси в округе Барнуэлл, где работала издольщицей: его произнес один из белых начальников, имея в виду свой новенький, с иголочки, пиджак в зелено-белую клетку, в который он гордо облачился в день покупки и щегольски восседал на коне под злым южным солнцем в конце хлопкового ряда, закемарив в седле с ружьем поперек коленей, пока посмеивались в кулак цветные работники и хихикали между собой другие надзиратели. Через восемь месяцев мать проснулась и обнаружила у десятилетнего Пиджака полный рот задних зубов. На радостях она вызвала знахарку, которая приехала, осмотрела рот Каффи и сказала: «Зубов у него будет больше, чем у аллигатора», — после чего мать счастливо погладила мальчика по голове, прилегла вздремнуть и скончалась.

После смерти матери мальчик так и не оправился. Боль в сердце разрослась до размеров арбуза. Но знахарка оказалась права. Зубов он отрастил на двоих. Они перли, как сорняки. Премоляры, моляры и прямые, и толстые длинные двойные цапалки, широкие зубы спереди, узкие — сзади. Но наросло их слишком много, и они теснились на деснах, требуя удаления, чем исправно и занимались восторженные белые студенты-стоматологи в Университете Южной Каролины, которые отчаянно искали пациентов, чтобы получить диплом, и потому лелеяли Пиджака, извлекали из него зубы и в качестве оплаты награждали сладкими маффинами и мерзавчиками виски. Он к тому времени уже открыл для себя волшебство алкоголя — отчасти из-за женитьбы отца на мачехе, которая частенько советовала Каффи пойти поиграть за четыреста двадцать восемь километров на горе Сассафрас и спрыгнуть с верхушки голым. В четырнадцать лет Пиджак стал пьяницей и мечтой стоматолога. В пятнадцать его открыл для себя медвуз, когда первые из его множества недугов собрали силы для атаки. В восемнадцать из-за заражения крови лимфоузлы раздулись до размера стеклянных шариков. Вернулась корь наряду с другими болезнями, почуявшими поживу в виде обреченного на смерть обормота и заскочившими в его тело на огонек: скарлатина, болезнь крови, обостренная вирусная инфекция, эмболия легких. В двадцать недолго пробовала свои силы волчанка, но сдалась. В двадцать девять его брыкнул мул, повредив ему правую глазницу, после чего Пиджак тыкался в стены еще несколько месяцев. В тридцать один поперечная пила отхватила ему левый большой палец. Восторженные студенты-медики посадили палец обратно семьюдесятью четырьмя швами и вскладчину купили Пиджаку в подарок подержанную бензопилу, которой он благополучно отхватил себе большой палец на правой ноге. Этот приживили тридцатью семью швами, в результате чего два студента прошли конкурс на интернатуру в больницах на Северо-Востоке и оттуда прислали ему столько денег, что хватило на второго мула и охотничий нож, которым он случайно перерезал себе аорту, пока свежевал кролика. В этот раз он свалился без сознания и чуть не умер, но был срочно доставлен в больницу, где три минуты пролежал в операционной мертвым и ожил, когда хирург-интерн воткнул ему щуп в большой палец на ноге, отчего Пиджак подскочил, матерясь на чем свет стоит. В пятьдесят один год сделала последнюю попытку корь и тоже сдалась. А затем Каффи Джаспер Ламбкин, переименованный матерью в Пиджака, любимый и уважаемый всеми в Поссум-Пойнте, кроме двух человек, ответственных за его благополучие в этом мире, — мачехи и отца, — оставил позади радушие благодарных студентов штата Южная Каролина и отправился в Нью-Йорк, к своей жене Хетти Первис, любви всего детства, которая уже давно туда переехала и славно обосновалась в ожидании него, устроившись гувернанткой к хорошей белой семье в Бруклине.

В 1949-м он приехал в Коз-Хаусес, плюясь кровью, перхая страшной черной слизью и напиваясь самогонным ликером «Эверклир», позже перейдя на свой любимый руфусовский «Кинг-Конг», который и поддерживал в нем жизнь до шестидесяти лет, когда косяком пошли операции. Врачи нарезали его по кусочкам. Сперва легкое. Затем один палец на ноге, второй, следом стандартные гланды, мочевой пузырь, селезенка и две операции на почках. Все это время он пил, пока яйца не заболят, и вкалывал как раб, ведь Пиджак был мастером на все руки. Мог спасти все, что ходит, ездит или растет. Не было печи, телевизора, окна или машины, которые он не смог бы починить. Больше того — Пиджак, дитя полей, понимал растения лучше любого в Коз-Хаусес. Водил дружбу со всем, что растет: с помидорами, травами, фасолью, одуванчиками, репейником, шпорником, орляком, пятнистой геранью. Не было растения, какое он не мог бы выманить на свет, не было семени, какое он не мог бы поднять к солнцу, не было зверя, какого он не мог бы призвать или надрессировать легкой улыбкой и сильными дружескими руками. Пиджак считался ходячим гением, живой катастрофой, увальнем, медицинским чудом и величайшим бейсбольным судьей в истории Коз-Хаусес — а также тренером и основателем бейсбольной команды для мальчиков «Олл-Коз». Обитателям Коз-Хаусес посчастливилось иметь его в качестве соседа — он был тем, к кому обратишься, если у кота прилипнет какашка к заднице, когда он сходит в туалет, ведь Пиджак был родом из деревни и его ничто не могло отвадить от богоугодного дела. То же самое, если у приглашенного священника диабет и сам он весом под двести кило, но при этом на церковной трапезе обожрался свиным шпиком и куриными бедрышками и прихожанам нужен тот, кому хватит сил поднять с толчка тушу величиной с фуру и перетащить в автобус, следующий до Бронкса, чтобы уже можно было закрыть треклятую церковь и разойтись по домам, — тут без Пиджака никуда. Не было слишком мелкой работенки, слишком необычайного чуда, слишком зловонного запаха. Потому-то при виде того, как он каждый день плетется, надрызгавшийся, через двор на какую-нибудь халтуру, жильцы перешептывались: «Этот чудик — дар божий», — втайне думая про себя: «Ве ладно в этом мире».

Но никто не спорил, что все изменилось в день, когда он выстрелил в Димса Клеменса.

Клеменс был из новой породы цветных Коза. Димс — не какой-то там бедный цветной с юга, Пуэрто-Рико или Барбадоса, приехавший в Нью-Йорк с пустыми карманами, Библией и мечтой. Не укротила его жизнь на хлопковом поле в Северной Каролине или на тростниковом поле в Сан-Хуане. Не приехал он в Нью-Йорк из какой-нибудь нищеты, где дети бегают босоногими и питаются куриными костями да черепашьим супом, не приковылял с грошом в кармане, преисполняясь радостью от перспективы убираться в домах, чистить туалеты и таскать мусор, надеясь на теплую городскую работу, а то и на образование от добрых белых людей. Срать Димс хотел на тех белых людей, и на образование, и на тростник, и на хлопок, и даже на бейсбол, в котором когда-то был мастером. Он в грош не ставил прежние обычаи. Он был дитя Коза — молодой, сообразительный, зашибал деньги, торгуя дурью в невиданных в Коз-Хаусес масштабах. У него повсюду имелись друзья и связи, от Восточного Нью-Йорка до самого Фар-Рокуэя в Квинсе, и любой дурак, кому хватало глупости тявкнуть в его сторону, заканчивал избитым или похороненным в урне в какой-нибудь подворотне.

Никто не спорил, что удача Пиджака наконец закончилась. Теперь он поистине труп.

3. Джет

Во дворе Коз-Хаусес было шестнадцать свидетелей того, как Пиджак подписал себе смертный приговор. Один — свидетель Иеговы, пристававший к прохожим, трое — матери с детьми в колясках, еще одна — мисс Изи из Пуэрто-риканского общества, один — коп под прикрытием, семеро — клиенты наркодилера и еще трое — члены общины Пяти Концов, раздававшие флаеры с объявлением о скорой ежегодной службе на День друзей и семьи — где сам дьякон Пиджак даст свою первую проповедь. Никто из них не сказал полиции ни слова о стрельбе — даже коп под прикрытием, двадцатидвухлетний следователь из семьдесят седьмого участка по имени Джетро «Джет» Хардмен, первый черный следователь в Коз-Хаусес.

Джет работал по делу Димса Клеменса уже семь месяцев. Это было его первое задание под прикрытием, и он нервничал из-за того, что ему уже удалось узнать. Клеменс, как выяснил Джет, только пешка в наркосети, ведущей к верхушке пищевой цепочки — Джо Пеку, крупной фигуре в итальянском криминальном мире Бруклина. Жестокая деятельность его синдиката пробирала до мурашек каждого патрульного из семьдесят шестого участка, кто ценил свою жизнь. У Пека были связи — в участке, в бруклинской ратуше и в криминальной семье Горвино, — а эти ребята ни за грош распишутся на кишках полицейского и уйдут чистенькими. О Пеке Джета предупреждал бывший напарник — пожилой ирландский сержант Кевин «Катоха» Маллен, честный коп, недавно вернувшийся в участок после того, как его изгнали в Квинс за ужасную привычку всерьез сажать плохих парней за решетку. Однажды днем этот бывший следак, пониженный до подменного сержанта на улицах, узнав, что Джет добровольно вызвался работать под прикрытием в Коз-Хаусес, заглянул в участок проведать своего бывшего подопечного.

— Зачем рискуешь шкурой? — спросил его Катоха.

— Я распахиваю двери, — гордо ответил Джет. — Люблю во всем быть первым. Я первый негр в начальной школе № 29, который играл на тромбоне. Потом первый негр в средней школе № 219, который вступил в математический кружок. Теперь я первый черный следователь в Козе. Это новый мир, Катоха. А я — первопроходец.

— Дурак ты, вот ты кто, — сказал Катоха. Они вдвоем стояли перед «семь-шесть». Катоха, одетый в сержантскую форму, оперся на бампер своей патрульной машины и покачал головой. — Уходи ты оттуда, — сказал он. — Это тебе не по зубам.

— Я только что пришел, Катоха. Все нормально.

— Ты лезешь на рожон.

— Там просто мелочь, Катоха. Разводы. Ювелирка. Кражи. Наркотики помаленьку.

— Помаленьку? Что у тебя за легенда?

— Я буду дворником с наркозависимостью. Первый черный дворник проектов младше двадцати трех!

Катоха покачал головой.

— Это все-таки наркотики, — сказал он.

— Ну и что?

— Представь себе лошадь, — сказал сержант. — Теперь представь на жопе у лошади слепня. Вот это ты.

— Это мой шанс, Катоха. Полиции нужны негры под прикрытием.

— Тебе лейтенант так сказал?

— В точности его слова. Что ты пристал, мужик? Ты же сам работал под прикрытием.

— Так то двадцать лет назад, — вздохнул Катоха, испытывая голод. Время уже было к обеду, и он мечтал о тушеной говядине или тушеном беконе с картошкой, которую он обожал. За что и заслужил свое прозвище Катоха: от бабушки, потому что в детстве он не мог выговорить «картошка». — В те времена работа под прикрытием была почти сплошь бумажной, — сказал он. — Скачки. Кражи. А теперь — героин. Кокаин. Там ходит куча денег. Слава богу, в мои дни итальянцы гнушались наркотой.

— В смысле такие, как Джо Пек? Или Слон? — Джет пытался скрыть волнение в голосе.

Катоха нахмурился, потом глянул через плечо на здание участка, чтобы убедиться, что поблизости никто не услышит.

— У этих двоих в участке есть уши. Не лезь к ним. Пек — псих. Его наверняка сожрут свои же. А Слон… — Он пожал плечами. — Слон старомодный. Грузоперевозки, строительство, хранение — он контрабандист. Вывозит товар из гавани. Сигареты, шины, все такое. С наркотиками не работает. Зато садовник отменный.

Джет прищурился на Катоху, как будто задумавшегося о чем-то своем.

— Странный гусь этот Слон. Так посмотришь и решишь, что он из тех, кто коллекционирует поезда «Лайонел», или игрушечные катера, или еще что. У него не двор, а клумба.

— Может, он выращивает цветы, чтобы скрыть марихуану, — сказал Джет. — А это, кстати, незаконно.

Катоха цыкнул зубом и раздраженно зыркнул.

— Ты же вроде любишь рисовать комиксы.

— Люблю. Все время рисую.

— Тогда возвращайся в патруль и рисуй свои комиксы по ночам. Хочешь быть в чем-нибудь первым? Будь первым негром в полиции, кому хватило мозгов забить на геройства в стиле Дика Трейси[6] и уйти в отставку с головой на плечах.

— Кто такой Дик Трейси? — спросил Джет.

— Ты что, раздел юмора в газетах не читаешь?

Джет пожал плечами. Катоха усмехнулся.

— Уходи. Не будь дураком.

Джет уже пытался. Даже поднимал тему в разговоре с лейтенантом, но тот все пропустил мимо ушей. В семьдесят шестом участке, куда Джет совсем недавно поступил на службу следователем, царила расхлябанность. Капитан почти все время просиживал на заседаниях на Манхэттене. Белые копы ему не доверяли. Редкие черные копы, учуяв его амбиции и страшась перевода в Восточный Нью-Йорк — считавшийся адом на земле, — его избегали. Большинство не желало говорить ни о чем, кроме рыбалки на севере штата по выходным. Бумажной работы были горы: двенадцать копий только при аресте за кражу в магазине. Саперы целыми днями сидели и резались в карты. Джет доверял только Катохе, а Катоха, уже стоя одной ногой за порогом, в свои пятьдесят девять дожидался пенсии, пониженный до звания сержанта по причинам, о которых никогда не говорил. Катоха планировал уволиться в отставку меньше чем через год.

— Я уйду, — сказал Джет, — когда отработаю год. Тогда с чистой совестью смогу сказать, что я первопроходец.

— Ну ладно, Кастер. Если все пойдет плохо, я позвоню твоей маме.

— Брось, Катоха, я же мужик.

— А Кастер[7] кем, по-твоему, был?

* * *

В день выстрела Джет в своей синей дворницкой форме жилконторы торчал во дворе, опираясь на швабру, и грезил о работе в химчистке своего кузена, где станет первым негром, который изобретет новый отпариватель для рубашек, когда увидел, как из темного подъезда девятого корпуса выбредает Пиджак в потертом костюме и поношенных брюках и плетется к кучке ребят возле Клеменса, сидевшего у флагштока в окружении своей бригады и клиентов в каких-то трех метрах от Джета.

Джет заметил на лице Пиджака улыбку, но в этом не было ничего удивительного. Он уже насмотрелся на то, как старый хрыч ухмыляется и разговаривает сам с собой. Теперь он наблюдал, как Пиджак на миг задержался в людном дворе, встал в позу игрока на бите, отбил воображаемый мяч, потом распрямился, потянулся и побрел себе дальше. Джет усмехнулся и хотел уже отвернуться, когда заметил — или ему показалось, что заметил, — как старик достает из левого кармана огромный ржавый револьвер и перекладывает в правый карман.

Джет беспомощно огляделся. Такое Катоха называл «ситуацией». До сей поры работа в основном шла мирно. Сделать пару закупок. Пару мысленных заметок. Опознать того. Оценить этого. Разведать обстановку. Выяснить, куда уходит конец паутины — то есть к поставщику в Бед-Стае по имени Банч, через грозного боевика из банды Банча, Эрла, который приходил распределить товар и собрать деньги. Большего Джет пока не узнал. Он слышал, что есть киллер — убийца по имени Гарольд, такой ужасный, что все боялись упоминать его имя, включая самого Димса. С ним Джет надеялся никогда не повстречаться. На данный момент нервничать не приходилось. Каждый раз, когда он докладывал лейтенанту о прогрессе, тот слушал со вполне беспечным видом. «Молодец, молодец», — вот и все, что от него услышишь. Лейтенант, знал Джет, метит повыше и тоже работает, стоя одной ногой за порогом, — как и большинство начальников в «семь-шесть». Не считая Катохи и пары добрых следователей постарше, Джет оказался сам по себе, без руководства и yправления, так что он остудил пыл и работал по верхам, как и научил Катоха. Без шмона. Без арестов. Без комментариев. Ничего не делать. Только наблюдать. Так сказал Катоха.

Но вот это… это что-то другое. Старик шел с пистолетом. Будь на месте Джета Катоха, что бы он сделал?

Джет огляделся. Везде были люди. Дело шло к полудню, и компания соседских сплетников, которые встречались на скамейке под флагштоком каждое утро, чтобы попить кофе и отдать честь флагу, еще не рассосалась. Джет заметил, что между Димсом с его наркобандой и старожилами, ежедневно приходившими посудачить и раззадорить друг друга шутками, установилось странное перемирие. На короткий срок между одиннадцатью тридцатью и полуднем обе компании делили место у флагштока. Димс работал на скамейке по одну сторону флагштока, а жильцы собирались на другой, вопрошая, куда катится мир, — не обходя вниманием, заметил Джет, и самого Димса.

«Будь он моим сыном, я бы воспитывала этого слизняка бейсбольной битой», — слышал раз Джет, как проворчала сестра Вероника Го. Бам-Бам прибавила: «У меня бы он еще долго хромал, но зачем отвлекаться от молитв?» Подал голос Сосиска: «Я еще как-нибудь подогрею ему обе булки — но на трезвую голову».

Димс, заметил Джет, не обращал на них внимания, но всегда сокращал поток клиентов до минимума, пока старики не удалялись, оставив свои распри, выпендреж, ругательства, ожесточенные споры и даже ссоры на потом. До полудня на дворе было безопасно.

Раньше было, подумал Джет.

Джет взглянул на часы. 11:55. Кое-кто из местных как раз начал подниматься со скамейки, пока старик и его пушка все приближались — уже в пятнадцати метрах, рука с оружием в кармане. Джет, у которого пересохло в горле, наблюдал, как алкаш проходит два метра за раз, встает, чтобы взмахнуть воображаемой битой, потом снова покачивается вперед — не торопясь, разговаривая, как будто ведет сам с собой беседу за двоих: «Нет на тебя времени, баба… Не сегодня! Ты сегодня сама не своя. И это даже к лучшему!»

Джет, не в силах поверить своим глазам, наблюдал, как Пиджаку осталось преодолеть двенадцать метров. Потом девять. Потом семь, и он все еще разговаривал сам с собой, подходя к Димсу.

В шести метрах старик перестал бормотать, но все еще приближался.

Джет ничего не мог с собой поделать. Сказывались тренировки. Он присел, чтобы взяться за короткоствольный 38-й калибр на лодыжке, потом одернул себя. Этим он сразу выдаст себя. Пистолет на лодыжке так и кричит, что он коп. Поэтому Джет поднялся и отошел, пока старик огибал толпу вокруг Димса. Как можно небрежнее Джет подобрался к широкому круглому основанию флагштока из бетона, приставил к нему швабру, потянулся и изобразил усталый зевок. Глянул на скамейку, где сидели старики, и с тревогой заметил, что кое-кто еще оставался там.

Они посмеивались, договаривали что-то на прощание, шутили, никуда не спешили. Парочка из них глянула на Димса с его бандой, которые весело толкались, не обращая внимания на стариков с соседней скамейки, — молодая рать вокруг короля. Один паренек передал Димсу бумажный пакет. Димс открыл его и достал огромный сэндвич-субмарину, развернул. Джет со своего места по запаху определил тунца. Глянул на стариков.

«Поскорей же».

Наконец встал последний. Джет с облегчением наблюдал, как Сосиска прихватил большой кофейный термос, а Бам-Бам собрала одноразовые стаканчики, и они ушли, оставив только двоих — мисс Изи и сестру Го. Сестра Го поднялась первой, с охапкой флаеров, и побрела прочь. Оставалась только мисс Изи — тяжеловесная светлокожая пуэрториканка с блестящими черными волосами, чей смех догонял сестру Го — ее хохот походил на скрип мела по доске.

«Вали уже, — думал Джет. — Давай, давай!»

Пожилая пуэрториканка проводила взглядом сестру Го, потерла нос, почесала под мышкой, бросила горящий взгляд на окруживших теперь Димса наркоманов, сказала в его сторону что-то по-испански — Джет предположил, что ругательство, — и наконец отправилась восвояси.

А старик все наступал. Три метра. Улыбнулся Джету, проскользнув мимо него и обдав перегаром, потом втиснулся в кружок героинщиков вокруг Клеменса, скрылся из поля зрения за плечами нервных наркоманов, клянчивших первую дозу дня.

Страх Джета разросся до паники. Какого хрена удумал старый дурень? Его же пристрелят.

Джет в ужасе, с колотящимся сердцем, ждал грохота.

Ничего. Круг не сдвинулся. Парни как стояли вокруг Димса, так и стояли, суетились, подкалывали друг друга и шутили.

Джет забрал швабру от флагштока и, толкая ее в сторону кружка, напустив на себя беспечный, рассеянный из-за уборки вид, подбирал мусор с земли, зная, что обычно бдительный Димс не обратит на него внимания, раз он тоже клиент. Подобравшись к компании, Джет задержался завязать шнурок, положил швабру на землю. С этой точки — у земли и меньше чем в трех метрах от круга — он видел через тела, что творилось между Димсом и стариком. Димс сидел на спинке скамьи, поглощал свой сэндвич, болтал с одним из парней, смеялся вместе с ним. Никто не заметил, как над ними навис Пиджак.

— Димс? — подал голос старик.

Клеменс поднял взгляд. Казалось, он удивился, увидев, что перед ним пошатывается старый пьяница.

— Пиджак! Здоров, кореш. — Он укусил сэндвич, сочащийся майонезом и помидорным соком. Рядом с Пиджаком Димсу всегда было не по себе. Волновали не бухло, бравада или нотации насчет наркотиков. Скорее воспоминания, не такие уж давние, как теплыми весенними вечерами на бейсбольном поле Пиджак отбивал высоко в воздух его мячи; это Пиджак научил Димса швырять с разворота на домашнюю базу со ста метров. Это Пиджак научил его подавать, вкладывать вес в заднюю ногу, когда раскручиваешься, вытягивать руку, когда с силой посылаешь мяч в цель, правильно его держать для крученой подачи и доводить движение ногами, чтобы вес и сила уходили в мяч, а не в плечо. Это Пиджак сделал из Димса бейсбольное дарование. Он играл на зависть белым ребятам из бейсбольной команды средней школы Джона Джея, дивившимся, что скауты колледжей рискуют жизнью и конечностями, чтобы отправиться на вонючее грязное поле Коз-Хаусес посмотреть, как подает Димс. Но то были другие времена — когда он был мальчишкой, а его дедушка был еще жив. Теперь он мужчина, девятнадцати лет, и ему нужны деньги. А от Пиджака — только головная боль.

— Ты чего больше в мячик не играешь, Димс? — сказал Пиджак.

— Мячик? — переспросил Димс с полным ртом.

— Ну да. Бейсбол, — сказал Пиджак, пошатываясь.

— У меня теперь игры посерьезнее, Пиджак. — Димс подмигнул своей дружине и второй раз откусил от сэндвича. Пацаны рассмеялись. Димс умял еще кусок, почти не глядя на Пиджака, сосредоточившись на капающем бутерброде, пока Пиджак таращился на него и осоловело моргал.

— Серьезнее бейсбола ничего не бывает, Димс. Кому знать, как не мне. Я же главный по бейсболу в нашем жилпроекте.

— Твоя правда, Пиджак. Ты спец.

— Лучший судья на районе, — гордо сказал Пиджак, пошатываясь. — Это я приношу сыр. Не Петр. Не Павел. Не Иисус. Я. Это я приношу сыр, понятно вам? И тебя я, Димс Клеменс, с поля не отпускал, уяснил? Потому как это дается тебе лучше всего. Так чего ты больше не играешь в мячик?

Клеменс, вцепившись обеими руками в огромный сэндвич, усмехнулся и сказал:

— Г’ван[8], Пиджак.

— Ты не ответил. Я тебя наставлял на божью стезю, сынок. Я тебя учил в воскресной школе. Я тебя учил игре.

У Димса пропала улыбка. Теплого света в карих глазах как не бывало; его сменил темный и отсутствующий взгляд. Димс был не в настроении для стариковских бредней. Длинные темные пальцы напряженно сжали сэндвич, выдавив белый майонез и помидорный сок прямо на руки.

— Чеши отсюда, Пиджак, — сказал он. Облизал пальцы, снова укусил сэндвич и шепнул что-то смешное пацану на скамейке рядом, отчего оба фыркнули.

Тут Пиджак отступил и спокойно полез в карман.

Джет — в четырех шагах, все еще на корточках, с руками на шнурках — засек движение и произнес слова, которые в итоге спасут Димсу жизнь. Он заорал:

— У него ствол!

Клеменс с полным ртом тунца инстинктивно повернул голову на крик.

Тут Пиджак выстрелил.

Пуля, нацеленная в лоб Димсу, прошла мимо и только срезала ухо, после чего звякнула позади на асфальте. Но из-за силы выстрела Димсу показалось, будто ему оторвало голову. Его опрокинуло со скамейки, и кусок сэндвича забился в глотку, так что он подавился.

Димс приземлился спиной на бетон, закашлялся, потом перекатился на живот и начал задыхаться, отчаянно пытаясь подняться на карачки, пока ошарашенные пацаны бросились врассыпную, а двор погрузился в хаос: полетели на землю флаеры, матери опрометью увозили коляски, мимо прокатился дядька в инвалидном кресле, люди в панике бежали с продуктовыми тележками и роняли сумки, кучка прохожих в ужасе мчалась через трепещущие флаеры, которые как будто были всюду.

Пиджак снова навел старый пистолет на Димса, но, увидев, как тот задыхается на карачках, передумал. Он вдруг смешался. Прошлой ночью ему снилось, как Хетти в рыжем парике орет на него из-за сыра, а теперь он стоит над Димсом, чертова штуковина в руках почему-то выстрелила, а Димс — на земле, не может вздохнуть. Тут Пиджака посетило прозрение.

«Никто, — подумал Пиджак, — не должен умирать на карачках».

Как можно быстрее старик перемахнул через скамейку, оседлал Димса, стоявшего на четвереньках, и, так и не выпуская пистолет из кулака, провел прием Геймлиха.

— Это я узнал у одного паренька в Южной Каролине, — прокряхтел он с гордостью. — У белого. Доктором стал.

Зрелище для свидетелей на площадке, на ближайшей улице и во всех — трехстах пятидесяти — окнах во двор вышло не очень. На расстоянии виделось, будто жестокого наркобарона Димса Клеменса имеет на четвереньках, как псину, старик Пиджак в своих старых костюме и шляпе.

— Жестко он его трахнул, — сказала потом мисс Изи, когда пересказывала происшествие завороженным членам Пуэрто-риканского общества Коз-Хаусес. В общество входило еще только два человека — Элеонора Сото и Анджела Негрон, — но историей они прониклись, особенно моментом, когда Димс сплюнул остатки сэндвича, точь-в-точь смахивавшие, по словам мисс Изи, на два крошечных белых яичка ее бывшего супруга Хоакина после того, как она вылила на них теплое оливковое масло, застав того храпящим в объятьях ее кузины Эмелии, приехавшей погостить из Агуадильи.

Перепихон длился недолго. У Димса везде на шухере стояли свои, в том числе на крышах четырех корпусов вокруг двора, и они перешли к делу. Дозорные с крыш корпусов 9 и 34 бросились к лестнице, а два дилера Димса, которые смылись после выстрела, опомнились и двинулись на Пиджака. Даже пьяный, он их заметил. Отпустил Димса и быстро вскинул большущий ствол 38-го калибра. Пацаны снова сбежали, в этот раз окончательно, скрывшись в подвале ближайшего корпуса 34.

Пиджак смотрел им вслед, снова вдруг смешавшись. Все еще со стволом в руке он обернулся к Джету, который стоял в трех метрах, уже выпрямившись и застыв со шваброй в руке.

Джет в ужасе уставился на старика, который, глядя в ответ, прищурился от уже высоко взошедшего дневного солнца. Их глаза встретились, и тогда Джету показалось, будто он заглядывает в океан. Взгляд старика был глубоким, отрешенным, спокойным, и Джет вдруг почувствовал себя так, будто находится на безмятежном пятачке моря, пока везде вокруг бурлят, накатывают и подымаются огромные волны. Его вдруг озарило. «Мы одинаковы, — подумал Джет. — Мы в ловушке».

— Это я приношу сыр, — спокойно сказал старый дьякон, пока из-за его спины доносились стоны Димса. — Понятно? Это я приношу сыр.

— Это ты приносишь сыр, — повторил Джет.

Но старик не слышал. Он уже развернулся на каблуках, убрал пистолет в карман и быстро похромал в свой корпус, стоявший в сотне метров. Но, вместо того чтобы направиться в подъезд, вильнул и поплелся вниз по боковому пандусу, ведущему в подвальную котельную.

Джет, застыв от страха, проводил его взглядом, потом краем глаза заметил в конце пешеходного двора мигалки полицейской машины, на расстоянии где-то в квартал. Машина с визгом остановилась, сдала назад и нырнула прямо на пешеходную дорожку в его сторону. Джета охватило облегчение, пока машина пробиралась мимо бегущих прохожих, из-за которых водителю пришлось вдарить по тормозам, вильнуть влево, потом вправо, чтобы не сбить паникующих зевак. Джет видел, как следом за этой машиной на дорожку въехали еще две. Облечение казалось таким сильным, будто он только что наконец-то поссал, и лишило его всех жизненных сил.

Джет в последний раз обернулся и заметил, как голова старика пропадает в подвале девятого корпуса, почувствовал, как его отпустило, и обнаружил, что снова может действовать. Выронил швабру и перемахнул через скамейку к Клеменсу, тут же услышал, как сзади взвизгнули колеса полицейской машины. Только присел над Клеменсом, как офицер велел ему встать, не двигаться и поднять руки.

Подчиняясь, Джет сказал себе: «Хватит с меня. Тут я закончил».

— Не двигаться! Не оборачиваться!

Сзади его схватили и заломали руки. Прижали лицом к капоту патрульной машины. Он почувствовал, как на запястьях щелкнули наручники. Отсюда, с ухом на горячем капоте, он видел двор — всего несколько минут назад оживленный, как вокзал, а теперь совершенно безлюдный, только пара флаеров трепетала на ветру, — а также толстую белую руку на капоте перед носом. Одной рукой коп упирался, а второй прижимал голову Джета. Джет уставился на пальцы в полуметре от глаза и заметил обручальное кольцо. «А рука-то знакомая», — подумал он.

Когда голову оторвали от капота, Джет обнаружил, что смотрит на своего бывшего напарника Катоху. В пяти метрах на земле лежал Димс, в кольце из копов.

— Я ничего не сделал! — закричал Джет так, чтобы слышали Клеменс и все в округе.

Катоха его развернул, прохлопал, осторожно обойдя 38-й на лодыжке. Джет при этом пробормотал:

— Арестуй меня, Катоха. Богом прошу.

Катоха взял его за шкирку и закинул на заднее сиденье машины.

— Дурак ты, вот ты кто, — пробормотал он тихо.

4. Бегство

Пиджак вошел в подвальную топочную девятого корпуса и раздраженно сел на складной стул рядом с огромной угольной печкой. Услышал плач сирен и тут же о нем позабыл. Сирены его не волновали. Он что-то искал. Глаза обшарили пол, потом остановились, когда он вдруг вспомнил, что должен выучить стих из Библии для предстоящей проповеди на День друзей и семьи. Про исправление неправедного. Это из Книги Римлян или из Книги пророка Михея? Уж и забыл. Потом он вернулся мыслями ко все той же старой занозе: Хетти и деньги Рождественского клуба.

— Все у нас было хорошо, пока ты не решила связаться с этим чертовым Рождественским клубом, — фыркнул он.

Оглядел подвал в поисках Хетти. Она не появилась.

— Слыхала, нет?

Ничего.

— Ну и пожалуйста, — огрызнулся он. — Ко мне церковь из-за пропавших денег не прикопается. Тебе с этим жить, а не мне.

Он встал и поискал неприкосновенный запас — у Сосиски всегда была где-то припрятана бутылка «Кинг-Конга», — но спьяну все еще видел мутно и соображал туго и путано. Подвигал ногой на полу ненужные инструменты и велосипедные запчасти, бормоча себе под нос.

— Кое-кто, чтобы не взбеситься, бесится постоянно, — ворчал он. — Кое-кто сперва проповедует, а потом лезет тебе в жизнь, и наоборот, и разницы между тем и этим не видит. Деньги-то не мои, Хетти. А церковные.

На миг он перестал ворошить вещи на полу и замер, обращаясь к пустоте.

— И все-таки, — объявил он, — у человека должны быть принципы, иначе ты не человек, а пустое место. Что на это скажешь?

Молчание.

— Так я и думал.

Снова начал искать, уже спокойнее, нагибаясь и разговаривая, пока проверял ящики с инструментами и переворачивал кирпичи.

— О моих-то деньгах ты никогда не думала, да? Как тогда с моим старым мулом еще на юге, — сказал он. — Которого хотел купить старый мистер Туллус. Предложил мне за него сотню долларов. Я сказал: «Мистер Туллус, чтобы сдвинуть его с места, понадобится ровно двести». Тогда старик зажал деньги, помнишь? А мул взял и издох через две недели. Я мог бы его продать. Тебе надо было меня уговорить.

Молчание.

— Ну, Хетти, если уж я из принципа не взял добрую сотню у белого, не собираюсь брать на себя и твои грехи из-за каких-то четырнадцати долларов и девяти пенни Рождественского клуба, что ты прикарманила и где-то припрятала.

Он помолчал, посмотрел искоса и тихо сказал:

— Там же правда всего четырнадцать долларов, да? А не, положим, двести или триста? Триста я не потяну. Четырнадцать — это еще что. Это я не просыпаясь заработаю. Но триста мне, милая, не по зубам.

Он остановился, раздосадованный, все еще оглядываясь и никак не находя того, что искал.

— Эти деньги… они же не мои, Хетти!

Ответа все еще не было, и он, растерявшись, снова сел на складной стул.

На холодном стуле он пережил незнакомое, странное, гложущее ощущение, будто случилось что-то страшное. Для него ощущение не было необычным, особенно с тех пор, как умерла Хетти. Как правило, он просто не обращал на него внимания, но в этот раз оно казалось сильнее обычного. Его никак не получалось определить, а потом Пиджак вдруг заметил сокровище, которое искал, и моментально забыл о тревоге. Встал, прошаркал к титану и достал из-под него самогонный «Кинг-Конг» от Руфуса.

Поднял бутылку к голой лампочке на потолке.

— Я говорю — выпьем, я говорю — стакан. Я говорю — «вы знаете меня?»[9]. Я говорю — пора! Я говорю — несите кур! Я говорю — покувыркаемся, Хетти. Я говорю — один Бог знает когда! Ухнем!

Пиджак перевернул бутылку, сделал глубокий глоток и залил то неотвязное чувство. Вернул бутылку обратно в заначку и, довольный, расслабился на стуле.

— Г’ван, «Кинг-Конг», — пробормотал он. Потом поинтересовался вслух: — А какой сегодня день, Хетти?

Осознал, что она с ним не разговаривает, так что прибавил:

— Ну и не нужна ты мне. Черт, я же сам могу прочитать… — Хотя это была неправда. Календари он понимал. Слова — другое дело.

Он поднялся, подошел к потрепанному настенному календарю, прищурился сквозь пелену хмельного свечения, потом кивнул. Четверг. День Иткина. У него было четыре подработки — по одной на каждый день, кроме воскресенья: по понедельникам он прибирался в церкви Пяти Концов. По вторникам выносил мусор в доме престарелых. По средам помогал пожилой белой даме в саду ее особняка. По четвергам разгружал ящики в алкогольном магазине Иткина, всего в четырех кварталах от Коз-Хаусес. По пятницам и субботам когда-то проходили бейсбольные тренировки команды Коз-Хаусес, пока ее не распустили.

Пиджак посмотрел на настенные часы. Почти час. Пора отправляться на работу.

— Надо идти, Хетти! — сказал он бодро.

Снова достал бутылку и быстренько приложился к «Конгу», убрал обратно в заначку и вышел из подвала через черный ход, в квартале от двора с флагштоком. На улице было тихо и пусто. Пиджак легко и свободно вихлял, свежий воздух его слегка взбодрил и частично развеял хмельную пелену. Уже скоро он шел вдоль опрятных магазинчиков, тянущихся рядком через Пизелли-стрит и близлежащий итальянский квартал. Он любил прогуливаться по направлению к лавке мистера Иткина, к центру Бруклина, видеть опрятные дома и витрины, магазины с продавцами, и кое-кто из них махал ему, когда он проходил мимо. Носить выпивку и помогать клиентам возить покупки на тележке к машинам было одной из его любимых подработок. Он вообще считал идеальными те подработки, что не занимают больше дня и не требуют инструментов.

Через десять минут он подошел к двери под навесом с надписью «Алкогольные напитки Иткина». Мимо прогудела полицейская машина. Потом другая. Он задержался у двери, спешно ощупал нагрудные карманы пиджака, где носил выпивку, или пустые, или случайные бутылки, что могли там оказаться после какой-нибудь не задержавшейся в памяти пирушки, — при этом совершенно забыв про нижние карманы, — потом повернул ручку двери.

Тренькнул звонок, Пиджак вошел и закрыл за собой дверь, отрезая вой проносящихся мимо машин: очередной полицейской и скорой помощи.

Мистер Иткин, хозяин, коренастый и добродушный еврей, протирал стойку, взвалив на нее брюшко. В магазине стояла тишина. Работал кондиционер. До открытия оставалось еще пять минут. Иткин кивнул в сторону входа и машин, летящих к Коз-Хаусес.

— Что там стряслось?

— Диабет, — сказал Пиджак, топая мимо стойки в подсобку, — губит людей одного за другим. — Вошел в каморку, где дожидались открытия штабели новоприбывших ящиков с бутылками. Со вздохом сел на ящик. Никакие сирены его не волновали.

Снял шляпу и вытер лоб. Стойка, где находился Иткин, находилась метрах в пяти от двери в подсобку, но сейчас Иткин со своей точки обзора у края стойки четко видел Пиджака. Иткин перестал протирать и окликнул:

— Какой-то ты взмыленный, дьякон.

Пиджак с ухмылкой и зевком отмахнулся от проявления заботы, широко потянулся.

— Я здоров как бык, — ответил он. Иткин продолжил протирать стойку, скрывшись из виду на другом ее конце, а Пиджак, аккуратно, стараясь не попасть Иткину на глаза, вынул из ящика рутбир[10], открыл, сделал большой глоток, поставил на ближайшую полку и занялся коробками. Глянул, чтобы убедиться, что Иткин все еще на другом конце стойки, и тогда с натренированной ловкостью домушника выхватил из ближайшего ящика бутылку джина, отвернул крышку и вылил половину содержимого в банку рутбира, закрыл бутылку, сунул в нижний карман пиджака, снял его и оставил на ближайшей полке. Тот лег с неожиданным стуком. Первой мыслью дьякона было, что в другом кармане лежит забытая бутылка, ведь перед тем, как войти в магазин, он наскоро обшарил только нагрудные карманы, но не нижние, так что он снова поднял пиджак и достал из него старый 38-й.

— Как сюда попал мой армейский пистолет? — пробормотал он.

Как раз тогда прозвенел колокольчик над дверью. Пиджак сунул пистолет обратно и поднял глаза на первых покупателей дня — все белые, а следом за ними — знакомая шляпа и коричневое взволнованное лицо Сосиски, который все еще был в синей форме дворника жилконторы.

Сосиска помешкал у двери, делая вид, что заинтересовался ближайшей витриной, пока платежеспособные клиенты разбредались по магазину. Иткин глянул на него в раздражении.

— Дьякон кое-что забыл дома, — выпалил Сосиска.

Иткин коротко кивнул на дверь, где виднелся Пиджак, а потом отправился на зов одного из покупателей, так что Сосиска проскользнул за стойку и в подсобку. Пиджак заметил, что тот потеет и тяжело дышит.

— Сосиска, тебе чего? — сказал он. — Иткин не любит, когда ты заходишь в кладовку.

Сосиска бросил взгляд через плечо, потом зашипел:

— Чертов дурень!

— Ты чего такой злой?

— Тебе надо тикать! Сейчас же!

— Ты чего на меня шумишь? — спросил Пиджак. Предложил банку рутбира. — Вот тебе чекушка для черной макушки.

Сосиска отнял банку, принюхался, потом так грохнул ею по ящику, что из отверстия плеснула жидкость.

— Ниггер, тебе некогда рассиживаться и синьку распивать. Тебе пора собирать манатки!

— Чего?

— Пора убираться!

— Куда? Я же только что пришел.

— Куда угодно, дурень. Убегай!

— Я работу не брошу, Сосиска!

— Клеменс жив, — сказал Сосиска.

— Кто? — переспросил Пиджак.

— Димс! Он жив.

— Кто?

Сосиска, моргая, отступил.

— Да что с тобой, Пиджачок?

Тот устало сел на ящик, покачал головой.

— Сам не знаю, Сосиска. Я тут все беседовал с Хетти о своей проповеди на День друзей и семьи. Она снова разоряется про сыр и деньги Рождественского клуба. Потом еще приплела мою мамочку. Сказала, моя мамочка не…

— Брось свое мумбо-юмбо, Пиджачок. Ты в беде!

— Из-за Хетти? Чем я теперь-то провинился?

— Хетти уже два года как мертва, дурень!

Пиджак надулся и тихо ответил:

— Не надо так про мою дорогую Хетти, Сосиска. Она тебе ничего дурного не сделала.

— Она была не такая уж дорогая на прошлой неделе, когда ты волком выл про деньги Рождественского клуба. Забудь ты о ней хоть на минуту, Пиджачок. Димс живой!

— Кто?

— Димс, дурень. Внук Луи. Помнишь Луи Клеменса?

— Луи Клеменс? — Пиджак с искренним удивлением склонил голову набок. — Луи как раз мертв, Сосиска. В этом мае будет пять лет. Мертв дольше моей Хетти.

— Да я не про него. Я про его внука Димса.

Пиджак посветлел лицом.

— Димс Клеменс! Величайший бейсболист в истории нашего района, Сосиска. Станет следующим Пулей Роганом. Однажды я видел, как играет Роган, еще в сорок втором. В Питтсбурге, сразу перед тем, как переехать сюда. Чертовский игрок. Повздорил с судьей, и его вытурили с поля. Судил Боб Мортли. Мортли был что-то с чем-то. Величайший негритянский судья. Сам носился почище бейсболистов, этот Мортли.

Сосиска сперва уставился на него, а потом тихо спросил:

— Что с тобой, Пиджачок?

— Да ничего. Хетти просто совсем заела. Приходит ко мне такая, мол: «Я знаю, что твоя мамочка…»

— Слушай сюда. Ты выстрелил в Димса, а он жив и придет со своей шпаной по твою душу. Так что тебе пора тикать…

Но Пиджак все еще говорил и ничего не слышал.

— «…тебя унижала». Не унижала меня мамочка. То была не мамочка, Хетти, — сказал он в пустоту. — То была мачеха.

Сосиска тихо присвистнул и сел на ящик напротив Пиджака. Поискал глазами мистера Иткина в магазине, который все еще занимался покупателями, потом взял банку рутбира с джином и сделал большой глоток.

— Может, меня к тебе пустят, — сказал он.

— Куда?

— Когда тебя посадят в тюрьму. Если ты до этого доживешь.

— Хватит меня доставать ерундой.

Сосиска недолго посидел в задумчивости, попивая джин, потом попробовал зайти еще разок.

— Ты же знаешь Димса, да? Внука Луи?

— А то, — сказал Пиджак. — Учил его бейсболу. Учил в воскресной школе. У парнишки талант.

— Он словил пулю. Чуть не насмерть.

Пиджак наморщил лоб.

— Боже всемогущий! — сказал он. — Жуть какая.

— Причем словил из-за тебя. Как Бог свят. Это ты в него стрелял.

Пиджак сперва фыркнул, думая, что это шутка. Но серьезное лицо Сосиски не дрогнуло, и улыбка Пиджака поблекла.

— Ты же меня дуришь, правда?

— Куда там. Ты к нему подкатил и достал свою старую гаубицу. Которую тебе из армии притащил двоюродный брат.

Пиджак обернулся, залез в карман пиджака на полке за спиной и вынул кольт.

— А я-то думал, зачем достал эту штуковину… — Постучал пистолетом по руке. — Видишь, из него не стреляли со времен покупки. Всего одна пуля и есть, и та для красоты. — Тут он заметил пустую гильзу и с бледным видом уставился на пистолет.

Сосиска отвел ствол к полу, поглядывая на дверь.

— Убери ты эту хреновину! — прошипел он низким голосом. — Уже достаточно наделал с ней бед!

Впервые слова, просочившись через хмельной ступор Пиджака, возымели эффект. Он заморгал в замешательстве, потом рассмеялся и фыркнул.

— Я мало что помню из последних дней, Сосиска. После того как мы с тобой вчера накидались «Конгом», я пошел домой, видел во сне Хетти, и мы, как обычно, поругались. Потом я проснулся и почуял, что мне нужен, что называется, завтрак чемпионов, и опохмелился «Конгом». Потом я сходил к Димсу спросить насчет бейсбольного матча с Вотч-Хаусес. Нам без Димса победы не светит, сам знаешь. У паренька талант! Уже в тринадцать бросал на скорости в сто двадцать пять километров в час. — Он улыбнулся. — Я всегда его любил.

— Ну, как-то странно ты это проявил. Вышел во двор и взял его на мушку. Прямо на глазах у его банды.

Пиджак был ошеломлен. Его лоб недоверчиво наморщился.

— Но я эту штуку из дома-то почти не выношу, Сосиска. Даже не знаю, как… — Он облизал губы. — Напился, видать. Я же его не больно?

— Он живой. Говорят, только ухо отстрелено.

— Что-то совсем на меня не похоже. Нехорошо это, отстреливать человеку ухо. Человеку их дадено всего два.

Сосиска ничего не мог с собой поделать. Еле подавил смешок.

— Ты заходил сегодня к себе?

— Да не. Пошел на работу сразу после того, как… — Пиджак помолчал, на его лице прорезались воспоминание и тревога. — Вот теперь, если подумать, и правда припоминаю какого-то пацана с окровавленной головой, который чем-то подавился. Это я припоминаю. Так что я провернул ту штуку, какую со мной как-то раз проделал врач еще на родине. Он не мог дышать, бедняга. Но я ему прочистил горло. Кажись, помогал я как раз Димсу. Он сейчас в порядке?

— Так здоров, что повесит тебе золотую звезду на грудь, перед тем как изрешетить.

— Не может этого быть!

— Но было!

— Не помню! Не может быть, чтоб это я.

— Ты в него стрелял, Пиджачок. Понял ты или нет?

— Сосиска, я понимаю еще говорить о том, что мальчишку, который зарывает такой талантище, стоит пристрелить. Но — вот тебе крест — сколько помню, я в него не стрелял. А если и так, то только потому, что хотел, чтоб он вернулся в бейсбол. Как ухо заживет, он обо всем забудет. У меня самого только одно слышит. Подавать-то можно и с одним ухом. — Он недолго помолчал, потом прибавил: — А кто-нибудь видел?

— Да нет. Только все у флагштока.

— Ого, — тихо сказал Пиджак. — Это все равно что по ящику выступить. — Он хлебнул джина, и ему полегчало. Никак не получалось определить, сон это или нет.

Сосиска протянул ему пиджак.

— Уезжай прямо сейчас, пока можешь.

— Может, стоит позвонить в полицию и все им объяснить?

— Забудь. — Сосиска глянул на дверь. — У тебя еще остались родные в Южной Каролине?

— Не был там с тех пор, как помер папа.

— Сходи к Руфусу в Вотч-Хаусес. Заляг там на дно. Может, оно как-нибудь само все затихнет… но в лотерее я бы на это не ставил.

— Не пойду я ночевать ни к какому Руфусу ни в какой Вотч-Хаусес, — фыркнул Пиджак. — Этот негр два года не мылся. Его тело изнывает от жажды. Чтобы к нему подойти, надо напиться в стельку. Плюс у меня есть собственный дом!

— Больше уже нет.

— А куда девать Толстопалого? Мне же утром вести его на школьный автобус.

— Церковь за этим проследит, — ответил Сосиска, все еще протягивая пиджак.

Выхватив его из рук Сосиски, Пиджак с ворчанием вернул его на полку.

— Врешь ты! Не стрелял я в Димса. Этим утром я проснулся, поругался с Хетти. Отвел сына на автобус в школу для слепых. Может, приложился разок или три. А потом сюда. Где-то по дороге глотнул еще горькой и отнял Димсу ухо. Может, да. Может, нет. Что с того? У него второе есть. Что такое ухо, когда у тебя такая рука, как у Димса? Знавал я на родине одного мужика, кому белый отчекрыжил причиндалы за то, что тот украл сумочку у дамы. Он всю жизнь писал через дырку. И ничего. Еще живой, насколько знаю.

— Белый или тот, который без причиндалов?

— Как понимаю, оба. И со временем они очень даже сдружились. Так чего ты кипишишь из-за какого-то несчастного уха? Даже Иисусу хватало одного сандалия. В Псалтыри сказано: уши ты мои не восхотел и не открыл их.

— Чего-чего там сказано?

— Что-то в этом роде. Какая разница? Бог все уладит. Сделает Димсу одно ухо лучше старых двух.

Так решив, Пиджак начал разбирать бутылки из ящика.

— Пойдешь на выходных на рыбалку? — спросил он. — У меня завтра получка. Надо пораскинуть мозгами над моей самой первой проповедью в Пяти Концах. Она уже через три недели.

— Если проповедь про загробную жизнь, то недостатка в слушателях у тебя не будет, это точно. Был бы я мухой и хотел бы попасть в рай, влетел бы тебе в рот.

— Это ни про какую не про муху. А про то, что сперва надо помолиться, а потом уже за стол садиться, Книга Римлян, четырнадцатая глава, десятый стих. А может, Симона[11], седьмой и девятый. Либо так, либо сяк. Надо потом глянуть.

Сосиска в изумлении наблюдал, как Пиджак разбирает ящики с алкоголем.

— Ниггер, да у тебя окончательно сыр с крекера съехал.

— Если ты говоришь, будто моя песенка спета, это еще не значит, что так и есть!

— Да ты чем слушаешь, Пиджачок?! Ты завалил Димса! А потом поимел его, как собаку. Перед всем народом.

— Рассказывай кому-нибудь другому, Сосиска, но не своему лучшему другу. Я в жизни не имел другого мужчину.

— Ты был пьян!

— Я пью спиртного не больше любого другого на районе.

— И кто теперь сказки рассказывает? Это не меня зовут дьяконом Кинг-Конгом.

— А я не переживаю из-за врак да чуши, что про меня лепят, Сосиска. У меня свое мнение есть.

Сосиска бросил взгляд на дверь. Покупатели Иткина ушли, и хозяин вглядывался в подсобку, где они стояли. Сосиска достал из кармана скомканные долларовые банкноты. Протянул мятые бумажки Пиджаку, руки которого были заняты бутылками, и теперь буравил его взглядом.

— Тридцать один доллар. Все, что есть, Пиджачок. Бери и поезжай на автобусе домой.

— Никуда я не поеду.

Сосиска грустно вздохнул, убрал деньги и повернулся к выходу.

— Ладно. Видать, сам потрачу на автобус, чтобы свидеться с тобой в тюрьме на севере. Если ты до этого доживешь.

5. Губернатор

Томас Элефанти, Слон, узнал о ранении Димса Клеменса через час после того, как это произошло. Он занимался клумбой матери перед особняком на Сильвер-стрит, всего в трех кварталах от Коз-Хаусес, и мечтал о том, как бы познакомиться с миловидной толстушкой с какой-нибудь фермы, когда подкатил коп из семьдесят шестого участка, подозвал к машине и передал новости.

— Стрелка опознали, — сказал коп.

Элефанти облокотился на дверь и молча слушал, пока коп выкладывал все, что известно полиции. Известна жертва. Уверены в личности стрелка. Элефанти не тревожился. Это проблемы Джо Пека. Если цветным так хочется поубивать друг друга из-за пековской дури, то пусть голова об этом болит у Джо, а не у него. Разве что, понятно, на убийство слетаются копы вроде этого. Копы во вред экономике — по крайней мере, его личной экономике. Перевозить контрабанду, пока у тебя на задворках ведется расследование, — это как быть самым тупым пацаном в классе, который всегда тянет руку. Умный ты или дурак, а в свое время учитель тебя обязательно вызовет.

Сорокалетний Элефанти был мужчиной тяжеловесным и красивым; темные глаза и вытянутый подбородок хранили каменное молчание, за которым скрывалось очаровательное и саркастическое чувство юмора вопреки детству, полному разочарований и светлой печали. Отец провел в тюрьме добрую половину детства Элефанти. Твердолобая эксцентричная мать, заправлявшая отцовским доком во время его заключения, на досуге собирала травы со всех пустырей в радиусе восьми километров от Коза — к этому же хобби она мало-помалу привлекла своего сына-холостяка, который, часто говорила она, заработался уже хорошо за брачный возраст.

Элефанти пропускал эти замечания мимо ушей, хотя в последнее время признавался себе, что она, вероятно, права. Все хорошие итальянки в районе Козвей уже вышли замуж или сбежали с семьями в пригород, когда тут окончательно обосновались цветные. «Время жениться, — думал он, — прошло вместе с той порой, когда я был молодой и глупый, как этот коп». Даже этот олух, думал он с обидой, наверняка ухлестывает за какой-нибудь молодой красоткой. По говору было ясно, что парень не из Бруклина. Скорее всего, даже не из района Коз. Ему не дашь и двадцати одного, и Элефанти, глядя на него, прикинул, что тот зарабатывает дай бог семь тысяч в год: «А все же встречается с женщинами, — думал Элефанти. — А я так и мотаюсь один. Так и болтаюсь. Отчего бы не стать уж садовником».

Он слушал паренька вполуха, потом отступил и облокотился на крыло припаркованной машины, чтобы окинуть взглядом улицу, пока коп треплется. Малый беспечный и, очевидно, неопытный. Встал во втором ряду перед домом Элефанти, на виду у всего квартала, а здесь небезопасно — как и везде в округе, думал горестно Слон. Не то что в старые деньки, когда все здесь были итальянцами. Среди новых соседей — русские, евреи, испанцы, даже цветные: кто угодно, только не итальянцы. Он позволил копу еще почесать язык, потом перебил:

— Коз — не мое дело.

Коп удивился.

— Разве у вас там нет интересов? — спросил он, показывая через лобовуху своей патрульной машины в сторону Коз-Хаусес, что росли пирамидой в трех кварталах от них, поблескивая на жарком дневном солнце, которое опаляло обшарпанные улицы и переливавшуюся в мареве статую Свободы в гавани.

— Интересы? — переспросил Элефанти. — Раньше там играли в бейсбол. Вот это мне нравилось.

Коп казался разочарованным и немножко испуганным, и на какую-то секунду Элефанти его даже пожалел. Его огорчало, что люди, даже копы, его боялись. Но иначе нельзя. За годы он натворил немало плохого, но только чтобы защитить свои интересы. Конечно, делал он и хорошее, но за это его никто не запомнит. Так уж устроен мир. Впрочем, этот балбес казался нормальным, так что Элефанти достал из кармана двадцатку, аккуратно сложил в пальцах левой руки, наклонился к окну и ловко выронил на пол, прежде чем отвернуться и ступить на тротуар. «Бывай, парень». Тот быстро умчал. Элефанти даже не проводил взглядом задние огни. Он смотрел в другом направлении. Старая привычка. Если один коп уходит туда, жди второго оттуда. Убедившись, что на улице чисто, он открыл кованую калитку, чтобы вернуться в сад перед скромным особнячком из бурого песчаника, затем аккуратно закрыл ее за собой. Как был в костюме, встал на колени и начал копаться в грядках, угрюмо раздумывая о стрельбе.

«Наркотики, — бушевал он про себя, пока копал. — Гребаные наркотики».

Помедлил, чтобы оглядеть цветник матушки. Окинул глазами разнообразие. Он знал их все: подсолнухи, смолевка, кудрявец, мухоловка, боярышник, лещина, чистоустник коричный и что это последнее, что он сейчас пересаживал? Женский папоротник, что ли? Папоротники не приживались. Как и лещина и боярышник.

Он наклонился и начал рыть. «Я единственный сорокалетний холостяк в Нью-Йорке, — думал он горестно, — чья мать коллекционирует цветы, как какой-нибудь хлам, а потом ожидает, что я пересажу любую ботву, какую она найдет». Но правда в том, что он не возражал. Садоводство расслабляло, и сад был ее гордостью и радостью. Большинство трав она собирала по заброшенным железнодорожным путям, канавам и в бурьяне, поросшем вокруг пустырей и фабрик района Коз. Кое-что вроде этого папоротника оказалось настоящим сокровищем: прибыло без пяти минут сорняком, а распустилось в полноценное растение. Элефанти поскреб у корней, вырыл папоротник, засыпал свежую почву из ближайшей тележки и нежно вернул растение на место с плавным мастерством, рожденным из опыта и практики. Недолго разглядывал дело своих рук, прежде чем перейти дальше. Как правило, позже мать проверяла его работу, но в последнее время она недужила и почти не выходила из дому, и в саду понемногу начали проявляться признаки запустения. Одни растения бурели и умирали. Другие нуждались в пересадке. Несколько растений по ее желанию перенесли в дом, в горшки. «По Бруклину что-то ходит, — объявила она. — Какая-то болезнь». Слон был согласен, только болезнь не та, что она думает.

«Алчность, — думал он саркастично, зарываясь в землю. — Вот что это за болезнь. Я и сам ее подхватил».

Две недели назад посреди ночи в товарный вагон на пирсе прибрел престарелый ирландец, пока Элефанти со своими людьми грузил в машину сигареты. Ночные визитеры и странные субчики были обычным делом на такой работе — где надо сгружать контрабанду с борта, хранить ее или перевозить туда, куда попросит клиент. Но этот посетитель был странным даже по меркам Слона. На вид около семидесяти. Одет в потертый пиджак с бабочкой, белая копна на голове. На лице столько морщин и бороздок, что Элефанти на ум пришла старая карта метро. Один глаз заплывший — видимо, навсегда. Сам худосочный и болезный и дышал как будто с трудом. Когда он вошел, Элефанти предложил сесть. Посетитель с благодарностью подчинился.

— Не мог бы ты помочь человеку в нужде? — спросил старик. Да еще с таким ирландским акцентом, что Элефанти понял с трудом. Несмотря на хрупкость, голос звучал ясно, и говорил старик солидно и уверенно, словно войти в товарный вагон одного из самых непредсказуемых контрабандистов Бруклина в три ночи — так же просто, как пойти в магазин и попросить фунт болонской колбасы.

— Смотря что за нужда, — сказал Элефанти.

— Меня прислал Сальви Дойл, — ответил старикан. — Сказал, ты можешь меня выручить.

— Не знаю никакого Сальви Дойла.

Престарелый ирландец усмехнулся и оттянул бабочку.

— Он сказал, ты можешь кой-чего перевезти.

Элефанти пожал плечами.

— Я простой бедный итальянец с компанией по грузоперевозкам, мистер. И сейчас мы заработались допоздна.

— Стройка?

— Где-то стройка. Где-то хранение, где-то перевозки. Ничего особенного. В основном арахис и сигареты. — Элефанти кивнул на несколько ближайших ящиков с ярлыком «Сигареты». — Тебе сигарет не надо?

— Нет. Вредно для горла. Я певец.

— Что за песни поешь?

— Самые лучшие, — беспечно ответил старик.

Элефанти подавил улыбку. Не смог удержаться. Казалось, старый хрыч и дышит-то с трудом.

— Тогда спой, — сказал он. Сказал шутки ради и очень удивился, когда старик размял шейные мышцы, прочистил горло, встал, воздел небритый подбородок к потолку, развел тощие руки и разразился роскошным чистым тенором, наполнившим помещение великолепными переливами песни:

Как помню, стояли мгла и мороз,

И взялся Гудзон в берег бить.

Наш пастор на дрогах девушку вез

В могилку ее уложить.

Накрыта Венера, закрыты глаза,

Однажды была Виллендорфа краса,

В неглубокой могилке лежит…

Он прервался из-за приступа кашля.

— Ладно-ладно, — сказал Элефанти, прежде чем тот продолжил. Двое ребят Слона, безостановочно таскавших ящики через вагон в поджидающий кузов грузовика, задержались, чтобы улыбнуться.

— Я еще не закончил, — сказал старик.

— И это сойдет, — сказал Элефанти. — А итальянских песен не знаешь? Например, траллалеро?

— Не знаю, врать не хочу.

— Это песни Северной Италии. Их поют только мужчины.

— Это пусть твои бульдоги поют, мистер. У меня есть кое-что получше, — сказал ирландец. Снова закашлялся, в этот раз раскатисто, затем взял себя в руки и прочистил горло. — Я так понимаю, тебе нужны деньги?

— Я так плохо выгляжу?

— Мне нужно отправить маленькую посылку в аэропорт Кеннеди.

Элефанти глянул на двух мужиков, которые замешкались, чтобы послушать. Они поспешили вернуться к работе. Теперь это бизнес. Элефанти пригласил ирландца пересесть в кресло рядом со столом, подальше от прохода.

— Я ничего не вожу в аэропорт, — сказал Элефанти. — Я занимаюсь хранением и небольшими перевозками. В основном для продуктовых.

— Это будешь властям рассказывать, — ответил ирландец. — Сальви Дойл говорил, тебе можно доверять.

Элефанти недолго помолчал, потом сказал:

— Последнее, что я слышал о Сальви, — что он кормит червей где-то на Стейтен-Айленде.

Ирландец усмехнулся.

— Но не когда мы с ним общались. Или с твоим отцом. Мы были друзьями.

— У моего отца не было друзей.

— Когда мы все были гостями штата, у твоего отца хватало друзей, упокой Господь его вечную душу.

— Если нужна Стена плача, вот тебе стол, — сказал Элефанти. — Хватит ходить вокруг да около.

— Что?

— К чему ведешь, мистер? — нетерпеливо спросил Элефанти. — Что надо-то?

— Я уже сказал. Перевезти кое-что в Кеннеди.

— А дальше?

— Это уже мое дело.

— Посылка большая?

— Нет. Но курьер должен быть надежный.

— Вызови такси.

— Не доверяю такси. Доверял Сальви — а он сказал, что доверять можно тебе.

— Откуда Сальви узнал обо мне?

— Он знал твоего отца. Я ведь уже сказал.

— Никто не знал моего отца. Его душа была потемки.

Ирландец усмехнулся.

— И то верно. Он вряд ли говорил больше трех слов в день.

Это было правдой. Элефанти запомнил на будущее, что ирландцу об этом известно.

— Ну а на кого работаешь? — спросил он.

— На себя.

— Это что значит?

— Это значит, что не нужно брать больничный, когда болею, — сказал ирландец.

Элефанти фыркнул и поднялся.

— Пошлю с тобой до метро одного из своих. По ночам тут бывает опасно. Торчки в Козе готовы сунуть ствол в рожу ни за грош.

— Погоди, друг, — сказал старик.

— Мы с тобой знакомы две минуты, мистер, а мне что-то уже поднадоела наша дружба.

— Меня зовут Дрисколл Стерджесс. У меня своя лавка бейглов в Бронксе.

— Лавка брехни у тебя. Чтобы ирландец — и с лавкой бейглов?

— Все законно.

— Лучше возвращайся-ка обратно в тот ящик, который зовешь домом, мистер. Мой папаша не водил дружбу с ирландцами. Если отец и беседовал с ирландцами, то они были из копов. А они как плесень. Так проводить до метро или как?

Веселье сошло с лица старика.

— В Синг-Синге Гвидо Элефанти знал много ирландцев, сэр. Ленни Белтон, Питер Шеймус, Сальви, я. Мы все были друзьями. Выслушай меня минуту?

— Нет у меня минуты, — сказал Слон. Поднялся и перешел к двери, думая, что старик встанет за ним. Но Дрисколл только присмотрелся к нему и сказал:

— Ты владеешь хорошей компанией. Как ее здоровье?

Элефанти метнул взгляд на ирландца.

— Ну-ка повтори, — сказал он.

— Как здоровье твоей грузовой компании?

Элефанти вернулся на место и нахмурился.

— Как-как бишь тебя зовут?

— Стерджесс. Дрисколл Стерджесс.

— Другие имена есть?

— Ну… твой отец знал мое погоняло Губернатор. И пусть ты всегда будешь здоров и ветер будет в спину. Пусть дорога встречает тебя. И пусть Господь хранит тебя в Своей ладони. Это стихи, малой. С последней строчкой я сочинил песенку. Хочешь послушать? — Он поднялся, чтобы спеть, но Элефанти схватил его длинной рукой за пиджак и дернул обратно в кресло.

— Посиди ты минуту.

Элефанти долго буравил его взглядом, чувствуя себя так, будто у него только что взорвался котелок на плечах, а разум бил тревогу из-за важного туманного воспоминания. «Губернатор». Он уже слышал эту кличку — в далеком прошлом. Отец упоминал ее несколько раз. Но когда? Прошло столько лет. Это случилось под конец жизни отца, и ему, Элефанти, тогда было девятнадцать — возраст, когда подростки ничего не слушают. Губернатор? Губернатор чего? Он покопался в закромах памяти, пытаясь извлечь оттуда хоть что-нибудь. Губернатор… Губернатор… Что-то серьезное… связанное с деньгами. Но что?

— Губернатор, говоришь? — потянул Элефанти время.

— Он самый. Отец никогда тебе про меня не говорил?

Элефанти посидел, моргая, и наконец прочистил горло.

— Может быть, — сказал он. Его отец, Гвидо Элефанти, имел лексикон в шесть слов и говорил четыре раза в день, но каждое слово было шашкой, рассекавшей темную спальню, где Гвидо провел последние годы жизни, прикованный к постели случившимся в тюрьме инфарктом, а его угрюмые резкие приказы врезались в сердце некогда счастливого мальчишки, который почти всю юность прожил сам по себе — мать не могла с ним совладать, растили соседи да кузены, а отец чуть не все детство Томми отсиживал срок за преступление, о котором так и не проронил ни слова. Когда отец вышел, Элефанти было восемнадцать. Они так и не сблизились. Незадолго до двадцатого дня рождения сына старика свалил второй инфаркт, в этот раз окончательно. К этому времени сын уже привык к безотцовщине. Не считая пары случаев, когда отец брал его, пятилетнего, купаться в бассейн Коз-Хаусес, Элефанти мало что мог вспомнить о совместном времяпрепровождении. А старик, вернувшийся тогда из тюрьмы, был молчаливым как никогда, мрачным подозрительным итальянцем с каменным лицом, держал жену и сына железной рукой, руководствуясь единственным девизом, который вбил в голову сыну и который уверенно провел Гвидо от обнищавших доков Генуи до смертного одра в красивом особняке в Козе, купленном за наличные: все, что ты есть, все, чем ты будешь в этом жестоком мире, зависит от твоего слова. Тот, кто не может сдержать слова, говаривал Гвидо, ничего не стоит. Только с возрастом Элефанти по-настоящему оценил мощь своего старика, способного даже из постели, больным, управлять с разумной и твердой уверенностью бизнесом по перевозке, хранению и строительству. Этот старик, у которого была странноватая жена и который трудился в мире двуличных гангстеров без воображения, всегда готов был прервать долгое молчание одним и тем же предупреждением: «Держи рот на замке. Никогда не задавай вопросов клиентам. Помни — мы все лишь бедные генуэзцы и ходим под сицилийцами, а их не заботит наше здоровье». Да, и здоровье. Старик только и думал что о здоровье. «Твое здоровье: твое здоровье — это всё. Помни о здоровье». Элефанти слышал это так часто, что у него сводило зубы. Сперва он верил, что это кредо взросло на почве недуга отца. Но когда старик был на пороге смерти, изречение обрело новый смысл.

В товарном вагоне, напротив престарелого ирландца, в сознание Элефанти вдруг ворвалось пугающе четкое озарение, приземлившись на сердце с такой тяжестью, будто кузнец ахнул молотом по наковальне.

Они были в спальне старика всего за несколько дней до его смерти. Старик отослал мать в магазин, попросив принести апельсинового сока — который не любил, но периодически пил из-за уговоров жены. Они же остались в спальне вдвоем, смотрели, как рассказывает местные новости Билл Бейтел, многолетний ведущий седьмого канала: Элефанти — в единственном кресле в комнате, старик — в кровати. Казалось, отца занимают какие-то другие мысли. Он оторвал голову от подушки и сказал:

— Сделай погромче.

Элефанти сделал, потом передвинул кресло ближе к кровати. Не успел сесть, как старик схватил сына за рубашку и притянул к кровати, прижав лицо к своему:

— Следи в оба за появлением одного человека.

— Кого?

— Старик. Ирландец. Губернатор.

— Губернатор Нью-Йорка? — спросил Элефанти.

— Да не этот жулик, — сказал отец. — Другой Губернатор. Ирландский. Такое у него погоняло — Губернатор. Если он покажется — а это вряд ли, — он спросит тебя о здоровье. Так ты и поймешь, что это он.

— И что с моим здоровьем?

Отец пропустил вопрос мимо ушей.

— И он напоет о том, как тебя встречает дорога, дует в спину ветер и Бог хранит в своей ладони. Всю эту ирландско-католическую чушь. Как начнет горланить и спрашивать о здоровье — это он.

— И что с ним делать?

— Я кое-что для него храню, и он за этим придет. Отдай. А он тебя не обидит.

— Что ты хранишь?

Но тут они услышали, как открылась дверь и вернулась мать, так что старик замолк и сказал, что они еще поговорят потом. «Потом» так и не настало. Через день старик впал в беспамятство и умер.

Элефанти, сидя перед ирландцем, который странно на него смотрел, старался, чтобы голос не дрогнул.

— Отец что-то упоминал о здоровье. Но это было давно. Сразу перед его смертью. Мне было двадцать, и я мало что помню.

— А, но он был честен. Друзей не забывал. Лучше человека я не встречал. Он присматривал за мной в тюрьме.

— Слушай, убирай уже блокирующих с поля, а?

— Что?

— Хватит ходить вокруг да около. Что у тебя на уме?

— Повторю еще разок, за Деву Марию. Мне нужно перевезти кое-что в Кеннеди.

— В машину не поместится?

— Нет. Уместится в руке.

— Ты весь день будешь играть в блекджек и говорить загадками? Что это?

Губернатор улыбнулся.

— Если бы у меня в голове было так пусто, что я готов был бы прикатить бочку неприятностей на порог друга, то что я был бы за человек?

— Очень трогательно, но попахивает разводом.

— Я бы и сам это перевез, — сказал старый ирландец. — Но оно на хранении.

— Так забери.

— В том-то и штука. Не могу. Начальник хранилища меня не знает.

— И кто он?

Старик хмыкнул и покосился на Элефанти здоровым глазом.

— Я бы тебе рассказал всю историю по главам, но стоит ли рисковать в моем возрасте? Может, просто перестанешь гоношиться и послушаешь нормально? — Он угрюмо улыбнулся, а потом завел, не вставая с кресла:

Пусть мрачна была война,

Но нас Венера повела.

Венера, Венера, сердце мое,

В Виллендорфе навек тебя воспоем.

Венера-краса,

Уж закрыты глаза,

Ты пропала, но все же не зря.

Когда замолчал, обнаружил, что Элефанти прожигает его взглядом, поджав губы.

— Если тебе дороги твои зубы, — сказал Элефанти, — больше не пой.

Старый ирландец сконфузился.

— Я говорю без задних мыслей, — сказал он. — Много лет назад мне кое-что досталось. Мне нужна твоя помощь, чтобы это вернуть. И перевезти.

— И что это?

И снова старик пропустил вопрос мимо ушей.

— Я одной ногой на кладбище, малой. Уже на выходе. Мне от этого пользы не будет. Легкие отказывают. У меня есть взрослая девица, дочурка. Я передаю ей пекарню бейглов. Хороший чистый бизнес.

— С чего ирландец вдруг печет бейглы?

— А что, это незаконно? Насчет копов не переживай, сынок. Приезжай сам посмотреть, если хочешь. Годное предприятие. Мы в Бронксе. Сразу на съезде с шоссе Брукнер. Сам увидишь, со мной все четко.

— Если ты такой четкий и чистый, то отдай дочери, что у тебя есть, и живи со спокойной душой.

— Я же сказал, что не хочу вмешивать дочурку. Забирай ты. Можешь оставить себе. Или продать. Или продать и поделиться со мной малостью, а остальное оставить себе. Как пожелаешь. Вот я с этим и закончу. Хотя бы не пропадет зря.

— Тебе бы свадьбы организовывать, мистер. Сперва просишь меня что-то перевезти. Потом хочешь отдать это мне. Потом — чтобы я это продал и отдал тебе долю. Да что это такое, господи боже ты мой?

Старик покосился на Элефанти.

— Однажды твой старик кое-что мне рассказывал. Говорил, что, когда он вышел, ты хотел работать на Пять семей. Хочешь знать, чем кончается такая история?

— Я и так знаю, чем она кончается.

— Нет, не знаешь, — сказал Губернатор. — В тюрьме отец тобой хвастался. Говорил, однажды ты как положено продолжишь его дело. Говорил, ты умеешь хранить тайны.

— Еще бы. Хочешь одну? Мой старик помер и больше по моим счетам не платит.

— Чего ты завелся, сынок? Твой отец сделал тебе подарок. Принял на хранение эту штуку. Берег для меня много лет. И у тебя к ней ключ.

— Откуда мне знать, что я уже не открыл этим ключом дверь и не продал то, о чем идет речь? — спросил Элефанти.

— Ежели так, ты бы не отсиживал зад в этом благословенном богом вагоне в такую рань, чтобы перевозить барахло, которое сам зовешь товаром, а если я правильно помню по старым денькам, посмотрим-ка… трехметровый кузов, тридцать четыре ящика, по сорок восемь долларов ящик, и если это сигареты и где-нибудь пара ящиков бухла, то речь идет о… дай бог пяти тысячах прибыли и полутора на кармане, когда дашь на лапу всем, включая Горвино, который заправляет этим доками, — и кстати, знай твой отец, что ты все еще ходишь под Горвино, наверняка бы тебе накостылял. И уж точно был бы потрясен.

Элефанти побледнел. А у старика хватало наглости. И мозгов. Да и смысла в речах.

— Значит, цифры складывать ты умеешь, — сказал он. — И где же эта штука, которую нельзя называть?

— Я только что назвал. В ячейке, наверное.

Элефанти пропустил это мимо ушей. Никаких названий он еще не слышал. Так что спросил:

— Квиток есть?

— Что?

— Ну, чек? Квитанция со склада. Какая ячейка твоя?

Ирландец нахмурился.

— Гвидо Элефанти квитанций не выдавал. Хватало его слова.

Старикан молчал, пока Элефанти это осмыслял. Наконец Элефанти заговорил:

— У меня пятьдесят девять ячеек. Все закрыты на замок лично теми, кто их снимает. Ключи есть только у владельцев.

Ирландец рассмеялся.

— Будь ты человеком. Ну может, не в ячейке.

— А где тогда? Где-то зарыто?

— Если будешь соображать вполсилы, мы с тобой каши не сварим. Оно должно оставаться чистым, сынок. Чистым, как мыло «Палмолив». Твой старик за этим бы проследил.

— Это как еще понимать?

— Напряги извилины, малой. Где бы оно ни хранилось, оно должно оставаться чистым. Считай, оно и есть мыло или внутри куска мыла. Вот какое оно маленькое. И я думаю, точно останется чистым, если хранить в большом куске мыла. Такого оно размера.

— Мистер, приходишь ты ко мне, поешь загадками. Говоришь, эту хрень — что бы это ни было — нужно отвезти в аэропорт на грузовике, хоть она размером с кусок мыла. Что она должна быть чистой, как мыло, а то и быть мылом. Я что, по-твоему, такой дурак, что буду землю носом рыть ради мыла?

— Мыльной пены можно будет накупить с прибыли на три миллиона. Плюс-минус пару долларов. Если состояние хорошее, — сказал ирландец.

Элефанти следил, как ближайший к ним рабочий потащил ящик от двери вагона к поджидающему снаружи грузовику. Следил, как рабочий задвинул ящик в кузов, не говоря ни слова и не меняясь в лице, и решил, что тот ничего не подслушал.

— Я бы всю ночь слушал, как ты мне заливаешь, — сказал он. — Но наутро почувствую себя идиотом. Я пошлю одного из своих проводить тебя до Бронкса. Метро уже не то, что раньше. Уж на это в память об отце я согласен.

Стерджесс поднял старческую сморщенную ладонь.

— Я не шучу с тобой шутки. У меня нет сил перевезти эту штуку. Зато я знаю кое-кого в Европе, кто готов ее купить. Вот почему я хочу доставить ее в Кеннеди. Но теперь поговорил с тобой, а ты парень умный, и кажется мне, будет лучше, ежели ты оставишь ее себе. Продай, если хочешь, поделись со мной, если можешь. Нет так нет. У меня ничего не осталось, только дочурка дома. Не хочу для нее неприятностей. Она хорошо заправляет моей пекарней. Просто не хочется, чтобы вещица пропала зря, вот и все.

— Да что там такое, Губернатор? Монеты? Камушки? Золото? Что может столько стоить?

Ирландец поднялся.

— Капусты с нее срубишь достаточно, — сказал он.

— Капусты?

— Бабок. Денег. Долларов. Гвидо обещал, что все сбережет, так что я знаю, что оно в порядке. А вот где — того не знаю. Но твой папаша никогда бы не нарушил слова.

Он бросил на стол Элефанти визитку.

— Заезжай в гости в Бронкс. Перетрем как положено. Даже расскажу, как тебе с этим поступить. Если захочешь, потом отплатишь мне добром.

— А если я не знаю, где оно?

— Уж за три лимона узнаешь.

— За такие деньги, старина, я любой фокус покажу, кроме убийства. С такими деньгами можно и налоги не платить, — сказал Элефанти.

— Я и так уже много лет их не плачу.

— Ты можешь выйти из метро на свет божий, а? Как мне знать, что ты не морочишь мне голову? Что я ищу-то?

— Проверь свои закрома. Посмотри, что там есть.

— Как мне знать, что ты не какой-нибудь бармен, которого сюда подослали, чтобы только коктейли мутить да меня дурить?

— По-твоему, я какой-то идиот и перся сюда в такой час только ради оздоровительной прогулки? — Губернатор поднялся и подошел к открытой двери, прислонился к косяку, глядя на док, где в нескольких ярдах от вагона люди Элефанти с трудом загружали огромную тяжелую коробку в кузов. Кивнул на них. — Ты бы закончил так же, если бы твой отец был вроде остальных шестерок, каких мы знавали в тюрьме, подлизывающих Пяти семьям. А штука эта зовется, кстати говоря, Венерой. Венерой Виллендорфской. Она в руках божьих. Так мне сказал твой папаша. В письме.

Элефанти взглянул на старую отцовскую картотеку, приютившуюся в углу вагона. Он обшаривал ее уже десяток раз. В ней ничего не было.

— Папа не писал писем, — сказал он. Но старик уже вышел за дверь, проскользнул на темную стоянку на другой стороне улицы и был таков.

6. Банч

Из грязного окна квартиры на втором этаже облезлого таунхауса казалось, что высокие огни манхэттенских небоскребов пляшут вдали. Внутри в темном зале высокий и худой темнокожий, в дашики и цветастом африканском куфи из ткани кенте[12], держал в руках газету «Амстердам ньюс» и гоготал от удовольствия. Тридцатиоднолетний Банч Мун, глава «Проката Муна» и «Стейк-н-Гоу Муна» и содиректор строительной корпорации «Бедфорд-Стейвесант», сидел за полированным обеденным столом и улыбался от уха до уха, читая хорошие новости в последнем выпуске крупной городской газеты для черных.

Его смех перешел в улыбку, пока он переворачивал страницу и дочитывал статью. Он сложил газету, пригладил бородку, потом тихо заговорил с двадцатилетним парнем, который сидел над кроссвордом на другой стороне стола:

— Эрл, брат, Квинс горит. Его жгут евреи.

Эрл Моррис, правая рука Банча, сидел в косухе, а его лицо перекосилось от сосредоточенности, пока он трудился над кроссвордом. В правой руке был карандаш, в левой — зажженная сигарета. Управляться с обеими, заполняя квадратики, у него получалось с трудом. Наконец он отложил сигарету в пепельницу и ответил, не поднимая глаз:

— В нату-у-уре.

— Город хочет построить жилпроект в Форест-Хиллс, — сказал Мун. — А тамошние евреи бесятся, бро!

— В нату-у-уре.

— И вот мэр Линдси едет к ним, а они ему устраивают взбучку. Он разозлился и обозвал их «жирными жидами». — Банч хихикнул. — На глазах у прессы и вообще. Ну прям капитан Марвел. Как его не полюбить.

— В натуре.

— Угадай, сколько газет подхватили эту новость. Ни одна. Ни «Таймс». Ни «Пост». Никто. Только «Амстердам ньюс». Он поехал, оскорбил евреев, и никто об этом слова не сказал. Кроме нас. Евреи нас ненавидят, чувак! Не хотят застройку для черных в Форест-Хиллс.

— В нату-у-уре.

— А беляши ненавидят евреев, потому что те всем заправляют. Сечешь?

— В нату-у-уре.

Банч нахмурился.

— Больше ничего сказать не можешь?

— В нату-у-уре.

— Эрл!

Эрл опомнился и оторвался от кроссворда.

— А?

— Больше ничего сказать не можешь?

— Про что?

— Про то, что я сейчас рассказал. Что евреи всем заправляют.

Эрл молча, с недоумевающим видом, поджал губы. Быстренько пыхнул сигаретой, потом тихо уточнил:

— Это какие евреи?

Банч усмехнулся. «Меня окружают одни идиоты», — подумал он.

— Как там пацан из Коз-Хаусес? В которого вчера шмальнули.

Теперь Эрл выпрямился, пришел в себя. Он заметил, что босс теряет терпение.

— Его уху кранты, — сказал он быстро. — Но сам в поряде.

— Как там его, еще раз?

— Димс Клеменс.

— Четкий пацан. Когда встанет на ноги?

— Где-то неделя. Две максимум.

— Как там продажи?

— Подупали. Но он выставил себе замену.

— Его арестовали после того, как подстрелили?

— Не-а. Он не ходил при товаре. Все в заначке. Так что у копов на него ничего нет. На кармане был только налик.

— Лады. Верни ему его налик. А потом пни под жопу обратно на улицу. Пусть отстаивает свои дворы.

— Он не может.

— С хрена ли не может?

— Он еще не выздоровел, Банч.

— Блин, ниггер ухо потерял, а не своего маленького Рэй-Рэя. У него же есть бригада.

— В нату-у-уре.

— Ты завяжешь уже со своей натурой? — сорвался Банч. — Может он вернуться раньше? Если у него в бригаде раздолбаи, продажи быстро упадут. Они могут хотя бы барыжить без него?

Эрл пожал плечами.

— Банч, там сейчас, типа, жарковато. Копы все еще ищут стрелка.

— А кто он?

— Старик. Алкаш какой-то.

— Ты уж сузь круг. В Козе таких хоть жопой жуй.

— В нату… — Эрл поперхнулся и прочистил горло под тяжелым взглядом Банча. Быстро уткнулся в кроссворд, зависнув носом в нескольких сантиметрах от страницы. — Я потому их и разгадываю, Банч, — спешно сказал он, тыкая в страницу, — чтоб избавиться от этой привычки. Каждый день учу новые слова.

Банч цыкнул и отвернулся, подошел к окну, забыв о добродушном настроении. Тревожно всмотрелся на улицу — сперва на поблескивающий в отдалении Манхэттен, затем на старые обветшавшие особняки, составляющие квартал. Обе стороны улицы завалены мусором, на бордюрах вразброс стоят остовы брошенных машин, горбатые, словно гигантские дохлые жуки, с вынутым мотором и снятыми колесами. Он наблюдал, как на одной куче играла ватага детишек, скача, будто лягушки, с мусорных мешков на горы хлама, пока не добралась до сломанного пожарного гидранта. Среди мусора, разбросанного вдоль мрачной улицы, перед особняком стоял блестящий черный «Бьюик Электра 225» Банча, выделявшийся из окружения, точно полированный бриллиант.

— Гребаный город, — сказал он.

— Угу, — отозвался Эрл, не доверяя своим речевым способностям. Банч не обратил внимания, весь в своих мыслях.

— Копы не наедут на Димса, — сказал он. — Ни одна газета не вякнула о выстреле. Даже «Амстердам ньюс». Сейчас все говорят о жидах в Квинсе. И о бунте в Браунсвилле.

— Каком бунте?

— Ты газеты не читаешь? Там на прошлой неделе пацана подстрелили.

— Белого или черного?

— Бро, у тебя в башке звукоизоляция? Я же говорю — Браунсвилл, ниггер!

— А, да-да, давние новости, — сказал Эрл. — Читал-читал. Он же вроде какого-то старика ограбил?

— Какая разница. Бунт оттянет все силы из семьдесят шестого участка. А это нам на руку. Пусть копы прохлаждаются в тех краях, пока мы наладим бизнес в Козе. Давай-ка так: звони в мой «Стейк-н-Гоу» и скажи Кельвину и Джастину взять отгул. Скажи им доставить цветы, торт и горячий кофе семье жертвы. Пусть везут туда, где собираются протестующие — где там у них штаб. В какой-нибудь церкви, наверное. Если подумать, пусть им и курочки подвезут. — Он с горечью посмеялся. — Эти мартин-лютер-кинговские «кадиллаки»[13] ни до чего своими мозгами дойти не могут, пока курочки не нажрутся. Позвони Уилларду Джонсону, он поможет все устроить. Он же еще там?

— Уилл звонил вчера.

— По поводу?

— Сказал, он на мели из-за этого… из-за этой фигни. Этой нашей городской фигни, программы для бедноты…

— Ведомство по реновации?

— Ага. Просит подкинуть бабла. На аренду и электрику. Не ради своего шкурного интереса.

Банч фыркнул.

— Блин. У единственной шкуры, что его интересует, ноги как у Кэлпурнии[14]. Любит он здоровенных сельских бабищ.

Эрл хранил молчание, пока Банч начал мерить зал шагами.

— Надо кончать с бучей в Коз-Хаусес. Расскажи мне еще про того, кто подстрелил Димса.

— Нечего рассказывать. Какой-то старик напился и пошел стрелять. Дьякон в одной из тамошних церквушек.

Банч прирос к месту.

— Что ж ты раньше не сказал?

— Да ты не спрашивал.

— Что за церковь? Большая, маленькая?

— Бро, я не в курсах. У них в Козе по четырнадцать церквей на каждого мужика, бабу и ребенка. Слышал просто — какая-то мелкая никчемушная церковь.

Банч выслушал с облегчением.

— Лады. Найди его. Найди его церковь. Сперва разберемся с ним. Надо крепко взять его за жопу, а то на наши углы полезет каждый дилер с Южного Бруклина. Пусть все будет похоже на грабеж. Забери деньги, если есть. Покромсай его там чуток. Но не перестарайся. Нам не надо, чтобы потом за него впряглась вся община. Затем обратимся к церкви от имени Ведомства по реновации и скажем, что сочувствуем из-за преступности и ужасов в нашем сообществе и все такое прочее. Остудим их пыл, закупим им какие-нибудь хоровые книги или Библии, пообещаем деньги на реновацию. Но сперва надо разобраться со стариком.

— Может, пусть пацан им сам и займется? Он говорит, что может.

— Прямо из койки?

— Он сейчас у себя дома.

— Я не могу вести бизнес, дожидаясь, пока какой-то пацан снимет с себя пластырь. Поезжай и позаботься о старике сам, пока Браунсвилл еще не остыл.

Эрл нахмурился.

— Это не наша территория, Банч. Я не знаю тамошних игроков. Мы разве не за это башляем Джо Пеку, чтобы он нам поставлял и все дела? Это у него копы проплачены. Он всех там поименно знает. Почему не звякнуть ему?

Банч пожал плечами.

— Уже. И я сказал ему, что мы сами разберемся.

Эрл попытался скрыть удивление.

— Зачем?

Банч посмотрел в окно, потом решил рискнуть.

— Я планирую от него избавиться. Найти собственного поставщика.

Эрл помолчал, осмысляя услышанное. Такими новостями Банч не разбрасывался. Теперь Эрл глубже вовлечен в дело. Он сомневался, что это очень уж хорошо или безопасно — и «безопасно» здесь ключевое слово.

— Банч, Пек — из семьи Горвино.

— Да я срать хотел, хоть из семьи Джорджа Вашингтона. Горвино уже не те, что прежде. И Пека они любят не больше нашего, — сказал Банч.

— Почему?

— Больно шальной.

— В нату-у-уре, — сказал Эрл, не заметив пронзительный взгляд Банча. Он отвлекся. Ему требовалось время на размышления, потому что он не знал, что ответить, и чувствовал себя как уж на сковороде. В Коз-Хаусес ему было не по себе. Не считая сбора денег и завоза наркотиков раз в неделю, он был там чужим. Эрл задумчиво погладил подбородок. — Даже если Горвино кинут Пека, остается Слон. А если брат наезжает на Слона, может запросто оказаться на дне гавани в цементных ботинках. Помнишь Марка Бампаса? Он рыпнулся на Слона. Его останки без всяких приказов сверху выкинули в гавань. Слыхал, вылавливали его по кускам.

— Бампас был лох. Контрабандист. Слон не работает с наркотой.

— Да, но на нем доки.

— Только один док. Там и другие найдутся.

— У Слона свои закидоны из-за Коза, Банч. Это его земля.

— Это кто сказал?

— Все. Даже Пек и Горвино не шутят со Слоном.

— Слон не из семьи Горвино, Эрл. Не забывай. Он с ними работает, но вообще-то сам по себе. Если речь не о сигаретах, шинах или холодильниках, ему плевать.

— Уж надеюсь, — сказал Эрл, почесав за ухом с сомнением на лице. Раздавил сигарету и повертел в пальцах карандаш. — Бампас не единственный обрел негритянскую свободу на дне гавани по милости Слона. Слыхал, если этот макаронник сердится — туши свет.

— Доставай уже жетоны на метро и катись, а? Я же сказал — Слона мы пальцем не тронем. Наш бизнес его не волнует. С Пеком он не в ладах. Пока мы работаем втихую, всё будет на мази. Это наш шанс выдавить Пека и неслабо навариться.

— И кто нам будет поставлять вместо Пека? — спросил Эрл.

— Это уже мой вопрос. — Банч сел за стол, снял африканскую куфи и пригладил густые темные волосы. — Езжай в Коз-Хаусес и накостыляй старику. Глаз ему выбей. Руку сломай. Одежду подпали. Но не мочи. Только наваляй слегка, будто ограбление не удалось. Потом сделаем его церкви маленький взнос из нашего реновационного фонда — и на этом закроем вопрос.

— Блин, Банч, лучше бы этим занялся Пек. Или Димс.

Банч хмуро уставился на Эрла.

— Ты что, размяк, что ли, брат? — мягко сказал он. — Если да, ты мне скажи, я пойму, потому что скоро начнется жесть.

— Да не в том дело. Не любитель я бить стариков, а потом откупаться от их церкви.

— С каких пор в тебе проснулась совесть?

— Да не в этом дело.

— Может, мне звякнуть, пусть приедет Гарольд.

Впервые Эрл, съехавший на стуле вниз, выпрямился.

— На фига тебе выпускать из клетки этого ниггера?

— Может пригодиться подмога.

— Тебе надо вправить мозги старику или снести весь район до основания?

— А где вообще сейчас живет Гарольд? — спросил Банч.

Добрую минуту Эрл мрачно тянул с ответом.

— Виргиния, — сказал он наконец. — Хотя после последнего заказа должна быть как минимум Аляска. Долбаный поджигатель.

— Такие таланты нам и нужны, если Пек начнет бузить.

Эрл в тяжелых думах погладил подбородок пальцами. Банч хлопнул его сзади по плечам обеими руками, помассировал. Эрл уставился перед собой, уже нервничая. Он видел, как Банч владеет ножом, и на миг его охватила паника, но тут же прошла, когда Банч продолжил:

— Я знаю, как ты относишься к церковным. Твоя маманя была из церкви, верно?

— Это неважно.

Банч не обратил внимания.

— Моя тоже. Все мы вышли из церкви, — сказал он. — Церковь — это хорошо. Даже замечательно. Помогает сплотить сообщество. Хвала богу. — Он наклонился к уху Эрла. — Мы же не трогаем наше сообщество, брат. Мы его строим. Сам посмотри, какой у меня бизнес. Какую работу мы даем. Как помогаем людям. Вот белый человек открывает автомойки? Занимается прокатом? Ресторанами? Дает нам работу? — Он показал в окно, на замызганную улицу, брошенные машины, мертвые особняки. — Что для нас делает белый человек, Эрл? Где же он?

Эрл молча вперился перед собой.

— Мы отвалим церкви кучу денег, — сказал Банч. — Все будет нормально. Ты с нами или против нас, бро?

Это было утверждение, а не вопрос.

— Конечно, с вами, — пробормотал Эрл.

Банч снова сел за стол, пролистал «Амстердам ньюс», потом кивнул Эрлу на дверь.

— Вправь мозги старику. Начисть ему рожу. Хоть яйцо ему отрежь, если хочешь. Мне плевать. Пусть все сделают выводы, и тогда Гарольда мы прибережем на другой день.

— Ты так говоришь, будто Гарольд отличает день от ночи, — сказал Эрл.

— Просто делай свое дело, — ответил Банч.

7. Марш Муравьев

Каждый год перед самой осенью, сколько все помнят, в семнадцатом корпусе Коз-Хаусес проходил Марш Муравьев. Они прибывали за Иисусовым сыром, который наколдовывался раз в месяц в подвальной котельной Сосиски, за теми несколькими однофунтовыми кусками, какие Сосиска приберегал для себя и хранил в футляре высоких часов с маятником, что нашел много лет назад в Парк-Слоупе и приволок к себе в подвал на починку. До починки, понятно, так и не дошло, но муравьи и не возражали. Каждый год они радостно направлялись к футляру, проползая через щелку входной двери, маршируя по лабиринту мусора, велосипедных запчастей, кирпичей, сантехнических инструментов и старых раковин, теснившихся в котельной, двигались извивающейся линией семь сантиметров шириной, змеившейся вокруг хлама прямехонько к часам у задней стены. Пролезали за разбитое стекло и за застывшую часовую стрелку в нутро корпуса к вкуснейшему, благоухающему сыру белого человека, обернутому в вощеную бумагу. Расправившись с сыром, линия двигалась дальше, змеясь за часами вдоль стены, подъедая все на своем пути: застарелые крошки сэндвичей и «Ринг Дингов», а также тараканов, мышей, крыс и, конечно, трупы своих сородичей. Это были не обычные городские муравьишки. Это были большие и рыжие деревенские муравьи с широкими спинами и крошечными головками. Никто не знал, откуда они взялись, хотя, по слухам, они могли забрести из близлежащего ботсада Престона Картера в Парк-Слоупе; другие говорили, что аспирант из близлежащего Бруклинского колледжа уронил полную пробирку муравьев и в ужасе наблюдал, как они разбежались по полу.

Истина же в том, что их долгое странствие в Бруклин началось еще в 1951 году благодаря колумбийскому работнику близлежащей птицеперерабатывающей фабрики в Престоне Гектору Малдонесу. В тот год Гектор пробрался в Нью-Йорк на бразильском грузовом судне «Андресса». Следующие шесть лет он хорошо поживал в Америке, после чего решил развестись с любовью детства, которая покорно дожидалась на родине с четырьмя детьми в деревне под Риоачей, в северных горах Периха. Гектор был человек порядочный и, добросовестно слетав домой, чтобы объяснить жене, что нашел в Америке новую любовь — новую жену-пуэрториканку, — обещал, что по-прежнему продолжит поддерживать семью и детей. Колумбийка умоляла вернуться в их некогда счастливый брак, но Гектор отказался. «Я теперь американец», — гордо заявил он. И не потрудился пояснить, что у такого важного американца не может быть жены из деревни и потому он ее с собой не берет.

Последовали нервотрепка и ссоры вместе с матом, воплями и вырыванием волос, но в конце концов, после множества заверений, что он будет каждый месяц обеспечивать средствами ее и их детей, колумбийская жена в слезах согласилась на развод. Перед отъездом она состряпала его любимое блюдо — тарелку бандеха паиса. Аккуратно уложила завернутую мешанину из курятины, колбасы и хлеба в новенький ланчбокс, который купила, и вручила ему перед отъездом в аэропорт. Он забрал угощение на ходу, сунув ей в руку пару долларов, и отбыл в Америку с чистой совестью, легко отделавшись. Самолет приземлился в Нью-Йорке как раз вовремя, чтобы он успел в Бруклин на фабричную смену. Отработав свое утро, он раскрыл коробку, чтобы полакомиться вкуснейшей бандехой паисой, но взамен обнаружил, что коробка набита hormigas rojas asesinas[15], устрашающими рыжими муравьями с родины, вместе с запиской, гласившей на испанском примерно следующее: «Адиос, скотина… мы знаем, что не дождемся ни песо!» Гектор вскрикнул и зашвырнул новенькую коробку в длинный открытый желоб, идущий вдоль всей птицефабрики, по которому куриные потроха отправлялись через лабиринт труб под Коз-Хаусес к берегам теплой гавани. И вот там-то, в благоугодном уюте труб и жижи, муравьи поживали в сравнительной гармонии, вылупляясь, пожирая друг друга и радостно жируя на мышах, крысах, шэде[16], крабах, рыбьих головах и куриных потрохах, а также нескольких невезучих живых или полудохлых кошках или дворнягах из близлежащего Коз-Хаусес, что периодически забредали на птицефабрику перекусить, включая немецкую овчарку по кличке Дональд — любимца обитателей жилпроекта. Бедолага свалился в загрязненный канал Гованус и едва не утонул в зловонной воде. Выбрался он на берег без сил, с порыжевшей шкурой и скуля, как кошка. Битый час Дональд слонялся вдоль берега, прежде чем отдать концы. Муравьи, ясное дело, его сожрали, как пожирали прочих безвестных созданий, обитавших внутри и вокруг отбросов и отхожих труб под птицефабрикой, и тем славно пробавлялись до начала каждой осени, когда их внутренние часы говорили, что пора пускаться в паломничество на поверхность ради того, что делала, или должна бы делать, или зря не делала всякая богобоязненная тварь на земле от крохотульных, размером с живую клетку, мальков в Виктория-Фоллс до огромных ядозубов, блуждающих в мексиканской глубинке: они искали Иисуса — или в данном случае Иисусов сыр, как раз обретавшийся в семнадцатом корпусе Коз-Хаусес нью-йоркского жилхозяйства, в ведении Сосиски, который каждый месяц преданно молился, дабы Господь дозволил вложить его собственную сосиску в филейную часть сестры Денис Бибб, лучшей органистки во всем Бруклине, и к тому же преданно откладывал по нескольку кусков Иисусова сыра на черный день, чем ежегодно по осени оказывал муравьям большую услугу.

Конечно, в Козе на Марш Муравьев никто не обращал особого внимания. Они стали мелкой неурядицей в жилпроектах, где 3500 черных и латиноамериканских обитателей утрамбовывали свои мечты, кошмары, кошек, собак, черепашек, морских свинок, пасхальных кур, детей, родителей и двоюродных сестер с двойными подбородками из Пуэрто-Рико, Бирмингема и Барбадоса в двести пятьдесят шесть крошечных квартир, существуя под игом феерически коррумпированного нью-йоркского жилхозяйства, которое за квартплату в 43 доллара в месяц плевать хотело, живы ли они, мертвы ли, срут ли кровью или разгуливают босыми, коли они не названивают в бруклинский офис с претензиями. И ни один жилец в здравом уме не полез бы через голову бруклинского офиса к могущественным начальникам на Манхэттене, коим не нравилось, когда их полуденный сон нарушают мелкими жалобами насчет муравьев, туалетов, убийств, растления детей, изнасилований, неотапливаемых квартир, свинцовой краски, от какой в одном из их бруклинских объектов детские мозги съежились до размера зрелой горошины, если только сему жильцу не улыбалось переехать на скамейку автовокзала Порт-Ауторити. Но в один год муравьи таки доконали домохозяйку в Козе, и она написала жалобу. Жилхозяйство, естественно, и бровью не повело. Но письмо каким-то образом дошло до «Дейли ньюс», где об этом тиснули статью без проверки информации. История вызвала умеренный общественный интерес, поскольку любые новости из Коз-Хаусес не о том, как негры ошалело носятся туда-сюда и вопят о гражданских правах, считались хорошими. Нью-Йоркский университет выслал на исследования биолога, но его ограбили, и он сбежал. Городской колледж Нью-Йорка, отчаянно желая переплюнуть университет в гонке за респектабельностью в глазах общества, отрядил двух черных аспиранток, но в том году обе сдавали экзамены, а когда они наконец приехали, муравьи уже ретировались. Гордость города, Природоохранный департамент, в те дни состоявший из хиппи, йиппи[17], уклонистов, пророков и пацифистов, которые курили травку и спорили насчет Эбби Хоффмана[18], тоже обещался устроить проверку. Но через неделю комиссар города — поляк-иммигрант в первом поколении и главная движущая сила ежегодно проваливающейся попытки Нью-Йоркского польско-американского общества убедить горсовет почтить великого польско-литовского генерала Андрея Тадеуша Бонавентуру Костюшко и назвать в его честь что угодно, кроме этого ущербного, колдобистого, раздолбанного говномоста, перекинутого над Уильямсбургом, дабы принимать на себя вес шоссе Бруклин — Квинс и любого самоубийцы, какому хватит отваги пробраться через вихляющий трафик перед тем, как сигануть с ржавых перил на несчастные души внизу, — вошел в их офис, унюхал свежераскуренный «Акапулько Голд», к которому причащались хиппи-коммунисты, энергично обсуждая добродетели высокочтимой создательницы профсоюзов и возмутительницы покоя начала двадцатого века Эммы Голдман, и ушел в гневе. Он урезал бюджет департамента вдвое. Агента, назначенную на дело муравьев в Козе, отправили в управление парковками, где она следующие четыре года и собирала монетки в паркометрах. Так муравьи оставались для всего Нью-Йорка тайной, покрытой мраком. Мифом, веянием жуткой ежегодной возможности, городской легендой, примечанием к анналам нью-йоркской нищеты вроде аллигатора Геркулеса, который, по слухам, живет в канализации под Нижним Ист-Сайдом, выскакивает из люков и глотает детишек. Или удава Сида из Квинсбриджского жилпроекта, который задушил своего хозяина, а потом уполз в окно на близлежащий мост Пятьдесят Девятой улицы, слившись окраской трехметрового тела с фермами над автомобильным движением, и по ночам повадился хватать незадачливых дальнобойщиков из открытого окна кабины. Или обезьяны, сбежавшей из цирка «Братьев Ринглингов» и, по слухам, обитающей в балках старого Мэдисон-сквер-гарден, где зверь теперь трескает попкорн и болеет за «Нью-Йорк Никс», когда из них в тысячный раз вышибают дурь. Муравьи были блажью бедных, позабытой байкой из позабытого боро[19] в позабытом городе, приходящем в упадок.

Там-то они и оставались, уникальный феномен Бруклинской Республики, где кошки орали как люди, собаки ели собственные экскременты, тетушки курили без остановки и умирали в сто два года, пацан по имени Спайк Ли видел Бога, призраки скончавшихся «Доджерсов» высасывали все шансы на новую надежду, где безденежное отчаянье правило жизнями слишком черных или слишком нищих, чтобы переехать, балбесов, тогда как на Манхэттене автобусы ходили по расписанию, светофоры никогда не ломались, гибель единственного белого ребенка в ДТП попадала на передовицы, а в бродвейском гнезде правили бал фальшивые версии жизни черных и латиносов, помогая озолотиться белым авторам, — «Вестсайдская история», «Порги и Бесс», «Перли Победоносный», — и так все продолжалось, реальность белого человека разрасталась, как огромный кособокий снежный шар, Великий Американский Миф, Большое Яблоко, Большая Кахуна[20], Город, Который Никогда Не Спит, пока черные и латиносы, убиравшие квартиры, выносившие мусор, сочинявшие музыку и наполнявшие тюрьмы печалью, спали сном невидимых и отвечали за местный колорит. И все это время муравьи так и маршировали каждую осень, прибывая к корпусу 17 надирать задницы — ревущая приливная волна крошечной смерти, — сжирали Иисусов сыр, перебирались из часов в котельную и в мусорку у подъездной двери, слизывали начисто все остатки сэндвичей и крошки от пожухших, отсыревших, недоеденных обедов, о каких Сосиска забывал каждый день, пока они с Пиджаком пренебрегали едой в пользу своего излюбленного напитка — «Кинг-Конга». Далее муравьи перебирались к более питательной пище в коридорах и кладовых: крысам и мышам, которых здесь водилось в изобилии, какие дохлые, какие живые, мыши — все еще в клейких мышеловках и маленьких картонных коробочках или испустившие дух под рукой Сосиски, крысы — размозженные его лопатой и валяющиеся под старыми карбюраторами или ненужными крыльями автомобилей, средь швабр и на совках, присыпанные известью для дальнейшего сожжения в огромных угольных печах, обогревающих Коз-Хаусес. Потрапезничав ими, муравьи обращали стопы наверх, пробираясь плотной колонной по сломанному туалетному стояку в квартиру Флей Кингсли 1B, где еды или мусора было не найти, поскольку семья мисс Флей из восьмерых человек на самом деле жила в квартире 1А напротив, пустовавшей уже четыре года с тех времен, как миссис Фой, единственная жилица, умерла и позабыла известить об этом соцслужбу, создав для соцслужбы и жилконторы идеальную возможность винить друг друга — ведь одно ведомство не сообщило другому. В квартире тихо. Квартплата оплачивается с велфэра. Кому захочется разбираться? Оттуда муравьи поднимались в квартиру миссис Нельсон 2С, подъедая старые арбузные корки и кофейную гущу, которые она держала в мусорке для своего уличного помидорного огорода, и дальше по мусоропроводу — в 3С, к Бам-Бам, с небогатой добычей, и в квартиру 4С напротив, к пастору Го, где добычи не бывало вовсе, поскольку сестра Го поддерживала безукоризненный порядок, затем — в ванную мисс Изи в 5С, где муравьи дегустировали всевозможное вкусное мыло из Пуэрто-Рико, какое мисс Изи, зная об их приходе, год за годом забывала прятать по осени в стеклянных мыльницах, и, наконец, выходили на крышу, где исполняли канатоходческий номер и форсировали приставную лестницу, соединявшую крышу корпуса 17 с крышей соседнего корпуса 9, — где и встречали свою погибель от рук ватаги смышленых школьников: Шапки, Тряпки, Палки, Сладкого и Димса Клеменса, лучшего подающего, какого видели в Коз-Хаусес, и самого безжалостного наркодилера в истории жилпроекта.

Лежа в постели в квартире 5G девятого корпуса, с головой, обмотанной марлей, и разумом, затуманенным болеутоляющими, Димс поймал себя на мыслях о муравьях. С момента госпитализации они снились ему уже много раз. Дома в постели он провел уже три дня, и туман болеутоляющих и постоянный звон с правой стороны головы навевали странные воспоминания и красочные кошмары. Два месяца назад ему исполнилось девятнадцать, и впервые в жизни он обнаружил, что не может сосредоточиться и что-нибудь вспомнить. Например, с ужасом открыл, как быстро рассеиваются детские воспоминания. Он не помнил, как звали детсадовскую воспитательницу или бейсбольного тренера из Университета Сент-Джонс, который раньше все время ему названивал. Не помнил, как называлась станция метро в Бронксе, где жила его тетушка, или автосалон в Сансет-Парке, где ему продали подержанный «Понтиак Файрберд», а потом доставили к нему домой, потому что сам Димс не мог водить. Происходило столько всего, все стало сплошным вихрем, и паренька, чья почти идеальная память некогда без карандаша и бумаги удерживала нелегальные цифры, чтобы передавать местным нелегальным лотерейщикам, тревожила проблема утери прошлого. Лежа тем днем в постели, он вдруг подумал, что причиной может быть звенящий гул с правой стороны головы, где теперь обретались остатки его пропавшего уха, или что если тебе полагается помнить из жизни тысячу мелочей, а ты забыл все, кроме одной-двух совершенно бесполезных, то, может, не такие уж они и бесполезные. Ему самому не верилось, как приятно вспомнить дурацких муравьев из семнадцатого корпуса. Минуло десять лет с тех пор, как они с друзьями выдумывали разные чудесные способы остановить это вторжение в свой любимый девятый корпус. Воспоминание вызвало улыбку. Они перепробовали все: утопление, отрава, лед, хлопушки, газировка с аспирином, сырой желток с добавкой отбеливателя, масло из печени трески с примесью краски, а в один год — опоссум, которого раздобыл Сладкий, лучший друг Димса. Семья Сладкого навестила родственников в Алабаме, и там Сладкий заныкал тварюгу в багажник отцовского «олдсмобиля». В Бруклин опоссум прибыл лежачим больным. Его закинули в картонную коробку с дыркой в качестве входа, залепили все скотчем и поставили на муравьиной тропе на крыше девятого корпуса. Муравьи явились, послушно влезли в коробку и принялись вежливо жрать опоссума, вследствие чего тот ожил, начал корчиться и шипеть, отчего перепуганные мальчишки плеснули на коробку стакан керосина и подожгли. Внезапный язык пламени вызвал у них панику, и они пнули хреновину с крыши, после чего та приземлилась на двор в шести этажах внизу — так себе идея, ведь это наверняка так или иначе сулило гнев взрослых. Спас их тогда Димс. Схватил двадцатилитровое ведро, оставленное на крыше ремонтниками, слетел вниз по лестнице, собрал останки и метнулся в гавань, опустошив ведро у кромки воды. Тогда, в десять лет, он стал их предводителем и оставался им впредь.

«Но предводителем чего?» — горестно думал он, лежа в постели. Перевернулся со стоном на бок.

— Все, — пробормотал он вслух, — разваливается.

— Что-что говоришь, бро?

Димс открыл глаза и с удивлением увидел двоих парней из своей бригады, Шапку и Лампочку, которые сидели у постели и таращились на него. Ему-то казалось, что он здесь один. Он быстро отвернулся к стенке, от них.

— Ты как, Димс? — спросил Лампочка.

Димс промолчал, вперившись в стену и пытаясь думать. Как же все это началось? Он уже и не помнил. Ему было четырнадцать, когда старшего двоюродного брата Кочета выперли из Городского университета Нью-Йорка, после чего он начал загребать большие баксы на продаже героина — в основном наркошам из Вотч-Хаусес. Кочет показал, как это делается, и бац — пролетело пять лет. Неужто это было так давно? Димсу уже девятнадцать, в банке лежит 4300 долларов; мать ненавидит его до печенок; Кочет погиб, убит во время кражи заначки; а он сам лежит в постели без правого уха.

Долбаный Пиджак.

Лежа и глядя в стену, пока в ноздри забирался запах свинцовой краски, Димс вспоминал о старике не с яростью, а скорее с замешательством. Он ничего не понимал. Если и был во всем Козе человек, который ничего не выгадает от его убийства, так это Пиджак. Пиджаку нечего доказывать. Если и есть во всем Козе человек, кому простительно огрызаться на Димса, очаровывать его, орать на него, обзывать его, подшучивать над ним, нести околесицу, врать, то это старый Пиджак. Пиджак был его бейсбольным тренером. Пиджак был его учителем в воскресной школе. «Теперь он просто алкаш, — думал горестно Димс, — хотя раньше вреда от этого никому не было». Он вдруг понял, что Пиджак более-менее был алкашом, сколько Димс себя помнил, но что важнее, он всегда оставался собой — предсказуемым. Никогда не жаловался, не высказывал точку зрения. Не осуждал. Ни о чем не заботился. Пиджачок жил своей жизнью, чем и нравился Димсу. Потому что если во всех Коз-Хаусес с их уехавшей крышей — да и во всем Бруклине, если на то пошло, — и есть то, что Димс ненавидел, так это люди, которые жалуются ни о чем. Люди без всего, которые жалуются ни о чем. Ждут Иисуса. Ждут Бога. Пиджачок не из таких. Он любил бейсбол и выпить. Все просто. Пиджачок тоже мог свихнуться по вере, замечал Димс, когда его подталкивала к этому жена, мисс Хетти. Но даже тогда Димс видел, что он и старик одинаковы. Оба застряли в Коз-Хаусес.

Димс уже давно решил, что Пиджачок отличается от прочих повернутых на вере из его жизни. Пиджачку не нужен был Иисус. Конечно, он делал вид, будто нужен, как и множество взрослых из церкви Пяти Концов. Но было у Пиджака то, чего не было больше ни у кого в Пяти Концах, ни у кого на районе, ни у кого, кого Димс Клеменс знал за все свои девятнадцать лет жизни в Коз-Хаусес.

Счастье.

Пиджачок был счастлив.

Димс тяжело вздохнул. Даже Папаша — его дедушка, единственный, кого он считал отцом, — не был счастлив. Папаша разговаривал бурчанием и держал дом в ежовых рукавицах, по вечерам после работы падая в кресло с пивом в руке и слушая радио, пока не уснет. Папаша единственный навещал его в колонии для несовершеннолетних. Мать и не подумала. Будто часы разговоров об Иисусе да Библии заменяли поцелуй, улыбку, один ужин вместе, книжку на ночь. За малейшие проступки она отбивала ему всю задницу розгами, редко видела хоть что-нибудь хорошее в любых его поступках, никогда не ходила на бейсбольные матчи и по воскресеньям тащила в церковь. Еда. Кров. Иисус. Вот и весь ее девиз. «Я двенадцать часов в день раскладываю яичницу, сахар и бекон, а ты даже не благодарен Иисусу за крышу над головой. Благодарю тебя, Иисус». Да шел бы этот Иисус.

Ему хотелось, чтобы она его понимала. Она не могла. Никто в этом доме не мог. Он хотел быть равным. Уже в детстве видел, как это глупо — что столько людей ютятся в сраных каморках. Это видел даже слепой вроде Толстопалого. Они даже разговаривали об этом с Толстопалым много лет назад, когда ходили в воскресную школу. Ему было девять, Палому — восемнадцать. Хоть Палый и был подростком, на время службы его отправляли в воскресную школу к детишкам, потому что он, как говорили, «отсталый». Однажды Димс спросил, не обидно ли ему. Палый просто сказал: «Нет. Тут кормят лучше». Они были в подвальной воскресной школе, и какой-то учитель долбил им про Бога, и Палый сидел сзади Димса, и Димс увидел, как тот что-то нащупывает в воздухе, пока не опустил руку на плечо Димсу, не наклонился и не спросил: «Димс, они что, думают, что мы недоразвитые?» Димс тогда удивился. «Ясен пень, мы не недоразвитые», — бросил он. Даже Палый все понимал. Ну конечно, понимал. Палый вовсе не отсталый. Палый умный. Палый помнил такое, чего больше никто не помнил. Помнил, сколько в прошлом году синглов выбил Клеон Джонс из «Нью-Йорк Метс» против «Питтсбург Пайратс» на весенней тренировке. Мог сказать, когда сестра Бибб, играющая на органе в церкви, болеет, просто потому, что слышал, как давят ее ноги на педали. Ну конечно, Палый умный, ведь он сын Пиджака. А Пиджачок относился к детям как к равным, даже к своим. Когда он преподавал в воскресной школе, слово Божье было сплошь сластями да жвачкой, догонялками в церковном подвале со скомканными программками, пока наверху распевала и шумела община. Как-то раз воскресным утром Пиджак даже водил класс на «экскурсию» в гавань, где припрятал удочку и закинул леску в воду, пока Димс с остальными детьми играли на берегу и возюкались в грязи. А уж в бейсболе Пиджак был дока. Это он собрал команду «Олл-Коз». Это он научил их как следует ловить и бросать мяч, как стоять на базе отбивающего, как блокировать мяч телом, если придется. После тренировок ленивым летним днем он собирал детей вокруг и рассказывал о давно умерших бейсболистах, игроках из старых негритянских лиг с именами, напоминавшими марки сладостей: Крутой Папа Белл, Божья Крошка Гибсон, Добрый Пентюх Фостер, Пуля Роган — они выбивали мяч на полторы сотни метров в жаркое августовское небо на стадионе где-то далеко на юге, и истории воспаряли над головами детей, над гаванью, над их собственным замызганным бейсбольным полем, мимо грубого раскаленного жилкомплекса, где они жили. Негритянские лиги, говорил Пиджачок, — это просто мечта. Что там, у негров-игроков мышцы ног были как скала. Те бейсболисты обегали базы так быстро, что глаз следить не успевал, а их жены бегали еще быстрее! Женщины? Господи… женщины играли в бейсбол лучше мужчин! Пентюх Фостер в Техасе выбивал мяч так далеко, что его возвращали поездом из Алабамы! И угадайте, кто возвращал? Его жена! Пуля Роган выводил из игры девятнадцать отбивающих кряду, пока не выходила его жена и не вышибала первую же его подачу прочь с поля. А откуда, по-вашему, у Божьей Крошки Гибсона взялось такое прозвище? От жены! Это благодаря ей он играл так хорошо. На тренировках она отбивала ему драйвы, и мяч целых сто двадцать метров летел в лицо что твоя ракета — вот он и отскочил с дороги с воплем «Боже, крошка!» Если б Божья Крошка Гибсон мог быть еще лучше, он был бы девушкой!

Безумные байки, Димс никогда в них не верил. Но любовь Пиджака к игре пропитывала Димса и его друзей, как дождь. Он покупал им биты, мячи, перчатки, даже шлемы. Судил ежегодный матч против Вотч-Хаусес и в то же время оставался их тренером, не меняя нелепого судейского костюма — маска, грудной протектор и черная куртка, — бегал от базы к базе, объявлял сейф, когда игроки в ауте, и аут, когда они в сейфе, а если какая сторона спорила, пожимал плечами и менял решение, а когда поднимался гвалт, то кричал: «Вы все меня до бутылки доведете!» — отчего все смеялись еще громче. Только благодаря Пиджаку дети из двух жилпроектов, враждовавшие по давно забытым причинам, могли поладить на поле. Димс равнялся на него. Отчасти ему хотелось быть как Пиджак.

— И этот козел меня подстрелил, — пробормотал Димс, все еще глядя в стенку. — Что я ему сделал-то?

Позади подал голос Лампочка:

— Бро, нам надо поговорить.

Димс перевернулся к ним лицом и открыл глаза. Они перешли к подоконнику — Шапка нервно курил, поглядывая на улицу, Лампочка глазел на Димса. Тот ощупал свой висок. Там была огромная шишка из бинтов, намотанных на голову. Тело как будто сжали в тисках. Спина и ноги все еще горели от падения с дворовой скамейки. Ухо — раненое — жутко чесалось, ну или чесалось то, что от него осталось.

— Кто подменяет на дворе? — спросил он.

— Палка.

Димс кивнул. Палке было всего шестнадцать, но он из первоначальной бригады, так что надежный. Димс посмотрел на часы. Рано, всего одиннадцать. Обычные покупатели не являлись к флагштоку до полудня, так что у Димса оставалось время распределить дозорных на четырех зданиях вокруг двора, чтобы высматривать копов или подавать сигналы руками.

— Кто на шухере на девятом? — спросил Димс.

— Девятом?

— Да, девятом.

— Сейчас никого.

— Ну поставь кого-нибудь на шухер.

— На фига? Оттуда не видно двор с флагштоком.

— Я хочу, чтобы они там ждали муравьев.

Пацаны уставились на него с непониманием.

— Муравьев? — переспросил Лампочка. — В смысле тех муравьев, которые приходили и с которыми мы играли…

— А я как сказал, блин? Да, гребаных муравьев…

Димс осекся, когда открылась дверь. В спальню вошла мать со стаканом воды и пригоршней таблеток. Поставила на тумбочку рядом с кроватью, бросила взгляд на него и двоих ребят и удалилась, не сказав ни слова. Она не сказала ему и пяти слов с тех пор, как три дня назад он выписался из больницы. С другой стороны, она и так ему и пяти слов не говорила, не больше чем: «Молюсь, чтобы ты изменился».

Он взглядом проводил ее из комнаты. Знал, что потом будут крики, вопли и проклятья. Ну и ладно. У него теперь свои деньги. Он мог о себе позаботиться, если она его выставит из дома… наверное. В любом случае выселяться скоро придется, думал он. Размял шею, чтобы избавиться от напряжения, и от этого по лицу, уху и вниз по спине взрывом полыхнула боль. Будто голову поджарили изнутри. Он отрыгнул, моргнул и увидел перед лицом чью-то руку. Это был Лампочка — протягивал воду и таблетки.

— Ты принимай лекарства, бро.

Димс взял таблетки и воду, проглотил, потом сказал:

— В какие квартиры они лазили?

Лампочка не понял.

— Кто?

— Муравьи, бро. В какие квартиры они лазили в прошлом году? Шли по той же тропе, что и всегда? Поднялись из подвала Сосиски в семнадцатом?

— Чего ты о них паришься? — спросил Лампочка. — У нас проблема. Тебя хочет видеть Эрл.

— Про Эрла мне неинтересно, — сказал он. — Я спросил про муравьев.

— Эрл злится, бро.

— Из-за муравьев?

— Да что с тобой? — сказал Лампочка. — Забей ты на муравьев. Эрл говорит, с Пиджаком надо решать. Говорит, мы весь двор просрем парням из Вотч-Хаусес, если ничего не делать.

— Разберемся.

— Нам не придется. Эрл говорит, что сам решит с Пиджаком. Ему приказал мистер Банч.

— Мы тут без Эрла обойдемся.

— Я же тебе говорю, мистер Банч недоволен.

— Ты на кого работаешь? На меня? Или на Эрла и мистера Банча?

Лампочка сидел молча, пристыженный. Димс продолжал:

— Вы на улице были?

— Каждый день в полдень, — сказал Лампочка.

— И как бизнес?

Лампочка, вечный клоун, ухмыльнулся, достал круглый сверток банкнот и протянул Димсу, но тот глянул на дверь, за которой исчезла мать, и приглушенно бросил:

— Прибери, чувак.

Лампочка робко спрятал деньги.

— Ламп, из Вотч-Хаусес кто-нибудь заявлялся? — спросил Димс.

— Еще нет.

— Что значит — «еще»? Ты слышал, что заявятся?

— Я хз, чувак, — потерянно отозвался Лампочка. — Я с таким еще не сталкивался.

Димс кивнул. Лампочке страшно. Не хватает духу для игры. Они оба это знали. Только дружба держит их вместе, грустно думал Димс. А в бизнесе дружба — помеха. Он снова посмотрел на Лампочку — его афро скрывало череп странной формы, напоминающий шестидесятиваттную лампочку в профиль — отсюда и кличка. На подбородке проглядывали зачатки бородки, придавая Лампочке модный вид, почти как у хиппи. «Без разницы, — подумал Димс. — Через год начнет ширяться». У Лампочки это было на лбу написано. Димс перевел взгляд на маленького коренастого Шапку — тихого, более солидного.

— Что думаешь, Шапка? Вотчи попробуют сунуться на наш двор?

— Не знаю. Но, по-моему, дворник — коп.

— Сосиска? Сосиска — алкаш.

— Да не. Молодой. Джет.

— Ты вроде говорил, Джета закрыли.

— Мало ли. Ты видал его кроссы?

Димс откинулся на подушке, задумался. Он и правда замечал кроссы. Дешевые «ПФ Флаеры».

— Дешевка та еще, — согласился он. И все же, думал Димс, если бы Джет не закричал, Пиджак бы… Он потер голову; звон в ухе теперь свелся к покалывающей боли, которая расползалась по шее и по глазам, несмотря на лекарства. Он поразмыслил над теорией Шапки, потом заговорил:

— Кто в тот день шухерил на крыше семнадцатого и тридцать четвертого?

— Чинк на семнадцатом. Вэнс на тридцать четвертом.

— И ничего не видели?

— Мы не спрашивали.

— Спросите, — сказал Димс, потом спустя секунду добавил: — Кажется, Эрл нас кинул.

Парни переглянулись.

— Это не Эрл в тебя стрельнул, бро, — сказал Лампочка. — А Пиджак.

Димс как будто не слышал. Прошелся в мыслях по нескольким пунктам, потом заговорил:

— Пиджак — пьянь. Он не из чьей-нибудь бригады. За него не парьтесь. А Эрл… мы ему платим, а он нас, кажись, подставил.

— С чего ты взял? — спросил Лампочка.

— А как это Пиджак подошел ко мне и никто не пискнул? Может, это и фигня. Наверное, старый Пиджачок просто гикнулся. Но герыч сейчас разлетается… он на волне. Легче просто кого-нибудь грабануть, чем стоять на углах и толкать пяти- и десятицентовые пакетики. Я уже говорил боссу Эрла, что нам тут нужна защита — ну знаете, пушки. Весь год нудел. И нас надо бы больше баловать в плане бабок. Мы берем всего четыре процента. Должны бы отсекать пять, шесть, а то и десять, столько дури у нас расходится. Когда меня подстрелили, на мне была вся выручка. Очнулся в больнице — и денег уже нету. Наверное, забрали копы. А мне теперь расплачиваться, плюс десять процентов, которые Банч берет за просрочку. Ему насрать на наши проблемы. И это за паршивые четыре процента? Да нам проще своего поставщика найти.

— Димс, — сказал Шапка. — Нам и так хорошо.

— Хрен ли меня тогда никто не защищает? Кто у нас там был? Вы двое. Чинк — на семнадцатом корпусе. Вэнс — на тридцать четвертом. И кучка мелочи. А нам нужны мужики. С пушками, бро. Я что, не за это башляю Эрлу? Кто нас крышует? Мы толкаем килограммами. Эрл должен кого-нибудь прислать.

— Эрл не главный, — сказал Шапка. — Это мистер Банч главный.

— И он тоже под кем-то ходит, — ответил Димс. — Мистер Джо. Это с ним нам надо говорить.

Парни переглянулись. Все знали «Мистера Джо»: Джо Пек, чьей семье принадлежала похоронная контора на Сильвер-стрит.

— Димс, это же мафия, — медленно проговорил Шапка.

— Деньги он любит точно так же, как и мы, — сказал Димс. — Бро, он живет от нас в трех улицах. Мистер Банч только посредник, причем в самом Бед-Стее.

Шапка и Лампочка молчали. Шапка заговорил первым:

— Не знаю, Димс. Мой папа долго работал с итальянцами в доках. Говорит, с ними лучше не связываться.

— А твой папа все на свете знает? — спросил Димс.

— Да я просто сказал. Прикинь, если мистер Джо такой же, как Слон, — сказал Шапка.

— Слон не барыжит.

— Откуда знаешь? — спросил Шапка.

Димс промолчал. Им необязательно знать все.

Подал голос Лампочка:

— Да о чем вы? Нам не нужен ни Слон, ни мистер Джо, ни кто-нибудь еще. Эрл сказал, что разберется. Вот и пусть разбирается. Вся проблема — в старом Пиджаке. Что ты с этим-то будешь делать?

Димс ответил не сразу. Лампочка сказал «ты», а не «мы». Димс запомнил это на потом и снова приуныл. Сперва он сказал им про муравьев, а они с трудом вспомнили. Защищать наш корпус! Вот в чем была цель. Бороться за Правое Дело. Защищать нашу территорию! Им на это вообще наплевать. Теперь вот Лампочка говорит «ты». Жаль, здесь нет Сладкого. Сладкий ему предан. И не ссыт. Но мать Сладкого отправила его в Алабаму. Димс писал и спрашивал, можно ли приехать в гости, и Сладкий ответил «давай», но когда Димс послал второе письмо, Сладкий так и не ответил. Теперь доверять можно было только Шапке, Чинку, Вэнсу и Палке. Так себе бригада, если к ним наведаются Вотч-Хаусес. Лампочку, подумал он с горечью, можно списывать со счетов.

Димс повернулся к Шапке, и голову прострелила боль от уха. Он поморщился и спросил:

— Пиджака видели?

— Иногда. Бухает, как обычно.

— Но он поблизости?

— Не всегда. Но вообще да. И Толстопалый тоже, — сказал Шапка, имея в виду слепого сына Пиджака. Палый был любимчиком Коз-Хаусес, свободно бродил в окрестностях, домой его часто приводил кто-нибудь из соседей, на кого он натыкался. Парни знали его всю жизнь. Он был простой мишенью.

— Толстопалого трогать не нужно, — сказал Димс.

— Да я просто сказал.

— Чтоб никто не наезжал на Толстопалого.

Все трое помолчали, пока Димс моргал, погрузившись в мысли. Наконец он заговорил:

— Ладно, пусть Эрл разбирается с моими проблемами — но только в этот раз.

Два парня тут же помрачнели. У Димса еще больше запаршивело на душе. Они просили заняться Пиджаком, теперь он согласился, а они тут же раскисли. Твою мать!

— Хватит кукситься, — сказал он. — Вы сказали, что так надо, — значит, надо. Иначе Вотч-Хаусес придет на наш двор. Так пусть Эрл разбирается с Пиджаком.

Оба парня уставились в пол. Друг на друга они глаз не поднимали.

— Такая здесь жизнь.

Они все еще молчали.

— Это последний раз, когда мы допускаем Эрла в наши дела, — сказал Димс.

— Фишка в том… — начал тихо Шапка и осекся.

— В чем?

— Ну…

— Да вы задолбали, — сказал Димс. — Так ссытесь перед Эрлом, что хотите, чтобы он решал наши проблемы. Ну ладно, я согласился. Забились. Пойдите и скажите — флаг ему в руки. Я и сам могу сказать, когда встану на ноги.

— Есть кое-что еще, — сказал Шапка.

— Тогда выкладывай!

— Фишка в том, что, когда вчера приходил Эрл, он спрашивал и насчет Сосиски.

Еще один удар. Сосиска — друг. В былые деньки он помогал Пиджаку с бейсболом. Каждый месяц Сосиска раздавал сыр их семьям. Все знали про Сосиску и сестру Бибб, органистку церкви Пяти Концов. А еще она была тетей Шапки.

«В этом и беда, — подумал Димс. — В этом хреновом зассанном районе все друг другу родственники».

— Эрл, похоже, думает, что Сосиска прячет Пиджака, — сказал Шапка. — Или что Сосиска стучит на нас копам.

— Ни на кого Сосиска не стучит, — хмыкнул Димс. — Мы работаем прямо у него под носом. Он не крыса.

— Это знают все в Козе. Но Эрл не из Коза.

Димс посмотрел на Шапку, потом на Лампочку. Один был озабочен, другой — испуган. Он кивнул.

— Ну ладно. Предоставьте все мне. Эрл не наедет на Сосиску. Я с ним поговорю. А пока что слушайте: в следующую неделю-две будет Марш Муравьев. Вы двое — дежурьте на крыше девятого корпуса по очереди, как раньше. Скажете, когда придут муравьи. Только вы знаете, как их опознать.

— На фига? — спросил Лампочка.

— Просто делайте. Когда засечете их признаки, то дуйте за мной, где бы я ни был. При первых же признаках — за мной. Усекли? Помните же признаки, да? Знаете, чего ждать?

Они кивнули.

— Назовите.

Ответил Шапка:

— В маленьком коридорчике рядом с крышей бегут мыши и крысы. И еще там лезет куча тараканов.

— Вот именно. Зовите меня, если увидите. Понятно?

Они кивнули. Димс посмотрел на часы. Почти полдень. Тянуло в сон; лекарство подействовало.

— Спускайтесь и помогайте Палке зарабатывать. Расставьте дозорных на корпуса и заплатите потом, а не заранее. Шапка, перед тем как пойдешь на двор, загляни на крышу девятого.

Он заметил их встревоженные выражения.

— Спокуха, — сказал он. — Все по плану. Скоро дела вернутся к норме.

На этом Димс лег на бок, забинтованным ухом к потолку, закрыл глаза и уснул сном несчастного мальчишки, что в одночасье стал тем, кем всегда хотел быть: не пацаном из одной из худших застроек Нью-Йорка, не бедолагой без мечты, без дома, без цели, без уверенности, без устремлений, без ключей от квартиры, без заднего дворика, без Иисуса, без репетиций марширующего оркестра, без матери, которая его слушает, без отца, который его знает, без двоюродного брата, который научит, что хорошо, а что плохо. Не пацаном, что в тринадцать лет умел бросать бейсбольный мяч со скоростью сто двадцать пять километров в час, потому что тогда это было единственное в его жалкой жизни, что ему мало-мальски подчинялось. Все это осталось в прошлом. Теперь он мужчина, который держит жизнь за горло, и ему нужно сыграть по-крупному, любой ценой. Такова игра.

8. Берлога

Через три дня после того, как Сосиска предрек его участь, Пиджак решил заглянуть в Вотч-Хаусес к своему приятелю Руфусу.

Несмотря на предсказание Сосиски, что мир рухнет, Пиджак никаких признаков того не видел. Он, как всегда, шатался по девятому корпусу, спорил с Хетти в коридоре, потом плелся в офис соцслужбы в центре Бруклина, где на него, как обычно, не обратили внимания, потом — на свои халтурки. Прихожанки из Пяти Концов согласились по очереди сажать Толстопалого на автобус до общественного центра и даже брали его к себе переночевать. «Пять Концов заботятся о своих», — хвастался перед друзьями Пиджачок, хотя ему приходилось признать, что друзей у него становилось все меньше и меньше после того, как умерла Хетти и пропали те рождественские деньги. Прихожанки, помогавшие с Толстопалым, об этом даже не заикались, из-за чего он чувствовал себя еще более виноватым. Он видел, как они каждую неделю кладут на поднос для сборов конверты с долларами и четвертаками. Уже заходил для очистки совести в кабинет пастора Го после обсуждения Библии.

— Я эти деньги не прятал, — сказал он пастору Го.

— Я понимаю, — ответил пастор. Он был веселым и добродушным человеком с приятной внешностью, ямочкой на подбородке и золотым зубом, сверкавшим, когда он улыбался, то есть часто. Но в тот день пастор не улыбался. А казался обеспокоенным. — Кое-кто из общины недоволен, — осторожно сказал он. — Вчера по этому вопросу собирались дьяконы и диаконисы. Я заглянул на минуту. Слышал резкие слова.

— И что вы им сказали?

— Я ничего не мог сказать. Никто не знает, как много денег накопилось в кассе, кто сколько положил. Один говорит, пожертвовал столько-то. Другая говорит, что она — намного больше. Диаконисы за тебя горой; они понимают Хетти. А вот дьяконы — нет. — Пастор прочистил горло и понизил голос: — Ты уверен, что деньги не завалялись дома в каком-нибудь комоде?

Пиджак покачал головой.

— Сколько чахоточному постель ни меняй, все равно итог один, пастор. Меня уже воротит от этой истории. Можете плеснуть мне в рожу водой, если я не искал деньги каждый день с тех пор, как умерла Хетти. Обшарил каждый закуток. И обшарю еще, — сказал Пиджак, полный сомнений. Он обыскал все уголки квартиры, о которых только мог подумать, и ничего не нашел. Да куда ж их задевала Хетти?

Он решил найти Руфуса, своего земляка из Южной Каролины. У Руфуса всегда водились светлые мысли. Пиджак взял бутылку «7 Краун» от «Сигрэмс», которую в прошлый четверг увел в магазине Иткина по пути на выход, и направился в котельную Вотч-Хаусес, где работал Руфус. Он думал променять «Сигрэмс» на бутылку руфусовского «Конга» и в процессе выслушать мысли и советы дворника.

Руфуса — худощавого человека с шоколадной кожей — он нашел на полу котельной, где тот, в обычной синей и промасленной униформе жилхозяйства, с руками и чуть ли не с ногами погрузился внутрь огромного, мучительно ревевшего электрогенератора. К двигателю генератора вела открытая дверца, и тело Руфуса почти целиком скрылось там.

Ревел генератор так громко, что Пиджаку пришлось подойти вплотную и орать, пока Руфус не оторвал взгляд от пола и не ухмыльнулся во все золотые зубы.

— Пиджачок, — воскликнул он. Быстро настроил машину и срезал децибелы, потом извлек длинную руку из мотка торчащих изнутри проводов, чтобы пожать руку.

— Ты за что мне зла желаешь, Руфус? — нахмурился Пиджак, отступая от протянутой руки.

— А что я сделал?

— Ты же знаешь, негоже встречать друга левой рукой.

— А. Прости. — Руфус нажал на кнопку, и машина затихла до медленного ворчания. Все еще сидя с расставленными ногами, Руфус вытер правую ладонь ближайшей тряпкой и протянул. Пиджак пожал ее, довольный.

— Что у тебя там? — кивнул он на генератор. Руфус всмотрелся внутрь.

— Шалит каждую неделю, — сказал он. — Кто-то жрет провода.

— Крысы?

— Они не такие тупые. По Бруклину ходит что-то нехорошее, Пиджачок.

— Мне ли не знать, — ответил Пиджак. Залез в карман и извлек на свет непочатую бутылку «Сигрэмса». Посмотрел на алкоголь и вздохнул, решив все-таки не менять его на «Конга». Руфус нальет и так. Лучше разделить, подумал он. Вскрыл, подтянул к Руфусу ящик, присел, отпил, потом сказал:

— Тут к мистеру Иткину приходил за бухлишком мужик из наших родных краев. Сказал, что проснулся с утра и нашел в сите жены остатки желе.

— Да ладно. Она что, пекла?

— Пекла накануне вечером печенье. Он говорит, она за собой все вымыла. Оставила тарелки сушиться на ночь. И вот с утра этот тип, ее муж, входит на кухню и видит желе в сите для муки.

Руфус тихо присвистнул.

— Моджо? — спросил Пиджак.

— Кто-то его явно сглазил, — сказал Руфус. Потянулся за бутылкой и сделал глоток.

— Наверняка жена, — сказал Пиджак.

Руфус довольно сглотнул и кивнул.

— Еще переживаешь из-за Хетти?

Вместо ответа Пиджак сам протянул руку к бутылке, которую Руфус уступил. Хлебнул, проглотил и только после этого ответил:

— Мне надо возместить церковные деньги Рождественского клуба. За ними следила Хетти. Мне она никогда не говорила, куда их кладет. А теперь вся церковь из-за них караул кричит.

— И сколько там?

— Не знаю. Хетти никогда не говорила. Но немало.

Руфус усмехнулся.

— Скажи этим верующим, пусть помолятся о деньгах. Сосиску вон попроси.

Пиджак грустно покачал головой. Руфус с Сосиской не ладили. Не помогало и то, что Руфус был одним из основателей баптистской церкви Пяти Концов и ушел из нее четырнадцать лет назад. С тех пор он ногой не ступал в церковь. Сосиску же, которого сам Руфус и привлек в Пять Концов, теперь приняли в дьяконы, а дьяконом раньше был и Руфус.

— Как же возмещать, если не знаешь, сколько нужно? Может, там и нет ничего, только наперстки да три зуба от зубной феи, — сказал Пиджак.

Руфус ненадолго погрузился в размышления.

— Есть в Пяти Концах кое-кто, кто может знать, где деньги, — сказал он задумчиво.

— Кто?

— Сестра Полетта Чиксо.

— Я помню сестру Пол, — приободрился Пиджак. — Мамка Эди Чиксо? Она еще жива? Ей уже должно быть хорошо за сто. Эди-то давно умерла.

— Давно, но сестра Пол, сколько мне известно, еще жива, — сказал Руфус. — Она дружила с Хетти. Хетти раньше навещала ее в доме престарелых в Бенсонхерсте.

— А мне никогда не говорила об этом, — с обидой сказал Пиджак.

— Жена никогда не рассказывает мужу всего, — ответил Руфус. — Потому я и не женился.

— Сестра Пол ничего не знает про церковные дела. Их вела Хетти.

— Ты еще не знаешь, что сестра Пол знает и чего не знает. Она старейший член Пяти Концов. Была здесь, когда основали церковь.

— Как и я.

— Нет уж, старичок, здесь была Хетти. А ты еще оставался дома, пока тебе пальцы на ногах отпиливали. Приехал ты год спустя, уже после того, как вырыли котлован. А Хетти присутствовала, когда строили церковь. Я про само здание. Когда вырыли котлован.

— Ну я тоже немного застал.

— Но не котлован и не закладку кирпичей, сынок.

— И к чему ты это?

— А к тому, что ничего ты не помнишь, ведь в давние времена деньги Рождественского клуба собирала сестра Пол. Еще до срока Хетти. И уверен, ей что-то да известно насчет того, где теперь те деньги.

— Ты-то почем знаешь? Ты ушел из Пяти Концов четырнадцать лет назад.

— Если человек не рукоположен, это еще не значит, что у него котелок не варит. Сестра Пол жила в этом самом здании, Пиджачок. В наших Вотч-Хаусес. Больше того, видел я и рождественскую кассу.

— Был бы ты дитем, Руфус, я бы взял розгу и лупил бы тебя до соплей за вранье. Не видел ты никакую рождественскую кассу.

— Я часто водил сестру Пол в церковь и обратно. Когда в округе стало страшновато, она опасалась, что ей кто-нибудь даст по голове из-за денег, вот и просила меня время от времени сопровождать ее на службу.

— Ей не полагалось разгуливать с рождественскими деньгами.

— Надо же их куда-то прятать после сбора. Так-то она прятала в церкви. Но не всегда было время дожидаться, пока церковь опустеет. Иногда народ задерживался в рыбный день, или пастор затягивал проповедь, или еще что, и ей наставала пора возвращаться домой, вот и кассу она брала с собой.

— А что же не запирала в кабинете пастора?

— Какой дурак будет хранить деньги рядом с пастором? — сказал Руфус.

Пиджак знающе кивнул.

— Однажды сестра Пол мне сказала, что где-то в церкви у нее есть хорошее укромное местечко для кассы, — продолжил Руфус. — Не знаю где. Но если не получалось спрятать там, то она забирала деньги с собой до следующего воскресенья. Так-то я и узнавал, что они при ней. Потому как тогда она просила меня проводить ее. А я, понятно, был только рад. Она мне скажет: «Руфус Харли, ты не человек, а человечище, вот ты кто. Почто не вернешься к нам в церковь? Ты не человек, а человечище, Руфус Харли. Вернись в церковь». Но я больше в церковь не ходок.

Пиджак задумался.

— Это же когда все было, Руфус. Теперь-то мне сестра Пол ничем не поможет.

— Ты не знаешь, чем поможет, а чем нет. Они с мужем — первые цветные в нашем районе, Пиджачок. Приехали в сороковых, когда еще ирландцы и итальянцы вышибали дух из цветных за то, что те перебираются в Коз. Сестра Пол с мужем устроили церковь у себя в гостиной. Между прочим, я сам присутствовал, когда для Пяти Концов рыли котлован. И рыли-то четыре человека: я, ее дочка Эди, твоя Хетти и калека-итальянец из этой округи.

— Что за калека?

— Да уж забыл, как звали. Помер давно. Он шибко помог Пяти Концам. Имя сейчас не припомню, но оно какое-то итальянское — Эли или что-то этакое. Кончалось на «и». Ну сам знаешь итальянские имена. Чудной. Калека. Только одна нога ходила. Ни мне, никому другого и слова не буркнул. Не удостаивал негров вниманием. Но церковь Пяти Концов поддерживал обеими руками. И был, видать, при деньгах, потому что имел экскаватор и нанял бригаду итальяшек, которые на английском ни бум-бум, и они закончили котлован и нарисовали на заднем фасаде тамошнюю картину Иисуса. Тот Иисус назади? Того Иисуса рисовали итальяшки. От начала до конца.

— Немудрено, что он был белый, — сказал Пиджак. — Пастор Го просил меня с Сосиской помочь сыну сестры Бибб, Зику, его покрасить.

— Ну и глупо. Хорошая была картина.

— Так она же на месте. Только он теперь цветной.

— А следовало оставить как есть, в память о том, кто привез экскаватор и всех тех итальяшек. Вспомнить бы только, как же его звали. Вот сестра Пол вспомнит. Они ладили. Она ему нравилась. Она в те дни была загляденье, знаешь ли. Уже в возрасте — по ту сторону семидесяти пяти, навскидку, — но, господи, какая же… Я бы ее не прогнал из постели за то, что крошит крекерами, прямо скажем. Не в те времена. Все было при ней.

— Думаешь, у них было?.. — Пиджак покачал рукой.

Руфус ухмыльнулся.

— Сам знаешь, в те времена этого везде хватало.

— Она разве не была замужем за пастором?

— Когда тот образина говорил хоть слово поперек? — прыснул Руфус. — Он и ломаного цента не стоил. Хотя, если честно ответить, не знаю, было у нее с итальяшкой чики-брыки и туды-сюда или же нет. Просто ладили, и все. Только с ней он и разговаривал. Без него нам Пять Концов было бы не построить. Мы закончили котлован, только когда пришел он. А копать пришлось немало. Так-то возвели эту церквушку, Пиджачок.

Руфус помолчал, вспоминая.

— А ты знал, что это он так назвал церковь? По задумке была, понимаешь, баптистская церковь Четырех Концов: север, юг, восток и запад, означало, что десница Божья накрывает со всех сторон. Это по мысли пастора. Но когда итальяшка нарисовал на задней стене картину, кто-то сказал: а давайте сделаем «Пять Концов», раз Иисус — сам по себе сторона света. Пастору это было поперек горла. Он говорил: «Я вообще о картине не просил». Но сестра Пол топнула ногой — на том и порешили. Потому стало Пять Концов, а не Четыре. Кстати, картина-то назади так и осталась?

— Еще бы. Репьем поросла, но на месте.

— Там сверху все еще написано «Пусть Господь хранит тебя в Своей ладони»? Не закрасили ведь?

— Боже, нет. Слова мы не закрашивали, Руфус.

— Ну и не надо. Это ему почесть, итальяшке. Давно уже умер. Человек сделал богоугодное дело. Чтоб делать богоугодное дело, Пиджачок, необязательно простаивать в церкви все воскресенья напролет.

— Мне-то что со всего этого?

— Ты спросил меня о сестре Пол, Пиджачок. А я рассказал. Ты бы к ней съездил, наведался. Вдруг она что знает про эту кассу. Может, сама надоумила Хетти, где ее прятать.

Пиджак задумался.

— Долгая поездка на подземке выходит.

— А что тебе терять, Пиджачок? Одна она осталась с тех времен. Я бы с тобой съездил. Хотел бы с ней повидаться. Но белый народ в Бенсонхерсте суров. Как только видят негра, сразу хватаются за пистолет.

При упоминании пистолета Пиджак побледнел и снова потянулся к «Сигрэмсу».

— Как же чертовски сложно жить, — сказал он, делая затяжной глоток.

— Может, Сосиска с тобой съездит.

— Он слишком занят.

— Это чем же?

— А, на него что-то нашло, — сказал Пиджак. — Ходит по округе и грешит на людей в том, чего они не помнят. — Чтобы сменить тему, он кивнул на генератор: — Тебе помочь? Что с ним?

Руфус снова всмотрелся в кишки старого механизма.

— Ничего такого, что я не починю. Г’ван в Бенсонхерст, улаживай свои дела и передавай сестре Пол привет от меня. Но вот бутылку оставь. Порой человеку надо встряхнуться.

— Разве ты не гонишь «Кинг-Конг»?

Руфус присел на колено и сунул голову обратно в генератор.

— Я всегда гоню «Кинг-Конг», — сказал он. — Но он состоит из двух частей. Сперва «Кинг», потом «Конг». «Кинг» — это раз плюнуть. Приготовил — и вперед. А я жду «Конга». Это требует времени.

Он нажал кнопку на боку машины, и генератор заикнулся, закашлялся на несколько секунд, завыл от боли, а потом ожил и заревел.

Руфус глянул на Пиджака, перекрикивая шум:

— Г’ван к сестре Пол! Расскажешь потом, как она поживает. Да не забудь в Бенсонхерст надеть ботинки для бега!

Пиджак кивнул, сделал последний глоток «Сигрэмса» и двинулся на выход. Но вместо задней двери выбрал ту, что вела в короткий коридорчик и к лестнице у подъездной двери, выходящей на двор. Как только он открыл дверь на улицу, из подсобки под лестницей показалась высокая фигура в черной косухе и стала бесшумно подкрадываться с трубой в руках на изготовку. Фигура была в двух шагах, когда с лестницы позади вдруг свистнул бейсбольный мяч, тюкнул человека по темечку и с грохотом отправил его обратно в кладовку. В следующий миг двое мальчишек, не старше девяти, пронеслись по лестнице, шмыгнув мимо удивленного Пиджака. Один подхватил лежащий у двери мячик и спешно выпалил «Привет, Пиджак!», после чего мальчишки скрылись за дверью, соскочили со ступенек и бросились прочь из виду, оставляя позади только смех.

Раздраженный Пиджак быстро вышел за ними на двор, чтобы крикнуть вслед: «Не носитесь! Про бейсбольное поле, что ли, никогда не слыхали?» Он протопал по ступенькам в их сторону, так и не заметив человека за спиной.

А в подсобке расселся на заду Эрл, боевик Банча, вытянув ноги в приоткрытую дверь и привалившись спиной к стене. Тряхнул головой, чтобы прочистить мозги. Нужно было пошевеливаться, да живо, пока не спустился кто-нибудь еще. Он учуял запах отбеливателя. Вдруг понял, что у него промок зад. Ноги лежали поверх желтого ведра на колесиках с грязной водой, которое перевернулось. Он отклеился от стены, уперся руками в пол и обнаружил, что правая ладонь вляпалась в мокрый конец швабры. Вторая угодила в какое-то устройство. Он повозился и пнул дверь, открывая ее нараспашку. На свету, к своему ужасу, разглядел, что левая рука лежит на мышеловке с дохлым пушистым клиентом. Он с криком вскочил на ноги и пулей вылетел из кладовки, по коридорчику, за дверь, спешно прошел по двору к ближайшей станции метро, панически оттирая руку о косуху и чувствуя, как ветер холодит промокшие штаны и кроссовки.

— Долбаный старикашка, — пробормотал он.

9. Грязь

Два копа в форме вошли на репетицию хора баптистской церкви Пяти Концов через пять минут после того, как между Кузинами разразилась ссора. На самом деле та ссора началась двадцать три года назад. Именно столько длился спор Нанетт и ее кузины Сладкой Кукурузы.

Пока бузили Кузины, сестра Го — высокая красивая женщина сорока восьми лет — сидела на скамье хора, теребила ключи от дома и разглядывала свои колени.

— Господи, — бормотала она, пока Кузины шипели друг на друга, — усмири ты этих ослиц.

Словно ей в ответ, открылась дверь церкви, и через крошечный притвор в неф вошли два белых копа, и на их блестящих значках и латунных пуговицах отразился свет голой лампочки. Пока они шли к алтарю по покрытому опилками проходу, их ключи звякали, как колокольчики, а по их бедрам шлепали кожаные кобуры. У кафедры они остановились лицом к хору из пяти женщин и двух мужчин, которые вместе уставились в ответ, за исключением Толстопалого, сына Пиджака, сидевшего в конце скамьи и прятавшего незрячие глаза за очками.

— Кто здесь главный? — спросил один коп.

Сестра Го, сидя в первом ряду, смерила его взглядом. Молодой, нервный и тощий. Позади него — коп постарше, плотный, с широкими плечами и гусиными лапками у синих глаз. Она следила, как глаза старшего быстро окинули помещение. Ей показалось, будто она его уже видела. Он снял фуражку и тихо проговорил молодому копу голосом с легким ирландским переливом:

— Митч, фуражку сними.

Молодой коп подчинился и повторил вопрос.

— Кто главный?

Сестра Го почувствовала, как все глаза хора устремились на нее.

— В этой церкви, — сказала она, — мы здороваемся перед тем, как излагать свои дела.

Коп поднял голубой сложенный листок.

— Я офицер Данн. У нас тут ордер на Телониуса Эллиса.

— Кого-кого?

— Телониуса Эллиса.

— Здесь таких нет, — сказала сестра Го.

Молодой коп посмотрел на хор за спиной сестры Го и спросил:

— Кто-нибудь его знает? У нас тут ордер.

— Ничего они не знают ни про какой ордер, — сказала сестра Го.

— Я не с вами разговариваю, мисс. А с ними.

— Как по мне, вы сами не определились, с кем пришли разговаривать, офицер. Сперва спрашиваете, кто главный, — я ответила. Потом, вместо того чтобы говорить со мной, отворачиваетесь и говорите с ними. Так с кем вы говорить пришли? Со мной или с ними? Или просто сами с собой?

Ответил пожилой коп за его спиной:

— Митч, проверь обстановку на улице, будь добр!

— Да ведь мы уже, Катоха.

— А ты еще разок.

Молодой коп развернулся, резко сунул голубой ордер Катохе в ожидающую ладонь и исчез за дверью.

Катоха дождался, пока дверь закроется, потом с извинением на лице обернулся к сестре Го.

— Молодежь, — сказал он.

— Знаю.

— Я сержант Маллен из «семь-шесть». Называют меня сержантом Катохой.

— Если вы не против вопроса, офицер, что это за имя такое — Катоха?

— Как ни назови, только в печь не сажай.

Сестра Го хихикнула. Чувствовалось в нем что-то поблескивающее, что-то теплое, что вихрилось и колыхалось, как клуб дыма с блестками.

— Я сестра Го. А у вас есть имя, сэр?

— Есть, но оно ни к чему. Катоха будет в самый раз.

— Рядом был любитель кошек, или кто-то усатый, или кто-то желал вам девять жизней, раз уж родители назвали вас Котохой?

— Однажды еще малым сосунком я наделал полный хеймес из картошки, вот бабушка меня так и прозвала.

— Что такое «хеймес»?

— Бардак.

— Что ж, прозвище у вас тот еще хеймес.

— Значит, и мне про вашу фамилию можно не смолчать? «Го», говорите? Духу моего здесь сейчас же не будет, если скажете, что по имени вы «Ого».

Сестра Го услышала, как сзади кто-то хихикнул, и сама с трудом спрятала улыбку. Ничего не могла с собой поделать. Отчего-то в присутствии этого человека у нее внутри становилось легко.

— Я вас уже где-то видела, офицер Катоха, — сказала она.

— Просто Катоха. Вы могли видеть меня поблизости. Я вырос в четырех кварталах отсюда. Уже давным-давно. Работал следователем в Козе.

— Ну что ж… может, тогда и видела.

— Но то было двадцать лет назад.

— Я здесь была и двадцать лет назад, — ответила она задумчиво.

Потерла щеку, разглядывая Катоху, казалось, очень долго, потом ее глаза блеснули и на лице появилась лукавая улыбка. С улыбкой в ней проявилась неприкрытая, натуральная красота, заставшая Катоху врасплох. А эта женщина, подумал он, не промах.

— Знаю, — сказала она. — На Девятой улице, рядом с парком. В старом баре. Ирландском. «Реттиген». Вот где я вас видела.

Катоха покраснел. Несколько певчих заулыбались. Усмехнулись даже Кузины.

— Не скрою, бывал там время от времени на деловых встречах, — сказал он с иронией, взяв себя в руки. — Если не секрет, скажите, вы и сами там выпивали? В то же время? Когда меня видели?

— Обоже! — раздался приглушенный смешок от кого-то из хора. Слова прозвучали слитно, как две сложенные монетки: «обоже!» Становилось интересно. Хор рассмеялся. Теперь пришел черед сестры Го краснеть.

— Я не шляюсь по барам, — торопливо ответила она. — У меня работа прямо напротив «Реттигена».

— Работа?

— По дому. Убираюсь в большом особняке. Работаю на одну семью уже четырнадцать лет. Если бы мне давали пять центов за каждую бутылку, что я подбирала по понедельникам на тротуаре у «Реттигена», я бы уже сколотила состояние.

— Я свои бутылки пил внутри, — небрежно ответил Катоха.

— Меня не волнует, где там ваши бутылки, — сказала сестра Го. — Мое дело — убирать. И неважно что. Грязь везде одинаковая.

Катоха кивнул.

— Но одну грязь счистить труднее, чем другую.

— Ну, смотря о чем речь, — сказала она.

Казалось, свет в зале меркнет, и Катоха ощутил некое сопротивление. Как и она. Катоха бросил взгляд на хор.

— Можно переговорить наедине?

— Конечно.

— Может, в подвале?

— Там слишком холодно, — сказала сестра Го. — Пусть они там репетируют. Там стоит пианино.

Хор с облегчением поднялся и гуськом скрылся за задней дверью. Когда мимо проходила Нанетт, сестра Го поймала ее за запястье и тихо сказала:

— Забери Толстопалого.

Замечание было сделано вскользь, но Катоха заметил, каким взглядом обменялись прихожанки. Что-то это значило.

Когда дверь закрылась, она повернулась к нему и спросила:

— Так о чем мы с вами беседовали?

— О грязи, — сказал Катоха.

— Ах да. — Она снова села.

Теперь он видел, что она не просто миленькая, а берет скорее тихой, нарастающей красотой. Высокая, средних лет, лицо еще не иссекли строгие морщины церковного народа, повидавшего слишком много и не совершавшего в связи с этим ничего, кроме молитв. Лицо было твердым и решительным, с гладкой молочно-коричневой кожей; густые волосы с проседью, ровно уложенные; изящная и гордая фигура в скромном платье с цветочным узором. Она сидела на скамье прямо; осанка под стать чопорной танцовщице балета, и в то же время из-за худых локтей, которые она свесила перед собой с поручня, из-за ленивого позвякивания ключей в руке и выражения, с каким она разглядывала белого копа, в ней чувствовались легкость и уверенность, которые слегка выбивали его из колеи. Потом она откинулась назад и уложила стройную коричневую руку на верхний край скамьи — движением грациозным и гибким. Двигается, подумал Катоха, что твоя газель. Внезапно он обнаружил, что с трудом собирает мысли в кучу.

— Вы сказали, какую-то грязь счищать труднее другой, — сказала она. — Ну, такая у меня работа, офицер. Я, видите ли, горничная. Работаю с грязью. Гоняю грязь день-деньской. Грязь меня не любит. Не садится на место и не говорит: «Вот я прячусь. Приходи и убери меня». Приходится поискать, чтобы вычистить. Но я не обижаюсь на грязь за то, что она грязь. Как можно обижаться на что-то за то, что оно такое, какое есть. Из-за грязи я сама такая, какая есть. Каждый раз, когда я избавляю от нее мир, то делаю его для кого-то чуточку лучше. Так и у вас. Те, кого вы ищете, всякие мерзавцы, они не говорят: «Вот он я. Арестуй меня». Большинство приходится искать, вычищать так или иначе с улиц. Вы несете правосудие, а от этого мир для кого-то становится чуточку лучше. В каком-то смысле у нас с вами одна работа. Мы убираем грязь. Подчищаем за людьми. Собираем чужой мусор, хоть, наверное, и нехорошо звать того, кто живет неправильно, проблемой, или мусором… или грязью.

Катоха поймал себя на том, что улыбается.

— Да вам в адвокаты надо, — сказал он.

Сестра поморщилась, взглянула исподлобья.

— Шутить изволите?

— Нет. — Он рассмеялся.

— Вы по моему говору слышите, что я не училась по книжкам. Я родом из деревни. Когда-то еще хотела учиться в школе, — сказала она с тоской в голосе. — Но это было давно. В моем детстве в Северной Каролине. Не бывали на Юге?

— Нет, мэм.

— А откуда сами будете?

— Я же сказал. Отсюда. Район Коз. Сильвер-стрит.

Она кивнула.

— Ну надо же.

— Но мои родители из Ирландии.

— Это остров?

— Это такое место, где люди останавливаются подумать. Ну, те, кому есть чем.

Она рассмеялась, и Катохе при этом показалось, будто на его глазах вдруг просветлела темная немая гора, озаренная сотней огоньков маленькой уютной деревушки, живущей на склоне этой горы вот уже сотни лет, — деревушка будто явилась из ниоткуда, разом засияв всеми огнями. Осветилась каждая черточка лица. Вдруг ему захотелось рассказать ей обо всех своих печалях, а заодно о том, что Ирландия из туристических проспектов — это вовсе не Ирландия и что воспоминание о том, как его древняя бабушка родом из Старого Света вела его, восьмилетнего, за руку по Сильвер-стрит, шла, стиснув свой последний грош в ладони, закусив губу и напевая грустную песенку из детства о нищете и лишениях во времена, когда она скиталась по ирландской глубинке в поисках крова и пищи, врывается в его артерии и рвет сердце и по сей день:

Зыбит трава над ними; пока их сморил сон;

Конец охоте, холоду; и голод прочь ушел…

Но вместо всего этого он сказал просто:

— Не стоило мне так.

Она неловко усмехнулась, удивленная его реакцией, и увидела, как он краснеет. Вдруг почувствовала, как у нее забилось сердце. На зал опустилось заряженное молчание. Его почувствовали оба, почувствовали вдруг, словно их толкает к какой-то огромной пропасти, почувствовали неудержимый позыв протянуть руки друг к другу, дотянуться друг до друга, соприкоснуться друг с другом с противоположных концов большой и глубокой долины, какую почти невозможно перейти. Слишком уж она большая, широкая, попросту неразумная, нелепая. И все же…

— Этот парень, — нарушил тишину Катоха, — этот парень, которого я ищу, он, э-э… если его зовут не Телониус Эллис, тогда как?

Теперь она молчала — улыбка пропала, сама отвернулась, чары разрушены.

— Все нормально, — произнес он. — Мы более-менее знаем, что произошло в тот день, — он собирался сказать непринужденно, в утешение, но вышло официально, а этого ему не хотелось. Его самого удивило отсутствие искренности в своем голосе. В этой высокой шоколадной женщине чувствовалась какая-то легкость, просвечивающая нежность, что раскрыли в нем частичку, которая обычно хранилась взаперти. Ему оставалось всего четыре месяца до пенсии. На четыре месяца больше, чем надо. Лучше бы он ушел на пенсию вчера. Его внезапно потянуло снять форму, бросить на пол, спуститься в подвал к хору и запеть.

Он выпалил неожиданно для себя:

— Я скоро ухожу в отставку. Через сто двадцать дней. Поеду рыбачить. Может, тоже буду петь в хоре.

— Разве так проводят остаток жизни?

— Это вы про хор?

— Нет. Про рыбалку.

— Ничего лучше в голову не приходит.

— Ну, коли вам так нравится, будь по-вашему. Все лучше, чем похороны и пьющие шайки.

— Как в «Реттигене»?

Она отмахнулась.

— Да это место меня не волнует. Дерутся и бранятся во всех кабаках по всему миру. А хуже всего богобоязненные места. В некоторых церквях округи Бог стоит на последнем месте. Кажется, в наши дни в церквях не столько молятся, сколько дерутся, причем больше, чем на улице. Везде страшно. Раньше не так было.

Ее слова привели Катоху в чувство. Он с усилием вернулся к делу.

— Можно расспросить вас об этом человеке, Телониусе Эллисе?

Сестра Го подняла руку.

— Говорю как перед Богом, не знаю никого в церкви с этим именем.

— Другого у нас нет. Узнали от свидетеля.

— Видать, это вам Рэй Чарльз сказал. Или кто-то из другой церкви.

Катоха улыбнулся.

— Мы с вами оба знаем, что он ходит в эту церковь.

— Кто?

— Старик. Стрелок. Много пьет. Со всеми знаком.

Сестра Го угрюмо улыбнулась.

— Зачем спрашивать меня? Ваш человек и так его знает.

— Какой наш человек?

Сестра Го склонила голову набок. От того, как склонилось это чудесное лицо, он на миг лишился сил. Казалось, словно его лица вдруг коснулось птичье крыло и повеяло туманным воздухом, будто ему на плечи спорхнула дымка. Его брови поднялись, когда он моргнул в ответ, потом он потупил взгляд. Почувствовал, как дверь к эмоциям, только что с трудом запертая, распахнулась снова. Уставившись в пол, поймал себя на том, что гадает о ее возрасте.

— Коп, который работает у Сосиски, — сказала она.

— Какой еще сосиски?

— Коп, — терпеливо повторила сестра Го, — который работает у Сосиски. В подвальной котельной. Сосиска — старший дворник и кочегар. Вот его помощник. Молодой парнишка. Он из ваших.

— Как Сосиску зовут на самом деле?

Она усмехнулась.

— Что вы меня с толку сбиваете? Мы говорим о вашем человеке. Сосиска — дворник из семнадцатого корпуса. Цветной парнишка, который работает у него… это он спас жизнь Димсу, а не кто-нибудь другой. Здешние и не знают, то ли его благодарить, то ли водой окатить.

Катоха молчал. Сестра Го улыбнулась.

— Все в Козе догадались, что он коп. Вы что же, не знаете своих земляков?

Катоха с трудом сдерживался, чтобы не вылететь пулей из церкви, бегом вернуться в участок и отхлестать капитана по щекам. Он чувствовал себя дураком. Сейчас он просто прибирает за капитаном. Джет, Мистер Первый Черный Все-На-Свете. Да пацану не по зубам работа следователем. Слишком молод. Никакого опыта. Никакой сметки. Ни союзников, ни учителей, кроме разве что Катохи. Капитан настаивал: «В Коз-Хаусес нам нужны негры». Ему что ни отвечай, все как об стенку горох. Что же капитан за дурак такой?

— Пацана перевели в Квинс, — сказал он. — Я рад. Он парень хороший. Я сам его учил.

— Вы поэтому сюда пришли? — спросила сестра Го.

— Нет. Меня попросили принять дело, потому что я знаю округу. Они… хотят прижать этих новых наркодилеров.

Он заметил, как ее выражение слегка изменилось.

— Можно задать личный вопрос? — сказала она.

— Конечно.

— Из-за чего следователь может снова надеть форму патрульного?

— Долгая история, — сказал он. — Как я уже говорил, я здесь вырос. Мне нравится работа. Нравятся люди. Если копы хотят прижать местных наркобаронов, я только обеими руками за.

Сестра Го не смогла полностью скрыть ухмылку, отразившуюся на лице.

— Если так они прижимают, то где-то не там жмут, — сказала она. — Пиджаку уже семьдесят один. Он не наркодилер.

— Мы бы хотели с ним поговорить, — продолжил Катоха.

— Найти его не составит труда. Он дьякон в этой самой церкви. Кое-кто зовет его дьяконом Каффи. Но большинство зовет Пиджаком, потому что он в них любит щеголять. Теперь вы легко узнаете его имя. Больше ничем вам помочь не могу. Мне здесь еще жить.

— Хорошо его знаете?

— Уж двадцать лет. С двадцати восьми.

Катоха быстро подсчитал в уме. «На десять лет моложе меня», — подумал он. Поймал себя на том, что поправляет форму, чтобы скрыть небольшое брюшко.

— Кем он работает? — спросил он.

— В основном подрабатывает. Все понемногу. В какие-то дни трудится в «Алкоголе Иткина». В другие — убирается в подвале. Выносит мусор. Ухаживает за садом у нескольких белых в округе. У него к этому талант. Может сделать с растениями что угодно. Он этим славится. И тем, как пьет. И бейсболом.

Катоха ненадолго задумался.

— Это он судья матчей между вами и Вотч-Хаусес? Тот, кто кричит и обегает все базы?

— Единственный и неповторимый.

Катоха рассмеялся.

— Забавный мужичок. Я иногда видел матчи, когда был в патруле. Там еще был чертовский игрок. Какой-то пацан… лет четырнадцати, что ли. С ума сойти, как бросал мяч.

— Это Димс. Его и подстрелили.

— Да вы шутите.

Она вздохнула и помолчала.

— С двенадцати или тринадцати Димс каждое воскресенье сидел вот на том самом месте, рядом с вами. Пиджак — дьякон Каффи — он был учителем Димса в воскресной школе. И его тренером. И вообще всем на свете. Пока не умерла Хетти. Это его супруга.

«Вот поэтому, — с горечью подумал Катоха, — мне уже пора на покой».

— А что с ней случилось?

— Упала в гавань и утонула. Два года назад. Никто так и не понял почему.

— Как думаете, этот ваш мужик имеет к этому отношение?

— Пиджак мне не мужик. Я за жизнь падала низко, но не настолько. Я замужем. За местным священником.

У Катохи екнуло сердце.

— Ясно, — сказал он.

— Он не имеет никакого отношения к смерти Хетти — это я говорю про Пиджака. Так уж здесь бывает. Больше того, он здесь один из немногих, кто правда любил свою жену.

Сидела она очень спокойно, но в ее прекрасных оливковых глазах были такие глубокие мягкость и боль, что, заглянув в них, он увидел завихрения омутов; представил, будто видит мороженое, надолго забытое на столе для пикника под жарким солнцем. Сожаление лилось из ее глаз ручьями. Казалось, она прямо перед ним рассыпается на части.

Он почувствовал, как краснеет, и отвернулся. Уже хотел промямлить извинение, когда услышал ее:

— Вам куда лучше идет обычная одежда, чем эта пышная форма. Видать, потому я вас и запомнила.

Позже, намного позже ему придет в голову, что, быть может, запомнила она его потому, что наблюдала за ним, пока он сидел на улице перед баром с приятелями и слушал, как разочарованные в жизни бойцы ИРА[21] костерят бриташек и жалуются, как скатился район из-за того, что понаехали негры и латиносы с их чушью насчет гражданских прав, устраиваются работать в метро, дворниками, вахтерами, дерутся за объедки и куриные косточки, которые им всем смахнули со своего стола Рокфеллеры и иже с ними. Катоха вдруг пробормотал:

— Значит, ее смерть расследовать не нужно?

— Расследуйте что хотите. Хетти была суровой бабой. Суровая из-за суровой жизни. Но хорошая. В их доме штаны носила она. Пиджак делал все, что она велела. Не считая случаев, — она хихикнула, — когда доходило до сыра.

— Сыра?

— В одном корпусе каждую первую субботу месяца раздают бесплатный сыр. Хетти это терпеть не могла. Они все время из-за этого ссорились. Но за этим исключением жили в ладу.

— Как думаете, что с ней случилось?

— Пошла в гавань и утопилась. С тех пор в этой церкви дела идут скверно.

— Почему она, по-вашему, утопилась?

— Видать, устала.

Катоха вздохнул.

— Так мне в рапорте и писать?

— Пишите что хотите. Сказать по правде, я надеюсь, что Пиджак уже смотал удочки. Димс не стоит того, чтобы садиться из-за него в тюрьму. Больше нет.

— Понимаю. Но этот ваш вооружен. Может, и опасен. А из-за этого становится опасно на улицах.

Сестра Го фыркнула.

— Тут опасно вот уже четыре года как, с тех пор как появился этот новый наркотик. Эта новая дурь — не знаю, как называется, — ее курят, ее вкалывают в вены шприцами… что ни делай, а стоит попробовать несколько раз, как уже не слезешь. Ничего подобного я здесь не видела, а я повидала многое. В районе все было хорошо, пока не появился новый наркотик. Теперь каждый вечер стариков избивают, когда они возвращаются с работы, отнимают получку, хоть ее и так кот наплакал, только чтобы торчки могли купить еще отравы у Димса. Ему должно быть стыдно. Будь его дедушка еще жив, пришиб бы его на месте.

— Понимаю. Но этот ваш не может вершить суд самолично. Вот для чего придумали это. — Катоха поднял ордер.

Теперь ее лицо посуровело, между ними снова разверзлось пространство.

— Так работайте. А раз уж начали разбрасываться ордерами, может, выпишете ордер и на того, кто спер деньги нашего Рождественского клуба. Думаю, там тыщи две будет.

— Это еще что такое?

— Рождественский клуб. Каждый год мы собирали деньги, чтобы купить подарки нашим детям на Рождество. Их собирала и хранила в коробочке Хетти. Она была умница. Ни единой душе не говорила, где прячет деньги, и каждое Рождество выдавала на руки без обмана. Незадача в том, что теперь ее нет, а Пиджак не знает, где их искать.

— Почему бы его не спросить?

Сестра Го рассмеялась.

— Если б он знал, уже отдал бы. Пиджак не стал бы воровать у церкви. Даже за стакан.

— Я видел, как за стакан люди творили и что похуже.

Сестра Го нахмурилась, на ее чистом приятном лице нарисовалась досада.

— Вы добрый человек, я вижу. Но в этой церкви народ бедный. Мы копим гроши на рождественские гостинцы детям. Молимся друг за друга Богу-искупителю и тем живем. Наши рождественские деньги пропали, и скорее всего навсегда, и выходит, на то божья воля. Для вас, полиции, это ничего не значит, кроме разве что подозрения, будто их мог взять Пиджак. Но тут вы ошибаетесь. Пиджак сам бы в гавань бросился, а не взял бы ни пенни ни у одной души в этом мире. Случилось с ним только одно: он упился вдрызг и попытался очистить район одним махом. И теперь я в жизни не видела столько копов, которые все вверх дном переворачивают, лишь бы его найти. О чем нам это говорит?

— Мы хотим его защитить. Клеменс работает на страшных людей. Они-то нам на самом деле и нужны.

— Вот и арестуйте Димса. И всех остальных, кто торгует этой дьявольщиной.

Катоха вздохнул.

— Двадцать лет назад я бы еще так и сделал. Но не сегодня.

Он почувствовал, как пространство между ними смыкается, причем он себе это не навыдумывал. Сестра Го тоже почувствовала. Ощутила его доброту, его честность и сознательность. И ощутила что-то еще. Что-то огромное. Как будто где-то внутри него засел духовный магнит и притягивал ее. Это удивляло, пронимало, даже будоражило. Она следила глазами, как он поднимается на ноги и идет к двери. Быстро встала и проводила его по проходу — Катоха что-то нервно напевал про себя, пробираясь на выход мимо дровяной печи по опилкам на полу, а она искоса его изучала. Она не чувствовала себя так c мужчиной с тех пор, как однажды днем за ней в школу пришел отец после того, как белые ребята избили мальчика из ее класса, — не чувствовала таких уюта и надежности, которые излучает человек, кому она небезразлична. Да еще и белый. Странно, удивительно это было чувствовать с мужчиной — с любым, особенно с незнакомцем. Ей казалось, будто она спит.

Они задержались у двери.

— Если дьякон покажется, передайте, что с нами ему будет надежней, — сказал Катоха.

Сестра Го уже хотела было ответить, когда из притвора раздался голос:

— Где мой папа?

Это был Толстопалый. Он поднялся из подвала и сидел на складном стуле в сумраке рядом со входной дверью — глаза закрыты привычными очками, покачивался взад-вперед, как обычно. В подвале пел хор — очевидно, никто не думал за ним следить, ведь Толстопалый знал церковь не хуже других и часто любил бродить по крошечной постройке сам по себе.

Сестра Го взяла его под локоть, чтобы поднять.

— Палый, г’ван на репетицию, — сказала она. — Я скоро приду.

Толстопалый нехотя встал. Она бережно развернула его и положила его ладонь на перила лестницы. Они провожали взглядом, как он спускается в подвал и пропадает там.

Когда Палый скрылся из виду, Катоха сказал:

— Я так понимаю, это его сын.

Сестра Го промолчала.

— Вы так и не сказали, в каком корпусе живет этот ваш, — сказал он.

— А вы не спрашивали. — Она отвернулась к окну, спиной к полицейскому, и нервно потерла ладони, глядя на улицу.

— Мне спуститься и спросить его сына?

— Зачем? Вы же видите, мальчик недоразвитый.

— Уж где его дом, он знает, в этом я уверен.

Она вздохнула, не отворачиваясь от окна.

— Ответьте мне: что хорошего в том, чтобы посадить единственного, кто здесь сделал хоть что-то правильное?

— Это не я решаю.

— Я уже ответила. Пиджака найти просто. Он где-то в округе.

— Мне записать, что вы лжете? Мы его не видели.

Ее лицо помрачнело.

— Пишите как пожелаете. Как бы ни легла карта, а стоит вам посадить Пиджака, соцслужба заберет Толстопалого. Зашлет его в Бронкс или Квинс, и только мы его и видели. А это сын Хетти. Хетти родила его в сорок лет. Для женщины это уже поздновато. А для той, кто прожил такую суровую жизнь, тем более.

— Мне жаль. Но и это не мне решать.

— Ну конечно. Но лично я из тех, кто ложится спать, если сталкивается не со своим делом, — сказала сестра Го.

Катоха горько рассмеялся.

— Напомните мне в следующий раз перед службой наесться убойных таблеток, — сказал он.

Теперь пришел ее черед смеяться.

— Я не то хотела сказать. Хетти многое сделала для нашей церкви. Была с самого начала. Не взяла себе ни пенни из рождественских денег, даже когда осталась без работы. Делайте как вам угодно, но стоит арестовать Пиджака, как закатают заодно и Толстопалого, а это уже совсем другой расклад. Видать, придется нам за него биться.

Катоха изможденно протянул руки.

— Вы что мне прикажете, прощать всех поголовно, кто разгуливает по району с пистолетом? Закон есть закон. Этот ваш стрелял. Стрелял в человека. На глазах у свидетелей! Стрелял он, понятно, не в церковного хориста…

— Димс был хористом.

— Вы сами знаете, как все устроено.

Сестра Го не сдвинулась от окна в притворе. Катоха наблюдал за ней — с прямой спиной, высокая, смотрит наружу, дышит медленно, груди ходят, как две кивающие фары. Лицо повернуто в профиль, оливковые глаза обшаривают улицы, хрупкости и нежности как не бывало: скулы, волевой подбородок, широкий нос с раскрасневшимся кончиком — снова рассердилась. Он вспомнил собственную жену: дома на Стейтен-Айленде, в халате, вырезает купоны из «Стейтен-Айленд эдванс», местной газеты, глаза слезятся от скуки, жалуется на то, как в четверг ей покрасили ногти, в пятницу — уложили волосы, в субботу — пропустила вечер бинго, а тем временем ее талия раздается, ее терпение истощается. Он видел, как сестра Го потирает шею, и поймал себя на желании коснуться этой шеи своими пальцами, провести по длинной изогнутой спине. Показалось, ее губы шевельнулись, но он отвлекся и не расслышал. Она что-то говорила, а уловил он только окончание и только тогда понял, что говорит-то он, не она, говорит что-то о том, как всегда любил окрестности и вернулся в Коз потому, что в другом участке не получалось работать честно, а Коз — единственное место, где он себя чувствует привольно, потому что вырос всего в паре кварталов отсюда и до сих пор здесь как дома. Вот зачем он вернулся — завершить здесь свою карьеру, побыть под конец дома. А это дело, сказал он, «что-то с чем-то, как ни посмотри. В любой другой части Бруклина о нем бы забыли. Но ваш хорист Димс входит в большую организацию. У них свои интересы по всему городу — с мафией, политиками, даже копами, и о последнем вы от меня, если что, не слышали. Они доберутся до любого, кто встанет у них на пути. У них ответ простой. Вот так все и есть».

Она слушала его молча, уставившись в окно на потемневший район, на старый вагон Слона в следующем квартале, на облезлые, обшарпанные улицы, где ветром носит газеты, на панцири старых машин, рассевшихся на бордюрах, как дохлые жуки. Она видела в окне отражение Катохи, пока он говорил позади, — белого человека в полицейской форме. Но что-то было в его голубых глазах, в том, как он поводил широкими плечами, как стоял и двигался, чем выделялся. Она следила за его отражением в окне, пока он говорил: глаза потуплены, не находит рукам места. Было в нем что-то огромное, пришла она к выводу, — заводь, пруд, а то и озеро. Милый ирландский акцент придавал элегантности, несмотря на мощные плечи и грубые руки. Человек рассудительный и добрый. И сестра Го поняла, что он в такой же ловушке, как и она.

— Пусть будет как будет, — сказала она тихо своему отражению.

— Нельзя все так просто бросить.

Она покосилась на него с нежностью. В притворе блеснули темные глаза.

— Заходите ко мне еще, — сказала она. И на этом открыла ему дверь.

Катоха без лишних слов надел полицейскую фуражку и вышел в темный вечер, где вонь грязной верфи проникла в его ноздри и сознание с легкостью сирени и лунных лучей, трепещущих бабочками у его пробудившегося сердца.

10. Суп

На следующее утро после визита к Руфусу Пиджак лежал в постели и решал — с помощью Хетти, — надеть ли клетчатый пиджак или ехать в желтом.

Она была в хорошем настроении, и они вполне ладили, пока их не перебила шальная струна гитары. Хетти пропала, а Пиджак, раздраженный, побрел к окну и выглянул, нахмурился из-за толпы, собравшейся на дворе у ступенек семнадцатого корпуса, напротив его девятого. На крыльце уже стояли четыре музыканта — один гитарист, один гармонист и двое с бонго и конгами. С четвертого этажа Пиджак увидел, как во двор выходят и другие барабанщики со своими инструментами наперевес.

— Божечки, — проворчал он. Обернулся в комнату.

Хетти пропала. А они так хорошо общались.

— Это ерунда, Хетти, — сказал он вслух пустой комнате. — Просто Хоакин со своими бонго. Вернись.

Но ее и след простыл.

Раздосадованный ее исчезновением, он окончательно выполз из кровати и, так как спал в штанах, надел только рубашку и пиджак — желтый, который одобряла Хетти, — да укрепил нервы глотком из оставшейся бутылки «Конга», чего Хетти уже не одобряла, но сама виновата, раз ушла. Сунул бутылку в карман и поковылял на двор, где к крыльцу семнадцатого корпуса стянулась толпа, чтобы послушать Хоакина и его группу Los Soñadores («Мечтатели»).

Хоакин Кордеро был, сколько помнили люди, единственным честным лотерейщиком в истории Коз-Хаусес. Низенький, приземистый мужичок с коричневой кожей, чье миловидное лицо нацепили на череп формы лыжного трамплина — затылок у него был плоский, как блин, и макушка сбегала вниз, будто склон, отсюда его детское прозвище «Сальто», или «прыжок» по-испански. Он не возражал. Хоакин был, как он сам выражался, «рубахой-парнем» и, как любой рубаха-парень, не попавший в политику, чем только не занимался. Принимал ставки через сделанное на заказ окошко в своей квартире на первом этаже семнадцатого корпуса — окошко, удобное для прохожих, с особым шкафчиком под подоконником, который он смастерил сам и в котором хранил на продажу сигареты поштучно и вино с виски в одноразовых стаканчиках для тех, кому нужно с утра накатить для смелости. Еще он бомбил на полставки, за умеренную цену обстирывал занятых работников, чинил сидушки кресел всем, кто попросит, иногда ухлестывал за какой-нибудь скучающей домохозяйкой, а также играл на гитаре и пел. Хоакин был, как говорится, многогранной личностью. Настоящий маэстро Коза, а его развеселую группу любил весь родной район.

В Козе мало кто ответил бы с уверенностью, так ли уж хороши Хоакин и Los Soñadores. Но без их присутствия — если не личного, то хотя бы мысленного — не обходилась ни свадьба, ни любой другой праздник — даже похороны, ибо, хоть играли они так, будто раскочегариваешь дизельный движок холодным октябрьским утром, в счет шло старание, а не результат. И неважно, что бывшая жена Хоакина, мисс Изи, заявляла, будто единственная причина, почему Los Soñadores играют на всех праздниках Коза, в том, что Хоакин жарит мисс Кржипчински — молодую белую соцработницу с большими дойками, которая не умела хлопать в такт и не узнала бы ритм сальсы, даже если б он выглядел как слон, зато ее объемные бедра двигались с таким собственным ритмом, какой любой мужик в Козе мог заслышать за тысячу километров. Мисс Кржипчински возглавляла досуговый центр для пожилых людей в Коз-Хаусес, выделявший деньги и всякую мелочовку на особые мероприятия по всему району. И действительно казалось странным, что досуговый центр, вечно жаловавшийся на безденежье, всегда находил средства, чтобы оплатить Los Soñadores кошачий концерт в Коз-Хаусес по любому поводу, в то время как Гектор Васкес из корпуса 34 когда-то играл на тромбоне у Уилли Бобо, а Ирв Тигпен из корпуса 17 сидел на барабанах у Сонни Роллинса. Не может она, что ли, и их пригласить сыграть для разнообразия?

Не суть. Когда бы Los Soñadores ни дребезжали, как четыре драндулета, они привлекали слушателей. Доминиканцы вежливо кивали в такт и хихикали меж собой. Пуэрториканцы пожимали плечами и говорили, что все равно один только Бог лучше Селии Круз и того психа Эдди Пальмьери, который может сбацать такой горячий сальса-джаз, что хочется про-charanga-ть[22] все свои деньги в ночном клубе, а значит, какая разница? Черным — по большей части христианам с Юга, которые росли в церквях, где священники ходили с пистолетами, собирали хлопок и могли без предупреждения и разогрева возопить с кафедры так, что слышно за полштата, пока в одной руке держат охапку хлопка, а другой щупают под юбкой хористку, — любая музыка была по нраву, так и чего переживать? Словом, все танцевали и одобряли, и почему нет? Хоакин играл бесплатно, а музыка идет от Бога. Все, что от Бога, есть хорошо.

Пиджак подобрался к заднему ряду толпы вокруг ступенек корпуса 17, где лабали Los Soñadores, выставив усилки и барабаны на верхней площадке крыльца. Усилки питались от удлинителя, разложенного по самодельной сцене. Провод тянулся в окно квартиры Хоакина на первом этаже, расположенное рядом с подъездом. На козырьке над группой висела табличка, которую издали Пиджак прочесть не смог.

Он встал и смотрел из-за толпы, как Хоакин горланил на испанском, дошел до особенно трогательного куплета и повысил голос, отчего его развеселые музыканты заработали гармонью и заколотили по бонго с еще большим смаком.

— Г’ван, Хоакин! — воскликнул Пиджак. Хлебнул «Кинг-Конга» и ухмыльнулся женщине рядом, оскалив пожелтевшие зубы, торчащие из десен, точно бруски масла. — Что бы они тут ни устроили, главное, что весело.

Женщина — молодая доминиканка с двумя маленькими детьми, — не обратила на него никакого внимания.

— Г’ван, Хоакин! Чем больше я пью, тем лучше ты играешь, — крикнул он в сторону сцены.

Несколько человек поблизости, сраженных мастерством музыкантов, улыбнулись замечанию, но глаз от группы не отвели. Хоакин был в ударе. Банда громыхала дальше. Пиджака они не заметили.

— Ча-ча-ча! — задорно тараторил Пиджак. — Играйте, хорошие мои! — сделал еще глоток «Конга», повел бедрами, потом гаркнул: — Лучшие бонго на свете!

Последняя шутка вызвала улыбку на лице доминиканки, и она скосила на него взгляд. Увидев, кто это, она тут же забыла про улыбку и попятилась, притянув к себе детей. Мужчина поблизости заметил ее отступление, увидел Пиджака и тоже попятился, а за ним — второй.

Пиджак ничего не замечал. Пока вокруг редела толпа, он завидел в первых рядах перед группой знакомую шляпу Сосиски, кивавшего под бачату с сигарой в зубах. Пиджак пробрался через толпу и хлопнул Сосиску по плечу.

— Что празднуем? — спросил он. — И где надыбал такую сигару?

Сосиска повернулся к нему и застыл, распахнув глаза. Нервно озираясь, вынул сигару изо рта и прошипел:

— Ты что здесь делаешь, Пиджачок? Димс вернулся.

— Откуда?

— Из больницы. Из дома. К нам.

— Ну и хорошо. Пусть и в бейсбол тоже возвращается, — сказал Пиджак. — Еще сигары не будет? Не курил сигар лет двадцать.

— Ты оглох, что ли?

— Хватит шуметь и дай сигару. — Он кивнул на свой нижний карман пиджака, где заныкал бутылку «Конга». — У меня тут при себе горилла. Будешь?

— Не здесь, — прошипел Сосиска, но потом метнул взгляд в сторону флагштока, увидел, что все чисто, выхватил бутылку из кармана, быстро приложился и вернул на место.

— С чего вдруг сигара? — спросил Пиджак. — Сестра Бибб наконец залетела?

Сосиску не обрадовало упоминание церковной органистки и его периодической любовницы.

— Не смешно, — буркнул он. Достал сигару изо рта с неловким видом. — Я выиграл спор, — пробормотал он.

— И кто проспорил?

Сосиска глянул на Хоакина, который уставился на кого-то со своих ступенек, и весь вдруг побледнел. Более того, Пиджак заметил, что теперь вся группа Los Soñadores уставилась на кого-то — на него. Музыка, которая и до этого еле хромала, замедлилась до еще более вялого цоканья.

Пиджак достал из кармана «Конг» и прикончил остатки, потом кивнул на Los Soñadores.

— Скажем прямо, Сосиска. Они не «Глэдис Найт и Пипс». Чего это Хоакин достал своих из нафталина?

— А ты надпись не видишь?

— Какую надпись?

Сосиска показал на слова, которые группа нацарапала на картонке: «С возвращением, Суп».

— Суп Лопес откинулся из тюрьмы? — с удивлением спросил Пиджак.

— Так точно.

— Хвала богу! Я думал, Супу дали семерку.

— Дали. Вышел через два.

— А за что он сел-то, напомни? — спросил Пиджак.

— Не знаю. Видать, они разорились на его кормежке и отпустили. Надеюсь, сегодня он не голодный.

Пиджак кивнул. Как и большинство жителей Коза, Супа он знал всю жизнь. Это был мягкий, щуплый, тихий шибздик, который упражнялся в основном во время бега от местных хулиганов. А еще это был худший игрок в бейсбольной команде Пиджака. Малыш Суп предпочитал проводить дни дома, за просмотром «Капитана Кенгуру» — детской передачи о добром белом дядьке, чьи перешучивания с куклами и персонажами вроде мистера Лося и мистера Зеленые Джинсы приводили мальчика в восторг. В девять лет Суп разом вымахал так, как еще никто в Козе не видел. Взлетел от метра сорока до метра шестидесяти. В десять уже стал каланчой почти под метр восемьдесят. В одиннадцать перевалил за метр девяносто, и теперь ему приходилось сидеть прямо на полу в гостиной матери и гнуть шею, чтобы смотреть по черно-белому телевизору «Капитана Кенгуру», чьи кукольные выкрутасы и шуточки в этом возрасте он находил все более унылыми. В четырнадцать он вовсе позабыл «Капитана Кенгуру» в пользу новой передачи — «По соседству с мистером Роджерсом», о добром белом дядьке с куклами покачественнее. И заодно накинул еще десять сантиметров росту. К шестнадцати он перевалил за два метра, весил сто двадцать пять кило — ни единого грамма жира — и лицом был так страшен, что мог бы поезд на ходу остановить, даже будучи благодушен, как монашка. Но, увы, и в бейсбол Суп играл не лучше монашки. Несмотря на габариты, в команде Пиджака он оставался худшим игроком — отчасти потому, что из-за роста его страйковая зона стала размером с Аляску. Плюс Супу была чужда сама мысль ударить по мячу или чему угодно другому.

Как и многие из команды Пиджака, Суп пропал с радара козовских взрослых, когда вошел в лабиринт переходного возраста. То он делает очередной страйк под гогот команды противников из Вотч-Хаусес, а то уже слышишь, что Суп попал в тюрьму — во взрослую тюрьму — в семнадцать лет. За что он туда попал, никто как будто не ведал. И неважно. В Козе все рано или поздно проходили тюрьму. Будь ты такой маленький, что можешь просочиться в трещину в тротуаре, или будь ты ракетой, что проходит звуковой барьер, все едино. Когда общество обрушит тебе на голову молот правосудия, деваться будет некуда. Супу дали семь лет. Неважно за что. Важно то, что он вернулся. И это — его праздник.

— Славно, что он вышел, — сказал Пиджак. — Он был… ну, не скажу, что хорошим игроком. Зато всегда приходил! И где он?

— Запаздывает, — сказал Сосиска.

— Он бы сгодился в тренеры для команды, — радостно сказал Пиджак. — Поможет снова завести игру.

— Какую игру?

— Игру против Вотч-Хаусес. Об этом я и подошел к тебе поговорить.

— Забудь ты про игру, — сорвался Сосиска. — Тебе сюда даже носу казать нельзя, Пиджачок.

— Что ты ко мне пристал? Не я же устроил ча-ча-ча в девять утра. На Хоакина и бреши. Ему бы сейчас надо цифры в окошке принимать. Людям на работу пора.

Словно услышав его, группа прекратила музыку. Пиджак оглянулся и увидел, что Хоакин направляется внутрь.

— Суп еще не пришел! — громко сказал кто-то.

— Мне пора открываться, — бросил Хоакин через плечо. И пропал в подъезде вместе со своей группой.

— Не ставки его волнуют, — проворчал Сосиска. — Хочет спрятаться, пока не началась пальба.

— Какая пальба?

Мимо Пиджака и Сосиски протолкнулись несколько человек, выстроившись в неровную очередь под окном Хоакина. Тот медленно, неохотно открыл его и высунулся. Взглянув по сторонам и убедившись, что все чисто, он начал принимать ставки.

Пиджак кивнул на окошко и сказал Сосиске:

— Будешь сегодня ставить?

— Пиджак, вали отсюда к черту и…

— Сосиска! — раздался пронзительный голос. — Ты будешь флаг поднимать или нет? — Сосиску пискляво перебила мисс Изи, которая подошла, сложив руки на груди, в компании Бам-Бам и сестры Го. — Мы ждем на скамейке уже полчаса. Где наши пончики? Ты знал, что Суп Лопес вернулся?

Сосиска показал на табличку над подъездом.

— А вы где были? На Аляске?

Мисс Изи перевела взгляд на табличку, потом обратно на Сосиску, пока глаза не уперлись в Пиджака, и моргнула в удивлении.

— О, папи. Ты что здесь делаешь?

— Ничего.

— ¿Papi, olvidaste lo que le hiciste a ese demonio Deems? Su banda de lagartos te va a rebanar como un plátano[23]. Тебе надо уходить, папи.

Сестра Го выступила вперед и спокойно сказала Пиджаку:

— Дьякон, в церковь приходила полиция, спрашивала о тебе.

— Да найду я ваши рождественские деньги, сестра. Я же сказал пастору, что найду, — значит, найду.

— Они переживали не по этому поводу. Они спрашивали о некоем Телониусе Эллисе. Знаешь такого?

Когда появились женщины, Сосиска присел на верхнюю ступеньку крыльца. Теперь он вскинул опешивший взгляд и выпалил:

— А я им на что? Я же не стрелял в Димса!

При упоминании Димса воцарилась тяжелая тишина. Несколько человек из лотерейной очереди ускользнули раньше, чем сделали ставки. Остальные стояли в нервном молчании, глядели прямо перед собой, зажав бумажки в руке, теснились вперед, одним глазом косились на флагшток, где обычно работал Димс, и притворялись, будто ничего не слышали. Происходящее, конечно, было занятно — достаточно занятно, чтобы рискнуть жизнью, но недостаточно, чтобы вмешиваться.

— Я и не знала, что тебя зовут Телониус Эллис, — сказала Сосиске сестра Го. — Я думала, ты Ральф или Рэй… либо то, либо другое.

— Какая разница?

— Большая, — утомленно сказала она. — Выходит, я соврала полиции.

— Нельзя соврать о том, чего не знаешь, — ответил Сосиска. — В Библии сказано, что у Иисуса много имен.

— Господи, Сосиска, а где это в Библии сказано, что ты Иисус?

— Я не говорил, что я Иисус. Я сказал, что не довольствуюсь всего одним именем.

— И сколько их у тебя? — потребовала ответа сестра Го.

— А сколько нужно цветному человеку в нашем мире?

Сестра Го закатила глаза.

— Сосиска, ты ни разу не говорил, что у тебя есть еще имена. Я думала, на самом деле тебя зовут Рэй Олен.

— То есть Ральф Одум, а не Рэй Олен. Ральф Одум. Но неважно. Это все равно никак не мое настоящее имя. Ральфом Одумом я назвался жилконторе, когда устроился у них работать двадцать четыре года назад. Мое настоящее имя — Эллис. Телониус Эллис. — Он покачал головой, поджав губы. — Теперь я понадобился полиции. Что я сделал-то?

— Им нужен не ты, Сосиска. Им нужен дьякон. Видать, твое имя они назвали, думая на него.

— Ну здрасьте-пожалуйста, — вспылил Сосиска и цыкнул зубом. — Удружил ты мне опять, втянул в заварушку, Пиджачок.

— О чем ты? — спросила сестра Го.

Но Сосиска и бровью не повел. Он кипел и обжигал глазами Пиджака.

— Теперь копы охотятся за мной. А Димс охотится за тобой! Доволен?

— Пропал наш район! — воскликнула мисс Изи. — Все охотятся на всех! — сказать она пыталась безутешно, но получилось чуть ли не радостно. Сплетня первого класса. Вкусная. Будоражащая. Игроки, еще стоявшие в очереди и слушавшие, похотливо заерзали, придвинулись бочком поближе к разговору, почти с удовольствием, с ушками на макушке, поджидая следующих новостей.

— Как так получилось? — спросила у Сосиски сестра Го.

— А, в пятьдесят втором я купил старый «паккард». В те дни я не следовал десяти заповедям, сестра. Когда приехал в Нью-Йорк, не имел ни прав, ни документов, ничегошеньки, по той причине, что тогда время от времени любил уважить чекушку, рюмашку да бокальчик. Купил я машину и попросил Пиджачка зарегистрировать эту хреновину за меня. Пиджак умеет говорить с белыми. Он пошел с моим свидетельством о рождении в департамент и получил права и прочие дела. Им все цветные на одно лицо. Вот и…

Он снял шляпу и вытер лоб, глядя на Пиджака.

— Права у нас остались, мы только чередуемся. Одну неделю машина его. Вторую — моя. Теперь из-за Пиджака копы взяли меня на карандаш. — Сосиска рявкнул на Пиджака: — Выходит, тот, кто видел, как ты завалил Димса во дворе, видел еще и то, что ты протоптал дорожку ко мне в котельную, вот и рассказал копам. — Потом сестре Го: — Ищут его — под моим именем. Чем я-то заслужил сию чашу? Я же ему ничего плохого не делал, только ставку поставил.

— Какую еще ставку? — спросила сестра Го.

Сосиска глянул на Хоакина в его окне, который вместе с очередью открыто глазел на них. Хоакин казался сердитым, но помалкивал.

— Какая разница? — спросил Сосиска исподлобья. — Теперь у меня проблемы посерьезнее.

— Я все передам полиции, — сказала сестра Го. — Передам твое настоящее имя.

— Не надо, — торопливо оборвал Сосиска. — На меня выписан ордер. В Алабаме.

Сестра Го, мисс Изи и сестра Биллингс уставились друг на друга в удивлении. Хоакин и несколько человек в очереди наблюдали с интересом. Исповедь оказалась неожиданной, но смачной.

— Ордер! Ого, это к беде, папи! — подал голос Хоакин из своего окна. — Ты же хороший человек, брат, — сказал он так громко, что несколько отвернувшихся людей в очереди теперь повернулись обратно и уставились на Сосиску.

Тот окинул их взглядом и спросил:

— Может, сразу по радио объявишь, Хоакин?

— Но это меняет наш спор, папи, — отозвался Хоакин.

— Ты не выкручивайся, — цыкнул Сосиска. — Я выиграл по-честному.

— Что за спор? — спросила сестра Го.

— Ну… — начал Сосиска и замялся. Бросил запальчиво Хоакину: — Я скорее в бревне буду спать, чем отдам тебе хоть ломаный грош.

— Всякое бывает, брат, — сочувственно сказал Хоакин. — Я все понимаю. Но сигару все равно с тебя жду.

— Я лучше удобрю унитаз десятью сигарами, чем отдам хоть одну тебе!

— Вы дадите взрослому спросить? — нетерпеливо вклинилась сестра Го. Обернулась к Сосиске. — Так что за спор?

Сосиска обратился не к ней, а с робким видом повернулся к Пиджаку.

— Ох, это был спор из-за тебя, приятель, — что тебя закроют, повинтят, понимаешь. Я-то ничего плохо не желаю. Я бы и залог за тебя внес — коли было б чем. Для тебя сейчас самое лучшее — это попасть под арест, Пиджачок. Но теперь мне впору переживать за собственную шкуру. — Сосиска угрюмо отвернулся, потирая подбородок.

— Ордер — это тьфу, Сосиска, — сказал Пиджак. — Полиция ими налево и направо разбрасывается. На Руфуса в Вотч-Хаусес тоже есть ордер. В Южной Каролине.

— Правда? — мгновенно просветлел Сосиска. — За что?

— Украл кошку из цирка, только это оказалась не кошка. Она вымахала, вот он ее и пристрелил, что бы это ни было.

— Может, он убил вовсе не кошку, — фыркнул Сосиска. — Руфус никакой меры не знает. Кто скажет, что он там наделал? Ордера — штука такая. Не знаешь, за что они. Когда на человека есть ордер, значит, он и убить мог!

Повисло тяжелое молчание, пока мисс Изи, Бам-Бам, сестра Го, Хоакин, Пиджак и несколько человек из очереди уставились на Сосиску, который сидел на верхней ступеньке и обмахивался шляпой. Наконец он заметил их взгляды и сказал:

— Ну? И чего все вытаращились?

— А ты?.. — начала мисс Изи.

— Изи, молчи! — гаркнул Хоакин.

— Сам говорилку заткни, бандит беспутный! — огрызнулась она.

— Пойди поучись тонуть, баба!

— Обезьяна!

— Мартышка!

— Me gustaría romperte a la mitad, pero quién necesita dos de ustedes![24]

— А ну все прекратите! — прикрикнул Сосиска. — Мне рассказать не совестно. Я убег из рабочей бригады в Алабаме. — Он посмотрел на Пиджака. — Такие дела.

— Вот вам и разница между Алабамой и Южной Каролиной, — гордо сказал Пиджак. — На моей родине человек в рабочей бригаде работает, пока не закончит. Мы в Южной Каролине не убегаем.

— Можно уже с этим закончить и перейти к проблеме? — сказала сестра Го как отрезала. Обернулась к Пиджаку. — Дьякон, тебе надо в полицию. Димс был славным мальчиком. Но сейчас он пляшет под дудку дьявола. Так в полиции и расскажи.

— Не буду я ничего рассказывать. Насколько помню, ничего я ему не сделал, — сказал Пиджак.

— Не помнишь, как имел Димса по-собачьи после того, как подстрелил? — спросила мисс Изи.

— И я об этом слыхала, — сказала женщина из очереди к окошку Хоакина мужчине перед ней.

— А я своими глазами видела, — гордо заявила мисс Изи. — Показал он Димсу, кто тут главный.

Женщина рассмеялась и повернулась к Пиджаку.

— Охо-хо! Да вы головорез, мистер Пиджак! Ну что ж. Лучше быть толстым на кладбище, чем тощим — в похлебке.

— Это еще что значит? — спросил Пиджак.

— Значит, что Димс придет шорох наводить. И лучше тебе поблизости не ошиваться, — ответил Сосиска.

— Ничего мне Димс не сделает, — сказал Пиджак. — Я его всю жизнь знаю.

— Дело не в нем одном, — сказала сестра Го. — Он работает на плохих людей. Я слыхала, что они хуже шайки дантистов.

Пиджак пренебрежительно отмахнулся.

— Я сюда пришел не этот огород городить про то, кто кого застрелил. Я сюда пришел, — он пронзил взглядом Сосиску, — поговорить с неким кочегаром насчет судейского костюма, который я оставил ему в котельной.

— Ну, раз уж мы заговорили о том, кто и кому что возвращает, то где мои права с твоей фотографией над моим именем? — спросил Сосиска.

— А тебе на что? — сказал Пиджак. — У тебя и так забот полон рот. Плюс сейчас моя неделя.

— Я не виноват, что у тебя темное прошлое. — Сосиска протянул руку. — Пожалте прямо сейчас. Тебе все едино они еще не скоро пригодятся.

Пиджак пожал плечами и достал потертый кошелек, пухлый от бумажек, а из него извлек и протянул права, излохмаченные по краям.

— А теперь отдавай мои судейские шмотки, чтобы я снова начал игру. Я еще наставлю местную шпану на путь истинный.

— У тебя вконец сыр с крекера съехал, Пиджачок? Этим пацанам бейсбол до лампочки. Весь бейсбол закончился в тот миг, когда Димс ушел из команды.

— Не ушел, — сказал Пиджак. — Это я его выставил за то, что он курил свои веселящие сигареты с травой.

— Пиджачок, ты отстал от времени больше, чем ночной клуб в Филадельфии. Я знаю барменов из Гонконга поумнее тебя. Нынче молодежи нужны тенниски. И куртки из парусины. И дурь. Они ради этого надирают задницы и грабят старичье. Сейчас пол твоей команды работает на Димса.

— Суп вот не работает, — гордо возразил Пиджак.

— Это потому, что Суп гостил у властей, — сказал из окошка Хоакин. — Только дай ему срок. Тебе надо скрыться, брат, пока пахнет жареным. Можешь пока столоваться у моей кузины Елены в Бронксе, если хочешь. Ее никогда не бывает дома. У нее хорошая работа на поезде.

Мисс Изи фыркнула.

— И ездили на ней чаще, чем на поезде. Не ходи к ней, Пиджачок. Блох подцепишь. Или чего похуже.

Хоакин раскраснелся.

— Tienes una mente de una pista. Una sucia sucia![25]

— Прям как твоя мамаша! — ответила мисс Изи.

— Ну, будет уже! — Сестра Го зыркнула на собравшихся. Очередь игроков уже плюнула на ставки и по большей части расселась на ступеньке рядом с Сосиской, чтобы наблюдать за цирком, который был куда лучше всякой лотереи. «Давайте все толком обмозгуем», — сказала сестра Го, и одновременно с этим раздался скрип входной двери у всех за спиной, и она уставилась поверх плеч, уронив челюсть. Остальные проследили за ее изумленным взглядом и оглянулись на то, что заставило их вскочить на ноги.

Позади них на пороге, заполняя открытый проем семнадцатого корпуса, стоял во всю свою двухметровую высь Суп Лопес — роскошный улыбчивый великан в сером костюме с иголочки, белой рубашке и великолепном черном галстуке-бабочке.

— Суп!

— Суп Лопес! Вернулся из мертвых!

— Sopa! ¡Comprame una bebida! ¿De dónde sacaste ese traje?[26]

— Наконец-то дома! — пророкотал Суп.

Начались крики радости и рукопожатия, пока люди окружили высившегося надо всеми здоровяка. Хоакин по-быстрому разлил из своего окошка виски в пластиковые стаканчики, потом вовсе оставил окно, вышел из здания с гитарой в сопровождении игрока на бонго из Los Soñadores — тот опрометью вылетел из подъезда, крича по-испански «Племянничек!», и обнял Супа, который в ответ поднял маленького человечка в объятьях, будто подушку. Los Soñadores быстренько подключились и заново завели ужасную музыку, с еще большим наслаждением.

На следующие полтора часа о беде Пиджака позабыли. Было еще рано, и Суп встречал своих старых друзей фокусами. Поднял двух женщин одной рукой. Показал всем, как в тюрьме научился отжиматься на одной руке. Демонстрировал свои туфли размера 18S[27], сделанные специально по заказу штата Нью-Йорк, и впечатлил своего бывшего тренера Пиджака тем, как снял одну туфлю и отбил ей мячик на триста ярдов. «Вы всегда говорили, что я понимаю основы», — сказал он гордо.

Радость затуманила головы, и некоторые из тех, кто смущался подойти к Пиджаку, теперь подступили пожать ему руку, похлопать по плечу, поблагодарить за то, что подстрелил Димса, и угостить выпивкой. Одна бабуля подарила ему два доллара, которые обычно приберегала для лотереи, — сунула деньги ему в карман. Вперед вышла молодая мать и сказала: «Ты всем показал, как персики консервировать!» — и поцеловала его. Подошел грузный работник гортранспорта по имени Кельвин, дежуривший в кассе на местной станции метро линии G, пожал руку Пиджаку и положил ему пять долларов в карман, прибавив: «Кореш ты мой».

Дамбу прорвало, и зеваки, которые без оглядки сбежали, только завидев его, теперь вернулись подивиться, что он еще жив, поглазеть и пожать ему руку.

— Г’ван, старина!

— Пиджак, проучил ты их!

— Пиджачок… eres audaz. Estás caliente, bebé. Patearles el culo![28]

— Пиджак, благослови моего сына! — крикнула молодая беременная мать, поддерживая свой округлившийся живот.

Пиджак это переносил со смесью благоговения, застенчивости и гордости, пожимая руки и радуясь угощениям, что ему наливали в окне Хоакина за счет соседей, — в окне теперь заседала мисс Изи, которая, оказывается, достаточно хорошо знала бывшего супруга, чтобы знать и то, что ему по барабану, кто именно льет самогонку, лишь бы в кассу поступали пятьдесят центов. Чего он не знал, так это что четвертак с каждого стаканчика она зажимала себе. Брала комиссию.

В кружке Пиджака царило веселье, пока не появился Доминик Лефлер — Гаитянская Сенсация и сосед Пиджака по девятому корпусу, — со своим другом Минго, старикашкой жуткой наружности с рябым и прыщавым лицом. У него в руке была устрашающая самодельная кукла из трех сшитых диванных думок и с головой, подозрительно напоминавшей видом и на ощупь четыре батарейки размера D, склеенные изолентой. Доминик шлепнул Пиджака по спине, протянул ему куклу и сказал:

— Теперь ты под защитой.

Бам-Бам, истово отстоявшая в очереди двадцать минут, чтобы разыграть свой номер, и уже дважды лишавшаяся места с тех пор, как началась пирушка и очередь превратилась в очередь за виски, вознегодовала:

— Ты почто распространяешь духов да мракобесие, Доминик?

— Да это на удачу, — сказал Доминик.

— Не нужна ему такая удача. У него есть Иисус!

— Пускай и это будет.

— Иисусу Христу не нужно колдовство. Иисусу не нужны уродливые куклы. У Иисуса нет пределов. Взгляни на Супа. Иисус вернул его домой, потому что мы за него молились. Верно я говорю, Суп?

Суп в костюме и бабочке, возвышаясь над праздником, пока люди пили виски, а кое-кто теперь плясал под ужасающую бачату Los Soñadores, смешался.

— Сказать по правде, сестра, я больше не хожу в церковь. Я вступил в «Нацию».

— Какую такую «Нацию»?

— «Нацию ислама».

— Это как Организация Объединенных Наций? — спросила Бам-Бам.

— Не совсем.

— У них есть свой флаг вроде нашего звездно-полосатого? — спросил Сосиска.

— Звездно-полосатый — не мой флаг, брат Сосиска, — сказал Суп. — У меня нет страны. Я гражданин мира. Мусульманин.

— Ого… — ответил Сосиска, не зная, что еще сказать.

— Видите ли, истинным пророком Бога был Мухаммед. А не Иисус. И Мухаммед не пользовался никакими такими куклами, как Доминик. — Увидев ужас на лице Бам-Бам, Суп прибавил: — Но с вами я согласен, мисс Бам-Бам. Всем что-нибудь нужно.

Он пытался быть дружелюбным, в своей манере, но его слова возымели ужасный эффект. Бам-Бам подбоченилась, как громом пораженная. Доминик пристыженно отвернулся. Сестра Го, Сосиска и Пиджак не верили своим ушам. Хоакин, заметив затишье в празднестве, снял с плеч гитару, юркнул в подъезд, пока Los Soñadores лабали дальше, и минуту спустя вернулся с бутылкой бренди.

— С возвращением домой, Суп. Я берег это для тебя, — сказал Хоакин.

Суп взял бутылку своей великанской рукой.

— Я не пью, — сказал он. — Таким способом белый человек угнетает черного.

— Доминиканским бренди-то? — спросил Хоакин. — Оно же самое лучшее.

— Да это моча в сравнении с пуэрто-риканским бренди, — сказала мисс Изи из окна.

— Брысь из моего окна, — сердито прошипел Хоакин.

— Я тебе деньги зарабатываю! Как и раньше! Дурья башка!

— Брысь из окна, тогда еще успеешь на полуночную метлу из города, бесовка!

Под рукой мисс Изи оказалась увесистая стеклянная пепельница. Она запустила ею в бывшего супруга. Бросок был легкий, небрежный, как в игре во фрисби. Она не хотела в него попасть — и не попала. Взамен пепельница угодила в плечо беременной женщины. Та танцевала со своим парнем в первом ряду и быстро развернулась и дала пощечину Доминику, который стоял позади нее со своей куклой. Будучи джентльменом, Доминик поднял руку, чтобы помешать ей ударить второй раз, но при этом ненароком тюкнул твердой батарейной головой куклы по макушке жениха молодой матери. Жених, в свою очередь, замахнулся на Доминика, но при этом ткнул локтем в челюсть Бам-Бам, подоспевшей помочь молодой матери. Бам-Бам в ярости налетела на нападавшего, но под горячую руку подвернулась сестра Го, которая от удара повалилась на Элеонору Сото, казначею Пуэрто-риканского общества Коз-Хаусес, попивавшую виски из стаканчика, какой и пролила на рубашку Кельвину, работнику гортранспорта, только что вручившему Пиджаку свои пять долларов обеденных денег.

И понеслось. Драка, где кусались, царапались и лягались. Не куча-мала, а скорее несколько отдельных стычек, взрывавшихся и угасавших, тут прерываясь, там начинаясь заново, с рассеянными повсюду судьями и миротворцами, кому и самим доставалось по зубам, — и всё в жаркое утро, когда им полагалось праздновать. Кое-кто дрался, пока не выдыхался, не усаживался на ступеньках в слезах и одышке, а потом, переведя дыхание, опять принимался за свое, с той же яростью. Другие крыли друг друга матом, пока того или иного не задевал шальной кулак, и тогда они тоже бросались в побоище. Третьи бились молча, сосредоточенно, по парам, выплескивая старые обиды, затаенные еще много лет назад. Все так увлеклись, что никто не заметил высокую фигуру в черной косухе — Эрла, боевика Банча Муна, с выкидным ножом в кулаке, который медленно пробирался из задних рядов в передние, ныряя то влево, то вправо, подкрадываясь к Пиджаку, по-прежнему сидевшему на ступеньках перед Los Soñadores бок о бок с Супом — оба в изумлении наблюдали за дракой под музыку ужасной группы.

— Это я виноват, — признался Суп. — Надо было сидеть дома и смотреть телевизор.

— Да ну, время от времени хлопок встречается с бурьяном, но это ерунда, — сказал Пилжак. — Это к добру. Прочищает воздух.

Глядя на возню и ругань толпы, Пиджак вдруг подумал, что непочатой бутылке Хоакина с замечательнейшим доминиканским бренди, стоявшей на нижней ступеньке всего в нескольких метрах от него, наверняка одиноко и никто ее не согреет в руках. Еще он осознал, что скоро ему пора. Его ждали на работу в саду у белой пожилой дамы на Сильвер-стрит. Обычно он ходил по средам, но прошлую среду пропустил, потому что… ну, потому что. Обещался прийти сегодня, в понедельник, а старушка шуток не шутила, так что настроен он был серьезно. Даже решил пропустить этим утром лотерею у Хоакина и направиться прямиком к даме, но его разбудил и сбил с курса чертов ансамбль Хоакина. Теперь уже пора бы пошевеливаться.

И все же, завидев одинокое бренди на нижней ступеньке, он решил, что один глоток не повредит. Что такого плохого в ежедневном облегчении перед работой.

Он спустился, чтобы забрать бренди с нижней ступеньки. Стоило потянуться, как кто-то опрокинул бутылку ногой, и та покатилась во двор, в самую гущу драки — не разбившись, но закружившись на боку и замерев в паре метров от Пиджака. Он последовал за ней, забредая вглубь толпы. Но как только поднял руку, бутылку снова пнули, и она скользнула между ног сестры Биллингс и молодой беременной матери, которые так и не расцепились, как их ни пытались развести Доминик и жених девушки. Пиджак последовал за бутылкой, только чтобы увидеть, как ее пнули вновь. В этот раз она проследовала по скачущей и вертлявой траектории, прежде чем скользнуть за ноги Сосиски и Кельвина из гортранспорта и там чудесным, мучительным образом замедлиться, вращаясь, между ног двух теток, которые мутузили друг друга, чертыхались и грозились сорвать друг с друга парики.

Бутылка все кружила и кружила у них под ногами, пока наконец неторопливо не замерла.

Пиджак присел, подхватил ее и уже хотел было откупорить, когда внезапно ее вырвали из рук.

— Это отрава белого человека, мистер Пиджак, — спокойно сказал Суп. — Нам здесь такого больше не надобно.

И небрежно кинул бутылку через плечо, прочь от людей.

В детстве Суп как бейсболист не отличался особым мастерством. Зато как у великана у него имелась сила. Несколько пар глаз проследили за бутылкой, которая описала долгую, затянутую дугу в небе, недолго кувыркалась на пике, достигнув высокой-высокой вершины, а потом свалилась обратно на землю в длинном, ленивом, безумном штопоре — стукнув Эрла, подручного убийцу Банча, прямо в лобешник.

Удивительно, но, срикошетив от головы Эрла, бутылка осталась цела и разбилась вдребезги, только когда упала на тротуар. Рядом мешком повалился Эрл.

Звон битого стекла и зрелище упавшего человека остудило всех. Потасовка и возня затихли, и люди поспешили собраться вокруг распростертого в нокауте Эрла.

В отдалении послышалась полицейская сирена.

— Доигрались, — угрюмо сказал Хоакин.

Все тут же осознали масштаб кризиса. Квартиру Хоакина подвергнут обыску. Его арестуют на дни, недели, а то и месяцы. Значит, никакой лотереи. Хуже того — Суп на УДО. Чуть что — и обратно в кутузку. Как жесток этот мир!

— Все кыш отседа, — спокойно сказала сестра Го. — Я обо всем позабочусь.

— Я тоже остаюсь, — сказал Доминик. — Это я виноват. Я разволновал Бам-Бам.

— Меня не разволновать ни одному мужику, Доминик Лефлер, — огрызнулась сестра Биллингс. — Я свой коктейль могу взволновать и без мужика!

— Смотря какая соломинка и какой мужик, — ответил Доминик с улыбкой. — Я Гаитянская Сенсация — с ударением на «сенсации».

— Нечего мне тут зубы сладко заговаривать, мистер! Я знаю, что тебе бы только потрепаться!

Доминик пожал плечами, словно говорил: «Что тут скажешь?»

— Только время тратим, — сказала сестра Го. Обернулась к толпе. — Пошевеливайтесь все, — рявкнула она. Повернулась к Кельвину из кассы метро: — Кельвин, вы с Супом оставайтесь. И ты, Изи, — а остальным сказала: — Живо. Брысь.

Толпа рассосалась. Большинство попрятались по домам или поспешили на работу. Но не все. Пиджак и Сосиска вернулись на крыльцо, где торопливо собирали манатки Хоакин и Los Soñadores. Сосиска кивнул на группу.

— А будь они «О’Джейс», ничего бы не случилось, — сказал он.

— Это все бонго, — согласился Пиджак, качая головой. — Никогда не любил бонго.

— Будешь рассиживаться тут, пока не арестуют? — поинтересовался Сосиска.

— Мне бы надо на работу.

— Давай по маленькой перед уходом, — сказал Сосиска. — У меня в мастерской остался «Конг». Зайдем через заднюю дверь и срежем по угольному туннелю под тридцать четвертым корпусом. Так и попадем в девятый.

— А я думал, тот угольный туннель закрыт.

— Если ты кочегар, то нет.

Пиджак ухмыльнулся.

— Черт подери, а ты гусь что надо, Сосиска. Ну, потопали.

Оба исчезли внутри. Оглянувшись, Сосиска заметил, как Суп взвалил Эрла на плечо и потрусил со двора. Когда спустя несколько минут подкатили копы, на дворе уже было безлюдно.

* * *

Через двадцать минут Эрл пришел в себя и обнаружил, что лежит на скамейке на перроне станции Сильвер-стрит. С одной стороны сидел самый здоровый пуэрториканец, которого он видел в жизни, а с другой — очаровательная негритянка в церковной шляпке. Он ощупал голову. Прилетело по тому же самому месту, куда несколько дней назад попало внезапным бейсбольным мячом. Шишка выросла размером с Милуоки.

— Что случилось? — спросил он хрипло.

— Тебя ударило по голове бутылкой, — сказала негритянка.

— А почему одежда мокрая?

— Мы окатили тебя водой, чтобы разбудить.

Эрл пошарил в кармане в поисках ножа. Пропал. Тут он заметил рукоятку ножа, торчащую из кулака пуэрто-риканского великана с рожей страшной, как у трупа. Ножик, осознал Эрл, этому охренительному латиноамериканскому шкафу — что перышко, только пощекочет. Эрл снова нервно оглядел перрон. Совершенно пусто.

— А где все? — спросил он.

— В документах из твоего кармана мы прочитали, что ты с Гейтс-авеню в Бед-Стее, — сказала негритянка. — Так что сажаем тебя на поезд в ту сторону.

Эрл начал было материться, но глянул на великана, который в ответ безотрывно буравил его взглядом.

— Кажется мне, — начала негритянка, — ты смахиваешь на проповедника из Бед-Стея, которого я одно время знала. Преподобный Харрис из баптистской церкви Авен-Езера. Славный человек, тот преподобный. Умер несколько лет назад. Ты с ним, часом, не в родстве?

Эрл промолчал.

— Добрый человек, этот преподобный Харрис, — повторила она. — Всю жизнь трудился. Если не путаю, работал уборщиком в Университете Лонг-Айленда. Припоминаю, когда моя церковь навещала авен-езерскую, у преподобного Харриса подрастал сын твоей наружности. Конечно, это когда все было. Мне уже сорок восемь. Ничего толком не помню.

Эрл продолжал молчать.

— Что ж, приношу извинения за любые недоразумения, что приключились с тобой в Козе, — сказала она. — Мы увидели по твоим документам, откуда ты, и, будучи богобоязненными людьми, принесли тебя сюда, чтобы отправить домой без хлопот с полицией. В Козе мы присматриваем за гостями. — Она недолго помолчала, потом добавила: — И за своими тоже присматриваем.

Она позволила Эрлу осмыслить сказанное, потом встала. Кивнула великану. Эрл с трепетом наблюдал, как поднимался хладнокровный амбал в опрятном костюме, галстуке-бабочке и свежей беленькой рубашке — член грозной и уважаемой «Нации ислама», как теперь стало ясно. Он все поднимался и поднимался, раскладываясь, словно живая гармошка, по-прежнему сжимая в великанском кулаке ножик. Когда он выпрямился во весь рост, макушка едва ли не задевала лампы станции. Великан разомкнул ладонь и двумя мясистыми пальцами бережно переложил ножик на скамейку рядом с Эрлом.

— Ну что ж, желаем тебе доброго пути, сынок, — сказала негритянка. — Благослови тебя Господь.

Эрл, все еще сидя на скамейке, услышал рокот подходящего поезда и повернулся к путям, чтобы встретить глазами покрытый граффити поезд линии G, поворачивающий из туннеля. Когда тот остановился, Эрл как можно быстрее вскочил, благодарно шмыгнул в вагон и следил из окна, как женщина и великан — единственные живые души на платформе — задержались на лестнице и проводили поезд взглядом.

Он был единственным пассажиром. И заметил, что ни единого пассажира не было на всей станции. Все это казалось странным. Только когда поезд тронулся, двое на лестнице отвернулись.

* * *

Сестра Го и Суп спустились по лестнице с платформы, потом съехали на эскалаторе на улицу и к кассе в будке. Там сестра Го увидела толпу в пятнадцать нетерпеливых пассажиров, изготовившихся к старту у всех трех входных турникетов. Турникеты были закрыты и загорожены оранжевыми конусами. Она бросила взгляд на будку, и Кельвин, работник транспорта, быстро вышел, убрал конусы, не говоря ни слова, а потом вернулся. Пассажиры бросились через турникеты на эскалатор вверх.

Сестра Го наблюдала, как они торопливо поднимаются на перрон. Когда все скрылись из виду, не повернулась, а только тихо сказала стоявшему позади Супу: «Подожди меня снаружи, ладно?» Здоровяк потопал на выход, а сестра Го быстро подошла к будке, где с непреклонным видом стоял Кельвин.

— С меня должок, Кельвин, — произнесла она тихо.

— Брось. Что было, когда все разошлись?

— Ничего. Мы примчались сюда дворами. Бам-Бам спрятала лотерейные ставки в лифчике. Мисс Изи сказала полицейским, что они с Хоакином опять сцепились. Все хорошо. Хоакин вернулся к делу. Копы уехали. Не знаю, как тебя и благодарить.

— Если сегодня поставишь за меня у Хоакина два доллара, то мы квиты, — сказал Кельвин.

— На какое число ставить?

— Сто сорок три.

— Звучит неплохо. Что это значит?

— Спроси Супа, — сказал он. — Это число Супа.

Она вышла со станции Сильвер-стрит и следовала за Супом по дороге обратно в Коз-Хаусес.

— Думаю, будь твоя мама жива, она бы не обрадовалась, что я подвергаю ее сынишку такой опасности, пока прибираю чужой бардак. Не знаю, правильно я поступила или неправильно. Но самой мне этого мужика до поезда было не дотащить.

Суп пожал плечами.

— Конечно, он затевал что-то нехорошее, — продолжила она. — Думаю, он приехал обидеть старину Пиджака. До чего докатился мир, если простой верующий народ не может постоять за своего? — Она задумалась. — Пожалуй, я поступила правильно. С другой стороны, Пиджак, как по мне, влип слишком крепко. Этим наркодилерам палец в рот не клади, Суп. Мотай себе на ус.

Суп робко улыбнулся. Он был такой высокий, что ей пришлось щуриться, чтобы разглядеть его лицо на солнце.

— Наркотики — это не про меня, сестра Го, — сказал он.

— Почему Кельвин ставит на твое число? Он тоже в этой твоей новой религии?

— В «Нации ислама»? Вовсе нет, — ответил Суп. — Он дружил с моей мамкой. Мы жили в одном доме. Он иногда к нам заглядывал и смотрел со мной передачу. И цифры — оттудова.

— Это какую же передачу?

— «Мистер Роджерс».

— Ты говоришь про того доброго белого, который поет песни? С куклами?

— Это адрес Мистера Роджерса. Сто сорок три. Знаете, что значит сто сорок три?

— Нет, Суп.

На его хладнокровном лице прорезалась улыбка.

— Я бы сказал, да не хочу портить вам удовольствие[29].

11. Фитолакка

В четырех кварталах от станции Сильвер-стрит за кухонным столом матушки сидел Слон и бухтел из-за трав.

— Фитолакка, — говорил он матушке. — Ты разве сама не говорила, что она ядовитая?

Его мать — крошечная женщина с кожей оливкового цвета и всклокоченными седыми волосами — стояла за столешницей и резала растения, которые он нарвал этим утром в ее саду: папоротники, корнеягодный цвет и скунсову капусту.

— Не ядовитая, — сказала она. — Только корень. Побеги есть можно. Полезно для крови.

— Купи антикоагулянт, — сказал он.

— Лекарства врачей — деньги на ветер, — хмыкнула она. — Фитолакка чистит сосуды — причем бесплатно. А растет рядом с гаванью.

— Даже не думай, что я сегодня буду рыться в грязи рядом с гаванью, — проворчал Слон. — Мне надо в Бронкс. — Он собирался встретиться с Губернатором.

— Ну и езжай, — вызывающе ответила мать. — Ко мне сегодня придет цветной из церкви.

— Что еще за цветной?

— Дьякон.

— Этот старый прохвост? Он столько пьет, что еда в пузе плещет, когда он закусывает. Не пускай его к нам за порог.

— Отвяжись, — отбрила она. — Он разбирается в растениях лучше всех в округе. Уж точно получше тебя.

— Главное, за порог его не пускай.

— Не переживай. Он дьякон в церкви цветных — Четыре Конца, или Четыре Кольца, или как ее там.

— Пять Концов.

— В общем, он оттуда. Дьякон. — Она продолжала кромсать зелень.

Слон пожал плечами. Он понятия не имел, чем занимаются дьяконы. Старика он смутно припоминал — один из цветных, которые ходили в церковь в квартале от его товарного вагона. Забулдыга. Безобидный. Церковь находилась на противоположной стороне улицы, а вагон — со стороны гавани. Хоть они и существовали близко, разделенные тянувшимся вдоль квартала заросшим пустырем, они оставались друг для друга чужими. Но Элефанти считал цветных идеальными соседями. Не совали нос. Не задавали вопросов. Вот почему несколько лет назад его парни выловили ту бедняжку из гавани, когда она всплыла в доке. Он многие годы видел, как она ходила в церковь, приветственно махала ему, а он махал в ответ. Дальше их знакомство не заходило, хотя в Козе, где итальянцы и черные жили бок о бок, но общались редко, и это значило немало. Он не знал и не слышал о том, как ее занесло в район гавани, — не его это дело, — но смутно припоминал, что среди цветных у нее остался кто-то родной. Следить за новостями о местных вроде нее он предоставлял своему бригадиру. У самого Слона на это не хватало времени. Он только знал, что каждое Рождество с тех пор, как его парни выловили дамочку из воды, цветные из церкви оставляли у его вагона два пирога с бататом и жареную курочку. И почему все люди не могут так ладить?

Он смерил взглядом матушку, пока та нарезала травы. Она надела отцовы старые строительные башмаки, а значит, тоже планировала сегодня рыться в саду. Он знал, что в башмаках, домашнем халате, фартуке и с неухоженной шевелюрой она выглядела как пришелица с другой планеты. Но в свои восемьдесят девять она уже могла вытворять все, что пожелает. И все же Элефанти беспокоился о ее здоровье. Заметил, с каким трудом она режет, как скрутило ее загрубевшие руки. Ревматоидный артрит, диабет и эндокардит брали свое. За последние несколько недель мать несколько раз падала, а роптания врачей насчет слабого сердца уже были не просто роптаниями, а переросли в откровенные предостережения, выведенные красной ручкой на рецептах, на какие она, конечно, и не глядела, предпочитая растения, которые, божилась она, либо укрепляют здоровье, либо их просто хорошо иметь, чтоб были, — их названия он зазубрил с детства: птичья вишня, колючая аралия, бензойная линдера, а теперь — фитолакка.

Он следил, как она мучается с ножом. Подозревал, что, когда он уйдет, дальше за нее резать станет старый цветной садовник. Это было видно по чистым срезам на стеблях, туго перехваченных резинкой, или на корнях. Втайне он радовался, что она не прислушивалась к его неодобрению посторонних в доме. Хоть кто-то — лучше, чем никого. Они оба знали, что ее жизнь на исходе. Три месяца назад она заплатила Джо Пеку, чья семья управляла последней итальянской погребальной конторой в районе Коз, чтобы они раскопали тело папы на кладбище Вудлоун и перезахоронили поглубже. На заполненном кладбище не осталось места для новых могил, так что, по ее плану, ее саму нужно было зарыть на том же участке поверх его отца. Для этого требовалось зарыть отцовский гроб на двух с половиной метрах вместо обычно двух. Пек заверил, что займется этим лично. Но Слон сомневался. Все, что говорил Джо Пек, могло оказаться враньем.

— Ты никого не посылала проверить участок, который обещал разрыть Джо Пек?

— Я же говорила. Я сама могу справиться.

— Ты ведь знаешь, что Джо говорит одно, а делает другое.

— Я пошлю своего цветного.

— Ему нельзя разнюхивать на кладбище. Его арестуют.

— Он знает, что делать.

Элефанти сдался. Пусть хотя бы будет кому присмотреть за ней, пока он съездит на север в Бронкс по адресу Губернатора.

Он вздохнул, поднялся из-за кухонного стола, снял галстук с ближайшей дверной ручки, накинул на шею и перешел к зеркалу в зале, чтобы завязать, чувствуя облегчение с примесью — вопреки себе — капельки возбуждения. Для себя он уже решил, что история Губернатора о так называемой спрятанной добыче — великом сокровище, которое отец затаил где-то в вагоне или на складе, — просто басня. И все же несколько ненавязчивых звонков и вопросов к матери подтвердили, что история Губернатора правдива хотя бы отчасти. Элефанти убедился, что в течение двух лет Губернатор был единственным другом и сокамерником папы в Синг-Синге. Еще папа несколько раз упоминал о Губернаторе в разговорах с матерью, будучи на пороге смерти, но она божилась, что не прислушивалась.

— Он сказал, что хранит что-то для друга и что оно в руках Божьих, — пересказала она. — Я не обратила внимания.

— Он сказал «в руке Божьей» или «в Божьей ладони»? — уточнил Элефанти, вспоминая стихи, которые читал Губернатор.

— Ты сам там был! — резко ответила она. — Ничего не помнишь?

Но Элефанти не помнил. Ему было девятнадцать, он готовился унаследовать дело под началом семьи Горвино. Умирал его отец. Требовалось заступить на его место. Хватало, о чем подумать. В то время он захлебывался в собственных запутанных, закупоренных чувствах. Было не до Бога.

— Не помню, — сказал он.

— Под конец он чего только не городил, — сообщила мать. — Папа не ходил в церковь с тех пор, как освободился из тюрьмы, так что я не обращала внимания.

Элефанти проверил все схроны — те, к каким у него имелся доступ, а таких было больше, чем он сообщал клиентам, — и остался несолоно хлебавши. Переворошил и собственную память, но она играла с ним шутки. Он помнил, что в детстве отец несколько раз повторял… «Жди Губернатора. Он расскажет безумный стишок! Будь наготове». Но какой подросток слушает своего отца? Да и все равно отец рассказывал без подробностей. Общался только кивками и бурчаньем. В их мире облекать мысли в слова — дело опасное. Зато если батя облекал что-то в слова, на то был резон. Это имело значение. Так что папаня явно передал ему что-то важное. Но что? Чем больше Элефанти размышлял, тем больше запутывался. Ответ, если такой вообще есть, может знать Дрисколл Стерджесс, решил Слон, — сам Губернатор. Так что он позвонил и договорился о встрече — чтобы, наверное, успокоиться, узнав ответ.

Элефанти похватал куртку и ключи от машины, чувствуя нервное возбуждение. Уже сама поездка в Бронкс больше всего остального была для него встряской. Он в последний раз задержался у зеркала в прихожей, чтобы поправить галстук и разгладить костюм, глянул на себя сбоку. Все еще хорош собой. Может, отяжелел, но лицо не раздобрело, ни морщин, ни гусиных лапок у глаз, ни детей, ни доверенных родственников, ни заботливой жены, никого, чтобы приглядеть за матерью, думал Элефанти с горечью. В сорок он был одинок. А как было бы славно, думал он, поправляя галстук в последний раз, если бы его правда поджидал куш. Всего разок — хоть что-то, чтобы убраться с этого пирса, из этого душного вагона, из тисков между Джо Пеком и Горвино, заправлявшими каждым доком Бруклина, и поселиться на Багамских островах, где можно до конца жизни потягивать апельсиновый сок и любоваться океаном. Начинал сказываться рабочий стресс. Горвино теряли к нему доверие. Он это знал. Видел по их растущему раздражению из-за его сопротивления наркотикам — это предубеждение он унаследовал от отца. Но тогда были другие времена, они были другими людьми. Горвино довольствовались тем, что батя дешево сдавал им склады, быстро и тихо занимался стройкой и перевозил все, что попросят, кроме дури. Но то раньше, в век афер, лотерей, контрабанды и выпивки. Теперь везде наркотики. Большие деньги, и Джо Пек — в районе Коз единственный, кроме Слона, принятый в семью Горвино, — схватился за наркоту обеими руками, стал главным оптовиком, затягивая Элефанти за собой. Доков хватало в Бруклине, но Элефанти жил под постоянным давлением, потому что рядом работал Пек, а Джо переправлял наркоту с воды на сушу в любом виде, какой только взбредет ему на ум: в мешках с цементом, в топливных баках, в задних стенках холодильников, в телевизорах, даже в автозапчастях. Это рискованно. Слон ненавидел, когда баламутят воду. Наркотики — рыбка тухлая, все вокруг провоняет. Азартные игры, стройка, сигареты, бухло — все ушло на второй план. Иронично, но Горвино тоже не радовались наркоте или Джо Пеку — они знали, какой он тупой и импульсивный, — но жили-то они в Бенсонхерсте, а не в Козе. Для Элефанти — все равно что на Луне. Они ни разу не видели тупость Джо воочию, а это усложняет дело. Пек так высоко задрал нос, что не видел, что под этим носом творится. Он шел на сделки с цветными, с латиносами и с любым мелким продажным копом, который только умел сложить в уме пару баксов, — и все это без капли доверия. Так и напрашивался на катастрофу и десятилетний срок в казенном доме. Хуже того, Виктор Горвино, глава семьи Горвино, был стар как мир и наполовину в маразме, головой трехнутый. Сейчас семью Горвино вовсю жали копы. Свидеться с Виктором и лично объяснить всю тупость Джо Пека было трудно. Вдобавок ко всему Горвино и Пек — сицилийцы. А Элефанти происходили из Генуи, с севера Италии, что и нашло отражение в наставлениях отца. «Помни, — поучал он сына, — мы просто шайка генуэзцев». И вечно на отшибе.

При жизни отца разница между северными и южными итальянцами роли не играла. Отец и Горвино были старой закваски. Начинали еще в дни Корпорации убийств — бруклинских боевиков мафии, когда молчание было золотом, а сотрудничество — залогом долгой жизни. Но в представлении Горвино сын — это не отец, а теперь Виктор вообще ополоумел и не может сам штаны подтянуть без помощи своего лейтенанта Винни Тоньерелли — прислужника Горвино, которого Элефанти знал плохо, — так что сковородка под Элефанти раскалялась все сильнее.

На пороге он обернулся к матери, все еще рубившей ботву на столешнице, и спросил на итальянском:

— Во сколько приходит цветной?

— Придет. Он всегда запаздывает.

— Как там его, напомни?

— Какой-то дьякон. Его все зовут по прозвищу. Костюм или что-то в этом роде.

Элефанти кивнул.

— А чем вообще занимается дьякон? — спросил он.

— Почем я знаю? — сказала она. — Наверное, они как священники, но зарабатывают меньше.

* * *

Элефанти вышел за кованую оградку вокруг своего садика и уже поднес ключ к дверце «линкольна», стоявшего на обочине, когда услышал, как, свернув из-за угла, к нему по улице с ревом мчит ГТО[30] Джо Пека. Элефанти нахмурился, когда ГТО замедлился и остановился, а с пассажирской стороны опустилось стекло.

— Захвати меня с собой, Томми, — сказал Пек.

Пек, сидящий за рулем, был в своих обычных темной рубашке с распахнутым воротом и выглаженных брюках, а смазливые черты под светлыми волосами кривились в его обычной ухмылке. Миловидный психопат. Элефанти сунулся к нему в машину, чтобы их не слышали на улице.

— Я сегодня планирую совместить полезное с полезным, Джо. Ничего приятного. Тебе со мной не захочется.

— Где ты, там и пожива.

— До встречи, Джо. — Элефанти отвернулся, и Пек окликнул:

— Погоди ты минутку, а, Томми? Это важно.

Элефанти нахмурился и сунулся обратно в кабину, лицом к лицу с Пеком под рокот ГТО.

— Чего? — спросил он.

— Планы меняются, — сказал Пек.

— Какие планы? Мы на выпускной едем, что ли? У нас нет никаких планов.

— Поставка из Ливана, — сказал Пек.

Элефанти почувствовал, как к лицу приливает кровь.

— Я уже говорил. Это без меня.

— Брось, Томми! — взмолился Пек. — В этот раз ты мне нужен. Только в этот.

— Позови Херби из Вотч-Хаусес. Или Рэя с Кони-Айленда. У Рэя теперь целая бригада. Новые фуры и все такое. Он обо всем для тебя позаботится.

— Я не могу с ними работать. Не нравятся мне эти парни.

— Почему? Два парня. Сложишь вместе — получится один мужик.

На виске Пека вздулась вена, и он скривился — Элефанти знал, что это выражение означает гнев. Вот в чем беда Джо. Его норов. С Джо Пеком они были знакомы со средней школы. В Бэй-Ридже учились три тысячи детей, но только одному достало глупости схватиться в автомастерской за модельный нож X-Acto из-за потерянного гаечного ключа — Джо Пеку, мелкому задохлику из района Коз с девчачьей мордашкой и мозгом размером со зрелую горошину. В школе Элефанти пришлось четыре-пять раз самолично начистить рожу Джо, но у того была невероятно короткая память на поражения. Когда ему сносило башню, он уже не спрашивал, что произошло, кто виноват и почему. Нечего и говорить, что это свойство делало его дерзким гангстером, но в то же время первым кандидатом на то, чтобы однажды закончить дни в урне в собственной семейной погребальной конторе. Поразительно, годы его не смягчили.

— Ниггеры из Коз-Хаусес срут в мою малину, — сказал Пек. — Подстрелили пацана. Отличного пацана. Негра. Он толкал много товара для одного моего клиента. Говорят, просто гений, отличный пацан. Отлично работал, пока не словил пулю.

— Если он такой умник, чего бы не дать ему какую-нибудь негритянскую стипендию, Джо?

Пек побагровел, и Элефанти с отстраненным удовольствием наблюдал, как Пек, проглатывая гнев, спускал ему эту дерзость.

— Дело в том… — Пек посмотрел через лобовое стекло, потом через заднее, чтобы убедиться, что рядом никого нет, — что подстрелил пацана какой-то старый пердун. И вот мой клиент в Бед-Стее послал одного из своих уладить дела. Тот выследил старикашку, чтобы его прижать к ногтю. Но хрыч не желает прижиматься.

— Может, он скромный человек, который не любит внимания.

— Ты можешь, блин, послушать серьезно?

Элефанти почувствовал, как у него учащается пульс. Подавил желание схватить Пека за грудки и познакомить его смазливое девчачье личико со своим кулаком.

— Убирай уже блокирующих с поля и выходи на другую половину, а, Джо?

— Чего?

— Просто скажи, что тебе надо. У меня дела.

— Тот, кого посылали, облажался. Его взяли копы. Теперь он поет в «семь-шесть». Одна моя пташка оттуда рассказывает, что поет он малиновкой — выкладывает копам все. И перед тем как его выпускают, этот стукач сообщает копам, что мой главный цветной клиент в Бед-Стее задумал меня кинуть. Цветные больше не хотят, чтобы я им поставлял. Как тебе это понравится? Неблагодарные ниггеры! Я к ним со всей душой, а они меня хотят нагнуть. Собираются развязать расовую войну.

Элефанти слушал молча. «Вот что бывает, когда имеешь дело с теми, кому не доверяешь, — думал он с горечью. — И даже неважно, о наркотиках речь или об овсяных хлопьях. Проблема одна».

— Я не при делах, — сказал он.

— Горвино это не понравится.

— Ты с ним разговаривал?

— Ну… пока что нет. Я разговаривал с его человеком Винсентом. Он говорит, что Горвино меня поддержит, но Бед-Стей — наша земля. Поэтому, говорит, и разбираться тоже нам.

— Это твоя земля, Джо. Не моя.

— Это наш док.

— Но твоя дурь.

Он видел, как темнеет лицо Пека; как тот борется со своим горячим норовом, всего в одном шаге от того, чтобы взорваться. С великим усилием Пек снова оправился.

— Можешь ты вступиться за меня только один этот раз, Томми? — сказал он. — Только этот раз? Пожалуйста? Перевези для меня ливанскую поставку — и я больше ни о чем не попрошу. Только в этот сраный раз. После поставки мне хватит бабла, чтобы выдавить ниггеров и послать их куда подальше навсегда. И заодно сочтусь с Горвино.

— Сочтешься?

— Я торчу ему несколько тысяч, — сказал Джо и спешно прибавил: — Но получу эту поставку — и легко сочтусь, и навсегда выйду из наркоты. Ты, кстати, прав. Всегда был прав насчет наркоты. С ней слишком рискованно. Это мое последнее дело. Сочтусь — и на выход.

Долгое время Элефанти молча буравил Пека взглядом.

— Брось, Томми, — умолял Пек. — По старой памяти. Ты не принял ни одной чертовой поставки за полгода. Ни одной. А я отвалю тебе восемь косарей. Всего делов на час. Один сраный час. Прямиком с борта, в док и дальше по маршруту. Не надо разгружать шины, ничего такого. Просто берешь товар и кабанчиком ко мне. Один час. И я отстану. Один час. Ворочая сигареты, ты столько за месяц не заработаешь.

Элефанти нервно побарабанил по крыше машины. ГТО рокотал, дрожал, и Элефанти чувствовал, как вместе с машиной дрожит и его решимость. «Всего час, — думал он, — чтобы рискнуть всем». На словах-то просто. Но потом он мысленно пробежался по всему сценарию. Если это дерьмо из Ливана, то прибудет на корабле, наверняка из Бразилии или Турции. А значит, нужен катер, потому что грузовой корабль не бросит якорь в Козе. Воды здесь достаточно глубокие, но в Бруклин заходят только баржи, а значит, наверняка придется выбираться на скоростном катере на середину гавани со стороны Джерси, чтобы подстраховаться. Значит, придется проскальзывать мимо береговой охраны на этой стороне, принимать груз посреди гавани, мчать обратно на берег, передавать товар в неприметную машину, которую наверняка придется угнать, и перевезти туда, куда попросит Джо Пек. Зная, что федералы нынче повсюду, Слон допускал, что они следят за парадной дверью Пека, тогда как семья Горвино, раз он им задолжал, — за задней. Не нравилось ему это.

— Проси Рэя с Кони-Айленда.

Пек наконец вспыхнул. Яростно хлобыстнул кулаком по баранке.

— Да что ж ты за гребаный друг такой?!

Верхние зубы встретились с нижней губой, когда Элефанти ощутил, как на него опускается жуткая тишина. День, только что полный надежд и обещаний, день приятной поездки в Бронкс, чтобы обсудить возможное сокровище, испорчен. Даже если так называемое сокровище — плод фантазии старого ирландского афериста, который наверняка дует в уши, сама попытка докопаться до сути сулила отдых от рутины его безвыходной и никчемной жизни. Теперь из дня ушла легкость. Взамен внутри расползалось знакомое возмущение, словно черная пленка нефти, и накатывало молчание. Не гнев, неуправляемый и беспримесный, а скорее холодная злоба, будившая в Слоне ужасную неудержимую решимость покончить с проблемами с теми скоростью и бесповоротностью, что пугали даже самых отпетых гангстеров семьи Горвино. Мамка говорила, что это в нем просыпается генуэзец, потому что генуэзцы учились жить несчастными и перли вперед, несмотря ни на что, — просто доводили все до конца, решали проблемы, упрямо гнули свое, пока не завершали дело. Таковы генуэзцы, говорила она, с древних времен Цезаря. Он ездил с родителями в Геную и сам видел этот город с унылыми изнуряющими холмами, жуткими древними серыми зданиями, непрошибаемыми каменными стенами, ненастной промозглой погодой и залитыми дождем убогими мостовыми из кирпича и камня, он видел несчастные души, которые ходят узкими кругами — из дома на работу и обратно домой, — проходят мимо друг друга с поджатыми губами, бледные, никогда не улыбаются, невозмутимо топают по тесным сырым улочкам, и холодное море плещет на тротуары и даже на них, а они не замечают, пока запах вонючей морской воды и ближайших рыбных хозяйств въедается в их одежду, в их жалкие домишки, в их шторы и даже в их еду, а людям все нипочем, шлепают себе с мрачным упорством, как роботы, смирившись со своей участью несчастных сукиных детей в тени счастливой Ниццы во Франции, что к западу, под солнечным презрением их нищих смуглых родственничков к югу, во Флоренции и Сицилии, которые хохочут, как пляшущие негры, вполне довольные своей ролью черных эфиопов Европы, в то время как улыбчивые кузены на Средиземном море — французы — загорают топлес на живописных берегах Ривьеры. А вкалывающие безрадостные генуэзцы все это время угрюмо маршируют и жрут свою гребаную фокаччу. Никто не ценит генуэзскую фокаччу, кроме генуэзцев. «Лучший хлеб в мире, — говаривал его отец, — это из-за сыра». Элефанти однажды ее попробовал и тогда понял, отчего генуэзцы такие неприкаянные: потому что жизнь — ничто в сравнении с умопомрачительным вкусом генуэзской еды; стоит им попробовать еду, как со всеми делами жизни, какими бы то ни было — любовью, сном, ожиданием автобуса, толкучкой в продуктовом магазине, убийствами — нужно расправиться побыстрей, чтобы добраться до еды, и расправлялись генуэзцы с таким немым упорством, с такими решимостью и скоростью, что встать у них на пути — как пытаться выстоять перед ураганом. Христофор Колумб, отмечала мать, был генуэзцем, который искал не Америку. Специи он искал. Еду. Настоящий генуэзец, говорила она, скорее повесится, чем даст кому-нибудь испортить одну-две мелочи в жизни, что дарят какое-никакое облегчение от тягот сего дьявольского мира.

Элефанти пугала собственная ярость, потому что он знал, чем было его свирепое молчание. Облегчением. Срывом клапанов. К своему же немалому отвращению, он ловил себя на том, что ему нравится, когда на него снисходит великое молчание. В такие мгновения он сам себя ненавидел. В такие мгновения он творил ужасные вещи. А потом не раз, в самые черные часы, поздними ночами, — когда Бруклин спит, а гавань темна, — в постели в одиноком пустом особняке без жены и без храпящих в соседней комнате детей, зато с топочущей отцовскими строительными башмаками вдовствующей матерью, то, что он натворил в мгновения накатывающего молчания, до того обжигало и терзало его, что он вскакивал в темноте и искал на своей пижаме кровь, чувствуя себя так, будто четвертовали его душу, и пот хлестал ручьем, и слезы струились по лицу. Но уже ничего было не поделать. Те мгновения остались в прошлом. Буйство уже излилось из него лавой, неудержимой и неумолимой, спалило всё или всех, кто попался на пути, и несчастные жертвы уже увидели в пустом взгляде лишь ледяную ясность. Они видели глаза Томми Элефанти, одинокого человека с добрым сердцем, приказывавшего послушной бригаде вылавливать из гавани несчастных цветных женщин, которые почему-то туда падали — а почему бы нет, раз Нью-Йорк такое говно? Или же видели глаза Томми Элефанти, скромного бруклинского холостяка, который мечтал сбежать из Бруклина на ферму в Нью-Гемпшире и жениться на толстой деревенской простушке, и даже имел для этого красоту и обаяние, но был слишком добр, чтобы втягивать кого угодно в жестокую и скрытную жизнь, превратившую его мать в тюремную вдову и ополоумевшую эксцентричку, ту жизнь, что искромсала доброту отца — в клочки? Возможно, не видели они ни того ни другого; возможно, видели только оболочку — молчаливого, холодного изверга Слона, чей расчетливый, спокойный и немой взгляд говорил: «Тебе конец», — и который разделывался с ними по-будничному быстро и брутально, как ураган пятой категории, разрывая все на своем пути. Взгляд Слона приводил в ужас и самых закаленных. Он видел, как по их лицам расползается страх при виде его холодного делового облика, и, как ни старайся, эти выражения страха уже не получалось изгнать из памяти — последнее принадлежало цветному парню Марку Бампасу и двум его подельникам на заброшенном заводе у причала Витали три года назад, после того как Слон поймал их с поличным за кражей его четырнадцати косарей. «Я тебе помогу, — умолял Бампас. — Я помогу все исправить», — рыдал он. Но было поздно.

Сейчас Пек обнаружил, что уставился на молчание Элефанти — молчание столь осязаемое, что Джо его практически не только видел, но и слышал, ведь он уже сталкивался с ним несколько раз, когда они были подростками, и его собственные внутренние звоночки затрезвонили громко, как корабельный гудок. Пек понял, что зашел слишком далеко. Ярость на его лице свернулась в ошалелую тревогу, пока пустые глаза Элефанти обшаривали его лицо, салон машины и руки Джо — которые, заметили они оба, оставались на руле, — где им и место, с горечью понял Джо, — и где им лучше бы оставаться и дальше.

— Больше не приходи ко мне с этим, Джо. Ищи кого-нибудь другого.

Элефанти отодвинулся от ГТО и стоял, уперев руки в бока, пока Джо переключал передачу и с ревом уносился прочь. Тогда он заложил руки в карманы и остался посреди улицы один, давая время улечься молчаливому ревущему гневу внутри, и через несколько долгих минут снова стал собой — одиноким мужчиной средних лет, который в августе своей жизни ищет новый апрель, стареющим холостяком в мешковатом костюме на облезлой заезженной бруклинской улице в тени гигантского жилпроекта, возведенного евреем-реформатором Робертом Мозесом, забывшим, что он реформатор, понастроившим такие душегубки повсюду, уничтожая районы, выдавливая из них рабочих — итальянцев, ирландцев и евреев, выпотрошив все хорошее, заменив неграми, латиносами и прочими отчаянными душами, что лезут на чердак нью-йоркской жизни, надеясь, будто спальня и кухня под ними освободятся, чтобы можно было спрыгнуть и с минимумом усилий вступить в тот клуб, куда, на их взгляд, входил этот самый человек — обрюзгший холостяк в плохо сидящем костюме, провожающий взглядом блестящую ревущую машину, машину с молодым красавцем за рулем, смазливым и несущимся так, будто мчит в светлое будущее, тогда как неряшливый тяжеловес следил за ним с завистью и верил, что такого молодого и смазливого парня обязательно ждут новые места, женщины, дела, а стареющий тяжеловес, оставшийся дышать выхлопами на жалкой, мрачной, тесной, старой бруклинской улочке с витринами и обветшавшими особняками, не получит ничего, только выхлоп крутой спортивной тачки в лицо. Нью-йоркское ничтожество без мечты, без друзей, без будущего.

Элефанти наблюдал, как ГТО сворачивает за угол. Вздохнул и вернулся к «линкольну». Медленно вставил ключ в замок, сел за руль и молча уставился перед собой. Долго сидел на мягкой коже. Наконец заговорил вслух.

— Вот бы, — сказал он тихо, — меня кто-нибудь полюбил.

12. Моджо

Пиджак сидел на ящике в котельной Сосиски с бутылкой «Кинг-Конга» в руке. Он уже не торопился. Утреннее разочарование от погони по двору за бренди, пока его не уничтожил Суп, смягчилось благодаря технической остановке в штабе Сосиски. Сосиски нигде не было видно, но это ничего. Пиджак провел здесь все утро, прохлаждаясь на пару с «Конгом». Теперь ему полегчало. Он выдохнул. «Не-е-е-е торопимся», — думал он счастливо, сжимая бутылку. Подумывал встать и посмотреть на часы, но мог догадаться о времени по углу падения солнечных лучей через подвальное оконце. Вторая половина дня. Он потянулся и зевнул. Пожилая дама с Сильвер-стрит ждала его на работу в саду уже минимум два часа. Он попытался вспомнить ее имя, но не смог. И бог с ним. Итальянское и кончалось на «и», и платила она наличными, вот что главное. Она не особо возражала, если он опаздывал — если он опаздывал, то и уходил позже, — но в последние недели она как-то нетвердо стояла на ногах. «Стареем, — думал он сухо. — Чтобы хорошо стареть, нужно иметь силы». Он уже думал отставить «Конга» в сторону и выходить, как вдруг появилась Хетти.

— Если собираешься допекать из-за того, что случилось сегодня на празднике в честь Супа, то даже не начинай, — сказал он.

Она горестно рассмеялась.

— Да мне все равно, что ты там наделал, — сказала она. — Штука в том, что если на тебя плюют, то уже без разницы, что ты еще натворишь.

— Это кто на меня плюет? Никто на меня не плюет.

— Ты сам на себя плюнул.

— Иди на фиг со своими глупостями. Мне пора на работу.

— Ну так иди.

— Если мне хочется задержаться на стаканчик, пока я размышляю, как бы снова взяться за бейсбол, то это мое дело.

— Местные детишки ни во что не ставят твой бейсбол, — сказала она рассудительно.

— Тебе откуда знать? Ты за все десять лет не видела ни одного матча, который я судил.

— Ты меня все десять лет не приглашал, — сказала она.

Он осекся. Как и с большей частью историй в его взрослой жизни, он не помнил в точности, как обстояли дела, потому что был пьян, так что ответил:

— Я был лучшим судьей в истории Коз-Хаусес. Я всем приносил радость.

— Только не своей жене.

— Да иди ты.

— Мне было одиноко в браке, — сказала она.

— Хорош плакаться, баба! Еда на столе. Крыша над головой. Чего еще тебе надо? И где, кстати, церковные деньги? Я из-за них хлопот не оберусь!

Он поднял «Конг» к губам и с шумом сделал большой глоток. Она молча наблюдала, а потом сказала:

— Ты виноват не во всем.

— Естественно. Это я, что ли, деньги спрятал.

— Я не о том, — сказала она почти меланхолично. — Я говорю о давних деньках твоего детства. Об тебя только и делали, что вытирали ноги. Ты никогда не жаловался. Это я в тебе и любила.

— Ой, женщина, родителей моих не трожь. Они давно мертвы.

Она задумчиво наблюдала за ним.

— И вот ты здесь, — сказала она грустно, — старик, паясничаешь у бейсбольного поля, смешишь людей. Даже мальчишки уже за тобой не идут.

— Еще побегут, когда я загоню их на поле. Но сперва надо снять претензии насчет капусты Рождественского клуба. Ты держала деньги в зеленой коробочке, это я помню. Где она?

— В церкви много денег.

— То бишь коробочка — в церкви?

— Нет, дорогой. Она в Божьих руках. Собственно, в Его ладони.

— Это где, женщина?!

— Ты бы вынул из ушей бананы, — сказала она, уже раздраженная.

— Хватит меня за нос водить, черт тебя дери! Пастор заявляет, будто церковь вложила в фонд три тысячи долларов. Вруны теперь как на деревьях растут. В Пяти Концах утром по воскресеньям про деньги каркает больше народу, чем приходит в пасхальный месяц. И все облизываются на эту коробку. Дигс Уизерспун говорит, что отдал четыреста долларов, а у этого дурака в кармане не звенело больше двух пятицентовиков с тех пор, как Мафусаил[31] женился. И что мне прикажешь делать?

Она вздохнула.

— Если любишь человека, его слова должны быть для тебя так важны, что будешь слушать внимательно.

— Да что ты городишь!

— Я говорю то, что ты хочешь услышать, дурень.

И пропала.

Несколько минут он дулся. В церкви денег не было. Они с Сосиской обыскали маленькую постройку раз десять. Хотелось пить, и он перевернул бутылку «Конга», только чтобы обнаружить, что в ней ни капли. Но в этом подвале были и другие заначки радости. Он поднялся, припал на колено и пошарил рукой под ближайшим буфетом, ничего не нашел и тут услышал за плечом звук открывающейся двери и увидел затылок Сосиски, который вошел и скрылся из виду за большим генератором на другой стороне подвала.

— Сосиска? — окликнул он.

Ответа не было. Он слышал, как Сосиска кряхтит и гремит инструментами. Тогда сказал:

— От меня можешь не прятаться. Я еще не запамятовал, что где-то здесь три бутылки «Конга».

Словно в ответ что-то затрещало, и огромный генератор заревел, наполнил шумом помещение. Пиджак поднялся и прошаркал вокруг, обнаружив за генератором Сосиску, чуть ли не распростертого ниц, по плечи в недрах древнего ревущего электрогенератора той же самой модели, что поставила в тупик Руфуса в котельной Вотч-Хаусес. Сосиска вытянулся на боку, мрачно зыркнул на Пиджака, потом опять вернулся к генератору, который горестно заикался.

Пиджак взял ящик и поставил рядом. Сосиска лежал без шляпы. Его голубая форма жилконторы была потрепана и заляпана смазкой. Он снова посмотрел на Пиджака и обратно на ревущий двигатель. Не произнес ни слова.

Пиджак перекричал грохот:

— Прости, Сосиска. Я сам пойду в полицию, чтобы все было честь по чести. Объяснюсь и спрошу, когда мне покинуть город.

Сосиска усмехнулся, не отрываясь от ревущего двигателя.

— Ты дурак дураком.

— Я не думал никаким видом или манером втягивать тебя в эту чепуху, Сосиска.

Тогда Сосиска просветлел и вынул из внутренностей машины длинную руку для рукопожатия.

Но Пиджак только уставился на нее исподлобья.

— Я же извинился. Чего ты мне левую руку суешь? Знаешь ведь, что не к добру.

— А. Прости. — Сосиска торопливо вынул из генератора правую. Удовлетворенный, Пиджак пожал ее и уселся на ближайший ящик.

— Где «Конг»? — перекричал он шум.

Сосиска залез под ближайший верстак и извлек стеклянную бутыль объемом с кварту[32], полную прозрачной жидкости, осторожно подтолкнул к Пиджаку, потом вернулся к генератору и стал всматриваться внутрь.

— Эта хренотень отрубается каждую неделю, — сказал он.

— У Руфуса в Вотч-Хаусес та же беда, — прокричал Пиджак. — Эти проекты строили в один год. Одинаковые квартиры, туалеты, генераторы, всё. Хлам, а не генераторы.

— Но я о своих забочусь.

— Руфус говорит, штука не в генераторах. А в злых духах.

Сосиска хмыкнул, что-то подкрутил, и механизм снизил уровень децибелов до приемлемого.

— Никакие это не чертовы духи.

— Крысы? Может, муравьи?

— Не в это время года. Даже муравьи не такие дураки, чтобы лезть в эту штуковину. Проводка хреновая, вот что. Древняя, как Мафусаил. Да и нахимичили с ней. Тот, кто это собирал, одной рукой дергал себя за причиндалы, а второй — химичил с проводами.

Пиджак снова отпил из бутыли и протянул ее Сосиске, который сделал долгий глоток, вернул сосуд Пиджаку и снова уставился в нутро старой машины.

— Такой придури еще свет не видывал, — сказал он. — В этом здании тридцать две квартиры. Эта штука подает электрический ток только в четыре. И подсоединена к другой. — Он кивнул на второй большой генератор на стене в противоположном конце помещения, отделенный от первого морем забивавшего подвал хлама: старые раковины, кирпичи, метлы, сор, велосипедные запчасти, швабры, туалетные запчасти — и старые деревянные часы с маятником. — Видать, строил кто-то пьяный в дым, раз так их раскидал вместо того, чтобы сделать всего один.

Сосиска снова отпил, поставил бутылку на пол рядом с генератором, сунул длинные руки в механизм и скрутил вместе два провода. Генератор подавился, сперва закашлялся, потом снова запыхтел.

— Мне надо как-то возместить церковные деньги Рождественского клуба, Сосиска.

— Это меньшая из твоих бед.

— Ой, не начинай опять. Мы тут о нешуточных деньгах говорим. Хетти мне никогда не рассказывала, сколько хранится в той рождественской коробчонке. Или где она ее спрятала. Или кто в нее вкладывался. А теперь пастор Го заявляет на голубом глазу, что там три тысячи долларов. Куча народу клянется, что давали деньги.

— Это не считая четырнадцати сотенных, которые подкинул я, — сказал Сосиска.

— Ну очень смешно.

— Ничего удивительного, что ты видишь привидение Хетти, Пиджачок. Я бы тоже струхнул, если бы с меня требовали такую сумму. Тебя обложили со всех сторон. Ты же запер за собой дверь, когда входил? Против меня Димс ничего не имеет, но, не считая детского плача, в мире нет хуже звука, чем когда старик за работой умоляет пощадить его жизнь. Что мешает Димсу ввалиться сюда с пушкой?

— Брось переживать по ерунде, — сказал Пиджак. — Никто за мной не следит. И я разговариваю не с привидением Хетти. Это меня заедает маета, Сосиска. Я разговариваю с маетой. Маета — не привидение. А моджо. Это ведьма. Мозги морочит. Выглядит как человек, но на самом деле не человек. А просто ведьма. Старики на родине только об этом и рассказывали. Ведьма может принять любое обличье. Вот откуда я знаю, что это не моя дорогая Хетти со мной разговаривает. Она никогда так не говорила, не обзывалась идиотом. Это все ведьма.

Сосиска рассмеялся.

— Вот потому я так и не женился. Мой дядюшка Гас женился на такой девахе. Встретил деваху в Тускалузе, а потом расплевался с ее папашей. Одна его корова поела на поле у папаши кукурузу. Он требовал за кукурузу сорок центов. Дядюшка Гас — ни в какую. Жена на него орать, а он все артачился, а потом она померла и навела на него порчу. Такого моджо я в жизни не видывал. Грудина у него раздалась, как курья грудка. По бокам головы волосы разгладились. А на макушке торчал чуб. Чудной на вид стал ниггер. Так и ходил, как петух, до самой смерти.

— Что же он просто не расплатился с ее папашей? — спросил Пиджак.

— А уже поздно было, — сказал Сосиска. — Сорок центов моджо не остановят. Как начнется, тут уже только четыреста. На него, видишь, жена тоже навела маету, как Хетти — на тебя.

— С чего ты взял, что это была Хетти?

— Неважно кто. Надо это развеять. Дядюшка Гас свою порчу развеял, когда взял церковную улитку и мариновал в уксусе семь дней. Тоже можешь попробовать.

— Это у вас в Алабаме так моджо развеивают, — сказал Пиджак. — Прошлый век. В Южной Каролине кладешь вилку под подушку и расставляешь ведра воды на кухне. Этим любую ведьму шуганешь.

— Не-а, — сказал Сосиска. — Обмакни собачий зуб в кукурузную кашу и носи на шее.

— Не-а. Взойди на холм с руками за головой.

— Сунь ладонь в банку кленового сиропа.

— Брось за порог посевную кукурузу и шелуху от фасоли.

— Десять раз перешагни через шест задом наперед.

— Проглоти три камешка…

Так они разорялись несколько минут, меряясь способами прогнать ведьм, обсуждая моджо, пока вокруг кипела современная жизнь величайшей метрополии в мире. На земле ревели бруклинские автомобили. В ратуше в двадцати кварталах от них президент Бруклинского боро принимал Нила Армстронга — первого человека на Луне. Во Флашинге, что в Квинсе, «Нью-Йорк Метс», бывшие бейсбольные мальчики для битья, а теперь — звезды, разогревались перед игрой на стадионе «Ши» под взглядами телекамер и пятидесяти шести тысяч человек на трибунах. В манхэттенском Верхнем Вест-Сайде Белла Абзуг, эксцентричная еврейская конгрессвумен, обсуждала со спонсорами баллотирование в президенты. Тем временем два старика в подвале хлестали самогон и состязались в моджо:

— Никогда не отворачивайся, когда мимо скачет лошадь…

— Брось дохлую мышь на красный коврик.

— В четверг подари зазнобе зонтик.

— Подуй на зеркало и обойди с ним дерево десять раз…

Они дошли до способа, который велел ставить керосиновую лампу в каждое окно каждого второго дома на четвертый четверг каждого месяца, когда генератор, словно сам по себе, дико взревел, печально икнул, поперхнулся и издох.

В подвале наступили сумерки, свет затух и погас бы совсем, если бы не второй генератор, что бурчал дальше, питая единственную лампочку в дальнем углу подвала. Она сияла ярко, как и знак выхода над дверью, через которую вошел Пиджак, плотно закрыв ее за собой.

— Ну, молодец, — проворчал Сосиска в почти кромешной тьме. — Принес с собой ведьм, сглазил мне тут всю машинерию.

Он присел, пошарил в генераторе, что-то подкрутил. Генератор жалко закашлялся, заикнулся и снова заворчал. Загорелся свет.

Пиджак недоуменно уставился на генератор. Тот ревел громко как никогда, на необычной скорости, дребезжа так, что Сосиске пришлось перекрикивать во все горло.

— Кажись, закоротило, — переорал он рев. Пиджак кивнул.

— Но если он подсоединен к четырем квартирам наверху, — заорал он, — чего здесь-то свет погас?

— Что?

— Забудь, — крикнул он. — Мне пора на работу. Где моя судейская форма?

— Что?

Пиджак показал на ревущий генератор. Сосиска присел и подкрутил настройки, рев снизился на децибел. С корточек тот повторил:

— Что?

— Я снова берусь за бейсбол, — сказал Пиджак. — Мне нужна судейская форма, помнишь? Я знаю, что она где-то у тебя.

— На кой черт она тебе сдалась? У нас нет подающего. Наш звездный подающий остался без уха. И точит зуб на тебя.

Пиджак, снова раздраженный, отпил еще «Кинг-Конга».

— Просто дай ее сюда, и все.

— Она там же, где ты ее оставил, — сказал Сосиска, забирая бутылку и кивая на кладовку в дальнем углу. Пиджак осмотрел гору мусора, громоздящуюся между ним и кладовкой. Опустил глаза на свой клетчатый пиджак.

— Пока буду пробираться, весь изгваздаюсь.

Сосиска цыкнул зубом, отдал бутылку Пиджаку и исчез под какофонию барахла. Несколько лязгов, кряхтений, пинков и тычков спустя он вернулся с черным пластиковым мешком и бросил его на пол.

Тут генератор издал ужасный грохот, кашлянул, икнул, заискрил и снова сдох. А следом сдох и второй.

В этот раз подвал погрузился в полную тьму, не считая знака «Выход» над дверью. Дверью, которая — чего никто из них не заметил — теперь была приоткрытой.

— Твою-то маму, — сказал в тишине Сосиска. — Видать, этот закоротил тот. Подай-ка фонарик, Пиджачок.

— Не то чтобы я его обычно с собой ношу, Сосиска.

— Стой на месте. Я гляну генератор на той стороне.

Залязгало сильнее, пока Сосиска пробирался к другой стене подвала. Пиджак беспечно отпил свой «Конг», нащупал ногами ящик и присел.

Никто из них не увидел высокую фигуру в косухе, проскользнувшую через дверь под знаком «Выход».

— У тебя так каждый раз? — спросил в тишине Пиджак.

— Так — никогда, — сказал Сосиска с другого конца. — Знамо дело, когда ты призываешь ведьм и все прочее… — Пиджак слышал, как он ругается и кряхтит, потом расслышал шорох у двери и бросил взгляд. В свете знака он увидел — или подумал, что увидел, — движение тени.

— Сосиска, кажись, тут кто-то…

— Готово! — позвал Сосиска. — Так-с. За генератором, где ты сейчас есть, находится щиток. Зайди за генератор и щелкни, когда я тебе скажу. Тогда свет вернется.

— Чем щелкнуть-то?

— Переключателем. За генератором, у которого ты стоишь. Пощупай там у генератора и щелкни, — сказал Сосиска. — Тогда заведутся сразу оба.

— Я же ничего не понимаю в переключателях.

— Поживей, Пиджачок. Наверху тридцать две квартиры. Негры готовят капусту и яичницу и собираются на работу. Там нет ничего сложного, Пиджачок. Просто зайди за генератор. Подними руку и найди толстый кабель, который из него выходит. Следуй за кабелем до стены. Найдешь там ящик. Открой ящик и один раз включи и выключи переключатель.

— Если ты не против, я бы лучше поджарил те мозги, что у меня еще остались, вискарем, — ответил Пиджак. — Ни черта ж не видно. Плюс еще тут кто-то…

— Делай давай, пока дурни сверху не примчались поднимать скандал!

— Да я ничего не понимаю в щитках.

— Там током не ударит, — сорвался Сосиска, стараясь скрыть нетерпение. — Все заземлено. В том генераторе двести сорок вольт. В этом — двести двадцать. — Он помолчал, потом добавил: — Или наоборот?

— Ты уж определись.

— Просто иди и щелкни этим растреклятым выключателем, будь добр. Не о чем переживать, Пиджачок. Предохранитель — с моей стороны. Весь ток — с моей стороны. А не там, где ты.

— Если все с твоей стороны, то, может, у себя и переключишь?

— Окстись, ниггер! И поторопись, пока негры не прибежали и не принялись орать — или того хуже, звонить жилищникам.

— Ладно-ладно, — раздраженно сказал Пиджак. Нащупал в темноте генератор, провел рукой по стенке за ним, пока пальцы не нашли толстый провод. Схватился за провод, прошел по нему до стены и обернулся, чтобы обратиться к Сосиске, и тут снова заметил, как тень человека пересекает свет от знака «Выход» и движется на середину комнаты. В этот раз Пиджак не сомневался.

— Сосиска?

— Включай давай.

— Тут кто-то…

— Ты включишь или нет?

— Ладно-ладно. Что там надо делать с проводом?

— Забудь про провод. Он тебе не нужен. Щелкай выключателем.

— Точно провод не нужен? Отсоединенный такой?

Со стороны Сосиски последовала долгая пауза.

— Я что, забыл его перевязать? — пробормотал он.

— Что перевязать?

— Провод.

— Их тут два.

— Провода или ящика?

— И тех и других.

— Сейчас этим голову не забивай, — крикнул Сосиска, теряя терпение. — Просто найди ящик. Любой. Щелкни выключателем в любом ящике, в каком нащупаешь, и проследи, чтобы провод не касался генератора. Я тут придерживаю открытой дверцу генератора. Долго я ее не удержу, Пиджачок. Она тяжеленная. На пружине.

— Но провод…

— Забудь ты про провод. Я же говорю, все заземлено.

— Что значит «заземлено»?

— Ниггер, тебе еще урок математики и марширующий оркестр не нужен? Просто щелкни долбаным выключателем! Я все налажу, когда загорится свет. Поживее, пока весь дом не сбежался на расправу!

Пиджак выбрал ближайший ящик. Открыл и пощупал внутри. Там было два переключателя. Не зная, что делать, он положил оголенный провод на генератор и рванул оба. Что-то заискрило, крякнуло, а потом визгливо взвыл человек. Когда раскочегарился рев генератора и вернулся свет, Пиджак увидел, как в воздух подлетают два ботинка.

С другого конца подвала подошел рассерженный Сосиска, матерясь на ходу и грохоча по горам верстаков, шлакоблоков, раковин и велосипедных запчастей.

— Ну ты чего, Пиджачок? Так трудно переключателем щелкнуть?

И тут молча замер и уставился распахнутыми глазами на что-то посреди пола. Пиджак перебрался через хлам со своей стороны, и оба встали над Эрлом, стрелком Банча. Он лежал навзничь, без дыхания, в черной косухе, опаленной там, где через него прошло электричество. На запястье торчали блестящие часы с разбитым стеклом, а рука крепко сжимала револьвер.

— Господи боже, — сказал Сосиска. — Это ж тот хмырь с праздника в честь Супа. Как он так скоро вернулся? Я думал, его унесли к хренам подальше.

Пиджак уставился на дворника.

— Он помер?

Сосиска присел, поискал на шее Эрла пульс.

— Пока живой, — сказал он.

— Он бы и носа сюда не казал, если бы ему дали выпить бренди, вместо того чтобы позволить Супу отоварить той бутылкой его по голове. Вызовем полицию?

— Ни за что, Пиджак. Жилконтора все повесит на меня.

— Ты же ничего не сделал.

— Подумаешь. Как карта ни ляжет, а если полиция нагрянет в жилконтору, значит, им придется писать заявление. А значит, им придется работать, а не просто дрыхнуть и чаи гонять. Любого, кто их потревожит, мигом спроваживают на выход. Я останусь без работы.

Он посмотрел на Эрла.

— Надо его убрать, Пиджачок. Давай его вынесем.

— Не буду я его трогать.

— Зачем, по-твоему, он сюда приперся? Азбуке тебя учить? Он тут шныряет с пистолетом. Это его на тебя науськал Димс.

— Димс — пацан, Сосиска. А это — мужик. Плюс у малыша Димса денег не хватит, чтобы кого-то нанимать.

— Малыш Димс рассекает на «файрберде»[33].

— Правда? Боже. А мальчишка ушлый, надо же!

— Черт возьми, Пиджачок, я сейчас возьму свою бейсбольную биту и прогоню тебя в эту самую чертову дверь! Притащил мне проблем! Теперь его надо выносить! И ты мне поможешь!

— Ладно-ладно. Нечего так разоряться.

Но Сосиска уже пришел в движение. Выволок из кучи хлама посреди пола четырехколесную тележку, подкатил к Эрлу, а потом, присев, снова проверил его пульс.

— Меня этот генератор уже бил током, — сказал он. — Он придет в себя не сразу, но будет в порядке. А пока пусть проваливает отсюда к дьяволу.

Они взялись за дело.

Через двадцать минут Эрл очнулся в подворотне за семнадцатым корпусом. Он лежал на спине. От обожженной косухи воняло сгоревшими волосами. Руки до того болели, что он испугался, что сломал сразу обе. Голова — с шишкой на месте, где его вырубила бутылка, — гудела так, словно ее долбили отбойным молотком. Он поднял правую руку — отчего в плечо стрельнула боль — и посмотрел на часы. Стекло разбито. Часы сдохли. Он пошевелил левой рукой, убедился, что она слушается, и достал из левого кармана пистолет. Отметил, что все патроны из него вытряхнули. Сунул обратно в карман и сел. Ступни промокли. Как и ноги. Он обмочился. Посмотрел на небо и окна над головой. Он не видел, чтобы на него глазели люди, но по положению солнца знал, что день в разгаре. Эрл опаздывал. В полдень ему полагалось забрать вчерашнюю выручку у уличных дилеров Банча в Бед-Стее.

Он медленно поднялся на ноги, пока ныл каждый мускул, и вдоль стеночки поковылял к близлежащей станции Сильвер-стрит. Казалось, что он того гляди рассыплется, но, приходя в себя, он шевелился все быстрее, попутно высматривая великана, который спровадил его этим утром. Нужно было добраться до Бед-Стея, чтобы собрать наличку для Банча, а потом направляться домой к боссу. Меньшее, что он теперь мог, — явиться с баблом. Может, хоть за это босс его не убьет.

13. Деревенская девчонка

Элефанти и Губернатор сидели в гостиной скромного двухквартирного кирпичного дома Губернатора в районе Моррис-Хайтс — тихом анклаве многоквартирников под сенью лиственных деревьев среди умирающей округи, — когда дверь распахнулась и в комнату сунулась швабра, а следом — привлекательная женщина с ведром на колесиках, полным мыльной воды. Головы она не поднимала и оттирала пол с такими скоростью и напором, что не сразу заметила двух мужчин. Элефанти сидел в кресле-качалке спиной к двери. Старик — на диване. Женщина мазнула шваброй слева направо, задела кресло-качалку и тут увидела ногу. Удивленно взглянула на Элефанти, глубоко зарделась, а Элефанти в этот миг узрел свое будущее.

Это была грузная женщина, немолодая, но с нежным лицом, которое не могло спрятать лучащейся скромности, и с большими карими глазами, которые сейчас удивленно моргали. Русые волосы она собрала в пучок, а под славным ртом расположился длинный милый подбородок с ямочкой. Хоть и плотная, она была высокой и стройной, с длинной шеей, и слегка сутулилась, словно скрывая рост. Ноги под подолом зеленого платья были босыми.

— Ой. Я просто пришла убраться. — Она быстро попятилась из комнаты и хлопнула дверью. Элефанти слышал, как ее шаги удаляются в конец квартиры.

— Прости, — сказал Губернатор. — Это моя девица, Мелисса. Она живет внизу.

Элефанти кивнул. Он видел Мелиссу недолго, но достаточно. Дело решили, думал он потом, именно босые ноги. Без обуви. Какая красота. Сельская красота. Та самая, о которой он всегда мечтал. Ему нравились грузные женщины. И еще такая скромница. Это он разглядел сразу. По тому, как она двигалась — с легкой нескладностью, повесив голову на длинной шее, пряча миленькое личико от происходящего. В этот миг он почувствовал, как внутренняя частичка его туго стянутого сердца расслабилась, и точно понял беду Губернатора. Он сомневался, что у скромной красавицы имелась хватка для управления пекарней, не говоря уже о делах Губернатора в связи с той штукой, которую он хотел разменять на доллары. «Такой женщине следует управлять сельским магазином, — представил он себе мечтательно. — Со мной вдвоем».

Он выкинул эту мысль из головы, когда заметил, что Губернатор следит за ним с легкой улыбочкой на морщинистом лице. Весь день они провели вместе. Старик был радушен. Принял Элефанти как закадычного друга. Лавка бейглов находилась всего в паре кварталов от дома, и, несмотря на хрип в груди и слабое здоровье, Губернатор настоял на том, чтобы туда сходить. С гордостью показал Элефанти все предприятие: большой ресторанный зал, витрины, множество покупателей. Показал гараж сзади, где стояли два грузовика доставки, и, наконец, оставшуюся напоследок кухню, где как раз заканчивали работу два пуэрто-риканских повара. «Начинаем мы в два ночи, — объяснял Губернатор. — К четырем тридцати бейглы уже расходятся с пылу с жару. К девяти мы продаем восемьсот бейглов. В день иногда доходит до пары тысяч, — гордо сказал он. — Не только у нас. Мы развозим по кафе во всем Бронксе».

Элефанти впечатлился. Не пекарня, а целая фабрика. Но теперь оба вернулись в двухквартирный дом Губернатора — в верхнюю квартиру, где жил он, пока прелестная дочурка жила в своей квартире ниже, — и Элефанти был готов к серьезному разговору. Один взгляд на дочь открыл ему все, что требовалось знать: если Губернатор и говорит начистоту, толкового плана у него нет.

— Дело, конечно, не мое, — сказал Элефанти, — но твоя дочь что-нибудь знает о… том, ради чего я пришел?

— Иисусе Христе, нет, конечно.

— А зятя у тебя нет?

Губернатор пожал плечами.

— Молодежь нынче живет как хочет, что я в этом понимаю. В былые деньки ирландское поверье гласило, что морские котики на пляжах Ирландии — на самом деле молодые принцы в самом соку, которые вышли из своей шкуры, чтобы стать котиками и жениться на прекрасных русалках. По-моему, она дожидается морского котика.

Элефанти промолчал.

Губернатор вдруг как будто обессилел и обмяк на спинке дивана, закинул голову к потолку.

— Сына у меня нет. Она моя наследница, единственная. Если я ей все расскажу, ума она не лишится, но в деле только напортачит. Не хочу, чтобы она участвовала.

Старик казался неунывающим человеком, но по тону этих слов Элефанти понял, что сейчас открыты все возможности взять дело в свои руки и выгадать себе цену получше — если байка старика вообще чего-то стоит. Губернатор выдохся. Небольшая прогулка до пекарни и экскурсия оставили его без сил.

— Я малость уморился, отдохну на диване, — сказал он. — Но говорить еще могу. Можно начинать.

— Хорошо, потому что я толком не знаю, что ты продаешь.

— Сейчас узнаешь.

— Ну так говори. Это твой праздник. Я уже поспрашивал. Остались приятели папаши, которые тебя помнят. Мать говорит, он тебе доверял, и вы действительно общались. Так что я выяснил, что ты свой. Но у тебя тут отличное предприятие. Это не пекарня. А целая фабрика. Чистое дело. Приносит доход. Зачем подставляться и валять дурака, если уже сейчас считаешь хорошие гинеи? Сколько еще денег тебе нужно?

Губернатор улыбнулся, потом снова закашлялся, достал платок и сплюнул в него. Элефанти видел: сплюнул Губернатор столько, что придется сложить платок пополам, чтобы пользоваться им дальше. «Этот ирландский пайсан[34], — подумал он, — не мощнее, чем выставляется».

Вместо ответа на вопрос старик снова откинул голову на спинку и сказал:

— Этот домик и пекарню я приобрел в сорок седьмом. Ну, вернее, пекарню приобрела жена. Я в том году сидел в тюрьме с твоим отцом. Вот как она нам досталась. Я отложил деньжат. Как они мне перепали, не суть, но сумма была круглая. Пока я мотал срок, оплошал и сказал жене, где они лежат. Однажды она меня навещает и говорит: «Знаешь что? Помнишь ту старую еврейскую пару с пекарней на Гран-Конкорсе? Они продали ее мне задешево. Хотели побыстрее сбыть с рук». Сказала, дескать, не смогла дозвониться до меня, чтобы спросить разрешения. Просто взяла и согласилась. Купила все чертово здание с потрохами. На мою заначку.

Он улыбнулся воспоминанию.

— Рассказала мне об этом в зале для посетителей. Уж я ей устроил. Так вспылил, что охранникам пришлось меня заковать, чтоб я ей шею не свернул. Прошло несколько недель, прежде чем она мне хотя бы написала. А что мне оставалось? Я сижу в каталажке. Она просаживает все наши деньги до пенни — на бейглы. Я был потрясен. Зол как черт.

Он с тоскливым видом уставился в потолок.

— А твоему отцу смешно было. Сказал: «Это разве деньги на ветер?» Я ему: «А мне почем знать? Там сплошь ниггеры и итальяшки».

Он мне: «Они тоже едят бейглы. Напиши жене и извинись».

Я написал, видит бог, и она меня простила. И я по сей день благодарю ее за то, что она купила это место. Благодарил бы. Будь она здесь.

— Когда она скончалась?

— А, уже… я и со счета сбился. — Он вздохнул, потом тихо затянул:

Двадцать лет растем,

Двадцать лет цветем,

Двадцать угасаем,

Двадцать умираем.

Элефанти заметил, что смягчился, — смягчилась та внутренняя частичка, которую он никогда не показывал миру, которая ослабла, когда вошла со шваброй дочь старика.

— Значит, после этого у тебя осталась чистая совесть? Или только дурные воспоминания?

Губернатор еще недолго таращился в потолок. Казалось, его взгляд прикован к чему-то далекому.

— Она дожила до того, чтобы встретить меня из тюрьмы. Они с моей Мелиссой построили целый бизнес, пока я сидел. Через три года после того, как я вышел, жена заболела, а теперь я и сам малехо занемог.

«Занемог?» — подумал Элефанти. Да судя по виду, старик был готов в любой момент двинуть кони.

— К счастью, Мелисса готова продолжить дело, — сказал Губернатор. — Хорошая девица. С ней бизнес полетит. Мне с ней повезло.

— Тем больше причин не втягивать ее в неприятности.

— Потому и появился ты, Сесил.

Слон кивнул, чувствуя себя неловко. Это имя застало его врасплох. Так его не называли много лет. «Сесил» — детское прозвище от отца. На самом деле его звали Томмазо, или Томас. Свое второе имя он перенял у отца. «Сесил» — отцовская выдумка. Откуда это имя взялось и почему папаша его выбрал, Слон так и не узнал. Это было не просто ласкательное прозвище; это был знак, что отцу и сыну нужно поговорить наедине. В свой последний год папаня, все еще занимаясь делами, не вставал с постели, и в спальне часто бывали люди — те, кто работал в вагоне, на стройках и на складе. Когда старик говорил «Сесил», это означало важное дело, частное и что его нужно обсудить, когда все уйдут. То, что Губернатор знал об этом имени, еще больше доказывало надежность ирландца — а также, угрюмо думал Элефанти, налагало ответственность. Ему не хотелось нести ответственность за этого старикана. Ему хватало своей.

Губернатор долго разглядывал Слона, потом поддался своей усталости. Сдвинулся, положил ноги на диван и вытянулся, опустив руку на лоб. Вторую поднял и показал пальцем на стол за спиной Элефанти.

— Передай со стола ручку и бумагу, будь так добр. Они на видном месте.

Элефанти подчинился. Губернатор что-то черкнул, сложил листок и вернул Элефанти.

— Пока не открывай, — сказал он.

— Мне за тебя еще и бюллетени на выборах вбросить?

Старик улыбнулся.

— Смотри на меня и учись, что бывает в нашей игре с такими старперами, как я. К твоему сведению, со временем устаешь. Твой отец это понимал.

— Расскажи о моем папане, — сказал Элефанти. — О чем он любил поговорить?

— Пытаешься меня подловить, — тихо рассмеялся ирландец. — Твой отец играл в шашки и говорил шесть слов в день. Но если и говорил, то пять из них были о тебе.

— Эту сторону он мне нечасто показывал, — сказал Элефанти. — Из тюрьмы он вернулся уже после инфаркта. Так что говорил с трудом. Много времени проводил в постели. В те дни он не жил, а выживал. Поддерживал дела в вагоне, работал на семь… — Он осекся. — Работал на клиентов.

Губернатор кивнул.

— Сам я никогда не работал на Пять семей.

— Почему нет?

— Истинный ирландец знает, что однажды мир разобьет тебе сердце.

— Это что значит?

— Мне нравится дышать, сынок. Многих моих знакомых, работавших на семьи, через финишную черту перетаскивали по кускам. Твой отец — из редких людей, кто умер в постели.

— Он никогда не доверял им до конца, — сказал Элефанти.

— Почему?

— Много почему. Мы с севера Италии. Они — с юга. Я был молодой и глупый. Он не верил, что я долго протяну, когда меня примут в семью. Так что отвлекал работой в доке. Отдавал приказы. Я им следовал. Так у нас было заведено. И до тюрьмы, и после. Он был кукловодом, я — куклой. Работать в вагоне, перевозить товар, доставить туда, доставить сюда, припрятать это, дать на лапу такому, дать на лапу сякому. Сполна платить своим. Держать рот на замке. Вот и вся премудрость. Но он всегда одной ногой стоял в других областях: стройка, ростовщичество понемногу, даже какое-то время садоводство. У нас всегда имелись интересы на стороне.

— У вас имелись другие интересы, потому что твой отец не доверял семьям.

— Доверял. Просто проверял.

— Потому что?..

— Потому что тому, кто не доверяет сам, доверять нельзя.

Губернатор улыбнулся.

— Вот почему ты тот, кто нужен для работы.

Он лежал с таким довольным видом, что Элефанти не выдержал:

— Если готовишь очередную песню, то не старайся. Я всю дорогу в машине слушал по радио кузена Брюси. Он ставил Фрэнки Валли. Лучше него не поет никто.

Старик посмеялся, потом поднял хрупкую руку и показал на бумажку в кулаке Элефанти.

— Читай.

Элефанти развернул листок и прочел: «Тому, кто не доверяет сам, доверять нельзя».

— Я хорошо знал твоего отца, — серьезно сказал Губернатор. — Так, как никого не знал.

Элефанти не придумал, что ответить.

— А вот теперь я спою, — бодро добавил Губернатор. — Причем лучше Фрэнки Валли.

И рассказал все.

* * *

Когда тем вечером Элефанти на своем «линкольне» ехал домой через Мэйджор-Диган, все еще со сложенной бумажкой в кармане рубашки, у него кружилась голова. Он думал не о том, что поведал Губернатор, а о женщине сельского вида, которая вошла и тут же ретировалась с извинениями. Скромная красивая ирландка. Свежа, как весна. По его подсчетам, помоложе его, тридцать пять или около того, не слишком стара для брака. Она казалась чересчур скромной — он удивлялся, как такой робкий человек может вести бизнес. «С другой стороны, — думал он, — я еще не видел ее в деле. Может, она как я. На работе деловая, суровая и жесткая, но дома, по ночам, плачется звездам о любви и компаньоне».

«А может, я болван, — подумал он горько. — Просто изнывающее сердце — в целом городе изнывающих сердец. Да уж».

Он свернул на съезд, на шоссе Рузвельта, потом пролетел по восточной стороне Манхэттена к Бруклинскому мосту. Ему нравилось водить. В это время мысли могли блуждать, а замешательство — утихнуть. Было еще только полпятого, дороги оставались свободными. Он включил радио, и музыка вернула его к реальности. Он окинул взглядом Ист-Ривер, посмотрел на череду идущих баржей. Кое-какие он знал. Одни ходили с честными капитанами, которые гнушались черным товаром. Не возьмут на борт краденое колесо, даже если выложишь тысячу баксов. Другими командовали бестолковые идиоты, которые выкинут все принципы в окошко по цене чашки кофе. Первый тип — честные до неприличия. Просто не могут иначе. Второй тип — прирожденные мошенники.

«Кто из них я? — спросил он себя. — Хороший я или плохой?» — думал он, лавируя на дороге в «линкольне». Подумал о том, чтобы вовсе выйти из игры. Давняя мечта. Накопил он достаточно. Достаточно на жизнь. Ведь этого хотел папаня, верно? Можно продать два доходных дома в Бенсонхерсте, сбыть вагон Рэю с Кони-Айленда и уйти раз и навсегда. «И чем заняться? Работать в пекарне?» Самому не верилось, что его посетила эта мысль. Дочка Губернатора его еще толком и не знает, а он уже навострился к ней на кухню. Элефанти представил себя через десять лет: толстый муженек в поварской форме, раскатывает в три утра тесто и ставит в печку.

С другой стороны, в чем смысл жизни? Семья. Любовь. Эта женщина беспокоится о своем отце. Предана семье. Он понимал ее чувство. Оно немало о ней говорило.

Перед уходом он перебросился с ней парой слов. После их беседы Губернатор заснул на диване, и Элефанти спустился один. Она направлялась наверх к отцу и столкнулась с ним. Видимо, услышала, как он уходит, и решила проведать старика. Так бы поступил он сам. Проверить, что отец еще дышит, убедиться, что незнакомец — не какой-нибудь бандюган из прошлых лет, заявившийся свести счеты. Это тоже много говорило о ней. Застенчивая, но явно не чересчур и не глупая. И не из пугливых.

Они встретились в прихожей у двери. Проговорили минут двадцать. Она тут же раскрылась и разоткровенничалась. Ему доверял ее отец. А значит, доверяла и она.

— Я справляюсь, — ответила она на вопрос, каково руководить пекарней в одиночку. Он пошутил насчет того, как она ворвалась в комнату с ведром и шваброй наголо, будто с копьем. Она рассмеялась и ответила: — А, вы об этом. Просто папочка у себя убирается как детсадовец.

— Ну, он уже свое отработал.

— Да, но он оставляет после себя такой бардак и отключается так легко.

— У меня легкие отключаются, когда я автобус догоняю.

Она снова рассмеялась и раскрылась еще больше, и последовавший разговор доказал, что за нежной внешностью прячутся качества в духе ее отца: жизнерадостность, юмор, но с твердостью и остроумием, которые показались Элефанти привлекательными. Они легко нашли общий язык. Она знала, что он пришел по важному делу. Знала, что их отцы были близкими друзьями. И все же он замечал осторожность. Аккуратно ее прощупывал. Такая у него работа, с горечью думал он, — работа чертова контрабандиста среди презренных наркодилеров вроде Джо Пека и убийц вроде Вика Горвино: находить чужие слабости. Тогда же он почувствовал, как и она прощупывает его. Чувствовал, как она его просчитывает и надавливает — аккуратно — ради информации. Как он ни старался, а не смог сдержаться, не смог помешать ей разглядеть ту частичку, какую никогда не видело большинство: хоть он тверд и суров внешне и с ним не забалуешь, — может, даже чересчур итальянец в манерах и речи, — внутри он все же несет тяжкий груз ответственности за свою мать и за тех, о ком переживает с той добротой, которую безопаснее скрывать. Ему доверял ее отец. Но почему ему? Почему не брату или свату? Или хотя бы ирландцу? Почему итальянцу? За эти двадцать минут разгорелась война народов между итальянцами и ирландцами, между двумя представителями черных душ Европы, коих оставили ни с чем англичане, французы, немцы, а затем в Америке — большие шишки Манхэттена, евреи, уже забывшие, что они евреи, ирландцы, забывшие, что они ирландцы, англосаксы, забывшие, что они люди, которые на своих собраниях сверхдержав обсуждают будущее и делают деньги, замостили ничтожеств в Бронксе и Бруклине, проложив шоссе и выпотрошив их районы, бросили их на произвол первого пришедшего, эти большие шишки, которые забыли про войну, погромы и жизни тех, кто пережил Первую и Вторую мировые войны, жертвуя кровью и кишками ради их Америки, чтобы они теперь били по рукам с банками, мэрией и штатом и прорубали магистрали посреди процветающих кварталов да пинками гнали в пригороды бессильных обормотов, поверивших в американскую мечту, — и все потому что им, большим шишкам, нужен процент пожирнее. Все это почувствовал Элефанти — или думал, что почувствовал, — стоя с ней у двери. Возникла связь — у мужчины, чей отец скончался, и женщины, чей отец скончается со дня на день, — возникло желание найти свое место, пока они стояли в той теплой прихожей: она — в своем деревенском платье, с работой, оплачивавшей налоги и не привлекавшей копов, Джо Пеков и непростые звонки от непростых людей, которые одной рукой лезут тебе в карман, а второй — отдают честь флагу; и он — ощутивший себя на своем месте, чего не бывало с ним уже годами.

Она легко смеялась, задавала вопросы, забыв о стеснительности, а он молча кивал. Она проговорила все двадцать минут, как будто промелькнувших за секунды, и все это время ему хотелось крикнуть: «Это я морской котик на пляже. Если б ты только узнала меня поближе». Но вместо того оставался покладистым и твердым, вполсилы отмахиваясь от вопросов, притворившись замкнутым и недоверчивым. Она видела его насквозь, он это понимал. Видела ясно. Он чувствовал себя голым. Ей хотелось знать, зачем он приходил. Ей хотелось знать все.

Но знать ей было нельзя.

Так они уговорились. Он, конечно же, согласился на сумасбродный план Губернатора. Отчасти потому, что любил своего отца. Самые сильные чувства отца, как он знал, были связаны с доверием. Любой, кому доверял отец, не мог не быть любящим и хорошим человеком. Никаких сомнений. Если Гвидо Элефанти дал слово тому, кому доверял, то уже его не нарушал. И не заботился о том, что скажут другие. Папаня любил его мать — очевидно, потому что маму можно было назвать кем угодно, но только не типичной бруклинской итальянкой-домохозяйкой, каких много в их квартале: судачат ни о чем, варят канноли, каждое утро послушно сходятся на мессу в церкви Святого Андрея помолиться за искупление грехов своего супруга, а заодно и своих, сокрушаются, что район захватили ниггеры и латиносы, пока их собственные супруги торгуют алкоголем и отстреливают любого, кто косо посмотрит на их азартные игры, аферы на скачках и то, как они вытирают ноги о цветных. Его мать не переживала из-за цветных. Она видела в них просто людей. Переживала она из-за трав, вот и ходила выкапывать их на пустырях в округе — травы, твердила она, и поддерживали жизнь в ее муже дольше, чем кто-либо ожидал. А что до ее сына — она никогда не лезла к Томасу с вопросами; она уважала Элефанти, еще когда он был лишь сосунком, потому что инстинктивно понимала, что ее сын отличается от большинства итальянцев по соседству, должен отличаться, как им с мужем пришлось отличаться, чтобы выжить. За семью она никогда не извинялась. Элефанти есть Элефанти. И не о чем тут говорить. Папаня привел Губернатора в свой мир. И Томас поступил так же. Теперь они напарники. Это дело решенное.

А еще их предприятие манило интригой.

И, понятно, деньгами.

«В деньгах ли дело?» — спрашивал он себя.

Глянул на сложенный листок на соседнем сиденье. Тот листок, что вложил ему в руку Губернатор, пока они говорили о папане.

«Тому, кто не доверяет сам, доверять нельзя».

Сразу за Хьюстон-стрит Элефанти скатился на «линкольне» с шоссе Рузвельта. Впереди маячил силуэт Бруклинского моста. Он снова задумался об их разговоре и о Губернаторовой байке.

— Я схожу с ума, — пробормотал он.

* * *

Дело уже шло к вечеру, и Губернатор засыпал на ходу, когда поведал Элефанти историю о «мыле», которое передал его отцу. Лежа на диване, он говорил в потолок, где неустанно поскрипывал вентилятор:

— Почти тысячу лет в церкви Посещения Девы Марии в Вене, в Австрии, хранились драгоценные сокровища, — начал он. — Манускрипты, подсвечники, потиры. Нам с тобой это все равно что бисер перед свиньями. Вещички для мессы, потир, чтобы испивать кровь нашего Спасителя, подсвечники, все такое. Золотые монеты. И все это делалось на века. Тем вещичкам были сотни лет. Передавались из поколения в поколение. Когда пришла Вторая мировая, церковь все это спрятала от союзников.

Там-то и служил мой младший братец Мэйси. Его туда послали в сорок пятом, во время войны. После войны Америка вывела не все войска, и Мэйси остался. Он был на восемь лет младше меня, лейтенант армии, парень с причудью. Он был, э-эм… — Губернатор подбирал слово. — Неженкой.

— Неженкой? — повторил Элефанти.

— Легкий, как перышко. Нынче таких, наверное, зовут гомиками. Его тянуло к самому прекрасному в жизни. Всегда любил искусство. Даже в детстве. Знал о нем все. Книжки умные читал. Тянуло его к искусству, и все тут. В общем, после войны в городе царила разруха, тут и там патрулировали разные армии, но каким-то образом Мэйси отыскал тайник. Нацистский. В пещере рядом с местечком под названием Альтенбург.

Губернатор помолчал, погрузившись в размышления.

— Я так и не узнал, как Мэйси пронюхал об этой пещере. Но хранились там ценности. И много. И он себе ни в чем не отказывал: брал манускрипты, шкатулочки, украшенные бриллиантами, со вставками из кости. И реликварии.

— Что-что?

— Мне пять раз пришлось прочитать, пока я сам дошел, — сказал Губернатор. — Маленькие ящики наподобие гробов, из золота и серебра. Некоторые отделаны бриллиантами. В них священники хранили украшения, произведения искусства, древности, даже мощи святых. Жирный улов. Военные трофеи, малой. И Мэйси набил себе карманы до отказа.

— Откуда ты знаешь?

— Сам видел. Он хранил их у себя дома.

— Как он перевез все это домой?

Губернатор улыбнулся.

— Котелок у него варил: отправлял сам себе американской военной почтой. По чуть-чуть. Наверное, потому и задержался на службе. Цацки были мелкими. Затем после войны он устроился работать на почту, чтобы перевозить вещички, когда хотел, и никто не поднял шум. Вот так запросто.

Старик посмеялся, и тогда ему пришлось приподняться, чтобы выкашлять мокроту в платок. Закончив, он сложил платок, убрал в карман и продолжил.

— Мне всегда казалось странным, что Мэйси живет не по средствам для почтальона, — признался Губернатор. — У него была квартира в Виллидже размером с поле для регби. Много дорогих вещичек. Я вопросов не задавал. Детей у него не было, так что я решил, что это его дело. Мой папаня на дух не переносил Мэйси. Говорил: «Мэйси любит мальчиков». Я отвечал: «В Святом Андрее служил священник, про кого тоже говорили, что он любит мальчиков». Но папа и слышать ничего не желал. Я тогда был еще пацан, шустрый и малость раздолбай, но уже понимал разницу между больным человеком, который любит детей, и мужчиной с пристрастием к мужчинам. Знал, потому что как раз Мэйси и отговорил меня прибить этого пропитого хлюста с крестом из Святого Андрея, который мерзко обходился с детишками в приходе. Я о нем узнал, когда Мэйси подрос и мы сличили свои воспоминания о нем. Но Мэйси сказал так: «Он больной человек. Не стоит из-за него садиться в тюрьму». Младший брат, а во многом был поумнее меня. И я прислушался — сел не из-за него, а просто так! Даже в тюрьме меня выручал подход Мэйси. Если заходишь на хату, не желая себе проблем на голову, то помни: чем человек занимается на досуге — не твое собачье дело, и все с тобой будет хорошо. Так что я любил Мэйси за то, чему он меня научил. А он мне доверял.

Губернатор вздохнул и потер лоб, пробираясь через воспоминания.

— После войны он долго не прожил. Сперва умерла мама. Потом, через пару лет, до него добрался рак. Рак и разбитое сердце, потому что его, бедолагу, не признавал отец. Под конец жизни он пришел ко мне и сознался во всем. Открыл чулан в своем доме и показал, что у него есть. Представь себе, хранил вещички из пещеры у себя в чулане. Вещички чудесные: Библии с окладами из чистого золота. Древности. Манускрипты в тубусах из золота. Золотые же монеты. Бриллиантовые реликварии с костями давних святых. Он сказал: «Этому всему — тысяча лет». А я: «Да ты же миллионер».

А он: «Я почти ничего не продавал. И так хорошо зарабатывал на почте».

Я ему в глаза рассмеялся. Говорю: «Ну ты бревно».

— Бревно? — переспросил Элефанти.

— Ну, дуралей.

— А.

— А он мне: «Мне не хотелось ничего продавать. Нравилось просто рассматривать».

А я ему: «Мэйси, нехорошо это. Это церковное имущество».

«Церкви плевать на таких, как я», — сказал он.

Ох, сказал — как ножом по сердцу. Я ответил: «Мэйси, мальчик мой. Наша дорогая матушка на небесах сляжет с лихорадкой пред божьим троном, зная, что ты сидишь здесь с краденым у ее Господа и Спасителя. Ей это как ножом по сердцу».

Тут у него навернулись слезы. Говорит: «Тогда мне нужно жить дальше. Может, я придумаю, как что-нибудь вернуть».

Губернатор посмотрел на Элефанти.

— И как есть вернул. О, одну-другую безделушку перед смертью загнал, для поддержания своего образа жизни. Но большую часть вернул. Доставил в Вену так же, как доставил сюда. Отправлял понемногу почтой. Вернул так, чтобы не попадаться. Но одну вещицу так и не вернул.

— Какую?

— Ну, ту, что приглянулась мне. Статуэтку.

— Что за статуэтка?

— Толстушка. Венера Виллендорфская.

Элефанти гадал, не сон ли это. Статуэтка толстушки? У Губернатора как раз такая дочка. Причем красивая. Это какой-то трюк? Совпадение?

— Это что, название мыла? — спросил он.

Губернатор раздраженно хмыкнул.

— Я просто спросил, — сказал Элефанти.

— Мэйси говорил, это самое ценное, что у него есть в коллекции.

— Почему это?

— Не могу ответить. Мэйси знал, а я в этом не соображаю. Она красновато-золотого цвета. Очень маленькая. Из камня. Не больше куска мыла.

— Если она не из золота, почему такая дорогая?

Губернатор вздохнул.

— Ежели речь об искусстве, у меня соображения не больше, чем у куля картошки, сынок. Не знаю я. Я уже сказал, мне и про слово «реликварий» пришлось пять раз прочитать, пока я толком уяснил. Статуэтка лежала в одном из этих самых реликвариев. Крошечный ящичек, как гробик, размером с кусок мыла. Ей тыщи лет. Мэйси сказал, там один ящик стоит целое состояние. Сказал, что толстушка, Венера Виллендорфская, стоит больше всего, что у него есть, вместе взятого.

— Тогда она наверняка обретается в каком-нибудь большом замке в Европе, где на коврике перед дверью надпись на староанглийском, а ему досталась фальшивка. Или настоящая обретается в музее. Почему она не в музее? В музее бы, кстати, догадались, что у них фальшивка.

— Ну и что с того. Сынок, мы с твоим папашей сидели в одной тюрьме с такими сладкоголосыми засранцами, что продали бы лед эскимосу. Эти ребятки обнулят твой банковский счет быстрее, чем муха сядет на говно. Знают больше страховых разводов, банковских афер и карточных фокусов, чем филадельфийский бармен. Сладкие, как тянучка, эти субчики. И тебе любой скажет, что чаще всего треска, которую поймали на крючок или развели, держит рот на замке. Такие новости распускать никто не хочет. Пафосные клоуны в этих твоих музеях ничем не лучше. Ежели у них левак, зачем трубить об этом миру? Пока лох выкладывает шиллинг, чтобы на нее глянуть, кто поймет разницу?

Элефанти молчал, осмысляя все сказанное.

— Думаешь, я тебе мозги пудрю? — спросил Губернатор.

— Может быть. Никогда не спрашивал у брата, почему она такая дорогая?

— Нет, не спрашивал. Просто забрал, пока он не передумал. А потом он умер.

— Венера Виллендорфская. И вправду как название мыла.

— Это не мыло. А толстушка, — настаивал Губернатор.

— Знал я одну толстушку в школе, которая была настоящим сокровищем. Но статуэток в честь нее никто не делал.

— Ну, а эта уместится у тебя на ладони. Я заныкал ее перед тем, как загреметь. Твой отец вышел на два года раньше моего. Я трясся, что ее кто-нибудь найдет, вот и попросил его, чтобы он забрал и придержал для меня. Он сказал, что так и сделал. Значит, она у тебя где-то да есть.

Элефанти поднял руки.

— Клянусь Пресвятой Девой, папаня не говорил, куда ее дел.

— Ни слова?

— Только сказал о твоей дурацкой песенке, насчет божьей ладони.

Губернатор довольно кивнул.

— Ну, это уже что-то.

— Это ничего. Как мне ее искать, если я не знаю, где она или как выглядит?

— Это толстушка.

— Да есть миллион статуй толстушек. У нее на носу горбинка или она круглая, как пузырь? Похожа на лошадь, если профиль повернуть? Голова и живот — это единственное, что в ней заводит? Или она как та фигня, которая получается, когда плещешь краской на холст, а любители искусства слюной исходят? Она кривая на один глаз? Ну?

— Гну. Это толстушка. Ей тыщи лет. И в Европе есть человечек, который отвалит за нее три миллиона долларов налом.

— Это ты уже говорил. Откуда мне знать, что он настроен всерьез?

— Серьезней некуда. Мэйси перед смертью продал ему вещицу-другую. Он рассказал, как с ним связаться, но сам умер, пока я еще досиживал. Из Синг-Синга я никому позвонить не мог. Вот и отложил. Можно закончить в урне на чьем-нибудь кладбище, если свяжешься с тем, кого в жизни не видел и с кем лично дел не имел. До тюрьмы я с ним ни разу не разговаривал. А когда вышел, занедужила жена, надо было ухаживать за ней, и возвращаться на нары мне было не с руки. И вот пару месяцев назад, когда врач мне сказал, что у меня… болезнь одна, я и позвонил этому человечку в Европе, и он еще жив. Я сказал, что я брат Мэйси, и сказал, что у меня есть. Он не поверил, так что я отправил единственную фотографию, какая у меня была. Я старый вор. Слишком бестолковый, чтобы хранить копии. Слава святым, фотография дошла, и тогда пошел другой разговор. Теперь он названивает мне чуть ли не каждую неделю. Говорит, может ее толкнуть. Сперва предлагал четыре миллиона долларов, так я спрашиваю: «Откуда возьмешь такие деньжищи?» Он мне: «Это мое дело. Тебе я предлагаю четыре, потому что продать ее могу за двенадцать. А то и за пятнадцать. Но сперва с тебя доставка». Сказал, что живет в Вене.

Тут я почуял крысу. Чуть не пошел на попятный. Не верил ему. И говорю: «Если ты тот, про кого мне рассказывал братец, тогда вышли мне десять кусков и назови хоть одну вещь, которую братец тебе продал». Так он и сделал. Я не дурак. Не говорил, где живу. Он думает, я живу на Стейтен-Айленде. Такой обратный адрес я написал на конверте с фотографией. Он переслал бабки в банк на Стейтен-Айленде, какой я ему назвал. Эти десять тысяч я вернул и дал согласие.

Но у меня нет сил, чтобы перевезти эту штуку. Теперь мне ее не довезти до Европы. А если бы и мог довезти, не поехал бы в такую даль, чтобы он меня обул или того хуже, а потом прикарманил штуковину и утек. Вот я ему и говорю: «Давай лучше ты к нам, а я тогда уступлю ее за три миллиона долларов. Можешь оставить себе лишний миллион за хлопоты».

Я только языком трепал. Думал, он меня пошлет. Не думал, что ему хватит духу. А он сказал: «Дай подумаю». Через неделю перезванивает и говорит: «Ладно. Я приеду». Тут я и обратился к тебе.

— Далеко же ты загадываешь, мистер. С чего ты взял, что я отдам ее тебе — или ему, — если найду? — спросил Элефанти.

— Потому что ты сын своего отца. Я не пру наобум, сынок. Я о тебе поспрашивал. Видишь ли, мы с твоим папаней — мы знали, кто мы такие. Всегда мелкие сошки. Перевозчики. Никогда не просили себе ни власти, ни неприятностей. Мы перевозили. А этот дядя из Европы, с которым я беседовал, — он умник. Базарит по-грамотному. С акцентом. Заслушаться можно. Умники всегда опережают тебя на шаг. Даже если ты себя мнишь шибко мозговитым, преимущество все равно у них. Потому они и умники. Имеешь дело с умником — лучше тебе быть семи пядей во лбу. Твой папаня всегда говорил, что ты семи пядей во лбу.

Элефанти все обдумал и произнес тихо, почти сам себе:

— Я далеко не умник.

— За три миллиона — будешь.

Губернатор помолчал, потом продолжил:

— Я довел дело, докуда мог. Позвонил ему и сказал: «Забьем стрелку». Он сказал: «Положи ее в ячейку хранения, я приеду и заберу, а тебе оставлю налик». Так мы планировали. Встретимся в Кеннеди. Совершим обмен в ячейке хранения и разбежимся. Конкретно мы не обсуждали, как все провернем, но на ячейку я согласился.

— Тогда договаривайся и иди забирай деньги, господи боже мой.

— Это как, если я не знаю, где статуэтка?

— Знал же, — сказал Элефанти. — Она была у тебя раньше, чем у моего папани.

— Он ее заныкал! — Губернатор помолчал. — Еще раз: она у меня была до тюрьмы. Я не мог рассказать о ней жене. Она и так вложила все мои кровные в чертовы бейглы. Статуэтка находилась в ненадежном тайнике. Пока мы чалились в Синг-Синге, я рассказал твоему папане, где она. Он вышел за два года до меня. Согласился забрать ее и придержать. Я ему сказал: «После того как я выйду и обстановка остынет, я за ней приду. И ты получишь свою долю». Он сказал: «Идет». Но перед тем как выйти, он перенес в тюрьме инфаркт, и больше я его не видел. Пытался передать ему весточку в тюремный лазарет, но его отпустили раньше, чем у меня получилось. Его отпустили после инфаркта. Он сам передал мне весточку со свободы. Послал письмо. Там говорилось: «Не парься. Я забрал твою шкатулку. Она в безопасности и в Божьей ладони, как в той песенке, которую ты любил петь». Так что получить он ее получил. И я знаю, что он ее где-то спрятал.

— В Божьей ладони? Что это значит?

— Не знаю я. Просто написано — «в Божьей ладони».

— Тогда ты что-то перепутал. Папаша не мог написать такое письмо. Он никогда не ходил в церковь.

— Вы разве не католики?

— Мать меня таскала в церковь Святого Августина, пока я не вырос и не бросил. Но отец туда ногой не ступал. До самой смерти не ступал ногой в церковь. Мы провели похороны. Только тогда он попал в церковь.

— Может, он спрятал ее в церкви. Или у себя в гробу.

Элефанти задумался. Мать говорила, что хочет эксгумировать отца, чтобы самой лечь в ту же могилу. И Джо Пек обещал заняться этим лично. От мысли о том, как этот безмозглый идиот Джо Пек выкапывает останки отца, ворочает труп, роется в карманах парадного костюма, ковыряется в мозгах папочки отверткой, чтобы найти эту толстушку за три миллиона, как ее там по имени, у Элефанти на миг перехватило дыхание. Потом он взял себя в руки и сказал:

— Он бы не оставил ее в церкви. Он не имел дел с церквями. Никому в церквях не доверял. И он не так глуп, чтобы хоронить ее с собой. Не поступил бы он так с матерью.

— Согласен, — сказал Губернатор. — Но есть же у вас склад. Вы же перевозите товары.

— Я осмотрел все склады до единого, что у нас есть. К каким у меня есть доступ.

— А к каким доступа нет?

— Пожалуй, добраться до них можно, — признал Элефанти. — Но на это уйдет время.

— Времени у меня как раз и нет, — сказал Губернатор. — Дядя, который хочет купить, — он ни с кем другим работать не станет. Таким людям не звонят. Они звонят сами. Я тяну время. Сказал, что мне надо обмозговать сделку. Он нервный. Ему не понравится, если появится второй. Я и так думаю, что он на меня наедет. Вот еще причина, почему я хочу, чтобы ты ее у себя раскопал.

«Вот и пожалуйста, — подумал с горечью Элефанти. — У него никого нет. Если большая шишка из Европы хочет долбаный артефакт, который стоит руки и ноги, а единственная преграда между ним и таким баблом — это пекарь и его дочка… что ж».

— Ты же вроде сказал ему, что ты на Стейтен-Айленде, — ответил Элефанти.

— Такие, если захотят, всегда тебя найдут, — сказал Губернатор. — С другой стороны, он как мой братец Мэйси. Эти люди — они фанатики. Есть пространство для маневра. Я дал ему знать, что, как только запахнет керосином, статуэтка исчезнет навсегда. В унитаз смою. На части распилю. В речку кину. Но еще я думаю о Мелиссе. Так что, когда я пришел к тебе… ну, теперь, зная твоего отца, я чувствую, что в моей команде есть хотя бы один человек, который не кинет.

Элефанти молчал.

«“В моей команде”, — подумал он. — Как это, черт возьми, я уже попал в его команду?»

Губернатор привстал на диване, неловко изогнул спину, залез под диван и достал конверт.

— И еще кое-что, — сказал он и передал конверт Элефанти.

Тот мгновенно узнал болезненные каракули отцовского почерка, под конец жизни ставшего скачущим и крупным. Письмо было адресовано Губернатору.

— Где ты это взял?

— Твой папаня прислал, пока я досиживал.

Элефанти открыл конверт. Внутри была простая визитка с фотографией старых козовских доков, около сороковых, со знакомой статуей Свободы в отдалении. Сзади было приклеено традиционное ирландское напутствие — очевидно, вырезанное из книжки или газеты:

Пусть дорога встречает тебя.

Пусть ветер всегда будет в спину.

Пусть солнце греет твое лицо,

Мягкие дожди оросят твои поля.

И до нашей новой встречи

Пусть Господь хранит тебя в Своей ладони.

Рядом был рисунок коробочки, сделанный отцовской рукой. Внутри коробочки — грубовато намалеванная дровяная плита с поленьями, с крестом над ней. У коробочки было пять сторон; с одной стороны — схематичный человечек посреди кружка, с вытянутыми ручками.

— Если бы не его почерк, в жизни бы не поверил, что это он нарисовал, — сказал Элефанти.

— Что-нибудь узнаешь?

— Нет.

— Это ирландское благословение.

— Уж об этом я догадался, — сказал Элефанти. — Но что за топка и дрова?

— У вас нет склада с чем-нибудь похожим? — спросил Губернатор.

— Нет. Коробка может быть чем угодно. Гараж. Дом. Ящик из-под молока. Хижина в лесу. Может быть где угодно.

— Да, может, — сказал Губернатор. — Но куда бы поехал Гвидо Элефанти?

Перед ответом Элефанти надолго задумался.

— Мой отец, — сказал он сухо, — никогда и никуда не ездил. Ни разу не удалялся от района Коз дальше трех кварталов. Едва ли. Он и ходил-то с трудом. А если и ходил, то недалеко. Может, время от времени в магазин в Бэй-Ридже, где продаются продукты из Генуи. Было на Третьей авеню местечко с генуэзскими товарами — фокаччей, сыром в основном из Старого Света, — но он туда почти не выбирался.

— Откуда знаешь?

— Я тебе говорю — никуда он не ходил. Время от времени — в вагон. На склад — редко. Может, за всю свою жизнь я раза три видел, как он туда ступал. Это я следил за складом, а не он.

— Что у вас еще есть в округе?

— Ничего. Только негритянская застройка. Метро. Заброшки. И все.

Губернатор странно на него смотрел.

— Уверен?

— Уверен.

— Где-то шкатулка да есть. Как пить дать, торчит где-нибудь, как палец слепого сапожника. Куда-то ее твой папаня дел.

— Мне откуда знать куда?

Губернатор зевнул.

— Он же твой отец, — сонно ответил он. — Сын своего отца знает.

Элефанти долго разглядывал бумажку в руках. Хотелось сказать: «Но ты не сын моего отца. Ты не знаешь, какой он был трудный человек. С ним было невозможно говорить». Но вслух сказал только:

— Будет непросто.

Взглянул на Губернатора. Элефанти говорил сам с собой. Старик заснул. Как можно тише Элефанти поднялся с качалки, вышел за дверь и молча выскользнул в прихожую, как раз когда Мелисса собиралась наверх.

14. Крыса

Банч сидел в столовой в Бед-Стее и жевал куриное крылышко. На столе была тарелка с горой куриных крылышек и блюдце с соусом барбекю. Он показал на них сидевшему напротив парню.

— Угощайся, юный брат.

Лампочка, правая рука Димса Клеменса, запустил руку в крылышки, поймал сразу два и макнул их в соус. Обсосал нежное мясо с кости и снова потянулся к тарелке.

— Не торопись, бро, — сказал Банч. — Курица никуда не денется.

Лампочка все равно ел жадно — слишком жадно, подумал Банч. Либо пацан голодает, либо уже на игле. Банч склонялся к последнему. Пацан был чертовски тощий и носил длинные рукава, чтобы прятать следы уколов.

Лампочка бросил взгляд в конец стола, где Эрл, оправившийся от болезненного электроразряда в котельной Сосиски, молча черкал в кроссворде — правая рука на перевязи, макушка — в бинтах после попадания бутылки на празднике в честь возвращения Супа. Эрл не поднимал голову.

— Итак, расскажи мне о Димсе, — сказал Банч.

— Что вы хотите знать? — спросил Лампочка.

— Как ему достался флагшток? Это самое проходное место в Козе. Кто там барыжил до того, как пришел Димс?

— Я, кстати, хочу себе двор с флагштоком, — сказал Лампочка. — Если у нас все выгорит.

— А как насчет флагштока тебе в жопу? Я спросил, как он достался Димсу, а не чего ты хочешь.

— Просто говорю, что могу справиться лучше него. И для этого мне нужен флагшток.

— Пацан, ты с кем базаришь, с Санта-Клаусом? Срал я на твои хотелки. Ты пока что ничего не сделал, только условия ставишь и облизываешь свои поганые пальцы после моей курицы.

Лампочка моргнул и начал говорить:

— Когда мы все еще играли в бейсбол, у Димса был старший двоюродный брат Кочет. Кочет начал барыжить первым. Он так зашибал, что мы бросили игру и перешли к нему. Слали к нему покупателей. Торчков с улицы. Белых парней из Нью-Джерси, проезжавших мимо, все дела. Кочета кончил какой-то грабитель. И Димс заступил за него.

— И все? Вы все просто легли под Димса?

— Как бы… он кое-что может, Димс.

— По типу?

— Как бы… первым был парень по имени Марк Бампас. Он теперь трупак.

— И как так вышло? Мирно ушел во сне? С лестницы упал?

— Димс его подставил.

— Как это?

— Ну, Кочета убили, пока мы сидели в колонии. Когда мы вышли, всем уже рулил Бампс — Марк Бампас.

— И Димс не возражал? Хоть Кочет и был его двоюродным братом?

— Мы зарабатывали, типа, сорок долларов в день. Куча денег.

— И Димс смолчал?

— Я начну пораньше, чтобы все было понятно, — сказал Лампочка. — Короче, мы вместе сидели в Споффорде. — Лампочка имел в виду колонию для несовершеннолетних. — Я, Шапка, Сладкий, Димс и Бампс. В Споффорде у Димса и Бампса была разборка, в комнате отдыха. Не из-за Кочета. Кочет уже был мертв.

— Из-за чего тогда?

— Из-за телика. Димс хотел позырить бейсбол. Бампс — нет. Они подрались. Димс отмудохал Бампса. Потом приезжал дедушка Димса и передал ему пятьдесят долларов. В Споффорде кормили тухло, так что Димс пошел в пищеблок и купил там рис с фасолью. Поделился со своими корешами: со мной, Шапкой, Сладким. Бампс был не из его корешей. Когда Бампс велел делиться, Димс ответил — нет, я делюсь только со своими. И той ночью Бампс с парой своих приятелей подловили Димса одного в душе и нехило его порезали. Отняли всю жрачку и сдачу с того полтинника.

Димс этого не забыл. Бампс вышел из Споффорда раньше Димса. Когда Димс откинулся через несколько месяцев, Бампс уже подмял под себя двор. Бампс был на волне — толкал, блин, дурь, травку, кислоту, всю херню. Там уже почти все мы вышли из Споффорда. Все сидели на мели, так что пошли работать на Бампса. Он давал сорок долларов в день. Взял даже Димса. Сказал Димсу: «Забей на то, что было в Споффорде. Ты теперь со мной. Мы теперь бригада».

Димс приводил покупателей к Бампсу лучше всех нас. Он умел находить наркош. До самого центра мог доехать, чтобы направить покупателей к Бампсу. Дошло до того, что Бампс посылал Димса с товаром к удаленным покупателям, потому что уже хорошо поднялся. Продавал всем. Тут-то Димс его и нагнул.

Димса послали с тридцатью граммами кокса к одному ямайцу в Холлисе — это в Квинсе. Димс подменил дурь на какую-то стружку из белого мыла и муку и отдал пакетик. Ямаец поставился и чуть не окочурился. Позвонил по телефону, а Димс подстроил, чтобы ответил Шапка, и Шапка сказал: «В жопу иди». Ну тот и отомстил. Димс позвал нас на крышу девятого корпуса, чтобы позырить, как придут муравьи…

— Какие еще муравьи?

— Это неважно. Просто каждый год туда залезала стая муравьев. Но оттуда видно двор. Было видно, как работает Бампс. Димс сказал: «Помните рис с фасолью, пока мы сидели? Ща я рассчитаюсь с этим гондоном Бампсом. Зырьте».

И хренак, через пару вечеров к флагштоку приходит красивая ямайка и говорит Бампсу, что хочет купить, но денег у нее нет. Предложила, ну знаете, обслужить его, если он потом ее вмажет. Бампс такой — ну о’кей. Пошел за ней в переулок за двором, а там уже ждут ямайцы. Чуть его не убили на фиг. Порезали лицо, через весь лоб, через глаз — охренеть как уделали. И так бросили.

Как только Бампса начали дрючить, Димс свалил с крыши бегом. Свалил, как только его начали резать. Стоило ямайцам бросить Бампса в переулке, как Димс выходит из черного хода девятого корпуса и подбегает к Бампсу с кастрюлей горячего риса с фасолью. Видать, сварил у себя дома. Сказал: «Вот тебе рис с фасолью, Бампс». И опрокинул на него всю кастрюлю.

Бампс остался инвалидом. Так и не оправился. Вышел из игры с коксом. Пытался что-то замутить в доках, на контрабанде, как-то так заработать. Но долго не продержался. Он зашел на территорию Слона. Слышали про Слона?

— Слышал.

— Ну, короче, только Бампса и видели.

Лампочка помолчал, потом потянулся еще за крылышком и окунул в соус.

— Так Димсу и достался флагшток, — сказал он.

— И почему никто из бригады Бампса не отбил двор с флагштоком? — спросил Банч.

— Бро, во-первых, за Димсом есть и другие дела. Во-вторых, во всем Козе нет никого мозговитее Димса.

— То есть люди его боятся?

— Как бы и да и нет. Старичье Коза любит Димса. Он был церковным мальчиком. Церковные сидят по утрам у флагштока и шушукаются о своем. Димс к ним не лезет. Не торгует до полудня, пока церковные не расходятся. Раньше не разрешает. У него свои тараканы насчет церкви. Он не хочет их вымораживать. Там есть совсем старики, но они могут создать проблемы. Кое-кто и шмальнуть может, сами знаете.

— Знаю. — Тут Банч с отвращением посмотрел на Эрла, который так вперился в свой кроссворд, что казалось, решает его носом.

— Плюс Димс был звездой бейсбольной команды Коз-Хаусес, — сказал Лампочка. — Это бывшая команда Пиджака. Отца у Димса не было. Мать постоянно пила. Растил его дедушка. А дедушка и Пиджак были накоротке. Вот почему Пиджак еще живой, видать. Потому что Димс играл у него в команде, а дедушка его во всем этом поддерживал. В бейсбол он играл зашибись. Когда дедушка умер, Димс все бросил и пошел продавать муку и герыч. Как в бейсбол играл охренительно, так и банчит охренительно. Он думает головой. Целыми днями думает, как толкать порошок. И держится особняком. Не ходит по телкам. Не зырит телик. И ничего не забывает. Если наедешь на Димса, он подождет год. Подождет два. Я видел, как он брал за горло пацанов так, что они ложились баиньки за то, что они ему сделали года два назад и уже сами забыли. Я видел, как он приложил раскаленную железку к шее мужика, чтобы узнать имя того, кто его обокрал так давно, что уж никто не помнил, один только Димс. Он умный, я точно говорю, чувак. После Споффорда не садился ни разу. Нож не носит. Пушку не носит. Организованный. Платит малолеткам, чтобы шухерили на крышах домов. Ставит дозорных на дворе. Вот у них есть оружие. Не у него.

— И что с ним теперь?

— Он слишком строгий, мистер Банч. Теперь он заделался в копы. Перед тем как зарваться и получить пулю от Пиджака, он толкал всем. Теперь не толкает бабушкам. Не толкает малолеткам. Не толкает никому из церкви. Не хочет, чтобы люди курили рядом с церковью, или грабанули церковь, или, типа, даже ночевали на пороге церкви, вся херня. И, типа, если кто наваляет своей телке, он ему тоже тогда не толкает. Ему хочется указывать людям, как жить. Вот почему, по-моему, он подставился под пулю Пиджака: потому что размяк, начал заговаривать про то, как бы вернуться в бейсбол и все дела, людьми командует, указывает, что делать, вместо того чтоб поднимать бабло. Того гляди на нашу территорию придут Вотч-Хаусес. Это только вопрос времени.

— А что это я слышал от тебя, будто Димс хочет сделать своим поставщиком Джо Пека?

Лампочка глянул на Эрла.

— Я такое говорил? — сказал Лампочка.

— Я спрашиваю, говорил ли это он. Говорил или нет? — спросил Банч.

Лампочка помялся. Это он раскрыл Эрлу по секрету — в качестве дополнительного козыря, чтобы напроситься на аудиенцию у босса. Но теперь, впервые увидев предприятие Банча — особняк, ветхий снаружи и отполированный до блеска внутри, загруженную фабрику в квартале отсюда, которую показал Эрл, со множеством работников на подготовке героина, длинные машины и великолепную современную мебель в столовой мистера Банча, — он осознал, какая это крупная рыба. Банч, понял Лампочка, самый настоящий гангстер. Он слишком поздно осознал, что прыгнул выше головы.

Комнату накрыл колпак тишины, пока на него, не моргая, смотрел Банч. Понимая, что ответ может стать для Димса смертным приговором, Лампочка сказал:

— Может, я такое и говорил. Но не знаю, по серьезке ли это у Димса.

Банч посидел молча с задумчивым видом, и показалось, что напряжение его покидает. Заговорил тихо:

— Я ценю, что ты пришел, пацан. Я ценю, что ты показал мне и моему корешу, что заботишься о наших интересах.

— Значит, флагшток мой?

— С этим пока подождем, — сказал Банч, доставая из кармана сверток новеньких банкнот.

Лампочка улыбнулся — с облегчением, благодарностью — и почувствовал внезапный укол совести.

— Я просто хочу сказать, мистер Банч: Димс мне нравится. Мы с ним давно вместе ходим. Но, как я сказал, он теперь заделался в копы. Вот почему я здесь.

— Понимаю, — спокойно сказал Банч. Медленно, театрально отсчитал четыре бумажки по пятьдесят долларов и пододвинул через стол Лампочке. — Бери и гуляй.

— А флагшток мне дадут?

— А ослы летают?

Лампочка смешался, сперва промолчал, но потом спросил:

— То есть да?

Банч не обратил внимания.

— Хочешь крылышко на дорожку?

Лампочка растерялся, ему вдруг стало трудно дышать.

— То есть не будет флагштока?

— Я подумаю.

— Я все рассказал, как и обещал. Что я за это получу?

Банч пожал плечами.

— Получишь двести долларов. За это можно много чего получить. Суп. Бутылку пива. Телочку. Кое-где — даже работу. Мне все равно, что ты получишь, главное, не суйся в мои дела. И если еще раз увижу здесь твою рожу, то раскрою ее молотком.

У Лампочки распахнулись глаза.

— Да что я сделал-то?

Банч обернулся к Эрлу.

— Стучит на собственного корефана. Стучит на корефана, который на нарах делился с ним рисом и фасолью. Который ради него практически у себя изо рта еду вынул. А теперь он приходит и говорит, что хочет на меня работать?

— В нату-у-уре, — сказал Эрл. Угрожающе поднялся.

Лампочка, косясь на Эрла, потянулся к деньгам. Неожиданно его руку прибила к столу ладонь Банча.

— Надо ли мне напоминать, юный брат, что ты должен о нас забыть?

— Не надо.

— Хорошо. Потому что мы тебя не забудем. Теперь катись отсюда.

Лампочка рванул двести долларов со стола и дал деру.

Когда входная дверь закрылась, Банч пожал плечами и взял газету.

— Все это до пенни вернется к нам. Он теперь ширяется.

— В нату-у-уре.

Банч бросил на Эрла раздраженный взгляд.

— Ты накосячил, мужик.

— Исправлюсь, — сказал Эрл.

— У тебя и так уже было три попытки. Два раза тебе приварили по башке, а потом херакнули током, будто в цирке. Бро, ты как Три балбеса[35], только с мешком отмаз. Ты все сделал хуже.

— Ты сам сказал — не убивать. Убивать и навалять — разные вещи. Чтобы навалять, надо смотреть, чтобы он тебя не срисовал и потом не настучал. А убрать его…

— …я тебя не просил, бро.

Банч потянулся за крылышком, макнул в соус и медленно жевал, проглядывая газету.

— Игра изменилась, Эрл. Мне нужно было приглядывать за Димсом.

— Дай мне все сгладить, Банч. Это мой груз. Я его и понесу.

Банч не слушал. Он отложил газету и уставился в окно. Ему было о чем подумать.

— Пек говорит, скоро придет большая поставка из Ливана. Говорит, он нашел под нее док. Но он такой дебил, что, уходя, включает свет. А теперь еще эта херня со старым засранцем, который подстрелил Димса. Если мы не можем тряхнуть даже старого алкаша, какого хрена мы раскатали губы на дело Пека? — Он покачал головой, сердито закусив нижнюю губу. — Как говорится, мне везет как утопленнику.

Эрл чувствовал то же самое. Он сидел молча, разглядывая собственные пальцы на кроссворде. Сидел как на бритвенных лезвиях. Его уже два раза брал этот белый коп, Катоха, который обещал, что готов смотреть в другую сторону, когда копы накроют Банча, — если Эрл сдаст босса, на что он с опасениями согласился. Но теперь, сидя перед Банчем, он понял, что недооценил мозги босса и забыл о мощи гнева, который из него как будто сочился. Если Банч все узнает, Эрлу жопа. Внезапно это стало вполне вероятно. Хуже того, пожилая тетка из Коза узнала в нем сына преподобного Харриса. Казалось, отец мучает его с того света.

— Да вправлю я мозги этому старикану, — сказал Эрл.

— Ни к чему, — буднично ответил Банч. — Сегодня из Ричмонда в девять тридцать вечера приходит поезд. Сгоняй на моей машине до Пенн-стейшн, там будет Гарольд Дин, надо встретить. С этим-то ты не накосячишь, да?

— Нам не нужен Гарольд Дин!

— Ты что думал, в летний лагерь попал? Если Димс убедит Пека продавать ему, а не нам, мы себе обед на «зеленые марки»[36] покупать будем, брат. Нам хана. Никто не станет с нами торговать. Ни Рой с итальянцами на Брайтон-Бич. Никто из Вест-Сайда. Никто в Гарлеме. Либо док Слона, либо до свидания. Только у Пека еще есть выход на Слона. Если Димс переманит Пека, он получит док Слона, и тогда мы не у дел. Димса надо убрать. И Пека. Нужно все подчистить, сделать как было, причем раньше, чем придет партия из Ливана. Со Слоном я поговорю сам. Но сперва избавимся от старикана. Как его зовут?

— Типа… Они его называют Костюм.

— Короче, похер, как его зовут, — его надо усыпить. Сейчас же. Поднимай жопу, скоро приедет Гарольд Дин. Проследи, чтобы первым в списке был старикан. В Козе никто не видел ГэДэ; все пройдет легко и просто.

15. Ты не представляешь, что грядет

Доминик Лефлер из девятого корпуса целыми днями извинялся перед Бам-Бам за то, что завязал драку на празднике в честь возвращения Супа Лопеса. Он «случайно» наталкивался на нее в трех разных местах, пока она шла по своим делам. В первый раз — на выходе из Пяти Концов. Она заглянула туда поставить пару банок бобов в кладовую, а когда вышла, он ненароком оказался снаружи, так что ему представилась возможность объяснить, что кукла, которую он пытался всучить Пиджаку, не приносит неудачу.

— На Гаити это такой обычай, — сказал он. Когда она усомнилась, он стал оправдываться тем, что у черных американцев тоже есть свои ритуалы: готовить спаржевую фасоль на Новый год, носить в левом кармане сырую картошку от ревматизма или «держать под языком медную монетку во время коитуса».

— Коитуса? — переспросила она.

— Во время зова природы, — сказал Доминик. — Вы держите медную монетку под языком во время… коитуса… чтобы не залететь. Моя первая жена была из Теннесси.

Эти сведения Бам-Бам встретила фырканьем.

— Чем ее там кормили, смогом? В жизни не слышала такой пакости. В любом случае это не то же самое, что колдовство, — но она все же разрешила проводить себя домой.

В другой раз он «случайно» оказался на другой стороне улицы от заднего фасада Пяти Концов с изображением Иисуса, где она каждое утро задерживалась по дороге на работу, чтобы молча помолиться за погибель своего бывшего супруга, сбежавшего на Аляску, чтоб его яйца выжало в соковыжималке или отчекрыжило пилой. Доминик как раз по случаю любовался художественными особенностями мусора у заднего фасада под изображением Иисуса, — мусора, который церковный пономарь Пиджак забыл оттащить к бордюру по той причине, что как раз вчерашним днем внезапно разжился бутылкой «Гаитянского Творения» у своего чудесного соседа Доминика, который предоставил ее в надежде, что она спровоцирует запой и Пиджак о мусоре забудет. Что в точности и произошло. Так Доминику выпала честь сообщить Бам-Бам, что раз они оказались у Пяти Концов во вторник утром, когда приезжает мусоровоз, то их гражданский долг как жителей Коза, чтящих все религии, прибраться в доме Божьем, ведь негоже оставлять мусор гнить на целую неделю прямо под носом Иисуса до следующего мусоровоза. Бам-Бам пробормотала, что враждующая с Пятью Концами церковь Горной Скинии выносит мусор истово, а мусор Пяти Концов находится в ведении Пиджака, а не в ее, плюс она оделась на работу во все белое, поскольку занималась сестринским уходом на дому. Но согласилась, что ни один христианин в здравом уме не пройдет мимо, пока под изображением Иисуса растет куча мусора. Поэтому они разгребали хлам полных двадцать минут, хотя обычно на это уходило тридцать секунд, — просто Доминик благородно не позволил ей пачкать форму и таскал сам, пока говорил на ходу. Так он целых двадцать минут объяснял Бам-Бам, на что способно моджо.

— Моджо, — терпеливо говорил он, ворочая полупустой мусорный мешок, — может вредить человеку всю дорогу.

— И длинная это дорога? — спросила она.

— В сотню километров. В пять сотен. Даже в тысячу, — сказал он, пока она следовала за ним к бордюру. — Скажем, до самой Аляски.

Бам-Бам, стоя на обочине перед мусором, с трудом скрыла, что в голове у нее вспыхнула лампочка. Она нахмурилась. Значит, даже Гаитянская Сенсация знал, что ее муж сбежал на Аляску. Она гадала, слышал ли он еще, что сбежал ее бывший с мужчиной. Наверняка, подумала она. Пожала плечами.

— Лучше молиться за спасение души врага, чем за ее страдания, — сказала она, — но все равно расскажи поподробнее, — и разрешила ему проводить ее до самого метро, рассказывая о магических ритуалах.

В третий раз он «случайно» проходил через ее корпус — корпус 17, у квартиры на третьем этаже в добрых пятнадцати минутах от его жилья в корпусе 9, — теплым вечером, и из окна верхней квартиры доносилась «You Send Me» Сэма Кука. Пришел он с тарелкой гаитянского mayi moulen ak sòs pwa, poul an sòs — кукурузы с фасолевой подливой и курицей. Постучался в дверь с тарелкой и куклой, которую перед этим разорвал надвое. «Сделаю из нее подушку», — объяснил он, затем вручил тарелку и пригласил в кино. Бам-Бам отказалась.

— Я христианка и далека от мирского, — сказала она твердо. — Но завтра утром я иду в Пять Концов. Нам нужны складные стулья. И церковь Горная Скиния одалживает их нам.

— Я думал, Скиния и Пять Концов враждуют, — сказал Доминик.

— Мы христиане, мистер Лефлер. Они слишком громко играют музыку и, преисполняясь Святым Духом, падают, говорят на языках и все такое прочее, — мы таким не занимаемся. Но в Книге Евреев двенадцать-четырнадцать сказано: «Старайтесь иметь мир со всеми», — а значит, и с церковью Горной Скинии тоже. Плюс моя лучшая подруга Октавия служит там диаконисой, и все знают, что полиция хочет закрыть нашу церковь за укрывательство старого Пиджака, который помогал мне подключить стиральную машинку, хоть в жилконторе ее запрещают ставить. Горная Скиния нас поддерживает. Мы всегда ладили.

Таким вот образом зрелище Доминика Лефлера, Бам-Бам, сестры Го и мисс Изи, прущих к боковой двери баптистской церкви Пяти Концов семнадцать складных стульев в старой почтовой тележке, в которой стопки громоздились на два метра в высоту, и предстало глазам сержанта Катохи Маллена, когда он повернул на патрульном «плимуте» к фасаду Пяти Концов спустя неделю после большого праздника в честь Супа. Сестра Го не заметила, как он подъехал. Она стояла к нему спиной. Он следил, как она откалывается от остальных и идет к задней части церкви, берет старую косилку, прислоненную к задней стене, и выходит в поле высокого бурьяна. Косилка была в форме клюшки для гольфа, и сестра Го взмахивала ею высоко над головой, выкашивая сорняки на своем пути. Если бы он подъехал к церкви три недели назад и завидел такое зрелище, сказал бы себе, что женщина похожа на сборщицу хлопка с какой-нибудь плантации. Но теперь он видел женщину, чья длинная спина напоминала ему море у утесов Мохера в округе Клэр — районе Ирландии, куда он однажды приезжал, — море, что нежно упирается в гористый берег. Выглядела она великолепно.

Трое стулоносов у боковой двери заметили его первыми и проворно скрылись внутри, где один за другим снимали стулья и переносили в подвал, не говоря ни слова. Катоха припарковался, вылез из патрульной машины и прошел мимо боковой двери к сестре Го, работавшей в заросшем поле.

Она увидела, как он приближается, а позади него искрится в гавани вода, и остановилась, облокотившись на косилку и подбоченясь. На ней было весеннее платье, расшитое азалиями, — не самая обычная одежда для садоводства, думал он, подходя. С другой стороны, она говорила, что родом из деревни, а женщины из деревни, как он знал по матери и бабушке, не одеваются на выход. Они одеваются и работают в том, что бог послал. Катоха зашел прямиком в сорняки. Когда приблизился к ней, она улыбнулась — маленькой улыбкой, таившей, надеялся он, хотя бы намек на радость от встречи, — потом кивнула на патрульную машину, где на пассажирском сиденье остался его молодой напарник Митч.

— Почему он не идет? — спросила она.

— Тебя боится, — ответил он.

— Мы здесь не кусаемся.

— Это ты ему скажи. В прошлый раз ты его до чертиков напугала.

Она рассмеялась.

— Нам здесь полагается иметь дело с Иисусом, а не чертями.

— Если подумать, он был просто ангелом, пока ты на него не притопнула и не послала в противоположном направлении.

При виде того как на очаровательном коричневом лице заиграл смех и как сосредоточились на нем ее глаза, пока она стояла в платье с азалиями на заросшем дворе, залитом солнцем, он снова почувствовал себя легко. В этот миг он осознал, что весь тридцатидвухлетний опыт в полиции Нью-Йорка и вся профессиональная подготовка в мире бессильны, когда улыбка того, кто вдруг стал тебе небезразличен, находит бантик на ленточке вокруг твоего сердца и тянет за кончик. Он задался вопросом, когда в последний раз испытывал это чувство — и испытывал ли вообще. Хоть убей, не вспоминалось. Стоя по колено в сорняках за старой церковью чернокожих, мимо которой последние два десятка лет проезжал сотню раз, даже не удостоив взглядом, Маллен задавался вопросом, влюблялся ли он хоть когда-нибудь — или любовь, как выражалась его бабушка, есть открытие какого-то волшебства? Он обожал сказки, которые она читала ему в детстве: о королях, странствующих девах, потерпевших крушение мореходах и сраженных во имя любви чудовищах. «Место солнца знает кто?»[37] Это из стиха, который она любила. Может, из Йейтса?

Он заметил, как сестра Го на него смотрит, и понял, что она уже давно ждет, когда он что-нибудь скажет.

— Кажется, Митч потерял интерес к этому делу, — выдавил он.

— Кто?

— Митч. Второй офицер. Мой напарник.

— Ну и хорошо. Я тоже, — сказала она. Перенесла косилку на другую сторону и снова оперлась, выставив одно гладкое бедро. — Или стараюсь. Как ни крути, жизнь идет своим чередом. Сами посмотрите на эти заросли.

— Часто этим занимаетесь?

Она улыбнулась.

— Недостаточно. Их косишь. Они опять вырастают. Опять косишь. Опять вырастают. Такая у них цель. Расти. У всего в этом мире под божьим солнцем есть цель. Все хочет жить. Да и все заслуживает жить.

— Если все заслуживает жить, зачем убивать сорняк?

Она усмехнулась. Ей нравились такие разговоры. И как у него получалось вытягивать из нее бессмысленную болтовню? Ее беседы с мужем — те короткие, что вообще были, — состояли из натужных, сухих, будничных бурчаний насчет оплаты счетов, церковных дел, состояния трех взрослых детей, которые, к счастью, переселились из Коз-Хаусес подальше. В свои сорок восемь она часто просыпалась с таким чувством, будто ей больше незачем жить, не считая церкви и своих детей. Ей было семнадцать, когда она вышла за мужчину на двенадцать лет старше ее. Казалось, он полон стремлений, но выяснилось, что их нет, не считая любви к футболу и умения притворяться кем-то, кем он не являлся, притворяться, будто чувствует то, что не чувствует, сводить все к шутке, когда что-нибудь не удается, и — то же можно сказать о слишком многих ее знакомых мужчинах — грезить о встрече с какой-нибудь молодой красоткой из хора, желательно в три ночи, на скамье. Не сказать, чтобы она ненавидела своего мужа. Она его попросту не знала.

— Ну, я бы могла дать сорнякам расти и дальше, — сказала она. — Но я не из тех, кто знает достаточно про то, как быть должно или не должно, чтобы оставлять как есть то, цель чего мне непонятна. Моя личная цель — сделать все, чтобы эта церковь простояла открытой подольше и могла спасти хоть кого-нибудь. Дальше этого я не думаю. Будь я человек начитанный, какой может высказать свои мысли не в три слова, а в тридцать четыре, я бы, может, и знала ответ на твой вопрос. Но я женщина простая, офицер. Эти сорняки — напасть для нашего молитвенного дома, вот я их и кошу. Мне они и действительно вреда не делают. Для меня они неприглядны, зато приглядны для Господа. И все-таки я их кошу. Видать, я такая же, как многие. Часто сама не знаю, что творю. Порой кажется, я так мало знаю, что и шнурки завязать не сумею.

— Если не справляетесь, — сказал он с огоньком в глазах, — я могу завязать за вас.

От фразочки, сказанной с напевностью ирландского акцента, сестра зарделась и тут же заметила, что на пороге церкви стоит мисс Изи и смотрит в их сторону.

— Что вас сюда привело? — быстро спросила сестра Го. Снова глянула на мисс Изи, которую, к счастью, позвал из подвала Доминик. — Только лучше поскорей. Моя подруга Изи, — она кивнула на ее спину, — что называется, ходячие новости.

— Сплетница?

— Я бы не назвала это сплетнями. В нашем районе все знают о чужих делах, так зачем выдумывать клички? Это новости, как их ни назови.

Катоха кивнул и вздохнул.

— Потому-то я и приехал. У меня есть кое-какие…

— Неужели?

— Мы арестовали одного молодчика. По имени Эрл. Мы знаем, что ты его знаешь.

Ее улыбка пропала.

— Откуда?

— Мы вас видели. Мы… один из наших… проследил за вами. После потасовки во дворе на прошлой неделе.

— То есть после праздника в честь Супа?

— Как это ни назови, к тебе — э-э, без моего ведома — приставили человека. Он видел, как вы и огромный здоровяк выносите Эрла из жилпроекта на станцию Сильвер-стрит. Видел, что там произошло, как вы закрыли турникеты, потолковали с Эрлом по душам и отправили своей дорогой. Мне жаль, но это нарушение транспортных норм. Причем немаленькое — закрыть целую станцию метро.

Сестра Го, вспомнив Кельвина в будке, почувствовала, как кровь приливает к ее лицу.

— Это все я придумала. Это я вынудила Кельвина. Всего-то на десять минуток. Пока поезд не подошел. Не хочу, чтобы его уволили с работы по моей глупости.

— Что вы планировали?

— Я не собиралась бросать его на рельсы, если ты об этом.

— А что собирались делать?

— Я хотела, чтобы он скрылся из Коза, и спровадила. Можете вернуться с этим в участок или передать судье. Или я сама скажу судье. Этот тип кого-то выслеживал. Скорее всего, Пиджака. За этим сюда и приехал. Мне сказали, что его видели в Козе не в первый раз. Мы хотели его шугануть.

— Почему не заявили в полицию?

Она фыркнула.

— Приходить на праздник во дворе — не преступление. Кто-то бросил бутылку и по случайности угодил ему в голову. Я говорю только то, что угодно Богу. Правду. Так все и было. Когда он пришел в себя, был как в тумане. По воле Божьей эта штуковина его не прибила, только лишила сознания. Я так решила, что, опамятовавшись, он начнет махать кулаками. Вот и попросила Супа отнести его на станцию, а Кельвину сказала закрыть турникеты до первого поезда. Я не хотела, чтобы кто-нибудь пострадал. Больше ничего не было.

— Это называется самосуд.

— Называй как угодно. Что сделано, то сделано.

— Надо было вызвать нас.

— Зачем звать полицию всякий раз, как мы закатываем простой праздник? Вы за нами не приглядываете. Вы за нами надзираете. Что-то я не вижу, чтоб вы стояли над душой у белых в Парк-Слоупе, когда они проводят свои районные праздники. Мы просто радовались за беднягу Супа, который сел в тюрьму мальчиком, а вышел мужчиной. И ого-го каким мужчиной, я бы сказала. Где ему теперь искать работу, с его-то размерами? Суп и мухи не обидит. Знаете, когда он был крошкой, он боялся выходить из дома. Целыми днями сидел в четырех стенах и смотрел телевизор. «Капитана Кенгуру», «Мистера Роджерса» и тому подобное.

— Передачи для детишек?

— Смотрел их с самого детства. Теперь он мусульманин. Можете себе представить? Трудились мы здесь над ним, трудились… — Она кивнула на церковь, потом пожала плечами. — Что ж… главное, чтобы так или иначе в его жизни был Бог. — Она оттолкнулась от косилки и рассеянно скосила пару стеблей на растресканной сухой почве у своих ног.

— Итак, три человека: вы, любитель передач для детишек и мужик из будки — перекрыли станцию, — сказал Катоха.

Сестра Го бросила срезать сорняки и посмотрела на него — выражение ее лица стало слегка рассерженным, с каким она встретила его в первый раз. Она заметила, как его взгляд спрятался и метнулся к земле. Не стыд ли она видела в глазах? И не поймешь.

— Я закрыла станцию. Я одна.

Катоха снял фуражку, вытер лоб рукавом и вернул ее на голову. Сестра Го пристально следила за ним. Каждое движение, по ее наблюдению, выдавало человека, который пытается обуздать чувства. Он не выглядел рассерженным. Или даже разочарованным. Скорее он словно обрек себя на какую-то немую печаль, которая притягивала ее, вопреки воле сестры Го, ибо ту печаль сестра Го знала не понаслышке. Ее слегка тревожила эта общность, но в то же время дико и почти устрашающе будоражила. Она и позабыла такое чувство. После тридцати одного года в браке, из которых пять последних были немым страданием с нечастыми проблесками крошечной, почти незаметной, бесполезной приязни, она почувствовала, как встряхнулась и пробудилась какая-то ее частица, считавшаяся давно погибшей.

— Станцию? Про станцию я знать не хочу, — сказал он. — И участок не хочет. И транспортное управление. Об этом я позаботился. Но этого типа Эрла мы арестовали — я арестовал, — и об этом уже следует знать тебе.

— Почему?

— Он… подозреваемый.

— Как и многие.

— Ладно. Он не просто подозреваемый. Он не торчок. Он, что называется, костолом. И притом умный. Вышибает тут и там зубы. Но сейчас он не проблема. Волноваться нечего. У нас на него заведено дело. Мы с ним работаем — или это он работает с нами. Это все, что я могу тебе сообщить. Это между нами. Так что можете больше не волноваться, что он вернется. Но вот тот, на кого он работает. Его мы не взяли, и о нем волноваться стоит.

— При чем тут Пиджак?

— Сколько мне еще повторять? Этот ваш разжег что-то крупное. Я не знаю, хотел ли он этого. Более того, я уверен, что ничего он не хотел. Но теперь ему предстоит расхлебывать. Назревает нарковойна. Вам в церкви или этому вашему не захочется оказаться в ее гуще. Эти наркобароны — другой породы. Они не играют по правилам, как старые бандиты. Не пожимают руки, нет негласных уговоров или послаблений. Под угрозой все. Нет ничего святого. На кону слишком большие деньги.

— При чем тут мы?

— Я уже говорил. Сдайте этого вашего и не высовывайтесь. Держитесь тихо. Мы его защитим.

Сестре Го стало жарко. Она взглянула на небо, прищурилась, потом подняла длинную, красивую коричневую руку, чтобы прикрыть глаза, и всмотрелась в Катоху.

— Я тут сейчас растаю. Можем зайти в тенек?

А показалось, будто она пригласила его на пляж, или купаться, или расслабиться в библиотеке с прохладным кондиционером, посидеть да почитать ирландские стихи — его любимые, простенькие, «Символы Айри» или «Дневники Хамфри», которые любила и читала ему бабушка.

Она прошла мимо него, пробрела через сорняки за здание церкви, скрывшись из виду за боковой дверью, где разгружали стулья Доминик, Бам-Бам и мисс Изи. Он следовал за ней, разглядывая статную фигуру под платьем. В тени старой постройки — здания из шлакоблока на фундаменте из красных кирпичей — она прислонилась спиной к стене под выцветшим изображением распростершего руки Иисуса, выставила ногу, обнажив золотисто-коричневое колено. Он стоял лицом к ней, на самой кромке тени, сцепив перед собой руки, потирая друг о друга большие пальцы и стараясь не глазеть. От всего, что она делала, осознал Катоха, от каждого ее движения — нежных изгибов шеи и губ, от того, как она оперлась о стену и отирала лоб длинной рукой с нежной, шелковой плавностью, — ему хотелось упасть на колени.

— Найти Пиджака нетрудно, — сказала она. — Он болтается по округе. Хотите его забрать — вперед. Это ничего не изменит. Димс по-прежнему торгует своей отравой у флагштока каждый полдень, как по часам. Сколько я знаю, он и пальцем не шевельнул, чтобы потревожить старого Пиджака. Больше того, нынче он вежливей, чем раньше. Говорят, он малость изменился. Теперь не продает бабушкам или детям. Конечно, это мало что меняет, раз им достаточно пройти каких-то пять кварталов до Вотч-Хаусес и найти все, что захочется. Кое-кто посылает за наркотиками собственных детей. Представляешь? Посылать ребенка девяти-десяти лет от роду покупать наркотики. Никогда наш район не скатывался так низко. Где же мы оплошали?

Она казалась такой грустной — Катохе потребовались все силы, чтобы прямо там, в тени за церковью, под грустным взглядом нарисованного Иисуса, не обнять ее за талию и не сказать: «Все хорошо. Я с тобой».

Но сказал он только:

— Я говорю как друг. Ты — все вы — должны отступить и не мешать нам заниматься своей работой.

— Тогда арестуйте Димса. Вам же станет проще.

— Сегодня арестуем его — завтра на его месте будет еще десяток парней. Арестуем десяток — придет другой десяток. Знаешь почему? Их выпустят под залог. Тот же самый мужик, который прислал на ваш праздник этого Эрла. Мы здесь говорим о целой организации. Тот, кто разыскивает вашего Пиджака, состоит в синдикате. Знаешь, что это значит? Организованная преступность. Вот почему она организованная. У таких людей законный бизнес идет вперемешку с незаконным. Это не просто один человек. Это бизнесмен. У него есть работники. Он руководит фабрикой. Наркотики, которые продаются у вас под флагштоком, не приезжают упакованными. В эту страну прибывает сырье. Его еще надо подготовить и упаковать, прямо как аспирин или газировку на продажу в магазинах. Его предприятие раскинулось от Квинса до Джорджии. У него на пути лучше не стоять.

— А вам хочется?

— Полиции? Нам? Да.

— Ну, вы неправильно нас поняли, — сказала она кратко. — Нам нужны только деньги Рождественского клуба.

Он рассмеялся.

— Да о чем ты? Ты встаешь на пути у крупного бруклинского наркобизнеса и отправляешь боевика наркокороля домой на метро с шишкой на черепе размером с Филадельфию. Угрожаешь тому же боевику, заявив, что знаешь его покойного отца-священника. И все ради денег церковного клуба?

— Он сам напрашивался на неприятности, — рассердилась она. — А в церковной кассе лежат немалые деньги. Никто не знает сколько.

— Сколько бы ни было, рисковать шкурой ради них не стоит. Вы не представляете, с чем связались!

— Ты здесь не живешь, — ответила она с горечью. — Я знаю всю семью Димса. Его дедушка, мистер Луис, был тяжелым человеком. Но и жизнь здесь тяжелая. Он приехал в Нью-Йорк из Кентукки с десятью центами в кармане. Сорок лет мыл и оттирал полы в офисах, пока не помер. А потом скончалась его жена. Его дочь много лет молилась в этой самой церкви каждое воскресенье. Между нами говоря, она пьет как лошадь и гроша не стоит. А вот ее сын Димс, внук мистер Луиса, — он был в этой семье жемчужиной. Имел перспективы. Мальчишка бросал мяч лучше всех в округе. Уже благодаря этому у него появился шанс выбраться отсюда. Теперь он либо умрет, либо попадет в тюрьму, что примерно одно и то же. Как только Димс выйдет из тюрьмы, если еще до этого доживет, он станет хуже, чем до отсидки. И еще не раз в нее вернется. Это в ваши рапорты и ордера не укладывается, правда? Когда газета кропает статейки о том, что цветные и латиносы носятся по Бруклину, точно стая обезьян на деревьях, ничего такого туда не попадает, правда же?

— Мне-то на мозги капать не надо. Об ирландцев точно так же ноги вытирали.

— Мы сейчас не о них.

— Нет, не о них. Ты говорила о церковных деньгах. А они тут совершенно ни при чем, — сказал Катоха.

— Они при всем. Эти деньги Рождественского клуба — единственное, что осталось в нашей власти. Мы не можем помешать наркодилерам продавать отраву перед нашим домом. Или помешать городу отправлять наших детей в паршивые школы. Мы не можем помешать людям вешать на нас всех собак за беды Нью-Йорка или помешать армии призывать наших сыновей во Вьетнам после того, как Вьетконг подрезал ногти на ногах белым солдатам. Но пенни и центы, которые мы скопили ради десяти минуток любви нашим детям на Рождество, — они все еще в нашей власти. Что в этом плохого?

Она обвела рукой заросший пустырь, ближайшие дома, старый вагон Слона в соседнем квартале, а за ним — гавань и статую Свободы в дневном мареве.

— Оглянись. Разве это нормально? Тебе это кажется нормальным?

Катоха вздохнул через зубы. Спросил себя, как можно жить в этой дыре и оставаться такой наивной.

— В мире вообще нет ничего нормального, — сказал он. — Не понимаю, как ты на что-то надеешься.

От замечания ее гнев сдулся, как воздушный шарик, и лицо смягчилось. Она оглядела его с любопытством, потом вытерла уголок глаза тыльной стороной ладони и переместила вес на другую ногу.

— Зачем ты здесь? — спросила она.

— Из-за дела.

— Нет. Именно здесь. Проповедуют внутри. По воскресеньям. А не на задворках. Тебе нужно внутрь.

Он пожал плечами.

— Мне твоих проповедей хватает, — сказал он. — Последняя особенно славная. Мне нравится, как ты разбушевалась.

Теперь она нахмурилась.

— Тебе смешно?

— Вовсе нет, — ответил он. — Прослужи ты с мое, мыслила бы так же, как я. Мы с тобой одинаковы. У нас же одна работа, помнишь? Мы убираем то, что больше никто не хочет убирать. Грязь. Вот наша работа. Мы убираем за другими людьми.

Она горько улыбнулась, и вновь маска, которая ей так шла, — жесткой дамы, которая глядела с нескрываемым нетерпеливым безразличием и с которой он впервые столкнулся в церкви неделю назад, — упала, раскрывая ранимую, одинокую душу. «Она такая же, как я, — подумал он изумленно. — Такая же потерянная».

Он с трудом взял себя в руки и выпалил:

— Ты спрашивала, почему я здесь на самом деле. Я скажу. Прежде всего я знаю, что здесь ваш дьякон. Он умеет скрываться. Но мы его все равно найдем.

— Ну и ищите.

— Дело в том, что мы действуем мягко, стараемся не тревожить людей. Но местные не идут навстречу. Когда мы спрашиваем, они отвечают: «только что был здесь», или «только что ушел», или «он вроде как в Бронксе». Его покрывают. Но ты должна кое-что понимать. И можешь донести это до остальных…

Он придвинулся. Она поняла, что морщины на его лице появились из-за переживания и тревоги.

— Тот, кому нужен ваш Пиджак, послал за человеком не из города. Очень опасным. У меня нет о нем никаких сведений, не считая имени. Гарольд или Дин. Фамилия неизвестна. То ли Гарольд. То ли Дин. Не знаю. Как бы его ни звали, он человек лютый. Не то что оболтус, которого вы спровадили.

— Гарольд Дин.

— Так точно. Гарольд Дин.

— Мне предупредить людей?

— На вашем месте я бы держался подальше от флагштока.

— Он ведь наш! Каждое утро там сходится не меньше тридцати человек. Даже Димс нас там не трогает.

— Сходитесь в другом месте.

— Нет другого места. Отдадим флагшток — и тогда всё. Останемся пленниками в собственных домах.

— Ты не поняла. Теперь под ударом не только ваш дьякон. Я читал рапорт. Этот самый Гарольд Дин…

Она молча на него уставилась, и он осекся.

Ему хотелось сказать: «Он убийца, и я не хочу, чтобы вы ему подвернулись под руку». Но он не знал, как она отреагирует. Даже не знал, как выглядит этот Гарольд Дин. Никакой информации, не считая рапорта ФБР без фотографии — только описание в самых общих чертах, что это негр, что он «вооружен и чрезвычайно опасен». Катохе хотелось сказать: «Я переживаю за тебя», — но он не представлял, как это сделать. Да и было это уже и не к чему, потому что она опять разозлилась, темные глаза горели, красивые ноздри раздулись. И тогда Катоха сказал просто:

— Он опасен.

— В этом мире ничто не опасно, пока так не скажут белые, — ответила она плоско. — Тут опасно. Там опасно. Вы уж можете не учить людей в этом районе, что опасно, а что нет. Можете не учить, каков мир.

Он ответил ей слабой печальной улыбкой и покачал головой. Ну вот, пожалуйста.

— «Мы»? — сказал он.

Он отшагнул, вышел из тени церкви и повернулся к полицейской машине. Еще одной мечте конец. Много их у него было. Наверное, он даже рад. Слез с крючка. Ответственность, волшебство, о которых рассказывала бабушка, оказались слишком тяжкими для него. Любовь — настоящая любовь — не для всех.

Он медленно прошел вдоль церкви, касаясь правой рукой задней стены, медленной, неуверенной походкой того, кто только что видел, как рухнуло здание.

Сестра Го следила, как он бредет прочь, и ее сердце скакнуло в пятки. Что-то кольнуло. Она ничего не могла с собой поделать.

— Я не о тебе лично, — крикнула она вслед.

Он остановился, но не обернулся.

— Я надеялся принести новости получше, — сказал он. — О деле.

Она потупила глаза и пнула одинокий сорняк. Поднять взгляд оказалось слишком страшно. Хотелось, чтобы он ушел. А то сейчас было чересчур. Хотелось, чтобы он остался. А то сейчас было мало. Ее чувства были как две большие волны, столкнувшиеся друг с другом. Она не помнила, чтобы когда-нибудь находилась в таком состоянии.

Наконец она подняла взгляд. Он дошел до угла и уже собирался свернуть к патрульной машине, где дожидались его напарник, мисс Изи, Бам-Бам и Доминик — все из того дурацкого мира, где его никогда не увидят как следует. Все слепы — никто не видит человека за формой, за кожей. Сестре Го и самой было невдомек, почему она видела человека внутри, а другие — нет. Она уже раздумывала об этом, когда он в первый раз уехал из церкви, и пришла к выводу, что они с этим полицейским не похожи ничем, что бы она сама ни наговорила при первой встрече. Она убирала грязь. Он ловил злодеев. Она — уборщица. Он — коп. В любви каждый из них уже связан с кем-то другим. Но зато они оба еще ни разу не ощущали этот не поддающийся описанию дух, это особое чувство, эту особенную песню. Тут она не сомневалась. Глядя, как медленно удаляется его спина, она увидела свое будущее и его — и знала, что еще будет себя казнить, если хотя бы не попытается открыть конверт и прочесть вести, что ждут в письме. Сколько раз она уже так делала — глотала гордость ради машины, дома, брака, школы для детей, ради матери, церкви? И ради чего? «А как же мое сердце, Господи? Сколько мне осталось лет?»

Он был на углу церкви, когда она окликнула:

— Возвращайся, когда у тебя будут еще новости.

Он остановился. Не обернулся, а ответил через плечо:

— Новости будут только плохие.

Сестра Го видела его профиль — и он был прекрасен, в обрамлении статуи Свободы и гавани, и чайки парили над его головой и вдали. А раз он не выказал нежелания возвращаться, ее сердце вновь отрастило крылышки.

— Даже если плохие, — сказала она, — будет и хотя бы одна хорошая — их принесешь ты.

Она видела, как его плечи слегка расслабились. Он прислонился к стене и дал сердцу успокоиться. Он боялся, что если сейчас обернется, то выражение лица все выдаст и он причинит им обоим больше неприятностей, чем стоило. Но к тому же впервые за свои пятьдесят девять лет, несмотря на все прочитанные стихи и чудесные ирландские сказки, которые отлетали у него от зубов, даже если разбудить посреди ночи, — сказки, полные лирики, рифм, надежды, смеха, радости и боли, завернутых, будто рождественские подарки, — он внезапно, необъяснимо не мог найти слов, чтобы выразить все чувства.

— Буду рад, — сказал он больше в землю, чем ей, — вернуться и принести те новости, какие смогу.

— Я буду ждать, — сказала сестра Го.

Но с тем же успехом она могла говорить и с ветром. Он скользнул за угол к своей машине и пропал.

16. Пусть Господь хранит тебя…

Через девять дней после праздника в честь возвращения Супа Лопеса и через две недели после выстрела в лицо Димсу Пиджак, все еще вполне себе живой, прибыл спозаранку на работу в особняк итальянки. Пришел трудиться в саду. Все своим чередом, среда как среда.

Она его дожидалась и, когда он показался, торопливо вышла за калитку навстречу. Поверх халата она набросила мужскую куртку, на талии все еще был завязан фартук, а на ногах были великоватые мужские рабочие ботинки.

— Дьякон, — сказала она, — надо найти фитолакку.

— Зачем? Она ж ядовитая.

— Вовсе нет.

— Ну тогда ладно, — сказал он.

Они отправились по кварталу к пустырям, тянувшимся по направлению к гавани. Она маршировала впереди, он шел позади. На первом заросшем пустыре в двух кварталах от дома она забрела в сорняки, он — следом. Оба искали, опустив головы. Прошли несколько славных образчиков.

— Это колючещетинник, репей, кассия, — сказал Пиджак, — но никакой фитолакки.

— Найдется, — сказала миссис Элефанти. Она шла через бурьян в нескольких метрах перед ним, разводя травы руками. — Мой доктор меня возненавидит, если я найду целую охапку. Ему никакой работы не останется.

— Да уж, мэм, — хихикнул Пиджак. Этим утром он чувствовал себя прекрасно. На самом деле он чувствовал себя прекрасно каждое утро, когда бродил по пустырям Коза в поисках растений с дамочкой, чье имя так и не мог запомнить. Единственная работа, для которой не требовалось предварительно накатить. С тех пор как умерла Хетти, ему, как правило, требовалось взбодриться с утра. Но в среду, работая у дамочки, он каждый раз получал заряд бодрости. Она была на восемнадцать лет старше — говорила, ей под восемьдесят девять, — но все равно предпочитала весь день проводить на улице, что было редкостью для пожилых людей в Козе. Уже четыре месяца знакомы — а он так и не смог запомнить ее имя, но она все же казалась хорошей белой, а это уже много значит. С именами у него всегда было плохо, особенно в подпитии. Многих он звал «эй, брат» или «мэм», и они просто отвечали. Но у нее после четырех месяцев он уже стеснялся снова спрашивать имя, так что повадился звать ее мисс Четыре Пирога, на что она не возражала, — сей факт бесконечно развеселил Сосиску, когда Пиджак об этом рассказал.

— У нее что, настоящего имени нет? — спросил Сосиска.

— Конечно, есть. Дамочка из центра для престарелых, которая порекомендовала меня на эту работу, даже как-то раз мне ее имя записывала. Но я потерял бумажку.

— А чего еще раз не спросишь?

— Да ей все едино, как я ее зову! — объявил Пиджак. — Ей даже нравится, когда я ее зову мисс Четыре Пирога!

— Откуда ты имя-то такое взял?

— Сосиска, в первый день, как я пришел на работу, у нее в духовке стояли четыре черничных пирога. Весь дом пропах черникой, — сказал Пиджак. — Я сказал: «Ей-богу, мисс, как же у вас хорошо пахнет». Тогда-то она мне и представилась.

— И ты совсем не помнишь?

— А какая разница? Она платит наличкой, не чеком. — Он недолго размышлял. — Уверен, что имя у нее итальянское. Какое-то «Или-а-ти» или «Элла-ран-ти», или еще что. — Он поскреб в затылке. — В первый день еще помнил, но, когда я вернулся домой, осушил бутылочку и забыл. Вот оно из головы и вылетело.

— Так она его тебе дала в тот первый день? — спросил Сосиска.

— Имя? У меня свое есть.

— Да нет. Пирог! Сам же сказал, их было четыре.

— А ястреб летает? Еще бы не дала! — объявил Пиджак. — Мисс Четыре Пирога шутки не шутит! Знает, что в травах я спец. Она человек хороший, Сосиска. — Он недолго подумал. — Если так прикинуть, по-хорошему звать ее полагается мисс Три Пирога, а не Четыре, раз у нее осталось только три, когда я в тот первый день уходил. Она сама вычла целый пирог для старика Пиджака. — Он рассмеялся. — Да я вообще не промах, Сосиска! Люди меня обожают. Она по мне с ума сходит.

— Небось, потому что у тебя зубов больше, чем у нее.

— Завидуй молча, сынок. Она дамочка что надо. Железная выдержка, как говорится. Что там, будь она цветной да колченогой, я бы сводил ее к Силки и купил чекушку бренди с самой верхней полки.

— Зачем ей быть колченогой?

— Есть же у меня своя планка.

Сосиска смеялся, но Пиджаку стало стыдно за свою шутку, вдруг показавшуюся безвкусной.

— Дело в том, Сосиска, — сказал он серьезно, — что я скучаю по своей Хетти. А она не пощадит, как услышит от меня такое мракобесие, а то и вовсе больше не появится. У меня тогда не будет мочи жить, — и чтобы загладить оскорбление, добавил: — Мисс Четыре Пирога за словом в карман не лезет. Скажет как отрежет. Не боится говорить, что на душе. Больше скажу, я ее даже чуток побаиваюсь. Ее муж давно уж помер, и, видать, это она его до могилы заговорила, такая уж она упертая. Эта дамочка знает о травах больше всех в округе. Когда я по ее указке работаю, время само пролетает, ведь и я неровно дышу к травам. В дни, когда я у нее, я обхожусь без топлива — ну, на разгон не помешает, но всего каплю. Ни в какое сравнение с остальной неделей, когда мне не нужно покопаться в саду. Тут-то у меня горло и пересыхает, и я начинаю — от рюмки к рожку, от рожка к кубку, — особенно если Хетти не является, ведь тогда всё совсем как в тумане, и я весь в мыслях о Хетти, о том, чем ее обидел, и обо всем прочем могу махнуть лишку. Ничего хорошего не выходит.

Сосиска посмеивался, но, как обычно, заскучал от затянутых историй Пиджака о его приключениях в мире флоры, так что сменил тему. Зато сам Пиджак понял, что беседы с мисс Четыре Пирога о травах, пока они шарятся по пустырям ради сорняков, — один из немногих моментов, каких он ждет каждую неделю с предвкушением, хоть и говорит-то только она одна.

Странной они были парочкой — белая старушка в халате, фартуке и мужских строительных башмаках не по размеру, а следом — черный старикашка в шляпе и клетчатом костюме, пробиравшиеся мимо железнодорожного товарного вагона, заброшенных доков и рельсов в высокие заросли и горы хлама вокруг заброшенных заводов у кромки воды, напротив поблескивающего за гаванью Нижнего Манхэттена.

В ту среду Пиджак, шагая позади, заметил, что движется она неуверенно. Весь прошлый месяц она казалась уставшей и нетвердо стояла на ногах. По возвращении домой она порой просила сходить на кухню и промыть да порезать найденные травы, хоть и не слишком часто. Он, черный, выросший на Юге, следовал неписаному правилу, по которому всегда должен оставаться снаружи. Это его устраивало, ведь он все равно боялся заходить в дома белых. Мисс Четыре Пирога сразу предупредила, что сын, проживавший с ней, — кого он ни разу не встречал (а может, и встречал, да не помнил), — строг и не любит дома чужаков. Пиджак не огорчался, думая — случись что в доме белого человека в любой стороне света, если он, Пиджак, окажется поблизости, то и думать нечего, на чью голову падет молот правосудия. Но за месяцы работы она прониклась к Пиджаку доверием. Справившись с ее поручениями на кухне, он как можно быстрее выметался на двор. В конце концов, он и есть дворовый человек. Мисс Четыре Пирога это, похоже, понимала.

Они забрели на поляну к югу от гавани, заросшую высоким бурьяном, и разделились. Он заметил, что на миг она пропала из виду на берегу. Подошел проверить и нашел ее сидящей на выброшенной кухонной раковине, оглядывающей болото перед собой.

— Я знаю, фитолакка где-то здесь, — сказала она. — Чем мокрее, тем вернее ее найдешь.

— Может, не стоит прожигать столько сил на ее поиски, — сказал Пиджак. — У меня двоюродный брат ею траванулся.

— Смотря какую часть есть, — сказала она. — Что он съел? Корень, стебель или листья?

— Боже, я и не знаю. Давно это было.

— Ну вот, — сказала она. — У меня ноги отнимаются. Плюс катаракты. Ничего не вижу. А фитолакка чистит кровь. Зрение становится лучше. Ноги меньше ноют. Я в любой момент могу съесть почти любую часть.

Пиджака впечатлила ее уверенность. Она поднялась и ступила в болото, он последовал за ней. Они заходили все дальше, ноги погружались в мокрую траву, ближе к океану земля становилась все топче. Несколько минут они искали и набрели на приятные находки: скунсову капусту, клейтонию и папоротник. Но никакой фитолакки. Еще двадцать минут они шли вдоль воды на запад. Наконец им повезло на заболоченном пустыре по соседству со старой лакокрасочной фабрикой, выходившей на воду. Там были сокровища: дикая горчица, дикий чеснок, огромные герани и — наконец-то — фитолакка, местами под полтора метра высотой.

Они собрали столько, сколько могли унести, и медленно двинулись через заросли к дому мисс Четыре Пирога.

Она была довольна уловом.

— Огромная, — говорила она о фитолакке. — Такую большую в магазине не купишь. Конечно, в магазине уже никаких хороших овощей не купишь. Берешь помидоры — на вид красивые, блестящие и красные. Как принесешь домой и надрежешь — внутри сплошь красная каша. Вкуса никакого. Как из этого сделать соус для спагетти?

— Видать, никак, — сказал Пиджак.

— Все уже не то, что раньше, — сетовала она. — Вы хоть раз видели сына не хуже своего отца? Сын может быть выше. Или сильнее. Или шире в плечах. Но лучше? Мой сын сильнее своего отца. Снаружи. А внутри? Тьфу.

— Не припомню, чтобы видел вашего сына, мисс Четыре Пирога.

— А, да видели, он носится по округе, — отмахнулась она. — Хочет заработать легких денег, как прочая молодежь. Легче. Лучше. Быстрее. Больше. Только этого они и хотят. Вечно куда-то торопятся. Ни на что времени нет. Нет чтобы нашел себе хорошую итальянку.

Эта мысль как будто ее отвлекла. Выходя через пустыри на Сильвер-стрит, они пропускали настоящие сокровища, которые, знал Пиджак, она уважала: молочай, горец, дикий чеснок и репей. Но она щебетала о своем и по сторонам не смотрела.

— Я говорю сыну: легких денег не бывает. Всех денег не заработаешь, дьякон. Если хватает на жизнь, уже хорошо.

— Как есть, правильно вы говорите.

Она оглянулась на него на ходу.

— Сколько вы уже в дьяконах?

— Если считать годы, собьюсь со счета. Но я бы сказал, уже к двадцати годам набегает, в Пяти Концах. Моя жена, между прочим, была там основательницей.

— Правда?

— Жена у меня была хорошая, — сказал он тоскливо.

— Нынче таких уже не делают, дьякон, — ответила она.

— Это верно.

К возвращению в особняк старушка уже притомилась и неожиданно пригласила его внутрь. Объявила, что устала и поднимется к себе прилечь, а ему дала указания:

— Разложите травы по тазикам и промойте в раковине. Потом оставьте на стойке — и на сегодня все, дьякон. Деньги я положила на столешницу. Закройте за собой заднюю дверь, когда будете уходить.

— Ладненько, мисс Четыре Пирога.

— Спасибо, дьякон.

— Не за что, мэм.

Она поднялась, а он закончил работу как велено и вышел через черную дверь на крошечный дворик. Спустился по ступенькам и повернул налево, в проулок, отделявший ее особняк от соседнего.

Только он ступил в проулок, как столкнулся нос к носу со Слоном.

Признать он его, конечно, не признал. Немногие в Коз-Хаусес знали, кто именно из тех нескольких итальянцев, работавших в товарном вагоне, и есть Слон. Но по имени его знали все — как и по репутации и ужасу, который она внушала.

Элефанти ездил в Бронкс уже неделю назад, но посещение все еще было свежо в памяти. Он как раз погрузился в мысли о нем, когда встретил на собственном дворе старого цветного.

— Ты еще кто? — потребовал Слон ответа.

— Я садовник.

— Что здесь делаешь? — спросил Элефанти. Пиджак нервно улыбнулся.

— Ну, здесь сад, а садовники работают в садах, мистер. — Он следил, как Элефанти быстро оглядел двор. — Видать, вы будете сын, а то вы похожи на мисс Четыре Пирога. Она о вас говорит целый день напролет.

— Какая-какая мисс?

Пиджак осознал свою оплошность и быстро надул щеки, выпустил воздух через рот.

— Дама внутри… травница. Я так понимаю, она будет ваша матушка? Я у нее работаю. Забыл, как по имени.

— Она здорова?

— Да-да. Только что прилегла. Она брала меня с собой… э-э… мы искали фитолакку у гавани.

Элефанти слегка расслабился, но еще хмурился.

— И как, нашли?

— А ястреб летает? Ваша мама какую хошь траву найдет, мистер.

Элефанти тихо усмехнулся и оттаял. Присмотрелся к Пиджаку.

— Я тебя знаю?

— Да вот я сам смотрю… — Пиджак вгляделся в ответ и тут понял. — Божечки… это вы тут были, когда умерла моя Хетти?

Элефанти протянул руку.

— Том Элефанти, — сказал он.

— Да, сэр, я… — Пиджак обнаружил, что весь вспотел. Чувствовал, что из него рвется благодарность, но за что? За то, что тот достал Хетти из бухты? Как тут собраться с мыслями. Перед ним Слон. Это не шутки. Настоящий гангстер. — Ну… мне уже пора, мистер.

— Погоди.

Элефанти залез в карман, вынул пачку банкнот, отсчитал сотню долларов и протянул Пиджаку.

— Это за мою мать.

Пиджак взглянул на деньги.

— Да ни к чему, — сказал он. — Ваша матушка и так мне заплатила.

— Ничего.

— Мне заплатили, мистер. Ваша мама обращается со мной как следует, — сказал Пиджак. — Как я посмотрю, она может открыть свою школу про травы, столько о них знает. Поболее моего, это точно. А я смолоду знаю немало. Она задумала найти фитолакку, и нам долго пришлось ходить. Под конец она подустала, но держится хорошо. Мы все нашли, и она сказала, ей станет получше. Надеюсь, трава поможет.

— Да возьми премию, старина. — Элефанти протягивал деньги.

— Если не обидитесь, сэр, то вы мне уже добро сделали, когда ваши ребята достали мою Хетти из воды.

Элефанти уставился на него. Ему захотелось сказать: «Я не знаю, как она туда попала», — но правда была в том, что сказать это — как признаться в том, в чем он не участвовал, словно он отпирается. Одно отпирательство ведет к другому и третьему, а ни один стоящий гангстер не хочет ступать на эту дорожку. Лучше промолчать.

Старик как будто бы все понял.

— А, моя Хетти просто устала, только и всего. Она пошла за божьим светом. Искала луноцвет, вот в чем штука. Она умерла в чудный день. Лучшие похороны, какие были в этой церкви.

Элефанти пожал плечами, убрал деньги и прислонился к стене своего дома.

— Я видел, как она ходит в церковь, — сказал он. — Она здоровалась. Сейчас это уже не принято.

— И то верно.

— Она казалась приятной женщиной. Не лезла в чужие дела. Работала?

— Ну, то тут, то там. Большей частью просто жила свою жизнь, как и все мы. Жила, чтобы попасть в рай, мистер.

— А кто из нас нет?

— Вы человек религиозный? — спросил Пиджак.

— Не особенно. Может, чуточку.

Пиджак кивнул. Ему не терпелось рассказать все Сосиске. Он завел разговор непосредственно со Слоном. Со всамделишным гангстером! И не такой уж он страшный! А даже религиозный! Ну, чуточку.

— Что ж, пора мне топать, — сказал Пиджак. — Я увижусь с вашей мамой в следующую среду.

— Ладно, старина. Как тебя зовут, кстати?

— Народ меня зовет дьяконом Каффи. Кое-кто — Пиджаком, но больше в округе кличут дьяконом.

Элефанти улыбнулся. А у дедка есть свой стиль.

— Ладно, дьякон. Кстати, чем занимается дьякон?

Пиджак ухмыльнулся.

— Ну-с, это вопрос хороший. Чем мы только не занимаемся. Подмогаем церкви. Выносим мусор. Иногда покупаем мебель. Приносим продукты диаконисе, чтобы устроить трапезу. Даже проповедуем время от времени, если попросят. Делаем, что надо делать. Мы как духовные разнорабочие.

— Ну ясно.

— Но в основном, сказать по правде, у цветных церквями заправляют бабы. Как моя покойная женушка или сестры Го и Бам-Бам.

— Они монашки?

— Нет, вроде бы нет. Так просто, сестры.

— Настоящие сестры?

— Нет.

Элефанти наморщил лоб в недоумении.

— Тогда почему их называют сестрами?

— Оттого, что все мы братья и сестры во Христе, мистер. Вы как-нибудь заходите к нам в церковь. Мать свою приводите. Сами все и увидите. Мы в Пяти Концах рады гостям.

— Посмотрим.

— Что ж, на том я вас оставлю, — сказал Пиджак. — И, надеюсь, до нашей новой встречи Господь будет хранить вас в своей ладони.

Элефанти, уже собиравшийся домой, застыл.

— Ну-ка, повтори, — сказал он.

— А, так моя Хетти благословляла всех встречных. В церкви мы все время так говорим гостям. Если придете, сами услышите. Это девиз церкви еще с той поры, когда меня здесь не было, а я живу тут двадцать лет. Больше того, назади церкви есть целая картина Иисуса с этим девизом у него над головой. Слова выписаны красивыми золотыми буквами. Не пропустишь.

Элефанти смотрел на него странно, с удивленным выражением, в котором Пиджак увидел невинность, и раздулся от гордости. Он подкинул белому пищу для размышлений. Да к тому же гангстеру! Может, он обратил этого малого к слову Божьему. «Вот будет потеха! Твой первый обращенный! Всамделишный гангстер!» Чувствуя себя на кураже, он повторил:

— «Пусть Господь хранит вас в своей ладони». Представишь эту картину в мыслях — и душа радуется.

— Где картина?

— Которая в мыслях?

— Нет. В церкви.

— А, та, старенькая? Это такой большой круг с Иисусом посередине и словами у него над головой. Сразу позади церкви.

— И сколько она там уже?

— Боже… да уж будет — ох, я и не знаю сколько. Никто толком не знает, кто ее нарисовал. Моя Хетти говорила, ее нарисовал какой-то мужик, когда церковь только строили. Сказала: «Не знаю, как наши олухи с ним расплатились, ведь в казне у нас никогда не водилось больше пятидесяти четырех долларов. Уж точно не лазили в кассу Рождественского клуба!» — Пиджак усмехнулся и прибавил: — Видите ли, моя Хетти берегла деньги Рождественского клуба. В коробке… где-то.

— Ясно… говоришь, картина… на задней стене снаружи?

— Ну да, так и есть. Большущая и красивая, Иисус в круге и руками почти этого круга касается. Писано прямо по шлакоблоку. Народ издалека приезжал, чтобы полюбоваться этой картиной. Теперь ее уже так не видать, но если встать в сорняках, то еще можно разобрать круг и все прочее как было. Я когда-то слышал, что в этой картине что-то особенное.

— Так это картина или фреска? Она накрыта? Под стеклом?

Элефанти уставился на него задумчиво, с написанным на лице любопытством, но по какой-то причине Пиджаку показалось, что до адресата не доходит духовная часть его посыла.

— Нет, не под стеклом. Ну, церковь за годы ее подкрашивала, поправляла. Цвет добавляла. Но его видно по-прежнему, ясно как день. Впрочем, важны не столько слова, — добавил он, возвращаясь к проповеди. — Сколько дух того, что желает Иисус. Хранить вас в своей ладони.

— А руки его видно?

— Вестимо.

Пиджак предусмотрительно не стал говорить: «Когда-то он был белым, пока его не перекрасили». Чего Пиджак не знал, так это того, что в действительности на стене церкви местный художник изобразил часть фрески «Страшный суд» Джотто ди Бондоне, оригинал которой находится в Капелле Скровеньи в Падуе, и Иисус на фреске изображен белым мужчиной с бородой. Несколько лет назад кое-кто из общины потребовал покрасить Иисуса в коричневый, и пастор Го — как всегда, желая угодить прихожанам, — с радостью нанял сына сестры Бибб, маляра Зика, затемнить Иисуса. При участии Сосиски и Пиджака так и сделали — покрыли лицо и руки Иисуса темно-коричневой строительной краской. Вышло, понятно, жутко — черты лица, переданные прошлым копиистом с бережным вниманием к деталям, так скверно исказило и руки так скверно исковеркало, что они стали какими-то блямбами. Зато Иисус, весело отметил в свое время пастор Го, теперь негр и, как всегда, посланец Божий, а в том и есть суть.

Об этом Пиджак не проронил ни полсловечка, но Элефанти уставился на него так странно, что дьякон почувствовал, будто разболтался, а с белыми это обычно приводило к неприятностям.

— Ну, бывайте! — сказал он и пошаркал по переулку.

Элефанти следил, как Пиджак прошел по переулку, свернул на тротуар и был таков. Он еще не пришел в себя, сердце трепетало от мысли о новой, свежей любви — завораживающей дочери Губернатора, — и вот нате. Негр из цветной церкви в паре сотен метров от его вагона? Негры? И его отец? Он ни разу не видел отца с негром, ни разу. Элефанти что, выжил из ума?

Он поднялся по узкой лестнице к задней двери, вошел на кухню как в тумане, по-прежнему с этими словами в голове.

«Пусть Господь хранит тебя в Своей ладони».

17. Гарольд

Через два часа с жалованьем от мисс Четыре Пирога в кармане и двумя бутылками на шлакоблоке, будто коронами на голове короля, Пиджак и Сосиска разбирали встречу Пиджака со Слоном.

— У Слона был пистолет? — спросил Сосиска.

— Никакого пистолета! — ликующе сказал Пиджак. Оба бездельничали в подвальной берлоге Сосиски, рассевшись на перевернутых ящиках и попивая мятный бурбон из первой откупоренной Пиджаком бутылки, приберегая вторую — «Кинг-Конга» — на десерт.

— И какой он?

— Свой в доску, партнер! Хороший человек. Чуть ли не силой пытался всучить мне сотню сладеньких долларов.

— Надо было брать. Хотя с чего бы тебе их брать? Это был бы умный поступок, а у тебя на них аллергия.

— Сосиска, его матушка мне уже заплатила. Плюс он помог моей Хетти.

— Почем тебе знать, может, он ее и скинул в воду.

— Сосиска, если и правда счастье в неведении, то ты счастлив. Такой важный человек, как Слон, мою Хетти бы не тронул. Она ему нравилась. Говорит, все время видел, как она ему махала по дороге в церковь и обратно.

— Когда устанешь шевелить извилинами, Пиджачок, позови меня. Может, она увидала какие-то его делишки. Может, что-то знала. Может, он ее ограбил!

— Фильмов ты пересмотрел, — сказал Пиджак. — Не таил он на нее никакой обиды, ни капельки. Она шла к божьему свету, только и всего. И обрела его.

— Это ты так говоришь.

— Она в лучшем мире. Освободилась, она теперь ангел, ей-богу. Я с ней беседую почти каждый день.

— Не будешь ходить с оглядкой, тоже отрастишь крылья. Димс вернулся в дело.

— Я за ним не смотрю.

Сосиска задумался.

— Я вижу его каждый день, продает свою отраву пачками, пока дьявол считает выручку. Он знает, что мы с тобой партнеры. И ничегошеньки о тебе не спрашивал. Ни завалящего словечка. Нервничаю я из-за этого. Он что-то затеял, Пиджачок. Только отвернешься, тут-то он и начнет рубить хлопок да чистить кукурузу. Ты держись подальше от нашего жилпроекта.

Пиджак пропустил все мимо ушей. Встал и потянулся, сделал еще глоток мятного бурбона, передал бутылку Сосиске.

— А ты шевелить извилинами не устаешь, да? Где мой судейский костюм?

Сосиска кивнул на черный пластиковый пакет в углу.

— Сегодня заберу его домой. Завтра пойду и снова свижусь с Димсом. На сей раз пить не буду, потому что не хочу забыть ни слова, что он скажет. А когда с ним поговорю, все перескажу тебе.

— Не будь ты таким круглым дураком.

— Пойду прямиком к нему и скажу: «Димс, я собираю команду и хочу, чтобы ты подавал для нас всего в одном матче. В одном матче. И если после этого больше не захочешь играть, то, пожалуйста, уходи. Я тебя больше не потревожу. Всего один матч». Да он сам будет меня умолять, чтобы я собрал команду.

Сосиска вздохнул.

— Что ж, видать, чтобы понять этот мир, надо хотя бы разок умереть.

— Не мели чепуху, — сказал Пиджак. — Этот мальчишка обожает бейсбол. У него на поле те же повадки, что и у старины Джоша Гибсона. Знаешь Джоша Гибсона? Величайшего кэтчера, что когда-либо выходил на поле?

Сосиска закатил глаза, пока Пиджак превозносил добродетели Джоша Гибсона, величайшего негритянского кэтчера, да как они познакомились с Гибсоном после войны в сорок пятом, и все продолжал без умолку, пока Сосиска наконец его не прервал:

— Пиджачок, сомневаюсь, что ты видел хотя бы половину из тех людей, кого называешь.

— Всех видел, — гордо ответил Пиджак. — Даже сам малехо гастролировал, но мне надо было деньги зарабатывать. Для Димса это не затруднение. В больших лигах он будет лопатой грести. В нем есть огонь и талант. У бейсболиста нельзя отнять любовь к бейсболу, Сосиска. Невозможно. В этом мальчишке есть бейсболист.

— В этом мальчишке есть убийца, Пиджачок.

— Ну, как я поговорю с ним, там уж пусть сам выбирает.

— Нет уж! Я лучше полицию вызову.

— Ты не забыл ли, что на тебя выписан ордер?

— Тогда попрошу сестру Го.

— Сестра Го даже не подумает о полиции. Она меня пилит за деньги Рождественского клуба. Сперва потребует деньги на бочку, Сосиска. В наших краях люди через это начинают терять в меня веру. Даже ты. Споришь с Хоакином на сигару против моей жизни.

Сосиска побледнел, потом быстро глотнул бурбон.

— Ты тут ни при чем, — сказал он. — Это Хоакин при чем. Я шестнадцать лет у него ставлю. И только раз сорвал куш. Я думаю, у него на меня зуб. Я хотел отбить хоть какие-то вложения.

— Сосиска, да ты раскрыл секрет вечной молодости, потому что врешь не лучше ребенка.

— Я так решил, Пиджачок. Раз уж ты не собираешься утекать и готов к тому, чтобы тебя уби… готов уйти от руки Димса, то, как ни ляжет карта, я решил, ты не будешь против, если я по этому поводу заработаю пару баксов. Я же был тебе хорошим другом, нет?

— Очень хорошим, Сосиска. Я не против того, чтобы ты заработал пару баксов за мой счет. Больше того, у меня есть к тебе предложение. Помоги замириться с Димсом. Скажи ему, что я хочу с ним свидеться, и я забуду о том, как ты меня обидел, когда поставил против моей жизни.

— Да у тебя шарики заехали за ролики, сынок. И близко к нему не подойду.

— Димс на меня не злится. Ты вот знаешь, что Димс и купил мне эту самую судейскую форму?

— Нет.

— А вот купил. Принес новенькую после смерти Хетти. Пришел прямо ко мне через два дня после того, как мы ее схоронили. Постучался, отдал и прибавил: «Никому не говори». Ну, разве такой человек может хладнокровно застрелить друга?

Сосиска молча слушал, потом сказал:

— Если этот человек — Димс, то да.

— Глупости. Пойди к нему и скажи, что я хочу поговорить наедине. Встречусь с ним один на один и покончу со всем этим.

— Не могу я, Пиджачок. Малодушничаю я, понятно?

— Он же по мне сохнет, Сосиска. Тебе за свою шкуру волноваться незачем.

— А я вот волнуюсь за свою шкуру. Она тело прикрывает.

— Я бы и сам сходил к флагштоку. Но не хочу срамить его при приятелях. А если мы поговорим наедине, стыда ему не будет.

— Ты его осрамил, когда подстрелил. Вообще-то из-за того, что он подарил тебе судейский прикид, все еще хуже, — сказал Сосиска, — раз ты подстрелил его в ответ на добро.

— В этом мальчишке добра хватит на двоих, — сказал Пиджак, забирая у Сосиски бурбон и отпивая. — Ведь его дедушка Луи был что надо, правильно?

— Сам иди лови пулю, Пиджачок. А я, пожалуй, затихарюсь здесь и додавлю эту бутылку бурбона.

— Настоящий друг пошел бы. А иначе какой же это настоящий друг.

— Так и быть.

— Что «так и быть»?

— Я тебе не друг.

— Тогда попрошу Руфуса. Он мне земляк. На южнокаролинца можно положиться. Он всегда говорил, что алабамцы юлят, когда надо за что-то постоять.

— На что мне привязывать к тебе своего мула, Пиджачок? Это же ты напился и стрелял в Димса.

— У тебя на хвосте тоже банка гремит, Сосиска. Димс знает, что мы с тобой кореша. Ты тоже учил его в воскресной школе. Но ты сиди-сиди. Я лучше позову Руфуса.

Сосиска нахмурился и поковырял землю носком ботинка, поджал губы, сердито раздувая ноздри. Поднялся с ящика, отвернулся от Пиджака и, спиной к нему, протянул руку параллельно земле, растопырив пальцы.

— Бурбон.

Пиджак сзади поместил бутылку в руку Сосиски. Сосиска надолго присосался, поставил бутылку на блок и, не поворачиваясь к Пиджаку, долго стоял, пошатываясь и хмелея. Наконец пожал плечами и обернулся.

— Ну ладно, чтоб тебя. Будем дураками на пару. Все равно никакого чертова выбора ты мне не оставил. Я все устрою. Пойду к Димсу и попрошу его спуститься сюда и поговорить с нами — с тобой. Моя хата с краю.

— Сосиска, гляжу, ты и правда не устаешь шевелить извилинами. На что ему спускаться сюда ко мне? Это мы сами пойдем к нему.

— «Мы» никуда не пойдем. Только ты. Но я встречусь с ним, как мужик с мужиком, и объясню, что ты хочешь увидеться наедине, лично, и что прийти он должен один, чтобы ты лично извинился и объяснился. Так, если он захочет тебя убить, то сделает это где-нибудь приватно, и мне не придется видеть, а ему — сразу садиться. Думаю, за спрос он меня не изрешетит, раз уж это не я в него стрелял.

— Тебе когда-нибудь надоест это мне припоминать? Я же говорил, что ни капельки не помню.

— Смешно. А то ведь Димс помнит преотлично.

Пиджак подумал, потом сказал:

— Ты его позови. И сам смотри. Мне не придется умолять этого шкета. Я скорее положу его поперек колена да всыплю за то, что он зарывает даденное Богом.

— Не знаю, сможешь ли ты его хотя бы с места сдвинуть, Пиджачок. Видел его без рубашки?

— И поболе того видел. В воскресной школе я не раз подогревал ему обе булки розгами.

— То было десять лет назад.

— Без разницы, — сказал Пиджак. — Человека хорошо узнаёшь, когда поучишь уму-разуму.

* * *

Почти стемнело, когда Димс и Филлис, новая улетная девчонка на районе, устроились на краю причала Витали. Они болтали ногами над водой, глядя на Манхэттен и статую Свободы вдалеке.

— Умеешь плавать? — спросил Димс, притворяясь, что толкает ее в спину, словно хочет спихнуть с причала.

— Прекрати, — сказала она. Игриво ткнула его локтем.

Она привлекла его взгляд в первый же день, когда пришла к флагштоку покупать, затем — через пару дней, когда пришла за добавкой. Она купила два пакетика хмурого, через два дня — еще пакетик. Только балуется, решил он, и при этом красотка — горячая, с убийственной внешностью: со светлым оттенком коричневой кожи, с длинными руками и ногами, худым напряженным подбородком и высокими скулами. Он отметил, что в жаркие дни она ходит с длинными рукавами, на манер торчков, чтобы прикрыть следы уколов, но кожа у нее гладкая, а волосы — длинные. Выглядела очень нервной, но это его не беспокоило. Все они нервничают, когда вмазываются. Он запомнил ее в первый же день. Следил, как она исчезает в тридцать четвертом корпусе, и послал Шапку в дом узнать, кто такая. Тот отрапортовал, что зовут ее Филлис. Гостья. Из Атланты, племянница Фуллера Ричардсона, заядлого наркомана, который разорился, и в его квартиру набились жена, кузены, дети и все, кому он торчал, — в их числе, судя по всему, была и мать этой девушки, сестра Фуллера. «Она говорит, он должен ее матери кучу бабла, так что она может жить у него в спальне, пока он не расплатится, — докладывал Шапка. — Какое-то время она еще побудет в округе».

Димс не рисковал. Решил действовать быстро, пока не нарисовался кто-нибудь еще. Перед подкатом он присмотрелся к Филлис, когда она приходила во второй раз, — просто чтобы убедиться, что она того стоит. С радостью пришел к выводу, что она еще не схуднула, как бывает с полноценными нариками. Все еще ходит с сумочкой. Обувь, куртка и одежда чистые. И где-то подрабатывает. Еще не сторчалась. Очередная светленькая чика на пути к панели; в Джорджии ее наверняка кинул какой-нибудь ублюдок. Приехала в Нью-Йорк лечить разбитое сердце и сыграть по-крупному. Наверняка всем друзьям в Джорджии напела, что ходит на свиданки с кем-нибудь из «Темптейшенс»[38] или еще что. Но как ни крути Филлис была улетной да еще и новенькой. А у него водились деньги. И все было хорошо.

Когда она заявилась на третий раз, он оставил пост Шапке и Куполу, поставил Палку, своего главного дозорного, на крышу вдобавок к трем другим пацанам на ближайших крышах и оторвал зад от скамейки, чтобы проводить ее до тридцать четвертого. Все равно в тот день дела не шли.

Она заметила его приближение.

— Ты чего за мной ходишь?

— Хочешь пакетик на шару?

Она взглянула на него и усмехнулась.

— Мне лишнего не надо, — сказала она. — Я и так перебарщиваю.

Это Димсу понравилось. Позже, намного позже он решил, что этот их первый разговор сообщил ему намного больше, чем должен был. Главным образом через язык тела. Закупаясь, она не нервничала. Вблизи в ней виделись прямота, упругость — это казалось необычным. Напряженная, почти одеревеневшая, начеку. Это он объяснил желанием скрыть нервозность провинциалки с Юга, которая в первый же день, когда он позвал ее погулять у доков, призналась, что была и до сих пор остается церковной служкой. Это ему понравилось. Значит, внутри она шальная, вся сжатая, как и он. К нему ходили прихожане церкви — рабочие торчки. Он и сам когда-то был служкой. Он знал это сжатое чувство. Ему и нужен кто-то с такой же пружиной внутри. Теперь о Димсе слышал весь Коз. С тех пор как его подстрелил Пиджак, репутация только укрепилась. Он крут и хорош как никогда. Все знали, что он замочит старину Пиджака. Димс тоже знал. Это просто вопрос времени. К чему спешить? Он не спешил. Поспешишь — схлопочешь. С Пиджаком он разберется в свое время. Пиджак не проблема. А Эрл? Вот это проблема.

Между ним и Эрлом установилась отстраненность. Он это чувствовал. Эрл после первой вспышки ярости и недовольства из-за случая с Пиджаком теперь вдруг все замял. Настаивал, что мистер Банч доволен работой Димса. «Коз — твоя земля. Делай здесь что хочешь. Главное — толкай дурь».

Непохоже на Эрла. Все знали, Эрлу прилетело по башке бейсбольным мячом в Вотч-Хаусес, когда он хотел подкараулить Пиджака. А потом видели, как этот увалень Суп Лопес тащил Эрла на станцию метро, когда тот пытался испортить праздник в честь возвращения Супа, — причем позади шла сестра Го, как чертова училка. Еще Димс слышал, что Эрла вытаскивали из семнадцатого корпуса Пиджак и Сосиска — два старых пердуна, предположительно, пытались поджарить ему зад в подвале, но налажали и взамен вырубили в доме свет на два часа. Эрла опустили. Что-то здесь не так.

Если мистеру Банчу пофиг на косяк Димса с Пиджаком, почему он позволяет своему главному помощнику Эрлу собирать шишки по всему району Коз? И почему пофиг самому Эрлу? Слишком похоже на западню. Димс брал героин у Эрла дважды в неделю в течение четырех лет. Видел его за работой. Видел, как Эрл воткнул человеку вилку в глаз только за то, что тот на него косо посмотрел. Однажды видел, как Эрл вырубил пистолетом наркодилера-конкурента за десять долларов недостачи. Эрл шутки не шутит. Что-то не так.

Он не мог выкинуть это из головы. Тут было неладно. И когда оно рванет — только вопрос времени. Но в чем же подвох?

Димса не беспокоило ожидание, а вот неуверенность в стратегии — еще как. На первом месте у него всегда стояла стратегия. Так он и выживал. Он слышал, как другие серьезные дилеры называют его вундеркиндом. Это ему нравилось. Его радовало, что его собственная бригада, враги, а иногда и мистер Банч поражаются, как такой молодой парень сам во всем разобрался и обходит людей постарше, многие из которых были свирепыми и хотели дорваться до его бизнеса. Ему нравилось, что они гадали, как у него получается обгонять конкурентов, знать, когда атаковать вражеских дилеров, а когда отступить, что продавать, когда и за сколько, на что давить и против кого. Однажды мистер Банч сказал ему, что наркоигра — как война. Димс был не согласен. Он наблюдал за людьми, за их действиями. Он представлял себе наркобизнес бейсболом — игрой, где нужна стратегия.

Димс любил бейсбол. Бросал мяч в средней школе всю дорогу и мог пойти еще дальше, если бы двоюродный брат Кочет не поманил легкими героиновыми деньгами. За бейсболом он все еще следил: за командами, дивизиями, статистикой, бьющими, «Чудо-Метс», которые в этом году волшебным образом попадут в Мировую серию, а самое главное — за стратегией. Бейсбол — это игра подающего. Обычный отбивающий знает, что подающий должен пробросить мяч мимо базы, чтобы вывести его из игры. Когда бросаешь, отбивающий пытается блокировать мяч. И надо, чтобы он гадал до самого конца. Отбивающего ждет крученый мяч? Прямой? Крученый близко к бите? Прямой далеко? Бьющие, как и большинство людей, гадают. Хороший бьющий изучает подающих, следит за их движениями — за всем, что может выдать намек на тип броска. Но хорошие подающие будут поумнее. У них бьющие гадают до самого конца. Бросок близко? Далеко? Крученый? Сплиттер? Фастболл наверх? Ошибешься — и отбивающий вышибет твой мяч с поля. Не ошибешься — и парень выведен, а ты — бейсбольный миллионер.

Продажа наркоты — то же самое. Пусть все гадают. Дилер наедет на меня так? Или эдак? Ночью? Или среди бела дня? Теперь он барыжит перцем дешевле меня? Или герычем? Или азиатским стаффом? Или стаффом из Турции? Почему он отдает коричневое курительное дерьмо в Джамейке, Квинс, практически задарма, а покупателям в Уайанданче, Лонг-Айленде, толкает по тройной цене?

С таким-то мышлением Димс и скакнул на вершины Южного Бруклина, оно и позволило пробиться в Квинс и даже местами — на Манхэттен и Лонг-Айленд. Это грело душу. У него была крепкая бригада и — самое главное — бейсбольное мышление. Его тренировал лучший. Тот, кто знал игру.

Гребаный Пиджак.

Пиджак, с горечью думал Димс, долбаный полудурок и каверзная задачка, отложенная на потом. Сейчас надо сосредоточиться на Эрле — и мистере Банче. Надо.

Но дела шли туго. Он так ломал голову над стратегией мистера Банча, из-за которой опускали Эрла, что ночами не спал. Вскакивал по утрам весь больной и с шишками на руках из-за того, что бился в стенку. Ухо — то, что от него осталось, — по-прежнему все время болело. Нужно было выспаться. И оправиться. И эта улетная красотка Филлис, сидевшая рядом на причале Витали, отлично помогала развеяться. Он заслужил этот отдых. А иначе станет ходячей бомбой. Он видел в своем собственном жилпроекте, что бывает с дилерами, которые не отдыхали и не давали себе подумать. У мистера Банча и Эрла есть план. Какой? Димс не знал. Но если сейчас прижать Эрла или хотя бы защититься от него на случай, если тот наедет, то план сойтись с Джо Пеком может провалиться прямо в зародыше.

Пек, знал Димс, и есть Мировая серия. Человек со средствами. Нельзя подавать мяч Пеку, пока Димс не подготовит команду; над этим он все еще работал: собирал парней, прикидывал цены и риски, изучал союзников в Вотч-Хаусес, в Фар-Рокуэй и присмотрел двух доверенных корешей из Бед-Стея со времен Споффорда — перед тем как обратиться к Джо Пеку, все должно быть по высшему разряду. Он засылал в Квинс Шапку, самого надежного человека в своей бригаде, чтобы прощупать дилеров в Джамейке, спросить, будут ли они у него закупаться, если он начнет продавать на двадцать процентов дешевле мистера Банча. Ответом было тихое «да». Оставалось последний раз закрутить все гайки перед тем, как обращаться к Пеку. Просто спокойно продержаться несколько недель — потом сделать ход.

Но справляться со стрессом было тяжело. Так мало надежных людей. Димс замечал, что все сильнее и сильнее полагается на Шапку, который был матерее остальных и умел держать язык за зубами и не сморозить лишнего. За этим исключением все только усложнялось. Мать стала пить больше. Сестра уже несколько месяцев где-то пропадала. Димсу становилось трудно подниматься с постели по утрам. Лежал на одном месте и тосковал по былым временам — по стуку бейсбольной биты в теплый летний денек, когда Шапка, Лампочка, Купол и закадычный приятель Сладкий мечут мячики в конце поля, Пиджак на них орет, а потом усаживает всех в своем провонявшем логове и травит дурацкие байки про игроков со смешными именами из древних негритянских лиг. Вспоминались дни, когда по осени они с друзьями лежали на крыше девятого корпуса и подстерегали муравьев. Тогда они были невинными мальчишками. Не то что сейчас. В девятнадцать Димс чувствовал себя на полтинник. Каждое утро поднимался с чувством, будто спал на краю темной бездны. Даже тешил себя мыслью сбежать в Алабаму, куда переехал Сладкий, и поотмокать дома у Сладкого, просто сбыть весь бизнес с рук и найти на юге колледж с бейсбольной командой. Мастерства он еще не растерял. Еще мог бросить на сто пятьдесят километров в час. Он не сомневался, что вот так, с улицы, попадет в команду хорошего колледжа. Так говорил мистер Билл Бойл, тренер из Сент-Джонса. Димс знал мистера Бойла много лет. Тот каждое лето расспрашивал о нем, приходил посмотреть на него в деле. Вел по нему табличку, статистику и заметки. Димсу это нравилось. Все время учебы в школе Джона Джея, где благодаря его таланту команда дошла до чемпионата штата, мистер Бойл твердил: «Если не облажаешься, то у тебя есть будущее». Но Димс облажался. Мистер Бойл навещал его летом после выпуска из школы, когда он уже зачислился в Сент-Джонс, но к тому времени наркобизнес Димса уже процветал. Он издали заметил мистера Бойла, разогнал своих дилеров и прикинулся ветошью. Даже сводил мистера Бойла на старое поле в Козе и показал, что еще способен кинуть на сто пятьдесят километров в час и быстрее. Старый тренер пришел в восторг. Зазывал Димса, когда начался осенний семестр, и Димс обещался быть, но тут в бизнесе что-то подвернулось — теперь он даже не мог припомнить что, просто какая-то хрень. И на этом все. Мистер Бойл его не дождался, так что сам пришел в Коз без предупреждения и увидел Димса под флагштоком в окружении нариков, за продажей героина. «Просрал ты свой талант», — сказал он Димсу и ушел. Димсу хотелось снова ему позвонить, но было слишком стыдно.

«С другой стороны, — говорил он себе, — мистер Бойл водил старый “Додж Дарт”. Мой “Файрберд” намного лучше». А кроме того, мистер Бойл не жил здесь, в Козе, не знал трудной жизни.

Сидя на краю причала с самой улетной девчонкой, которую ему доводилось обнимать, в новеньких конверсах со звездой на боку, с 3200 долларов налом и 32-м калибром на кармане, с Шапкой в телохранителях, потому что теперь он никуда не ходил один, Димс выкинул бейсбол из головы и заставил разум сосредоточиться на другой игре. Настоящей. Нельзя разбрасываться. Сегодня ему звонил один его пацан из Бед-Стея, с кем они мотали срок в Споффорде. Догадка Димса была верна. Банч готовится сделать ход.

Банч придет за ним, сказал пацан. Откуда-то Банч прознал, что Димс хочет заключить сделку с Джо Пеком и перехватить поставки Банча. Эрл — это только диверсия, чтобы усыпить внимание.

— Не Эрла надо опасаться. Банч прислал кого-то еще.

— Кого? — спросил Димс.

— Какого-то мазафаку по имени Гарольд Дин. Ничего о нем не знаю. Но он стрелок. Берегись там.

Ну вот. Все ясно. Крученый. Гарольд Дин. Димс забил тревогу и поднял бригаду, обложил все корпуса. Если любой незнакомый чувак не из Коза пройдет через здания 9, 34, 17 — цитадели Димса, — если любой мужик или пацан попрется с подозрительным видом через двор с флагштоком — шухер. Это может быть Гарольд Дин. Ничего не делать. Только сообщить. Так он объявил. Объявил четко. Потратил лишние деньги и послал за лишними телами для поддержки. В Козе не осталось неучтенного угла. Каждая крыша. Каждое здание. Каждая подворотня находились под наблюдением бригады, включая его собственный девятый корпус, где он поставил на крышу Палку, а по коридорам пустил пацана по имени Рик на пару с Лампочкой.

Лампочка.

Что-то в Лампочке Димсу не нравилось. Лампочка словно откололся. С тех пор как Димса подстрелили, и несколько недель назад Шапка и Лампочка приходили его навестить, и Лампочка тогда зассал, сказал «ты» вместо «мы», когда услышал о плане забить стрелку с Пеком, Димс начал что-то подозревать. Лампочке не понравился план. И вообще, если задуматься всерьез, у Лампочки всегда была кишка тонка для игры. Банч взял Димса на мушку только потому, что ему кто-то стукнул. Димс прошел весь список возможных предателей, и если надо делать ставку…

Он чувствовал, как горело горло, пока внутри водворялся гнев.

Воркование медовой девочки под боком, ее вздохи и болтание ногами над водой остудили огонь, вернули в настоящее. Она разговаривала с ним, но он не слышал. Мысли не прекращали бег. Снова кружили у проблемы Гарольда Дина, затем вернулись к Лампочке.

Гребаный Лампочка.

Не верилось, но что поделать. Лампочка выдал себя, когда приходил к нему в квартиру две недели назад. С тех пор он редко бывал рядом. А еще он употреблял, а значит, когда Лампочка брал на себя доставку, мог бодяжить стафф содой или всем, что найдется под рукой. Разводить, чтобы оставить лучшее себе.

В трезвое мышление Димса пробрался гнев. Это ошибка, он и сам знал. Но ничего не мог с собой поделать.

— Тогда в квартире он выдал себя, — вырвалось у него.

— Что-что? — Филлис что-то говорила. Такая милая. Ее голос — очаровательный и переливчатый из-за южного акцента — так и возбуждал. Почти как настоящая женщина, как черные телки из фильмов по телику, Дайан Кэрролл и Сисели Тайсон, сидела такая взрослая. Рядом с ней он чувствовал себя кинозвездой и взрослым мужиком. Ему было стыдно, что он не набрался опыта с девушками. Ей двадцать четыре, на пять лет старше его. Большинство его знакомых девушек были моложе и работали на него; те, кто постарше, иногда кидали его из-за наркоты или просто становились из-за своей зависимости шлюхами, значит — неприкасаемыми. А эта милашка слишком хороша и умна — казалось, ее нужно перехватить раньше, чем она опустится из-за героина. Плюс она немного холодная и отдаленная, что делало ее неотразимой.

Она согласилась пройтись с ним в доки, где хватало пустых углов, отличных местечек, где можно пососаться. Лучше, чем рисковать жизнью в квартире какого-то торчка в Козе, который может подставить за десятидолларовый пакетик коричневого героина.

Она странно смотрела на него, ожидая ответа. Он пожал плечами и сказал: «Не, ниче», — потом взглянул поверх воды на мерцающие огоньки, что загорались один за другим, пока солнце опускалось за западный горизонт. Сказал:

— Ты глянь на огни.

— Красиво.

— Потом я первым же делом куплю себе квартиру. На Манхэттене.

— Круто, — сказала она.

Он положил ей руку на плечо. Она ее сняла.

— Я не такая, — сказала она.

Он хмыкнул, слегка пристыженно, помня, что Шапка при девятимиллиметровом «дэвисе» стоит в десяти метрах от них, прикрывает им спины.

— А какая ты?

— Ну, не такая. Пока. Я тебя плохо знаю.

— За этим мы сюда и пришли, детка.

Она рассмеялась.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Слышь, мы не будем тут тереться, как подростки, если ты об этом. Не при нем же. — Он кивнул на Шапку. — Мы пришли просто полюбоваться водой, оттянуться, поболтать.

— Ладно. Но мне просто кое-что нужно. Просто хочется… ну знаешь. Ты же не попросишь платить натурой?

Он был разочарован.

— Слышь, не нужна мне твоя натура. Не сейчас. Хочешь вмазаться — так и скажи.

— Забей, — сказала она. Покачала головой из стороны в сторону, словно о чем-то раздумывала, потом добавила: — Ну… может, я бы и хотела попробовать на вкус.

Он обжег ее взглядом.

— Ты же вроде говорила, что не подсела.

— Я не про ширево. Я про тебя! — Она похлопала его по штанам рядом с ширинкой.

Он усмехнулся. И вновь промелькнуло ощущение внезапной тревоги, которое разрослось бы дальше, если бы позади не раздался смех Шапки:

— Димс, твою мать, ты зацени!

Он обернулся. Шапка, в пяти метрах, стоял рядом со стариной Сосиской — подумать только, — в доску пьяным и без своей дурацкой шляпы. А одет Сосиска был в облачение судьи — вплоть до куртки, кепки и нагрудного протектора, с защитной маской в руке. Он неловко покачивался, совсем готовенький.

Димс вскочил на ноги и подошел к ним.

— Ты что здесь делаешь, Сосиска? — спросил он, посмеиваясь. — Нажрался? Еще ведь не Хэллоуин. — Он чувствовал перегар. Сосиска был в нулину — того и гляди, упадет. Димсу даже стало его почти что жалко.

Сосиска был в хлам пьян.

— Это не моя идея. — Он еле ворочал языком. — Но раз уж ты… ну… Мне сказали, если ты увидишь этот вот костюм судьи, то все поймешь.

— Ты о чем? — спросил Димс. В голове зарождалась идея. Он глянул на Шапку, который все еще покатывался со смеху, и на подошедшую Филлис. Показал в сторону парка, в нескольких кварталах от них. — Бейсбольное поле — это туда, Сосиска, — сказал он.

— Можно недолго поговорить с тобой наедине? — спросил Сосиска.

Вот теперь Димс почуял подставу. Огляделся. В доках было пусто, не считая Шапки, новенькой Филлис и Сосиски. Позади них стояла темной пустая лакокрасочная фабрика. Сосиска, несмотря на опьянение, нервничал и тяжело дышал.

— Завтра приходи. Когда проспишься. Я тут занят.

— Это ненадолго, мистер Димс.

— Не надо мне теперь «мистер Димс», козел. Слышу я, как вы обо мне говорите под флагштоком. Думаешь, я в носу ковыряю, пока ты втихую водишь к себе Пиджака? Если бы не мой дедуля, я бы выбил тебе зубы уже две недели назад. Тебе вместе с Пиджачком. Два старых гондона, наломали дров…

— Обожди, сынок. Мне надо кое-что сказать. Это важно.

— Ну так открывай говорилку. Валяй.

Сосиска был в ужасе. Глянул на Филлис, на Шапку, снова на Димса.

— Я же говорю, Димс, надо поговорить наедине. Как мужчина с мужчиной. Это про Пиджака…

— В жопу Пиджака, — сказал Димс.

— Он хочет сказать тебе что-то важное! — настаивал Сосиска. — Наедине.

— В жопу его! Катись отсюда на хрен!

— Прояви уважение к старику, а? Что я-то тебе сделал?

Димс быстро соображал, пробегая в уме по списку. Его бригада — у флагштока. Чинк — на месте. Тряпка — на месте. На крышах — пацаны под началом Палки. Шапка здесь с ним, при стволе. Он и сам при стволе. Лампочка… ну, на своем месте, где подальше, не угроза, с ним разберутся позже. Он бросил взгляд на Филлис, которая отряхивала свой очаровательный зад. Она шагнула к пустой фабрике.

— Я ненадолго, — сказала она. — Вы говорите пока.

— Да не, останься.

— Тебе лучше отойти, — сказал ей Сосиска.

— К ней-то не лезь, Сосиска!

— Только на минутку, Димс. Пожалуйста. Удели минутку наедине, а? Богом прошу, парень! Всего минутку!

Уже вконец разъяренный, Димс понизил голос:

— Переходи к делу живо, а то я тебе все коронки повыбиваю.

— Ладно, — промямлил Сосиска. Посмотрел на Филлис, потом сказал: — Сестра Го… помнишь ее?

— Говори уже, сволочь!

— Ну ладно! — Сосиска прочистил горло, пьяно пошатнулся, пытаясь держать себя в руках. — Сегодня Сестра Го заходила в котельную, пока мы с Пиджачком… ну знаешь, выпивали. Она сказала, копы задают много вопросов. От одного она кое-что услышала и передала Пиджаку. Он хочет, чтобы ты об этом узнал.

— Что за «кое-что»?

— Кто-то хочет тебя грохнуть, Димс. Сильно хочет.

— Расскажи, чего я не знаю, старикан.

— Кто-то по имени Гарольд Дин.

Димс цыкнул и обернулся к Шапке.

— Шапка, тащи его отсюда на хер. — Он обернулся и внезапно краем глаза засек движение справа.

Девушка.

Она отступила от него и одним плавным движением скользнула рукой в кожаную куртку, достала короткоствольный смит-вессон 38-го, навела на Шапку и спустила курок. Шапка это заметил и дернулся за пушкой, но не успел. Она завалила его, повернулась к Сосиске, который пятился, и всадила пулю в грудь, отбросив на настил. Затем взяла на мушку Димса.

Димс, стоя на краю причала, скакнул спиной в гавань, как только увидел, как подмигнул смит-вессон. Ударившись о поверхность, почувствовал, как горит ухо, еще не зажившее после выстрела Пиджака, затем его окружили холодные воды Ист-ривер, затем в левой руке взорвалась боль, боль окрасила все тело, которое словно разрывалось на части. Он не сомневался, что остался без левой руки.

Как и большинство детей из Коз-Хаусес, Димс не умел плавать. Избегал грязной гавани и бассейна в жилпроекте, куда ходили в основном белые жители окружающего района и который сторожили копы, гонявшие детишек жилпроекта. Теперь, в реке, он без толку трепыхался и отчаянно тянулся правой рукой в никуда. Наглотавшись воды, он вдруг услышал где-то рядом плеск от чьего-то падения и подумал: «Вот блин, эта сука прыгнула за мной». Тут он снова погрузился под воду и там, во тьме, впервые с самого детства поймал себя на том, что взывает к Богу, просит о помощи, молит: «Пожалуйста, спаси, — глотая еще больше воды и паникуя. — Спаси меня, Господи, и если я не утону… Господи, спаси меня, пожалуйста». Каждый урок воскресной школы, каждая произнесенная за жизнь молитва, каждая боль в его недолгой жизни, каждое причиненное им страдание, что засело в зобу и царапало совесть, вроде жвачки, приклеенной в детстве под скамьей в баптисткой церкви Пяти Концов, как будто взметнулись вихрем, собравшись ожерельем и сжимая горло. Он чувствовал, как течение схватило за ноги, подкинуло к поверхности, где он отчаянно хватанул воздух, потом снова зацепило и уволокло вниз — в этот раз до конца. Он не мог сопротивляться. Чувствовал, как его нежно затягивает течение, и внезапно выдохся и перестал бороться. Почувствовал, как из ног уходят силы, почувствовал, как подступает чернота.

Потом его что-то схватило за куртку и вытащило на воздух. Потянуло назад, кинуло спиной к деревянной свае и там прижало, крепко приперев сильной рукой. Кто бы его ни держал, он сам выбился из дыхания. Тут Димс услышал хриплый шепот: «Ш-ш-ш».

В кромешной тьме он не видел ни зги. Левое плечо горело так скверно, словно его окунули в кислоту. В голове помутнело, по левому предплечью сочилась теплая кровь. Затем прижавшая его хватка на миг ослабла, чтобы перехватить и втянуть под дощатый причал, ближе к берегу. Он чувствовал, как коснулся ногами каменистой почвы. Теперь вода была по шею. Тот, кто его держал, стоял. Димс попытался встать и сам, но не мог пошевелить ногами.

— Господи, — проклокотал он. Ладонь быстро зажала ему рот, к его лицу придвинулось чужое, заговорив где-то над плечом.

— Цыц, — произнес голос.

Даже в воде, среди вони доков, рыбы и реки, Димс учуял перегар. И запах человека. Знакомая вонь старого учителя воскресной школы, который когда-то брал его, ревущего клопа с мокрыми штанами, на колени у теплой дровяной плиты в церкви Пяти Концов, потому что мать напивалась в лежку, не могла подняться в воскресенье в церковь и посылала его одного в провонявшей мочой одежде, зная, что старый пропитой школьный учитель и его добрая жена Хетти обуют и оденут сына в штаны, рубашку и нижнее белье, когда-то ношенные их слепым сыном Толстопалым, зная, что Хетти каждое божье воскресенье втайне относит грязную одежду Димса к себе домой в сумке — которую брала в церковь исключительно ради этой цели, — вместе с кассой Рождественского клуба, куда старая пара каждую неделю исправно бросала пятьдесят центов — двадцать пять за Димса и двадцать пять за собственного сына. Потом Хетти постирает тряпье Димса и вернет домой матери в бумажном пакете вместе с долькой торта, или пирога, или жареной рыбкой для детей. Истинная христианская доброта. Настоящая христианская любовь. Суровая любовь суровой женщины в суровом мире. Ее — и ее мужа, закоренелого пьяницы, что годы спустя научит мальчишку бросать мяч на сто пятьдесят километров в час и целовать им внешний край домашней базы, чего не удавалось ни одному восемнадцатилетнему пацану в Бруклине.

Пиджак прижимал Димса к свае, закинув старую голову наверх, прищуриваясь старыми глазами через щели пирса. Он пристально вслушивался, пока над головой не пробежали с топотом, отдающимся в причале, ноги девушки и не исчезли в направлении лакокрасочной фабрики и улицы.

Когда стало тихо, не считая плеска лижущей сваи воды, хватка Пиджака ослабла, он развернул Димса и потащил к берегу, волок, как куклу, пока они не выбрались на камни. Там уложил на спину на песчаной полосе у камней и сам сел рядом без сил. Потом окликнул причал прямо над местом, где они сидели:

— Сосиска, ты живой?

С настила послышался булькающий ответ.

— Вот жопа, — сказал Пиджак.

Димс еще ни разу не слышал, чтобы старик ругался. Это казалось кощунством. Пиджак подошел к краю причала, чтобы залезть, но припал на колено, его изможденное лицо озарили огни Манхэттена за рекой.

— Сейчас, дух переведу, Сосиска, — крикнул Пиджак. — Пока не могу сдвинуться. Погоди. Я иду.

Сосиска снова забулькал. Пиджак глянул на Димса, все еще лежавшего на песке, и покачал головой.

— Не знаю, что на тебя нашло, — выдохнул он. — Никого не слушаешь.

— Эта сука в меня стреляла, — выдавил Димс.

— Да иди ты. Нужная рука не задета.

— Я не знал, что у нее ствол.

— Вот в чем ваша проблема, молодежь. Рос бы ты на Юге, что-нибудь понимал бы. Город вас ничему не учит. Я просил Сосиску тебе передать. Сестра Го принесла весточку, что тебя хочет убить Гарольд Дин.

— Я был наготове.

— Да? На таком готове, что не смотрел дальше собственной пиписьки, которая, небось, была твердой, как кость? Гарольд Дин держала тебя за руку, сынок, мурчала, как котенок, и от нее разило бедой за версту. Гароль-дин, пацан. Гароль-дин — девичье имя.

Старик поднялся и залез на причал, к Сосиске. Димс проводил его взглядом, потом почувствовал, как накатывает тьма. Как раз вовремя.

18. Расследование

Драка за дармовой сыр в подвальной котельной Сосиски утром этой субботы переросла бы в полномасштабный бунт, если бы не Суп Лопес. Сестра Го радовалась, что попросила его прийти. Дело не столько в том, что на раздаче бесплатного сыра не стоял Сосиска, думала сестра Го, сколько в том, что Сосиска погиб — застрелен в прошлую среду вместе со своим дорогим другом Пиджаком. Оказывается, их обоих застрелил и сбросил в гавань Димс, который потом застрелился и сам. Так говорили первые новости. Просто скверные слухи. К ним Коз уже привык, знала сестра Го. Все же эта история задела всех крепко.

— Чертов Димс, — сказала Бам-Бам. — Перепутал порядок. Спервоначально надо было застрелиться самому.

Обычно она стояла первой в очереди к подвальной двери — поднималась в пять утра, чтобы прибыть в шесть. Все ради великих поисков, начатых в последние месяцы, — чтобы узнать, кто тайный сыродаритель. Узнать она еще не узнала, но раннее прибытие подтвердило три момента: первое — сыродаритель не Сосиска. Второе — место в голове очереди ей всегда гарантировано, поскольку большинство ее друзей тоже приходили спозаранку. И третье — она первой услышит сплетни, раз все ранние сыроприимцы — друзья из-под флагштока, кого она знала многие годы.

В то утро она пришла на десять минут позже обычного, чтобы обнаружить первой в очереди мисс Изи, которая явилась рано, как всегда, и беседовала с сестрой Го, стоявшей за столом для распределения сыра и исполнявшей сию печальную — ввиду отсутствия Сосиски — обязанность. Поблизости дожидались Кузины, лотерейщик Хоакин и тайная радость Бам-Бам — Гаитянская Сенсация Доминик, со свежеотмытым лицом, заметила она, и подстриженными ногтями — что всегда говорит о хорошей гигиене у мужчины. Позади него стояли два других члена Пуэрто-риканского общества Коз-Хаусес. Все тяжеловесы новостей, точек зрения и слухов в идеальном боевом порядке. Сегодня все предвещало добрую беседу и превосходные горячие сплетни.

Бам-Бам бочком пробралась на свое почетное место в начале очереди — но за мисс Изи, приберегавшей ей место, — как раз вовремя, чтобы узнать взгляд мисс Изи на ситуацию.

— Пиджак двадцать лет допивался до финишной черты, — сказала та. — Но Сосиска, по-моему, пил не так уж много. Может, они подрались и перестреляли друг друга.

— Сосиска ни в кого не стрелял, — сказала Бам-Бам.

Доминик, стоявший в очереди позади нее, — который совершенно случайно встал в пять утра, совершенно случайно пришел к подвальной двери в шесть и, ей-богу, совершенно случайно оказался позади Бам-Бам, поменявшись местами с несколькими людьми в очереди, — согласился.

— Сосиска был хорошим другом, — сказал он.

Хоакин, на несколько человек дальше от них, стоял с удивительно грустным видом.

— Я взял у Сосиски двадцать долларов взаймы, — сказал он. — Рад, что не успел вернуть.

— Боже, ну ты и мелочный, — сказала мисс Изи. Она опережала бывшего мужа человек на пять, так что вышла из очереди, чтобы обратиться к нему. — Так жмешься из-за денег, что у тебя жопа скрипит, когда ты ходишь.

— У меня хотя бы жопа есть, — сказал он.

— Ага. Три. Одна вместо лица.

— Свиноматка!

— Gilipollas!

— Perro![39]

Кто-то сзади прикрикнул, чтобы мисс Изи вернула свою жирную задницу в очередь.

— Не лезь не в свое дело! — отбрил Хоакин.

— А ты меня заставь! — завопили в ответ.

Хоакин вышел из очереди, и уже готова была завязаться потасовка, но ее притушил великан Суп, появившийся с мрачным видом в своем костюме «Нации ислама». Быстро вмешалась сестра Го, выйдя из-за длинного стола, ломящегося от сыра, и мягко отведя Супа в сторонку.

— Можете держать себя в руках, пожалуйста? — попросила она всех. — Мы не знаем, что случилось. Потом узнаем больше.

«Потом» наступило тут же, когда у входа завозились люди. Сестра Го наблюдала, как очередь за сыром, змеившаяся в дверь, внезапно сдвинулась. Несколько человек расступились, и в котельную вошел сержант Катоха.

За ним шли молодой напарник и два следователя в штатском, с деловитым видом протиснувшиеся через очередь, закупорившую дверь, во внезапно многолюдную котельную, где мигом повисла тишина.

Катоха взглянул на стол, за которым стояла сестра Го, потом на нервных жильцов в очереди. Заметил краем глаза движение и увидел, как трое — женщина и двое мужчин — выбрались из очереди и улизнули на улицу, не говоря ни слова. Решил, что либо они на условно-досрочном, либо на них есть ордера на арест. За ними подался четвертый — огромный, молодой и хорошо одетый пуэрториканец под два метра ростом. Пока молодой человек шел к двери, он показался Катохе смутно знакомым. Напарник Митч похлопал сержанта по плечу и кивнул на Супа.

— Мне его допросить?

— Шутишь? Ты его размеры видел?

Суп скрылся вместе с остальными.

Катоха обратил внимание на сестру Го. Даже в такую рань мрачной субботы в этом тесном сыром подвале она выглядела очаровательно, как ирландское весеннее утро. На ней были джинсы и блузка, завязанная на талии, а волосы она стянула в узел цветастым поясом, который шел к ее милому лицу.

— Доброе утро, — сказал он ей.

Она слабо улыбнулась. Казалось, она не слишком рада его видеть.

— Похоже, сегодня ты привел весь участок, — ответила она.

Он бросил взгляд на очередь, заметил, как на него пялятся Бам-Бам, Доминик и мисс Изи, кивнул им на троих офицеров и произнес:

— Не могли бы вы пока поговорить с офицерами? Рутинный опрос. Можете не беспокоиться. Просто я видел вас троих в церкви. Мы хотим больше узнать о жертвах. — Сестре Го он добавил: — С тобой можно поговорить снаружи?

Сестра Го не потрудилась поправлять, что в действительности только сестра Бам-Бам — прихожанка церкви Пяти Концов. Вместо этого она обернулась к одной из Кузин и сказала просто:

— Нанетт. Постой за меня.

Она последовала за Катохой по пандусу на улицу. Во дворе он повернулся к ней, сунул руки в карманы и нахмурился, глядя в землю. Она заметила, что на нем двубортный костюм сержанта. Выглядит он шикарно, подумала сестра Го, но еще и обеспокоенно. Наконец он посмотрел на нее.

— Я сейчас не скажу «я же говорил».

— Хорошо.

— Но, как тебе известно, произошел инцидент.

— Я слышала.

— Все слышала?

— Нет. Только слухи. Я не верю в слухи.

— Ну, мы считаем, что Ральф Одум… мистер Одум. Эм-м, Сосиска, кочегар, утонул в гавани.

Она отстраненно слышала, как охнула, хотя внутри ничего не почувствовала. Она не собиралась реветь и терять перед ним лицо. Вдруг она почувствовала себя глупо. То он был волшебным незнакомцем, милой мечтой, а теперь — обычный коп. Приносит плохие новости. И, возможно, рапорты. И новые ордера. И новые вопросы. От таких всегда сплошные вопросы. Никогда — ответы.

— Я не поверила, когда услышала, — сказала она мрачно. — Думала, может, на самом деле утонул Пиджак.

— Нет. Утонул Сосиска. Наш человек — ваш — этот Пиджак жив. Я видел его этим утром.

— Он в порядке?

— Ранен в грудь. Но цел. Жить будет.

— Где он?

— Больница в Боро-Парке.

— Почему его увезли в такую даль?

Катоха пожал плечами.

— Еще Димса Клеменса ранили в левое плечо. Тоже выживет.

— Господи. Они ранили друг друга?

— Неизвестно. Еще стреляли в третьего. Рэндалл Коллинс. Убит.

— Такого не знаю.

— Судя по всему, у него было прозвище.

— Здесь у всех есть прозвище.

— Шапка.

— Этого знаю, — сказала она кратко, чтобы отрезать подступившие к горлу слезы. Стоит им политься, как их уже не остановить, знала она. Она не будет плакать перед ним. Потом первый прилив шока и печали прошел, а Катоха все еще молчал, так что она снова заговорила, просто чтобы сохранить самообладание: — Что нужно от меня?

— Какие причины есть у вашего Пиджака, чтобы застрелить этих двоих?

— Тебе причины известны не хуже, чем мне, — сказала она.

Взгляд Катохи поднялся к крыше дома перед ним. Он заметил, как за край спрятался пацан. Дозорный, подумал он.

— Вообще-то нет, — сказал он. — Я видел вашего Пиджака в больнице этим утром. Ранен рядом с сердцем. Ему провели операцию и извлекли пулю, он в порядке. Но еще не пришел в себя. Под лекарствами. Плохо помнит события. Мы говорили всего несколько минут. Он говорит, что не стрелял в Димса.

— Похоже на Пиджака. Он стрелял пьяным — по крайней мере, в первый раз. Говорит, что ничего не помнит. Наверняка так и есть.

— Ваш Пиджак — он говорит, всех застрелила женщина.

— Что ж, наверное, человек что угодно скажет, лишь бы не угодить в тюрьму.

— Я передал ему, что его приятель Сосиска утонул. Он это принял тяжело.

Катоха помолчал, пока она закусила губу и, сморгнув, проглотила слезы.

— Ты уверен, что он утонул? — спросила она.

— Уверен, что мы не можем его найти. Мы нашли вашего Пиджака в судейской форме. Рэндалла, мертвого пацана. И Димса, раненого. Ни следа Сосиски.

Она молчала.

— Я же говорил, что это серьезное дело, ну? — сказал Катоха.

Она отвернулась и ничего не ответила.

— Они были близкими друзьями, эти двое? Телониус Эллис — ваш Пиджак — и мистер Одум? — спросил Катоха.

— Очень близкими. — На какой-то миг сестре Го захотелось рассказать Катохе, что нет никакого Ральфа Одума. Что Ральф Одум на самом деле — поддельное имя Сосиски. Что его настоящее имя — Телониус Эллис. И что настоящее имя Пиджака — Каффи Ламбкин. И что эти двое каждую неделю менялись водительскими правами. Но пока Катоха не сказал ни слова о Каффи Ламбкине. Что-то здесь не так.

— Пиджак очень переживал, что его приятель утонул. Он был слаб, но без конца о нем говорил. Тогда я сказал, что мы не уверены, утонул его друг мистер Одум или нет, хотя на самом деле уверены. Картина ясна. У нас есть свидетель со старой лакокрасочной фабрики, он слышал выстрел и видел, как упал Димс. Свидетель показал, что Димс выполз из гавани. Но не старик. Еще в воде нашли личные вещи Сосиски. Кепку жилконторы. Форму жилконторы. Когда прибыли ныряльщики, течение шло в океан. В это время года течение быстрое. Вода холодная. В холодной воде тела тонут, не задерживаются на поверхности. Сегодня попозже ныряльщики найдут тело.

— Ты спросил Димса, что случилось?

— Он молчит.

— Раньше я бы сказала, что все будет наоборот, — сказала сестра Го. — Что это Димс застрелит Пиджака. Или их обоих. Сосиска терпеть не мог Димса. Но Сосиска не стал бы стрелять в живых людей. Как и Пиджак. В здравом уме. Пиджаку Димс нравился — он его любил. Даже когда стрелял, все равно любил. Он много лет учил Димса в воскресной школе. Тренировал на бейсбольном поле. Это же что-то да значит?

Катоха пожал плечами.

— Если жаришь с пацаном в походе маршмеллоу, еще не факт, что он станет бойскаутом.

— Забавно, — сказала она. — Пиджачок столько раз обманывал смерть… А Сосиска — он никогда не попадал в неприятности. Ты уверен, что нет никакой ошибки? Они очень похожи, между прочим.

— Это Пиджак, все точно. Мы проверили кошелек. Его водительские права с фотографией.

— Его права?

Она почувствовала, как в голове вспыхнула искорка, вспомнила праздник в честь Супа и как Сосиска сказал, что это Пиджачок ходил в транспортное бюро и получил права на настоящее имя Сосиски — Телониус Эллис. Которые в тот же день Сосиска и забрал у Пиджака.

— Он даже был в судейской форме, — добавил Катоха, — а мне говорили, он иногда ее носит.

— Это он, — кивнула она, но потом подумала хорошенько. Хоть она собственными глазами видела, как Пиджак отдал права Сосиске, копы наверняка только через несколько недель сообразят, что настоящий Телониус — это Сосиска, а не Пиджак. Возможно ли, думала она, что эти двое еще раз обменялись правами после праздника на всякий случай, чтобы, если копы заметут Сосиску, у Пиджака было время сбежать? Она решила, что нет. «Нет. Пиджак бы не додумался. Слишком допился. Слишком ленивый, чтобы загадывать так далеко вперед». И все же забрезжила надежда. Если Сосиска слишком слаб, чтобы рассказать, что случилось и кто есть кто, шанс еще есть.

— Мистеру Эллису спас жизнь судейский жилет, — сказал Катоха. — Пуля вошла сбоку, нагрудный протектор ее замедлил. Иначе кранты. Штука в том, что он еще слаб, еле шевелит языком. Не пришел в себя до конца. Через денек-другой мы вернемся и снова его проведаем, когда ему станет лучше.

— Ладно.

— Ах да, и рассказывал он о женщине. Как, говорите, звали его жену?

— Хетти.

— Нет, не Хетти. Что-то про Дениз Бибб.

— Сестра Бибб? — В голове сестры Го снова вспыхнула искорка. Она уставилась в землю, стараясь не выдавать чувств. — Это органистка нашей церкви. Ее должность — музыкальный руководитель.

— Ваш Пиджак сказал, что стрелком была женщина, и несколько раз назвал ее по имени. Дениз Бибб. Почему? Я думал, его жена умерла.

Сестра Го закусила губу.

— Должно быть, бредит. Вы же сами сказали, что он слаб, верно?

— Весьма и весьма. Практически на грани. Говорил о миссис Бибб очень странные вещи. Что-то насчет того, что она убийственна. Может сотворить что-то жуткое с органами. Сильна, как мужик. Мастерски обращается со стволом. И тому подобное. У них не было вражды? Как по-твоему, она могла быть замешана?

Сестра Го почувствовала, как искра в ее голове становится фейерверком. «Так и знала! — думала она. — У Сосиски и сестры Бибб роман!» Она по-прежнему таращилась в землю, всеми силами поддерживая бесстрастность на лице, и только потом попыталась заговорить.

— Сестра Бибб и мухи не обидит, — выдавила она.

— Это называется уликой. Я обязан спросить.

— Это называется «когда ты стар, у тебя остается только воображение», — сказала сестра Го. Она попыталась изобразить угрюмую улыбку, но не получалось. Теперь улыбка стала настоящей.

Катоха глазел на нее. «Улыбка у нее, — думал он, — как радуга». Пытался говорить ровным, официальным тоном.

— Нет ли каких-нибудь оснований считать, что у этой вашей сестры Бибб могла быть обида на Пиджака? Возможно, любовная ссора?

Сестра Го пожала плечами.

— В церкви хватает шашней, как и в любом месте на свете. Чувства никуда не спрячешь, понимаешь? Людям становится одиноко даже в браке. В этом мире живет любовь. Она ничего и никого не обходит стороной. Никогда не замечал?

Она посмотрела на него с таким желанием, что Катохе пришлось подавить желание поднять руку, как третьеклассник в школе, — и потянуться к ее руке. Она его разоблачила. И даже сама об этом не знала.

— Конечно, — проговорил он.

— Но я сомневаюсь, что между ними что-то было, — сказала она. — Чего не спросить саму сестру Бибб?

— Где она?

— Она живет в тридцать четвертом корпусе. Но сегодня суббота, а по субботам она в основном работает. Готовит в столовой на Манхэттене.

— Ты видела ее вчера вечером?

— Нет. — Это была правда. Она видела ее три минуты назад. В очереди за сыром. Но об этом сержант не спрашивал. Сестре Го полегчало. Она хотя бы не врала «оптом», как выражалась ее мать. А кроме того, разве он узнает? Она поймала себя на надежде, что узнает. Тогда ему, скорее всего, придется вернуться, и они увидятся еще, и еще, и еще. «Я буду врать, — думала она, — только чтобы прижаться к этому сильному плечу, и увидеть его улыбку, и услышать, как он шутит своим тяжелым красивым голосом, как в тот первый день в церкви». Тут она почувствовала, как в горле поднимается желчь. «Ну что я сочиняю, — с горечью подумала она. — Когда все закончится, он исчезнет. Может, я когда-нибудь и увижу его в “Реттигене”, за пересмешками с приятелями, пока собираю их бутылки с тротуара». Эта мысль ее сокрушила.

Катоха заметил, как вытянулось ее лицо, но не знал почему.

— Мы еще вернемся и поговорим с ней, — сказал он.

Она улыбнулась — в этот раз печально, неподдельно — и почувствовала, как ее сердце ухнуло вниз, когда произнесла те слова, что всякий раз зажигали свет в сердце у него.

— Тогда возвращайся. Поскорей, если придется.

Катоха заставил себя привести чувства в порядок. Он бы их захлопнул и запер, если б мог. Он же на работе. Погибли люди. Надо извещать семьи. Общаться со следователями. Заполнять бумаги. Этим делом будут перекидываться по всему семьдесят шестому участку, пока оно кому-нибудь не надоест. Лучшее, что он от него получит, уже стояло перед ним — самая роскошная и добрая женщина, какую он только видел. Он глубоко вздохнул, изобразил слабую улыбку, потом бросил взгляд на очередь к двери в подвал, где его дожидались коллеги.

— Нам лучше вернуться, а то про нас подумают, что мы ушли в китайский ресторан.

Он повернулся к двери, но она тронула его за руку, остановила.

— Ты уверен, что Сосиска упал в гавань? — спросила она.

— Не очень, — признался он. — Нельзя быть уверенным, пока не увидишь тело.

Она последовала за ним по пандусу. Он собрал остальных трех офицеров, и полицейские молча направились на выход.

* * *

Когда копы уехали, сестра Го обернулась к вздохнувшим с облегчением сырополучателям, которые теперь рассыпались на группки, забыв об очереди. Они даже не смотрели на сыр, лежавший ровными штабелями на столе под охраной Нанетт. Теперь все собрались вокруг сестры Го.

— Я же вроде просила постоять за меня, — сказала она Нанетт.

— Не до того, — огрызнулась та. — Что сказал коп?

Сестра Го оглядела уставившихся на нее соседей: Доминика, Бам-Бам, мисс Изи, Хоакина, Нанетт и остальных — по меньшей мере пятнадцать человек. Большинство из них она знала всю свою жизнь. Они смотрели на нее особым взглядом — взглядом жилпроектов: с грустью, подозрительностью, усталостью, мудростью, шедшей от того, что в мире, полном страданий, их жизнь полна особых страданий. Четверо из их числа вычеркнуты — пропали, изменились навсегда, и неважно, мертвы они или нет. И это только начало. Сейчас здесь наркотики — большие наркотики, героин. Его уже ничто не остановит. Теперь они это знали. Скамейку Димса под флагштоком займет кто-нибудь другой. Здесь ничего не изменится. Жизнь в Козе потащится дальше, как всегда. Работаешь, вкалываешь, отбиваешься от крыс, мышей, тараканов, муравьев, жилищников, копов, грабителей, а теперь — наркодилеров. Живешь в разочаровании и мучениях, слишком жарко летом и слишком холодно зимой, выживаешь в квартирах с дешевыми плитами, которые не греют, и туалетами, которые не смывают, и свинцовой краской, которая осыпается хлопьями со стен и травит твоих детей, живешь в ужасных мрачных коробках, построенных для итальянцев, прибывших в Америку работать в доках, где не осталось катеров, кораблей, танкеров, мечты, денег и возможностей, как только заявились цветные и латиносы. И во всех бедах Нью-Йорк винит тебя. А кого винить тебе? Ты сам решил поселиться здесь, в этом суровом городе с суровыми людьми, в финансовой столице мира, в краю возможностей для белого человека и тундре угасших грез и пустых обещаний для любого, кому хватит глупости поверить шумихе. Сестра Го смотрела на кружок своих соседей и в этот миг увидела в них то, чего никогда не видела раньше: они крошки, мелочи, сахарная пудра на печенье, невидимые разбросанные точки на жаровне обещаний, изредка возникающие на бродвейских сценах или в бейсбольных командах со слоганами вроде «Надо верить», когда на самом деле во что тут верить, кроме того, что один цветной — хорошо, два — уже двадцать, а три — закрывай лавочку и туши свет; все в Коз-Хаусес жили нью-йоркской мечтой, глядя на статую Свободы — гигантское медное напоминание, что этот город — перемалывающая фабрика, измельчавшая мечты бедняка хуже любого хлопкозавода или поля сахарного тростника на Юге. А теперь пришел героин, чтобы снова сделать из их детей рабов — рабов бесполезного белого порошка.

Она оглядела их, друзей своей жизни, смотревших на нее. А ведь они видят то, что увидела она, поняла сестра Го. Она прочла это по их лицам. Им никогда не победить. Игра подстроена. Злодеи одержат победу. Герои погибнут. В следующие дни их будет угнетать, как мать Шапки рыдает над гробом сына. На следующей неделе или, может, в следующем месяце ее место займет какая-нибудь другая мать, выплакивая скорбь. А потом еще одна. Они тоже видели будущее, понимала сестра Го. Все это будет продолжаться вечно. Как же все мрачно.

Но тут она подумала, что время от времени появляется проблеск надежды. Всего точка на горизонте, щелчок по носу великана, отправляющий его кувырком в нокаут, — что-то, что скажет: «Знаешь, что, гад ты такой, я — божье дитя. И я. Всё. Еще. Здесь». В это мгновение она ощутила божье благословение, поблагодарила Его от всего сердца, ибо тут же узрела этот проблеск и в лицах друзей, увидела: они поймут то, что она расскажет о человеке, блуждавшем среди них большую часть своей взрослой жизни, о том, у кого лимфоузлы в восемнадцать лет разрослись до размеров игровых шариков, кто шатался со скарлатиной, болезнью крови, острой вирусной инфекцией, эмболией легких, волчанкой, трещиной в глазнице, двумя приступами полноценной взрослой кори и несколькими периодами гриппа, чье проспиртованное тело пережило за год больше операций, чем большинству из них выпадает за всю жизнь, и она была благодарна, что Господь милосердный даровал ей шанс и трезвую память, чтобы поделиться открытием с ними, поскольку в глубине души видела в этом доказательство, что Бог вечно щедр в Своих дарах — дарах надежды, любви, истины и веры в нерушимость добра во всех людях. Если б она могла, то встала бы с рупором на крыше семнадцатого корпуса и протрубила бы эту истину на весь жилпроект.

Но она знала: достаточно будет рассказать и этой компании. Знала, что истина разойдется далеко.

— Сосиска жив, — сказала она. — Его ранили, но он еще жив. Он в больнице.

— А Пиджак? — спросила Бам-Бам.

Помещение накрыло одеяло молчания.

Сестра Го улыбнулась.

— Что ж, это та еще история…

* * *

Катоха и три офицера шли мрачным строем через двор к патрульной машине. Не прошли они и пяти шагов, как их остановил неожиданный звук из подвальной котельной. Они приросли к месту и прислушались. Звук быстро утих, и скоро копы снова двинулись, в этот раз медленнее.

Один из следователей поравнялся с Катохой в хвосте отряда.

— Катох, не понимаю я этих людей. Они же варвары.

Тот пожал плечами и продолжал идти. Он знал, что будут стратегические собрания, и звонки из офиса мэра, и записки из нового подразделения бюро по борьбе с наркотиками в Манхэттене. Напрасная трата времени. И в конце концов все равно останутся те, кто скажет, что нет смысла тратить деньги и силы на висяки в жилпроектах. И только что три других копа слышали то же, что и он, и доказать начальству, что дело нужно довести до конца, станет только сложнее, ведь три офицера услышали из котельной нечто возмутительное — невообразимое для любого, кто не прослужил в Коз-Хаусес двадцать лет, как он.

Это был смех.

19. Подстава

В два ночи Джо Пек свернул на своем здоровенном ГТО с включенными фарами дальнего света прямо в док с вагоном Элефанти. Как обычно, приехал Пек не вовремя. Как раз в самый разгар операции, когда Слон стоял у дверей вагона и внимательно пересчитывал последние из тридцати четырех новеньких телевизоров «Панасоник», которые четверо его людей торопливо таскали из причалившего катера в кузов грузовика «Дейли ньюс». Грузовик на эту ночь «позаимствовал» в одиннадцать часов у типографии на Атлантик-авеню один из его людей — водитель газеты. Вернуть машину надо было к четырем, когда выйдет утренний выпуск.

Фары Пека мазнули по доку и застали врасплох двоих из бригады Элефанти, поднявших ящик. Они, засуетившись, с трудом уволокли ящик в тень. Их заполошные движения привлекли внимание нервного капитана, который не заглушал дизельный двигатель. Не успел Элефанти сказать и слова, как капитан дал отмашку матросу, тот дернул узел швартова, и катер без огней быстро отчалил в гавань, растворяясь в ночи с последними двумя «Панасониками» на борту.

Пек выскочил из машины в ярости, налетел на Элефанти у дверей вагона.

— Никогда еще такого не видел, — прохладно сказал Элефанти. Ни к чему начинать потасовку с Джо прямо сейчас, пока загружают и готовят к отправке грузовик. Как бы то ни было, деньги прежде всего.

— Чего не видел? — потребовал знать Пек.

— Не видел, чтобы кто-нибудь так быстро отшвартовывал катер. Одним махом.

— И что?

— Там остались два последних телевизора, — сказал он. — Я заплатил за тридцать четыре. Получил только тридцать два.

— Я покупаю последние два, — сказал Пек. — Надо поговорить.

Элефанти посмотрел на грузовик. Последний телевизор погрузили, кузов закрыли. Он дал знак своим людям, чтобы отправлялись, потом вошел в вагон и сел за стол. Пек последовал за ним и устроился в кресле рядом, закуривая «Уинстон».

— Ну что у тебя теперь? — спросил Элефанти. Он видел, что Пек все еще бесится. — Я уже сказал, что не согласен на ливанскую поставку.

— Я насчет другого. На хрена ты запорол мою поставку?

— О чем ты?

— Ты что, хочешь, чтобы я срал куриными яйцами стоя? Томми, я теперь и своим волосатым хреном шевельнуть не могу. На меня насели копы.

— Из-за чего?

— Из-за фигни в рыбацкой гавани, на причале Витали.

— Какой еще фигни?

— Хватит мне лапшу на уши вешать, Томми.

— Если хочешь говорить загадками, Джо, устраивайся в цирк. Я не въезжаю, о чем ты.

— Твой мужик… старик, он пошел вразнос вчера вечером на причале Витали. Застрелил троих.

Элефанти подбирал ответ осторожно. За годы практики он научился изображать невинность и сохранять непрошибаемо каменное лицо, когда нужно. В его мире, где во вредные условия труда входило трупное окоченение, всегда лучше прикинуться, что ты не в курсе, даже если в курсе. Но в данном случае он ума не мог приложить, о чем толкует Джо.

— Какой еще старик, Джо?

— Кончай меня доводить, Томми!

Элефанти закрыл дверь вагона, потом развязал галстук, бросил на стол и достал из ящика стола бутылку скотча «Джонни Уокер» и два стакана.

— Выпей, Джо. И расскажи все путем.

— Не разыгрывай бармена, Томми. Думаешь, я гребаный телепат? Что творится у тебя в башке? Крыша отъехала?

Элефанти чувствовал, как быстро истончается терпение. Джо умел играть на его нервах. Он взглянул на Пека со спокойной мрачностью.

Пек заметил, как изменилось его лицо, и быстро остыл. Когда Элефанти злился, он становился страшнее вуду.

— Полегче, Томми. У меня проблемы.

— Пресвятая Дева, объясни еще раз, в чем дело, Джо? — спросил Элефанти.

— До ливанской поставки осталось девять дней, а я в жопе. Пришлось просить Рэя с Кони-Айленда принять по…

— Не хочу об этом знать.

— Томми, ты дашь договорить? Ты знаешь старую лакокрасочную фабрику, у которой мы раньше купались? Старый причал Энцо Витали? Твой старикан, твой стрелок, положил там вчера трех человек.

— У меня нет никакого стрелка-старикана, — сказал Элефанти.

— Скажи это трупу, который прилег передохнуть с пулевыми отверстиями в роже. Теперь копы от меня не отстанут.

— Ты можешь выйти из метро на свет божий, Джо? Вчера я никого не посылал на причал Витали. Мы всю ночь готовились принять этот груз. Тридцать четыре телевизора из Японии — пока ты не приехал. Уже тридцать два. Два последних теперь на дне гавани.

— Я же сказал, что заплачу.

— Оставь деньги себе на стрип-бар, чтобы сходить в следующий раз, когда у меня будет поставка. Упростишь мне жизнь. Впрочем, я рад, что ты пришел. Показал мне то, что я уже знал: этот капитан катера — гнида, как я и думал.

— Значит, ты никого не убивал?

— Я на кого похож, Джо? Ты думаешь, мне хватит дурости поджечь деньги в собственном кармане? Зачем мне надо, чтобы копы перетряхивали доки, если у самого поставка на следующий же день? У меня свой бизнес.

Гнев Пека поутих. Он потянулся к стакану и налил себе «Джонни Уокера». Сделал большой глоток, потом сказал:

— Помнишь того пацана? Умника, который работал на меня в Коз-Хаусес? Которого подстрелил тот дедок? Короче, вчера дедок вернулся со вторым дедком, чтобы довести дело до конца. Они вдвоем снова стреляли в пацана — не добили, если можешь себе представить. Скорее у киллеров мозоли вырастут, чем этот пацан откинется. Но они убили одного из его бригады. Одного старика зацепило. Второй — кажется, твой, — тоже помер, как я слышал. Плавает где-то в гавани. Завтра копы будут его вытаскивать.

— Почему ты называешь его моим? Я его даже не знаю.

— Должен бы. Он твой садовник.

Элефанти заморгал и выпрямился.

— Ну-ка, еще разок.

— Старик. Который подстрелил пацана и которого выбросили в гавань без твоего приказа. Он твой садовник. Работал у тебя по дому. У твоей матери.

Элефанти помолчал. Таращился в стол, потом оглядел помещение, словно ответ на новую проблему прятался где-то в закоулках старого отсыревшего вагона.

— Не может быть.

— Может. Мне это напела пташка из «семь-шесть».

Элефанти прикусил нижнюю губу, задумался. Сколько раз он просил мать думать, кого она пускает за порог? Наконец сказал:

— Этот старый алкаш никого не мог застрелить.

— Но взял и застрелил.

— Это старик столько пьет, что слышно, как у него в брюхе плещет. Да этот мудень на ногах не стоит. У него литровая банка вместо рюмки.

— Ну, теперь он может пить сколько хочет. Воду в гавани.

Элефанти потер лоб. Налил себе еще и выхлебал. Надул щеки, потом тихо выругался:

— Сука.

— Ну?

— Я тебе отвечаю, Джо. Впервые об этом слышу.

— Ну да. А я бабочка за рулем «ягуара».

— Клянусь отцовской могилой, я впервые об этом слышу.

Пек налил себе еще «Джонни Уокера». Это довольно серьезное отрицание: он никогда не слышал, чтобы Слон поминал покойного папашу. Все знали, как Слон был близок с отцом.

— А мне все одно жопа, — сказал Пек. — Копы обшаривают весь причал Витали. И угадай, где Рэй собирался принимать доставку?

Элефанти кивнул. Причал Витали был бы хорошим выбором. Заброшенный. Пустой. Глубокий. Док вполне еще рабочий. И в самом деле жопа.

— Когда приходит товар из Ливана?

— Девять дней.

Элефанти быстро соображал. Теперь он видел проблему — или ее зачатки. «И снова, — думал он, — Джо подложил мне свинью». Стрельба приведет — уже привела — копов. Он осознал, что единственная причина, почему его не накрыли сегодня, в том, что капитан ночной смены в «семь-шесть», которому он регулярно давал на лапу, — хороший ирландец и держит слово. Элефанти уже пытался до него сегодня дозвониться и не смог. Теперь понятно почему. Бедолага, небось, вертелся, как осьминог, чтобы не дать патрульным машинам и следователям из убойного прочесать его док, и наверняка боялся взять трубку, думая, что за него уже взялся отдел внутренних расследований. Такой беспредел — твою мать, трое убитых — притягивал газеты и пристальное внимание полицейского штаба на Центр-стрит. Ни один лейтенант или капитан участка не сможет отбиваться долго. Элефанти запомнил на будущее выписать капитану премию за старания.

— К тому времени все уже остынет, Джо.

— Ну конечно. А мудила из Бед-Стея, что позарился на мою территорию, сейчас как раз на мирной конференции, — кипел Джо.

— Может, это он за всем стоит.

— Вот я и пришел спросить. Думаешь, твой старик работал на него? Он из таких?

— Я его не знаю, — сказал Элефанти. — Мы разговаривали всего раз. Но он бы не смог такое выкинуть. Он старый, Джо. Дед до того допился, что слышит послания от своей жены с того света. Он… — Элефанти замолк. Хотел сказать «дьякон в церкви», но до сих пор толком не знал, что это значит. Старикан ему рассказывал, но в горячке событий это вылетело из головы.

В мысли ворвался хриплый голос Пека.

— Он — кто?

— Синяк, Джо. Пьянь, чтоб его. Такой окосевший, что в слона в ванной не попал бы. Не говоря уже о людях на причале Витали посреди ночи. Как старый хрыч замочит двух молодых отморозков, которые наверняка сопротивлялись и отстреливались в темноте? Да он чуть не падал на ходу. Он садовник, Джо. Копается с травами. Вот почему его наняла мать. Сам знаешь, как она у меня сходит с ума по травам.

Пек задумался.

— Ну, ей понадобится новый садовник.

— Я и не знал, что у него какие-то терки с этим пацаном. Как его зовут? Того, кто все это заварил?

— Клеменс. Димс Клеменс. Честный пацан. Ничего он не заваривал.

Элефанти выслушал с иронией. Честный пацан. Наркодилер. Ничего не заваривал.

— А старика? — сказал он. — Его как зовут?

— Это я тебя спросить хотел. У тебя что, денег до хера, раз не помнишь, кому платишь?

— Ему платила моя мать! Не помню я его имя. Он служит вон в той церкви, — Слон кивнул через плечо на соседний квартал, где стояли Пять Концов. Потом добавил: — Он дьякон.

Пек озадачился.

— А что делает дьякон? — спросил он.

— Яйца разносит, в баре по счетам платит, спагетти замешивает — почем я знаю? — сказал Элефанти. — Это сейчас не главный вопрос. Вопрос — кто за этим стоит. На твоем месте я бы спрашивал именно это.

— Знаю я, кто за этим стоит. Гребаный ниггер из Бед-Стея, Банч Мун хоч…

— Я не хочу слышать имен, Джо. И не хочу больше слышать ни о каких поставках. Это твое дело. Мое дело — в этом доке. Это все, что меня заботит. Я могу работать с тобой, если тебе нужен мой док. Не более. И теперь выходит, из-за этой фигни на Витали я на время стану радиоактивным.

— И что будет дальше? — сказал Джо.

— У меня есть пара пташек в «семь-шесть». Тоже завел себе пару муравьев в этом муравейнике. Узнаю, что случилось.

— Мы знаем, что случилось.

— Нет, не знаем. Этот хер был такой старый, что даже бухал через трубочку. Он не может застрелить двух молодых дилеров. Даже при помощи второго старика. Эти дилеры — они резвые и сильные. Тот, кто скормил тебе эту басню, ошибается.

— Со мной говорил коп.

— Некоторые дуболомы в «семь-шесть» не смогут заполнить обратный адрес на конверте. Эти пацаны не стояли на месте, если только их не связали. Джо, шпана из Коза, которая толкает дурь, — здоровые, сильные пацаны. Я ходил смотреть, как они играют в бейсбол против Вотч-Хаусес. Ты их видел когда-нибудь без рубахи? И они дадут старику — двум, если их там было двое, — связать их и расстрелять? Те могли бы их кончить, только если эти пацаны там тискались, как мальчик с девочкой. — Он помолчал, задумался. — Да, могу представить. Если два подростка обжимались или еще что, то да. Такое могу представить.

— Что-то там было про девочку.

— Где?

— Так говорила моя пташка из «семь-шесть». Он читал рапорт. Говорит, в рапорте о девушке нет ни слова. Но о ней упоминали.

— Кто упоминал о девушке?

— А, вот что я забыл тебе сказать. В «семь-шесть» вернулся Катоха Маллен.

Элефанти помолчал, потом вздохнул.

— Надо отдать тебе должное, Джо. У тебя беда не приходит одна. Я думал, Катоха уехал.

— Я-то чем виноват? — сказал Джо. — Катоха и уехал. Мой человек говорил, Катоху перевели в «один-ноль-три» в Квинсе, но там он наехал на капитана, когда пытался разыгрывать суперкопа, и его разжаловали из следователей обратно в патруль. Он сержант или что-то вроде того. Говорят, Катоха отдельно просил ребят на патрульных машинах искать девушку-стрелка. Сказал, мол, в доке была девушка.

— Откуда он это узнал?

— Катоха говорил моему человеку, что ходил на лакокрасочную фабрику за причалом Витали и нашел там алкаша, который все видел. Он и сообщил, что девушка была.

— Ты сам с Катохой не разговаривал?

Пек презрительно перекосился.

— Ну да. Сейчас мы с Катохой сядем, нальем себе эля и будем петь ирландские песенки. Я не переношу этого поганого святошу.

Элефанти задумался.

— У нас с Катохой давняя история. Я с ним поговорю.

— Дураком будешь, если попытаешься его подмазать, — предупредил Пек.

— У меня есть голова на плечах. Я только сказал, что поговорю. Приду к нему раньше, чем он придет ко мне.

— Зачем нарываться на неприятности? Тебе он ничего не расскажет.

— Ты кое-что забываешь, Джо. У меня здесь законный бизнес. Я сдаю катера. У меня строительная компания. У меня склад. Моя мать гуляет по району в поисках трав. Я имею право спросить о покойнике в гавани поблизости, особенно раз этот мужик работал у меня — ну, у мамы.

Пек медленно покачал головой.

— Раньше здесь было тихо. До того, как понаехали цветные.

Элефанти нахмурился.

— До того, как появились наркотики, Джо. Не цветные. Наркотики.

Пек пожал плечами и отпил скотч.

— Мы разберемся вместе, — сказал Элефанти. — Но не втягивай меня в другое свое дело. И вбей в башку своим так называемым честным ребятишкам, что моя мать не имеет отношения к стрельбе на Витали. Потому что если с ней что-нибудь случится, пока она собирает одуванчики, папоротники или какой еще там гребаный гербарий ей нужен для здоровья, если она хотя бы споткнется и коленку поцарапает, то их лавочка закроется. И твоя тоже.

— Ты чего кипишишь? Твоя мать обходит здешние пустыри уже много лет. Никто ее не трогает.

— На всякий случай. Старые цветные ее знают. Шпана — нет.

— Тут я ничего поделать не могу, Томми.

Элефанти встал, допил, вернул бутылку «Джонни Уокера» обратно в ящик стола и закрыл его.

— Мое дело — предупредить, — сказал он.

20. Травник

Пиджак валялся на облезлом диване в подвале Руфуса. По собственным подсчетам, он провел там уже три дня — пил, спал, пил, чуть-чуть ел, спал и в основном, недружелюбно известил его Руфус, пил. Руфус приходил и уходил, приносил новости — не очень хорошие, не очень плохие. Сосиска и Димс живы, лежат в больнице в Боро-Парке. Его разыскивают копы. Как и все работодатели: мистер Иткин; дамы из Пяти Концов, включая сестру Го; мисс Четыре Пирога; и разнообразные клиенты, у кого он подхалтуривал. Как и какие-то белые необычного вида, приходившие в Коз.

Пиджаку было все равно. Его поглощали события того вечера — как он выловил Димса из воды, как оказался в гавани ночью. Он никогда там не плавал. Однажды, много лет назад, когда он только переехал в Нью-Йорк и они с Хетти были молоды, они условились, что однажды попробуют — прыгнут ночью в гавань, чтобы посмотреть на берег из воды, прочувствовать воду и то, как Нью-Йорк смотрится оттуда. Очередное из множества обещаний, которые они давали друг другу в молодости. Были и другие. Увидеть гигантские секвойи в Северной Калифорнии. Навестить брата Хетти в Оклахоме. Сходить в ботанический сад в Бронксе и посмотреть на сотни тамошних растений. Столько обещаний, и ни одно не исполнено — кроме этого. Впрочем, она это сделала в одиночку. Она прочувствовала воду ночью.

На этот день — третий — Пиджак заснул, пока еще было светло, и приснилась ему она.

Впервые со времени своей смерти она появилась молодой. Коричневая кожа блестящая, лоснящаяся и чистая. Глаза распахнутые, искрятся от воодушевления. Волосы заплетены в косички и красиво уложены. На ней было коричневое платье — он его помнил. Хетти сама его сшила на материной швейной машинке. Украшено с левой стороны, над самой грудью, желтым цветком.

Она появилась в подвальной котельной Руфуса с таким видом, словно только что выпорхнула с воскресного церковного пикника в родном Поссум-Пойнте. Села на старую кухонную раковину, лежавшую на боку. Опустилась легко, без усилия — воплощение грации, словно садилась в кресло с подлокотниками и воспарила бы, если бы оно опрокинулось. Скрестила красивые ножки. Уложила коричневые руки на коленях. Пиджак уставился на нее. В коричневом платье с желтым цветком, с уложенными волосами, с коричневой кожей, мерцающей под каким-то тайным источником света в сыром и темном подвале, выглядела она мучительно прекрасно.

— Я помню это платье, — начал он.

Она ответила печальной, скромной улыбкой.

— Ну тебя, — сказала она.

— Правда, припоминаю, — сказал он. Неловко пытался загладить их предыдущие споры, сразу встречая комплиментом.

Она посмотрела на него грустно.

— Кажется, ты живешь тяжело и неправедно, Каффи. Что же случилось?

Каффи. Она не называла его так много лет. С самой молодости. Звала папочкой, или милым, или дурнем, или иногда даже Пиджаком — прозвищем, которое сама презирала. Но Каффи — редко. Это что-то из старины. Из других времен.

— У меня все хорошо, — бодро ответил он.

— И все же случилось столько плохого.

— Ни чуточки, — сказал он. — Теперь все чудно. Все исправлено. Окромя денег Рождественского клуба. А это можешь исправить ты.

Она улыбнулась и посмотрела на него тем самым взглядом. Он уже и забыл тот самый взгляд Хетти — ее улыбку, полную понимания и принятия, говорившую: «Все пустяки прощены, я смиряюсь с ними и со всем прочим: с твоими провинностями, твоими кривыми и косыми дорожками — со всем, потому что любовь наша есть молот, выкованный на наковальне божьей, и даже твоему самому дурному невменяемому поступку ее не переломить». Тот самый взгляд. Он растревожил Пиджака.

— Я вспоминала родину, — произнесла она.

— Да ну, что было, быльем поросло, — отмахнулся он. Она не обратила на это внимания.

— Я вспоминала луноцвет. Помнишь, как я гуляла по лесу и собирала луноцвет? Который распускался по ночам? Обожала его без памяти. Обожала его запах! Я уж и позабыла все!

— Да ну, ерунда, — сказал он.

— Ой, брось! Так уж он пах, так пах. Как ты мог забыть?

Она встала, сцепив руки у груди, осмелев от воодушевления любви и молодости — это ощущение он уже напрочь забыл. Это влечение ушло так давно, что казалось неправдой. Новизна любви, великая свежесть молодости. Он смешался, но попытался скрыть это, сказав «пф-ф-ф». Хотелось отвернуться, но не получалось. Такой она была красивой. Такой молодой.

Она снова села на раковину и, заметив выражение его лица, наклонилась вперед и игриво коснулась его руки. Он не сдвинулся, но насупился: боялся поддаться моменту.

Она снова выпрямилась, уже посерьезнев, игривости как не бывало.

— На родине, в детстве, я гуляла по лесу и собирала луноцвет, — сказала она. — Папочка мне выговаривал. Ты его знаешь. Жизнь цветной девочки ломаного гроша не стоит. А он хотел, чтобы я поступила в колледж и все такое. Но меня тянуло к приключениям. Мне было семь-восемь лет, скакала по лесам, как кролик, резвилась, делала то, что говорили не делать. В какую же даль приходилось забираться, чтобы найти эти цветы. Однажды я забрела в чащу, услышала крики и вопли — и тут же в кусты. Вопли были такие громкие, что мне стало интересно и я подкралась, и кого я вижу, как не тебя с твоим папочкой. Вы пилили большущий старый клен поперечной пилой.

Она помолчала, вспоминая.

— Ну, он пилил. Он был пьян, а ты был еще совсем крошка. И вот он мотал тебя туда-сюда, как куклу, урабатывая пилу вусмерть.

Она усмехнулась.

— Ты старался как мог, но выбился из сил. Мотался туда-сюда и наконец свалился. А твой папа до того допился, что бросил свой конец и попер на тебя. Схватил рукой за шкирку и заорал так, что я никогда не забуду. Всего одно слово.

— «Пили», — грустно сказал Пиджак.

Какое-то время Хетти задумчиво сидела.

— «Пили», — повторила она. — Подумать только. Так с ребенком разговаривать. Нет на свете ничего хуже, чем мать или отец, которые жестоко обращаются с детьми.

Она задумчиво поскребла подбородок.

— Тогда мир для меня еще только прояснялся. Я видела, как мы живем под белыми, как они к нам относятся, как относятся друг к другу, их жестокость и фальшь, ложь, которую они плетут друг другу, и ложь, которую научились плести мы. На Юге было тяжело.

Она посидела в раздумьях еще минуту, почесала длинную красивую голень.

— «Пили», — сказала она. — Орать на такого крошку. Мальчик за мужской работой. А он упился до чертиков.

Пронзив Пиджака взглядом, она тихо добавила:

— И несмотря ни на что, у тебя был такой талант.

— Да ну, что было, то прошло, — сказал он.

Она вздохнула и снова посмотрела на него тем самым взглядом — взглядом, полным терпения и понимания, какой он помнил с тех пор, как они были детьми. На миг показалось, будто повеяло свежей красной почвой и ароматами весенних цветов, вечнозеленой сосны, огуречного дерева, ликвидамбара, каликанта, золотарника, тиареллы, коричного чистоустника, астры, а потом в воздухе разлился ошеломительный запах луноцвета. Он тряхнул головой, решив, что пьян, потому что в этот миг, среди хлама в подвальной котельной обшарпанных Вотч-Хаусес в Южном Бруклине, примерещилось, будто он вернулся в Южную Каролину и увидел Хетти верхом на пони ее отца, и как она гладит животное по шее, и как пони стоит на заднем дворе у папиного огорода, и помидоры, тыквы, листовую капусту. Какой высокой, молодой и прекрасной казалась Хетти, когда оглядывала красивый и ухоженный зеленый двор своего папы.

Хетти прикрыла глаза и подняла голову, принюхалась. Сказала:

— Теперь и ты почувствовал, да?

Пиджак хранил молчание, боясь признаться.

— Раньше ты обожал запах трав, — сказала она. — Любых. Мог по одному запаху определить любое растение. Я тебя за это обожала. Мой Травник.

Пиджак отмахнулся.

— Ох, ты все про старое, женщина.

— Да, про старое, — сказала она тоскливо, глядя поверх его головы. Казалась, она видит что-то далеко-далеко. — Помнишь миссис Эллард? Белую старушку, у которой я работала? Я никогда не рассказывала, почему от нее ушла?

— Потому что поехала в Нью-Йорк.

Она печально улыбнулась.

— Ты прямо как белый. Любую историю переиначиваешь под себя. Послушай меня в кои-то веки.

Она потерла колено и начала:

— Мне было четырнадцать, когда я стала ухаживать за миссис Эллард. Я заботилась о ней три года. Никому она не доверяла больше, чем мне. Я и стряпала, и занималась с ней упражнениями и делами, давала лекарства, которые прописал доктор. Когда я только пришла, она очень недужила, но я выхаживала белых с двенадцати лет, так что свое дело знала. Без меня миссис Эллард даже к врачу не ходила. С места не двигалась, пока я не приду к ней домой поутру. Спать по ночам не ложилась, если я ее не укладывала. Я знала всю ее вдоль и поперек. Доброе у нее было сердце. Но вот дочка ее — дело другое. А уж дочкин муж — сущий дьявол.

Однажды этот муж приходит ко мне и говорит, будто дома чего-то не хватает. Я спрашиваю чего, а он разозлился и ответил, что я ему перечу и должна вернуть одиннадцать долларов. Из-за этих одиннадцати долларов его чуть удар не хватил, так он разъярился. Сказал: «Вычту из твоей следующей получки».

Ну, я понимала, что это значит. Видишь ли, старушка была при смерти, и они хотели выставить меня из дома. Когда он обвинил меня в краже тех одиннадцати долларов, я как раз только получила деньги, а зарабатывала я всего четырнадцать долларов в неделю, так что решила больше двух недель не задерживаться. Но дочка сказала: «Не говори моей матери. Она огорчится, и она умирает, и ей станет только хуже». Обещала мне доплатить, если я буду помалкивать. И я согласилась.

Что ж, я понимала, чего они хотят. О том, как заботиться о несчастной миссис Эллард, они знали не больше, чем пес знает о праздниках. Жаловались на нее, кормили тем, что ей нельзя, оставляли лежать в собственных отходах, забывали давать таблетки и все прочее. Я была только подростком, но и то сообразила, что хорошего тут не жди. Как бы нож ни падал, я знала, куда придется острый конец, так что приготовилась уходить.

За три дня до конца своего срока я пришла кормить миссис Эллард, а она расплакалась. Сказала: «Хетти, почему ты меня бросаешь?» Тут я и поняла, что дочка врала мне в глаза. Я ни на секунду не задержалась, когда эта бессовестная баба налетела на меня и сделала вид, будто злится, что я проговорилась ее матери о своем уходе. Я поняла, что проработала две недели впустую. Поняла, что те гроши, которые мне причитались, — ну… о них можно забыть.

Она пожала плечами.

— Видать, это муж дочки подбил ее на эту чертовщину. Он был хитрый, а жена у него — не семи пядей во лбу. Сама я такую пакость никогда бы не удумала. Было бы стыдно от одной мысли. Уволить меня из-за одиннадцати долларов. Если начистоту, он мог сказать, что я украла хоть один доллар, хоть тысячу. Неважно. Он белый, а слово его — Святое Писание. В нашем мире ничего не происходит, пока так белые не скажут. Им слаще собственная ложь, чем правда, когда она звучит из наших уст.

Вот почему я переехала в Нью-Йорк. И если помнишь, ты не хотел меня пускать. В те времена ты так напивался, что право от лево не отличал. Не то что знал о гадостях, которые я переживала изо дня в день. Нам надо было покинуть Юг, иначе я бы кого-нибудь убила. Вот я и перебралась сюда. Работала три года, дожидаясь, пока тебе хватит смелости приехать. И наконец ты приехал.

— Я сдержал слово, — сказал он слабо. — Приехал.

Ее улыбка пропала, на лице показалось знакомое горе.

— Дома ты дарил жизнь тому, на что другой не обратил бы ни малейшего внимания: цветам, деревьям, кустам да травам. Прочие мужчины на это только наступали. Но ты… все травы, цветы и чудеса от божьего сердца — ты знал к ним подход, даже когда напьешься. Вот кем ты был на родине. Но здесь…

Она вздохнула.

— В Нью-Йорк приехал уже не тот, кого я знала в Южной Каролине. За все годы в нашем доме не бывало ни цветочка. Ничего зеленого под потолком или на стене, разве что я иногда что-нибудь принесу.

— Мне стало худо, когда я сюда перебрался, — сказал Пиджак. — Тело совсем отказало.

— Ну конечно.

— Правда. Я же ложился на операции и все такое, не забыла?

— Ну конечно, — сказала она.

— И мачеха моя…

— Все я знаю про твою мачеху. Все: как она каждое воскресенье приходила к Иисусу, а всю неделю жила как дьявол… делала с тобой неподобающие вещи, когда ты был всего лишь малышом. Ничего хорошего она тебе не сделала. Твои привычки тебе привили те самые люди, которые должны бы учить, как стать хорошим человеком. Вот почему ты так любишь Димса. Он ступил на ту же дорожку. Мальчишке достались все синяки да шишки, его гнобили с того дня, как выволокли на свет.

Пиджак слушал в ошарашенном молчании. В ушах звенел молот, и он оглядел подвал, но нигде не увидел движения. Неужели этот грохот стоит у него внутри? Так бьется его собственное сердце? Казалось, какую-то его часть раскололо, и внутри старой личности внезапно распрямился человек, которым он был когда-то, молодой парень с крепким здоровьем и наивной жаждой мудрости и знания, раскрыл глаза и оглядел комнату.

Голова гудела. Он потянулся с дивана, поискал рукой бутылку, но не нашел.

— Подумать только, ведь что такое по правде этот самый Нью-Йорк? — сказала тихо Хетти. — Мы сюда приезжаем за свободой, а по итогу наша жизнь хуже, чем была дома. Белые только преподносят ее по-другому. Они не прочь, если ты сидишь рядом с ними в метро или едешь в автобусе на переднем сиденье, но попроси ту же зарплату, поселись по соседству или хлебни столько горя, что уже не захочется подняться и завести песню о том, как велика Америка, и тебя так оглоушат по голове, что из ушей гной брызнет.

Она задумалась.

— «Звездно-полосатый стяг», — хмыкнула она. — Мне никогда не нравилась эта старая, лживая, ленивая, лицемерная, воинственная, бражная песня. Про взрывы бомб и так далее.

— Моя Хетти так не говорила, — выдавил Пиджак. — Ты не моя Хетти. Ты привидение.

— Хватит тратить остатки своей захудалой жизни на постыдный страх перед мертвецами! — огрызнулась она. — Я не привидение. Я — это ты. И хватит трепать людям, будто мне бы понравились мои похороны. Я их ненавижу!

— Прекрасные были похороны!

— Меня с души воротит от наших дешевых представлений, — спокойно сказала она. — Почему бы в церкви не поговорить о жизни? В церкви не услышишь и слова о рождении Иисуса Христа. Но зато людям никогда не надоедает распевать и ликовать из-за Иисусовой смерти. Смерть — только одна часть жизни. Иисус, Иисус, Иисус, всю дорогу — смерть Иисуса.

— Да ты же сама всегда первая выла про Иисуса! И что он дарует тебе сыр!

— Я выла про Иисусов сыр, потому что Иисус мог превратить говно в сахар! Потому что, если бы у меня не было Иисуса и его сыра, я бы кого-нибудь убила. Вот чем мне помогал Иисус все шестьдесят семь лет. Хранил меня в здравом уме и на правильной стороне закона. Но и Он выдохся, друг ты мой. Устал от меня. Я на Него не в обиде — меня довела ненависть в собственном сердце. Не было сил видеть, как мужчина, которого я так люблю, мой Травник, стоит у окна нашей квартиры, обсасывая крабьи лапки, смотрит на статую Свободы и треплется ни о чем, когда знала, что он только и ждет, когда я засну, чтобы в ту же минуту дать бутылке пропитать его нутро. Меня от этого брало такое зло, что я могла бы убить нас обоих. И вместо этого я пошла в гавань. И отдалась в руки Божьи.

Впервые в жизни Пиджак почувствовал, как внутри что-то надламывается.

— Ты теперь счастлива? Там, где теперь обретаешься, Хетти? Ты там счастлива?

— Ой, хватит скулить, как собака, и будь мужиком.

— Нет нужды меня поносить. Я и так знаю, кто я есть.

— То, что ты выволок Димса из воды, ничего не меняет. До беды его довели те, кто его воспитывал, а не ты.

— Я не из-за него трясусь. Я переживаю из-за денег Рождественского клуба. Церковь требует свои деньги, вынь да положь. Я расплатиться не в состоянии. Мне самому жить не на что.

— Снова-здорово. Грешишь на других из-за своих неприятностей. Полиция бы сейчас не кружила у церкви, если бы ты не напился!

— Не я виноват, что Димс начал торговать отравой!

— Он хотя бы не губил себя тем, что допивался до смерти!

— Г’ван, баба! Оставь меня. Г’ван. Иди своей дорогой!

— Не могу, — сказала она тихо. — Хотела бы. В том и штука. Ты должен меня отпустить.

— Научи как.

— Не знаю как. Мне смекалки не хватает. Я только знаю, что ты должен быть прав. Чтобы отпустить меня, ты должен быть прав.

* * *

Через полчаса в подвал вошел Руфус с бутербродом с колбасой, банкой колы и двумя аспиринками. Пиджака он нашел сидящим на облезлом диване, с квартой самогона «Кинг-Конг» на коленях.

— Ты бы поел, прежде чем хвататься за «Конга», Пиджачок.

Пиджак взглянул на него, потом на кварту в руке, потом обратно на Руфуса.

— Я не голодный.

— Поешь-поешь, Пиджачок. Полегчает. Нельзя до конца жизни разлеживаться и разговаривать самому с собой, будто ты двухголовый. Никогда не видел, чтобы человек разлеживался и болтал сам с собой, как ты. Ты уже хорош?

— Руфус, можно тебя спросить? — сказал Пиджак, пропуская мимо ушей вопрос.

— Конечно.

— Где тогда жили твои родители?

— На родине в Поссум-Пойнте?

— Ага.

— Мы жили там же, где и ты. Дальше по дороге.

— И чем вы занимались?

— Работали издольщиками. Как и вы. Работали у семьи Колдеров.

— А семья Хетти?

— Ну, ты-то знаешь побольше моего.

— Запамятовал.

— Ну, какое-то время они тоже работали издольщиками у Колдеров. Потом папа Хетти ушел оттуда и купил пятачок земли рядом с ручьем Томсон. Родные у Хетти думали наперед.

— Они еще живые?

— Не знаю, Пиджачок. Она же была твоей женой. Ты с ними не общался?

— После того как мы переехали — нет. Я им никогда не нравился.

— Их уже нет давно, Пиджачок. Забудь про них. Хетти, насколько помню, была младшей. Родители давно уже умерли. Остальные наверняка переехали из Поссум-Пойнта. В Чикаго или, может, Детройт. Сюда они не приезжали, это я знаю. Где-то у Хетти могут быть родственники. Может, двоюродные.

Пиджак посидел в молчании. Наконец сказал:

— Я скучаю по дому.

— Я тоже, Пиджачок. Есть-то будешь? Не стоит заливать «Конг» в пустой живот.

Пиджачок отвернул крышечку, поднял квартовую бутылку, потом остановился на полпути и спросил:

— Скажи-ка мне, Руфус. Когда ты сюда приехал, сколько тебе было?

— Что такое началось-то, Пиджачок? Вопрос за шестьдесят четыре[40]? Сорок шесть мне было.

— А мне пятьдесят один, — задумчиво сказал Пиджак.

— Я приехал на три года раньше тебя, — сказал Руфус. — Больше того, я третий прихожанин Пяти Концов, кто перебрался сюда с Юга. Первым стал мой брат Ирвинг. Потом сестра Пол, ее дочурка Эди и ее муж. Потом я со своей покойной женушкой Клеми. Потом приехала Хетти. Сестра Пол уже жила здесь, когда приехали я, Клеми и Хетти. Ты — последний.

— Дай-ка спрошу еще. Когда вы вместе затеяли строить Пять Концов, чем занималась Хетти?

— Кроме того что сидела и тосковала по тебе? Ну, по будням работала у белых. По выходным рыла котлован церкви. В основном рыли я, Хетти да Эди. Сестра Пол с мужем — они помогали помаленьку. Особенно сестра Пол. Преподобный Чиксо, муж ее, рыть был не охотник. Потом пришел Итальянец со всеми своими. Позже и другие показались. Семья сестры Го. И родители Кузин. Но дело пошло именно с Итальянцем. С ним мы вздохнули свободно. Тогда Хетти и разбила огород позади церкви, теперь-то он зарос сорняками. Она мечтала о большом огороде. Говорила, ты приедешь и засадишь его всякой капустой, ямсом и даже особым цветком, который видно в темноте, уже и забыл, как его…

Пиджак чувствовал, как к лицу подбирается стыд.

— Луноцвет, — сказал он.

— Точно-точно. Луноцвет. Конечно, ты сюда добирался еще три года. И приехал совсем разбитый. Плюс у кого есть время на огород? В Нью-Йорке ничего толком не вырастишь.

Руфус все еще стоял над Пиджаком с бутербродом в руках.

— Эта штука сейчас уши отрастит, Пиджачок. Ты будешь или нет?

Пиджак покачал головой. Вернулся грохот молотов в голове. Вот бы он уже прекратился. Пиджак со вздохом уставился на бутылку «Кинг-Конга» на коленях. «Выпивка, — подумал он. — Я променял свой луноцвет на выпивку».

Он взял крышечку с подлокотника. Аккуратно надел на бутылку, медленно завинтил до упора, потом снял бутылку с коленей и бережно переставил на пол.

— Где, говоришь, живет сестра Пол? — спросил он.

— В Бенсонхерсте. Рядом с больницей, где лежат Сосиска и Димс.

Руфус примерился взглядом к «Кинг-Конгу».

— Если не занято, то, чур, мое, — сказал он. Поднял бутылку, сделал долгий глоток, потом протянул Пиджаку.

Но старик уже скрылся за дверью и был таков.

21. Новая грязь

Катоха три раза проезжал мимо вагона Слона, оглядывая пустые подворотни и ближайшие улицы. И в качестве предосторожности, и чтобы предупредить о своем прибытии. Вечерело, а в такой час пешеходы на окраине Коз-Хаусес встречались редко. О дозорных беспокоиться не имело смысла. В былые деньки даже детишки, которые играли в стикбол в доках, бросали игру и посылали одного из своих, и новости о появлении копов разносились среди гангстеров с подпольными карточными играми и ростовщиков быстрее, чем по телефону.

Сегодня дети не играли у облезлых безлюдных доков, заметил он, и, судя по всему, не играли уже давно. И все же не стоило заставать Слона врасплох, так что он все равно совершил свой ритуал, обогнув квартал три раза, прежде чем свернуть в док к вагону. Медленно подъехал, остановился у дверей вагона, не заглушая двигатель. Несколько минут сидел за рулем в ожидании.

Он пришел один. Вариантов не было. Подозрения насчет младшего напарника Митча, лейтенанта из «семь-шесть», и капитана были слишком серьезными. Он не винил их за то, что они берут взятки. Если им так хочется лезть по скользкому шесту откатов, прихватывая понемногу тут и там у Семьи и отворачиваясь, когда бандиты что-то мутят, это их дело. Но рисковать собственной пенсией за три месяца до отставки Катоха не собирался. Он был рад, что на протяжении всей карьеры оставался чистым, особенно сейчас, потому что стрельба вроде той, что прогремела три дня назад на причале Витали, могла развязать бандитский передел территорий или политическую междоусобицу в департаменте. А когда отставка не за горами, никакому копу не захочется попадаться под колеса ни тому ни другому. Сунешь нос — и опомниться не успеешь, как останешься один-одинешенек, на мели, в глуши, удивляясь, куда пропала пенсия, упиваясь бензедрином и кофе, дожидаясь, пока тебя выручат политиканы из Благотворительной ассоциации полиции — а это все равно что дожидаться милости от стаи крокодилов.

«Грязь», — подумал он с горечью, глядя через лобовое стекло. Как и сказала красавица-уборщица сестра Го из церкви. «У нас с вами одна работа. Мы убираем грязь». Грязь и есть, думал он. И не просто какая-нибудь грязь. Нарастала новая грязь. Он ее чуял, ощущал приближение, и она была нешуточная. Коз менялся, сержант видел преображение всюду. Шел 1969 год; «Нью-Йорк Метс», когда-то посмешище Главной бейсбольной лиги, через неделю победят в Мировой серии. В июле Америка отправила человека на Луну, а Коз загнивал. «1969-й. Предрекаю, — думал он с горечью, — это год, когда развалится Коз». Он уже видел упадок: старые черные жильцы, десятки лет назад переехавшие в Нью-Йорк с Юга, уходят на пенсию или перебираются в Квинс; симпатичные пьянчужки, бомжи, магазинные воры, проститутки, мелкие безобидные рецидивисты, которые когда-то дарили ему смех или даже утешение в долгие дни работы патрульным и следователем, всё уходили, уходили и скоро совсем уйдут, переберутся, отомрут, исчезнут, сядут. Девчонки, которые когда-то ему махали, выросли в незамужних матерей с наркозависимостью. Кое-кто пошел на панель. Пацаны, которые шутили над ним по дороге из школы, пока он патрулировал на машине, — доставали тромбоны из своих футляров и ужасно трубили, когда он, посмеиваясь, проезжал мимо, — вовсе пропали: кто-то говорил, город убрал музыку из школьной программы. Детишки, которые когда-то хвастались своими бейсбольными матчами, стали угрюмыми и молчаливыми, бейсбольные поля опустели. Почти каждый паренек, который когда-то приветственно махал, теперь при виде его машины отворачивался. Поддался переменам даже старый приятель Даб Вашингтон — бездомный, которого он бесчисленными холодными ночами подбирал на обочинах района. Катоха виделся с Дабом два дня назад, и старый пропойца принес ужасные новости. Он принял Даба на следующий день после стрельбы на причале Витали — просто рутина, обычная ежемесячная обязанность: доставить старика сестрам милосердия на близлежащей Уиллоуби-авеню, где добрые католические монашки его откармливали, отмывали и отправляли своей дорогой. Даб был безобидным и никогда не унывал, удивительный ценитель городских новостей: он заявлял, будто единственный в Коз-Хаусес читает «Нью-Йорк таймс» каждый день. Но теперь старик был мрачен и потрясен.

— Я видел страшное, — сказал Даб.

— Где?

— На причале Витали. Два старичка попали в передрягу.

Даб рассказал, что видел. Молодежь. Девушка-стрелок. Двое пожилых мужчин. Двое молодых. Двоих уложили. Третий, а может, и четвертый упали в гавань.

— Кто такие? — спросил Катоха.

— Один — Пиджак, — сказал Даб. — Второй — Сосиска.

Вот и пожалуйста, подумал Катоха. Вот тебе и все. Две недели он собирал данные на старика. Конечно, никто ничего не знал. Все темнили. Только старый добрый Даб может дать ответы. Полицейская работа по старинке: обрабатываемый годами информатор наконец окупает вложенные труды. Конечно, еще были загадки, но в итоге Пиджаку, видимо, аукнулось то, что он сделал в самом начале. Естественно. Разве эти истории кончаются как-то иначе? А ведь Катоха пытался предупредить сестру Го.

И все же оставались вопросы. Это разборки дилеров? Или просто месть, чтобы поквитаться со стариком, не более? Катоха не был уверен.

Он отвез Даба к сестрам, а потом пытался узнать подробности у двух жертв перестрелки в медцентре Маймонида в Боро-Парке. По какой-то причине его запрос отложили на несколько дней. К этому времени четвертый присутствовавший на перестрелке уже считался утонувшим в гавани, хотя тело еще не нашли. Девушка-убийца, если вообще была, давно сделала ноги.

«Этот боро и этот чертов департамент, — думал Катоха с горечью, — меняются слишком быстро. И оба — в худшую сторону».

Новой нормой в старом Бруклине, решил сержант, стал героин. Вокруг героина ходило слишком много денег. Его не остановить. Долго ли еще ждать, прежде чем наркотики, одолевающие, как чума, негров в Коз-Хаусес, выйдут за пределы района в остальной Бруклин? Сегодня — негры в Козе и пара итальянцев из ближайших кварталов. А завтра, думал он…

Он разнервничался и почувствовал потребность в движении. Открыл дверь машины и вышел, не заглушив двигатель. Облокотился одной рукой на крышу, второй — на верх открытой дверцы. Отсюда он обозревал вагон перед собой, док и баптистскую церковь Пяти Концов всего в квартале отсюда, торчавшую поверх высоких сорняков на соседнем пустыре. Он никогда не обращал внимания, что от вагона до церкви, стоявших на голых окраинах Коз-Хаусес, рукой подать. Так близко, что можно пройти от одного места прямиком к другому. И все же это два разных мира. Здесь — вагон гордой семьи Элефанти: старика Гвидо, ковылявшего по округе с непослушными рукой и ногой после инфаркта, перенесенного во время двенадцатилетнего срока в Синг-Синге, который он схлопотал за то, что не раскололся, его лощеного неразговорчивого сына Томми и странноватой супруги, бродившей по пустырям в поисках мусорных растений. А там — гордые негры в своей обветшавшей церкви, с роскошной предводительницей, любительницей убирать грязь. Он никак не мог выкинуть ее из головы. Сестра Го. Вероника Го. Даже имя казалось чудесным. Вероника. Сестра Вероника. Прямо как Вероника из Библии, которая предложила Иисусу плат, чтобы утереть лицо, пока он нес крест на Голгофу. Славно. Катоха был бы не прочь, если бы она вытерла лицо ему. Он вздохнул. Представил, что она сейчас на работе — с сосредоточенным темным царственным лицом подметает коридоры красивого особняка напротив «Реттигена», а может, чистит туалет какого-нибудь сопляка или смахивает пыль с люстры и думает обо всем том, что символизирует собой грязь. «У нас с вами одна работа, — сказала она ему. — Мы убираем грязь».

«Мне бы самого себя в порядок привести, — подумал он. — Если уговорю ее до конца жизни убираться только у меня, может, тогда у меня будет шанс на счастье». Но с чего бы это ей будет интересно?

Он хлопнул дверью машины и направился к вагону, как раз когда оттуда вышел Томми Элефанти с руками в карманах. Катоха знал, что Элефанти засек его еще во время первого объезда.

— Что тебя привело в мой док, Катоха? — спросил Элефанти.

— Одиночество.

— Твое или мое?

— Ты-то не жалуйся, Томми. Ты хотя бы богатый.

Элефанти рассмеялся.

— Я прямо растрогался, Катох.

Пришла очередь Катохи рассмеяться.

К двери, где стоял Элефанти, — двери обычного размера, врезанной в стену железнодорожного вагона, — вели три самодельные ступени. Элефанти присел на верхней, над Катохой. Тот заметил, как Элефанти аккуратно прикрыл за собой дверь. Очевидно, решил Катоха, внутрь его не пригласят.

Элефанти словно прочел эту мысль.

— У меня там «феррари». — Он кивнул на дверь за спиной. — Показываю только ближайшим друзьям.

— Как она туда попала?

— Молитвы. И страховка. Хорошему католику больше ничего не нужно.

Катоха улыбнулся. Ему всегда нравился Томми Элефанти. Томми пошел в отца — только еще и разговаривал. Хоть старый Гвидо и помалкивал, в нем чувствовались хмурая доброта, честность и чувство юмора, которые Катоха, вопреки себе, ценил высоко. Теперь оба — коп внизу, гангстер наверху — смотрели на гавань, глядя, как чайки скользят над водой к статуе Свободы, сияющей в сумеречной дали.

— Двадцать лет прошло с тех пор, как я в последний раз примостил свой зад на этой ступеньке, — сказал Катоха.

— Я не знал, что ты вообще здесь сидел.

— В былые деньки я частенько беседовал с твоим отцом.

— Еще что придумаешь?

— Он даже пару раз превысил свой лимит на шесть слов в день. Я никогда не рассказывал историю о том, как мы с ним познакомились?

— Если такая история и есть, — сказал Элефанти, — то существует только твоя версия.

— Я шесть лет ходил в патруле, и вот наконец мне доверили мою первую машину. — Катоха усмехнулся. — Должно быть, году эдак в сорок восьмом. Пришла наводка, что старина Гвидо Элефанти, наш местный контрабандист, только что вышел из тюрьмы и уже принимает в своем вагоне поставку сигарет. В такую-то ночь, в такое-то время. Сам знаешь порядок: закупаешься сигаретами задешево в Северной Каролине. Снимаешь ярлыки. Клеишь новые. Продаешь с пятидесятипроцентной надбавкой.

— Вот, значит, как оно делается?

Катоха не обратил внимания и продолжил:

— Сюда послали отряд, чтобы прикрыть его лавочку. Видимо, надоел он им. А может, кого-то не подмазал. Как бы то ни было, нам дали три машины и сержанта. Время, должно быть, три-четыре утра. Влетели мы сюда с шашками наголо — сирены сверкают, шум стоит, все как положено. Я тогда был молодой и бестолковый. Весь из себя. После войны еще оставался порох в пороховницах. Машину опять же выдали. С «вишенкой», как она тогда называлась. В общем, я был горячий.

Вышибли мы дверь — и ничего. Темно. Гвидо, очевидно, у себя дома, десятый сон видит. Ну мы и ушли. Сперва отъехали две другие машины. Я уходил последним.

В те дни мы часто работали в одиночку. Вот я сажусь к себе в машину и тут вижу, как из дока выбегает парень. Не знаю, где он прятался. Даже не знаю, чего он побежал, но я решил, что явно от меня. И вот завожу патрульную машину, чтобы его поймать, но черт тебя дери — не заводится. Без шуток. Этому учат первым делом: «Не глуши мотор». И вот я, новичок, попал. Поэтому не сообщил по рации двум другим машинам, что у нас беглец. Взамен рванул за ним сам пешим ходом.

Он не тормозил, но и я тогда был молодой. Почти нагнал его у Ван Марл и Линдер, но тут у него вдруг открылось второе дыхание, он дернул и оторвался на несколько метров. На углу Слэг и Ван Марл я уже подбирался к нему. Тут посреди перекрестка этот говнюк оборачивается и достает пушку. Ни с того ни с сего. Берет меня на мушку.

И тут откуда ни возьмись грузовик — мчит на шестидесяти километрах. Бум — размазал его по перекрестку. Убил на месте.

Водитель сказал: «Я никого не видел. Никого».

И правда. Темно было. Парень выскочил на перекресток из ниоткуда. Водитель никак не мог его увидеть. Несчастный случай. И все так быстро.

Водитель без конца извинялся. Я сказал, что все в порядке. Да что там, я был ему благодарен. Короче, побежал к полицейскому телефону за углом, чтобы вызвать подмогу. Когда вернулся, грузовика уже след простыл. Нам оставалось только отскрести парня с земли и позвонить в морг.

Ну, где-то через полгода меня снова шлют сюда, говорят, прижали этого Гвидо за перевозку каких-то тракторов или чего-то похожего. Ну я снова несусь сюда, на этот раз один. Но вместо тракторов вижу здоровый экскаватор — вон там, где теперь твой склад. Эта махина роет землю, а за рулем в ней кто-то сидит. С одной здоровой рукой и одной здоровой ногой. Подхожу я поближе, заглядываю в кабину. А это тот самый водитель грузовика.

Я ему: «Да ты же тот самый водитель!»

Он даже бровью не повел. Сказал: «Я никого не видел. Если бы ты не заглушил мотор, ничего бы не случилось».

Катоха посмеялся.

— Кажется, это одна из двух-трех фраз, что Гвидо сказал мне за всю жизнь.

Элефанти пытался подавить улыбку, но ничего не смог с собой поделать.

— Мало святых начинают с хорошего, но все им заканчивают.

— Хочешь сказать, он был святым?

— Куда там. Но он никого не забывал. И был преданным. Святые — они же преданные?

— К слову о святых, — сказал Катоха. Показал на церковь Пяти Концов. — Знаешь там кого-нибудь?

— Вижу время от времени. Хорошие люди. Никого не трогают.

— Припоминаю, пару лет назад в этой гавани погибла женщина оттуда.

— Хорошая женщина. Решила искупаться. Впрочем, вполне могу ее понять.

— Это случилось уже после того, как меня перевели в «один-ноль-три» в Квинсе, — сказал Катоха.

— Я так и не слышал, чем кончилось это кино, — сказал Элефанти.

— Да плохо кончилось.

— Это почему же?

Катоха недолго помолчал.

— Через три месяца я выхожу на пенсию, Томми. Отстану наконец от тебя.

— И я тоже.

— Как это?

— Неважно. Тоже уйду к этому времени. Раньше, если получится. Продаю это местечко.

— У тебя проблемы?

— Нет. Ухожу на пенсию.

Эту новость Катоха переваривал долгую минуту. Оглянулся на Элефанти через плечо. Подмывало спросить: «С какой работы уходишь?» Он то и дело слышал, как преступники объявляют о том, что уходят. Но Элефанти был другим. Контрабандист, да. Умелый, да. Но скверный преступник? В этом Катоха уже сомневался. Элефанти суров, умен, непредсказуем. Никогда не перевозил одно и то же дважды за короткий срок. Вроде бы никогда не жадничал. Никогда не перевозил наркотики. Чтобы замести следы, держал склад и принимал обычные поставки. Подмазывал копов, как и все, но только ради выживания и — не мог не признать Катоха — приличным образом. Он умел учуять молодого голодного копа, а мог распознать и чистого. Никогда не подставлял копов и не давил на продажных. Редко просил об одолжениях. Для него это был просто бизнес. Ему хватало мозгов не подкупать Катоху или немногих чистых копов, которых Катоха знал в «семь-шесть». А это немало говорило об Элефанти.

И все же Элефанти — из Семьи, а они совершают ужасные поступки. Катоха пытался выискать разницу между несправедливым миром и ужасным. Запутался. Какая разница между тем, кто украдет десяток холодильников за пять тысяч баксов, и тем, кто продает холодильников на пятьдесят тысяч, а потом правит Налоговый кодекс, чтобы заработать восемьдесят? Или барыгой, чей героин губит целые семьи? На кого смотреть сквозь пальцы? Ни на кого? «Мне бы быть страусом, — подумал он с горечью. — Потому что мне уже плевать. Я влюблен в уборщицу. А она не знает меня настоящего».

Сквозь пелену размышлений он заметил, как за ним наблюдает Элефанти.

— Я все время слышу, что люди собираются на пенсию, — сказал Катоха наконец.

— Здесь ты это слышишь впервые.

— Стало тяжело? Из-за перемен?

Бровь Элефанти слегка вздрогнула.

— Есть немного. А как у тебя?

— То же самое. Но в моем деле можно по-настоящему уйти на пенсию.

— В моем тоже.

— Куда? В морг?

Элефанти усмехнулся.

— Что ты от меня хочешь, Катох? Ждешь, чтобы у меня мозоли на веках выросли от того, что слишком много моргаю? Я хочу уйти. Я устал. Я пахал всю жизнь. Ты знаешь, что дуб не дает желуди, пока ему не станет пятьдесят лет?

— То есть дубом решил стать?

— Решил стать тем, к кому каждый коп в «семь-шесть» не ходит два раза в год, как к стоматологу.

— Я-то пришел, потому что слышал, что ты хочешь меня видеть.

— Это кто тебе сказал? Я никого не звал.

— Ты не единственный в «семь-шесть», у кого пташки поют соловьями, Томми. Но если ты Тарзан, то я — Джейн. Я слышал насчет своего дела кое-что, чего не понимаю. Надеялся, ты прояснишь.

— Так ты правда из-за дела?

— Черт возьми, если все в этом участке хотят подрезать корку хлеба у соседа, это еще не значит, что я такой же. Да, я правда из-за дела. Своего последнего, если повезет. Приехал поговорить с тобой начистоту. Может, ты для меня что-то прояснишь. Может, я для тебя. Все устраивает? И потом вместе уйдем на пенсию.

— У нас с тобой конфликт интересов, Катоха. Как я выйду — не твое дело. Но я выйду. И я и так сказал слишком много.

— Не умничай. Я и так знаю слишком много.

— Я не умничаю. В моем бизнесе беда подкрадывается, как давний долг. Так что расплачиваешься с теми, кто не воткнет тебе нож в спину, и надеешься, что у остальных амнезия. Так заведено. Но в моих интересах вести дела там, где наши интересы совпадают.

— Справедливо.

— Так что у тебя есть?

— У меня есть мертвый пацан на причале Витали. И двое раненых. И старик в бегах.

— Что за старик?

Катоха посмотрел на Элефанти.

— Хорош, Томми.

— А ты никогда об этом не думал? Что я могу его не знать?

— Господи, он же у твоей матери работает.

Элефанти вздохнул.

— Ты можешь выйти из метро на свет божий, а? Ты ведь ее знаешь. Она все такая же, какой была, когда ты только начинал пинать здесь балду. Бродит по пустырям и тащит ко мне во двор все, что не воняет, как говно на палочке.

— Что же тут плохого?

— Ты видел наш район. Тут больше небезопасно.

— Даже для нее?

— Я не знаю новых людей, Катоха. И этого деда тоже не знаю.

— Он же был у тебя дома!

— Не был. Он работал во дворе. Несколько месяцев. От силы три. Раз в неделю. Сажал растения. Старик. Звал себя дьяконом. По прозвищу Костюм или как-то так. Садовод. Что угодно вырастит. Его приглашали многие семьи с моей улицы.

— И за что он начинил свинцом Димса?

— Не знаю, Катох. Я сам хотел спросить.

— Томми, ты заговорил как дипломат на мирной конференции, — утомленно сказал Катоха. — Сплошные вопросы и ни единого ответа.

— Я тебе отвечаю, что не знал его. За все три месяца только раз словом перемолвились. Он работал по саду. Выращивал то, что велела мать. Она платила ему наличкой — и он выметался. Пил. Он из тех, кто умирает в двадцать, а хоронят в восемьдесят. Он церковный мужик. Дьякон вон в той самой церкви.

— А что делает дьякон? — спросил Катоха.

— Ты уже второй на этой неделе, кто меня спрашивает. Я, блин, не знаю. Песни поют, или читают увещания ослам, или дрыхнут как сурки, или слюни пускают, пока принимают церковные сборы и разносят псалтыри.

— Значит, бухает, растит сад и ходит в церковь, — сказал Катоха. — Пока что — ну чистый католик.

Элефанти рассмеялся.

— Ты всегда мне нравился, Катоха. Хоть ты и был ходячий геморрой.

— Был?

— Ты же сказал, что уходишь.

— Ухожу.

— Может, тогда сделаешь мне одолжение. Раз я тоже ухожу.

— Ты врешь, преувеличиваешь или просто размечтался?

— Говорю тебе, я правда ухожу.

— Если это твое оправдание, чтобы выбраться из какой-нибудь ямы, которую ты сам себе вырыл, то не выйдет, Томми. Я то и дело слышу эту брехню.

— Но не от меня.

Катоха замолчал. Похоже, подумал он, Элефанти говорит всерьез.

— Богом клянусь, Катох. Я ухожу. Моя мать — ее время на исходе. А я подумываю… я… умеешь хранить секреты? Это тебя порадует. Я переезжаю в Бронкс.

— Зачем? У них паршивая бейсбольная команда.

— Это уже мое дело. Но я не хочу оставлять за собой долгов. Хочу выйти чистым. Ты знаешь, с какими людьми мне приходится работать. Знаешь их повадки.

— Если ты об этом переживаешь, надо было искать друзей получше. Кстати говоря, у твоего приятеля Джо Пека проблемы.

Элефанти притих.

— Тебя прислали с прослушкой? — спросил он. Катоха фыркнул.

— Если меня к тебе с чем и прислали, так это с пинком под жопу от капитана. В «семь-шесть» меня ненавидят. Вот тебе чистая правда, Томми, и думай что хочешь: если ты коп, то будь уж копом. Если не коп, будь лопухом, как я. Или проходимцем, как Пек. Или дилером, который толкает дерьмо детям. Компромиссов не дано. Горвино так увлеченно продают наркоту неграм одной рукой и салютуют флагу — второй, что не видят, что их ждет. Их дети сами подсядут. Вот увидишь. Думаешь, негры здесь недоразвитые? У них тоже есть пушки, и они тоже любят деньги. Нынче не старые добрые деньки, Томми. Все не так, как раньше.

Катоха почувствовал, как в нем нарастает гнев, и попытался взять себя в руки.

— Я не уйду так, как старики до меня, — сказал он. — Злой и несолоно хлебавши. — Он бросил взгляд на церковь и снова вспомнил сестру Го. Сейчас она казалась такой далекой. Несбыточной мечтой. Потом он сказал прямо: — Наверняка это из-за женщины, а не садовника. Если бы это я переезжал в Бронкс, то только из-за женщины.

Элефанти не ответил.

Катоха сменил тему:

— Стрельба на причале. Что-нибудь знаешь про девчонку?

Элефанти покачал головой.

Катоха вздохнул.

— За лакокрасочной фабрикой на причале Витали ночует старый бомж, мой знакомый, — сказал он. — Иногда там обитает. Ты его знаешь. Зовут Дабом.

— Видел такого.

— Старина Даб в ту ночь отсыпался после запоя, прямо под окном на первом этаже, бодался с крысами. Проснулся от каких-то разговоров на причале. Выглянул и увидел, что произошло. От начала до конца. На следующий день я взял его за бродяжничество и повез мыться. За четырехдолларовую бутылку вина он выложил все, что видел.

— Вино-то хоть хорошее?

— Это же были мои четыре доллара. Охренительное.

— Тогда деньги потрачены не зря.

Катоха вздохнул.

— Я поделился своей песней, теперь не напоешь ли и ты мне что-нибудь?

— Не могу, Катоха. Я не прочь переступить через пару принципов, чтобы заработать на жизнь, но от разговоров с копами люди умирают. Причем не из-за старости.

— Понимаю. Но давай тогда спрошу так. В Бед-Стее есть один цветной. Умный. По имени Мун. Банч Мун. Знаешь такое имя?

— Возможно.

— А Горвино знают?

— Им положено, — сказал Элефанти.

Катоха кивнул. Этого было достаточно. Он надел фуражку.

— Если собираешься на пенсию, сейчас самое подходящее время. Потому что, когда пойдут разборки, они будут некрасивые.

— Уже пошли, — сказал Элефанти.

— Видишь? Я же говорю, будет некрасиво. В отличие от девчонки.

— Какой девчонки?

— Не коси под дурачка, Томми. Я тут перед тобой раскрываюсь. Девушка. Негритянка. Стрелок. Хороший. Наемница. Не из города. Это все, что я знаю. Она красотка. Зовут ее по-мужски. И стреляет как мужик. Твоему приятелю Пеку лучше ходить с оглядкой. Банч Мун амбициозен.

— Как ее зовут?

— Если бы я тебе сказал, наутро стало бы стыдно. Особенно если потом придется вылавливать ее из гавани.

— У меня нет терок с девушками. Сложно, что ли, имя сказать?

Катоха поднялся. Беседа окончена.

— Когда выйдешь на пенсию и свалишь в Бронкс, Томми, пошлешь мне открытку?

— Возможно. Чем ты займешься на пенсии?

— Рыбалкой. А ты? — спросил Катоха.

— Буду печь бейглы.

Катоха подавил улыбку.

— Ты итальянец. А то вдруг забыл.

— Граци, но с каких пор это чему-то мешает? — сказал Элефанти. — Беру что дают. Так и делается, когда уходишь из бизнеса на своих двоих. Так и делается каждый день в новом мире.

Катоха посмотрел на баптистскую церковь Пяти Концов дальше по улице. В ней горел свет. Издали слышалось пение. Репетиция хора. Вспомнил красавицу, которая сидела на первой скамье хора, болтая в руке ключами, и пела. Вздохнул.

— Понимаю, — сказал он.

22. Дельфы, 281

Особняк по адресу Дельфы-стрит, 281, рядом с углом Каннингем-авеню, стоял сгорбленный и одинокий, с заросшими пустырями по обеим сторонам. Идеальное место для обороны. Внутри у окна на втором этаже сидел Банч Мун и смотрел на улицу. Со своей позиции он видел любого, кто подходил из-за угла. На кузовах машин играли дети. Стоял необычно теплый октябрьский день, и дети снова открыли пожарный гидрант. Он подумал, что потом надо подогнать свой древний пикап к гидранту, чтобы дети подзаработали несколько четвертаков за мойку. Он уже заметил среди них пару созревших для работы.

Банч открыл окно и высунулся, посмотрел направо, потом налево, потом опять направо. Справа проблем не было. Он видел на несколько кварталов до самой Бедфорд-авеню. Слева — сложнее. Дельфы-стрит на углу заканчивалась Т-образным перекрестком. Он хотел купить себе дом на тупиковой улице. Но когда впервые приехал искать тайную явку в этом запустелом квартале, здесь оказалось столько пустых заколоченных особняков, что он мог выбирать сразу из нескольких вдоль улицы и решил, что это место сойдет. Он предпочел 281-й, потому что обзор отсюда был лучше, чем из любого другого дома. Справа он за кварталы замечал любого, кто следует от Бедфорд. С другой стороны у заросшего пустыря образовывалось «Т», где слева от перекрестка стояли несколько обветшавших домов, которых он не видел. Справа же в поле зрения находился заброшенный склад, видный Банчу только частично. Тот, кто появится с этой боковой улицы, если приедет на машине, будет замечен метров с трех, прежде чем свернет на Дельфы-стрит и рванет к его дверям. Не идеал, но пока что место не подводило. Лучший наблюдательный пункт, какой можно найти, не привлекая внимания копов. Он редко приезжал сюда на машине; обычно пользовался метро. Всегда ходил в форме транспортного ведомства, так что соседи принимали его за сотрудника. О доме 281 знали немногие из его бригады или людей на обработке героинового сырья. Здесь было безопасно. И все же лучше перебдеть. Стоя у окна, он оглядел оба направления.

Удовлетворившись, нырнул обратно и закрыл окно. Сел за обеденный стол, посмотрел на заголовки лежащих перед ним «Нью-Йорк таймс», «Дейли ньюс» и «Амстердам ньюс», потом — на молодую красотку, сидевшую напротив. Она занималась своим маникюром.

Королева Смерти Гарольдин была на том же самом месте, где раньше сидел Эрл, этот жалкий небритый безмозглый мразотный стукач. Она подпиливала ногти. Он подавил желание выматериться и спросил:

— Как ты сюда попала?

— На автобусе.

— Машины нет?

— Я не вожу.

— Как же справлялась в Виргинии?

— Это мое дело.

— Ты облажалась. Ты же понимаешь?

— Сделала что могла. То, что случилось, было неизбежно.

— Я не за это плачу.

— Я все исправлю. Мне нужны деньги. Я поступаю в колледж.

Банч фыркнул.

— Зачем зарывать такой талант?

Гарольдин промолчала, продолжая пилить ногти. Он не сказал, что воспользовался другими ее «талантами», когда ей было четырнадцать и она жила с матерью на такой же вот улице, таская все их манатки с места на место в продуктовых тележках.

Он продолжил.

— Дверь из подвала ведет на задний двор. Там в конце забора, если надавить, открывается калитка. Уходи через нее.

— Ладно, — сказала Гарольдин.

— Где остановилась?

— У матери в Квинсе.

— Не слишком умно. Для студентки колледжа.

Гарольдин молча пилила ногти. Она заметила: он не сказал, что ее мать не покладая рук бодяжит героин с содой, мукой и водой на одной из его фабрик в Джамейке. Он думал, будто она не знает. Еще он думал, будто она не знает, что в свое время он воспользовался и «талантами» ее матери, когда та еще была молода. Но так и приходится выживать, с горечью думала Гарольдин: прикидываясь, что ничего не знаешь. Прикидываясь дурочкой. Прелесть какой дурочкой. На хрен дурость. Ей уже надоело.

— Поступлю на бухгалтера, — сказала она. Банч рассмеялся.

— Уж лучше учись доить верблюдов. В плане денег там ловить нечего.

Гарольдин ничего не сказала. Достала из сумочки флакон с лаком и начала красить ногти. Ей не нравилось покушение на тех двух пацанов. Они не взрослые заматеревшие мужики вроде Банча, которые знают игру и которые многое ей причинили, когда она была молода и красива не по годам, с длинными волосами, молочно-коричневой кожей и налитыми ногами, скиталась вместе с робкой нежной матерью, и та толкала продуктовую тележку с пожитками после смерти отца, пока сиськи матери мацали за четвертак, а Гарольдин работала шлюхой для наркодилеров и приманкой для ограблений нычек. «Банч нас спас», — любила говорить мать. Но так она просто смягчала боль. А спасла их дочь, и они обе это понимали. Лучше всего выразилась соцработница. Гарольдин читала отчет соцработницы после переезда из Нью-Йорка. «Это дочь вырастила мать, — говорилось там, — а не наоборот».

У спасения была своя цена. С красивой головы Гарольдин пропали без следа все до единого волосы, подарок очаровательного отца-доминиканца и симпатичной матери-афроамериканки. Она облысела в двадцать. Просто однажды все волосы взяли и выпали. Из-за тяжелой жизни, предполагала она. Теперь она носила парик и длинные рукава, чтобы прикрыть ожоги на спине, плечах и руках, подарок после одного ужасно неудачного заказа два года назад. Теперь в ее жизни не осталось определенности, не считая миленькой квартирки в Ричмонде и тех таблеток, что она время от времени принимала на ночь, чтобы заглушить во снах вопли убитых мужчин. Они были страшными сукиными детьми — мужчины, которые ради дури пытали друг друга горелками, жгли раскаленным железом и заливали в глаза очиститель «Клорокс»; мужчины, которые принуждали своих девушек к жутким вещам: обслуживать по четыре, пять или восемь мужиков за ночь, за дозу героина делать отжимания над собачьим говном, пока изможденные девушки не падали в него лицом, чтобы мужики поржали. Вот каких людей впускала мать в свою жизнь. Гарольдин оставалась с ней скорее из чувства долга. Покупала ей продукты, подкидывала деньги на мелкие расходы. Но они уже почти не разговаривали.

— Я заработаю бухгалтером достаточно. Я экономная.

— Как там поживает твоя мамочка? — спросил Банч.

Будто он не знает, подумала Гарольдин. Пожала плечами.

— Я тебе про лысого, а ты мне про седого.

— Уже заговорила как студентка. Может, еще и по пальцам считать умеешь?

Гарольдина недолго молча подумала, потом сказала:

— Мне нужно уезжать через два дня. К тому времени я закончу. Потом домой.

— Куда так торопишься?

— У меня есть еще работа в Ричмонде.

— Что за работа?

— Я же о твоих делах не спрашиваю, — сказала она.

— Тут плачу я.

— Пока что я не видела ни цента, — ответила Гарольдин. — Даже за билет на поезд.

Банч оттолкнулся от стола.

— Что-то ты больно дерзкая для человека, который нехерово налажал.

Гарольдин прикусила губу.

— Эти старики свалились как снег на голову.

— Я плачу за то, чтобы ты решала такие проблемы.

— Сказала, что разберусь, — значит, разберусь.

Банч вздохнул. Как же не дать всему этому рухнуть — или хуже того, не дать рухнуть на него? Теперь он точно раскрыл Пеку все свои карты.

— Уверена, что на пирсе больше никого не было?

— Я больше никого не видела. Только двух пацанов и двух старых алкашей.

— Как насчет народа со двора? Под флагштоком. Они же тебя срисовали? Ты там целую неделю крутила хвостом перед Димсом.

— Я все равно туда не собираюсь. Позабочусь о Димсе и старикане в другом месте.

— Ты кто, агент 007? Маскироваться собралась, что ли? Димс в больнице. А старый алкаш, я слышал, вообще пропал.

— Я же сказала, разберусь в другом месте.

— И где это? Как мне тебе доверять?

Гарольдин сидела молча, не лицо — маска. Надо признать, думал он, это самая красивая каменная стена, что он видел. Снежная, мать ее, королева. Никогда не догадаешься, кого перед собой видишь. То она разыгрывает капризную красотку, то невинную умницу. Его лучшая находка. До него доходили слухи, что во время секса она лает, как псина. Он смутно припоминал ее с тех времен, когда сам был отморозком, пробивался к верхам, — но это было так давно, а она была такой юной. Сколько там, четырнадцать, пятнадцать? Тогда она не лаяла. Он бы запомнил. Она молчала. Не стонала, не скулила, не сбивалась с дыхания. Даже в детстве эта миленькая девочка с нежным личиком внутри была тверда, как кремень. Теперь, в двадцать девять лет, ей все еще можно было дать двадцать, но если приглядеться, то морщинки в уголках глаз и возле ушей намекали, что ей двадцать три, а то и двадцать пять. Как же давно он сам ею пользовался? Четырнадцать лет назад? Он не мог вспомнить.

Она кивнула на газеты перед ним.

— Когда я закончу, ты об этом прочитаешь. Но мне нужны мои деньги.

— Ты еще не закончила.

Она бросила на него взгляд, и капризная гримаска, с которой она говорила о колледже, пропала. Теперь на лице проступил скорее угрюмый холод, и в этот миг он порадовался, что настоял на встрече в его квартире. Она наверняка проверила его базу и, скорее всего, поняла, что здесь в безопасности он, а не она, — в окружении своих людей, и каждый поблизости, но не на виду. Пустота комнаты служила ей напоминанием, что угроза рядом, потому что смерть — это очевидцы, и чем меньше очевидцев, тем лучше. Он не сомневался, она поймет правильно: пустота этой комнаты в старом особняке в недрах Бед-Стея, его территории, говорит о том, что это ее жизнь под прицелом, а не его, — хотя, сказать по правде, никакой подмоги не было. Никто не окружал Дельфы, дом 281, не работал на улицах, не сидел в машинах, не притворялся соседями, не проезжал мимо. Дельфы, дом 281, безопасен как раз потому, что оставался в тайне. Банч не знал, чует ли она это, но решил, что это неважно. Ей только хотелось забрать свою золотую пыль и дернуть из города на первой же попавшейся дымящейся штуке — как хотелось бы на ее месте ему. Так или иначе, на соседнем стуле рядом лежал револьвер. А ему не нужны лишние глаза, которые увидят его с Королевой Смерти Гарольдин в одном месте, — особенно после того, как Эрл так жестко прокололся.

О том, что Эрл — доносчик, он узнал по чистому везению — случайно встретился с черным копом из «семь-шесть», и тот сказал: «Тебе лучше закрутить гайки». Услышав об этом, Банч чуть не упал. Эрлу он доверял больше всех на свете. С чего это Эрл, у которого вообще-то были железные яйца, так раскис? Из-за идеи прикончить сеть поставок Джо Пека, а то и самого Пека заодно? Из-за того, что Пек белый? Или церковной херотени, по поводу которой Эрл всегда чудил? «Почему же негры, — думал Банч с горечью, — так боятся белого человека? Что есть такого в негритянской душе, что делает их такими пугливыми?» Не иначе это все церковная херотень.

— Ты выросла в церкви и веришь в Иисуса? — спросил он Гарольдин. Та фыркнула.

— Я тебя умоляю.

Мгновение он ее рассматривал — хмурый взгляд, поблескивающие глаза, лицо, что по щелчку пальцев станет нежным, вызывая доверие, а потом затвердеет льдом.

— Мне бы с десяток таких, как ты, — сказал он.

— Ты сначала мне одной заплати.

— Сейчас я дам тебе половину. Плюс оплачу поезд. Вторую половину — когда закончишь.

— Как я получу вторую половину?

— С курьером. Экспресс-почтой. Как захочешь.

— Я что, по-твоему, дура?

— Я сам занесу. Приеду к тебе.

— Нет уж, спасибо.

— А что? Виргиния не так уж далеко. Если только ты не живешь в тех местах, где надпись на коврике у двери на староанглийском и где недолюбливают ниггеров. Если так, прикинусь молочником. Или садовником. Ты же знакома с садовниками.

Она нахмурилась.

— Ты вроде бы сказал, будто мало знаешь о том, что произошло.

— О провалах все узнают быстро, сестричка.

— Ладно. Давай половину сейчас. Когда закончу, скажу, куда слать остальное.

— Я сейчас по твоей милости сижу в куче говна. В спину дышит Джо Пек. Он возьмет на прицел всех моих людей. Заменит их своими ниггерскими дядюшками Томами.

— Я напортачила, я за собой и приберу, — сказала она. — Это все, что я могу сказать.

Банч поднялся. Перешел к окну, заговорил, стоя спиной к ней.

— Это последний раз, когда мы с тобой работаем, — сказал он. Выглянул и заметил, что по улице фырчит мотоцикл, а следом за ним — машина, ГТО. Но они приближались справа, с безопасной стороны, были на виду. Не по боковой улочке, а значит, не опасны. И все же он озадачился: не видел ли он их в прошлом? Решил проследить, не пойдут ли они на второй круг по кварталу, потом увидел, что перед углом мотоцикл включил поворотник, и тут девушка опять заговорила, так что он отвернулся.

— Где деньги? — спросила она.

Он кивнул на дверь столовой.

— Внизу. Задняя дверь, там шкаф.

— Где эта задняя дверь?

— Стали бы звать дверь задней, если она спереди?

— Задняя дверь на первом этаже или в подвале?

Это отвлекло его от окна. Он протопал к двери столовой и показал вниз по лестнице. Они находились на втором этаже.

— Спускайся до подвала. Иди через заднюю подвальную дверь. Не через переднюю. Не через переднюю на первом этаже. Через заднюю в подвале. Рядом с той дверью — шкаф. Открываешь верхний ящик. Там конверт. В нем половина. И деньги на поезд.

— Ладно.

— Мы договорились, что почем?

— Димс и дьякон. И еще один.

— Кто?

— Старик вместе с дьяконом.

— Про третьего я ничего не говорил. За третьего я не плачу.

— Да мне плевать, — сказала она. — Он меня видел.

По лестнице она соскользнула быстро и ловко. Банч поймал себя на том, что провожает ее взглядом с каким-то сожалением. Половицы были скрипучие, а она спустилась как призрак, бесшумно и быстро, не издав почти ни звука. А эта девчонка, думал он, не промах. Решил проследить за ней из заднего окна и убедиться, что соседи не увидят, как она выходит со двора, — ему больше не хотелось с ней пересекаться. Потом он вспомнил о машине и быстро подошел к переднему окну, чтобы поискать ГТО. Уехала. Все хорошо.

* * *

У задней подвальной двери Гарольдин нашла шкаф и достала конверт. Внутри было темно, так что она поднесла его к полоске света из ближайшего оконца на уровне земли, чтобы проверить содержимое, потом торопливо сунула в джинсы. Разулась, поднялась по лестнице, скача через две ступеньки, на первый этаж, отперла входную дверь, потом метнулась обратно в подвал, обулась и вышла через заднюю дверь.

Двор был завален хламом и зарос сорняками. Она пробиралась неторопливо, словно не знала, куда ступать, потом подняла голову.

Конечно, Банч наблюдал за ней из открытого окна на втором этаже, прожигал взглядом.

Она увидела, что хотела. Отвернулась и как можно быстрее рванула к задней калитке, перескакивая через кучи мусора на пути, добравшись за считаные секунды.

Банч на втором этаже увидел, как она бежит к калитке, и в то же время услышал грохот шагов на лестнице, и его нутро охватил внезапный ужас. В панике он обернулся к стулу рядом со своим, в нескольких длинных метрах, где лежал пистолет. Туда он все еще и смотрел, когда дверь вышибли и внутрь ворвался Джо Пек с револьвером и еще двое, один — с дробовиком.

Прямо перед тем как коснуться калитки и услышать гром выстрелов, Гарольдин услышала крик, и ей показалось, что она в нем разобрала: «Ты, гребаная черная сука!»

Но как тут поймешь наверняка. Она вышла за калитку и исчезла.

23. Последние октябри

На третий день в больнице Димс проснулся с рукой в гипсе и знакомым болезненным звоном в ушах, от которого кровь покалывала и приливала к голове. Больничная койка стояла наклоненной под небольшим углом, чтобы он не перекатился на левое плечо и не потревожил рану. Он и не собирался. Стоило только потянуться в том направлении — и боль по спине и хребту расползалась такая сильная, что его мутило, поэтому лежать на правом боку было жизненно необходимо. Но это же означало, что он не мог отвернуться от посетителей. Не то чтобы их было так уж много — копы, сестра Го и парочка других «сестер» из Пяти Концов. Им он ничего не говорил. Даже Катохе, старому копу, который, как он помнил, когда-то заезжал на патрульной машине посмотреть, как Димс подает на матче. Он ничего не сказал Катохе. Катоха — хороший дядька, но в конечном счете просто коп. Проблема Димса посерьезнее, чем копы и дурачки из Пяти Концов. Его кто-то предал — скорее всего, Лампочка, считал он, — и Шапка погиб.

Он перевернулся на спину, неторопливо, потом потянулся за стаканом воды, который медсестры оставляли у койки.

Вместо стакана его поймала чья-то рука, он поднял глаза и увидел над собой морщинистое лицо Пиджака.

Сперва он его не узнал. Старый дурень был не в привычном драном и стремном костюме ушедшей эпохи. Тот, в зелено-белую клетку — его пропойца надевал на особые случаи и в церковь, — вызывал у Димса и его друзей припадки хохота каждый раз, как Пиджак гордо выплывал в нем из подъезда девятого корпуса. Клетчатый костюм смотрелся так, будто старпер накинул на плечи флаг. Теперь же он был в голубых штанах и голубой рубашке жилконторы, а еще в шляпе. Правая рука сжимала какую-то самодельную куклу — отвратительную на вид штуковину размером с небольшую подушку, с волосами из коричневой пряжи и пуговицами вместо глаз и рта. В другой руке был бумажный пакет.

Димс кивнул на куклу.

— А это еще что?

— Это тебе, — гордо сказал Пиджак. — Помнишь Доминика, Гаитянскую Сенсацию? Он живет в нашем корпусе. Старина Доминик шьет таких. Говорит, они волшебные. Приносят удачу. Или неудачу. Или что он захочет. Эта — для выздоровления. Он сшил ее специально для тебя. А это, — он залез в бумажный пакетик и пошерудил, пока не извлек розовый шарик, — я купил тебе сам. — Он протянул мячик. — Гимнастический мяч. Сжимай. Подающая рука станет сильнее.

Димс нахмурился.

— Ты какого хрена тут делаешь, старик?

— Сынок, не надо со мной так нехорошо говорить. Я долго добирался, чтобы тебя повидать.

— Повидал. Теперь вали.

— Разве так разговаривают с другом?

— А мне что, спасибо тебе сказать, Пиджачок? Ладно, спасибо. Теперь сдристни.

— Я не за этим пришел.

— Ну, хотя бы не спрашивай о моих делах. Копы уже два дня спрашивают.

Пиджак улыбнулся, потом положил куклу-подушку на край койки.

— Мне твои дела неинтересны, — сказал он. — Мне интересны мои.

Димс закатил глаза. И почему только он терпит бестолковые бредни этого старикана?

— Ну что у тебя за дела в больнице, Пиджак? Тебе здесь вино давят? «Кинг-Конг» гонят? Ты и твоя выпивка, ага. Дьякон Кинг-Конг. — Он прыснул. — Так тебя люди называют.

Пиджак пропустил оскорбление мимо ушей.

— Я на обзывательства не обижаюсь. У меня на этом свете хватает друзей, — гордо сказал он. — И двое из них — в этой больнице. Сюда и Сосиску положили, ты знал? На тот же самый этаж. Представляешь? Не знаю зачем. Я только что от него. Он начал капать мне на мозги, стоило войти к нему в палату. Говорит: «Если бы ты меня не донимал, Пиджачок, я бы никогда не пошел в прикиде судьи приставать к Димсу из-за дурацкого матча». А я говорю: «Сосиска, не станешь же ты спорить, что у мальчишки будущее в бейс…»

— Какого хрена ты несешь? — спросил Димс.

— А что?

— Заткни хлебальник, тупой козел!

— Чего?

— Кому хочется тебя слушать, пьяная мразь? Ты неудачник, мужик. Ты все по жизни просрал. Тебя самого твои речи еще не задолбали? Дьякон Кинг-Конг!

Пиджак моргнул, слегка оробев.

— Я ведь уже сказал, я на твои слова не обижаюсь, потому как ничего плохого тебе не делал. Разве что заботился, самую капельку.

— Да ты в меня стрелял, тупой ты ниггер.

— Я ничего такого не помню, сынок.

— Не надо мне теперь «сынок», сволочь ужратая! Приперся и выстрелил в меня. Я тебя не завалил только из-за своего дедушки. Это была моя первая ошибка. Теперь из-за тебя погиб Шапка — и из-за Сосиски, этого ленивого, тупого, ссыкливого хренова сантехника. Пара жопоголовых, дряхлых, безмозглых мудил.

Пиджак молчал. Посмотрел на свои руки, на розовый мячик «Сполдин».

— Не надо меня проклинать такими словами, сынок.

— Не называй меня сыном, синяя проспиртованная гнида!

Пиджак странно на него посмотрел. Димс заметил, что лицо у старого алкаша на удивление ясное. Глаза Пиджака, обычно воспаленные, его веки, обычно тяжелые и полузакрытые, были распахнуты. Он потел, руки слегка тряслись. Еще Димс впервые обратил внимание, что под рубашкой жилищника Пиджак, хоть и стар, но крепок в груди и руках. Раньше он этого не замечал.

— Я тебе хоть раз плохо сделал? — тихо сказал Пиджак. — За все разы, когда мы занимались бейсболом и всем прочим. Пока я тебя подбадривал и все прочее… пока в воскресной школе учил Доброй книге.

— Ковыляй отсюда, мужик. Вали!

Пиджак надул щеки и издал долгий, затяжной вздох.

— Ладненько, — сказал он. — Только еще одно. И я пойду.

Старик прошаркал к двери, высунулся в коридор, посмотрел по сторонам, потом плотно прикрыл дверь. Прошаркал обратно к койке и навис над Димсом, чтобы прошептать что-то на ухо.

— Иди ты на… — сорвался Димс.

И тут Пиджак на него набросился. Старик быстро поднял колено, прижал здоровую правую руку Димса к его же телу, а своей правой схватил куклу с койки и ткнул в лицо Димса.

Прижатый Димс не мог пошевелиться. Почувствовал, как ему внезапно перекрыли кислород. Голову сдавило, как в тисках. Пиджак держал крепко, навалился, пока Димс бился, панически хватая воздух. Пиджак заговорил размеренно и спокойно:

— Так со мной делал папаша, когда я был совсем малой. Говорил, так я вырасту большой и сильный. Темный он был человек, мой папаша. Злой как черт. Но как зайдет речь о белом человеке, он трусил. Однажды он купил мула у белого. Оказалось, мул больной. Но белый сказал, что мул не умрет, потому что так ему приказал он, белый человек. И знаешь, что случилось?

Димс в панике боролся, силился вдохнуть. И не мог.

— Папаша ему поверил. Привел мула домой. И так же верно, как то, что мы тут в палате, мул издох. Я говорил ему не покупать, да он не слушал.

Пиджак почувствовал, что на миг сопротивление Димса выросло, и тогда сильнее надавил куклой-подушкой и продолжал говорить голосом тихим, убедительным и пугающе спокойным:

— Понимаешь, папаша думал, что я умен себе же во вред. Верил, будто мне будет горе от ума. Поэтому давил подушкой, чтобы придушить разум. Хотел власти над моим разумом и телом. Он вел себя так же, как всякий алчущий власти белый человек, какого я знал.

Пиджак налег подушкой на лицо Димса и почувствовал, что тот теперь отчаянно старается; Димс изгибал спину, пытаясь выжить. Но Пиджак не отпускал, нажимал еще сильнее, чем раньше; продолжал говорить:

— Но, с другой стороны, не могу по справедливости сказать, что если бы цветной получил власть, то не стал бы таким же, как белый.

Теперь он чувствовал, что трепыхание Димса стало бешеным, лепет под куклой-подушкой напоминал кошачье мяуканье, долгое «га-га», будто удушенное блеянье козы, а затем неистовые кувыркания Димса замедлились и голос ослаб, но Пиджак все продолжал давить и спокойно рассказывать:

— Видишь ли, Димс, в те времена все уже было предрешено за тебя. Оставалось подчиняться. Хоть ты даже не знал, что подчиняешься. Даже не знал, что бывает как-то иначе. Ни о чем не задумывался. Тебя как в колею ставили. Даже в голову не придет поступать не так, как велят. Я никогда не спрашивал, почему что-то делаю или не делаю. Просто делал как велят. И когда папаша поступал со мной так, я не видел в этом дурного. Значит, так в мире заведено.

Сопротивление Димса затихло. Он сдался.

Пиджак отпустил подушку, и Димс втянул воздух в легкие с таким звуком, будто заводится машина: долгое громкое тарахтенье, а потом несколько захлебывающихся вздохов. Димс, едва ли в сознании, пытался отвернуться, но не мог, потому что Пиджак еще прижимал его голову одной могучей рукой, а из второй не выпускал куклу-подушку.

Потом все прошло, и Пиджак небрежно бросил куклу на пол, встал, убирая колено с правой руки Димса.

— Все понял? — спросил он.

Но Димс не понял. Он все еще хватал ртом воздух и силился остаться в сознании. Хотел дотянуться до кнопки вызова медсестры, но здоровая рука, правая, будто отмерзла после того, как ее раздавил Пиджак. В сломанной левой ревела боль. Шум в ушах напоминал визгливое жужжание. С огромным усилием он дернулся правой рукой к кнопке вызова, но Пиджак шлепнул по ней и внезапно схватил Димса за больничный халат — руками твердыми, жилистыми после семи десятилетий прополки трав, копания канав, высадки саженцев, открывания бутылок, выдергивания унитазов, сжимания пассатижей, таскания стальных балок и погона мулов. Эти руки вскинули Димса в почти сидячее положение твердой, цепкой хваткой, как стальными клещами, да с такой силой, что он взвизгнул, и теперь Димс увидел Пиджака в каких-то сантиметрах от своего лица. И здесь, вплотную, разглядел в лице старика то же, что почувствовал в потемках гавани, когда старик тащил его к жизни: силу, любовь, упорство, умиротворенность, терпение, и на сей раз — что-то новое, чего он никогда не видел за все годы знакомства со старым Пиджаком, пьяным разгильдяем из Коз-Хаусес: всеохватную, неудержимую ярость.

— Теперь я понял, почему тогда хотел тебя убить, — сказал Пиджак. — Потому что твои родные выбрали для тебя неправедную жизнь. Я не хочу, чтобы ты закончил так же, как я или моя Хетти, утопившаяся с тоски. У меня уж пошли последние октябри жизни, мальчишка. Апрелей мне больше не светит. Так мне и надо, старому пьянице, — и тебе так и надо: умереть хорошим парнем, сильным, красивым и мозговитым, каким я тебя помню. Лучшим подающим в мире. Мальчишкой, способным пробить мячом путь на свободу из выгребной ямы, где нам приходится жить. Лучше помнить тебя таким, чем куском мусора, которым ты стал. Хорошая мечта. Старый пьяница вроде меня заслуживает такую мечту на излете своих дней. Потому что всю доброту в своей жизни я растратил так давно, что уже и забыл.

Он отпустил Димса и швырнул обратно на койку с такой силой, что его голова стукнулась об изголовье и Димс чуть снова не лишился сознания.

— Больше ко мне не подходи, — сказал Пиджак. — Подойдешь — умертвлю тебя на месте.

24. Сестра Пол

Марджори Дилэни, молодая ирландо-американка, работавшая на стойке в доме престарелых имени Брюстера в Бенсонхерсте, привыкла к разнообразию странных посетителей с дурацкими вопросами. Палитра из родителей, детей, родственников и старых друзей, заходивших в вестибюль, думая проникнуть в комнаты, а иногда и в карманы постоянных обитателей дома — престарелых, умирающих и без пяти минут мертвых, — варьировала от гангстеров до жалких нищих или бездомных детей. Марджори научилась относиться к этому с благодушием и немалой долей сострадания вопреки всему тому, на что насмотрелась. Но даже после трех лет на должности она оказалась не готова к престарелому черному джентльмену неприглядного вида, когда в тот день тот ворвался к ней в голубой форме нью-йоркского жилищного хозяйства.

На его лице застыла кривая усмешка. Казалось, он с трудом передвигал ноги. Обильно потел. Выглядел он, думала она, совершенно спятившим. Если бы не форма, она бы сразу попросила Мэла — охранника, который сидел возле двери и целыми днями либо читал «Дейли ньюс», либо дремал, — выставить старика восвояси. Но в жилхозяйстве работал ее дядя, и у него там были цветные друзья, так что она подпустила пришельца к стойке. Тот не торопился, сперва окинул взглядом вестибюль и, видимо, впечатлился.

— Я тут ищу сестру Пол, — пробормотал он.

— Как ее зовут?

— Пол, — сказал Пиджак. Он навалился на стойку для опоры. Голова раскалывалась от боли — это было необычно. Еще он выбился из сил — тоже необычно. Он не брал в рот ни капли с тех пор, как поговорил с Хетти четырнадцать часов назад — хотя казалось, что четырнадцать лет. Эффект воздержания был огромным. Он ослабел и не находил себе места, мучился животом и трясся, словно падал в кошмаре с утеса и завис в воздухе, все кувыркался и кувыркался — никакого дна, только падение вверх тормашками. Он пришел сюда сразу от Димса и Сосиски в больнице и не мог вспомнить, ни что им говорил, ни даже как добрался. Дом престарелых находился в пятнадцати кварталах от больницы, в близлежащем Боро-Парке. Обычно такое расстояние Пиджак преодолевал не моргнув и глазом. Но на сей раз пришлось несколько раз останавливаться — и чтобы отдохнуть, и чтобы спросить дорогу. В последний раз он спросил, стоя прямо перед нужным местом, причем белого мужчину, который просто показал Пиджаку за плечо, ругнулся под нос и ушел. Теперь же за стойкой перед ним предстала белая девушка с точно таким же выражением лица, как у сотрудников офиса соцслужбы в центре Бруклина, куда он ходил по поводу пенсии покойной жены. Тот же вид, раздраженные вопросы, нетерпение, требования документов со странными названиями, которых он в жизни не слышал, в окошко суют формы с заголовками, какие он не мог ни прочитать, ни понять; формы заявок, где требовались списки, даты рождения и еще больше бумажек, а отдельные формы требовали заполнить другие формы, и все казалось таким сложным, что могли бы уж сразу печатать на греческом, и весь сонм названий, стоило клеркам их произнести, растворялся в воздухе. Пиджак начисто забывал, что такое «Формальный список мест работы в течение жизни», как только эти слова слетали с губ клерка, а также куда с этим идти и зачем оно нужно, а значит, когда он выходил из дверей соцслужбы, на ходу бросая бумажки в урну, то был настолько обескуражен, что изо всех сил старался забыть произошедшее, а значит, все равно что и не приходил.

Сейчас он как будто снова оказался там.

— Это имя или фамилия? — уточнила Марджори за стойкой.

— Сестра Пол? Это имя.

— Разве это не мужское имя?

— Это не он. Это она.

Марджори усмехнулась.

— Женщина по имени Пол.

— Ну, никакого другого ее имени я в свое время не знал.

Марджори быстро пробежалась по списку имен на стойке.

— Здесь нет женщины по имени Пол.

— Я уверен, что она здесь. Пол. Сестра Пол.

— Во-первых, сэр, как я уже сказала, это мужское имя.

Пиджак, обливаясь потом, чувствовал слабость и раздражение. Он оглянулся через плечо и заметил на посту около двери беловолосого охранника. Охранник сложил газету. Второй раз Пиджака посетило необычное чувство: гнев, снова пересиленный страхом и уже вполне обычным ощущением полного непонимания и беспомощности. Ему не нравилось удаляться от Коз-Хаусес. Здесь, в Нью-Йорке, могло случиться что угодно.

Он повернулся обратно к Марджори.

— Мисс, на свете бывают женщины с мужскими именами.

— Да что вы, — сказала она, и ее усмешка стала шире.

— В прошлую среду сам видел, как женщина с мужским именем взяла на мушку трех мужиков. Одного насмерть убила, ей-богу. Вот ее звали Гарольдин. Злая не хуже мужика. Еще и красивая, как павлин со всеми перьями. Не человек, а зло, мужчина и женщина в одном флаконе. А имя — это ерунда.

Марджори подняла взгляд и увидела, как к ним подходит охранник Мэл.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

Пиджак увидел охранника и понял свою ошибку. Вот сейчас белые начнут подсчитывать пальцы на руках да ногах. В голове колотило так, что перед глазами плавали пятна. Он обратился к охраннику.

— Я пришел к сестре Пол, — сказал он. — Она из церкви.

— Откуда?

— Я не знаю, где ее родина.

— Родина? Она американка?

— А как же!

— Откуда вы ее знаете?

— А откуда люди друг друга знают? Где-то встречаются. Она из церкви.

— Какой церкви?

— Церковь Пять Концов. Я там дьякон.

— Вот как?

Пиджак терял терпение.

— Она каждую неделю шлет туда деньги в письмах! Кто станет слать письма каждую неделю? Даже счета за электричество не приходят каждую неделю!

Охранник посмотрел на него задумчиво.

— Сколько именно денег? — спросил он.

Пиджак чувствовал, как его гнев обрастает новыми, оголенными, ледяными гранями, каких он никогда еще не чувствовал. Он разговаривал с белым так, как не говорил с белыми ни разу за всю свою жизнь.

— Мистер, мне семьдесят один год. И если только я не Рэй Чарльз, вы от меня не намного отстаете. Вот эта барышня, — он показал на Марджори, — не верит ни единому моему слову. Ей простительно, ведь она молодая и привилегированная, а молодежь верит, что у них есть все права да моджо, и она наверняка жизнь прожила, пока под нее все стелились и говорили то, что ей хочется услышать, а не то, что ей услышать стоило бы. Я-то не против. Если кто-то слышит песню и ничего, кроме одной этой песни, не знает, — ну, что уж тут поделаешь. Но вы-то одних со мной лет. И вы должны ясно видеть, что человек моего возраста, за весь день не сделавший ни глотка, заслужил какое-никакое уважение — а то и леденец-другой — за то, что еще слышит, как у него бьется сердце, за то, что все это время не лепечет бред, хоть я сейчас так жажду любой паленки, что готов верблюда доить за каплю «Эверклира» или даже водки, которую на дух не переношу. Четыре доллара и тринадцать центов, кстати говоря, шлет она в церковь каждую неделю, если так уж хотите знать. Хотя мне знать не положено, потому как это для церкви. А я всего лишь дьякон. Я не казначей.

К его удивлению, белый охранник сочувственно кивнул и спросил:

— Ты давно уже сухой?

— С день будет, более-менее.

Охранник тихо присвистнул.

— Ее комната вон там, — сказал он, указывая на длинный коридор за стойкой. — Номер сто пятьдесят три.

Пиджак двинулся по коридору, потом в раздражении обернулся и буркнул:

— Вам-то какое дело, сколько она жертвует Богу?

Старый охранник ответил робко:

— Это я хожу на почту и отправляю денежный перевод, — ответил он.

— Каждую неделю?

Старик пожал плечами.

— Мне полезно двигаться. Если засижусь на одном месте, мне тут комнату предложат.

Пиджак, все еще ворча, коснулся края шляпы и направился мимо стойки по коридору под взглядами молодой секретарши и охранника Мэла.

— Это что вообще было? — спросила Марджори.

Мэл смотрел Пиджаку в спину, как тот ковылял по коридору, остановился, поправил одежду, обмахнул рукава и пошкандыбал дальше.

— Единственная разница между ним и мной, — сказал Мэл, — это двести сорок три дня.

* * *

Пиджак, уже весь в поту, чуть ли не в бреду, поплывший и ослабевший, вошел в комнату 153 и не обнаружил там ни единой человеческой души. Взамен он столкнулся с грифом-индейкой в инвалидной коляске, сидящим в углу, лицом к стене, с клубком шерсти в руках. Пташка услышала, как он вошел, и заговорила, не оборачиваясь:

— Где мой сыр?

Только тогда пташка развернула к нему коляску.

Целую минуту Пиджак осмыслял, что создание у него перед глазами — человеческое существо ста четырех лет от роду. Женщина почти полностью облысела. Мышцы лица обмякли, создавая впечатление, будто щеки, губы и мешки под глазами тянет к земле какая-то магнетическая сила. Рот сполз почти на подбородок, уголки опустились, придавая лицу выражение вечного недовольства. Те волосы, что остались, напоминали яичницу в виде ниток, торчали дикими клоками и прядками, словно у взвинченного, измученного, древнего, испуганного профессора. Из-под накрывавшего одеяла виднелся подол халата, голые ноги были всунуты в тапочки на два размера больше. Была она такой крошечной, что занимала только треть коляски, и притом сгорбилась, изогнулась в форме вопросительного знака.

Он не помнил сестру Пол отчетливо. В годы, когда она еще служила в церкви до того, как переехать в дом престарелых, он слишком много закладывал за воротник. Ушла она раньше, чем его рукоположили и спасли. Да и без того он ее не видел почти двадцать лет, а если бы и видел, то все равно обнаружил бы, что для всех, кто не знал ее близко, она практически неузнаваема.

Сперва Пиджак покачивался, пережидая головокружение и надеясь, что не потеряет сознание. Его чуть не опрокинула навзничь внезапная жажда. С другой стороны от ее кровати он увидел графин с водой. Показал на него и спросил: «Можно?» Не дожидаясь ответа, поплелся, схватил и сделал короткий глоток прямо из горла, потом понял, насколько изнемогает, и выхлебал до дна. Закончив, грохнул графином о тумбочку, пытаясь отдышаться, затем громко рыгнул. Полегчало.

Он снова взглянул на нее, стараясь не таращиться.

— А ты тот еще фрукт, — сказала она.

— Чего?

— Сынок, ты впрямь очевидец кошмара. Страшный — хоть святых выноси.

— Не всем же быть красивыми, — пробурчал он.

— Ну, ты точно не самоцвет, сынок. У тебя лицо в самый раз для рекламы плавок.

— Мне семьдесят один, сестра Пол. В сравнении с вами я еще цыпленок. Что-то не вижу, чтобы ради вас тут ухажеры кульбиты выделывали. Уж хотя бы у меня на лице нет столько морщин, что их и десять дней дождя не напоят.

Она прожгла его пристальным взглядом — глаза как уголья, — и на миг Пиджака посетила устрашающая мысль, что старая карга превратится в ведьму и наведет на него моджо, жуткую порчу. Взамен она запрокинула голову и расхохоталась, раскрыв рот, полный десен, с одним-единственным желтым зубом, торчащим, как шарик масла на тарелке. Ее завывания и карканье напоминали козлиное блеяние.

— Немудрено, что Хетти тебя терпела! — прогоготала она.

— Так вы знали мою Хетти?

Не сразу она пришла в себя, пожевала пустыми челюстями и хохотнула:

— А то, сынок.

— Мне о вас она никогда не рассказывала.

— А на кой черт? Все едино ты был пьянь и нисколько не слушал. У тебя в голове ничегошеньки не держалось. Небось, и меня не помнишь.

— Чуть-чуть…

— Угу. Меня мужики зазывали в постель на восьми языках. Где уж теперь. Все еще пьешь?

— Нет, с тех пор как увидел… нет, сейчас нет.

— А судя по виду, хотелось бы. Небось, хотелось бы.

— Еще как. Но я стараюсь… э-э… да не. Обойдусь.

— Что ж, устраивайся поудобней, мистер, и я тебе нарассказываю такое, что любому выпить захочется. А как закончу, там уж иди и делай что пожелаешь. Но сперва — где мой сыр?

— Чего?

— Сыр.

— Нет у меня никакого сыра.

— Тогда об этом расскажу вперед всего, — ответила она, — потому как все связано. Расскажу только раз. Но чтобы духу твоего тут не было, коли не принесешь мой сыр.

* * *

Когда сестра Пол попросила подкатить ее к окну, где они оба могли видеть солнечный свет, Пиджак спокойно сел рядом, потирая подбородок и делая глубокие вдохи. Стоило по ее просьбе поставить коляску на тормоз и подтянуть к окну свой стул, как она начала:

— Мы все друг друга знали. Хетти, я, мой супруг, моя дочурка Эди, родители сестры Го — к слову, тетушка и дядюшка Кузин. Нанетт и Сладкой Кукурузы. И, конечно, твой приятель Руфус. Все мы приехали из разных концов Юга в одно и то же время. Хетти и Руфус были младше всех. Мы с моим мужем — старше. Мы последовали за Эди, которая забрала нас с Юга. Мы с супругом завели церквушку у меня в гостиной. Потом набралась община, и немного погодя вскладчину мы скопили достаточно, чтобы прикупить клочок земли у самых Коз-Хаусес. Тогда земля стоила дешево. Так и начались Пять Концов. Так оно все началось.

Понимаешь ли, в сороковых, когда появились мы, Коз был сплошь итальянским. Жилпроект отгрохали для итальянцев, чтоб они разгружали корабли в гавани. Когда мы приехали, там уже все умерло. Корабли ушли. Доки закрылись, а нас итальянцы не больно жаловали. Факт: нельзя было и пройти до центра по Сильвер-стрит. Либо садись на автобус или в метро, либо лови машину — своей ни у кого не было, — либо бегом беги. На Сильвер-стрит не выходили, коли зубы дороги, только когда час совсем поздний и денег на автобус нет.

Ну, нам-то хоть бы хны. На Юге приходилось и хужее. Сама я думала об итальянцах не больше, чем когда глядела на птичку, что крошки клюет.

По будням я работала у белой дамы на Коббл-Хилл. Однажды она устроила у себя прием, и я заработалась допоздна. Ну, холодно было, автобусы ходили редко, и домой я отправилась на своих двоих. Так случалось иногда в позднее время. По Сильвер-стрит я не пошла. Все больше окраиной. Спустилась по всей Ван-Марл, а как дошла до Слэг-стрит, повернула и шла домой вдоль гавани, где стоят заводы. Таким путем цветные добирались домой поздними вечерами.

Вот шла я той ночью по Ван-Марл — небось, как раз часа в три утра — и тут увидала за два или где-то три квартала, как бегут на меня два мужика. Белые. Очертя голову. Прямиком на меня. Один за другим.

Ну, я цветная, на улице темно, и я знаю: как паутинка ни совьется, а всех собак повесят на меня. Спряталась в подъезде и поджидала. Они пробежали прямо мимо меня. Первый — опрометью, а за ним второй не отстает. И вот тот-то второй — коп.

Когда они добрались до угла Ван-Марл и Слэг, первый останавливается на перекрестке, повертается и достает пистолет против второго, полицейского. Подловил его. Того гляди, снес бы копу голову.

И подумай ты, откуда ни возьмись принесся грузовик — и бум! Снес того малого на перекрестке. Хорошенько расплющил. Умертвил на месте. Тогда грузовик остановился, и все затихло.

Коп выбежал на улицу, смотрит на того с пистолетом. Он мертвее, чем вчерашнее спагетти. Тогда коп идет к водителю. Я слышу, как водитель ему: «Я никого не видел». Тогда коп говорит водителю: «Не уезжай. Я пошел звонить». Побежал в телефонную будку для полиции, за подмогой. Забежал за угол и пропал из виду.

Ну, тут мне пришло время уходить. Я давай из подъезда и ходу по тротуару мимо грузовика. Семеню себе, а тут малый из-за руля меня окрикивает: «Помогите, пожалуйста».

Я хотела идти дальше. Перепугалась. Это же не мое дело. Вот и прошла еще пару шагов. Но малый за рулем все умолял. Говорил «пожалуйста, пожалуйста, помогите», — не унимался.

Ну, видать, услышала я тогда Господа: «Иди и помоги ему. Вдруг он раненый или ушибленный». Тогда я подхожу к водителю и говорю: «Вы там ушиблены?»

Он оказался итальянец. Говорил с таким акцентом, что один дьявол разберет. Но суть его слов была такова: «У меня беда».

Я ему: «Вы ничего плохого не сделали. Тот субчик сам под колеса сиганул. Я все видела».

Он мне: «Не в том беда. Мне надо перегнать этот грузовик до дома. Я дам вам сотню долларов, ежели его перегоните».

Тут сестра Пол замолкла и пожала плечами, словно извинялась за нелепую неурядицу, в которую влипла. Затем возраст взял свое, и она зевнула, но продолжила:

— Я всего лишь деревенская бабка. В городе долго не жила. Но неприятности чуяла. И сказала: «Вы уж езжайте себе, мистер. Я в ваши дела не лезу. Я ничего не видела. Иду себе домой в Коз-Хаусес, где проживаю. Всего вам хорошего».

Ну, я отворачиваюсь, а он все умоляет. Никак не пускал. Открывает дверцу и говорит: «Гляньте мне на ногу. Сломана».

Гляжу я. По всему видать, так он втопил педаль, что каким-то манером сломал себе правую ногу. Вся была перекошенная. И тогда он поднимает рукой левую ногу и показывает мне. Левую-то, что на сцеплении, ему вовсе рукой ворочать приходилось. Она была хромая. Он мне говорит: «У меня был инфаркт. Слушается только один бок. Не осталось ног, чтоб водить».

Я ему: «Ну, я вам своих ног одолжить никак не могу, мистер. Это божье дело — давать человеку ноги».

Он мне: «Пожалуйста. У меня жена и сын. Я вам дам сто долларов. Вам что, не нужно сто долларов?»

«Еще как надо, — говорю. — Но мне и на свободе хорошо. Вдобавок я стара. Я ничего быстрее мула водить не умею, мистер. В жизни не садилась в машину или грузовик».

Так уж он меня умолял да заклинал, Господи, что я и не знала, куда себя деть. Он был итальянец и на вид честный, хоть я только через слово понимала, что он говорил. Но он гнул свое: «Дам вам сотню долларов. Поведем грузовик вместе. Пожалуйста. На сей раз мне впаяют двадцать пять лет. У меня сын. Я и так его толком не видел».

Ну, моему папе дали срок, когда я была еще кнопкой. Он сел за то, что пытался собрать профсоюз издольщиков на моей родине в Алабаме. Я знаю, каково оно, расти без папы, когда он нужен. И все же не хотелось соглашаться. Я и так влезла одной ногой во все это уж тем, что беседовала с ним в три утра. Но я обратилась к Богу и услыхала, как Его глас велит: «Я буду хранить тебя в Своей ладони».

Я сказала: «Так и быть, мистер. Помогу я вам. Но денег не возьму. Если я и попаду в тюрьму, то уж лучше за то, что мне велел сделать Господь».

Ну, с божьей милостью как-то я этот грузовик сдвинула. Мой супруг, преподобный Чиксо, работал дальнобойщиком, и в Алабаме я часто видела, как он водит грузовик, вот и жала педали и вертела баранкой туда-сюда, как мне велел белый, а он сменял передачи, и эта штуковина у нас дергалась да ревела несколько кварталов, и недалеко, на Сильвер-стрит, он повернул ключ, заглушил мотор, и я помогла ему войти в дом. Там ждал другой итальянец, вышел, стал спрашивать: «Где ты был?» — и побег к грузовику, а потом из дома выбег второй, и они увезли грузовик, и больше я его не видела. Меж тем я помогла калеке добраться до порога. Здоровую ногу ему напрочь перекосило. Скверно ему тогда досталось.

Спустилась его жена, и он ей говорит: «Дай этой женщине сто долларов».

Я говорю: «Мне ваши деньги не нужны, мистер. Я иду домой. Я ничего не видела».

А он мне: «Что я могу для тебя сделать? Должен же я что-то сделать».

Я ему: «Ничего вы не должны. Я поступила, как велел Господь. Я сперва помолилась, и Господь сказал, что будет хранить меня в Своей ладони. Надеюсь, вас Он тоже хранит. И вашу жену. Просто, пожалуйста, никому не рассказывайте, что я сделала, — даже моему мужу, ежели встретите, а то живу я в Коз-Хаусес, и повстречать вы его можете, пока он проповедует на улицах». И на том ушла. Его жена мне и полсловечка не сказала. Ни слова. А если и сказала, я запамятовала. Просто ушла.

Ну, больше я его не видела, пока мы не взялись возводить церковь. Дело в том, что никто не хотел продавать нам землю. Денег мы скопили, всей церковью, но итальянцы и духу нашего там не желали. Всякий раз, как мы думали купить какое-нибудь здание, смотрели тут и там в газете и звонили, нам отвечали, что оно на продажу, а как видели нас вживую, заявляли: «Нет, мы передумали. Оно не на продажу». И штука-то в том, что доки закрывались, а итальянцы разъезжались кто куда. Но нам все равно ни в какую не продавали. Каждый сбывал с рук что мог, только дьявол денежки считал. Но наши доллары им были не по нутру. Ну, мы все спрашивали, спрашивали, и наконец кто-то сказал: «На Сильвер-стрит живет один, землю продает. Сидит в доке, в старом вагоне». И вот мы с супругом пошли и постучались. И кто же нам открыл, как не тот самый парень.

Я чуть там и не упала. Не сказала ни полсловечка. Вела себя так, будто впервые его вижу. И он тоже. Шуму не поднимал. Сказал моему супругу: «Я продаю вон тот участок. В одном краю участка я строю себе склад. А на другом можете построить свою церковь».

Вот так-то Пять Концов туда и попали.

Пиджак слушал так внимательно, что даже прищурился.

— Вы еще помните имя того малого? — спросил он.

Сестра Пол сделала неглубокий вздох и откинулась на коляске.

— Еще бы не помнить. Один из самых славных людей, что я знавала. Старик Гвидо Элефанти.

— Слон?

— Нет. Папаша Слона.

* * *

У Пиджака снова пересохло в горле. Он встал со стула у окна, взял пустой графин, снова наполнил его в туалете, выпил, затем вернулся и уселся.

— Скажу как есть, если бы все это говорили не вы, я бы заявил, что вы мне голову морочите. Ничего чуднее в жизни не слыхал.

— Это все святая истина. Да я еще не закончила. Старик Гвидо не только уступил нам участок за шестьсот долларов. Ни один банк не дал бы нам залог. И мы расплачивались с ним в рассрочку. Заняли участок, не задолжав ни пенни никакому банку. Отдали ему четыреста долларов и принялись рыть: мы с супругом работали по чуть-чуть, но большей частью это все моя Эди, Руфус и Хетти. Родители сестры Го и родители Кузин — они появились позже. Спервоначалу были только мы. Мы бы так не уехали далеко. У нас не было ни машин, ни денег на них. Рыли лопатой. Делали что могли.

Однажды днем мистер Гвидо увидел, как мы копаем, и прибыл на здоровенном экскаваторе, и вырыл весь котлован. Управился в три дня. Ни полсловечка не сказал. Он говорил мало. Со всеми, кроме меня, да и на меня слов не тратил. Но мы были ему благодарны.

Как мы начали ставить стены из шлакоблока, он снова заглянул, отвел меня в сторонку и сказал: «Я хочу отплатить за то, что ты сделала».

Ну я ему: «Так уже. Мы строим церковь».

А он мне: «Вы платите за эту церковь в рассрочку. А я даром отдам землю, если позволите оставить внутри церкви подарок».

Я ему: «Не надо. В свое время мы расплатимся».

Он мне: «Ни к чему. Я так отдам. Хотите, сожгите расписку на месте».

Я ему: «Так, у меня и в мыслях нет жечь никакие расписки, мистер Гвидо. С нас причитается еще пятьсот шестьдесят долларов без процентов. С годами все отдадим честь по чести».

А он мне: «Нет у меня годов. Я прямо сейчас разорву договор о рассрочке, если позволите нарисовать кое-что красивое на задней стене».

Я ему: «А вы спасены Иисусом?»

Тут он растерялся. Сказал: «Врать не буду. Не спасен. Но один мой друг верует. Я должен для него кое-что сберечь. Дал ему слово, что кое-что для него сохраню. И планирую это слово сдержать. Я хочу, чтобы на задней стене церкви написали картину, чтоб он ее мог увидеть и, когда придет к этой церкви — или его дети, или дети его детей, — они посмотрели и поняли, что это от меня и что я свое слово сдержал». Гвидо сказал, об этом никто не прознает, кроме нас — меня да него.

Ну, мы обмозговали это с моим супругом, потому как он был пастор церкви. Он пытался сам побеседовать со стариком Гвидо, но итальянец ему и слова не ответил. Ни словечка ни моему супругу, ни кому другому в Пяти Концах. Я еще видела, как он толковал со стройинспектором, который приезжал и заявлял, дескать, когда начнете строить, вам надо сделать то-то и то-то. Не знаю, о чем шла речь, но с инспектором потолковать надо было обязательно, потому что одной хотелкой в Нью-Йорке ничего не построить, даже в те деньки. Требовалось получить добро от города. Ну, мистер Гвидо с ним потолковал. Но сколько я знаю, он ни слова не тратил ни на одного цветного, кроме меня. Наконец мой супруг решил: «Если согласна ты, то согласен и я, раз он говорит только с тобой».

И я пошла к мистеру Элефанти и сказала: «Ладно, делайте что хотите».

Через пару дней он приходит с тремя своими итальянцами, и они принимаются за работу — громоздить блоки. Они свое дело знали, так что мы им не мешали, а сами трудились внутри. Настелили пол и закончили кровлю. Так оно и шло. Они работали снаружи. Мы работали внутри. Цветные и белые вместе.

Когда люди мистера Элефанти подняли стены до пояса, он подошел ко мне на обеденном перерыве… — Она осеклась и поправилась: — Ну, не так. Это я подошла к нему. Видишь ли, в те времена в перерыв на обед итальянцы шли своей дорогой домой, а цветные — своей. Но я всегда что-нибудь сготавливала мистеру Гвидо, потому что ел он мало, и приносила ему на несколько минут пораньше, потому что он на обед почти не отрывался. Однажды я пришла к нему пораньше и, как обычно, застала за работой, он ставил заднюю стену. Когда я подошла, он спросил: «Ты одна?»

Я сказала: «Просто занесла обеденный харч, потому как знаю, что вы не едите».

Он огляделся, посмотрел, чтобы никого рядом не было, а потом сказал: «Я хочу тебе кое-что показать. Это талисман на удачу».

Достает, значит, металлическую коробочку и открывает. Говорит: «Вот на что куплена ваша церковная земля».

— И что это было? — спросил Пиджак.

— Ерундистика, — сказала сестра Пол. — Точь-в-точь кусок мыла в виде толстушки. Цвета старой духовой трубы. Цветная дамочка, вот что это такое было. Закрывает он это мыло в коробочке, ставит коробочку в полость блока, мажет бетоном да известкой, приделывает что-то снизу, чтоб оно лежало на месте, и поверх ставит другой блок. Один от другого не отличить.

Тогда он мне и говорит: «Об этом знаешь только ты. Даже моя жена не знает».

Я ему: «Почему вы мне доверяете?»

А он: «Тому, кто доверяет сам, доверять можно».

Я ему: «Ну, мне неинтересно, где вы храните свое мыло, мистер Гвидо. Я свое держу в ванной. Но вы человек взрослый, и это мыло ваше. Тут от него толку не будет, но, видать, у вас дома еще есть».

Уверена, это тот редкий случай, когда я видела, что он смеется. Он, видишь ли, был серьезный человек.

Когда его люди вернулись с обеда, они достроили стену еще до исхода дня. На другой день с ним пришел еще один итальянский субчик, с черно-белой фотографией картины. Он ее называл «Джелл-О», как желе, или как-то в этом роде. Тот субчик перенес картину в точности прямо на заднюю стену церкви. Ушло у него на это два дня. В первый день он обвел и закрасил большой круг. Очертил круг работ, так сказать. Во второй — нарисовал в середке Иисуса в хламиде, с расставленными руками. Ладони касались этого самого круга. Одна ладонь Иисуса, левая, легла прямо на бетонный блок, где есть то мыло. Прям поверх него.

Она остановилась и кивнула.

— И эта штуковина там по сей день.

— Вы уверены? — спросил Пиджак.

— Как в том, что здесь сижу. Если только все здание не рассыпалось в пыль. Затем они закончили с внешними стенами, помогли доделать внутри, полы и все прочее. А под конец вернулся тот же художник и написал на задней стене буквы над головой Иисуса: «Пусть Господь хранит тебя в Своей ладони». Глаз не оторвать.

Закончив свою историю, она зевнула.

— Так церковь и получила свой девиз.

Пиджак в недоумении поскреб подбородок.

— Но про сыр-то вы мне не рассказали, — заметил он.

— А что с ним? Все я рассказала.

— Вовсе нет.

— Про грузовик же рассказала?

— А при чем тут грузовик?

Она покачала головой.

— Сынок, ты такой старый, что у тебя мозг усох до размера зрелой горошины. Что перевозит грузовик? Грузовик, который я вела для мистера Гвидо, был доверху забит сыром. Краденым, чай. Как мы открыли двери церкви, так не прошло и пяти минут, а старик Гвидо начал присылать мне этот сыр. После того как я разрешила ему сунуть в стену ту мыльницу с цветной куколкой на удачу, я уже не могла его обидеть. Много раз просила, чтоб он прекратил слать сыр, ведь он был хороший. Дорогой. Не по ранжиру для нашей церквушки. Но он ответил: «Хочу и шлю. Людям нужно есть». Вот немного погодя я и попросила слать сыр в семнадцатый корпус в Козе, потому что в то время корпус достался Сосиске, а Сосиска честный, и я знала, что он будет раздавать сыр тем в Козе, кому он нужен. Мистер Гвидо слал этот сыр год за годом. Даже после его смерти он все приходил. Когда я попала в этот дом для стариков, он все еще шел. И приходит по сей день.

— И кто же шлет его теперь?

— Иисус, — сказала она.

— Иди ты! — шикнул Пиджак. — Заговорила как Хетти. Сыр должен приходить откуда-то!

Сестра Пол пожала плечами.

— Бытие, двадцать семь, двадцать восемь, гласит: «Да даст тебе Бог от росы небесной и от тука земли, и множество хлеба и вина».

— Но это сыр.

— Сынок, благословение находит тех, кто в нем нуждается. Неважно, в каком виде. Главное, что находит.

25. Делать

Мечта была настолько живой — а сколько из них оказались мертвыми еще до рождения, — что временами Элефанти почти приходилось сдерживаться, чтобы не воспарить от одной мысли о ней. Размышляя, он крепко сжимал руль своего «линкольна». Рядом молча ехала Мелисса, дочь Губернатора. Было четыре утра. Он был счастлив. Не столько оттого, что Мелисса приняла его приглашение «узнать о делах отца», сколько из-за того, как она справлялась с собственными делами — и его.

Таких людей он еще не встречал. Она была, как выражаются итальянцы, stellina — звезда, самая прекрасная. Сперва казалась застенчивой и робкой, что он уже видел. Но под сдержанностью скрывались решительность манер, твердость, выдававшая непоколебимую уверенность в себе и вызывавшая доверие. За недели их свиданий он видел, как она обращается с работниками в кафе и пекарне, как решает важные проблемы так, чтобы люди не почувствовали себя дураками, как вежливо разговаривает, выказывает уважение и почтение к пожилым в общем и старому дьякону в частности — выпивохе, который работал у его матери и с кем она наконец познакомилась всего месяц назад. Она не называла его «цветным» или «негром». Она называла его «мистером» или «афроамериканцем» — это, на вкус Элефанти, звучало опасно, странно, чуждо. Что-то от хиппи. Это напоминало о Банче Муне, цветном ублюдке. До него доходили слухи, что Пек расправился с Банчем — и жестко. Теперь опасность была повсюду, стреляли белые, черные, латиносы, ирландские копы, итальянские семьи, наркоторговцы. Это не прекратится. И все же, несмотря на мрачные дни впереди, он чувствовал, что движется к свету. К чудесной, лучезарной, роскошной, пробуждающей панораме того света, что может принести в жизнь одинокого человека любовь.

Романтика для них обоих оказалась неизведанной территорией. Пара обедов и торопливый ужин в бронксовской забегаловке переросли в долгие спокойные ужины в «Стейк-хаусе Питера Люгера» в Уильямсбурге, затем — в милые прогулки по Бруклинской эспланаде, пока кокон симпатии и желания распускался калейдоскопом сияющей, страстной, пышной любви.

И все же, думал он за рулем на шоссе Рузвельта, пока вдали уменьшался Крайслер-билдинг на Сорок второй улице, любить мужчину при свете дня, когда сияет солнышко и чувствуется обещание любви, — это одно. А гнать в жилпроект в Бруклине на его «линкольне», чтобы подобрать посреди ночи старого дьякона, — это совсем другое.

Об этом он размышлял, сворачивая в туннель Бэттери, где свет флуоресцентных потолочных ламп вспыхивал на лице Мелиссы, сидевшей рядом. До сих пор он всегда верил, что любовь приносит в жизнь мужчины только тревоги, страх и слабость, особенно в жизнь мужчины его профессии. Но Мелисса принесла отвагу, скромность и юмор в такие закоулки, о каких он и не подозревал. Раньше он никогда не сближался с женщиной, если не считать мать, но молчаливая искренность Мелиссы оказалась новым оружием. Она привлекала людей, обезоруживала их. Она находила друзей — а это тоже оружие. Он уже видел, как это подействовало на пожилую цветную по имени сестра Пол в доме престарелых в Бенсонхерсте.

Она благодарил Бога, что неделю назад взял с собой в дом престарелых Мелиссу. А ведь чуть не поехал один. Позвал в последний момент, чтобы продемонстрировать свою искренность и открытость. И с помощью Мелиссы дело обернулось в его пользу.

Старый дьякон заверил, что рассказал о нем сестре Пол все. Но стоило войти в комнату, как старушенция, сморщенная и закутанная в серое одеяло, встретила его malocchio — дурным глазом. Не повела и бровью на его приветствие и, не говоря не слова, вытянула старую лапу, показав на старую кофейную жестянку у кровати. Он ее подал. Она в нее сплюнула.

— Вылитый папаша, только толстый, — сказала она.

Он поставил стул рядом с ее коляской и сел лицом к ней, стараясь улыбаться. Мелисса примостилась на кровати у него за спиной.

— Я ел больше арахиса. — Он пытался пошутить, чтобы разрядить обстановку.

Она отмахнулась древней сморщенной рукой.

— Сколько помню, твой папочка арахис не ел. И не говорил больше четырех-пяти слов в день. А значит, ты не только толще, но и языком треплешь чаще.

Он почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Разве дьякон обо мне не предупреждал?

— Нечего тут дерзить и сочинять воздушные замки про старого дьякона! Ты делаешь?

— А?

— Ты делаешь?

— Что делаю?

— Я задала вопрос, мистер. Ты делаешь?

— Послушайте-ка, мисс…

— Не дерзи, — гаркнула она. — Я задаю вопрос. Да или нет. Ты делаешь?

Он поднял палец, чтобы что-то сказать, как-то ее замедлить.

— Я здесь только пото…

— Сунь этот палец себе в карман и послушай сам, сынок! Приперся без банки сардин, без гостинцев, без миски бобов, даже стакан воды не подашь тому, кто готов помочь тебе даром. И еще даже не знаешь, выбьешь десяточку или нет. Ты как почти все белые. Веришь, что заслуживаешь то, к чему никаким боком не относишься. У всего в мире есть своя цена, мистер. Так вот, теперь сила не на твоей стороне, сэр, ведь я всю свою жизнь прожила, а тебя в упор не знаю. Может, ты итальянец, раз пришел в костюме, угвазданном вином. А с другой стороны, можешь оказаться каким-нибудь пронырливым никчемным проходимцем, что только прикидывается сыном мистера Гвидо. Я не знаю, зачем ты вообще пришел, мистер. Я и дьякона-то как следует не знаю. Он ничего не рассказал о тебе толком. Как и многие мужчины, он не верит, что должен объясняться с женщинами, даже со своей женой, которая ему долгие годы жарила, парила и волосы вычесывала, пока он только по округе околачивался да глаза свои бесстыжие заливал. Я сто четыре полных раза обошла вокруг солнца — и никто мне ничего не объяснял. Я целую книгу могу написать о том, как не объясняют. Вот что значит быть старой цветной, сэр. И теперь я спрашиваю вновь. В последний раз — и если ты мне сейчас не угодишь, можешь сунуть свои топалки в «Хаш Паппи» вместе с четвертаком на удачу и валить отсюда. Ты делаешь?

Он обреченно моргнул и взглянул на Мелиссу, а та — слава богу — тихо произнесла:

— Миссис Пол, он делает.

Сушеное лицо старушки — мешанина сморщенных сердитых рек — смягчилось, когда она обратила свою древнюю голову к Мелиссе.

— Вы его жена будете, мисс?

— Невеста. Собираемся пожениться.

Гнев старушенции поугас.

— Хмф. Что он за тип?

— Немногословный.

— Его папка тоже был немногословный. Уж точно говорил поменьше этого. На что тебе сдался такой неудачник? Ввалился сюда весь на кураже, вопросами пытает, будто он из полиции или какой ниспосланный Богом проповедник. Его папаша мне за всю жизнь задал только один вопрос. После — ни разу. Он тоже из таких, этот твой малый? Из тех, кто умеет постоять за свое слово? Из тех, кто делает, а потом об этом никому не говорит? Он говорит или делает? Ну, что?

— Я надеюсь. Я так думаю. Посмотрим. Но мне все-таки кажется, он… делает.

— Ладушки. — Старушка казалась удовлетворенной. Она снова уставилась на Элефанти, но говорила все еще с Мелиссой, будто Элефанти не было в комнате. — Надеюсь, вы правы, мисс, ради вашего же блага. Если правы, то вам повезло. Ведь его папка слушал. Его папка не разбрасывался вопросами, не пыжился, не делал громких заявлений и не тыкал клешней, будто он экая шишка. Его папка ни в кого пальцем не тыкал. Он отдал нам эту церковь даром.

— Хотелось бы, чтобы и мне кто-нибудь подарил церковь, — сказала Мелисса.

Старушка вдруг вознегодовала. Впала в ярость. Вскинула голову, в бешенстве прожигая Мелиссу взглядом, потом внезапно откинулась и разразилась смехом — широко открыв рот и демонстрируя единственный пятнистый и гадкий старый зуб.

— Ха! А ты ничего, девочка!

И тогда Мелисса вступила в дело, сгладила обстановку, в следующие два часа заговорила старой крокодилице зубы, пока вся ее желчь не растворилась, не пропала без следа, раскрыв обитавшую под поверхностью добрую и чудную душу, пока она уже не делилась историей своей жизни и прошлого, изливала душевную музыку страданий, печалей и радостей черной женщины: о своем покойном супруге, о любимой дочери, что провела молодость за созданием церкви Пяти Концов и умерла четырнадцать лет назад. Благодаря задабриваниям Мелиссы сестра Пол прошла от своего начала на издольной ферме в Валли-Крик, штат Алабама, к северу от Кентукки, где она познакомилась с мужем, и до переезда в Нью-Йорк вслед за дочерью. Там муж услышал призыв учить людей Христовой мудрости, а когда сестра Пол дошла до рождения баптистской церкви Пяти Концов и до роли старого мистера Гвидо в постройке — и, конечно, до спрятанной им шкатулки, — она уже обращалась к ним обоим. Но одним этим ее речь не исчерпывалась, поскольку она раскрыла еще большее сокровище — старый Коз времен юности Элефанти, позабытый за годы тягот и трудов, вернула округу, которую он помнил с детства: где в воскресный день итальянские ребятишки играли на улице в «слона» и в «чай-чай-выручай»; где ирландские на Тринадцатой улице вышибали в стикболе розовые мячики на расстояние двух сточных канав; где еврейские на Дайкман хохотали, сбрасывая на прохожих наполненные водой воздушные шарики из окон многоквартирного здания с бакалейной лавкой на первом этаже, принадлежавшей их папе; где старые докеры — итальянцы, цветные и латиносы — спорили на трех языках о «Бруклин Доджерс», пока метали кости; и где, конечно, негры из Коз-Хаусес торопились в лучших воскресных нарядах в центр Бруклина, нервно посмеиваясь, когда Элефанти в свои подростковые годы выставлял себя перед ними на посмешище — пьяный, злой, угрожающий, на глазах негров ссал за припаркованной машиной, даже гонял по ночам их детей на Сильвер-стрит. Чем он думал? Тут он увидел себя, когда мать, узнав о его поведении, накинулась на него в ярости: беспутный paisan, переживает, что цветные, ирландцы, евреи — чужаки — вторгаются в наш квартал. Нет никакого нашего квартала, сказала она. Квартал не принадлежит итальянцам. Он никому не принадлежит. В Нью-Йорке королей нет. Только жизнь. Выживание. «Чем я думал?» — гадал он. Вот что делает с человеком любовь? Меняет? Позволяет отчетливо увидеть прошлое?

Когда пожилая дама договорила, он чувствовал себя как после благословления, будто очистил душу от грехов на исповеди. Настал вечер, и она уже едва не засыпала на ходу. Он поднялся, чтобы поблагодарить ее и уйти, когда она спросила:

— Твоя мать еще жива?

— Да, — сказал он.

— Ты уж ее уважай, сынок. Сколько бы добра ни делал твой папа, стояла за ним она. Что она нынче поделывает?

— Работает в саду.

— Это хорошо. Пожалуй, не стоит ей рассказывать, что мы с тобой беседовали.

— А кто говорит, что я расскажу?

Сестра Пол недолго мерила его взглядом, потом сказала:

— Мне сто четыре года, сынок. Я все твои штучки наперед знаю. Ты захочешь меня проверить, надеешься, она вспомнит про сто долларов, которые предложил мне твой папа за то, что я увезла тот грузовик. Вспомнить-то она вспомнит, в те времена это были немалые деньги, да и ей, поди, пришлось туго — сидеть в такую рань в гостиной, пока правая ступня у ее супруга смотрит в одну сторону, а лодыжка — в другую, и у порога стоит грузовик, полный неприятностей, и ты еще храпишь наверху носопеткой, полной соплей, и с жизнью, полной головной боли, впереди: небось, растить тебя было не сахар. Жена все понимает, сынок. Если б она хотела, чтобы ты узнал, что случилось той ночью, думаю, она бы давно уже выложила. Зачем тревожить сердце старушки матери? Ежели с тобой случится беда через то, что я тебе рассказала, тогда мне и принимать ее страдания на душу. Я стара, сынок. Мне лгать незачем.

Элефанти подумал, потом сказал:

— Ладно. — Помолчал. — Спасибо… за все. Я могу что-то для вас сделать?

— Если ты молишься, то помолись, чтобы Господь прислал мне мой кусок сыра.

— Что-что?

— Видишь ли, твоему папочке был по вкусу мой харч…

— Харч?

— Поедовка. Любил он мою стряпню. Все бы отдал за мою жареную курочку. Как-то раз я его кормила, когда он возводил церковь. Он в ответ поделился кусочком своего сыра. Итальянского. Не знаю, как зовется. Но сыр был просто чудо! Так я ему и сказала! Когда мы отгрохали церковь, этот сыр он присылал нам много лет. Мистер Гвидо уж давно усоп, а сыр, я слышу, так и продолжает приходить. Как по волшебству. Небось, от Иисуса.

Тут пора было вступить Элефанти, и он прочистил горло — снова почувствовав себя большой шишкой.

— Я узнаю, кто присыла…

— Я тебя о чем сейчас просила, сынок?

— Может, моя ма…

— Сынок, что же тебе неймется запачкать свою мамку в этой гадости? Ты меня спросил, чего мне хочется, и я ответила. Ответила: просто помолись Иисусу, чтобы Он прислал мне кусок того сыра. Я просила старину Пиджака, но его в эти дни не увидишь. Тот сыр шлет Иисус, сынок. Никто иной. Он идет от Иисуса. Я прошу тебя попросить Иисуса прислать и мне немножко. Всего ломтик. Не лакомилась им уж сколько лет.

— Эм-м… хорошо. — Элефанти поднялся и двинулся к двери. Мелисса последовала за ним. — Что-нибудь еще? — спросил он.

— Ну, если не прочь, перед уходом дай на чай мистеру Мэлу.

— Кто такой мистер Мэл?

— Тот пожилой белый мужик у дверей, который присматривает, чтоб мы, старики, не убегли.

Элефанти взглянул на Мелиссу, и та кивнула дальше по коридору в сторону входа, где виднелся старый охранник, задремавший с «Дейли ньюс».

— Я двенадцать лет кажную неделю пересылаю в Пять Концов свой взнос, — сказал сестра Пол. — Четыре доллара и тринадцать центов от своей пенсии. Он кажную неделю носит их на почту. Заказывает перевод, кладет деньги в конверт и отправляет. Если только почта не платит ему пивом и спиртом, у меня перед ним долг за марки и конверты за двенадцать лет. Вдобавок стоимость пересылки этих самых четырех долларов и тринадцати центов. Мэл, прямо скажем, заливал виски за воротник столько, сколько я здесь пробыла, и продолжит, пока не уйдет через год-другой. Но — вот тебе крест — человек он хороший. Я бы хотела отплатить то, что должна, прежде чем отращу крылья. Как думаешь, можешь поделиться с ним малостью? Денег он не берет. Говорит, уже слишком старый.

— А что он любит кроме выпивки?

— Очень ему по вкусу шоколадные батончики «Марс».

— Тогда их ему хватит до конца жизни.

* * *

В стену они забрались той же ночью, в 4:20. Элефанти и Пиджак. Мелисса осталась в машине на обочине — с выключенным светом и гудящим двигателем. Незачем было просить ее рисковать. Она свою часть работы выполнила — разузнала все, что требуется. Услышав описание предмета, прочитав несколько газет из тех времен, а потом созвонившись с человеком в Европе, чтобы договориться о передаче и продаже, она поняла, о чем речь. Оказывается, «мыло», которое ее дядя Мэйси — брат Губернатора — спрятал и вывез в Америку в своей «коллекции», выкраденной из венской пещеры в 1945 году, вовсе не мыло. А самый древний трехмерный предмет в мире. Венера Виллендорфская, богиня плодородия. Крошечный кусочек известняка в виде беременной женщины, тысячелетнего возраста. И находился он прямиком в ладони Иисуса — цветной ладони, нарисованной на шлакоблоке заднего фасада баптистской церкви Пяти Концов Коз-Хаусес в Бруклине, штат Нью-Йорк, сыном сестры Бибб, Зиком, при помощи Пиджака и Сосиски, по указанию пастора Го, который несколько лет назад решил, что Иисуса следует преобразить из белого в цветного. Теперь та ладонь, какая осталась, больше напоминала пузырь. Но все же была ладонью.

Когда Элефанти и Пиджак пробирались вдоль здания в кромешную тьму полянки, поросшей высокой травой, луна не светила — только поблескивали вдали огоньки манхэттенских небоскребов. У Элефанти были фонарик, прикрытый черной тканью, молоток и долото для камня. Пиджак бросил один взгляд на инструменты Элефанти и сказал: «Мне света не надо». Но когда привел Элефанти к задней стене, взял фонарик и засветил на секунду, показав портрет Иисуса, теперь замалеванный: белый человек, перекрашенный в коричневый, с вытянутыми руками — ладони раскинуты приблизительно на два метра друг от друга. Потом он вернул фонарик Элефанти.

— Сестра Пол сказала — в правой или в левой? — спросил Элефанти.

— Запамятовал. Но рук всего две, — веско ответил Пиджак. Они начали с левой, аккуратно обстукивая вокруг кирпича. Сбивали известку, пока кирпич почти не высвободился.

— Обожди, — сказал Пиджак. — Дай минуту, пока я сбегаю внутрь, потом просто сдвинь кирпич в мою сторону. С внутренней стороны ничего нет. Постукивай по нему. Только не сильно. Он полый. Молоток пробьет в нем дырку.

Клином молотка Элефанти мягко постукивал по краям шлакоблока. После пары ударов тот поддался и провалился внутрь.

Тут ему пришло в голову: «А если кирпич упадет и разобьется?»

Он услышал, как крякнул с той стороны старик, когда его поймал. Элефанти спросил через стену:

— Есть что?

— Где?

— В этом блоке. Что-нибудь вроде куска мыла?

— Не. Никакого мыла.

Для Элефанти это было как удар под дых. В оставленную блоком дыру виднелось лицо старика. Элефанти сунулся в отверстие и заглянул под углом, посветил фонариком внутрь блоков снизу и сверху. Пусто. Он видел церковь, видел, как на него уставился глаз старика.

— Тут ничего, — сказал он. — Блоки уложены вразбежку. Эта штука могла провалиться с края, отскакивать до самого низа и разбиться. Придется разбирать всю стену, чтобы увидеть, что там внизу. Давай попробуем вторую руку.

Он перешел на другую сторону и принялся высекать блок с правой ладонью Иисуса, когда его остановили скрип открывшейся двери церкви и шарканье старика по асфальту.

— Ты должен ждать внутри, когда блок упадет, — сказал он.

— Правда?

— Ага. Мы ищем мыльницу. Нельзя, чтобы она разбилась. Она ценная.

— Ну, это никакое не мыло, — сказал Пиджак. И показал пыльную металлическую коробочку.

— Зачем ты мне cojones выкручиваешь! — сказал Элефанти, вырывая ее из рук.

— Чего-чего?

— Мои яйца.

— Не имею я к ним никакого касательства.

— Ты же вроде сказал, там ничего нет.

— Ты спросил про мыло. Это не похоже на мыло. Это коробочка. Была приделана известью к боку кирпича.

— Боку чего?

— Шлакоблока. Кто-то приладил металлическую полочку и закрепил на ней эту штуку.

— Ты же вроде сказал, там ничего нет.

— Так ты про мыло спрашивал, мистер.

— Хватит звать меня «мистером»! — возбужденно вскрикнул Элефанти, плюхнулся на колени и сунул фонарик Пиджаку. — Свети давай.

Пиджак подчинился. Элефанти открыл коробочку и достал фигуристую каменную статуэтку — сантиметров десяти в высоту, с огромной грудью.

— Ну надо же, — сказал Пиджак. Еле удержался, чтобы не сказать «цветная дамочка». Только пробормотал: — Кукла.

— Все как он говорил. Не больше бруска мыла «Палмолив», — пробормотал Элефанти, поворачивая ее в руках так и эдак.

— Я деревенских мышей покрупнее видал, — сказал Пиджак. — Можно потрогать?

Элефанти передал ему.

— Тяжеловата, — сказал Пиджак, возвращая. — Увесистая дамочка. Я на таких в свое время насмотрелся.

— Вроде этой?

— На крупных дамочек с большими дойками? Еще бы. В этой церкви их полным-полно.

Элефанти пропустил это мимо ушей, инстинктивно озираясь. Во дворе было темно. Ни души вокруг. На обочине стоял «линкольн» с работавшим вхолостую мотором. Он нашел, что искал. Он свободен. Пора было убираться.

— Я тебя высажу. Потом позвоню. Я о тебе позабочусь, приятель.

Пиджак не сдвинулся с места.

— Минутку. Как думаешь, учитывая, что тебе помогла сестра Пол и я, может, и ты поможешь мне сыскать рождественскую кассу?

— Чего?

— Рождественская касса. Все рождественские деньги. Деньги, которые скопила община этой церкви на гостинцы своим детишкам. Моя Хетти собирала их каждый год и прятала где-то в церкви. До Рождества теперь всего месяц.

— А где эта касса?

— Коли я бы знал, о помощи не спрашивал бы.

— Сколько в ней собрали?

— Ну, если все сложить и вычесть вралей, которые чего только туда не сдали, я бы сказал, три или четыре тыщи долларов. Наличными.

— Думаю, это подъемная сумма, мистер Пиджак.

— Как-как? Мистер?

— Мистер Пиджак.

Пиджак отер лоб сморщенной ладонью. В эти дни мир словно прояснился, появилась новизна — не то чтобы некомфортная, но порой казавшаяся странной, как будто разнашиваешь новый костюм. Постоянные головные боли и тошнота, сопровождавшие его после многолетнего запоя, ушли. Он чувствовал себя как радио на новой волне: из помех понемногу проступает чистый голос, как положено — как всегда хотела его Хетти. Он робел перед этим новым чувством. Становился религиознее, становился ближе к Богу — и ближе к человеку, почтенному дитю Божьему.

— Меня никогда не звали мистером Пиджаком.

— Ну, а как ты хочешь, чтобы тебя звали?

Пиджак на миг задумался.

— Может, дитем Божьим.

— Пойдет. Дитя Божье. Это подъемно. Будет тебе новая рождественская касса.

Элефанти двинулся к машине.

— Стой!

— Что еще?

— А как мы объясним, почему из стены пропал кирпич?

Но Элефанти уже садился.

— Завтра починю. Просто попроси церковь не говорить ни слова. Пусть спросят сестру Пол. Остальное я беру на себя.

— А как же ладонь Иисуса? Они ужас как разозлятся. Надо ее приделать обратно.

— Передай, что у Иисуса будет новая стена. И новая ладонь. Да и новое здание, если им захочется. Даю тебе слово.

26. Красота

Похороны Пиджака через двадцать два месяца после выстрела в Димса Клеменса, несомненно, стали величайшими похоронами в истории Коз-Хаусес. Естественно, это была обычная катастрофа в духе баптистской церкви Пяти Концов. Преподобный Го опоздал на двадцать минут, потому что никак не заводился его новый — всего шестилетнего возраста — «шеви». Один из курьеров флориста перед тем, как войти в церковь, упал и сломал руку, споткнувшись о камень, валявшийся на дороге из-за начатого ремонта — бог весть, откуда взялись деньги. Курьер свалился в открытую дверь кабинета пастора, всюду рассыпав луноцвет. На скамье для хора из-за шляпки поцапались кузины Нанетт и Сладкая Кукуруза. Опоздал, как водится, катафалк с телом из похоронной конторы — в этот раз потому, что старик Моррис Херли, известный под ласковым прозвищем Морриска, заявил, что задел нефтевоз на магистрали Бруклин — Квинс, так что требовалось быстренько подновить видок Пиджака в катафалке, который наспех припарковали на задах — аккурат посередке новенького церковного сада — из-за отсутствия места перед зданием. Несколько рассерженных прихожан — включая Бам-Бам, сестру Бибб и нескольких членов разросшегося благодаря новому президенту — мисс Изи — Пуэрто-риканского общества Коз-Хаусес, — метали глазами молнии в черную дверь церкви и наблюдали за этим с отвращением, подметив, что на блестящем лимузине нет ни единой вмятины, и правильно угадав, что при виде очереди перед церковью, которая загнулась за угол до самого двора жилпроекта, Морриска запаниковал и решил привести Пиджака в порядок.

— Моррису неймется впечатлить новых клиентов, — кипела Бам-Бам, глядя, как двое мужчин в черном из похоронной конторы стерегут открытый кузов катафалка, откуда свесился зад престарелого Морриса — мрачного типа с совершенно белым афро — и его блестящие туфли, запачканные черной почвой нового сада. Туфли сновали туда-сюда, внутрь и наружу из лимузина, пока он готовил Пиджака в последнюю минуту.

— Вы на него посмотрите, — с отвращением сказала Бам-Бам. — Тот еще жук.

И тем не менее служба затмила все — всем праздникам праздник. Сошлись все Коз-Хаусес. Отметились гости из Горной Скинии, Святого Августина и даже мистер Иткин с двумя прихожанами еврейского храма на Ван-Марл-стрит. Очередь растянулась мимо вагона Слона, вверх по Ингрид-авеню, вниз по Слэг-авеню и до самого двора Коз-Хаусес, почти до самого флагштока. Кое-кто говорил, что не повредила делу и бесплатная раздача сыра — а откуда он брался, никто не знал до сих пор, хотя в ночь перед похоронами он появился в таких объеме, весе и количестве, каких еще никто не видывал, целыми ящиками, аккуратно сложенными в подвале церкви и уже поджидавшими, когда сестра Го открыла двери в пять утра.

Прощание с телом продлилось девять часов.

В Пять Концов могло войти всего сто пятьдесят человек — больше не допускали нормы пожарной безопасности. На службу втиснулось вдвое больше. Народу набилось столько, что кто-то позвонил на пожарную станцию 131, откуда выслали машину. Пожарные один раз глянули на толпу и тут же уехали, вызвав полицию, которая отправила из семьдесят шестого участка две патрульные машины. Копы один раз глянули на толпу и на автомобили, припаркованные в два ряда и предвещавшие утомительное выписывание штрафов, и объявили, что их вызвали на срочное происшествие в Бэй-Ридж, где они задержатся приблизительно на три часа — как раз достаточно, чтобы преподобный Го прокричал свою проповедь о том, каким замечательным человеком был Пиджак, и чтобы Кузины довели хор Пяти Концов до самого праведного и божественного завывания, что только слышали люди, причем под конец их еще поддержали Хоакин и Los Soñadores, кого, хвала Иисусу, заглушили вопли Кузин — как обычно, приковавших все внимание к себе родимым.

Настоящая похоронная катавасия, только на сей раз все знакомые лица: сестра Го, сестра Бибб, Сосиска, Толстопалый, ныне под законной опекой Кузин, бившихся за него с тем же упорством, с каким они бились друг с другом из-за всего остального, — дополнились сестрой Пол, которая теперь, в сто шесть лет, удостоилась особого места на помосте в обществе не кого иного, как бывшего дьякона Руфуса Харли, дворника Вотч-Хаусес, когда-то божившегося, что ни за что, ни за какие коврижки не переступит он порог этого рассадника лицемерия и бессилия, зовущегося баптистской церковью Пяти Концов, покуда коптит воздух. Также присутствовала мисс Изи, окруженная всеми семнадцатью новоиспеченными членами Пуэрто-риканского общества Коз-Хаусес. Был там и добрый великан Суп Лопес, а также двоюродная сестра Хоакина из Бронкса, Елена, и кассир метро Кельвин — эти двое зацепились друг с другом за разговором о поездах. Присутствовали Бам-Бам в сопровождении нового супруга, Гаитянской Сенсации Доминика, и лучший друг последнего, знахарь Минго, а также несколько участников бейсбольной команды мальчиков «Олл-Коз», теперь взрослых и ушедших из бейсбола, не считая одного. И еще необычное собрание посторонних: Катоха Маллен, коп на пенсии, и его бывший напарник-новичок Джет Хардмен, ныне служивший в Береговой охране Нью-Йорка — первый черный в ее составе, заодно преодолевший этот же барьер в полицейском отряде саперов, отделе внутренних расследований, бухгалтерии, транспортной полиции и отделе механиков, где чинили машины — которые ломались спустя пять минут после того, как с ними заканчивал работу Джет.

И, наконец, две самые интересные партии: великолепный в сером костюме Томас Дж. Элефанти, ранее известный как Слон, в сопровождении матери и новой жены — крупной и скромной ирландки, по слухам, из Бронкса; и сам Димс Клеменс во плоти, бывший наркоужас Коза — ныне двадцатиоднолетний подающий-новичок в «Айова Кабс» из Младшей лиги — сестринской команде незадачливых «Чикаго Кабс» из Старшей лиги, — в сопровождении тренера Билла Бойла из Университета Сент-Джонс, у кого он прожил целый год, пока в свой первый спортивный сезон вел команду Сент-Джонса к финалу Национальной студенческой спортивной ассоциации. Рана, что праворукий Клеменс получил в перестрелке двадцать два месяца назад, была, к счастью, в левом плече и уже исцелилась — на пару с его психическим состоянием, которое кардинально улучшилось после переезда из Коз-Хаусес домой к тренеру Бойлу.

Новости о появлении Димса — он опоздал на двадцать минут — и о его благополучии в профессиональном бейсболе пронеслись по скорбящим подобно циклону.

— Везет же нам, — бубнил Хоакин. — Единственный из Коза, кто попал в большую команду, принят в паршивых «Кабс». Эта команда шестьдесят три года не побеждала в Мировой серии. Кто на них поставит? Я же на нем ни гроша не подниму.

— Какая разница? — сказала мисс Изи. — Ты его машину видал?

Это она подметила верно. Клеменс, в свои дилерские дни разъезжавший на подержанном «Понтиаке Файрберде», прибыл за рулем новенького «Фольксвагена Жука».

После службы и погребения большая компания из сорока соседей сошлась в подвале Пяти Концов и проговорила до поздней ночи — отчасти потому, что угощений оказалось слишком много, а отчасти потому, что осталось столько невостребованного сыра, что они не могли сообразить, куда его девать. О сыре спорили часами. По свидетельствам Бам-Бам, этой извечной бдительной сырной сыщицы, и старика Даба Вашингтона, который уснул на старой фабрике на причале Витали и выбрел посреди ночи покопаться в мусоре на Сильвер-стрит, было установлено, что сыр приехал предыдущей ночью в пятиметровой фуре-рефрижераторе в количестве сорока одного ящика, в каждом из которых находились двадцать восемь двухкилограммовых головок вкуснейшего, великолепного, восхитительного сыра белого человека. Его раздали, потому что негде было хранить, но, несмотря на собравшуюся для прощания с телом толпу, в церкви закончились охотники до сыра, так что после службы по Пиджаку срочно приняли решение нести добро по всему району вокруг Коз-Хаусес. Еще восемь головок сунули в багажники двух патрульных машин из «семь-шесть», вернувшихся со своего «чрезвычайного дорожного происшествия» в Бэй-Ридже. Копы упирались и заявляли, что это слишком много, и тогда сестра Го велела отвезти половину пожарному отделению 131 на Ван-Марл-стрит, чтобы поделиться с коллегами по экстренным службам. Копы согласились, но сами не оставили пожарным ни корочки, поскольку в районе Коз пожарные и копы ненавидели друг друга до печенок точно так же, как и во всем Нью-Йорке. Донесли новости о сыре и до Вотч-Хаусес. Перед церковью выстроилась очередь — жильцы обоих проектов сходились табунами, и все равно сыр оставался. Многих пришедших уговаривали унести домой больше, чем они могли съесть. Головки растаскивали в мешках, продуктовых сумках, садовых тачках, дамских сумочках, детских колясках, продуктовых тележках и почтовых, позаимствованных в ближайшем почтовом отделении. В Козе никогда не было столько сыра. И, к сожалению, больше никогда и не будет.

Трудно сказать, сыр ли, Клеменс ли со своим «фольксвагеном» или присутствие Элефанти вызвали больше гвалта в костяке церковной общины, засидевшейся допоздна за перетиранием новостей, спорами, шутками и рассказами, а также обвинениями в коварном укрывательстве местонахождения и обстоятельств таинственной смерти Пиджака. Казалось, никто ничего не знает. В Козе еще не видели ничего подобного. В семь вечера, когда убрали столы, вымыли тарелки, разделили остатки сыра, подмели в церкви и раздали луноцвет, потому что его привезли слишком много, все посторонние соседи рассосались, оставив только главных прихожан баптистской церкви Пяти Концов: сестру Го, Сосиску, сестер Бибб и Бам-Бам, а также двух гостей — мисс Изи и Супа. Последние не входили в общину, но для них сделали исключение как для представителей почтенных институций: мисс Изи была новоизбранным президентом Пуэрто-риканского общества, а Суп — который уже не отзывался на Супа, а взял прозвище Рик Икс — был гордым членом «Нации ислама», а заодно лучшим работником отдела продаж бруклинской мечети № 34, распродавшим бобовых пирогов и газет больше всех за богатую историю мечети. А еще его разыскивали в Канзасе за незаконное лишение свободы в связи с конфликтом на бытовой почве и ограблением, но это, заверил он собравшихся, долгая история.

Вшестером они проговорили всю ночь.

Беседа скакала вверх и вниз, осеняя стены догадками, пока разные теории вводились в игру, предавались забвению и вводились обратно. Где Пиджак провел свои последние четырнадцать месяцев? Запил ли под конец жизни? Как он умер? Почему приходил Слон? И откуда столько сыра?

Больше всего допекал вопрос сыра.

— После стольких лет, — сказала мисс Изи, — так никто и не знает. Это уже не смешно.

— Я поймала водителя грузовика, — гордо сообщила Бам-Бам. — Увидела, как в три тридцать подъезжает грузовик, выбежала и перехватила его раньше, чем он тронулся обратно. Их было двое. Один как раз садился в кабину. Второй, водитель, выходил из церкви. Я поймала его за руку, пока он не уехал. Спросила: «Ты кто?» Он не особо что ответил. Но говорил с итальянским акцентом. По-моему, он гангстер.

— С чего ты взяла? — спросила мисс Изи.

— Он был весь рябой.

— Это еще ничего не значит, — сказала мисс Изи. — Может, он учился пользоваться вилкой.

Это предположение вызвало приступ смеха и комментариев.

Но, похоже, никто больше ничего не знал.

Потом они насели на Сосиску. Почти битый час допрашивали лучшего друга Пиджака. Сосиска заявлял о неведении.

— Он сидел в тюрьме, — сказал Сосиска. — Об этом в газете писали.

— Об этом не писали, — сказала мисс Изи. — Он должен был сесть в тюрьму. Он должен был пойти под суд. Вот об этом — писали. Но Пиджак никуда не сел.

— Ну и здесь его не было! — сказал Сосиска.

— А где тогда?

— Я вам кто, доска уиджи[41]? Не знаю я, — сказал Сосиска. — Человек умер. За жизнь он сделал много хорошего. Что вы так переживаете?

Споры затянулись за полночь. Куда отправился Пиджак? Когда его видели? Никто не знал.

Наконец около часа они засобирались на выход — раздосадованные как никогда.

— После двадцати лет гаданий, как старый хрыч уйдет на тот свет, это попросту нечестно, — сказала Бам-Бам, перед уходом прожигая глазами Сосиску. — Терпеть не могу, когда человек с репутацией пустомели вдруг уходит в несознанку, хотя знает то, чего не знаешь ты.

Сосиска на нее даже не взглянул. Он не сводил глаз с сестры Бибб, своей тайной любовницы, которая готовилась уходить. Последний час он хмуро наблюдал, дожидаясь подмигивания, кивка, мановения головы — хоть какого-то знака, что все хорошо и можно последовать за ней домой для небольшого баловства в память о Пиджаке. Но сестра Бибб его будто не замечала. Наоборот, когда пробило час ночи, взяла свою сумочку и направилась к двери. И вот тут, бесшумно поворачивая ручку, она ему кивнула. Сосиска вскочил на ноги, но его поймала за руку сестра Го.

— Сосиска, не задержишься на минутку? На пару слов наедине.

Сосиска взглянул на сестру Бибб, уже стоявшую одной ногой за порогом.

— Обязательно сейчас? — спросил он.

— На минутку. Это недолго.

Сестра Бибб, встав в дверях, дважды быстро подняла и опустила брови, отчего сердце Сосиски екнуло, а затем он наблюдал, как она ускользает. Он понуро опустился на складной стул.

Сестра Го встала перед ним, уперев руки в бока. Сосиска посмотрел на нее с видом виноватого щенка.

— Ну все. Выкладывай, — сказала она.

— Что выкладывать?

Сестра Го подтянула еще один складной стул и села на него задом наперед, сложив руки на спинке и опустив платье, чтобы прикрыть бедра. Длинное коричневое лицо уставилось на Сосиску, нижняя губа прижалась к нижним зубам. Она недолго поразмышляла, медленно кивнула и стала спокойно покачиваться взад-вперед.

— Человек — любопытное создание, согласен? — сказала она небрежно.

Сосиска взглянул на нее с подозрением.

— Есть такое дело.

Она перестала раскачиваться, улыбнулась. Ее улыбка обезоруживала, и Сосиска занервничал.

— Сама не знаю, откуда во мне желание лезть в чужие дела, — сказала она. — Наверное, это ребенок во мне. Но, с другой стороны, когда покидаешь мать, за тебя уже берется жизнь. Не знаю, в чем дело. Но чем я старше, тем больше становлюсь самой собой. Ты не замечал это на себе, Сосиска? — спросила она.

Сосиска нахмурился.

— Сестра Го, я уже весь умотался. Если ты в настроении потрепаться про грязь, пути человеческие и про то, что ты прочитала в книжке про жизнь в Чаттануге в двадцать девятом году, давай отложим на завтра.

— Назавтра правда останется той же, — сказала она. — И рассказать ее — дело недолгое.

Сосиска развел руками.

— Что тут знать? Помер человек. Спился.

— Значит, до него добралась выпивка? Это правда? — спросила она.

— Да.

На нее словно рухнула наковальня. Она уронила плечи, и Сосиска впервые за день — после многих часов, пока она организовывала похоронную церемонию, кукловодила своим беспомощным мужем, расставляла цветы, примиряла Кузин, утешала скорбящих, раздавала программки, следила за ходом службы, приветствовала гостей, говорила с копами, пожарными, водителями на парковке и вообще занималась работой своего мужа в умирающей церкви, которая, как и многие церкви вокруг, все больше и больше держалась на женщинах вроде нее, — увидел ее глубокую проникновенную печаль. Она склонила голову и закрыла лицо ладонями, и тогда ее боль распечатала и его боль, и он сглотнул, прочистил горло.

Долгое время они сидели молча, пока она прятала лицо в руках. Когда отняла их, он увидел, как слезы размазали ее макияж.

— Я думала, он завязал, — сказала она.

Сосиска придавил собственную тоску и оценил ситуацию. Быстро все обмозговал. Шанс на ночные утехи с сестрой Бибб, понял он, упущен. Да и все равно он слишком устал для развлечений. Сестра Бибб его укатает. С тем же успехом можно и рассказать все, что он знает. В конце концов, никакого вреда он в том не видел. Сестра Го многое для него сделала. И для церкви. Для всех них. Она заслуживала лучшего. Сосиска заговорил.

— Ну, это и правда, — сказал он, — и нет.

Сестра Го удивилась.

— Что именно?

— Все. И ничего.

— О чем ты? Спился он или нет?

Сосиска медленно поскреб в затылке.

— Нет. Не спился.

— Как он угодил в гавань? Кое-кто говорит, там его и нашли. Он спрыгнул?

— Нет, не прыгал! Я не видел, чтобы он прыгал в гавань!

— Тогда какого черта произошло? — потребовала ответа сестра Го.

Сосиска нахмурился и сказал:

— Я могу рассказать только то, что случилось, когда я вышел из больницы, потому что тогда я и видел его в здравом уме.

— Ну?

Сосиска продолжал:

— Когда меня выписали, я нашел Пиджака. Он был у себя. Его не арестовали. Не посадили в тюрьму. Копы к нему не приходили, даже твой приятель сержант, который был сегодня на службе. Пиджачок разгуливал на свободе. Первым делом, как меня увидел, он сказал: «Сосиска, я бросил пить». Ну, я не поверил. Потом не виделся с ним несколько дней. Тут и появился Слон. Дальше, сестра Го, ты знаешь поболе моего. Ведь это с тобой говорил Слон. С тобой и с Пиджачком. Не знаю, что вы там втроем обсуждали, ведь церковь Пяти Концов возвели еще до меня. Но Пиджачок под конец городил какую-то чушь. Я думал, это из-за того, что он бросил пить.

— Не в том дело, — сказала сестра Го. — Он хотел восстановить сад за церковью, насадить луноцветов. Вот откуда взялась мысль разбить сад у церкви. Это не моя мысль и не мистера Элефанти. А Пиджака.

— С чего это вдруг?

Сестра Го кивнула на заднюю стену церкви, отремонтированную и выкрашенную.

— У мистера Элефанти в этой стене было что-то, что принадлежало его отцу. Старая картинка, которую вы вместе замалевали, когда красили Иисуса, — это не просто старая картинка. А копия чего-то знаменитого. Мистер Элефанти записал название. Показывал мне. Называется «Страшный Суд». От итальянца по имени Джотто.

— Джотто? Почти как «Джелл-О».

— Я серьезно, Сосиска. Это знаменитый художник, и картина знаменитая, и у нас на церкви была ее копия. Все двадцать два года.

— Ну, если мистер Джелато благодаря ей стал знаменитый и давно скончался, то и я должен быть знаменитый. Это же мы с Пиджачком так хорошо покрасили картину для твоего супруга, когда он захотел сделать Иисуса цветным.

— Помню я ваше надругательство, — сказала сестра Го. — Так вот, внутри картины было то, что искал мистер Элефанти. Спрятано в шлакоблоке прямо под ладонью Иисуса.

— И что же это?

— Я не видела. Со слов сестры Пол, это красивая шкатулка с куском мыла.

— Не золото, не деньги и не камешки? — уточнил Сосиска.

— Камешки?

— Драгоценности.

— Нет. Ну, в коробочке лежала куколка. Статуэтка. В виде толстой женщины. Цвета коричневого мыла, как говорила сестра Пол. Ее называют какой-то там Венерой.

— Хм-м. Вроде ничего такого, чего не увидит черная уборщица на своей работе.

— Очень смешно.

Он ненадолго задумался.

— Чудно-то как, — сказал он. — Что еще говорила сестра Пол?

— Она говорила, что видела, как старый Гвидо Элефанти спрятал Венеру в стену, и радовалась, что дожила до того, как его сын ее заполучил. Сыну я вопросов не задавала. Ты же видел, что мистер Элефанти сделал для церкви? Он меня спросил, сколько лежало в пропавшей рождественской кассе Хетти. Я ответила, сколько мне представлялось, — четыре тысячи долларов. Предупредила, что считаю тех, кто привирает и только говорит, что клал деньги, а сам не клал. Он ответил, что это неважно, и все равно отдал всю сумму. Плюс отремонтировал кафедру. Перестроил всю заднюю стену после того, как ее проломил. Разбил новый сад. Нашел человека, чтобы исправить вашу дурацкую мазню и нарисовать приличного черного Иисуса. И заново написать девиз про ладонь Господа. Я так и не узнала, откуда этот девиз взялся. Но он хороший — и мы его оставим.

— А что с сыром? — спросил Сосиска.

— Его присылал папа Слона.

— Его папа покойник уже дольше Моисея. Самое меньшее двадцать лет.

— Богом клянусь, Сосиска, я не знаю, откуда он брался, — сказала сестра Го. — Пиджак знал. Когда я его спросила, откуда сыр, он ответил только: «Иисус шлет», — и ни слова больше.

Сосиска задумчиво кивнул, и сестра Го продолжала:

— Единственный случай, когда он еще упоминал о сыре, — это когда Слон свозил нас с Пиджаком в гости к сестре Пол в доме для стариков в Бенсонхерсте. Оказывается, насколько я поняла, сестра Пол и папа Слона были закадычными друзьями. Как так вышло — не знаю. О чем говорили Слон и сестра Пол — ну, это тоже личное. Меня в комнату и не приглашали. Я только расслышала, как сестра Пол сказала Слону что-то насчет сотни долларов и грузовика. Расслышала, как они смеются. Но не видела, чтобы кто-то кому-то передавал деньги. Зато видела, как они пожали друг другу руки. Пиджак и Слон.

— Чтоб меня! Слон и Пиджак пожали руки? — спросил Сосиска.

— Говорю как перед Богом, — сказала сестра Го. — Пожали руки. И когда Слон бурил стену церкви посреди ночи без нашего разрешения — хотя мы с тобой знаем, что разрешений у него достаточно, сколько захочет, — Пиджак был единственный из нашей общины, кого он взял себе в помощь. Я, конечно, все видела. Меня не приглашали. Но дьякон предупредил, что они приедут, вот я и спряталась за скамьей хора и подсмотрела. Они были вместе, эти двое. Но, после того как они достали из стены куколку, вместе я их больше не видела.

— И что потом?

— Потом Пиджак пропал из виду. Ни слуху ни духу. До самого конца. Теперь ты дорасскажи остальное, Сосиска, потому что я все, что знала, рассказала.

Сосиска кивнула.

— Лады.

И рассказал. Рассказал, что знал и что видел. И когда договорил, сестра Го уставилась на него в благоговении, а потом обняла прямо через спинку стула.

— Сосиска, — сказала она тихо. — Ты не человек, а человечище.

* * *

Паром Стейтен-Айленда лениво причалил к терминалу Уайтхолл на Саут-Ферри, и на борт взошли пассажиры. Среди них была темнокожая красавица в клоше с бантом, надетом на аккуратно уложенную прическу, — она стояла у релинга, прикрыв лицо ладонью. Не то чтобы сестра Го боялась, что ее узнают. Кто из Коз-Хаусес хоть раз бывал на пароме Стейтен-Айленда? Она таких не знала. Но мало ли. Половина жителей Коза, помнила она, работает на транспорте. Если ее кто-то увидит, трудно будет объяснить, зачем она попала на борт. Лучше подстраховаться.

Она была одета для летнего отдыха — в голубое платье с нашитыми на боку и бедрах азалиями, фасон открывал спину и красивые коричневые руки. Вчера ей исполнилось пятьдесят. Из них в Нью-Йорке она прожила тридцать три года, но еще ни разу не ездила на пароме Стейтен-Айленда.

Когда паром отчалил и пошел по дуге на юго-запад в гавань Нью-Йорка, по одну сторону открылся вид на краснокирпичный жилпроект Коза, а по другую — на статую Свободы и Стейтен-Айленд. Одна сторона символизировала определенность прошлого. Другая — неопределенность будущего. Она вдруг занервничала. У нее был лишь адрес. И письмо. И обещание. От разведенного шестидесятиоднолетнего белого пенсионера, который, как и она, большую часть жизни прибирал чужой бардак и жил ради других, а не ради себя. «У меня даже нет его телефонного номера», — волновалась она. Может, и к лучшему, решила она наконец. Тем проще, если захочется пойти на попятный.

Пока обшарпанный паром скользил по гавани, она глядела с палубы, как исчезают вдали Коз-Хаусес и проплывает справа статуя Свободы, потом задумалась, пока рядом на ветру покачивалась чайка — без труда скользила над водой на уровне глаз, наравне с палубой, а потом оторвалась и улетела. Сестра Го наблюдала, как чайка работает крыльями и забирается выше, потом поворачивает обратно к Коз-Хаусес. Только тогда ее разум перескочил через прошлую неделю к Пиджаку и к разговору, который она вела с Сосиской. Пока той ночью в подвале Сосиска говорил, перед ней словно раскрывалось ее собственное будущее, ткалось, точно ковер, где узор и плетение меняются вместе с новым полотном. Каждое слово отчетливо запечатлелось в памяти:

Когда позади церкви разбивали сад, Пиджачок пришел ко мне. Сказал:

— Сосиска, ты должен кое-что знать об той картине Иисуса на стене церкви. Мне надо рассказать хоть кому-то.

— И что такое? — спросил я. Пиджачок ответил:

— Я не знаю, как назвать эту штуковину. Да и знать не желаю. Но как бы то ни было, принадлежит эта штуковина Слону. Он нашел ее в стене и взамен отгрузил церкви целый вагон денег — больше, чем влезет в любую рождественскую кассу. Словом, не переживай за Димса. Или за его друзей. Или за рождественские деньги. Слон обо всем позаботился.

— А как насчет полицейского? — спросил я.

— А что там у Слона с полицией? Это его дела.

Я ему:

— Пиджачок, мне Слон без надобности. Я говорю о тебе. Тебя все еще разыскивает полиция.

— Пусть себе ищут. Я тут разговаривал с Хетти, — сказал он. Я спросил:

— Ты опять пил? — потому что он всегда был пьян, когда говорил с Хетти. Он ответил:

— Нет. Мне, Сосиска, чтобы с ней свидеться, пить не нужно. Теперь я ее вижу ясно как день. Мы ладим, как ладили в молодости. Тогда я был не то что сейчас. Я скучаю по выпивке. Но мне нравится быть с женой. Мы больше не ссоримся. Беседуем, как в старые деньки.

— И о чем беседуете?

— Большей частью о Пяти Концах. Хетти любит эту старую церковь, Сосиска. Хочет, чтобы она прирастала. Сыздавна хотела, чтобы я прополол сад за церковью и растил там луноцвет. Я женился на хорошей женщине, Сосиска. Но оступился в жизни.

— Что ж, это уже позади, — сказал я. — Ты уже очистился.

— Не, — ответил он. — Я не очистился. Господь может и не даровать мне искупление, Сосиска. Я не в силах бросить пить. Я еще не взял в рот ни капли, но пить хочу. И буду.

И тут он достал из кармана бутылку «Кинг-Конга». Хорошего. Производства Руфуса.

Я ему:

— Ты же сам этого не хочешь, Пиджачок.

— Хочу. И буду. Но я скажу тебе так, Сосиска. Хетти была очень рада, когда я занялся садом за церковью. Она всегда об этом мечтала. Не для себя. Она мечтала о луноцвете и большом саду за церковью с разными травами и всем прочим не для себя — а для меня. И когда я условился с церковью, я сказал жене: «Хетти, скоро будет луноцвет».

Но она, вместо того чтобы обрадоваться, пригорюнилась и ответила: «Я тебе кое-что скажу, дорогой, чего говорить не стоило бы. Когда ты закончишь с садом, больше ты меня не увидишь».

Я ей: «О чем это ты?»

А она мне: «Как только ты закончишь. Как только посадишь луноцвет, я уйду на небо». Не успел я и слова вставить, как она спросила: «Что же станется с Толстопалым?»

Я ей ответил: «Ну, Хетти, у меня в мыслях все выглядит так. Что есть женщина, как не ее труды и не ее дети? Господь всех нас создал для труда. Когда я на тебе женился, ты была христианкой. И все сорок лет, сколько я пил и валял дурака, в тебе не было ни капельки ленцы. Ты хорошо растила Толстопалого. Была строга с собой и честна со мной и Толстопалым, и потому он вырастет сильным».

Сказать по правде, Сосиска, Хетти не могла выносить ребенка. Толстопалый ей не родной. Он прибился к ней раньше, чем я переехал в Нью-Йорк. Я еще оставался в Южной Каролине. А она — одна-одинешенька в Нью-Йорке, дожидалась меня в девятом корпусе. Однажды утром она открывает дверь квартиры и видит в коридоре Толстопалого. Ему и пяти-шести не было — заблудился, когда спускался вниз, на автобус для слепых. Она постучалась к женщине, у кого он жил, а та сказала: «Можете взять его к себе до понедельника? Мне надо съездить к брату в Бронкс». С тех пор ни следа этой женщины Хетти не видала.

Когда я приехал, Хетти уже обзавелась ребенком. Я про это ни слова не говорил. Я люблю Толстопалого. Я не знал, откуда он взялся. Бог знает, вдруг Хетти прижила Толстопалого от другого мужчины. Но я ей верил, а она знала мою душу. И я ей сказал: «Толстопалого возьмут к себе Кузины. Я о нем заботиться не могу».

Она ответила: «Хорошо».

Я ей: «Ты о нем тревожишься? Поэтому столько здесь протянула?»

А она сказала: «Я не о нем тревожусь. А о тебе. Потому что я заново родилась в вере, и вера дает мне силы. А ты?»

Я говорю: «И я тоже. Заново родился в вере вот уж год с лишком назад. Я и раньше так говорил, но на самом деле нет. Зато теперь — да».

«Тогда я здесь закончила. Я люблю тебя ради Бога, Каффи Ламбкин. Не ради себя. Не ради тебя. А ради Бога». И пропала. И с тех пор я ее не видел.

Рассказывая все это, он так и не выпускал бутылку «Конга» из рук и вот тут ее откупорил. Не приложился. Только открутил крышку и сказал: «А теперь я хочу выпить до дна». И прибавил мне: «Прогуляйся со мной, Сосиска».

Он так странно себя вел, что я согласился, и мы дошли до причала Витали — на то самое место, где он вытащил Димса из гавани. Спустились к воде, и там, на песке, я передал ему новости о Димсе. Сказал:

— Пиджачок, мне звонил Димс. Дела в лигах ААА у него идут неплохо. Он сказал, еще месяцок-другой — и переберется в большую.

— Я же говорил, что он и с одним ухом сможет подавать, — ответил Пиджак. Потом похлопал меня по спине и сказал: — Присматривай за луноцветами позади церкви для моей Хетти. — И пошел в воду. Прямо в гавань с той бутылкой «Кинг-Конга». Я ему:

— Погоди, Пиджачок, вода же холодная.

Но он все шел и шел.

Сперва вода поднялась ему до колен, потом до пояса, потом до локтей, потом до плеч. Тогда он обернулся ко мне и сказал:

— Сосиска, вода такая теплая! Просто красота.

Благодарности

Спасибо смиренному Искупителю, что дарует нам дождь, снег и все, что бывает между ними.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

#mifproza

#mifproza

#mifproza

#mifproza

Над книгой работали

Ответственный редактор Ольга Копыт

Литературный редактор Елена Петренко

Верстка обложки, леттеринг Людмила Гроздова

Верстка Елена Бреге

Корректоры Лев Зелексон, Наталья Витько, Мария Молчанова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021

Примечания

1

Проекты (projects) — муниципальные жилые комплексы в США, строившиеся по заниженным стандартам и сдававшиеся бедным семьям. Со временем стали известны как черные гетто с высоким уровнем нищеты и криминала. — Прим. перев.

2

Прозвище флага США, его дал в 1831 году капитан Уильям Драйвер. Прим. перев.

3

Моджо — чары или магический амулет, от креольского слова moco (колдовство). Прим. перев.

4

Орден «Элкс» («Лосей») — американское братство наподобие масонского, существует с 1868 года. Прим. перев.

5

Барьерные острова вдоль Юго-Восточного побережья. Прим. перев.

6

Главный герой серии комиксов, отважный детектив. Прим. ред.

7

Речь о Джордже Армстронге Кастере — американском офицере, известном безрассудной храбростью и безразличием к потерям и риску. Прим. ред.

8

G’wan — слово, проникшее из ирландского диалекта английского языка в ямайский. Имеет то же значение, что и go on — здесь: «продолжать».

9

Отсылка к Библии, Евангелие от Иоанна 7: 28. Прим. перев.

10

Корневое пиво — газированный напиток, изготовленный из коры дерева сассафрас. Прим. ред.

11

Ученик Христа, получивший от своего Учителя имя Петр. Книги, написанные Петром, входят в Новый Завет. Имя Симон в названиях библейских книг не фигурирует. Прим ред.

12

Дашики, куфи — африканские предметы одежды для мужчин. Дашики — яркая разноцветная рубашка, куфи — головной убор, похожий на тюбетейку, тоже яркий, разноцветный. Прим. ред.

13

Отсылка к речи Мартина Лютера Кинга, где он сравнивал черных с дешевым «фордом», а белых — с «кадиллаком», утверждая, что и у «форда» есть много своих преимуществ. Прим. перев.

14

Персонаж романа «Убить пересмешника», чернокожая служанка (прославившаяся в исполнении Эстель Эванс в экранизации). Прим. перев.

15

Красные муравьи-убийцы (исп.).

16

Американский шэд — вид рыб. Прим. ред.

17

От аббревиатуры YIP (Youth International Party — Международная молодежная партия) — леворадикальное контркультурное движение. Прим. перев.

18

Эбби Хоффман (1936–1989) — американский левый активист, основатель Международной молодежной партии, йиппи. Прим. ред.

19

Боро — единица административного деления в Нью-Йорке. Всего в городе пять боро: Манхэттен, Бруклин, Квинс, Бронкс, Стейтен-Айленд. Прим. ред.

20

Кахуна — сленговое название важного человека, от гавайского названия шаманов. Прим. перев.

21

Ирландская республиканская армия. Прим. ред.

22

Группа, исполняющая традиционные кубинские песни (исп.).

23

Папи, ты забыл, что сделал с этим демоном Димсом? Его банда змеюк нарежет тебя, как банан (исп.).

24

Я бы разорвала тебя пополам, но кому нужны два тебя! (исп.)

25

Мысли только об одном. Грязные, грязные! (исп.)

26

Суп! Угости меня выпивкой! Откуда у тебя такой костюм? (исп.)

27

Выдуманный размер больше 50-го.

28

Ты смелый. Ты горячий. Надрал им задницу! (исп.)

29

1-4-3 — это число букв в словах из фразы «I love you». Прим. перев.

30

Автомобиль «Понтиак ГТО»; выпускался с 1964 по 1974 год. Прим. ред.

31

Один из сыновей Ноя, который прославился своим долгожительством (ср. «мафусаилов век»); женился еще до Всемирного потопа. Прим. ред.

32

1 кварта = 0,946 л. Прим. ред.

33

«Понтиак файрберд» — отличающийся агрессивным внешним видом автомобиль с мощным двигателем. Прим. ред.

34

Неформальное обращение «земляк, друг» (от ит. paisano). Прим. перев.

35

Трио американских артистов водевиля, а затем комедийных актеров, период активности которых пришелся на 1922–1970 годы. Прим. ред.

36

Популярная накопительная программа в сети магазинов Sperry & Hutchinson, существовавшая с 1930-х по 1980-е. Прим. перев.

37

Песнь Амергина, поэта-прорицателя Ирландии, пер. В. Тихомирова. Прим. перев.

38

Американская мужская вокальная группа, сформированная в 1960 году. Прим. ред.

39

— Ублюдок!

— Собака! (исп.)

40

В популярной американской радиопередаче 1940-х гг. Take It or Leave It («Бери или проваливай») — так назывался сложный вопрос, за ответ на который можно было получить 64 серебряных доллара. Прим. ред.

41

Доска для спиритических сеансов и вызова душ умерших. Прим. ред.

Content

Джеймс Макбрайд. Дьякон Кинг-Конг

Информация от издательства

1. Иисусов сыр

2. Труп

3. Джет

4. Бегство

5. Губернатор

6. Банч

7. Марш Муравьев

8. Берлога

9. Грязь

10. Суп

11. Фитолакка

12. Моджо

13. Деревенская девчонка

14. Крыса

15. Ты не представляешь, что грядет

16. Пусть Господь хранит тебя…

17. Гарольд

18. Расследование

19. Подстава

20. Травник

21. Новая грязь

22. Дельфы, 281

23. Последние октябри

24. Сестра Пол

25. Делать

26. Красота

Благодарности

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания