Роберт Говард

Стервятники Техаса

Последний набег

Глава первая. Братья Ларами

Пятеро ехали по извилистой дороге, ведущей к Сан-Леону. Один из них затянул тягучую, невыразительную песню:

Рано поутру в солнечном месяце мае

С первым паровозом прибыл славный малый,

Прибыл он в «Серебряную кружку»,

Взял шерифа Дункана на мушку…

— Заткнись! Заткнись, говорю! — раздался нетерпеливый окрик белокурого юноши, самого молодого из всадников. Густой слой загара не мог скрыть матовую нежность его кожи, а в горячих глазах вспыхивали мятежные угольки.

Большой Джим расплылся в улыбке.

— Ишь, разнервничался, — благодушно заметил он. — Не хочется тебе в бандитской шкуре побывать? А, Бакки?

Юноша дерзко посмотрел на него.

— Пусть уж лучше у тебя будет помятая физиономия, Джим.

— Хватка у тебя, как у дикой кошки, — невозмутимо согласился Большой Джим. — Я просто решил, что, если ты не получишь хорошенько по лбу, нам никогда не усадить тебя в седло. Пришлось бы нам отправиться в Сан-Леон без тебя… Правда, пока ты не вцепился в меня своими коготками, я вообще сомневался, Ларами ты или нет…

— Тоже мне, велика честь — Ларами!.. — огрызнулся Бакки. — Ты, Люк, Том и Хенк покрыли это имя позором, изваляли его в грязи! Последние три года вы вели себя паскуднее, чем стая голодных шакалов. Кто уводил лошадей и скотину? Кто грабил невинных людей? Вся округа от вас стонет. А теперь вы решили наведаться в Сан-Леон — напоследок тряхнуть стариной и выгрести всё золото из Животноводческого Банка! А ведь если бы не помощь этого банка поселенцам, они бы давным-давно все разорились! И вы, чёрт побери, знаете, что старик Браун из шкуры вон лезет, чтобы как-то облегчить жизнь беднякам!

Он поперхнулся, сдерживая рыдания, которые показали бы его братьям, что они имеют дело с молокососом. Но братья, похоже, предпочитали дружелюбно потешаться над Бакки.

— Это в последний раз! — воскликнул младший Ларами. — Клянусь, больше вам не заставить меня участвовать в набеге!

— Мы все участвуем в набеге в последний раз, Бакки, — произнёс Большой Джим. — Мы завязываем с этим ремеслом. Переберёмся в Мексику и заживём как честные люди.

— Лучше подумай, что с тобой будет, если попадёшь в лапы полиции. Ведь тогда и тебя, и всех нас отправит на виселицу.

— Чему не бывать, тому не бывать. — Миролюбивый нрав Большого Джима, похоже, никогда ему не изменял. — Никто, кроме нас, не знает кратчайший путь через пустыню. Главное — успеть выбраться из города и сразу повернуть на юг, к границе. А туда, в пустыню, за нами сам чёрт побоится сунуться.

— Я вот побаиваюсь, не наткнулся ли кто-нибудь на наш тайник в горах Лос-Диаблос, — пробормотал Хенк.

— Вряд ли! И потом, как и в пустыне, в горах нас тоже никому не найти. Ты посчитай, сколько раз мы туда пригоняли волов и лошадей, а потом тихо и спокойно переправляли их через горы в Мексику?

Бакки недовольно хмыкнул — в отличие от братьев, он не питал никаких тёплых чувств к укромной берлоге, затерянной среди скал. Три года назад, поддавшись на их уговоры, он оставил маленькое ранчо в предгорьях, которое унаследовал после смерти старика Ларами и его жены, и перебрался в горы. Та, прежняя жизнь под надзором родителей, державших в узде своих не в меру шальных и буйных сыновей, была убога, полна невзгод и лишений. Но в те годы он не знал горечи раскаяния, что не раз овладевало им в этом скрытом от людских глаз мирке, во время стряпни и уборки по дому, а братья его тем временем опустошали окрестные ранчо.

Было четыре хороших человека. Стало четыре отъявленных бандита…

Сан-Леон мирно дремал под лучами палящего солнца. Городок не проснулся, когда пятеро братьев остановились у дверей Животноводческого Банка. Никто не заметил их появления. Салун «Красная жила», излюбленное место мужской части населения, находился на другом краю Сан-Леона вне поля видимости, поскольку был загорожен строениями у небольшого изгиба дороги.

Не было сказано ни единого слова. Каждый из братьев хорошо знал свою роль. Трое старших Ларами проворно спешились, бросили поводья Бакки и Люку, другому младшему брату, а сами, негромко звякая шпорами, прошествовали внутрь банка, не забыв закрыть за собой двери.

Лицо Люка стало бесстрастным, как у истукана. Он лениво потягивал сигаретку, но его глаза беспокойно бегали. А вот Бакки в считанные мгновения покрылся испариной. Желая унять дрожь в теле, он то и дело ёрзал в седле. До сих пор он ни разу не участвовал в ограблениях, но с нынешнего дня должен был разделять позор своих братьев.

Из банка донесся выстрел, и Бак едва не задохнулся от ужаса. За первым выстрелом, как эхо, последовал второй.

В ту же секунду в руке Люка появился кольт. Нога его выскользнула из стремени, однако внутри банка уже загромыхали сапоги. Двери распахнулись настежь, и трое грабителей выскочили на улицу. Каждый тащил по объёмистому холщовому мешку. Хенк был ранен в руку.

— Быстрей отсюда, пока не поздно! — рявкнул Большой Джим, хватая за поводья свою чалую кобылу. — Старик Браун вздумал наброситься на Хенка. Вот идиот! Пришлось размазать его по стенке…

Повинуясь старшему из них, Ларами яростно вонзили шпоры в бока своих лошадей, и те во весь опор понеслись по улице. Братья зычно горланили и палили в воздух. Они скакали мимо хижин, чьи обитатели, обмирая со страху, выглядывали из-за занавесок, мимо лавок, владельцы которых неуклюже возились с длинными дробовиками. Возбуждённая толпа пьянчужек, высыпавшая на улицу из «Красной илы» тщетно пыталась их остановить беспорядочным свинцовым градом. За чертой города братья намеревались свернуть на юг, где их бесследно поглотили бы пески пустыни.

Однако эту черту нужно было ещё преодолеть. Извилистая улочка сделала ещё один зигзаг, и впереди показался самый крайний дом поселения. Рядом с этим домом стоял седобородый человек, шериф графства Сан-Леон Андерс. Местные жители величали его «Папашей». Узловатая стариковская ладонь сжимала рукоять старомодного кольта, что выглядывал из кобуры у его бедра. Левая рука была поднята кверху — тщетная попытка заставить беглецов остановиться.

Большой Джим, разразившись хлёсткой тирадой, с ходу осадил своего скакуна.

— Прочь с дороги, Папаша! — рявкнул бандит. — Тебя никто из нас не тронет.

Глаза старика сверкали праведным гневом.

— На сей раз решили ограбить банк! — проговорил он сдавленным от ярости голосом, не сводя глаз с мешков, притороченных к седлам братьев. — А заодно пустили кое-кому кровь. Чертовски повезло Фрэнку Ларами, что он умер, так и не узнав, в каких мерзавцев превратились его дети. Мало вам угонять скотину у фермеров, которых вы довели уже до полного разорения. Вам ещё надо было выпотрошить наш банк и прибрать к рукам жалкие гроши, которые мы собрали и отложили, чтобы облегчить себе жизнь. Негодяи! Грязные подонки! — воскликнул старик, внезапно теряя самообладание. — Есть еще на свете такая подлость, какую бы вы не совершили?

Сзади раздался дружный топот десятков ног. Клацали затворы, в воздухе со свистом разлеталась дробь. Толпа из «Красной жилы» была уже близко.

— Мы и так уже потеряли из-за тебя кучу времени, старик, — рявкнул Люк, вонзая шпоры в лошадь. Та встала на дыбы, забила в воздухе копытами и пошла грудью вперёд на упрямого старика. — А ну, прочь с дороги, не то…

В следующий миг старый револьвер вырвался из кобуры. Два выстрела прогремели одновременно. С головы Люка сорвалось и взмыло в воздух сомбреро. А старый шериф растянулся ничком в пыли — пуля угодила ему точно в сердце. Братья Ларами, более не встречая препятствий, устремились в пустыню, а наспех снаряжённая погоня быстро задохнулась в клубах пыли, поднятой копытами их лошадей.

Бак поминутно оглядывался. Ему хотелось разглядеть молоденькую девушку, которая выбежала из дома и склонилась над телом, неподвижно лежавшим посреди улицы. Это была дочка шерифа, Джуди. Когда-то, в далёком детстве, Бак и Джуди учились в одной школе, и Бак всегда защищал её от мальчишек. А теперь она стояла на коленях в пыли возле тела своего отца…

Когда он повернулся лицом к братьям, глаза его заволокло багровой пеленой ненависти.

— Вот дьявол! — прошептал Люк, трясясь всем телом. — Не хотел я пускать в расход старикашку. Правда, этот старый койот, не задумываясь, вздёрнул бы нас на сук, попадись мы ему в лапы, — а всё равно я не хотел его убивать.

Кровь ударила в голову Бака.

— Он, видите ли, не хотел его убивать! Однако ж ты убил его, убил!! Вы просто свора гнусных, подлых тварей, готовых на любое злодейство! Папаша сказал вам правду! — В порыве невыразимой ярости он потрясал в воздухе стиснутыми кулаками. — Грязные ублюдки! — продолжал он, рыдая. — Когда я стану старше, клянусь, я вернусь сюда и расплачусь с этими людьми за каждый доллар, который вы у них своровали, за каждую погубленную вами жизнь. И если им для полной расплаты понадобится меня повесить — пусть будет так!

Братья ехали молча. Они старались не смотреть на Бакки. Большой Джим рассеянно и гнусаво затянул песню:

Одни говорят — он положил его из «тридцать восьмого»,

Другие клянутся — нет, из «сорокового»,

А я говорю — держал он в руке «сорок четвёртый»,

Я ведь видел его — лежал он в салуне, бледный и мёртвый.

Бакки затих, поник головой и погрузился в угрюмое молчание. Сан-Леон и вся его прежняя жизнь таяли в знойной дымке. А где-то на юге, за горизонтом, лежала мексиканская земля, где каждому из Ларами предстояло встретить свою судьбу. Но Бакки понимал, что судьба его отныне связана в тугой узел вместе с судьбами его братьев.

С этого дня он стал преступником, и теперь должен оставаться в шайке…

Бак Ларами нагнулся и потрепал по холке своего гнедого скакуна. В это самое мгновение грянул выстрел, и пуля, разодрала в клочья поля его шляпы.

Реакция Бакки была молниеносной. Он спрыгнул с жеребца и примостился за ближайшим холмом. Вторая пуля стряхнула пыль с его каблуков. Теперь он почувствовал себя в полной безопасности. Сжимая кольт, Бак осторожно приподнял голову.

В двухстах ярдах от него над одной из песчаных сопок мелькнула белая тулья сомбреро. Ларами выстрелил. Уже нажимая на курок, он подумал, что расстояние слишком велико, а цель — чересчур мала для «шестизарядового». Впрочем, белая тулья тут же скрылась из виду.

— Пустое дело, — пробормотал Ларами. — Одно я не возьму в толк — кто же это такой?! Отсюда не меньше часа езды до Сан-Леона, а народ уже норовит меня пристрелить! Этак они мне все карты спутают. Неужто нашёлся кто-то, кто узнал меня в лицо, — через столько-то лет!

Неужели широкоплечий, статный мужчина с бронзовым цветом лица чем-то напоминает щуплого угловатого мальчишку, каким он должен был запомниться местным обитателям? Бак возвращался в Сан-Леон после шестилетнего перерыва, намереваясь сдержать клятву. Он дал ее, когда братья мчались по пустыне на юг из городка, где оставили после себя два трупа и рухнувшие надежды ограбленных фермеров.

Между тем та сторона холма, где он залёг, оказалась на адском солнцепёке. Фляжка же с водой была приторочена к седлу гнедого, а сам гнедой пытался спрятаться от солнца за низкорослым чапыжником. Противник Бака наверняка не терял времени даром — он стремился удалиться на расстояние, с которого мог бы бить в него из «винчестера», не боясь выстрелов револьвера, или попасть в коня, оставив Бака пешим посреди пустыни.

После того как над головой Ларами прожужжала третья пуля, он выскочил из-за своего укрытия и, пригибаясь к земле, зигзагами перебежал к другому холму, расположенному правее первого и чуть ближе к неизвестному противнику. Он хотел как можно больше сократить разделявшее их расстояние.

Бак, не упуская случая укрыться за любым камнем или кактусом, что попадались ему на пути, стремительными рывками пересекал открытые участки. Вокруг него шелестел, взрывая песок, свинцовый дождь. Враг разгадал цель манёвра Бакки и явно не желал сойтись с ним в ближнем бою. Ларами старался считать выстрелы. К тому моменту, когда он оказался на расстоянии одной перебежки до небольшого песчаного холмика, враг, по его мнению, израсходовал весь магазин.

Бак вынырнул из-за последнего укрытия. Стреляя на ходу, он сломя голову бросился к холму, за которым находился неизвестный злоумышленник. Ларами ошибся в своих предположениях: последняя пуля винчестера распорола складку на его рубашке. После это винтовка замолчала. Теперь его враг и не помышлял высунуть голову, опасаясь встречи с порцией свинца.

У нападавшего, однако, мог оказаться при себе пистолет. После шестого выстрела Бак скрылся за соседней песчаной горкой и начал лихорадочно заталкивать патроны в опустевший барабан. Теперь он находился совсем рядом с укрытием, где засел человек в сомбреро. Резкий стук копыт заставил его прервать свое занятие. Он осторожно выглянул из укрытия и увидал пятнистую лошадь, скачущую галопом в направлении Сан-Леона. Погонял ее всадник в белом сомбреро.

— Вот дьявол! — Ларами вогнал барабан на место и выстрелил вдогонку быстро удалявшемуся всаднику.

Следовало поберечь патроны. Белое сомбреро было уже вне досягаемости «кольта».

— Ему явно не хотелось познакомиться со мной поближе, — бормотал он, возвращаясь к своему коню. — Но почему, чёрт бы его побрал? Боялся, как бы я не разглядел его личико? Тогда я не возьму в толк, почему он такой стеснительный. Убийство Ларами местные должны считать святым делом! Но откуда он узнал, что я — Ларами?!

Бак одним прыжком вскочил на коня и рассеянно постучал по вьюкам, притороченным к седлу. Глухое звяканье заметно подняло его настроение. Все пятьдесят тысяч, до единого пенни, предназначались жителям Сан-Леона.

— За один долг, который висит на Ларами, я, пожалуй, сумею расплатиться, — доверительно сообщил Бак гнедому, который, однако, слушал его довольно равнодушно, — я говорю о тех деньгах, которые братья вынесли из банка. Но вот что предложить за жизнь убитых ими людей, мне, ей-Богу, непонятно.

В этих вьюках были собраны все деньги, которые он сумел выручить от продажи имущества и земельных участков, принадлежавших Ларами в Мексике. Эти участки братья пробрели на те самые, украденные из Сан-Леонского банка доллары. А теперь земля перешла к младшему брату по праву наследования, поскольку он был последним из оставшихся в живых Ларами. Большой Джим, Том, Хэнк и Люк нашли свою смерть в том диком краю к югу от Границы, где люди не признавали никаких законов. Судьба свершила над ними свой справедливый суд, и Бак был убеждён, что братья собственной кровью смыли с себя позор прошлых злодеяний. И только смерть Люка не давала ему покоя.

— Люди утверждали, что Люк первым вытащил свою пушку. Но я-то его знаю. Он был не любитель ссор в барах. Главное — непонятно, почему парень, который его убил, постарался побыстрей смыться, если он прикончил Люка в честном поединке.

Печальные размышления оживили в его памяти более свежее происшествие.

— Если тот, кто стрелял, знал, что я — Ларами, это мог быть кто угодно. Вопрос в том, откуда он это узнал? Джоэль Уотерс не стал бы болтать!

В том, что Джоэль Уотерс, их бывший сосед, сохранил бы все в тайне, Бак нисколько не сомневался. Он был стариннейшим другом их семейства и единственным человеком, которому Бак Ларами решился поведать о своих планах.

— Ну вот мы и приехали, — Бак поднялся на последнюю песчаную гряду, плавно спускавшуюся к городу. — Никогда не забуду, как меня провожал Сан-Леон… Да что за чертовщина такая?!

В городке грохотали револьверные выстрелы.

Глава вторая. Оборотни

Когда бак ларами галопом пустил своего гнедого по пологому спуску, он готов был поверить, что совершает путешествие во времени и присутствует при событиях шестилетней давности. В самом деле, по главной улице городка, в направлении пустыни, крича и отстреливаясь, во весь опор скакали шестеро всадников. Возглавлял их человек, которого, благодаря атлетической фигуре и непринуждённой манере держаться в седле, легко было бы принять за покойного Большого Джима. За спинами всадников бесновалась толпа завсегдатаев «Красной Жилы», выведенная из пьяного дурмана грохотом выстрелов. Некоторые из посетителей салуна пробовали достать беглецов выстрелом в спину, но делали это так же безуспешно, как и те, кто шесть лет назад впустую расстрелял магазины своих винтовок. По братьям Ларами. И, как шесть лет назад, путь бандитам преградил лишь один-единственный человек — он стоял, широко расставив ноги, около последнего, замыкавшего улицу дома, и в обеих его руках поблескивали револьверы. Шесть лет назад, в тот самый день, на этом же точно месте встретил братьев Ларами Папаша Андерс. Внешнее сходство между этим человеком и старым шерифом бросалось в глаза, хотя смельчак был гораздо моложе. В следующий миг Ларами осенило — он узнал Боба Андерса, сына старика Андерса, павшего от пули его брата. Как и отец, Боб носил на груди серебряную звезду.

Но на сей раз Ларами не стал безропотно дожидаться расправы над защитником закона. Шесть лет, проведённых на юге недалеко от техасской границы, не прошли для него даром. Решение было принято молниеносно, и он тут же приступил к его исполнению. Спустя считанные мгновения, гнедой жеребец запрокинул голову и взбил задними копытами гравий, прочертив в нём две глубокие борозды. Ларами вылетел из седла и, пригибаясь к земле, бросился к Андерсу. На сей раз шериф не должен был один противостоять бандитам.

В последний миг перед столкновением Бак успел заметить, что преступники прикрывали лица масками, и презрительно сплюнул. Ларами, по крайней мере, никогда не пытались уйти не узнанными. Обо всём этом он думал, раз за разом нажимая на курок. Кольт бился в судорогах, стиснутый крепкой рукой. Из-за спины Бакки также неслись свинцовые молнии. Молодой шериф вёл огонь из обоих своих стволов.

Бандиты, которые до этого держались плотной группой, смешались и рассеялись в стороны. Один из них, опоясанный вместо портупеи мексиканским кушаком, стал оседать, отчаянно цепляясь за притороченный к луке рожок. У другого бессильно повисла раздробленная в суставе рука. Здоровой рукой он пытался совладать с обезумевшей лошадью, которая приняла порцию свинца, предназначавшегося седоку.

Возглавлявший отряд всадник подхватил бандита с мексиканским кушаком, а в следующий миг перебросил его через луку своего седла. Бандит с перебитой рукой едва успел ухватиться за поводья ошалевшей от боли лошади. Оставив после себя серое облако дорожной пыли, и люди, и животные скрылись в придорожном овраге.

Андерс грозно взревел и рванулся вперёд, но Ларами остановил его.

— Их теперь не достать, они в укрытии. Да и нам здесь не стоит задерживаться! Бежим отсюда!

Шериф, утвердительно кивнув, отказался от первоначального намерения и бросился к дому.

— За мной! — крикнул он Ларами.

Они сделали только несколько шагов, как вдогонку им устремились пули. Бандиты уже освоились в овраге. На счастье, дверь распахнулась перед Андерсом прежде, чем он успел коснуться её рукой, и шериф вбежал внутрь, не сбавляя шагу. Следом за ним, пригибаясь, проскользнул Ларами, — пуля попала в дверной косяк.

В следующий миг Бак врезался во что-то мягкое и податливое; что-то, или, точнее, кто-то не выдержал силы столкновения и повалился на пол, громко вскрикнув. Неожиданно Ларами увидел перед собой женское невыразимо прелестное личико. Он буркнул что-то невнятное и вскочил на ноги, одновременно помогая девушке подняться на ноги. Благодаря одному жадному взгляду весь её облик мгновенно запечатлелся в его сознании — от растрёпанных светлых волос до брюк из грубой ткани и ковбойских сапожек. Девушка, казалось, никак не могла прийти в себя.

— Прошу прощения, мисс, — проговорил Бак. — Надеюсь, вы не пострадали. Понимаете… я… хм…

Он поспешно прервал свои маловразумительные объяснения, когда оглушительно лопнуло стекло в оконной раме и пуля взвизгнула над их головами. Ларами схватил девушку и отпихнул её в сторону, а сам кинулся к окну и повёл прицельный огонь по клубам дыма, поднимавшимся над оврагом…

Андерс забаррикадировал дверь мебелью и выбрал себе «винчестер» из арсенала, сложенного на отдельной полке.

— Живо беги в дальнюю комнату, Джуди! — приказал он, подползая на коленях к окну по другую сторону двери. — Послушай, друг, я тебя вижу впервые… — шериф произносил слова с небольшими паузами, во время которых говорило его ружьё. — Но я, ей-Богу, перед тобой в долгу…

— Меня зовут Хилтон, — пробормотал Ларами, вглядываясь в прорезь прицела своего «шестизарядного». — А друзья зовут меня Баком… Тьфу, дьявол!

Надо было срочно перезаряжать барабан. Но когда он потянулся к портупее, кто-то сунул ему в руки винчестер.

Бак вздрогнул, изумлённо поднял глаза и уставился на почти неправдоподобно прекрасное личико Джудит Андерс. Она пропустила мимо ушей приказ брата, а вместо того бросилась к полке с оружием, где выбрала для Ларами винтовку с полным магазином патронов. Комнату она пересекла на четвереньках, чтобы пули, влетавшие в окна дома, ее не задели В тот миг, когда Бак заглянул в глубокие, прекрасные, блестящие от волнения глаза, он во второй раз позабыл о пулях и бандитах, что залегли на противоположной стороне дороги.

— Пре… премного вам бла… благодарен, сударыня, — пробормотал он, заикаясь. — С такой пушкой мне сам чёрт не страшен! И простите меня, пожалуйста, за выражения. Я решил, что вы уже вышли из этой комнаты…

В этот момент Ларами непроизвольно съёжился и присел на четвереньки — пуля чиркнула по подоконнику, веером разметав щепу. Бак высунул из окна «винчестер» и принялся за дело. Перед его глазами возникла картина из прошлого: старик, неподвижно лежавший в пыли на этой самой дороге… девочка возле него на коленях… Девочка превратилась в божественно прекрасную молодую женщину, а он… он, в сущности, оставался всё тем же Баком Ларами, братом убийцы её отца.

— Джуди! — с явным нетерпением в голосе вскричал Боб Андерс. — Почему ты до сих пор здесь?! Давай поживее! Кто-то стучит в дверь со двора. Поди, впусти их, а сама сиди в дальней комнате и не вздумай сюда возвращаться!

На сей раз красавице пришлось повиноваться, и через несколько секунд комната наполнилась топотом доброго десятка сапог. Подкрепление из «Красной жилы», пройдя по окольной дороге, прибыло в осаждённый дом незамеченным.

— Само собой, хотели взять банк! — сообщил один из вошедших. — Только чёрта с два им досталась. Эли Гаррисон, как только увидел маски на рожах, вытащил свой кольт и сразу принялся за дело. Правда, ни в кого он не попал, но и они, слава Богу, патроны зря свои расстреляли, когда начали отбиваться, а потом задали такого дёру, что пятки сверкали. Но вот кто меня удивил, так это Гаррисон! Честное слово, не думал я, что он такой шустрый, а он проявил себя молодцом, доказал, что наши деньги просто так никому не отдаст.

— Повадки они не меняют, — пробормотал шериф, осторожно прикладывая глаз к рваной борозде, пропаханной в подоконнике пулей.

— Ларами! Это они, сволочи, кто же ещё! И впереди, как всегда Большой Джим!

Бак Ларами мгновенно вскочил и теперь во все глаза таращился на говорившего. Он не верил своим ушам…

— Так значит, по-вашему… эти бандиты — Ларами!? Пожалуй, для одного дня чудес явно многовато.

— А то кто же? — фыркнул Андерс. — Всё один к одному сходится. Шесть лет, правда, о них не было ни слуху, ни духу. Где-то они отсиживались, но никто не знал — где. А несколько недель назад объявились снова, принялись за старое и зверствуют теперь хуже, чем прежде.

— Они убили его отца прямо у крыльца этого дома, — мрачно проговорил один из вошедших, выбирая себе винтовку из домашнего арсенала шерифа. Другие, тщательно целясь, время от времени стреляли через окна. Бандиты не медлили с ответом, и вскоре комнату заволокло дымом.

— Но мне знающие люди рассказывали, что Ларами все до одного погибли в Мексике, — не выдержал Бак Ларами.

— Вот тут ты ошибаешься, — заявил шериф, прижимаясь щекой к прикладу. — Это всё та же шайка. Они теперь оставляют предупреждения — мол, все знайте, что здесь поработали мы, Ларами. И потом люди слышали, как они распевали свою разбойничью песню. А прячутся они, как всегда, в своём старом логове в горах Лос-Диаблос. А зачем им искать другое место? Пока его никто ещё не обнаружил… Но ничего, дайте время, и… — остальная часть фразы потонула в грохоте «винчестера».

— Ну знаете… Да чтобы мне околеть на этом самом месте… — едва слышно процедил Ларами. — Гореть мне в аду, если…

Но он не успел ещё закончить фразы, как раздался чей-то резкий возглас.

— Смотрите! Они прекратили стрелять! К чему бы это?!

— А к тому, — прорычал Андерс, — что сейчас дадут дёру в пустыню. Я мог бы догадаться, что этим всё кончится, да некогда было пораскинуть мозгами… Вы сидите здесь и стреляйте по оврагу, чтобы они не посмели выползти с этой стороны. А я попытаюсь обойти кругом и помешать им уйти.

— Я иду с тобой, — заявил Ларами. — Хочу взглянуть на их лица без масок.

Они выскочили во двор с заднего крыльца и бросились к другому концу оврага. Для этого им пришлось сделать немалый крюк, чтобы держаться как можно дальше от бандитов. То и дело приходилось опускаться на четвереньки, а то и ползти, скрываясь за зарослями кактуса или чертополоха.

— Ну вот, мы теперь у них перед самым носом, — пробормотал Ларами, приподымая голову. — Ума не приложу, какого чёрта они до сих пор торчат в овраге? В пустыню путь открыт.

— У меня есть предчувствие, что прежде, чем убраться отсюда, они захотят разобраться со мной, — ответил Андерс. — Может быть, я в последний раз рыскал где-то совсем рядом с их логовом в Лос-Диаблос… Берегись! Они нас заметили!

Оба стрелка с размаху плюхнулись на землю, пережидая, когда стихнет шквал огня, а затем с трудом доползли до ближайшего кустика — пули зарывались в землю в считанных дюймах от их тел, раскидывая фонтаны пыли.

— Вот мы и попались! — Андерс тщетно пытался найти мишень для прицельного выстрела. — Если отползём назад, они на таком расстоянии смогут нас достать, а сунемся вперёд — из нас мелкое ситечко сделают.

— То же самое произойдёт, если будем отлёживаться под этим кустом. Чертополох свинцу не помеха. Обратимся-ка за помощью. — Набрав полные лёгкие воздуха, Ларами зычно рявкнул: — Эй, вы там! Навалитесь на них с другой стороны!

Из того положения, в котором они находились, Андерс и Ларами не в состоянии были разглядеть дом шерифа, однако, судя по нараставшему валу стрельбы и криков, призыв был услышан. Когда в самом овраге также загремели выстрелы, и тот, и другой бесстрашно вскочили на ноги и бросились вглубь низины по пологому спуску, ни на миг не прекращая стрельбы.

Минуту назад они бы не сумели сделать и десяти шагов, как пули превратили бы их в решето, однако бандиты, боясь угодить в западню, поняли, что надо немедленно уходить из города. Над головами Андерса и Ларами прожужжало всего несколько пуль, а потом разбойники внезапно показались на дальней оконечности оврага, вскочили в сёдла и пришпорили лошадей. Их вожак по-прежнему удерживал поперёк своего седла раненого товарища…

Шериф разразился потоком отборной брани и бросился вдогонку, ведя огонь из обеих «шестизарядных». Ларами последовал его примеру. Бандиты, удаляясь, продолжали отстреливаться. Поднялась оглушительная пальба. Один из разбойников покачнулся в седле и схватился за плечо.

У Ларами ноги были подлиннее, чем у шерифа, но и он не смог догнать бандитов. Разбойники взяли направление на Лос-Диаблос, а Бак приостановился, чтобы перезарядить магазин.

— Собери своих людей, Боб, — проговорил он. — Они от нас не уйдут. Я знаю в этой пустыне все колодцы…

Ему не удалось закончить фразу. Некоторое время он простоял с разинутым ртом, глядя на багровое пятно, выступившее на виске Боба Андерса. Шериф медленно оседал на землю.

Ларами сломя голову бросился в дом, но оттуда тотчас же вывалилась на улицу толпа, которую возглавил невесть откуда взявшийся человек верхом на лошади пегого окраса, — хорошо знакомой Баку.

— Держи его! — возопил всадник в белом сомбреро. — Это он стрелял в Андерса! Я сам видел. Держи его, это — Ларами!

Бак замер, как вкопанный. Бомба, разорвавшаяся в двух шагах перед ним, не могла бы произвести на него такое действие, как только что произнесенное обвинение. Это был тот самый человек, который час примерно тому назад собирался отправить его к праотцам, но Ларами готов был поклясться, что до той минуты никогда его прежде не видел. Но откуда же, чёрт подери, незнакомцу было известно, что он — Ларами, и почему так не терпится его уничтожить?

Однако времени, чтобы найти ответы на все эти вопросы, у Ларами не оказалось. Сейчас горожане вряд ли могли внимать каким-либо увещеваниям и попыткам их урезонить, они понимали только то, что их шериф лежит без признаков жизни в луже крови, а потому готовы были поддержать любое, самое вздорное обвинение. Раз им представился случай обрушить свой гнев на человека, которого один из них назвал убийцей, они явно не станут медлить с расправой.

У Бака Ларами не было времени на то, чтобы вести переговоры. Лишь одно обстоятельство сложилось в его пользу: нападавшие были пешими, не считая человека в белом сомбреро, а тот, возможно, не догадывался, что Ларами оставил коня за домом шерифа. Остальные, похоже, вовсе потеряли способность что-либо соображать; они лишь без устали разряжали свое оружие, причём стреляли навскидку, даже не желая взять прицел. Вероятно, это и спасло последнему Ларами жизнь в те несколько секунд, когда он, растерявшись, не знал, что предпринять дальше.

Через несколько мгновений Бак скатился на дно оврага и побежал. Двигался он почти под прямым углом в сторону от нападавших. Первым, кто откликнулся на его манёвр, оказался всадник в белом сомбреро. Он бросился ему наперерез, паля на полном скаку из винчестера.

Ларами резко изменил направление, но в момент поворота пуля прошила насквозь его шляпу. В руке у Бака заговорил «шестизарядный». Всадник повис в седле и выронил ружьё. Пробежав ещё несколько ярдов по дну оврага, Ларами стал недосягаемым для своих врагов…

Краем глаза Бак видел, что всадник в белом сомбреро изо всех сил пришпоривал коня, стремясь выйти из области обстрела. По-видимому, ранение было не слишком серьёзным. Очевидно, пуля просто выбила винтовку из его рук.

К этому времени остальные нападавшие рассыпались в стороны, пытаясь приблизиться к оврагу и щедро расточая боеприпасы. Бак меньше всего на свете хотел убить кого-нибудь из этих честных, законопослушных граждан. Он несколько раз выстрелил, целясь чуть повыше их голов, и удовлетворился тем, что заставил своих противников поспешно искать укрытие. Затем, не теряя времени на зарядку барабана, устремился в противоположную сторону, туда, где овраг плавно выворачивал к дому шерифа.

Нападавшие успели перезарядить свое оружие и вновь двинулись к оврагу, не понимая, что тот, с кем они жаждали расправиться, уже исчез. Сан-леонцы, очевидно, рассчитывали, что Ларами лихорадочно заталкивает в барабан патроны, готовясь занять оборону у края оврага.

К тому времени, когда они убедились в своей ошибке и обрушили шквал свинца на склоны оврага, Бак уже находился на другом его конце. Он выбрался наверх и перебежал через дорогу к дому шерифа. Над головой снова завизжали пули, но Ларами уже достиг угла дома. Через мгновение он одним прыжком взлетел в седло гнедого, но тут же готов был проклясть всё на свете. Через заднюю дверь во двор выскочила Джуди Андерс. В глазах у неё застыл ужас.

— Что произошло? — вскричала она. — Где Боб?

— Не время молоть языком, — рявкнул Ларами. — Боб ранен. Тяжело или нет — не знаю. А мне надо удирать, не то…

С противоположной стороны дома раздались выстрелы, и он не успел договорить.

— Берегись, Джуди! — послышался крик. — Уходи в дом! Это он застрелил твоего брата!

Повинуясь безотчётному порыву, Джуди бросилась к коню, и Ларами заставил гнедого отпрянуть в сторону. Девушка проскочила мимо.

— Это ложь! — выкрикнул он. — Я не могу сейчас тебе объяснить. Надеюсь, что Боб будет в порядке.

Ларами пустил коня вскачь, пули с воем пролетали над его головой. Через минуту он оглянулся. Джудит Андерс склонилась над неподвижным телом шерифа, которое горожане на руках перетащили к их дому.

Ларами отвёл себе душу длинной бранной тирадой. В самом деле, в этот день в Сан-Леоне история повторялась.

Некоторое время Бак ехал на восток по краю пустыни. Наконец-то он мог перевести дух. Гнедой же успел набраться сил за то время, что провёл без седока, и бежал теперь порезвей. К тому же из Сан-Леона он уходил на восток, а не на север, коль скоро именно к востоку от городка лежала конечная цель его пути — ранчо старого Джоэля Уотерса. Не стоило надеяться, что преследователи быстро собьются со следа, однако Бак полагал, что сумеет достаточно их запутать и таким образом увеличит отрыв.

Запас времени был ему необходим, чтобы повидаться с Джоэлем — единственным другом в графстве Сан-Леон. Не исключено, что Джоэль мог бы подсказать ключ к разгадке головоломки. Кто были эти грабители, щеголявшие грозным именем Ларами?

Он скакал на восток, не оглядываясь, в течение часа. А оглянулся, только когда поднялся на небольшой холм. Отставая от него на пару миль, по пустыне в том же восточном направлении двигался отряд всадников, окутанный клубами пыли. Горожане всё-таки снарядили погоню. Стало быть, шериф либо скончался, либо до сих не пришёл в сознание.

Ларами пришпорил коня и стал спускаться по противоположному склону холма. Затем он взял курс на север, по возможности заставляя коня ступать на твёрдую почву, которая сохранила бы в тайне его путь.

Глава третья. Право на выстрел

Во двор ранчо он въехал уже затемно. Бак Ларами был рад наступлению сумерек — он опасался, что кто-нибудь из работников Уотерса мог видеть его в тот день в городе. Пока что здесь, на ранчо, ему никто не попался на глаза. Он пересёк двор и спешился у крыльца, на котором сидел столь нужный ему человек. Джоэль Уотерс дымил трубкой, вырезанной из кочерыжки кукурузного початка.

Хозяин поднялся гостю навстречу.

— А ты подрос! — воскликнул старик. — Ни за что бы тебя не узнал! И нисколько не похож на братьев. Вылитый отец — когда он был в твоём возрасте… Как я погляжу, ты не жалел своего конягу, — добавил он, скользнув зорким взглядом по облепленным пеной бокам гнедого.

— Это точно, — с горечью отозвался Ларами. — Особенно когда тебя обвиняют в убийстве шерифа.

Уотерс выронил трубку изо рта.

— Что ты сказал?!

— Можешь обо всём расспросить почтеннейших граждан города Сан-Леона, которые гоняются за мной по пустыне, как за беглым каторжником, — криво усмехаясь, проговорил Ларами. И тут же вкратце поведал старику о случившемся.

Уотерс слушал его молча, неторопливо попыхивая трубкой.

— Плохо дело, — пробормотал он, когда Ларами закончил рассказ. — Хуже, чем ты думаешь. Ладно! По крайней мере, одно доброе дело я для тебя сделаю. Пойдём, поужинаешь. А коня отведи в загон.

— Я бы оставил его где-нибудь рядом с домом, если ты не против, — сказал Ларами. — Они вышли на мой след и могут объявиться здесь в любую минуту. Я должен быть готов к неожиданностям.

— Можно в кузнице, за домом, — буркнул Уотерс. — Ступай за мной.

Ларами последовал за стариком, ведя за собой гнедого. В кузнице он снял с коня сбрую и ослабил подпругу, а Уотерс принёс сено и уложил его в кормушку. Затем оба направились в дом, и Бак тащил на плече глухо позвякивающие мешки. Однако теперь этот звук не радовал его — слишком много препятствий отделяло его от заветной цели.

— Я только-только поужинал, когда ты появился, — Уотерс показал на стол. — Но тут ещё всего навалом.

— Стряпает у тебя по-прежнему Хоп Синг?

— Да.

— Так никогда и не соберёшься жениться? — не удержался Ларами.

— Это почему же? — проговорил старик, пожёвывая черенок трубки. — Всё не могу найти время, чтобы спокойно разобраться, какая женщина меня больше устроит.

Ларами улыбнулся. Уотерс уже давно разменял седьмой десяток, однако сколько Бак себя помнил, неизменно давал этот ответ на все попытки подтрунить над его планами обзавестись семьёй…

Хоп Синг хорошо помнил Бака Ларами. Старый китаец с незапамятных времён хозяйничал на кухне ранчо, и Бак мог доверять ему не меньше, чем самому Уотерсу.

Старик сидел с зажатой в зубах трубкой и молча наблюдал, как Ларами уплетает отбивную, яйца, бобы и картошку.

— Ты борешься с невидимым врагом, — проговорил Уотерс. — Может, я тебе сумею помочь.

— Надеюсь! Как думаешь, кто этот тип, который разъезжает на пегой кобыле?

— В наших краях такой окрас у лошадей встречается редко. Каков этот человек с виду?

— Сам понимаешь, у меня было не так много времени, чтобы разглядеть его вблизи. Маленький, коренастый, носит небольшую бородку. Но мне бросились в глаза его усищи такие пышные, половину лица закрывают!

— Что за чёрт! — изумился Уотерс. — Это ведь не кто иной, как Март Роли! Это у него пегая кобыла. А усами своими он и вправду перещеголял весь Сан-Леон.

— Кто он такой?

— Он теперь хозяин «Красной жилы». Появился в наших местах полгода назад и выкупил салун у старика Чарли Росса.

— Ну, это меня меньше всего волнует. — Ларами допил кофе и потянулся за табаком и бумагой. Затем чиркнул спичкой и внезапно замер, словно забыл о существовании сигареты. — Слушай, а этот тип… Откуда он взялся? Случайно, не из Мексики?

— Он говорил, что жил где-то на востоке, — ответил Уотерс. — Кто знает, может, он имел в виду Мексику. Если так — ему пришлось объехать пустыню по окольной дороге. Кроме вас, Ларами, никто никогда не пытался пересечь её по прямой. Я, правда, не помню, чтобы он говорил, что жил в Мексике, но он также ни разу не сказал, что жил где-то в другом месте.

На некоторое время Ларами погрузился в раздумья, потом спросил:

— А что ты знаешь об этих самозванцах, которые объявили себя Ларами?

— Грязное отродье, — прошипел старик. — Только-только удалось перевести дух после тех бесчинств, которые вытворяли здесь твои братья, — и вдруг эта новая напасть. Они грабят, разоряют нас — не прошло и трёх недель, как мы снова барахтаемся в той нищете, из которой пытались выбраться столько лет. За этот срок они нагадили здесь сильнее, чем твои братья за три года. Я, положим, пострадал меньше других, потому что меня защищают самые лучшие стрелки во всём графстве. Ребята родились с кольтами в руках. Но все остальные скотоводы в округе отдали в залог всё имущество до последней рубашки, и если их ещё раз общиплют бандиты, им придётся закладывать самих себя и свои семьи. Директором нашего банка после того, как кто-то из твоих братьев пристрелил старика Брауна, стал Эли Гаррисон. Так вот, Эли пока ведёт себя благородно, принимает залоги и выдаёт фермерам деньги, но ясно, что бесконечно это продолжаться не будет.

— И в графстве все поверили, что это дело рук Ларами?

— А чему ты удивляешься? Они рассылают письма с угрозами, что разнесут всё хозяйство, если фермеры не доставят им к такому-то сроку такое-то количество голов скота, а подписываются: братья Ларами. И логово своё они устроили там же, где и вы, — в Лос-Диаблос. В шайке у них столько же человек, сколько было у вас, — пятеро. Но главное, что они всегда уходят в пустыню, а люди не помнят, чтобы кто-то ещё мог это делать, кроме вас, Ларами. Правда, на лицах у них маски, а мы помним, что Ларами обходились без этих штук. Но ведь маскарад — дело второстепенное. Привычки меняются. Я бы и сам поверил в то, что это ваша шайка Но у меня было несколько «против». Во-первых, я получил твоё письмо. Ты написал мне, что из всех Ларами остался в живых только ты один. Правда, ты не написал, как всё это случилось…

Последняя фраза прозвучала вопрошающе.

— Какой-то сукин сын, вышибала в баре, пристрелил Джима, — усмехнулся Бак. — Хэнк нашёл этого вышибалу через неделю и отомстил за брата, но и сам погиб в перестрелке. Том подался к революционерам, и каратели затравили его в одном овраге. Он продержался десять часов, и они заплатили тремя жизнями за его одну. А вот что касается Люка…

Ларами помрачнел и на минуту прервал свой рассказ.

— Люка убили во время разборки в баре. Стрелял в него один бандит по кличке Ролинс-убийца. Рассказывали, что Люк якобы первым схватился за оружие, но я знаю, что Ролинс той же ночью исчез. Мне почему-то до сих пор кажется, что Люк стал жертвой какой-то грязной истории. Он был не такой, как остальные братья. Не до конца растерял совесть. Случись мне когда-нибудь встретиться с Ролинсом… — Ладонь Бака непроизвольно легла на лоснящуюся рукоять «кольта». Затем он продолжил: — Ты, кажется, сказал, что по двум причинам не поверил в то, что эти ублюдки — действительно Ларами. Какая вторая причина?

— Твои братья были скверными людьми, но, по крайней мере, не доходили до такого варварства, — фыркнул старик. — Да, бывало, и они шли на убийство, но не опускались до гнусностей. Ведь этим шакалам мало просто уводить наша стада. Они сжигают дотла наши дома, отравляют воду в колодцах, как это делали проклятые апачи. Джим Баннерман не захотел отдавать им двести волов из своего стада — именно столько бандиты потребовали в своём письме, и через пару дней на месте его ранчо мы увидели груду головешек. Джима сожгли заживо в доме, а всех его работников перестреляли.

Даже сквозь загар было видно, как побледнел Бак. Его пальцы сжали рукоять револьвера.

— Ах, ублюдки! — проговорил он сдавленным голосом. — А люди клеймят за всё это нас, Ларами! Мои братья изваляли наше честное имя в грязи, но эти подонки навлекут на него вечное проклятие. А теперь выслушай меня, Джоэль Уотерс! Мои братья долго грабили здешний народ. Я вернулся в Сан-Леон, чтобы расплатиться с его жителями за похищенное добро. Теперь я знаю, как вернуть им остальную часть долга. Пустыня велика, но в ней не так легко заблудиться. Рано или поздно состоится встреча с теми недоносками, которые присвоили себе имя Ларами. Но если я не покончу с бандой… — пусть себе носят моё имя, потому что оно мне больше не понадобится.

— Что правда, то правда, — Ларами много задолжали Сан-Леону, — согласился Джоэль, выколачивая трубку. — Но если ты избавишь нас от этой свары шакалов, ты заплатишь долг с лихвой.

С минуту они сидели молча. Потом Ларами поднялся.

— Тогда, считай, мы обо всём договорились. Сдаётся мне, что Март Роли и эта банда делают одно дело. Всё сходится один к одному. Наверняка это он стрелял в Андерса. Он оторвался от остальной толпы, потому что был верхом. Там ещё был небольшой холм, так что преследователи просто не могли его видеть. Может, он на самом деле целился в меня. А может, ему хотелось избавиться от Андерса. В общем, я сегодня же вечером поеду в Диаблос. Знаю, ты готов спрятать меня, но окажешь мне настоящую услугу, если никто не заподозрит, что мы с тобой заодно… А вьюки я оставляю у тебя. Если я не вернусь из Диаблос, ты знаешь, что делать с деньгами. Ну, прощай.

Они пожали друг другу руки. Старый Джоэль сказал:

— Прощай. О деньгах не беспокойся. Я сделаю всё, как надо. Если бандиты или горожане станут наступать тебе на пятки, скачи сюда, я тебя спрячу. А если вдруг почувствуешь, что тебе нужна помощь там, в горах, — постарайся послать гонца. Я ещё не разучился держать в руках «винчестер», и кроме того, у меня всегда есть подкрепление.

— Я буду помнить об этом, Джоэль…

Ларами повернулся к дверям. Он настолько углубился в свои думы, что на миг перестал чувствовать себя беглецом, за которым гонится отряд вооружённых людей. Потеря бдительности могла стоить слишком дорого. Выйдя на веранду, Бак не подумал о том, что представляет собой идеальную мишень, чётко выделяясь в прямоугольнике света, падавшего изнутри дома.

Едва ступив на крыльцо, он вдруг увидел, как блеснула в ночи яркая вспышка. Пуля прожужжала над ухом.

Бак отпрянул, захлопнул дверь, а когда развернулся, с удивлением обнаружил, что Джоэль Уотерс медленно оседает на пол. В момент выстрела старик шагнул к двери, где встретился с пулей, предназначавшейся его гостю. Ларами опустился на колени рядом с другом.

— Куда она тебя укусила, Джоэль? — хрипло произнес он.

— Оставила пробоину в моей старой клешне, — Уотерс уже сидел на полу и обматывал носовым платком ногу, чтобы перетянуть артерию. — Пустяки, от этого не умирают. На твоём месте я бы не задерживался.

Ларами вырвал у него платок и стал плотно бинтовать рану, словно не слышал зычного голоса, раздававшегося снаружи:

— Ларами! Мы ждём, когда ты выйдешь из дома с поднятыми руками! Ты окружён. Не пытайся сопротивляться.

— Беги отсюда, Бак! — рявкнул Уотерс. — Они наверняка побросали лошадей, чтобы подойти к дому незаметно. Не жди, пока они окружат ранчо, давай во двор через чёрный ход и жми на своем гнедом так, чтобы ветер в ушах гудел. Я узнал голос — это Март Роли. И стрелял наверняка он. Ему же хочется прикончить тебя, пока ты не начал отвечать на кое-какие вопросы или задавать вопросы сам. Даже если ты выйдешь ему навстречу с поднятыми руками, он убьёт тебя прежде, чем ты заговоришь… Что стоишь? Беги, тебе говорят!

— Ну хорошо! — Ларами поднялся с колен и едва не наскочил на китайца Хоп Синга, который вышел из кухни с большим ножом для разделки туш. Его миндальные глаза стали неузнаваемо широкими.

— Джоэль, скажи им, что я пригрозил тебе и потребовал, чтобы ты меня накормил. Не нужно, чтобы они сейчас узнали, что мы друзья. Всему своё время.

В следующий миг он бросился в дальнюю часть дома и выскочил через окно в глухую ночную мглу. Чей-то голос выговаривал Роли за то, что он разрядил «винчестер» раньше, чем остальные заняли позиции. Судя по отдельным фразам и звукам, отряд рассредоточивался вокруг дома.

Бак забежал в кузницу и, действуя в темноте на ощупь, подтянул подпругу и набросил сбрую на конскую морду. Всё было исполнено в считанные мгновения, но не успел он подвести гнедого к дверям, как услышал во дворе бряцанье шпор и стук шагов.

Ларами взлетел в седло, пригнулся к холке, чтобы избежать столкновения с дверной перекладиной, и хорошенько пришпорил коня.

Гнедой вырвался из кузницы подобно шаровой молнии. Раздался испуганный вопль. Кто-то метнулся в сторону и растянулся плашмя на земле, разряжая «винчестер» так, словно надеялся, что пули долетят до Большой Медведицы, и тогда же мимо упавшего, сотрясая землю и сливаясь с беспросветным ночным мраком, промелькнул всадник верхом на гнедом жеребце.

Яростным крикам упавшего вторили пронзительные угрозы его товарищей. Из нескольких стволов полыхнуло пламя, но их владельцы стреляли наобум, вдогонку затихавшему стуку копыт. К тому времени, как преследователи вскочили на своих лошадей, дробное эхо копыт беглеца уже стихло. Бак Ларами направлялся к горам Диаблос.

Глава четвертая. Удар сбоку

К полуночи Ларами уже кружил в предгорьях Диаблос. Наконец, выбрав место для привала, он спешился, соорудил коновязь и постелил одеяла на уступ невысокого утёса. Путешествие по усеянными острым щебнем тропкам и коварным ущельям следовало отложить до утра. Бак спал беспокойно, во сне его преследовал образ девушки, стоявшей на коленях возле раненого.

С первыми лучами солнца он уже был в седле. Бак ехал знакомыми тропками, которые, петляя, вели к хижине в укромном каньоне, — бандитскому логову, много лет верой и правдой служившему братьям Ларами. Теперь это место стало прибежищем самозванцев. Проникнуть сюда можно было только по узкому коридору между скал. Оставалось загадкой, как новоявленные Ларами узнали о существовании убежища — огромной долины в горном массиве, со всех сторон окруженной тесным кольцом отвесных скал. Правда, если карабкаться по утёсам невдалеке от устья ущелья, можно было одолеть эту гряду, однако там постоянно дежурил часовой. По крайней мере, так было заведено у настоящих Ларами.

Не прошло и получаса после того, как первый луч солнца окрасил небосвод, а младший Ларами уже карабкался по скалам в направлении входа в убежище. Коня он оставил в безопасном месте подальше от ущелья, где его не могли бы обнаружить посторонние взгляды, и теперь, зажав в руке скрученный аркан, продвигался вверх по скальным уступам к руслу обмелевшей реки, один из притоков которой и превратился в каньон. Выглянув из-за куста чапыжника, Бак увидел за скалой человека в мятой коричневой рубахе. Он сидел возле входа в каньон, положа на колени «винчестер». Поля его шляпы были низко опущены на глаза.

Очевидно, уверенность в неприступности каньона усыпила бдительность часового. Ларами мог без помех прицелиться и снять его одним выстрелом. Другое дело, что этот выстрел неминуемо стал бы сигналом для тех, кто находился в ущелье, и расстроил бы все планы. Поэтому Бак немного отполз назад, отдалившись от часового, и тот не смог его увидеть, даже если бы бандиту вздумалось подняться на ноги, и отправился левее — к кольцу гор, опоясавшему каньон.

Спустя несколько минут, подтянувшись на руках, Ларами обнаружил неподвижно торчавший из-за камня носок сапога другого часового. Внезапно его прошиб холодный пот: одного быстрого движения бандита было достаточно, чтобы Бак рухнул вниз.

Однако Ларами удалось остаться незамеченным. Вскоре, тяжело дыша и обливаясь потом, он замер на краю обрыва и, лёжа на животе, стал разглядывать открывшийся внизу каньон.

Чем дольше он разглядывал это гнездо стервятников, в котором сам он столько лет чувствовал себя узником, тем сильнее к горечи его собственных воспоминаний примешивалась щемящая тоска по умершим братьям…

Жилище Ларами за эти годы, казалось, не претерпело изменений. Из отверстия в крыше, заменявшей дымоход, как и раньше, стелилась пелена дыма, а в загоне рядом с хижиной бешено носились кони, желая увильнуть от лассо, которыми размахивали двое бандитов.

Ларами расправил свой аркан. Ещё некоторое время он двигался вдоль края, пока не добрался до низкорослого деревца, которое словно цеплялось за кромку каменный гряды. Он привязал верёвку одним концом к этому деревцу, сделал на ней несколько узелков и сбросил другой ее конец со скалы. Оказалось, что верёвка футов на пятнадцать короче, чем требовалось, но его это не остановило.

Бак заскользил вниз. Мимолётная улыбка появилась на его лице, когда он вспомнил, как когда-то, давным-давно, таким же способом возвращался домой, а Большой Джим тщетно ожидал его появления у входа в каньон, мечтая задать трёпку. Бак закусил губу.

— Эх, нет со мной брата… Мы бы этих крыс вдвоём перебили.

Ларами ухватился за конец верёвки, повис на вытянутых руках и спрыгнул. Он плюхнулся на песок, опустившись на четвереньки, но в следующий миг был уже на ногах. Низко пригибая голову, иногда припадая к земле, Бак направился к хижине, с каждым шагом все сильнее недоумевая из-за того, что бандиты до сих пор не подняли тревоги. Оставалось надеяться, что другие обитатели логова, помимо тех, кого он успел заметить в загоне, — если таковые были, — вышли через заднюю дверь и присоединились к своим товарищам.

Бак осторожно подкрался к окну и заглянул внутрь. В первой, большой комнате, никого не было. За этой комнатой располагалась другая, поменьше, еще одна дверь вела на кухню. Там могли находиться люди, но Ларами решил попытать счастья: проникнуть в дом, засесть в укромном местечке и следить за происходящим.

Дверь оказалась не заперта. Бак неслышно толкнул её и переступил порог, держа в вытянутой руке кольт.

— Оружие на пол!

Холодное дуло толкнуло его в спину. Бак вздрогнул, пальцы его разжались сами собой, и револьвер брякнулся на пол. Он был обречён.

Из дальней комнаты к нему шагнули двое. Их револьверы целились в грудь Бака, а небритые лица скривила самодовольная усмешка. Потом к ним присоединился третий, с кухни. Все трое были ему незнакомы. Он покосился в сторону и мельком разглядел разбойника, который приставил револьвер к его спине. Высокий человек с иссечённым шрамами лицом также не скрывал своего ликования.

— Недолго ты с ним возился, — пробубнил один из вошедших, высокий грузный бандит.

Ларами не выдержал:

— А ты, стало быть, здесь за Большого Джима.

Тот лишь осклабился, но стоявший за спиной Бака разбойник расхохотался.

— Узнал, значит?! В маске получается один к одному! А вот сам-то ты на Ларами не тянешь. Какой-то ты нерасторопный. Я тебя заметил, ещё когда ты в кустах шебуршал. А потом мы все за тобой наблюдали. Я смекнул, что ты захотел наведаться к нам в гости, или, вернее, к себе домой, ну вот и решил встретить тебя достойно, у самого порога. Ты меня из окошка не мог видеть… А ну-ка, Джо! — рявкнул он с напускной торжественностью. — Подай-ка мне моток верёвки. Мистер Ларами решил оказать нам честь и некоторое время проведет в нашем обществе.

Через минуту человек с иссечённым лицом толкнул связанного Бака в старинное кресло возле двери, ведущей в кухню. Бак хорошо помнил это кресло. Братья захватили его, когда покидали отцовское ранчо в предгорьях Дьяболо…

Пока Бак изо всех сил рылся в памяти, пытаясь выяснить, что именно было связано с этим креслом, раздались шаги, и в комнату вошли ещё два члена банды.

Один из них выглядел вполне заурядно: свирепый взгляд из-под опущенных полей шляпы, небритое лицо. Другой — с бледным, гладко выбриты, надменным и суровым лицом — был значительно старше. Весь его облик говорил о том, что он не ровня остальным бандитам. Одет он был как горожанин, правда, на бедре оттопыривала кобуру лоснящаяся рукоять револьвера сорок пятого калибра.

Бандит со шрамами покачивался взад-вперёд на пятках, светясь от невыразимого счастья. От громких раскатов его голоса задребезжали стёкла в окнах.

— Мистер Гаррисон, разрешите вам представить мистера Бака Ларами, последнего уцелевшего представителя семьи конокрадов, который проскакал тысячи миль из самой Мексики, чтобы заявиться сюда без всякого приглашения. Мистер Ларами, принимая во внимание, что вам совсем недолго осталось прозябать в этом грешном мире, я с неменьшим удовольствием представляю вам мистера Эли Гаррисона, самого уважаемого члена нашей дружной компании и одновременно главного управляющего банка скотоводов в Сан-Леоне!

Этот неотёсанный головорез был по-своему артистичен. С преувеличенной учтивостью он отвесил низкий поклон и с нескрываемым восторгом пожирал теперь глазами пленника, который, казалось, ещё не готов был поверить услышанному.

Гаррисона эта сцена, однако, позабавила куда меньше.

— Вырвут тебе когда-нибудь твой дрянной язык, Бракстон! — процедил он.

Бандит обиженно скривился и замолчал, а к Ларами наконец вернулся дар речи.

— Эли Гаррисон… — медленно выговорил он. — Главарь шайки. Этот ребус складывается из разных кусочков. Итак, ты великодушно раздаёшь ссуды в залог фермерам, которых губят твои шакалы, и дерёшь с них за это по три шкуры… А кроме того, ты показал себя настоящим героем, — вступил в бой с кровожадными бандитами, когда они захотели ограбить твой банк. Правда, с обеих сторон пострадавших не оказалось.

Внезапно обжигающее, словно удар хлыста, воспоминание заставило Бака поперхнуться и замолчать. В следующий миг его ладони принялись отчаянно шарить под подушками кресла.

Он вспомнил свой чудесный перочинный ножик, предмет мальчишеской гордости. За несколько дней до отъезда в Мексику один из братьев, Том, шутки ради, похитил и спрятал его. Как часто бывает, он тут же забыл о своей выходке, а Бак был слишком горд, чтобы обращаться к нему за разъяснениями. Но спустя несколько месяцев, уже в Мексике, Том вспомнил о ножике. Он купил Баку его точную копию, а кроме того, рассказал, что любимая игрушка лежит между подушек в их стареньком кресле…

Ларами с трудом заставил себя дышать спокойнее. Он всё не мог поверить в свою удачу, как игрок, в безнадёжном положении увидевший на столе единственную нужную карту. И всё же никаких оснований опасаться того, что кто-то из новоявленных Ларами уже рылся в подушках и обнаружил нож, у него не было. К счастью, через мгновение все сомнения улетучились: пальцы Бака упёрлись в гладкое и неподатливое железо Только теперь он услышал дребезжащий голос Эли Гаррисона и с некоторым удивлением осознал, что тот обращается к нему. Бак изо всех сил напрягал внимание, но его пальцы теребили нож, пытаясь вытащить лезвие.

— …а тот, кто пытается вставлять мне палки в колёса, поверь, очень многим рискует, — продолжал Гаррисон. — Не понимаю, чего тебе не сиделось на месте…

— Почему ты думаешь, что я пришёл сюда мешать тебе? — рассеянно произнёс Ларами.

— А тогда зачем же?! Что именно тебе было известно о нашем отряде до вчерашнего дня? Ты знал, что я стою во главе шайки?

— Догадывался, — буркнул Ларами. Лезвие наконец выскочило из паза. Он прижал рукоять ножа к спинке кресла и надавил на неё подушками. Ему предстояла адская работа, — резать верёвки ножом, удерживая его в онемевших пальцах, которые не могли свободно двигаться. Но когда он говорил, голос его по-прежнему звучал ровно. — Я ведь даже стыдился своего имени, пока не узнал, что некоторые люди могут пасть гораздо ниже, чем мои братья. Ларами совершили много зла, но они, по крайней мере, не были извергами. Видишь ли, становится как-то не по себе, когда другие люди, прикрываясь моей фамилией, не спрося меня, пытают, мучают, убивают. В Сан-Леон, положим, я прибыл не для того, чтобы встревать в твои дела. Считай, что я решил вмешаться, когда увидел, что вы здесь вытворяете…

— Вот как? — он решил вмешаться! — хихикнул Гаррисон. — Ты теперь, голубчик, никому и ничему помешать уже не сможешь. И виноват в этом только ты сам. Через месяц-другой, когда я скуплю все участки земли в тридцати милях от Сан-Леона…

— Так вот, оказывается, куда ты метишь? — Ларами нагнулся вперёд, чтобы сплюнуть, и одновременно накинул на лезвие ножа верёвку. Один из жгутов лопнул. Бак тут же подался назад и повторил движение. Лопнул еще один из жгутов. Кончик ножа впился в ладонь.

Если перерезать ещё один жгут, ему хватит сил разорвать остальные.

— Знал ли ты что-нибудь о нашем отряде до того, как заявился в эти места? — процедил Гаррисон, желание которого во что бы то ни стало получить ответ на этот вопрос подчёркивало его уязвимость. — Что ты рассказал Джоэлю Уотерсу?

— То, что я ему рассказал, тебя не касается, ублюдок, — выпалил Ларами. Его нервы были напряжены до предела.

— На твоём месте надо быть разговорчивее, — прорычал Гаррисон. — Знаешь, какой тут народ? Бровью не шевельнут — и твои пятки уже будут в угольках жариться. Мне лично всё равно, заговоришь ты или нет. Мы своих планов не меняем. Вопрос только в том, выступим мы сегодня или отложим это дело на месяц. А что касается тебя… Сумеешь доказать, что ты никому не проболтался насчёт меня, никто тебя не тронет.

Ларами из последних сил напрягал мышцы рук. Ещё один жгут начал расплетаться.

— Ах ты…

Ненависть, клокотавшая в груди, выразилась в последнем, страшном усилии. Когда Гаррисон направился к Баку, отводя кулак для замаха, он рванулся навстречу, точно спущенная стальная пружина. Бандиты были застигнуты врасплох. Никто из них даже не шелохнулся. Ларами одной рукой выдернул кольт из расстёгнутой кобуры главаря. Другая, описав широкую дугу, врезалась в скулу Гаррисона. Тот отлетел назад, сбивая стоявших за его спиной людей.

— Всем руки вверх! Руки вверх, хорьки желтозадые! — рычал Ларми, наводя револьвер то на одного, то на другого бандита.

Глава пятая. Первая кровь

Ещё несколько мгновений все стояли так, точно намертво приросли к полу. Наконец Бракстон шевельнулся.

— Ни с места!! — взревел Бак, немедленно наводя ствол на него и делая шаг назад. Однако в этот миг бандит, взявший на себя роль Большого Джима, оправился от наваждения. Едва только мушка на револьвере Ларами сдвинулась в сторону Бракстона, как рука верзилы метнулась к кобуре и вырвала оружие. В этот же миг Ларами спустил курок «сорок пятого».

Волна горячего воздуха обдала щёку Бака. Высокий бандит, оседая вниз, раз за разом нажимал на курок, словно надеялся разрядить барабан до того, как оборвётся его жизнь. Гаррисон исчез за креслом, и запоздавший выстрел Ларами пришёлся в стену.

Всё произошло настолько быстро, что другие разбойники едва успели схватиться за оружие, когда Ларами уже оказался за порогом. Напоследок он выстрелил в Бракстона, и тот с воем выронил из рук револьвер. Большой Джим распластался на полу в луже крови, навсегда покончив с карьерой разбойника и оборотня. В следующий миг Ларами с грохотом хлопнул за собой дверью кухни. Вслед ему обрушился беспорядочный шквал свинца, пули прошивали доски насквозь.

Проскочив через кухню, Бак распахнул дверь, ведущую на улицу, и столкнулся нос к носу с двумя бандитами, которых видел до этого в загоне. Все они вместе повалились в пыль, но один бандит, падая, приставил к животу Бака револьвер и спустил курок. Боёк цокнул вхолостую — в патроннике не оказалось патронов. Ларами наотмашь ударил дулом пистолета по голове стрелявшего и вскочил, пинком ноги освобождаясь от второго бандита, Марта Роли, того самого, в белом сомбреро.

Во время столкновения револьвер вылетел из рук Роли. Испуганно крича, передвигаясь на четвереньках, тот засеменил к углу хижины. Однако у Ларами не было ни секунды. Он уже видел прямо перед собой единственное средство к спасению — коня под седлом и в сбруе, привязанного к угловому столбу загона.

Сзади стучали сапоги преследователей. Гаррисон, надрывая горло, раздавал команды. Воздух наполнился воем свинца. Проделав с дюжину размашистых шагов, Ларами схватился за холку первого мустанга, чем привёл животное в полное недоумение. Одним движением он отвязал поводья от коновязи и плюхнулся в седло. Оглядевшись, Бак заметил, что бандиты разбегаются в стороны, чтобы перекрыть ему все возможные пути к выходу из ущелья. Он заставил коня развернуться, пришпорил его и понёсся к воротам загона, которые оказались наполовину открытыми.

Через мгновение Ларами, крича и паля в воздух, прокладывал дорогу ударами хлыста между бешено носившимися лошадьми.

— Закрывайте ворота! — завизжал Гаррисон.

Один из бандитов бросился исполнять приказание, однако в этот миг обезумевшие животные устремились к выходу из загона. В последний миг отпрыгнув в сторону, бандит чудом спас себе жизнь.

Его друзья с криками бросились прочь. Они прижимались к стенам хижины и наугад палили в облако пыли, что катилось по ущелью. Ларами проскочил сквозь распавшуюся цепь и вскоре оказался уже вне пределов досягаемости выстрела из шестизарядного револьвера…

— Ай-да молодцы мы с тобой! — крикнул мустангу Ларами, радостно-возбужденный от только что пережитой опасности. — Я и не думал, что так получится! Прежде чем пустить погоню по моему следу, им сначала придётся долго-долго ловить своих лошадей.

Его самоуверенность нисколько не поубавилась, даже когда он вспомнил, что у входа в каньон его ждёт встреча с часовым.

— Там — единственный ход в логово, — вновь обратился он к коню. — Парень слышал выстрелы, но наверняка решил, что это его друзья слегка повздорили. А коли так, он не станет целиться в человека, скачущего из каньона.

В эту секунду в глубине ущелья прогрохотал выстрел, и пуля, завывая, пролетела над ухом Бака.

— Осади коня! — услышал Ларами приказ часового. Впрочем, судя по голосу, тот явно испытывал колебания — первый выстрел был, как видно, только предупредительным. Бак оставил его окрик без внимания. Вскоре он увидел ствол винтовки, торчавший над большим валуном. Мгновение спустя оттуда полыхнул столб пламени. Жеребец под Ларами присел на передние ноги — пуля вонзилась ему в мясистую часть лопатки. Это движение спасло жизнь его седоку: третья пуля врезалась в камень возле ствола. Бандит выскочил из укрытия и выстрелил наудачу. Грянул ответный выстрел. Часовой пошатнулся и, выпустив из рук «винчестер», опрокинулся навзничь, словно сбитая шаром кегля. Бак рывком поводьев заставил жеребца выпрямить ноги, а сам свесился с седла вниз, чтобы подхватить ружьё.

— Вот дьявол! — Падая, «винчестер» задел камень. От ружья с повреждённым затвором было немного проку. Ларами с досадой отшвырнул его и уже собирался пришпорить коня, но в последний миг задержался, чтобы взглянуть на разбойника. Тот сидел, опершись на руки, на груди расползалось алое пятно. Жить, как видно, ему оставалось совсем недолго. Ларами стало не по себе. Раненый бандит казался совсем мальчишкой, и вся воинственность Бака вмиг улетучилась.

— Ларами! — прошептал юноша. — Ты ведь… Бак Ларами!

— Верно, — признался он. — Дай-ка я тебе помогу.

Паренёк улыбнулся, превозмогая боль.

— Значит, я не ошибся. Разве кто-то, кроме Ларами, посмеет проскакать по этому ущелью с такой скоростью? И только Ларами так умеет стрелять из седла… Чертовски забавно! Всю жизнь я преклонялся перед Ларами — и вот теперь умираю от руки одного из них…

— Что ты такое несёшь?! — вскричал Бак.

— Я всегда пытался подражать Ларами. Они лучше всех стреляли, дрались, ездили верхом. Иначе бы я никогда не связался с этими… Они же сказали, что хотят сколотить банду вроде той, какая была у братьев Ларами. Только между ними и Ларами нет ничего общего: это просто стая голодных, отбившихся от стада койотов. Но стоит один раз с ними связаться — и к нормальной жизни больше никогда не вернёшься…

Ларами молчал. Было ужасно сознавать, что эта юная жизнь была исковеркана, а теперь и загублена из-за подражания братьям Ларами.

— Скачи, не задерживайся, — пробормотал юноша. — Приведи с собой людей, если хочешь затравить этих крыс прямо здесь…. Поторопись, не то сегодня ночью многим не поздоровится.

— Что ты имеешь в виду? — Бак тут же припомнил слова Гаррисона о том, что банда замышляет какую-то вылазку.

— Они все переполошились, узнав, что последний Ларами вернулся в Сан-Леон, — продолжал юноша. — Гаррисон боится, как бы ты не рассказал Джоэлю Уотерсу о том, что он главарь банды. Потому-то он прискакал сюда вчера поздно вечером. Сперва у них был план ещё месяц-другой продолжать грабежи. Гаррисону очень хотелось завладеть всеми участками земли вокруг города… Но когда Март Роли не сумел расправиться с тобой, Гаррисон велел передать всем нашим ребятам, чтобы сегодня к вечеру они собрались в нашей берлоге. Если бы к тому времени горожане с тобой не справились, они бы сами тебя выследили и отловили. Гаррисон намеревался выяснить, знал ты что-то о нём или нет, мог ли разболтать другим. Если бы он понял, что ты ничего не знаешь, тебя бы просто пристрелили… И всё шло, как задумано с самого начала. Но если они тебя не поймают, или если догадаются, что ты с кем-то говорил, — тогда вечером устроят побоище, а потом смоются навсегда.

— Это как? — не понял Ларами.

— Они сегодня нагрянут на ранчо Джоэля Уотерса и устроят там пожар. А затем ограбят и сожгут дом шерифа, да и другие богатые дома. Весь скот они хотят перегнать в Мексику, по той дороге, которую проложили Ларами. Затем Гаррисон поделит добычу, и банда должна разбежаться. Но если он всё-таки решит, что никто не проведал о его делишках, — тогда он с удовольствием останется в Сан-Леоне. Эли с самого начала так хотел поступить: ограбить и разорить фермеров, заставить их заложить недвижимость, чтобы потом скупить все за бесценок, а самому стать властелином Сан-Леона.

— И много у него людей?

— Где-то двадцать пять — тридцать человек, — еле слышно проговорил юноша. Смерть подбиралась к нему всё ближе; он едва дышал, в уголках губ появилась кровавая пена. — Получается, что я их сейчас предаю, — а Ларами, я знаю, никогда не предавали. Но я сейчас говорю с Баком Ларами, значит, это не считается предательством… Ты сегодня видел не всех членов банды… Да, двое умерли на обратном пути из Сан-Леона, их тела бросили в пустыне. Остальные перегоняли скот в Мексику, но должны вернуться сюда дотемна…

Ларами промолчал, прикидывая, на кого он мог рассчитывать в предстоящей схватке. Шесть, самое большее — семь человек, работников Уотерса, не считая самого раненого фермера.

— Закурить не найдётся? — тихо попросил юноша.

Ларами скрутил сигарету, вложил её в посиневшие уста и поднёс спичку. Затем он поднял голову и вдали, на противоположном краю ущелья, увидел группу людей, седлавших лошадей. Он терял драгоценные минуты, но не мог бросить умирающего.

— Уходи, — с трудом выдавил паренёк. — У тебя впереди трудная ночь. На Ларами ополчился весь мир — честные люди вперемешку с бандитами… Но я ставлю на Ларами… потому что только Ларами… — Неожиданно он запел песню, которую Ларами не мог слышать без содрогания:

Король Бреди ушёл на вечный покой,

Друзья ему дали две бутылки с собой,

Король Бреди занял последний надел,

Король Бреди решил отойти от дел!

Кровь хлынула из горла паренька. Навеки отвергнутый этим миром, он удалился в мир иной.

Ларами снял притороченное к седельной луке одеяло и накрыл им тело.

Бак вскочил в седло и направил коня галопом по ущелью к тому месту, где его ожидал гнедой жеребец. Пока он менял коней, сзади раздались свирепые выкрики. Его преследователи добрались до тела убитого им часового.

Впрочем, он знал, что надолго это их не задержит.

Ни разу не обернувшись, Ларами направил коня по самой короткой из известных ему дорог, ведущей к ранчо Джоэля Уотерса.

Глава шестая. «В петлю его!»

Солнце уже находилось в зените, когда Ларами остановил взмыленного коня у крыльца фермы Джоэля Уотерса. Дверь открыл Хоп Синг.

— Где Уотерс? — с порога выпалил Ларами.

— Плосу плосения! — Старик-китаец лучезарно улыбнулся. — Он поехал в голод, к доктолу, лесить ногу. Долговязый Дзоунс отвёз его в своей повозке. Веселом он долзен велнуться.

— Дьявольщина! — прорычал Ларами.

Его первоначальный план рушился. А состоял этот план в том, чтобы собрать отряд деревенских смельчаков и накрыть волков в их логове, пока они из него не вышли и не натворили бед. Разумеется, без прямого указания своего хозяина ковбои Джоэля Уотерса не стали бы помогать незнакомцу. К тому же лишь Уотерс мог убедить воинственных жителей Сан-Леона в том, что Бак Ларами борется за правое дело. Необходимо срочно принимать какое-то решение, время таяло с каждой минутой.

Собственно, долго раздумывать ему не пришлось. У него был один-единственный выход. Бак взгромоздился на усталого скакуна и выехал на дорогу, ведущую к Сан-Леону.

По пути ему не встретилось ни одной живой души — добрый знак. Когда он приблизился к городской окраине, его жеребец тяжело дышал. Бак понимал, что если за ним вновь откроется погоня, гнедой уже не выручит.

Он вспомнил о существовании тихой улочки, которая вела к дому доктора. Возможно, там его никто не заметит. За углом Ларами спешился и продолжал путь пешком, ведя коня под уздцы.

Вдалеке уже мелькнули глинобитные стены небольшого домика, в котором проживал, а также вёл приём больных единственный сан-леонский медик, как вдруг за спиной Бака раздалось бряцанье шпор. Оглянувшись, он увидел человека, перебегавшего улочку, и узнал в нём Марта Роли. Проклиная судьбу, Ларами пригнулся, прячась за коня. Не иначе, Роли рыскал по городу, карауля своего врага. В тот же миг его пронзительный вопль вывел Сан-Леон из сонного оцепенения.

— Ларами! — кричал Роли. — Ларами в городе! Эй, сюда! Билл, Лон, Джо! Все сюда! Ларами вернулся!

Бак вскочил в седло и пришпорил гнедого. Тот, оседая на каждом шаге, рванулся вперёд, к главной улице городка. Воздух уже сотрясался разрядами выстрелов, когда Ларами оказался там. На крыльце приёмной доктора в кресле сидел не кто иной, как Джоэль Уотерс.

— Живо созывай людей — всех, кого сможешь! Поведёшь их в Диаблос. Я буду оставлять для тебя знаки на дороге. Я побывал у них в логове. Они готовят вылазку, собираются устроить сегодня вечером большой набег…

Ларами снова пришпорил коня, и запоздалый ответ Уотерса утонул в грохоте копыт. Затрещали выстрелы, горожане бросились догонять Ларами, — кто на коне, кто просто бегом. Над городком поднимался жуткий, многоголосый рёв остервенелой толпы, то и дело раздавались пронзительные вопли: «В петлю его! Это он убил Боба Андерса!»

Вырваться за городскую черту не представлялось возможным — все пути были перекрыты, а конь терял силы с каждым шагом. Выругавшись, Ларами дёрнул за поводья и поскакал направо, к узенькому проулку между двумя домами, выходившему на соседнюю улицу. По всей видимости, его никто не охранял. Проулок был так узок, что в него нельзя было протиснуться верхом на лошади, и именно по этой причине горожане не посчитали нужным его перекрыть. У входа в проулок Ларами спешился и шагнул вперед.

Ещё через мгновение жеребец, который стоял, понурив голову, на том месте, где его бросил хозяин, оказал ему последнюю услугу, заслонив от пуль, хотя не из тех людей был Бак Ларами, что пожертвуют жизнью животного ради спасения собственной шкуры. Он пробежал уже половину расстояния, отделявшего его от соседней улицы, как вдруг, обернувшись, краем глаза заметил, как чья-то рука тянет за узду его коня. Бак вытащил револьвер и на бегу выстрелил в воздух, просто для острастки.

После он мог продвигаться вперёд, не опасаясь, что его будут преследовать.

У выхода на соседнюю улицу дорогу ему внезапно загородила скаковая лошадь вороной масти, а рядом, сжимая поводья, стояла Джуди Андерс… Ларами замер как вкопанный, разинув рот от изумления.

Прежде чем к нему вернулся дар речи, девушка бросилась к нему.

— Прыгай в седло и скачи! Быстро!

— Н-но… Почему? — пробормотал Ларами, совершенно ничего не понимая. Одного взгляда на Джуди хватило, чтобы внести сумятицу в его голову. Не означает ли её появление здесь, что… Но тут способность рассуждать здраво вернулась к нему, и он поспешил воспользоваться неожиданным даром богов, не вопрошая о значении и смысле. Бак молниеносно вскочил в седло.

— Не знаю, как мне благодарить вас, мисс… — проговорил он.

— Не стоит меня благодарить, — отрезала Джуди. На ее щеках играл румянец, но алые уста явно не хотели ему улыбнуться. — Ты — один из Ларами и заслуживаешь виселицы. Но вчера, когда Боб сражался один против оравы разбойников, ты пришёл ему на помощь. Андерсы всегда рассчитывались по своим долгам… Чего ты ждёшь? Вперед!

И она нетерпеливо топнула маленькой ножкой. Совет пришёлся как нельзя вовремя: трое горожан с нацеленными на него стволами выглянули из-за угла ближайшего здания.

— Загляни к Джоэлю Уотерсу, в приёмную доктора! — крикнул он ей, натягивая поводья, и унёсся прочь из города со скоростью настоящего апачи. Бак сильно сомневался, расслышала ли Джуди его слова. Над городом грохотала револьверная пальба, повсюду раздавались вопли. Разъярённые горожане выбегали из домов, седлали, проклиная всё на свете, лошадей, и в этом безудержном помешательстве не замечали девушку, которая тщетно пыталась привлечь их внимание взмахами рук и пронзительными криками.

— Постойте, постойте! Задержитесь на минутку, послушайте!

Они оставались глухи к этим призывам. Пешие и верхом на лошадях, также обезумевших от нещадных ударов шпор, они проносились мимо, стремясь за пределы городка, в пустыню, вслед за быстро удалявшимся всадником на вороном коне…

Джуди смахнула слезинку и выразила накопившуюся досаду на мужчин в целом и на жителей Сан-Леона в частности, прибегнув к столь выразительным оборотам, какие не часто можно услышать из уст девушек.

— Что тут стряслось? — прозвучал за её спиной голос Джоэля Уотерса. Старый фермер ковылял по улочке, опираясь на плечо доктора. Он выглядел несколько обескураженным стремительностью, с которой разворачивались события в городке. — Что, чёрт возьми, всё это значит? Где Бак?

Девушка махнула рукой в сторону пустыни.

— Он ускакал туда, а за ним — все сан-леонские идиоты до последнего человека.

— Нет, не все, — пробурчал Уотерс. — Я-то остался здесь. Что за дьявол! Парень, наверное, выжил из ума, если припёрся в город. Я чуть голос себе не сорвал, всё пытался остановить этих недоумков, но какое там!..

— Меня они тоже не пожелали слушать! — вскричала Джуди, дрожа от отчаяния. — Им ни за что его не догнать, пока он верхом на вороном из моей конюшни… Вот когда они через час-другой приволокутся сюда без сил, тогда, может быть, поостынут и станут понимать человеческую речь. А если они поймут меня, тогда, наверно, захотят услышать, что скажет им Боб!

— Он уже пришёл в сознание? — обрадовался доктор. А я как раз собирался заглянуть к вам, проведать его ещё разок. Но тут появился Джоэль, попросил меня перевязать ему ногу.

— Боб начал говорить несколько минут назад и сказал, что в него стрелял не Ларами. Он не знает точно, кто это был, но утверждает, что не Бак. Его последнее воспоминание — что он бежит позади Бака Ларами. А выстрел был сзади. Шальная пуля…

— Насчёт шальной пули я с ним не согласен. — Уотерс сверкнул глазами. — У меня есть кое-какие соображения по этому поводу. Но мне нужно сначала поговорить…

— Не нужно пока беспокоить Боба! — перебил его доктор. — Ещё не время. Вот когда я посмотрю его…

— Если хотите это сделать, советую поторопиться, — усмехнулась девушка, — а то вы его не увидите. Когда я уходила, он уже натягивал сапоги и звал нашего слугу, — чтобы тот принес портупею с патронами.

— Но ему нельзя подниматься с постели!

Доктор переложил руку Уотерса на плечо Джуди Андерс, а сам поспешил к дому шерифа — помешать больному нарушать режим.

— Объясните мне, — девушка умоляюще смотрела на Джоэля, — зачем понадобилось Баку возвращаться в город?

— Насколько я понял, он не напрасно побывал в Диаблос. Ему удалось кое-что выяснить. Он приезжал за подмогой. Наверно, сначала прискакал ко мне, и, не найдя меня на ранчо, примчался сюда. Бак велел послать за ним моих людей. Он будет по пути оставлять им знаки, чтобы они нашли то место. Я всё это передал Долговязому Джоунсу, управляющему. Я думаю, к тому времени, когда эти городские окончательно загонят своих лошадей, преследуя твоего вороного, мои парни как раз подтянутся к городу…

— Я очень рада, что это не он стрелял в Боба, — прошептала Джуди. — Но почему… почему он приехал тогда, в самый первый раз?

— Собирался расплатиться по долгам, которые, как он считал, должен вернуть за своих оголтелых братцев. Бак привёз сюда два седельных вьюка, набитых золотом, чтобы вручить жителям этого самого благодарного на свете города. Что это с тобой?

Это вопрос был вызван громким восклицанием, вырвавшимся из уст Джуди.

— Н-нет… н-нет… я просто… просто ничего об этом не знала. Так, значит, Бак никогда не промышлял грабежами и воровством, как его братья?!

— Конечно, нет! — раздражённо отозвался Джоэль. — Или ты думаешь, что я способен столько лет дружить с вором или грабителем?! Бак не виноват в том, что вытворяли его братья. Он — честный парень. И всегда оставался таким.

— Но он участвовал вместе с ними в том набеге, когда… когда…

— Знаю. Но он не убивал твоего отца, Джуди. Это сделал его брат Люк. А Бака они просто заставили поехать вместе с ними. Он тогда был совсем мальчишкой.

Девушка оставила эти слова без ответа, и старый, мудрый Уотерс, заметив, каким неожиданным светом наполнились её глаза, а на губах заиграла лёгкая, задумчивая улыбка, счёл за благо не продолжать беседу.

А тем временем предмет этой беседы продолжал доказывать превосходство своего скакуна. Поминутно оглядываясь, Бак с радостью замечал, как расстояние между ним и его преследователями все увеличивалось. Через полчаса он потерял из виду погоню.

Ларами позволил вороному перейти на лёгкий, непринуждённый бег и направил его в сторону Диаблос. Но ход его мыслей стремился совсем в другом направлении. Он пытался найти объяснение, почему Джуди Андерс пришла ему на помощь. Судя по её последним словам, она не слишком жаждала видеть его целым и невредимым. Если рана Боба оказалась не смертельной, и он заявил, что Ларами не виновен, почему горожанам по-прежнему не терпится пустить ему, Ларами, кровь? А если это не так, почему Джудит Андерс выручает из беды человека, которого она считает убийцей своего брата? Каждое воспоминание о ней доставляло ему неизъяснимое волнение. Как прекрасна она была, когда подвела к нему коня!.. Если бы только он не был Ларами… Как она была прекрасна!

Глава седьмая. Затычка в бочке

До наступления ночи оставалось ещё три часа с лишним, а Ларами уже кружил в предгорьях Диаблос, оставляя указатели для ковбоев Уотерса. Ещё через час, поднимаясь по горным тропкам шириной в каких-нибудь несколько дюймов, Бак очутился в непосредственной близости от входа в ущелье.

Неподалёку от устья ущелья он спешился. Дальше следовало продвигаться с предельной осторожностью. Наверняка у входа в каньон должен был стоять новый часовой, и следовало убрать его так, чтобы он не издал ни звука.

Ларами не ошибся в своих предположениях. В нескольких ярдах от него, за кустами мелькнуло изборождённое шрамами лицо Бракстона. Судя по всему, бандит намеревался не сомкнуть глаз всю ночь.

Ларами решил прибегнуть к одной давно ему известной индейской воинской хитрости. Крадучись, выверяя каждое движение, он начал приближаться сзади к часовому. Через несколько минут их разделяло не больше дюжины шагов.

Бракстон чувствовал себя неспокойно. Он каждую минуту менял положение и напряжённо озирался. Ларами понял, что бандит уловил какие-то шорохи, хотя, по-видимому, не понимал, откуда они доносятся.

Набрав горсть гальки, Ларами перекинул камушки через голову часового, и те со звонким дробным перестуком попадали перед его носом. Отчаянно бранясь, Бракстон вскочил, сжимая готовый к бою «винчестер». В этот же миг из-за кустов вылетел Ларами.

Бандит развернулся к нему лицом. Бак увидел в его глазах ужас и непонимание. Он успел вскинуть винтовку, но Ларами отвел ствол в сторону взмахом левой руки и изо всех сил нанёс по голове стража удар револьверным дулом. Бракстон рухнул на колени, затем растянулся на земле.

Ларами сорвал с него портупею и кушак, которыми крепко связал неподвижное тело. В рот бандиту он запихал его же шейный платок. Ларами забрал себе револьвер, винтовку, оставшийся запас патронов, а затем оттащил Бракстона на некоторое расстояние и пристроил между скальными уступами и кустарником, — дабы тот никому даже случайно не мог попасться на глаза.

— Первый фокус прошёл удачно! — улыбнулся Ларами. — Ну, а теперь — смертельный номер!

Успех этого смертельного номера зависел, главным образом, от того, собрал ли уже Гаррисон всех своих головорезов. Март Роли, вероятнее всего, ещё оставался в городе, но Ларами обязан был принимать в расчёт, что в каньоне сейчас находится вся банда целиком.

Он мельком взглянул на горный уступ, громоздившийся над устьем каньона, и к своей радости обнаружил застывший на нём в шатком равновесии огромных размеров валун. План молниеносно родился в его голове.

— Надо вставить в бочку затычку! — пробормотал он. — Если бы найти какой-нибудь рычаг…

Для этой роли сгодился ствол валявшегося неподалеку дерева. Спустя полминуты Бак уже вскарабкался на утёс и принялся за дело. Он едва не поддался мгновенному испугу — что, если валун чересчур глубоко осел в почву? Приложив неимоверное усилие, Ларами наконец почувствовал, как массивная глыба приподнялась, и в течение следующих секунд он налёг на свой рычаг так, что заныла спина. Валун, медленно накренившись, обрушился в устье каньона. Казалось, он был создан природой именно для того, чтобы закупорить вход в ущелье.

Бак соскочил вниз и стал конопатить узкие щели между стенками каньона и камнем, запихивая в них осколки щебня и ломанные сучья. Теперь, чтобы выйти из западни, его враги должны были либо вскарабкаться на стены самой впадины, — предприятие, в успех которого Бак не верил, либо терпеливо разгребать узкие лазы, забитые Ларами. В успех второй попытки верилось не намного больше, ибо её пришлось бы осуществлять под шквальным огнём ковбойских ружей.

Ларами закинул на плечо винтовку Бракстона и стал ползком подниматься по скалам. Оказавшись на том месте, с которого он вёл наблюдения за бандитским логовом минувшим утром, Бак устроился на корточках за внушительного вида каменной плитой, разложив рядом весь свой арсенал, — «винчестер» и два револьвера. Минуту спустя он заметил на дне впадины отряд верховых, которые в тот момент покидали загон возле хижины. Всего всадников насчитывалось двадцать пять человек. По-видимому, банда была готова к ночной вылазке.

— Ещё четыре сотни шагов, — прикидывал Ларами. — Теперь триста пятьдесят, триста… Начинаем игру!

В воздухе повис ноющий звук, а затем под копытами одной из лошадей взмыли вороха пыли. Всадники, истошно галдя, рассыпались по каньону, словно стая испуганных перепелов.

— Бросайте свои железяки, парни! — прокричал Ларами. — Мы перекрыли каньон! Вам отсюда не выйти!

Ответом ему стал шквальный свинцовый ливень, который бандиты обрушили на все склоны каньона без разбора. Именно на это Бак и рассчитывал, его призыв был продиктован общими соображениями стратегии. Зато второй выстрел имел самый что ни на есть практический характер: один из всадников покинул седло, рухнул на землю и больше с неё не поднимался.

Не прекращая стрелять, разбойники устремились к устью ущелья. Они засекли место, откуда был произведён второй выстрел. Ларами не заставлял себя ждать с ответом. Мустанг принял пулю, предназначавшуюся седоку, и покатился кубарем, давя бандиту ноги тяжестью своего тела. Прижатый к земле, тот отчаянно бранился и завывал, пока следующая пуля, пробив грудь, не заставила его умолкнуть.

Суматошная, ожесточённая перестрелка закончилась. И Ларами, и его враги опасались поспешных действий. Теперь, когда его местоположение обнаружили, гранитная плита сотрясалась от града летевших в неё пуль. Ларами не решался высунуть голову из-за своего укрытия.

Роли и Гаррисона в числе других всадников в каньоне он не заметил. Что касается Роли, то бандит, возможно, не успел прибыть из Сан-Леона, но отсутствие Гаррисона его встревожило. Значило ли это, что он тоже отправился в Сан-Леон? Если так, то ему, вероятнее всего, удалось бы смыться безнаказанно. С другой стороны, была вероятность, что он или Роли, — или, чего доброго, они оба, — могут вернуться в логово и напасть на Бака с тыла. Он мысленно отругал себя за то, что не сообразил назвать имя главаря банды в разговоре с Джуди Андерс. Впрочем, в её присутствии он почему-то терялся и соображал туговато…

Боеприпасы головорезов, засевших в каньоне, казалось, были неиссякаемы. Бак уже начал подумывать о том, что не бандиты, а он, Ларами, угодил в ловушку, которая в любую минуту могла захлопнуться. Если не припугнуть, не отогнать бандитов от завала в ущелье, они рано или поздно разгребут его и обязательно ударят с тыла. Но если оставить позиции на гребне впадины, то бандиты попытаются вскарабкаться на скалы. Правда, Ларами не очень в это верил, но за эти годы бандиты могли придумать кое-какие приспособления, — например, выдолбить в стенах каньона уступы для подъёма. Так или иначе, он должен был отлучиться для того, чтобы узнать, что происходит у входа в ущелье.

— Шестизарядные будут против винтовок… если у меня получится зацепиться ещё ненадолго, — бормотал он, перескакивая с уступа на уступ. — Патроны уже на исходе. Где это черти носят Джоэля со своими парнями? Я не могу вечно держать взаперти эту ораву… Вот дьявол!

Бак выхватил из кобуры револьвер. Там, куда ранее он затолкал сучья и камни, зияло отверстие, в которое пыталась протиснуться чья-то голова. «Кольт» вздрогнул, из-рыгая столб пламени, и бандит с громким воем отпрянул прочь. Ларами присел на корточки, не сводя глаз с зазора. Его врагам ничего не оставалось, как рискнуть ещё раз. И если в момент этой попытки будет некому угостить их порцией свинца, за считанные минуты сюда просочится вся банда до последнего человека.

Вернуться на гребень каньона, позволить бандитам беспрепятственно выйти из ущелья Ларами не имел права; но вполне возможно, что кому-то из них удастся выбраться из впадины…

Бак не мог догадываться, насколько обоснованы были его опасения. Пока он сторожил выход из каньона, один из бандитов перебежками двигался к стене одного из утёсов. Его зоркие глаза обнаружили болтавшуюся верёвку, — ту самую, которую Ларами привязал к суку чахлого деревца на гребне.

Наконец бандит достиг утеса, в мгновение ока разулся, закинул за плечо винтовку и с обезьяньей ловкостью, цепляясь руками и ногами, пополз наверх почти по отвесной, на вид гладкой скале. Протянув руку, он ухватился за верёвку. Другие бандиты, следившие за его действиями, немедленно открыли яростную пальбу по кромке гребня, чтобы прикрыть продвижение своего товарища. Тот повис на верёвке, а затем необычайно проворно полез вверх.

Возобновившаяся с новой силой стрельба привела именно к тем последствиям, которых опасался ловкач. Ларами вернулся на прежнюю позицию, к гранитной плите. Уже подсев к ней, Бак вдруг подумал, что эта стрельба имела целью отвлечь его от завала в устье каньона. Вот почему он лишь мимолётно оглядел скалы, — между тем, пули ложились так близко от него, что практически невозможно было показать голову из-за плиты. Ларами так и не увидел бандита, а тот, в сумасшедшей спешке проделав последние несколько футов своего подъёма, ухватился за уступ на краю гребня, подтянулся и перевалил через него. В тот же миг он сорвал с плеча винтовку.

Ларами тем временем заскользил по скату к ближайшему нижнему уступу, откуда мог наблюдать за завалом. В какой-то момент он стал целиком виден разбойнику, который следил за ним из-за дерева на гребне. Что-то полоснуло по спине Бака, словно его с размаху огрели кнутом, и с некоторым запозданием до него донесся щелчок винчестера. Удар был силён — Ларами покачнулся, упал на колени и врезался головой в зубчатый край скалы. Уже падая, Бак услыхал снизу, с дороги, треск сучьев, и с леденящим душу ужасом вообразил себе Роли и Гаррисона, возвращавшихся из Сан-Леона домой. Затем сильная боль вышибла из его головы последние обрывки мыслей.

Глава восьмая. Мужской разговор

Из узкой щели, лихорадочно озираясь, выбрался один разбойник, за ним другой, третий. Затем, ухватившись за валун сбоку и снизу, сдвинули камень с места. Тут же наружу выбрались ещё трое их товарищей.

Ожесточённая пальба заставила Бака Ларами очнуться. С минуту он беспомощно моргал, косясь по сторонам. Потом сознание его окончательно прояснилось. Он различил силуэты пятерых всадников, стремительно несшихся к горловине ущелья, и шестерых бандитов, которые вырвались из неё, пока он лежал без сознания, а теперь пятились назад. Во всаднике, скачущем впереди маленького отряда, он узнал Долговязого Джоунса — управляющего Джоэля Уотерса. Слава Богу, Старик Джоэль его не подвёл.

— В укрытие! — гаркнул Ларами во всю глотку, но его призыв заглушили выстрелы.

Ковбои безоглядно решились атаковать своих врагов прямо в лоб и столкнулись с ураганом свинца, вырвавшимся из горловины ущелья, где успели попрятаться бандиты. Один из скотоводов спас свою жизнь, ловко спрыгнув с лошади в тот миг, когда она, получив пулю между глаз, летела мордой на камни. Другой же умер раньше, чем повалился на землю.

Только после этого Долговязый и его бесшабашные помощники заставили лошадей свернуть в сторону и спрятались за ближайший выступ. Ларами вдруг вспомнил о том, что в плече у него сидит пуля, и оглянулся. Возле чахлого деревца, на которое он недавно накинул верёвку, стоял человек с винчестером, помогая своим товарищам подняться вверх. По-видимому, он полагал, что уложил Ларами наповал, поскольку не принял никаких мер предосторожности. Бак поднял винтовку и нажал курок — выстрела не последовало, продолжать бой ему было нечем. А где-то внизу ковбои впустую растрачивали боеприпасы, обстреливая вход в ущелье. Между тем преступники вели себя куда более осмотрительно, они не торопились расставаться с патронами, когда не видели ясно своей цели. Ларами начал отползать вниз, увеличивая расстояние между собой и бандитом с «винчестером», что стоял на гребне каньона. Затем крикнул:

— Долговязый, уводи людей с дороги! Забирайтесь сюда, наверх!

Наконец он был услышан, и вскоре Долговязый с тремя оставшимися в живых ковбоями ползком перебрались через нагромождение глыб. Лошадей они вынуждены были оставить внизу.

— Вовремя же вы подоспели! — приветствовал их Ларами. — Ну-ка, подкиньте мне патронов…

Его просьба была немедленно выполнена.

— Раньше мы не могли, — сказал Долговязый. — Пока я добирался до ранчо, пока поднимал этих лентяев…

— А где Уотерс?

— Остался в Сан-Леоне. Злой как чёрт, потому что там никто не желает его слушать… У этого народа с мозгами не лучше, чем у скотины. Спугнуть их, чтобы они показали зады, — раз плюнуть, зато уж когда остервенеют, вообще ничего не понимают.

— А как Боб Андерс?

— Доктор говорит, что шерифа слегка шарахнуло по виску, но не ранило.

Ларами облегченно вздохнул. По крайней мере, Боб Андерс будет жить. Не беда, что он так и не смог назвать имя человека, который в него стрелял, — главное, рано или поздно Джуди узнает правду.

— Если Уотерс больше не пришлёт нам людей, мы тут долго не продержимся.

— Э, да ты ранен! — Джоунс только сейчас заметил окровавленное плечо Бака.

— Отстань! — огрызнулся Ларами. — Ну, чёрт с тобой, дай мне платок.

Наскоро сооружая на руке жгут, Бак раздавал приказы.

— Вы, герои, оставайтесь здесь, — обратился он к трём ковбоям. — Присматривайте за ущельем. Чтобы никто не смел оттуда нос показать, поняли?! А мы с Долговязым попробуем атаковать вон тех бандитов. За мной, Долговязый…

Ползти было крайне тяжело: ни на минуту не отпуская, ныло плечо, тупая, давящая боль, которую Бак чувствовал при каждом движении, означала, что свинец засел у самой кости. Сцепив зубы, Ларами карабкался по скалам, стараясь оставаться за пределами видимости из каньона. В конце концов, они с Долговязым оказались в укромной ложбинке недалеко от плиты, за которой недавно прятался Бак, и дерева с верёвкой.

Бандиты, стоявшие на краю обрыва, с помощью веревки поднимали, точно ведро из колодца, очередного своего товарища.

Долговязый и Ларами выстрелили почти одновременно. Пуля Долговязого раздробила кулак бандита, повисшего на верёвке. Тот взвыл и рухнул с пятнадцатифутовой высоты на дно каньона. Ларами ранил в руку бандита, который первым забрался на гребень, но не настолько серьёзно, чтобы это сказалось на скорости и ловкости его движений, когда он вслед за своим товарищем в поисках укрытия прошмыгнул к ближайшему камню. Тотчас над их головами завизжали пули: бандиты, засевшие в каньоне, увидели Ларами и его спутника. Тем пришлось срочно отползать назад, но они не на миг не прекращали обстрел бандитов, метавшихся по гребню.

Эти последние были явно далеки от попыток занять оборону. Они знали, что их одинокий противник получил подкрепление, и отнюдь не мечтали выяснить, какой силой это подкрепление исчислялось. Спины беглецов с минуту ещё мелькали зигзагами между кочками.

— Пусть убираются ко всем чертям, — буркнул Ларами. — Да и нам здесь нечего делать! Клянусь своим здоровьем, эти ублюдки ещё не скоро захотят вскарабкаться по верёвке. Пора назад, Долговязый. Слышишь? В ущелье опять стрельба.

Ларами и Джоунс спустились по склону, за которым засели ковбои, в тот самый момент, когда мимо них, в облаке пыли, пронеслись трое всадников. Ковбои не жалели свинца, целясь им в спины.

— Кто же знал, что они будут верхом, — бормотал один из ковбоев, встав на колени и медленно ведя дулом винчестера вслед за удалявшейся целью. — Пролетели с такой скоростью, что мы не успели… их… задержать…

Концовка фразы потонула в грохоте выстрела. Один из бандитов покачнулся, но удержался в седле. Другой, по-видимому, тоже уносил с собой порцию свинца. Все трое, однако, благополучно скрылись за стволами деревьев в небольшой рощице.

— И эти улизнули, — мрачно заметил Долговязый.

— Ну, эти-то далеко не уйдут, — отозвался Ларами. — По-моему, они должны были нас видеть. А раз так, они знают, что нас всего-то здесь — пять человек. Зачем им уходить? Я бы на их месте сейчас развернулся, подкрался сюда незаметно и ударил бы по нам сзади, когда их приятели снова попытаются выйти из ущелья.

— В ущелье сейчас вроде всё тихо.

— Пока тихо. Они устроили себе передышку. Не хотят зря рисковать своей шкурой. У них сейчас в ущелье лошадей шесть, не больше. Так что они теперь должны податься к загону, а потом, когда стемнеет, будут прорываться. Помешать им собрать лошадей мы не можем, да и выбраться отсюда — тоже, если бандиты вылетят на всём скаку, а нас будет всего пятеро. Долговязый, отправляйся опять на гребень, спрячься в том месте за скалами, где я лежал. И следи за верёвкой, чтобы никто больше не сумел ею воспользоваться. Когда стемнеет, нам нужно будет её отрезать. А если получится, задержи их, когда они станут перегонять лошадей из впадины в ущелье…

Джоунс пополз выполнять задание. Через минуту где-то вверху громыхнула его винтовка.

— Появились лошади, Бак! — крикнул он. — Всё, как ты говорил.

— Эй, слышите!? — вдруг поднял палец Ларами.

Снизу, из-за поворота дороги, огибавшей лесок, доносились, нарастая, грохот копыт и грозные крики. Раздалось несколько выстрелов.

Потом на минуту всё смолкло. Однако тут же шум возобновился с новой силой, и на дороге один за другим стали появляться вооружённые всадники.

— Э-ге-гей! — заорал один из ковбоев, прыгая от радости и размахивая над головой шляпой. — К нам едет подкрепление, чтоб я провалился! Да ведь это целая армия!

— Смотри-ка, точно весь Сан-Леон сюда пожаловал, — отозвался другой. — Эй, парни, держитесь края дороги, чтобы вас не было видно из ущелья! Не жмитесь друг к другу! Слушай, а кого это они с собой везут? Кто эти трое, привязанные к сёдлам?

— А, это те канальи, что пробились из ущелья! — пояснил третий ковбой. — У нас с ними, значит, чуть-чуть не вышло, а эти встретили их с распростёртыми объятиями! Вижу Чарли Росса, а вон наш мэр, Джим Уоткинс. И ещё Лон Иванс, который служит буфетчиком у Марта Роли, — он, небось, и не догадывался, что хозяин у него такая бестия! Э, да поглядите, кто скачет впереди всех!

— Боб Андерс! — вскричал Бак Ларами, не сводя глаз с очень бледного, но сохранявшего прямую осанку всадника с забинтованной головой.

Шериф возглавлял отряд числом в тридцать-сорок верховых, которые поспешили рассредоточиться по обе стороны дороги, чтобы избежать пули, и теперь продирались сквозь кустарник. Андерс тоже заметил его и махал ему рукой, а люди, следовавшие за шерифом, отозвались дружным приветственным кличем. У Ларами отлегло от сердца. Всего несколько часов назад эти самые вояки готовы были вздёрнуть его на первом суку.

Из ущелья наконец полыхнул ружейный залп. Андерс, с первого взгляда вникнув в положение, отдал команду. Всадники спешились. Ларами, цепляясь за выступы утёса, спустился пониже и спрыгнул на дорогу. Через миг он пожимал протянутую руку шерифа.

— Я только-только приходил в сознание, Ларами, когда ты нагрянул сегодня в город, — объяснил Андерс. — Начинаю рассказывать Джуди о том, что ты никак не мог в меня стрелять, и тут началась вся эта суматоха, а сестра выбежала из дома, — хотела чем-нибудь тебе помочь. Ну, а пока я провозился с одеждой, пока убеждал доктора… тебя уже след и простыл, хотя все эти шустрые умники бросились тебя догонять. Вот нам и пришлось ждать, пока они не вернулись в город. А тут уж мы с сестрой и Джоэлем Уотерсом на них накинулись, прочистили им мозги. В конце концов, они чуть не на коленях упрашивали нас взять их с собой, чтобы помочь Ларами…

— Я что-то не вижу здесь Роли.

— Когда мы снаряжали отряд, то он был с нами, — ответил шериф. — А как выехали — куда-то запропастился.

— Эй, берегитесь! — рявкнул Долговязый с гребня каньона прямо над их головами; его винтовка захлебывалась свинцовым воем. — Они погнали лошадей к ущелью! Вот дьявол, почему я должен здесь один отдуваться? Пусть кто-нибудь сюда поднимется, иначе…

По-видимому, известие о том, что их противник получил подкрепление, лишило бандитов, дожидавшихся своей участи в каньоне, способности принимать трезвые решения. Так или иначе, вылазка, на которую они решились, была чистопробным самоубийством. Бандиты, беспорядочно отстреливаясь, на полном скаку вылетали из устья каньона, где их встречал свинцовый ураган такой сокрушительной силы, что через считанные секунды в этом месте громоздилась кровавая, истошно стенающая куча. Те, кому чудом удалось выжить, разворачивали лошадей и поспешно удирали вглубь каньона.

В этот миг Ларами осенило. Он юркнул в кусты и через минуту вернулся, таща за собой неудачливого часового Бракстона. Во рту у него по-прежнему находился кляп, ноги и руки были связаны. Он, однако, пришёл в сознание и злобно косился на Ларами. Тот вырвал у него кляп и прорычал:

— Рассказывай, где Гаррисон? Где Роли?

— Роли отправился в Сан-Леон, — угрюмо пробурчал Бракстон. — Гаррисон тоже исчез. Наверно, перетрусил и смылся. Где он сейчас, я не знаю.

— Врёшь! — рявкнул Ларами.

— Если сам такой умный, зачем тогда меня спрашиваешь? — ухмыльнулся Бракстон.

— Стоп! Что ж это получается? — вскричал шериф. — Гаррисон тоже в этом замешан?

— Замешан?! — невесело усмехнулся Ларами. — Гаррисон — главарь банды, а Роли — его помощник. Но, с тех пор как я здесь нахожусь, ни того ни другого что-то не видно. Эти гадюки на всё способны. Могли оставить своих людей на съедение, чтобы самим спасти свои шкуры, и сбежали, прихватив улов… Послушайте, что я предлагаю. Те, кто выжил, сейчас забились в ущелье или толкутся где-то рядом. В хижине почти наверняка никого нет. Если бы человек пять-шесть из наших сумели пролезть в каньон с другой стороны, тогда бы мы взяли их в тиски. Свяжем вместе несколько арканов. Потом несколько человек незаметно спустятся вниз и займут хижину. По всему обрыву расставим людей, чтобы отбить им охоту карабкаться по скалам. Здесь, около ущелья, тоже должны постоянно находиться люди, на случай, если бандиты снова попытаются проскочить… А ничего другого им не остаётся. Как только стемнеет, они попробуют ещё раз, если мы раньше не успеем их перебить.

— Тебе бы генеральские погоны носить, ковбой, — похлопал его по плечу Андерс. — Тогда я, Долговязый, да ещё пара горожан спустимся вниз, к хижине. А тебе бы следовало остаться здесь. С такой раной да по скалам…

— Со своим плечом я как-нибудь сам разберусь, — отрезал Ларами. — Это моя партия, и уж если я начал играть, не выйду из неё, пока не разобраны все ставки.

— Ну, раз ты такой азартный, — добродушно усмехнулся Андерс, — тогда идём вместе.

Спустя десять минут маленький отряд собрался на краю обрыва. Солнце ещё не успело скрыться за вершинами гор, но каньон уже окунулся в тень.

Участок, выбранный Ларами для спуска, находился чуть поодаль от деревца, к которому был привязан первый аркан. Гребень хребта здесь шёл круто вверх, а стены казались ещё более обрывистыми, чем где-либо. И всё же это место следовало предпочесть ввиду одного существенного преимущества: оно было частично укрыто от взоров находившихся внизу людей массивным выступом горной породы.

Если кто-то из бандитов и заметил, как пятеро смельчаков спускались в каньон, не было ни малейших свидетельств того, что они были обнаружены. Один за другим ковбои скользили вниз по верёвке и, очутившись на земле, готовили к бою «винчестеры». Последним спускался Ларами. Он цеплялся за верёвку здоровой рукой и скрежетал зубами в попытке заглушить боль, терзавшую раненое плечо. И вот наконец все осторожно двинулись к хижине.

Казалось, этот мучительный путь, с его бесконечными зигзагами, перебежками, переползанием с места на место не закончится никогда. Ларами считал секунды — он боялся, как бы их не успели заметить, боялся и того, что ночь опустится раньше, чем они заберутся в хижину. Западный край гребня купался в золотом мареве, но чуть ниже уже показались голубые тени. Только когда они наконец добрались до хижины, и выяснлось, что у них ещё оставалось время, чтобы покончить со всем дотемна, он позволил себе перевести дух.

Двери хижины, так же как и ставни, были закрыты.

— Заходим! — Андерс одной рукой потянулся к дверной ручке, а другой нащупывал кольт в кобуре.

— Не спеши, — остановил его Ларами. — Я однажды уже сунул голову в петлю, когда пытался проникнуть сюда сегодня утром. Оставайтесь здесь. Я попробую обойти хижину кругом, погляжу, что там происходит с другой стороны. Не суйтесь туда, пока я вам не крикну.

И Ларами пополз. Он уже проделал половину пути, как вдруг услыхал, как чей-то голос внутри хижины произнёс:

— Никого нет, заходите!

И прежде чем он успел предупредить события словом или жестом, Андерс ответил:

— Понял, Бак! Мы заходим.

Распахнулась и тут же громко хлопнула дверь, лязгнул засов; раздался оглушительный вопль отчаяния. Ларами покрылся холодным потом. В хижине скрывался некто, и, умело подражая его голосу, он завлёк шерифа в дом. Догадка эта немедленно получила подтверждение, когда зазвучал другой голос, дребезжавший от ярости и возбуждения, который принадлежал Эли Гаррисону.

— Ну-с, а теперь мы вступим в переговоры, джентльмены! — вскричал банкир. — Дело в том, что ваш шериф угодил в нашу западню с горячими свинцовыми зубчиками! И если вы не хотите, чтобы от него остался кусок дымящейся шкуры, вы дадите нам возможность спокойно и безопасно расстаться с вами и с этим местом!

Глава девятая. Разоблачение

Прежде чем затих этот надменный голос, Ларами уже оказался рядом с другой дверью. Андерс никогда бы не согласился отпустить этих кровопийц в обмен на собственную жизнь. Но Ларами понимал ещё кое-что: теперь, когда Боб оказался у него в руках, Гаррисон мог обещать всё что угодно, но не дал бы шерифу ускользнуть от него живым.

По-видимому, к этому мнению успели прийти Долговязый Джоунс и горожане, поскольку в ту же секунду они с яростью навалились на входную дверь, но та даже не шелохнулась, и после первой их попытки стало ясно, что выбить её удастся разве что ударом кованого тарана. Зато задняя дверь хижины была сделана из обычных досок.

Выставив вперед здоровое плечо, Ларами с короткого разбега обрушил на эту дверь весь свой немалый вес. Доски с треском провалились внутрь, и он, спотыкаясь, влетел в дом.

Перед его глазами смуглым пятном мелькнул мексиканец, пятившийся вглубь главной комнаты. В следующий миг Бак растянулся на полу, и над головой его, бешено рассекая воздух, просвистел кинжал. Тут же пальцы Ларами прижали курок к рукояти «сорок пятого». Бревенчатые стены, казалось, содрогнулись сначала от выстрела, а затем от падения тела мексиканца.

Ларами ворвался в главную комнату. Эли Гаррисона, другого мексиканца и Марта Роли он застал в тот момент, когда они привязывали Боба Андерса к стулу…

Только лишь миг участники сцены оставались недвижимы. Затем в руках их полыхнули синие зарницы, затряслись стены комнаты, и горячий рой свинца отправился собирать свою добычу. Ларами едва не задохнулся от адской боли, вновь разорвавшей плечо. Боб Андерс приподнялся со стула, сделал два шага и повалился на пол, неловко перекатываясь к стене. Спустя секунду слабые лучи заходящего солнца уже не могли прорезать густые клубы дыма, разбухавшие в комнате.

Ларами отполз за печь. Здесь он перевернулся на бок и выхватил второй револьвер. Мексиканец с бешеным воем отпрянул в спальню, придерживая раздробленную левую руку. За ним пятился Март Роли. Револьвер в его руке не замолкал ни на секунду. Он спрятался за полуоткрытой дверью и стал выжидать. Но Гаррисон, который получил наиболее серьёзное ранение, уже не прислушивался к голосу рассудка. Подобно умалишённому, который не чует близости смертельной угрозы, он пошёл на врага в открытую.

Ларами поднялся ему навстречу. Обжигающее дыхание свинца опалило мочку уха. Следующая пуля Гаррисона ужалила его в бедро. Но его «сорок пятый» также говорил в такт шагов бандита, и наконец тот обмяк, словно бык, чувствующий, как стальной клинок неумолимо кромсает мякоть его тела. Гаррисон успел ещё раз спустить курок, едва не опалив лицо Бака вспышкой пороха, и тут же ответная пуля попала в сердце человека-оборотня, ставшего сущим проклятием Сан-Леона.

У Ларами в барабане оставался последний патрон. Другой револьвер опустел ещё раньше. Он прислонился спиной к стене рядом с дверью, за которой находился Март Роли.

— Выползай оттуда, Роли, — прохрипел он. — Гаррисона больше нет в живых. Тебе не на кого ставить.

Слышно было, как бандит смачно сплюнул.

— Хочешь, я скажу тебе, на что я ставлю, шелудивое отродье? — раздался его голос, искаженный ненавистью. — Я ставлю на твою смерть, ублюдок, но пока ты ещё жив, я хочу, чтобы ты знал, что ты не первый Ларами, которого я отправляю на тот свет. Вообще-то я думал, что ты меня узнаешь, несмотря на пышные бакенбарды и усы. Я — Ролинс! Припоминаешь меня, болван? Ну как же, тот самый Ролинс-убийца, который проделал дырку в твоем братце-конокраде Люке!

— Ролинс! — вскричал Ларами, холодея. — О да, я тебя хорошо помню!

— Да-да, Ролинс! Мне удалось быстро найти общий язык с твоим братцем. Он, знаешь ли, не отказывался от дармовой выпивки. А когда напился, выболтал мне всё: и насчёт логова в каньоне, и о том, как лучше проехать через пустыню… А потом я затеял с ним ссору. Люк почти не стоял на ногах, когда доставал револьвер, но мне пришлось его пришить, чтобы он не проболтался ещё раз! Жаль, что ты ничего не знал до этого дня, Ларами!

— Жаль, что ты дожил до этого дня, кровопийца! — Бак отскочил от стены в тот самый миг, когда Ролинс, подбиравшийся всё ближе к двери, выскочил из спальни, паля из обоих стволов. Ларами выстрелил лишь однажды, не отрывая руку от бедра. Его последняя пуля раскроила череп подлеца. Бак не сводил глаз с умирающего. Тот ещё долго корчился в судорогах…

Суматошный топот шагов за спиной вывел его из минутного оцепенения. Обернувшись, Ларами увидел перекошенное ужасом и яростью тёмно-багровое лицо и смуглую руку с острым, как лезвие бритвы, клинком. Он забыл о существовании мексиканца. Бак выбросил вперёд руку с пустым револьвером, чтобы заслониться от разящего, направленного вниз удара острого лезвия, и в тот же миг грохот выстрела ещё раз заставил пошатнуться стены хижины. С уст Хосе Мартинеса сорвался последний вопль, адресованный какому-то ацтекскому божеству, а душа его уже стремительно уносилась в преисподнюю.

Ларами развернулся и тупо уставился на тощую фигуру, чьи знакомые очертания проступали в клубящемся полумраке. В руке у вошедшего дымился револьвер. Остальные проникали в комнату через кухню. Схватка была столь скоротечна, что те, кто со звуком первого выстрела бросились к задней двери хижины, опоздали к развязке.

— Долговязый! — пробормотал Бак. — Проверь шерифа. Он ранен?

— Ты бы лучше себя проверил, — отозвался Боб Андерс, с трудом принимая сидячее положение. — Я-то не ранен. Когда тут началась пальба, я упал со стула и откатился к стене, чтобы меня не продырявили. Эй, кто-нибудь, перережьте верёвки!

— Перережь верёвки, Долговязый, — устало буркнул Ларами. — У меня что-то в голове шумит.

Он сделал несколько шагов и тяжёло бухнулся на стул, а затем затянул песню, которую ненавидел всю свою жизнь:

В ту ночь, когда Бредди опустили в могилу,

По улицам города трупы бродили,

И каждый мертвец завывал на свой лад:

«Сгинул ваш Бреди, отправился в ад».

Бак почти не осознавал, как рядом с ним оказался Боб Андерс, как тот стягивал с него пропитанную кровью рубашку. Затем шериф плеснул на раны виски из кувшина, который стоял на столе, и стал наматывать на плечо лоскутки материи, оторванные от собственной рубашки. Спирт и привёл Ларами в чувство. То же самое лекарство, обжигающим потоком хлынув в горло, окончательно прочистило ему голову.

Бак резко поднялся со стула. Вокруг валялись мёртвые тела, и, глядя в их мутные зрачки, отражавшие пламя свечи, впитывая запах крови, чёрными кляксами расплывшейся по полу, Ларами вдруг почувствовал тошноту.

— Давайте выйдем на свежий воздух.

В каньоне уже сгустились сумерки. Становилось холодно. Здесь, снаружи, стрельба тоже прекратилась. Из ущелья, размноженный эхом, катился чей-то зычный голос, но расстояние скрадывало слова. Появился Долговязый.

— Боб! Они готовы вступить с нами в переговоры! — кричал он. — Они готовы сдаться при условии, что их будут судить по закону.

— Я с ними переговорю. Все оставайтесь на своих местах. Не покидайте укрытия…

Убедившись, что он находится в пределах слышимости от людей, засевших в ущелье и поблизости от него, шериф остановился и крикнул:

— Готовы ли вы сдаться!?

— Смотря на каких условиях! — гаркнул кто-то в ответ.

— Я не принимаю никаких условий. Вас будут судить по всей строгости закона. Каждый получит то, что заслужил. Советую хорошенько подумать. Я знаю, что вас осталось совсем мало. Гаррисон мёртв, Роли — тоже мёртв. У меня с той стороны каньона оставлено сорок человек. И здесь, внутри, тоже людей хватает. Пары минут достаточно, чтобы перебить вас, как мух, всех до единого. Бросайте сюда всё своё оружие, так, чтобы я мог его видеть, и выходите с поднятыми руками. Я начинаю считать до десяти. На счёт «десять» оружие должно лежать на этом месте.

Он начал считать, и на землю с грохотом посыпались ружья и револьверы. Из-за скал поднимались изнурённые, испачканные кровью и порохом люди. Руки они держали высоко над головой.

— Мы выходим из игры, — заявил один из бандитов. — У четверых наших парней такие дырки, что они и шевельнуться не могут. Еще у одного сломана нога, — на него свалилась лошадь.

Ларами, Долговязый и ковбои выползали из укрытия. Дула их ружей были нацелены на разбойников. На призыв Андерса из ущелья в каньон с мстительным гиканьем хлынули его люди.

— Эй, чтобы никакого самоуправства! — велел шериф, увидев, как те бесцеремонно заламывают и вяжут руки пленным. — Там, около скал, лежат четверо раненых. Принесите их сюда. Надо посмотреть, в каком они состоянии.

Вскоре пёстрое сборище покинуло каньон. Выйдя наружу из тёмного скального коридора, Ларами почувствовал, что мрачное, неприглядное прошлое свалилось с его плеч, словно истлевшее рубище.

Один из четырёх раненых бандитов, которого несли по ущелью на носилках, сооружённых из ружей и плащей, пребывал в словоохотливом настроении.

— Я расскажу вам всё, что хотите! Замолвите за меня словечко перед судьями — и обещаю, что вы узнаете подлинную правду, — заклинал он, не обращая внимания на мрачные взоры своих более стойких товарищей.

— Как получилось, что Гаррисон тоже оказался причастен к грабежам? — спросил его шериф.

— Причастен, скажете тоже! Это всё его рук дело, от начала до конца. Он служил в банке кассиром, когда старика Брауна ограбили Ларами. Настоящие Ларами. Если бы не тот случай, Браун бы скоро докопался, что кассир прибирает к рукам наличность. Но Брауна убили, и Гаррисон понял, что может не бояться за свои делишки… Это Ларами виновны в том, что из банка уплывали деньжата, не говоря уж о тех мешках, которые они увезли сами… Вот тогда у Гаррисона и зародилась идея, как стать королём Сан-Леона. Один раз ему удалось списать на братьев Ларами свои грешки, и он решил, что можно ещё раз сделать из них козлов отпущения. Правда, ему пришлось ждать, когда он возглавит банк. После этого он начал собирать банду…

— Для того чтобы сначала разорить фермеров, потом принять у них закладные, а в конце концов завладеть их землями. Потом он собирался распустить своих кровопийц и стать королём Сан-Леона, — перебил его Ларами. — Это нам известно. Ты лучше расскажи, как в эту историю затесался Роли?

— Гаррисон познакомился с ним давно, ещё на Рио-Гранде. Когда он надумал сколотить банду, он поехал в Мексику, нашёл там Ролинса и сделал ему деловое предложение. Гаррисон слышал о том, что настоящие Ларами прятались в каком-то укромном месте в горах. Ролинс стал втираться в доверие к Люку Ларами…

— Можешь не продолжать — об этом мы тоже знаем, — проговорил Андерс, бросая быстрый взгляд на Бака.

— Да? Так вот, до какого-то момента всё шло замечательно. Но вдруг до нас доходят слухи, что Бак Ларами надумал податься сюда. И Гаррисон струхнул, решив, что Ларами предъявит к нему счёт за смерть своего брата. Тогда он поручил Ролинсу убрать Ларами. С первого раза ничего не вышло, пришлось попробовать ещё раз. Он стрелял в Бака, а попал в тебя, Андерс. Правда, тебя Гаррисон тоже приказал убрать. Уж слишком близко ты последнее время рыскал от этого ущелья, и Эли это надоело. Он с тех пор, как услышал, что Ларами возвращается, стал словно не в себе. Раскрутил этот трюк с банком, чтобы окончательно заморочить головы местным жителям. Вот каналья! Его же никто не подозревал! А потом он всё-таки пожаловал к нам. Весь трясся с перепугу, сказал, чтобы мы к вечеру были готовы сняться с места, и кто куда… А когда мы утром упустили Ларами, объявил, что едет с нами в Мексику… Как началась стрельба, они с Роли исчезли. Наверное, отсиживались, думали, что ночью сумеют уйти отсюда…

Колонна с пленными бандитами уже готова была к отправке в Сан-Леон, когда к Ларами с застенчивым видом подошла небольшая делегация зажиточных горожан во главе с мэром Джимом Уоткинсом. Мэр долго не решался перейти к делу, но вдруг, разом покончив с церемониями, заговорил с грубоватой прямотой, свойственной западному поселенцу.

— Послушай-ка, Ларами. Мы ведь теперь перед тобой в долгу, а то, что долг платежом красен, мы не хуже тебя знаем. У Гаррисона была небольшая фермочка сразу за городской чертой. Она, как ты понимаешь, ему больше не пригодится. Наследников у него нет, так что ферма через два-три дня будет принадлежать городу. Ну вот мы и подумали, что если тебе вдруг захочется остаться в Сан-Леоне, то в наших силах, так сказать, передать тебе ее в дар от города, чтобы ты не на пустом месте начинал собственное дело, если надумаешь заниматься разведением скота. И ещё: оставь себе эти пятьдесят тысяч, которые ты хотел уплатить в казну.

Ларами погрузился в угрюмую задумчивость. Крайнее напряжение сил сменилось ощущением бессилия и безысходности, мучительно-острой тоской. Он вдруг почувствовал себя разбитым, ни на что негодным старцем. Ему захотелось очутиться на самом краю света, чтобы забыть, забыть, — что именно он желал забыть, ему не совсем было ясно.

— Спасибо, — прошептал он. — Эти пятьдесят тысяч я должен вернуть людям, которым они принадлежат по праву. А завтра я от вас уеду.

— Куда, если не секрет?

Ларами махнул рукой куда-то в сторону.

— А ты всё-таки подумай, — сказал напоследок Уоткинс.

Колонна приходила в движение, начиная долгий спуск в долину. Андерс похлопал Бака по здоровому плечу.

— Собирайся, Бак. Ты забыл про свои раны. Надо показать тебя доктору.

— Не ждите меня. Я вас догоню. Просто сейчас хочется посидеть здесь одному, передохнуть.

Андерс недоумённо на него уставился, затем незаметно подал знак Долговязому и пошёл дальше. Колонна двигалась мимо, скрываясь в сгущавшейся тьме. Мелькали угрюмые, осунувшиеся лица разбойников. Кого-то из них ждала виселица, кого-то — тюрьма и каторга. Ларами сидел не двигаясь, опустив на колени затекшие руки. Он сдержал клятву, выполнил своё главное и единственное предназначение. Другого предназначения он не знал, а подыскать ему замену не мог.

Долговязый Джоунс, который стоял в двух шагах от него, не понимал причины его промедления, но долго не решался завязать разговор из боязни показаться назойливым. Когда же, наконец, он открыл рот, внезапное громыхание колёс заставило обоих изумлённо вскинуть головы и прислушаться.

— Телега! — вскричал Долговязый.

— Что ты мелешь! — фыркнул Ларами. — Никакая телега сюда отродясь не поднималась.

— Говорю тебе, это телега! Э, да это же старина Джоэль к нам пожаловал! И смотри, кто там рядом сидит!

Рядом с тучной фигурой старого фермера Бак заметил изящную, стройную фигурку. Сердце его готово было выпрыгнуть из груди, а ноги сами собой пришли в движение. Джудит осадила лошадей и бросила поводья Долговязому, который поспешил помочь ей сойти на землю.

— Величайшее сражение в истории графства Сан-Леон, — пророкотал Джоэль, — а я так и не угостил никого порцией доброго свинца. Во всём виновата эта чёртова нога, будь она неладна!

— Без тебя бы эта победа не состоялась, Джоэль, — пробормотал Ларами.

В следующий миг он начисто позабыл о присутствии старого друга. Чудесное видение, явившись перед ним, поглотило всё его внимание. Девушка посмотрела на него с улыбкой и протянула руку.

— Мне стыдно за то, как я с тобой сегодня разговаривала, — сказала Джуди. — Я взвалила на тебя чужие грехи и теперь должна просить у тебя прощения.

— О, пожалуйста, н-не нужно… ты не должна… — промямлил он, мысленно выбранив себя за это невыносимое, позорное смущение.

От прикосновения её изящной, но твёрдой руки по всему его телу пробежали мурашки, и в тот же миг он внезапно понял, чем объяснялось та жгучая, щемящая тоска, которая сейчас, ввиду своей очевидной причины, казалась ещё горше, чем минуту назад.

— Ты помогла мне выпутаться из беды. Кто спасает жизнь другому человеку, тот не должен просить прощения. Кхм… А потом, может, ты была права. Кхм… Боб отправился вместе со всеми. Вы, наверно, с ним разминулись.

— Мы с ним встретилась и успели перемолвиться словечком, — ответила девушка. — Это он мне сказал, что ты отстал от других, вот я и решила подняться сюда — подумала, что ещё застану тебя здесь.

— Ты поднялась сюда?! А! — воскликнул он. — Ну конечно! Джоэль, понятно, решил лично проверить мои царапины.

Он попытался рассмеяться, но выжал из себя какое-то фырканье.

— Мистер Уотерс, само собой, тоже хотел тебя видеть. Но я… Бак, я поднялась сюда по своей воле. Мне нужно было с тобой встретиться.

Расстояние между ними сократилось, и у него захватило дух от этой блаженной близости, от запаха её нежной кожи. В этом полуобморочном состоянии с уст его слетели слова, глупее и нелепее которых невозможно было придумать.

— Встретиться со мной? — переспросил он с глухим недоумением в голосе. — А с какой стати тебе нужно было со мной встречаться?

Джуди была заметно обескуражена его вопросом. Отступив на шаг, она произнесла сухо и сдержанно:

— Я уже говорила — я должна была извиниться за то, что наговорила тебе сегодня утром.

— А я говорю, перестань передо мною извиняться! — вскричал Бак. — Ты… ты спасла мне жизнь, а я… я… я люблю тебя, Джуди, будь оно неладно!

Страшное, немыслимое признание вырвалось помимо воли. В ужасе от собственной дерзости, он застыл, боясь, что первое же сказанное ею слово уничтожит его. Однако девушка явно не спешила это сделать. Внезапно Ларами обнаружил, что сжимает её в объятиях.

— Я тоже люблю тебя, Бак! Я полюбила тебя, когда мы были ещё детьми, когда вместе ходили в школу. Правда, последние шесть лет я только и делала, что всеми силами старалась вытряхнуть тебя из головы. Но я продолжала жить воспоминаниями. Мне было так страшно думать, что ты стал бандитом. А я должна была заставить себя в это поверить. И когда я подвела тебе коня… я это сделала не только потому, что ты помог брату. Была и другая причина — мои чувства. Между нами пролегла тень, зловещая тень, — теперь, когда я знаю, что ты — честный человек, она рассеялась… Бак… Мы ведь больше никогда не расстанемся?

— Расстанемся?! — воскликнул Ларами. — Ну, разве что на пару минуток. Мне надо срочно догнать Уоткинса и сказать ему, что я принимаю его предложение. А после этого у меня в жизни будет только одна цель — сделать тебя самой счастливой женщиной на свете.

Последние слова были прерваны звуком, который обычно венчает подобные клятвы.

— Смотри-ка, целуются! — ласково улыбнулся Джоэль Уотерс. — Помяни моё слово, Долговязый, — в скором времени одной счастливой парой в наших краях станет больше.

— Уж никак ты собрался завести в доме хозяйку, Джоэль? — осведомился Долговязый, делая вид, что не понял его. При этом он старательно глядел в сторону, чтобы скрыть лукавое выражение лица.

— Зря остришь, парень. Я чувствую, что вполне созрел для семейной жизни. День-другой роли не играет. Надо только понять, какой тип женщины меня больше устраивает.

Как избавиться от труса

Судьба, играя жизнями людей, склоняет их порой к совершению самых вздорных, самых нелепейших поступков; под влиянием отчаяния они нередко бросаются с головой в те самые омуты, которые всю жизнь старательно обходили стороной. В полицейских архивах хранится дело одного самоубийцы: не желая драться на дуэли, где бы ему пришлось ставить судьбу перед равным выбором, он предпочел простое, недвусмысленное решение и пустил себе пулю в лоб за несколько часов до поединка…

— Это ж надо! Всю жизнь только и делал, что на задних лапках ходил, раболепствовал, пресмыкался, — сокрушался Джо Донори, — всю жизнь скулил и плакался, всю жизнь был тряпкой!

Он умолк, точно ждал, что ему ответят, но ответа, разумеется, не последовало. За окном лачуги со скорбной монотонностью шевелил листву ветерок; никакой другой звук не нарушал тишины. Тому имелось весьма простое объяснение: Джо нынче изливал душу, а этому занятию он предавался исключительно в минуты уединения. Никто не мог бы попенять Джо за то, что, давая волю чувствам, он отыгрывается на людях, что повышает голос. В присутствии посторонних или недоброжелателей он был глух и неразговорчив; да и немногих своих друзей Джо редко баловал многословием. Стоило же ему задуматься над причинами такой замкнутости, как начинало казаться, что в его черепную коробку кто-то вбивает длинный-предлинный гвоздь. И Джо Донори голосил горько и безутешно, оплакивая свою никудышную участь:

— Вот-вот! Тряпка я, тряпка! И слова-то не могу поперек сказать! Они меня гробят, помыкают мной, травят, как таракана, а я?.. Хоть бы раз им что ответил! И чем старше становлюсь, тем мягче: одно дело пацану оплеуху отвесить, другое — с мужиком связаться. Это ж надо таким слизняком уродиться!

Джо жадно вцепился в горлышко бутылки, что зловещей тенью нависла над его локтем; пьяные слезы щипали ему глаза. Он запрокинул бутылку одним свирепым махом, внимая, вместе с чувственным, гортанным бульканьем, происходящим в недрах бутылки, теплой волне расслабления, обдавшей его собственные внутренности. Однако передышка была недолгой. Некоторое время Донори угрюмо глотал спиртное, а затем решил возобновить свои сбивчивые излияния, и сбивчивость эта грозила превратить монолог в полномасштабный бред.

Наружностью Джо Донори обладал скромной и невыдающейся. Сколько ему было лет, приходилось только догадываться, но повадками он отличался совсем не юношескими. Это был низенький, худощавый, хотя и жилистый малый, чуть сутулый в плечах. Рябое, наводящее тоску лицо спасала вполне приличная оправа отвислых бакенбард, которые Джо по праву мог считать своим единственным достоянием. В целом жизнь его была не жизнь, а одна сплошная мука. Если ты родился и вырос в тех краях, где большинство мужчин щеголяют бицепсами и горделивой осанкой, скромные телесные габариты заранее ставят тебя в невыгодное положение, но несчастья Джо не исчерпывались только физическими изъянами.

— Не в том беда, что я таким мышонком уродился. Мало ли коротышек на свете, которые ведут себя, будто тонну поднять способны! Да вот, к примеру, хотя бы Крошка Билли, он же ни на дюйм меня не выше… Гора мяса — это еще не все! Главное — нужно наглость иметь, а вот ее-то у меня и нет. Почему, а? Сколько меня шпыняли? Если для кулачной разборки весом не вышел, так уж лучше стать крутым, чтобы чуть что — нож в сердце или пулю в лоб. А я нож увижу — смирным делаюсь, как барашек. Если же дуло мне показать, так и вовсе могу в штаны навалить. Лучше бы и дальше торчал на ранчо у моего старика. На Болотистом Выгоне меня, по крайней мере, народ знал, и я бы своей рожей глаза никому не мозолил… — Джо сделал очередной глоток и вскричал: — Ну чем я плох! — Как многие одинокие люди, он привык разговаривать с собой на повышенных тонах. — Давай рассмотрим. Руки золотые, рудокоп, каких поискать, хоть и ростом мал! Ну, кто из этих громил может о себе такую вещь сказать? Мало, что ли, народу зазря в земле ковыряется, и в ковбоях такие есть, да и среди рудокопов встречаются… А теперь скажи: сколько ты на одном нормальном месте можешь продержаться? Да нисколько! Сразу явится какая-нибудь харя, начнет приставать, пока всю душу наизнанку не вывернет. Или до того тебя доведет, что все из рук начинает валиться, а чуть работу запорешь — хозяин тут же расчет несет! И ведь, по правде говоря, мог бы такие деньги зарабатывать, о каких здесь, в Медном Бассейне, другие и мечтать не могут! А вместо этого что? Ни цента за душой, и взять неоткуда, жрать скоро будет нечего, а еще тут эта сволочь Грохер Гробер, совсем проходу от него не стало, на какую работу ни пойди, хоть судомойкой, все равно припрется, начистит тебе рыло, просто так, потехи ради… Будь я крутым или просто нормальным мужиком, не посмотрел бы, Гробер он там, Грохер или еще кто… Всадил бы в него обойму-другую — сразу бы отстал… Иначе будет он надо мной глумиться, как сегодня… Так грохнул по спине кулаком, что меня едва не стошнило, а он стоит себе и ржет, как конь!..

И вновь бутылка, на которую Джо истратил последний доллар, была опрокинута вверх донышком, после чего выболтанные рудокопом преступные намерения растворились в сдавленном урчании, характерном для движения по пищеводу горячительных напитков.

Бутылка с грохотом опустилась на стол. Наделенный, как и все несчастные, с кем судьба обошлась чересчур круто, склонностью преувеличивать свои невзгоды, Джо действительно пребывал в отчаяннейшем положении. Ибо не сгущал он краски, утверждая, что за душой у него ни цента и что при широком спросе на людей его профессии между ним и возможностью честного заработка встал непреодолимый барьер. За какую бы работу он ни взялся, не миновать ему было скорого свидания с крепкими, грубыми и весьма деятельными молодыми людьми. При одном их виде Джо начинало трясти и подташнивать. Боязнь физической расправы неправильно было бы назвать слабостью или изъяном; скорее это была некая черная сила или, если угодно, чудовищная язва, некогда поразившая его сердце и с годами лишь укреплявшая свое могущество. Стоило ему встретиться с какими-нибудь самовлюбленными кретинами и задирами, как его тут же охватывал безотчетный страх. А ведь в компании самовлюбленных кретинов обязательно отыщется хоть один задира — будь то скрытый садист или просто безмозглый громила, который в душе может быть вполне приличным малым, но это не помешает ему оставаться задирой. Вот почему Джо уже много лет перескакивал с одного рабочего места на другое, пока наконец не сломался и не оказался одной ногой на пороге сумасшедшего дома.

— Хоть бы один поступок за всю эту никчемную жизнь, хоть бы один паршивенький поступок, о котором можно было бы потом вспоминать с гордостью! Молокососом был — никогда на одном месте больше трех-четырех месяцев не мог удержаться. Вечером начнут меня гонять, а утром уже я свою кобылу погоняю. Хорошо еще, на ранчо у моего старика успел стоящему делу научиться, пока скитаться не начал. Как-то естественно все получилось, и стал я рудокопом. Быстро поднатаскался, хоть и урывками вкалывал. Было бы у меня образование — работал бы сейчас инженером на шахте… Нет, привык с места на место кочевать — с одной работы попрут, на другую устроюсь. С души воротит от всего этого. Последние нервы себе извел…

Джо уронил голову на руки и зарыдал.

Повод для самых исступленных терзаний иных страдальцев со стороны выглядит невинной безделицей, а между тем из всех призраков, тревожащих человечество, демон угрызений, вызываемый собственным малодушием, едва ли не самый мерзкий. Из этой юдоли слез и бессилия Джо Донори выкарабкался с непреклонным решением, воссиявшим в его проспиртованном мозгу. Он достиг состояния, при котором даже невинные беспокойства становятся очерчены жуткими контурами и исполнены зловещих знамений. А ведь несчастья Джо были далеко не невинными…

— Чем еще столько лет трястись, лучше разом сдохнуть! — пробормотал он, и в его кротких, раскрасневшихся глазах полыхнуло пламя, которое так и тянет назвать погребальным. — Была б надежда, что жизнь повернется к лучшему… Но я уже двадцать пять лет жду, а она становится только хуже… Завтра у меня не хватит духу — надо решаться прямо сейчас. И я решился. Через минуту пущу пулю в свой поганый лоб!

Произнеся это, он огляделся по сторонам с выражением мрачного величия, как человек, напророчивший миру нечто трагическое и в высшей степени безотрадное.

— Пущу себе пулю в лоб! — повторил он. — Вот тогда они задумаются.

Внезапно Джо проникся судьбоносной значимостью момента. С видом распорядителя похоронных торжеств — которого, впрочем, выдала бы слегка заплетающаяся поступь — он прошествовал в другой конец комнаты и, помедлив, выдвинул ящик комода. Бледно-голубая сталь оскалилась на него ледяным блеском. Джо Донори почувствовал, что душа уходят в пятки, закрыл лицо руками и отпрянул. Из глаз его брызнули слезы: столь велико было пережитое унижение и осознание собственного бессилия.

— Боже всемогущий, — прохрипел он, — неужто ты лишил меня смелости вышибить эти дрянные мозги!

Он задрал голову, не чая услышать ответа.

За окном жутко подвывал ночной ветер; он принес отдаленный гул граммофона.

Из этих несвязных звуков сознание Джо постепенно сложило образ салуна «Элита», признанной цитадели порока, насаждающей жанр громогласного общения, беспробудного пьянства и внезапной смерти. И тогда из недр этого сознания, подстегнутая самобичеванием и алкоголем, выпорхнула на поверхность чудовищная, сокрушительная идея. Едва родив эту идею, рассудок Джо Донори мог бы помутиться от ужаса, если бы не переступил к тому времени уже все пороги отчаяния.

— Слышал я, что Демонюга Дратц сегодня собрался посетить город, — пробормотал он, чувствуя, как на лоб высыпают бисерины холодного пота…

Веселье в «Элите» было в полном разгаре.

Мужчины раскачивались, горланили и подкидывали на руках посетительниц салуна, весьма голосистых дамочек, но все они — и мужчины, и женщины, пьяные или трезвые — держались на почтительном расстоянии от дальнего конца стойки. Там, во всем великолепии томной царственности и неприступного величия, с печатью задумчивости на невысоком челе, стоял несравненный, непобедимый Демонюга Дратц. Настоящий убийца должен быть прежде всего блистательным актером, талантливым лицедеем.

Этот бандит считался в Медном Бассейне чуть ли не живой легендой, хотя и впервые удостоил местное общество своим посещением. Впрочем, если уж говорить о легенде, то таким он слыл по всему Дикому Западу. О подвигах его слагались истории, от которых у слушателей бегали мурашки по коже, и никто из присутствующих, глядя на грозных размеров туловище, на неподвижное, изборожденное свирепыми складками лицо с узкими бойницами глаз, не знающих милости к павшим, на мохнатые бастионы насупленных черных бровей, не посмел бы усомниться в том, что истории эти содержат немалую долю истины.

Местные звезды салуна были все как один подавлены и немногословны, в том числе и Грохер Гробер, рудокоп, колоссальных размеров детина, объединивший вокруг себя всех бойцов Медного Бассейна. Он даже попытался, улучив минутку, незаметно и ненавязчиво покинуть заведение; но в то самое мгновение, когда двери салуна, скрипнув, замерли, остановленные его предусмотрительным жестом, а Грохер счел своим полным правом перевести дух, в двух шагах от него возникла из полумрака тщедушная фигурка, и тонкие, на удивление цепкие пальцы исступленной хваткой сдавили ему плечо.

— Донори! — с легким неодобрением покачал головой Грохер. — Я ведь, по-моему, уже говорил тебе сегодня, чтобы ты не совал свое рыло туда, где собираются приличные люди…

— Демонюга Дратц там?! — взвизгнул Донори, не удостоив его вниманием.

От неожиданности Грохер язык едва не проглотил, и потому связная речь далась ему с превеликим трудом.

— Ух!.. Ну… Ну, да, а… а что… то есть… он-то там… а ты чего… это… зачем?

Но Джо уже успел протиснуться к дверям, и Грохер, сжигаемый любопытством узнать, какие общие дела могли связывать самого жалкого труса во всей округе с самым безжалостным убийцей на всем Диком Западе, поспешил зайти следом. Джо уже много месяцев не показывался в «Элите», однако в прошлом столь часто удостаивался нежной грохеровской ласки, что сей достойный муж давно уже заметил безответную кротость коротышки. Теперь же Грохер видел белое как мел лицо и ходящие ходуном плечи. Будто в салуне было сто градусов мороза…

В стихии грубой и примитивной, где людьми обуревают буйные, необузданные страсти и стихийные же порывы, нередко возникают неожиданности самого скверного пошиба, и между отъявленными грешниками, обретавшимися в «Элите», своим чередом вспыхивали незапланированные и необъяснимые стычки. Однако с чистой совестью можно утверждать, что ни разу души их не были столь близки к тому, чтобы избавиться от черствого цинизма, как в описываемый нами вечер. Ибо нет в мире человека, которого бы не страшило необъяснимое, и потому все пьяницы, танцоры и шулеры в один миг превратились в ледяные изваяния при звуке малознакомого голоса, который проблеял:

— Кого я вижу! Демонюга Дратц! Ну вот мы и встретились, вонючий скунс!

Танцы, игры, разговоры оборвались — их участники, казалось, были одновременно настигнуты какой-то лютой, поистине скоропостижной кончиной. В наступившей гробовой тишине шейкер для взбивания коктейлей, выскользнув из онемевшей руки буфетчика, с грохотом прокатился по полу, точно послание Небес, возвестившее приход Судного дня. В дверях заведения, все еще придерживая широко расставленными ручонками дрожавшие створки, все еще силясь захлопнуть рот, из которого вырвались эти умопомрачительные слова, застыл не кто иной, как Джо Донори.

Коротышка Джо Донори во всеуслышание обругал Демонюгу Дратца!..

Сильные духом и телом мужчины перестали дышать, ожидая, что вот-вот разверзнутся Небеса. Наблюдатели же поскромнее едва не задохнулись от ужаса, испугавшись, как бы оскорбленный громила не включил в план мести всех присутствующих скопом. А месть неизбежно должна была пасть на голову несчастного безумца.

Что же до Дратца, то он вздрогнул и схватился было за рукоять кольта, болтающегося на бедре. Однако не стал вытаскивать его из кобуры и тупо уставился на обидчика.

Объятым ужасом наблюдателям сей взгляд послужил веским доказательством того, что наглец будет прикончен на месте самым зверским из известных способов, однако проницательный человек, найдись такой в «Элите», уловил бы в студенистых глазах убийцы выражение самого искреннего замешательства, если не сказать — смущения.

За долгие-долгие годы это был первый случай, когда Демонюга Дратц сталкивался с подобным к себе обращением. Те немногие — хотя и не столь уж незначительные числом — головорезы, что изъявляли желание переправить его на постоянное жительство к праотцам, были представлены как людьми осмотрительными и скрытными, так и, напротив, азартными и вспыльчивыми, но даже последние относились к нему с должным почтением. Кроме того, среди них никогда не было мозгляков.

Это еще более усложняло дело. Дратц не был знаком с Джо. Если бы этот маньяк оказался мускулистым гигантом, его поступку все же можно было бы подыскать объяснение, поскольку, наперекор прогремевшей в веках пословице о том, что полковник Кольт уравнял в правах все человечество, большая часть последнего не слишком верила в ее справедливость и продолжала считать, что пуля, выпущенная мускулистым гигантом, должна быть более действенна, чем выстрел человека, обладающего, скажем, габаритами Джо Донори… который шагал теперь вперед, заставляя людей испуганно жаться к стенкам, словно по бару двигался прокаженный. От Джо не укрылось, что внимание присутствующих переключилось с него на человека, одиноко стоящего в дальнем углу заведения, и с гадким ощущением в желудке он понял, что видит перед собой страшного убийцу. От этого зрелища все его существо едва не охватила судорога, но ненадолго: кровь его бушевала, сдобренная алкоголем и отчаянием, порожденным годами бесславной трусости, а также, чуть в меньшей степени, драматизмом переживаемого мгновения. Даже в эту роковую минуту он ловил на себе пристальные взгляды людей, и эти взгляды значили очень многое. Всю жизнь Джо мечтал о том, чтобы хотя бы ненадолго превратиться в центр внимания, и мечта его наконец сбылась. Настал час мести, и, коль скоро Джо сжег за собой все мосты, надо было выжать из него все до последней возможности.

Он подошел вплотную к угрюмо молчавшему Дратцу и взглянул на него с наглым прищуром.

— Эй, Дратц! — взвизгнул он глумливо, однако не сумел унять ни дрожи в голосе, ни холодной испарины, вновь окропившей чело. — Это ты, что ли, здесь из себя самого крутого строишь? Ты, сука драная? Ты, дерьмо собачье?

По всему заведению прокатился жуткий, сдавленный звук, который одновременно издали все наблюдатели этой душераздирающей сцены. Джо непроизвольно закрыл глаза, приготовившись немедленно расстаться с жизнью. Через пару секунд он с удивлением обнаружил, что жизнь прощаться с ним не торопится, и снова открыл — точнее сказать, вытаращил глаза. Демонюга до сих пор не достал кольт; он смотрел на коротышку с медленно нарастающим изумлением.

Демонюга привык действовать быстро, но думать быстро он не привык. Однако где-то на задворках его сознания созревала страшная мысль.

Наконец он заговорил:

— Никак жизнь наскучила, приятель? Ты пойми, мне что укокошить тебя, что в морду тебе плюнуть — разницы никакой.

После этих слов завсегдатаи «Элиты» решили, что грядущая развязка посрамит их самые кровавые ожидания.

Бедный Джо едва удержался на ногах. И коль скоро в поступке его сказывалось отнюдь не присутствие духа, но чистейшее помешательство, неудивительно, что у него стали подгибаться колени. Из страха окончательно лишиться ума и в самый неподходящий момент пойти на попятную он приказал себе действовать решительнее. Разумеется, целью его было самоубийство: следовало довести бандита до такого состояния, чтобы он не поленился пристрелить Джо. Быстрая смерть («Я не заставляю долго мучиться тех, кто мозолит мне глаза», — любил говаривать Демонюга), да к тому же от чужих рук — ведь своя рука у Джо на такое дело не поднялась, — самое подходящее решение. В придачу есть возможность без лишних хлопот обессмертить свое имя, а герою, прилюдно поносившему самого Демонюгу Дратца, бессмертие обеспечено на века.

Однако Демонюге, казалось, было угодно продлить агонию, и Джо впал в настоящее буйство. Дратц, судя по всему, даже брезговал тратить на него лишние крупицы пороха!

— Давай-давай, укокошь меня! — рявкнул Джо. — Крутого строишь? — Джо рванул на себе рубашку и попер прямо на остолбеневшего громилу, он уже не кричал, а скулил, — слова его тонули в рыданиях, но присутствующие посчитали это проявлением какой-то лютой, нечеловеческой ярости. — А говорят, стоит тебя обложить — и зови гробовщика!.. Чего вылупился, как ящерица? Давай начинай!

— Слышь, приятель, — проговорил Демонюга странным, сипловатым голосом. — Что ты суетишься? Какие у тебя со мной дела? Я тебя не знаю, в первый раз вижу…

Озарение, посетившее Демонюгу, стало нестерпимо ярким. Этот коротышка был каким-то страшно крутым парнем, настолько крутым, что не боялся цепляться даже к нему, к Демонюге… И наверное, хорошо подготовился. Не мог же он сунуться сюда просто так, с голыми руками!.. Но где угроза? Парни с пушками, затесавшиеся в толпе? Заряд тротила под полом? Мелкокалиберные револьверы в рукавах?..

На лбу Дратца, в свою очередь, выступил холодный пот. Демонюга был, конечно, не какой-нибудь пугливый воробышек, но тут творилась настоящая жуть. Этот малыш наверняка все рассчитал!..

Ни с кем опыт не может сыграть такую зловещую шутку, как с громилой, на протяжении долгих лет привыкшим встречать только боязливо-заискивающее отношение и внезапно столкнувшимся с наглецом, который делает из бывалого бандита откровенное посмешище. И чем выше ценит такой бандит себя, тем более склонен завышать неизведанную цену противника. Большинство громил — люди очень ранимые и возбудимые, чистые ягуары в человечьей шкуре. Ягуар — хищник яростный и отважный, однако случалось, что и ягуары уносили ноги от взмаха девичьего платочка. Демонюга Дратц задрожал, как пожухлый лист в осеннюю пору. Занемела и опустилась лежавшая на кобуре рука.

— Давай рассудим, чем я тебе мешаю? — хрипло промямлил он. — Я лично ничего к тебе не имею. Честное слово!.. Давай… — Демонюга откашлялся. — Давай, может, хлопнем по стаканчику и забудем про всю эту чепуху.

Но Джо уже плохо понимал, что хочет этот человек. У него на уме сейчас было одно: кошмар, в который он влип, кажется, грозил продлиться. И разум его помутился окончательно.

— Да ты просто дешевка! — проверещал он, лихорадочно подыскивая обидные слова, способные наконец сбить с этого людоеда брезгливую спесь. — Ты просто шестерка! У меня ножа перочинного в кармане нет, а у тебя два ствола на поясе! Ты трус! Наверное, стреляешь в человека, только когда он к тебе спиной стоит!

Джо замолчал, чтобы перевести дух. Словно в тумане он видел посиневшие, искривленные губы Дратца. Они шевелились, но Джо почему-то не слышал ни единого слова. И тогда, в последнем припадке обуявшего его бешенства, Джо занес руку и влепил бандиту смачную пощечину.

Демонюга пригнул голову, глаза его вылезли из орбит.

— Чтоб ты сдох, койот! — заорал он. — Что ты ко мне привязался? Мало крови людской пустил, да? Хочешь меня укокошить? Ну так стреляй, не жди…

И Демонюга, выписывая между столами замысловатые кренделя, рванулся к выходу, неуклюже вломился в двери салуна, распахнул их настежь и навсегда канул в ночь.

С той поры он за семь миль объезжал этот треклятый Медный Бассейн.

Салун «Элита» изнемогал от молчания. Оглушенный Джо, будучи не в силах связать воедино клочки взбесившихся мыслей, машинально, без малейшей сознательной цели, поковылял к выходу. Он до сих пор не отдавал себе отчета в случившемся. Посетители салуна осторожно расступались перед ним, боясь сделать какое-нибудь неверное движение.

Около дверей салуна, словно пришпиленный к стене неведомой силой, застыл Грохер Гробер. Когда Джо поравнялся с ним, громила внезапно задохнулся, закашлялся и крякнул, как осипший селезень. Эти звуки нарушили окутавшую заведение гробовую тишину и вывели из оцепенения Джо Донори. Поймав на себе его тусклый, безжизненный взгляд, Грохер совершил какие-то нелепые движения ногами, так, словно порывался сдвинуться с мертвой точки, но не знал, как это осуществить. Затем, на героическом волевом подъеме, но только с третьего или четвертого захода — предыдущие были скомканы из-за сложностей с дыханием, — пролепетал:

— Г-господин Д-донори, вы, н-наверно, хотите со м-мной рассчитаться?

— Кто, я? — пробормотал Джо тупо, чувствуя знакомый приступ тошноты. — Не-ет… Я ведь сюда это… хотел Демонюгу Дратца повидать… но он куда-то пропал…

— Да Демонюга теперь уж за сто верст отсюда! — выпалил Грохер, с умильным восторгом пожирая коротышку глазами. — Господин Донори, спасибо вам за то, что сохранили мне жизнь! Я знаю, что иногда веду себя грубовато, несдержанно, но, честное слово, это все от широты души, от прилива дружеских чувств… И обещаю, что впредь этого не допущу. Вы же не будете на меня из-за этого в обиде, господин Донори?

— Не буду! — прошептал Джо. Он все еще не мог очухаться.

— Т-тогда, с-сэр, разрешите м-мне п-пожать вашу руку, п-прошу вас, господин Донори! — Грохер захлебнулся в приступе обожания. Он осторожно вложил в свою лапищу одеревенелую ладонь Джо. Лет сто или двести назад он бы наверняка припал к ней губами.

После этого Грохер двинулся к стойке бара, ежесекундно озираясь через плечо и ступая так, словно вместо ног у него были ходули.

Остальная публика по-прежнему стояла с разинутыми ртами. Впрочем, к некоторым посетителям уже возвращалась способность мыслить.

Когда Джо разглядел перед собой двери салуна, кто-то осторожно тронул его за плечо. Обернувшись, он увидел перед собой сияющую физиономию одного из самых крупных местных магнатов, владельца нескольких шахт.

— Дорогой господин Донори, если б вы знали, сколько лет я мечтал встретить такого человека, как вы!.. Человека, которого боятся и уважают, но в то же время обладающего олимпийским спокойствием и выдержкой. Уверен, что могу вам поручить очень важный участок работы. Последнее время у меня возникают разногласия с моими людьми, но при вас они будут вести себя, как овечки… Честно признаюсь вам, господин Донори, я только сегодня раскусил, что вы за человек. Не сразу я понял, что вы слишком себя уважаете, слишком хорошо владеете своими нервами, чтобы устраивать стычки с такой мелюзгой, как этот Грохер Гробер. Настоящий парень не станет заводиться, пока на горизонте не покажется достойный соперник! Я прав?

— Э-э… Ну… Нда-а-а, — выдавил из себя Донори, сверля собеседника бесноватыми глазищами.

— Разумеется, как может быть иначе! — договорил за него тот. Потом, доверительно понизив голос, продолжал: — Строго между нами, господин Донори… Не подумайте, что я сую нос не в свое дело, но все-таки интересно: за что вы так ополчились на Дратца?

— Я не… Не я… — начал было Джо, обнаруживая способность к частично связной речи.

— Да, вот что значит боец с Дикого Запада! — восторженно протянул магнат. — Настоящие парни разбираются друг с другом не из-за какой-то вшивой дележки, им просто нужно понять, кто чего стоит! — И он наградил Донори хлопком по спине, но хлопком весьма нежного свойства, очевидно не растеряв учтивости перед восходящей грозой горного дела. — Загляните ко мне завтра… нет, лучше я загляну к вам завтра, и мы обсудим наши дела.

— Э-э… м-м… да-да, — выжал из себя Джо. — До-до-доброй ночи…

— Доброй ночи, господин Донори! — хором ответствовали ему новые верноподданные.

Донори толкнул двери, вывалился из салуна в темную ночь и побрел куда-то походкой лунатика.

— Черт разберет этих настоящих парней, — сказал магнат, поворачиваясь к бледным, помертвелым лицам. — Живет себе такой малыш, никому слова поперек не скажет, а как встанет у него на пути какой-нибудь Дратц, он с него шкуру готов содрать…

— Прысни-ка мне, дорогуша, — сказал один из ковбоев буфетчику. — Ну и дела, бычий рог мне в задницу!

Помяните мое слово, парни, вы об этом вечере внукам своим рассказывать будете! Чтобы Демонюга Дратц при всем честном народе едва не наложил себе в штаны, чтобы его прилюдно обозвали дерьмом собачьим, потом дали в рыло, а он поджал лапки и ускакал, как кролик!.. Слушайте, может, мне это приснилось?! Чувствую, скоро мы будем перед этим Донори шапки снимать. Откуда он взялся, никто, часом, не знает?

— Он мне не говорил!

— Небось, беглый каторжник из Техаса…

— Знаю я таких. За такими, как он, у полиции список трупов в милю длиной…

— Как хотите, но Демонюга-то его сразу узнал!

— Еще как! Посинел весь, когда Донори увидел!

— Да-а, кто бы мог подумать, был такой робкий, кроткий…

— В тихом омуте черти водятся!

Дебаты в салуне не утихали всю ночь и велись на крайне повышенных тонах…

Сидя в своей лачуге, Джо Донори понемногу вникал в смысл содеянного.

— Мама родная! — заорал он наконец. — Это что ж выходит?.. Выходит, я взял Демонюгу на пушку, а он принял все за чистую монету! — Джо затрясся, как в лихорадке. — Да ведь он бы мне кишки выпустил, если б разобрался, что к чему! А так, слава Богу, жив-целехонек! Ну, теперь у меня такая репутация, что под нее сам черт не подкопается. Человека, от которого Демонюга ноги унес, проверять никто не станет. Я-то хотел чужими руками от самого себя избавиться… — Лучезарная усмешка тронула его угрюмое лицо, давно забывшее, что такое улыбка. — Нет, все-таки это было убийство, клянусь здоровьем своей прабабушки!

Потому как я прилюдно избавился от этого труса Донори, а на его место поставил другого человека, которого отныне зовут господином Донори! И пусть кто-то скажет, что я не укокошил его сам! И пока народ этот вечер будет помнить, ни одна сволочь до меня пальцем не дотронется. Так что теперь я — господин Донори, настоящий парень, у меня есть приличная работа, с которой никто меня не уволит, и уважение к себе, которого никто меня не лишит.

Нож, пуля и петля

Стивен Элиссон, известный также как Сонора Кид, одиноко торчал у стойки бара «Золотой песок», когда туда влетел Джонни Элкинс. Он мельком взглянул на бармена и, тронув Элиссона за локоть, невнятно пробормотал сквозь зубы:

— Стив, они добиваются тебя!

Тот и виду не подал, что расслышал. Кид был очень молод, среднего роста, стройный, но сильный, как пума. Кожа его лица потемнела; видно, солнце и ветры немало потрудились над этим. Сонора выглядел совершенно так же, как и множество других ковбоев, участвующих в ежегодных скачках в Чизхольме. Если бы не глаза. Внимательные серые глаза, временами поблескивающие холодом стали из-под широких полей шляпы.

Две пушки, с рукоятями под слоновую кость, в потертых кобурах висели на бедрах явно не просто для вида.

Кид осушил стакан и спросил:

— Кто добивается?

Стрельнув глазами на дверь, Элкинс тревожно прошептал страшное имя:

— Гризли-Простак! Город кишит охотниками за бизонами, и они как на шиле! Эти парни не трепачи, и я носом чую, за кем они охотятся на этот раз. За тобой!

Кид подбросил монетку, проследил, как она покатилась зигзагами по стойке бара, сгреб сдачу и повернулся на выход. Кривоногий коротышка Элкинс поспешил следом, стараясь подстроиться к широкому шагу приятеля. Они вышли из салуна и протопали несколько ярдов, прежде чем заговорили снова.

— Ей-богу, Кид, — пыхтел Элкинс, — ты меня бесишь! Я тебе говорю, кто-то в здешнем коровнике подначивает этих шкуродеров на всякую чертовщину!

— Кто?

— Откуда я знаю? Ну, хотя бы Майк Конноди. Помнишь, как ты увел у него парней, которых он укрывал, когда мы ошивались здесь в прошлом году. Ведь он тоже когда-то охотился на бизонов. Его ребята держатся с ним заодно, так что, если тебя посадят в лужу, он и пальцем не пошевелит.

— Его никто и не просит шевелить пальцами! — обозлился Элиссон, и глаза его блеснули. — Я не нуждаюсь в каких-то скотоводах, чтоб разогнать банду охотников!

— Да чего ждать! — убеждал Элкинс. — Ребята же вчера отправились.

— Ну, ты же знаешь, — ответил Элиссон. — Мы пригнали в город стадо, самое большое в этом году, и продали скот Блейну — новому перекупщику. А он еще не полностью рассчитался: у него не хватило наличных, но дал достаточно, чтобы расплатиться с гуртовщиками, да еще я кое-что послал в Абилену. Полный расчет будет сегодня. Вчера я отправил ребят вниз по тропе, а то ведь продуют все деньжата с этими охотниками! Вот я и прогнал их на юг от греха подальше. А сам получу остальные деньги и догоню ковбоев в Арканзасе.

— Старик Донноли иногда так напивается в дороге, прямо до невозможности. Почему бы Блейну не послать ему чек, или еще как-нибудь?

— Старик Донноли не доверяет банкам. А знаешь, он держит все деньги в огромном сейфе на ранчо и всегда требует, чтобы с ним расплачивались большими купюрами.

— Мало того, что ребята рвут жилы, гоняя скот с низовья Рио-Гранде до Канзаса, — проворчал Джонни, — так еще каждый сосунок должен рисковать своей шкурой, перевозя кучу налички. Черт, Стив, по двадцать долларов за голову — это ж какая куча пачек! Мула задавить можно! Да любой грабитель за такое продырявит шкуру кому хошь и не задумается!

— Я должен сейчас же встретиться с Блейном, — резко прервал его Кид. — И с деньгами или без, но я не выметусь отсюда, пока Гризли не откроет карты. Он не будет хвастаться, что выставил меня из города!

Элиссон повернул в сторону правления, некрашеного строения, заодно служившего и офисом, и жильем для деловых людей города.

Когда Кид вошел, Блейн разулыбался, он явно был рад встрече. Перекупщик скота был крупным мужчиной, холеным, упитанным и хорошо одетым. Выглядел он как самый типичный представитель племени перекупщиков, одного из многих племен авантюристов, проносившихся железными осколками с Запада через Канзасские равнины, где, как от волшебного прикосновения этого железа, в одну ночь возникали новые города, открывались новые каутауны — торжища крупного рогатого скота.

До того как из западных районов протянули сюда железную дорогу, с чего и начался бум скототорговли, Блейн был картежным шулером на рудниках Невады. Сейчас он не носил оружия в открытую, но поговаривали, что во времена его картежной карьеры ему не было равных в искусстве владения пушкой.

Умный, честолюбивый, образованный, этот человек являлся центральной фигурой в новоиспеченном городке, быстро разрастающемся в надежде не только успешно конкурировать, но впоследствии и затмить такие старинные каутауны, как Абилена, Ньютон и Вичита.

— Я думал, вы будете позже, Элиссон, — улыбнулся Блейн. — Ну вот, они здесь, пришли сегодня утром!

Он дотянулся до огромного сейфа и выложил на стол объемистую пачку денег.

— Пересчитайте!

Кид тряхнул головой:

— Вы дали слово.

Он вытащил из кармана черный кожаный мешок, затолкал туда деньги и туго перевязал веревкой, стараясь сделать пакет менее громоздким.

— Вы собираетесь везти с собой эти деньги? — поинтересовался Блейн.

— Прямиком на ранчо Томагавк, — осклабился Кид. — Старик Донноли распорядился, чтоб только так.

— Вы сильно рискуете, — сказал Блейн. — Почему вы не хотите, чтобы я выписал чек на Первый Национальный Банк Канзас-Сити?

— Старик не хочет иметь дела ни с какими банками. Предпочитает иметь наличные всегда под рукой.

— Что ж, это его и ваше дело, — ответил перекупщик. — Документы о продаже мы оформим в другой раз, но, думаю, вы не откажетесь подписать квитанцию: у меня останется доказательство, что я заплатил вам оговоренную сумму в должном виде.

Кид подписал квитанцию, а Блейн, закинув бумагу в пасть сейфа, заметил:

— Я так понял, что ваши гуртовщики отбыли вчера?

— Ага, так.

— Значит, вы намерены ехать в одиночку со всеми этими деньгами? — удивился Блейн.

— Ага! Думаю, все будет в порядке! Поверьте, на тропе в прерии, с деньгами или без, все же спокойнее, чем здесь, в городе.

Кид, естественно, умолчал, что его будет сопровождать Джонни Элкинс, помощник хозяина Томагавка. Джонни появился в Канзасе в прошлом году и теперь, утомленный северными просторами, двигался на юг со своим старым приятелем.

— Но, пожалуй, я ненадолго оставлю пакет у вас. Мне еще надо уладить одно дельце, а потом загляну к вам: поздно вечером или завтра утром.

Как только Элиссон вразвалочку вышел из офиса Блейна и его шпоры небрежно зазвякали в уличной пыли, к нему бочком приблизилась какая-то облаченная в неописуемые лохмотья личность и едва слышно произнесла:

— Гризли-Простак с ребятами хотят знать, хватит ли у тебя характера заглянуть в Буффало Хамп?

— Вернись и скажи им: я там буду, — так же тихо ответил Кид.

Личность тут же растворилась в сумерках, а Кид заторопился в отель, а потом в платную конюшню. Вскоре он опять появился на улице, но уже верхом на крепком мустанге.

Каутаун еще не спал, ночная жизнь была в полном разгаре. Жестяно бренчали пианино в дансингах, каблуки отбивали остервенелую дробь на дощатых настилах, двери салунов неистово хлопали. Шумное веселье кутил сопровождалось визгливым женским хохотом, а иногда и выстрелами; гуртовщики выплескивали накопившуюся в тяжелой работе нервную энергию.

Ничто не сдерживало, не смягчало, не облагораживало эти сцены. Все было дико, безвкусно и примитивно, как безвкусны и примитивны были голые стены домов, неряшливо разбросанных под звездами прерии.

Майк Конноди с ребятами шествовали от дансинга к дансингу, свирепо оглядывая каждый салун. Они поддерживали порядок в заведении с помощью револьверов и не испытывали никаких симпатий к тощим, бронзоволицым объездчикам, которых, зло подшучивая, называли «чизхольмами».

Среди объездчиков и в самом деле было немало темных личностей. Тяжелая жизнь воспитывала жестких людей. На первых порах погонщикам скота не раз приходилось в поисках спокойного рынка сбыта прокладывать свой путь через земли, кишащие индейцами и белыми бандитами. В Канзасе они рассчитывали найти отдых, безопасность и самые простые удовольствия.

Но вскоре каутауны переполнились шулерами, авантюристами, профессиональными убийцами и прочими паразитами, масса которых всегда двигалась вслед за любым бумом; золотым ли, серебряным, нефтяным или бизоньим. И наивных ковбоев на перегонах в прерии ждали опасности гораздо меньшие, чем в городе, возникшем на волне бума.

Но парни они оказались крепкие и, подвесив револьверы низко на бедра, научились в любой миг быть готовыми к каким угодно разборкам: с индейцами или белыми преступниками на тропах перегона, с шулерами или полицейскими в городах. Истребители же, прежде обретавшиеся в среде шулеров и полицейских, заняли свое место среди гуртовщиков.

К племени истребителей принадлежал и Стив Элиссон, поэтому старик Донноли назначил его боссом на перегоне своего стада.

Кид привязал коня к столбу возле Буффало Хамп и широким шагом направился к пятну золотистого света у входа. Его встретил звон стекла, пьяное веселье и орущие песню голоса:

Июль месяц, помню, стоял на дворе.

Шел поезд на Денвилл по звездной поре.

Сейф полный два парня тихонько открыли…

И золота нету в казенной норе!

Кид приостановился у дверей, правая рука его тихо скользнула к револьверу, но тут он услышал шипение:

— Стив, ты чего, спятил?

Пальцы Джонни стиснули руку Элиссона, и он понял, что малый нервничает. Лицо объездчика бледным пятном расплывалось в тусклом свете.

— Не ходи туда, Стив! — убежденно прошептал Джонни.

— А кто там? — тихо спросил Кид.

— Самые отпетые! Гризли-Простак клялся и божился, что вырвет твое сердце и съест его сырым! Я говорил тебе, Стив, они знают, что это ты убил Билла Гелта. Охотники с тебя скальп снимут!

— Что ж, пусть снимут, если кишка не тонка!

— Но ты ж знаешь их манеру, если войдешь и сцепишься с Простаком, они стрельнут тебе в спину. Вырубят свет, и пойди разберись, кто это сделал!

— Знаю! — Никто лучше Кида не знал штучки каутаунских головорезов. — В прошлом месяце несколько хвастунов так же свалили Джо Орда, старшего гуртовщика Триппла. Наверное, они же и ограбили, потому что при парне не нашли денег, полученных за скот. Но то были картежники, а не охотники.

— А какая разница?

— Никакой, если дело дойдет до пули, — ухмыльнулся Кид. — Слушай, Джонни! — сказал Элиссон и перешел на шепот.

Элкинс напряженно слушал, согласно кивая головой, и, когда Кид зашагал к освещенной двери, кривоногий ковбой покатился следом.

Едва фигура Кида показалась в дверях, шум в зале мгновенно затих. Поющие, точнее, ревущие парни тотчас прекратили свои жалобы на Джесси Джеймс и, словно огромные медведи, развернулись в сторону входа.

Кид окинул взглядом весь салун, забитый охотниками и снующими между ними официантами. Кроме них да бармена, в салуне находился еще один человек — начальник полиции Майк Конноди, широкоплечий мужчина с большим неподвижным лицом и тяжелым револьвером на бедре.

Охотники — все как один здоровенные бородатые мужики. Глаза сверкают в свете ламп, одна рука всегда около огромного мясницкого ножа, притороченного к поясу. Многие в штанах из оленьей кожи и индейских мокасинах. У них темные, как у индейцев, лица и длинные волосы. Живя невероятно примитивной жизнью, охотники были жестоки и свирепы, как краснокожие, но намного опаснее.

В центре зала угрожающе возвышался косматый громила, больше похожий на медведя, чем на человека — Гризли-Простак. Он хохотал во все горло, но когда повернулся в сторону вошедшего, глаза его сверкнули, а руки потянулись к оружию.

— Что ты здесь делаешь, Элиссон? — его голос, казалось, заполнил все помещение, и даже керосиновая лампа замигала.

— Слышал, ты мечтал со мной встретиться, — спокойно ответил Кид, ни на миг не отводя взгляда от зверской морды Простака.

Гризли-Простак взревел почище буйвола, замотал головой и схватил оружие. Большинство охотников обычно носили револьверы и ножи, но тот длинный мясницкий нож с широким лезвием, который Гризли неизменно подвешивал к ремню слева, выглядел просто чудовищно.

— Ты убил Билла Гелта! — заорал он, и толпа его друзей угрожающе загудела.

— Ага! — согласился Кид.

Лицо Гризли потемнело, вены набухли. Он выкинул вперед обутую в мокасин ногу, словно пытаясь ударить, и завопил:

— Ага?! Ты убил его до смерти!..

— Я застрелил его за дело, — огрызнулся Кид, и его серые глаза вдруг заледенели. — В прошлом году, когда клеймили стадо у хозяина Томагавка, он крепко повздорил с одним ослом, пригнавшим на ранчо гурт. Парни взяли с собой одного из помощников хозяина и отошли за сотню шагов на обрыв, и Билл разделал того осла, как отбивную. Когда в этом году мы гнали скот, я встретил его в Канаде и навсегда погасил… Но у него все-таки был шанс…

— Врешь! — рявкнул Гризли. — Ты выстрелил ему в спину! Гуртовщик, которому ты хвастался, все рассказал. Ты убил его и бросил валяться, как собаку!

— Собаку я не бросил бы валяться! — ухмыльнулся Кид. — Когда я отъезжал, Гелт стал уже падалью для стервятников и не было особой надобности прикрывать его. Но я не стрелял в спину!

— Ты не выйдешь отсюда! — взвыл Гризли, размахивая огромными кулачищами.

Кид бросил беглый взгляд в зал и увидел потемневшие от ярости лица и напряженные позы. Это было нечто большее, чем застарелая вражда между охотниками и ковбоями. Майк Конноди молча стоял поодаль…

— Ну, что ж вы не начинаете! — поинтересовался Кид, слегка пригнувшись и положив руки на обе кобуры.

— А мы не убийцы, как ты, — презрительно хмыкнул Гризли. — Конноди должен увидеть честную игру. Ты ж вооружен. Или тебе не хватит пороху на драку с нами?

— Честную? Гризли, выбирай оружие сам. Я не боюсь встретиться с тобой.

— Хорошо! — рыкнул охотник, сбросив портупею к ногам Майка Конноди. — Ах да, ты ж не носишь ножей. Джо! Дай ему один!

Бармен нырнул под стойку, где у него был целый арсенал смертоносного оружия, заложенного в разное время безденежными посетителями, и выложил несколько ножей. Кид вытащил оба револьвера, отдал их Джонни Элкинсу, который, как бы случайно, отступил к дверям. После короткого осмотра Элиссон выбрал нож с тяжелой рукояткой и узким, сравнительно коротким лезвием, безошибочно определив испанскую работу.

Остальные расположились вдоль стен, очистив место для драки. Кид не испытывал никаких иллюзий по поводу того, что сейчас произойдет. Он знал о своей репутации отличного стрелка, и понимал, что ему подстроили ловушку: петлю затягивали так, чтобы в первую очередь избавиться от столь опасных в его руках револьверов. А вот если нож Гризли потерпит неудачу, то не миновать Элиссону пули в спину. Кид немного потоптался по опилкам, словно проверяя опору для ног, чуть-чуть передвинулся и… оказался возле раскрытого окна. Наконец он повернулся и изготовился.

Гризли рывком выхватил свой нож и был готов рвануться в атаку, как медведь, с которым его обычно и сравнивали. При всей своей массивности охотник был ловок, как кошка, и ногами орудовал не хуже, чем руками. А противостоял ему сильно уступавший по комплекции ковбой в ботинках на высоких каблуках, совершенно непригодных для быстрого передвижения по полу, засыпанному опилками. Да и нож в руке Стива казался игрушечным по сравнению с клинком противника. Но охотники не учли или просто не знали, что Кид был родом из местности, где буквально толпами бродили мексиканцы, великолепно орудовавшие ножами.

Кид, стоявший лицом к лицу со своими оскорбленными, орущими врагами, знал, что если дело дойдет до рукопашной — он погиб. Гризли держал нож в левой руке, поскольку правое плечо его было когда-то задето ковбойской пулей. Вдруг он подпрыгнул, как огромный зверь, взмахнул ножом, целясь прямо в сердце врага, и, зарычав, бросился на противника. Рука Кида ушла назад и вдруг резко вылетела вперед Испанский клинок сверкнул пучком голубого света и вошел в грудь Гризли — рукоятка дрожала под самым его сердцем. Гигант запнулся и зашатался, изумленно разинув рот. Кровь хлынула потоком… И он рухнул, головой вперед.

Тело Гризли еще не успело коснуться пола, а левая рука Кида, спрятанная до того под рубашкой, вынырнула с небольшим двуствольным крупнокалиберным пистолетом. Не глядя, Санора дважды выстрелил в сторону лампы; свалился охотник, успевший поднять шестизарядный револьвер, со звоном разлетелась лампа, поливая толпу горящим керосином. В наступившей темноте охотники и вовсе сорвались с цепи: началась дикая стрельба, треск мебели смешался с воплями и проклятьями, раздался зычный голос Майка Конноди, требовавшего зажечь свет.

Едва зал погрузился во тьму, Кид развернулся и кинулся в окно. Он, как кошка, приземлился на ноги и помчался к столбу, у которого был привязан его конь. Вдруг перед ковбоем возникла чья-то тень, он инстинктивно вскинул пистолет, но тут же признал Элкинса:

— Джонни! Мои револьверы? — Две гладкие, хорошо знакомые рукоятки ткнулись Киду в руки.

— А я сразу пошел в обход посмотреть, что делается вокруг, а то мало ли что. — Джонни даже слюной брызгал от возбуждения. — Ты пригвоздил его, Стив? Да! Ух, ей-богу!

— Берись за дело — топчи свою тропу, Джонни! Стряхни городскую пыль и жди меня у ручья, на развилке в трех милях к югу. Я буду там, как только заберу деньги у Блейна. Ну! Катись!..

Несколько минут спустя, перебросив поводья через голову коня, он скользнул к освещенному окну и увидел работающего за письменным столом Ричарда Дж. Блейна. Услышав свист ковбоя, тот оглянулся, раскрыл рот и побагровел. Кид толкнул приоткрытую створку окна и прыгнул в комнату.

— У меня нет времени обходить дом вокруг, — извинился он. — Как только вы отдадите деньги, я немедленно дам тягу из города.

Чем-то изрядно сконфуженный, покрасневший Блейн поспешно скомкал лист бумаги, на котором только что писал, и попытался запихнуть его в карман, потом повернулся к сейфу, стоявшему открытым за его спиной. В глубине разверстой пасти сейфа Элиссон увидел свой черный кожаный мешок. Блейн вдруг обернулся:

— Какие-нибудь неприятности?

— У меня — никаких. Если только у тех придурков — охотников за бизонами.

— О! — Казалось, перекупщик понемногу приходит в себя. Во всяком случае лицо его постепенно приобретало нормальный цвет. — Вы меня здорово напугали, Кид. Мне померещилось, что сам дьявол явился за мной! Так что с теми охотниками?

— Их возмутило, что я убил клеймовщика Гелта. Не пойму, как они это раскопали — ведь я никому в городе не рассказывал о Билле, кроме вас и Джонни Элкинса. Наверное, кто-то из моих приятелей раззвонил. Не то чтобы меня это рассердило, но просто я не имею привычки трепаться повсюду о койотах — я в них стреляю, если надо. А эти кретины решили поквитаться со мной. — И в нескольких словах Кид рассказал о происшествии в Буффало Хамп. — Теперь, думаю, парни постараются меня линчевать, и при этом будут клясться, что я — убийца!

— Ну, это вряд ли, — улыбнулся Блейн. — Может, отдохнете здесь до утра?

— Не могу, я сейчас же отправляюсь.

— Ну, хоть выпьем на дорожку, — настаивал Блейн.

— У меня совсем нет времени. — Кид прислушался, нет ли погони. Могло случиться так, что обезумевшие от ярости охотники уже напали на след, а Кид знал, что Майк Конноди не стал бы защищать его от толпы.

— Ну, несколько минут ничего не изменят. Подождите, сейчас я принесу выпивку.

Местные правила вежливости в подобном случае отказа не допускали. Блейн вышел в приемную, и Кид слышал, как он что-то ищет. Кид стоял посреди комнаты нервный, настороженный и по привычке внимательно огладывал все вокруг. Вдруг он заметил на полу смятый комок бумаги, очевидно, часть письма, поспешно скомканного и отброшенного Блейном. Он не обратил бы на листок никакого внимания, если бы среди каракулей не увидел случайно свое имя.

Он наклонился, поднял бумагу и, разгладив ее, прочел. Оказалось, что это послание к Биллу Донноли.

«Ваш старший гуртовщик Элиссон убит сегодня в баре во время потасовки. Я рассчитался с ним за скот и получил квитанцию с его собственной подписью. Однако денег при нем не нашли, это может засвидетельствовать начальник полиции Конноди. Ваш человек сильно проигрался и, вероятно, воспользовался вашими деньгами. Это, конечно, тяжело, но…»

Дверь открылась и появился Блейн с бутылкой виски и двумя стаканами. Увидев свое письмо в руках Кида, он мертвенно побледнел и выронил ношу.

Бутылка и стаканы разлетелись вдребезги. Рука Блейна только метнулась к поясу, а в правой Кида уже блеснул «тексан». Двойным эхом прозвучали выстрелы, но «сорок пятый» грохнул первым. За спиной Элиссона звякнуло окно, а Блейн рухнул на пол и остался лежать в растекающейся красной луже. Кид схватил свой черный мешок, засунул его под рубашку и выскочил в окно. Потом взлетел на коня и понесся к развилке. За его спиной к привычным звукам ночного города прибавился и все нарастал зловещий рев: бушевали охотники. Надо признаться, что Элиссон, как, впрочем, и каждый, даже самый последний, человек в Канзасе, не задумываясь, повесил бы такое чудовище, каким сейчас выглядел сам в результате столь неудачного стечения обстоятельств. Кид стиснул зубы: нож, пуля, петля — всего хватало этой ночью.

Джонни Элкинс ждал его в условленном месте, и ковбои сразу же отправились в свой обратный путь — на тысячу миль по Южной тропе.

— Ну? — Джонни прямо корчился от любопытства. Элиссон коротко рассказал обо всем, что произошло.

— Теперь я все понял. Блейн делал капитал на грабеже, получая и скот, и деньги. Понимаешь, он думал, что я в городе один, и нарочно задержал расчет за стадо. Потом напустил на меня охотников. И у Блейна оставалась квитанция, доказывающая, что деньги мне переданы. Если бы меня убили, а денег при мне не оказалось… Он даже постарался задержать меня, наверное, надеялся, что подоспеют охотники.

— Но он же не мог заранее знать, что ты оставишь баксы в его сейфе, — деловито заметил Джонни.

— Ну, если б не оставил, то Конноди забрал бы деньги, стоило охотникам меня прикончить. Он человек Блейна. Должно быть, так же обстояло дело и с Джо Ордом.

— А все считали Блейна таким большим хозяином, — протянул Джонни.

— Ага. И вспомни, сколько крупных гуртов пропало даром. Я думаю, что, вообще-то, он мог и впрямь стать большим хозяином. Однако большой или маленький — «сорок пятому» все равно.

И это суждение заключало в себе всю философию «истребителя».

Джокер дьявола

Крошка Билли ненавидел змей лютой ненавистью, не делая различий между ядовитыми и безвредными тварями, ненавидел до умопомрачения. А Харриган по прозвищу Большой Билл был одним из тех остряков, которым чувство юмора частенько изменяет в паре со здравым смыслом. Наверное, будь он поумнее, он бы поостерегся шутить с Крошкой Билли так, как пошутил однажды вечером в салуне «Антилопа». С другой стороны, Большому Биллу было невдомек, что рептилии могут внушать такой ужас и такое отвращение. Об этом сейчас можно только гадать. А в тот вечер Большой Билл, незаметно подмигнув собравшимся, подошел к худощавому пареньку в ковбойской шляпе, радушно поприветствовал его, а в следующий миг кинул ему на руку гадюку.

При виде извивающейся гадины Крошка завопил не своим голосом и шарахнулся на несколько шагов, что неописуемо развеселило собравшихся. И тут Крошка на краткий миг потерял рассудок. С лицом бледным как смерть, в порыве безотчетной безудержной ярости он выхватил револьвер и пустил Биллу Харригану пулю в живот. Заливистое ржание Билла сразу сменилось страшным предсмертным хрипом, а еще через секунду он рухнул на пол и замер.

Публике тоже мгновенно расхотелось смеяться. Крошка, не меньше других потрясенный своим поступком, все же первым овладел собой. Блеснув дулом, расстался с кобурой его второй револьвер, и сразу два темных жерла уставились на онемевшую толпу. Убийца начал пятиться к дверям. В лице его по-прежнему не было ни кровинки.

— Всем оставаться на местах! — прорычал он. — Не двигаться, я сказал! Поднимите руки!

— Так не пойдет, Крошка, — процедил шериф Джон Мак-Фарлен, рослый, могучий мужчина, которого невозможно было запугать. — Ты ни за что ни про что застрелил человека, застрелил без всякой причины. Ты и сам это знаешь. У Харригана даже пушки при себе не было…

— Заткнись! — заорал Крошка. — Прав я или нет, веревку для меня еще не сплели! Шевельнете пальцем — кишки выпущу!

— Рано или поздно я достану тебя, — отозвался шериф. — Будет нужно — из преисподней вытащу!

Процедив сквозь зубы проклятие, Крошка прыгнул во двор и метнулся из пятна света в темноту, к лошадиному стойлу. Все было проделано так быстро, что он успел оседлать свою высокую гнедую и уже гнал ее прочь со двора, когда первые преследователи только показались в дверном проеме. Окунувшись в кромешный мрак, они не решались пустить в ход оружие. А Крошка не забыл на скаку разрядить свои револьверы в землю, целясь между копыт стоявших у коновязи лошадей. Кони с безумным ржанием стали бить копытами, путаясь в сбруе, а некоторые срывались и разбегались в разные стороны.

Красно-желтые зарницы выстрелов расцветили тьму, но стрелявшие лишь впустую тратили патроны. И тогда злобный, бессильный вой прокатился над ночным городком; люди хватали за уздцы взбесившихся лошадей и прыгали в седла. Но когда первая волна преследователей приготовилась устремиться в погоню, стук копыт уносившегося коня уже растаял в ночи.

Крошку не поймали ни той ночью, ни на исходе следующей, ни по прошествии еще нескольких дней и ночей, в течение которых он не слезал с седла, стараясь оставить как можно дальше в прошлом воспоминания о Большом Билле и его мстительных дружках.

Он знал, что слова Джона Мак-Фарлена не были пустой угрозой. У шерифа Мак-Фарлена имелись свои понятия о справедливости, и понятия эти он распространял с одинаковой последовательностью и на отъявленных убийц, и на случайных нарушителей порядка. Крошка мог не тешить себя надеждами: Джон будет преследовать его повсюду, в случае необходимости пересечет границу соседнего штата, а там, глядишь, и Мексики.

Крошка вовсе не жаждал встречаться с шерифом, но не из-за страха перед Мак-Фарленом. Крошка Билли был еще совсем юн, но его земляки в горных диких землях, лежавших к югу-западу от этого штата, говорили о нем с должным почтением. Крошка не хотел убивать шерифа. Во-первых, Мак-Фарлен был порядочным человеком. Во-вторых, ковбой понимал, что со стороны то, что он сделал в «Антилопе», выглядело самым настоящим злодейским убийством, лишенным смягчающих обстоятельств. Шериф никогда не возражал против честного поединка, но убийство — дело совсем другое. Положа руку на сердце, Крошка не мог не признать, что расправа над Большим Биллом не имела ничего общего с поединком. У Харригана даже не было при себе оружия; когда Крошка вытащил свой «сорок пятый» и нажал на курок, Билл просто держался за бока и покатывался со смеху.

Каждый раз, вспоминая об этом, Крошка готов был проклинать последними словами нелепый случай и себя самого. В глазах десятка свидетелей он совершил безжалостный, бесчеловечный поступок. Откуда им было знать, что всепоглощающий ужас перед мерзкими гадинами, который преследовал его с младенческих лет, на мгновение заставит его спятить? Он никого не сумеет убедить в том, что не отдавал отчета в своих действиях, разряжая револьвер в безобидного зубоскала.

А коль скоро, к худу или добру, в Крошке все же осталось достаточно обычных человеческих слабостей, чтобы не желать раскачиваться в петле на высоком суку, он день и ночь скакал по прерии, не щадя своего мустанга, и отнюдь не случайно наведался в лагерь Черного Джима Бакли. При виде Крошки, покрытого толстым слоем пыли и одуревшего от проведенных верхом бессонных ночей, Черный Джим не выказал ни малейшего удивления.

— Рад тебя видеть, Крошка, — сказал он. — Я все гадал, когда же тебе хватит ума примкнуть к нашему брату и выйти на большую дорогу. Разве может такой талантливый человек ишачить за один доллар в день, погоняя буренок? А у нас для тебя дело всегда найдется.

В лагере вместе с Бакли находились Фрэнк Рейнольдс и Дик Брилл — матерые бандиты и головорезы с внушительным списком жертв, такие же неотесанные, дикие и свирепые, как и нагорье, ставшее их родиной. Бакли представил им Крошку, буркнул всего несколько слов — и они с готовностью приняли в свой круг нового человека, но не потому, что доверяли вожаку или хотели подружиться с Крошкой. То была стая голодных волков, сплотившихся благодаря желанию выжить, и к своим они относились с не меньшей опаской, чем к врагам. Для этих людей как будто не существовало ценностей, общепринятых для большей части человечества, и их не пугала вероятная расплата за такое пренебрежение. Жизнь они вели неистовую и лихую, не признавая препятствий осуществлению своих желаний, и соответствующим образом умирали, всегда с оружием в руках, всегда от чужой пули, испрашивая у судьбы не больше милости, чем находили в собственном сердце.

— Я знаю Крошку еще по Пекосу, — кратко объявил Бакли. — Тогда я еще называл его настоящим именем — Стив Эллисон. Не слышал, чтобы он в то время кого-то тряс или потрошил, но, когда нужно было прострелить кому-нибудь голову, он работал, как настоящий мастер. Да вы и сами, небось, о нем слышали.

Его товарищи закивали, глядя на него все с тем же звериным выражением. Репутация Крошки рано или поздно должна была сыграть с ним злую шутку. Рано или поздно она должна была вынудить его отказаться от нормальной жизни. Когда человека все поголовно знают как искусного стрелка, когда за ним тянется вереница трупов, он обречен стать либо защитником, либо нарушителем закона. Обстоятельства сложились так, что Крошке пришлось выбрать последнее. На роль простого ковбоя он не годился.

— А я давно уже держу на прицеле одну работенку, — сказал Бакли. — Все выжидал, надеялся найти парня, которому она по зубам. Ты будто знал, когда приехать, Крошка.

— Стадо или железная дорога? — осведомился Крошка.

— Касса за сданный уголь. Троим будет тяжеловато с этим справиться. Нужен человек, который еще не успел намозолить тут глаза, так что работенка аккурат для тебя. Теперь слушайте…

Бакли присел на корточки и, царапая землю острием ножа для потрошения туш, стал чертить план предстоящего набега. Этот план, который он излагал очень четко и связно, отличался той ловкостью и смекалкой, которые сделали Бакли одним из самых авторитетных людей на избранном им поприще. Все трое бандитов склонились над схемой и следили за объяснениями главаря с напряженным вниманием. Была в лицах этих людей некая хищная, волчья целеустремленность, по-видимому, и отличавшая их от большинства рода человеческого. И на лице Крошки это выражение читалось сейчас так же ясно, как и на более угрюмых и свирепых лицах его новых товарищей.

— Завтра с утра мы едем встречаться с Коротышкой, он дополнительно введет нас в курс дела, — сказал Бакли. — А ты, Билли, останешься здесь, будешь стеречь хижину. Не хочу, чтобы ты кому-то попался на глаза, пока дело не будет доведено до конца. Тебя не должны видеть вместе с нами, это может все испортить.

Бандиты разбрелись по койкам, а Крошка, уперев подбородок в бронзового цвета кулак, еще долго молча и неподвижно сидел перед догоравшим костром, словно прозревая в языках пламени безжалостную десницу судьбы, которая неумолимо толкала его, Крошку, на тропу преступной жизни. Все свои убийства, за исключением последнего, он совершил по крайней необходимости. Или, по крайней мере, убивал только на честных и равных поединках. Но пролитая кровь все равно вынуждала его постоянно скитаться с места на место, и он не знал ни отдыха, ни покоя. И все-таки до сего времени ему удавалось не переступать черту, за которой начиналось открытое противостояние закону. Подножка, поставленная ему на сей раз судьбой, заставила его пересечь эту черту. Что ж, так тому и быть! В некоем безрассудном приступе ярости он решил восстать против всемогущей прихоти случая и пройти до конца новую колею своего жизненного пути, до самой последней кровавой межи. Уж если ему суждено вступить в схватку с законом, он еще не раз скажет свое слово. Он не даст быстро свернуть себе шею. Он сделается грозой прерий, чтобы в памяти людей его преступления затмили поступки того Крошки, который вел честную, добропорядочную жизнь.

Крошка отправился спать, преисполненный злобного самодовольства.

На рассвете Бакли с другими членами шайки ускакали из лагеря, чтобы встретиться с неким Коротышкой — по всей видимости, осведомителем, работавшим в компании, которую собрались потрошить бандиты. Крошке показалось, что он угадал причину, по которой главарь банды не захотел оставить в лагере своих дружков: Рейнольдс и Брилл весьма ревностно относились к своей репутации, а Крошка был вспыльчивым и легко пускал оружие в ход. Единственным человеком, способным смягчить возможные разногласия, был сам Бакли, но его присутствие в лагере могло роковым образом сказаться на задуманном предприятии. Бакли хотел, чтобы в операции участвовали все наличные силы, а что будет потом — это уже личное дело каждого. Крошка предчувствовал, что рано или поздно его постараются втянуть в выяснение отношений — или для того, чтобы испытать на прочность его нервы, или просто потому, что у кого-то из его новых товарищей некстати взыграет самолюбие.

Итак, он остался один, и на душе у него час от часу становилось все тоскливее. Его деятельная натура не терпела праздности, и его преследовали мрачные мысли. Будь у Крошки с собой бутылка с горячительным, он, не раздумывая, напился бы до посинения. Его преследовали воспоминания о том, как Билл Харриган оседает на пол, держась за кровавую рану на животе. Прежние убийства не будили в Крошке мук совести: те убитые умирали с оружием в руках, тогда как на бедолаге Билле не было даже портупеи.

Крошка разразился очередным потоком брани и снова принялся расхаживать по хижине, как запертая в клетке пантера.

Незадолго до заката он услышал приближающийся стук копыт, и его охватили страшные подозрения: он понял, что лошадь всего одна. Крошка ринулся к двери, висевшей на кожаных петлях, и с силой толкнул ее… В ту же самую секунду на пустоши перед домом показался высокий всадник верхом на взмыленном черном жеребце. То был шериф Джон Мак-Фарлен.

При виде него все мысли мигом улетучились из головы Крошки, оставив место одному лишь лютому, иступленному бешенству — бешенству выслеженного и затравленного зверя.

— Значит, ты меня все-таки вынюхал, поганая ищейка! — процедил он.

— Не спеши, Крошка, — начал было Мак-Фарлен, но осекся, стоило ему взглянуть в глаза Билли и прочитать в них безотчетную жажду крови.

Рука шерифа дернулась к кобуре, но в тот самый миг, когда он направил на Крошку оружие, грянул выстрел револьвера сорок пятого калибра. Выстрелом с головы Мак-Фарлена сорвало шляпу, он подпрыгнул в седле и рухнул наземь. Вокруг его головы быстро натекла лужица крови, и его жеребец отпрянул и встал на дыбы.

Крошка двинулся вперед, кляня судьбу последними словами; револьвер все еще дымился в его руке. В приступе ненависти он несколько раз пнул ногой распростертое тело врага, и только после этого решил его осмотреть. К его удивлению, Мак-Фарлен был жив: Крошка обнаружил, что пуля не пробила шерифу голову, а лишь сорвала с нее полоску скальпа. Пока нельзя было сказать наверняка, задета или нет черепная кость.

Крошка в полном замешательстве стоял над распростертым на земле шерифом.

Если бы он прикончил своего врага первым же выстрелом, тут и говорить было бы не о чем. Но приставить дуло к голове потерявшего сознание человека и добить его Крошка не имел права. К этому твердому убеждению он пришел не благодаря длинным нравственно-этическим построениям, оно было заложено в нем изначально, точно так же, как и та нечеловеческая быстрота, с какой он пускал оружие в ход. Убивать без крайней необходимости он считал для себя делом зазорным; не мог он и оставить умирать истекавшего кровью раненого.

В конце концов, облегчив душу бранью, Крошка взвалил на плечи безжизненное тело и поволок к хижине. Мак-Фарлен и ростом, и весом превосходил щуплого Крошку, но тот был упрям, и вскоре шериф уже растянулся на койке в дальней комнате. Крошка начал обрабатывать и перебинтовывать рану. Жизнь заставила его поднатореть и в этом ремесле. Через минуту Мак-Фарлен начал медленно приходить в себя. Крошка уже заканчивал перевязку, когда услышал снаружи стук копыт и знакомые голоса. Однако он не пожелал отрываться от своего занятия и уже накладывал на рану последний моток бинта, когда в комнату ввалился Бакли со своими людьми. При виде лежащего на койке человека все замерли как вкопанные.

— Что за новости, Крошка? — негромко спросил Бакли. — Какого черта здесь происходит?

— Этот парень следовал за мной от самой «Антилопы», — немногословно объяснил Эллисон. — Видать, очень мной интересовался. Похоже, с ним никого не было. Я малость отутюжил ему плешь…

— Похоже, выстрел был халтурным, Крошка, — пробормотал Фрэнк Рейнольдс.

Крошка пропустил эту колкость мимо ушей. МакФарлен застонал и пошевелился. Бакли вдруг стремительно нагнулся и вгляделся в лицо раненого.

— Глазам своим не верю, — прошептал он. — Вот уж не думал, что такой гость окажет мне честь! А ведь ты, поди, знаешь, что это за птица? — спросил он Эллисона.

— Знакомы, — не стал отпираться Крошка.

— Тогда какого рожна ты с ним тут цацкаешься?! — взревел Брилл. — Если ты знаешь, кто это такой, почему не влепил в него еще одну пулю, чтобы он больше не дергался?!

В серых стальных глазах Крошки вспыхнули ледяные искры.

— По-моему, это мое дело, Брилл, — медленно проговорил он.

Он бы ничего не добился, пытаясь объяснить этим людям, что не может бросить умирать раненого врага. С тем же успехом он мог уверять публику в «Антилопе», что от одного прикосновения неядовитой змеи человек может на мгновение спятить.

— Кончайте, парни, — вмешался Бакли. — Нам еще не хватало цапаться друг с другом. Крошка показал себя молодцом, подстрелил этого шакала. А ошибки бывают у каждого. Мне ясно, почему ты стушевался, Крошка. Тебе нужно пообтесаться в нашем деле, тогда ты поймешь, что этот человек для нас все равно что куриный помет и что щадить его так же глупо, как какую-нибудь гюрзу. Или ты думаешь, если бы шериф влепил в тебя пулю, он стал бы возиться с тобой? Думаешь, если вы с ним поменяетесь местами, он захочет тебя перевязать, чтобы иметь возможность поставить к стенке или вздернуть целехоньким?

— Не о том речь, захочет он этого или нет, Бакли, — ответил Крошка. — Тут дело совсем в другом. Если бы я уложил его на месте, мне было бы начхать. Но я и последнюю бездомную шавку не оставлю лежать без помощи и подыхать, если могу подобрать ее и попытаться спасти.

— Хорошо, Крошка, я тебя понял, — не теряя самообладания, сказал Бакли, — ты поступил так, как считал нужным, и мы не хотим тебя переубеждать. А с остальным, в конце концов, мы справимся и сами. Если не хочешь, можешь даже не смотреть. Выйди, отведи наших лошадей в загон, а когда вернешься в дом, спорить больше будет не о чем.

Крошка нахмурился.

— Какого черта ты надумал, Бакли?

— Не ломай комедию, Крошка! — вскипел Дик Брилл. — Никогда не поверю, что ты такой невинный ягненок! Ты видишь, кто это такой? Это шериф Джон Мак-Фарлен. Ты и вправду вообразил, что мы позволим ему остаться в живых?

— Стало быть, собираетесь убить лежачего?! — воскликнул Крошка.

— Это нельзя назвать убийством, Крошка, — запротестовал Бакли. — Мы просто хотим, чтобы этот человек больше никогда не повстречался нам на пути. Обычная мера предосторожности. А кроме того, у меня имеются на сей счет кой-какие личные соображения.

— Похоже, он очухался, — сказал Рейнольдс.

Крошка повернулся и увидел широко раскрытые глаза шерифа, в которых застыл ужас. Шериф пробормотал что-то бессвязное, и Крошка, нагнувшись, приложил к его губам бутыль с водой. Раненый машинально начал пить.

— Крошка, — предложил Бакли, — давай-ка выйдем из комнаты. Я хочу кое-что тебе сказать.

Крошка дождался, когда комната опустеет, и вышел следом за остальными, прикрыв за собой дверь.

— Ответь, что ты собрался делать с этим легавым? — спросил Бакли.

— Ничего особенного. Постараюсь выходить его. Может, он выживет, а может — и нет, но я сделаю, что смогу.

Брилл процедил сквозь зубы проклятие. Бакли покачал головой.

— Ты в своем уме, парень? Мы должны отсюда свалить в ближайшие часы. На Рио-Хаун у нас уже все схвачено. И обратно мы будем возвращаться совсем другой дорогой.

— Значит, придется вам валить без меня, — отрезал Крошка.

— То есть ты отказываешься с нами работать? — вкрадчиво спросил Бакли. — Этот шакал тебя здесь вынюхал, а теперь ты готов запороть из-за него все дело? Верно?

— Верно то, что я никогда не стану убийцей! — взорвался выведенный из себя Крошка. — Я не могу пристрелить человека, которого вышиб пулей из седла. Я не могу его бросить, оставить тут подыхать или позволить убить его другим. Это все равно, что самому выбить мозги беспомощному и лежачему. Мне этот клоун тоже не очень нравится. Но дело не в том, нравится он мне или нет…

— Шериф убил моего брата.

В голосе Бакли по-прежнему не было ни одной нетерпеливой нотки, но глаза его уже подернулись зловещим заревом.

— Никто не мешает тебе назначить ему свидание, встретиться с ним и пристрелить, — ответил Билли. — Но только когда он сможет стоять на ногах. Нельзя порешить человека, как тупую скотину.

— Крошка, — чуть слышно прохрипел Бакли, — ты уже достаточно наговорил, а теперь позволь-ка сказать мне. Ты хочешь перейти нам дорогу и надеешься, что тебе это сойдет с рук. Не надейся. Я обещаю, что этот легавый живым из лагеря не выйдет. Решай, устраивает тебя такой расклад или нет. Если не устраивает, дальше спорить будем не мы, а наши верные стальные друзья.

Повисла жуткая пауза. Никто не дышал, само время словно на миг придержало свой бег. В одно неуловимое мгновение Крошка с предельной ясностью осознал, что его ждет самое суровое испытание в жизни. Он обвел взором лица своих недавних дружков — тупые и свирепые лики каменных истуканов со рдеющими волчьими зрачками. И с быстротой молнии его рука скользнула к кобуре.

Бакли не уступал ему в проворстве. Пули одновременно расстались с дулами револьверов. Крошка пошатнулся и ударился спиной в стену; его шестизарядный друг вывалился из онемевших пальцев. Бакли опрокинулся навзничь: пуля снесла ему почти половину черепа. Следом за первым залпом слитно грянули выстрелы Брилла и Рейнольдса. Крошка продолжал пятиться к стене, его левая рука уже содрогалась в огненных клубах дыма. И сам он дергался то туда, то сюда, принимая пули, но из последних сил держался на ногах. Рейнольдс, с простреленными навылет животом и шеей, упал вслед за Бакли. Брилл уже кашлял кровью. Он взревел, точно вепрь, и очертя голову ринулся вперед, на каждом шагу разряжая револьвер. Но у него заплетались ноги и, споткнувшись о неподвижную тушу Бакли, бандит растянулся ничком на полу. В следующий миг последняя пуля Крошки пробила ему сердце.

Вслед за смертоносной свинцовой бурей наступила страшная, оглушительная тишина. Крошка нашел в себе силы сделать несколько шагов вглубь комнаты. В хижине повисла едкая пелена дыма. На полу в лужах крови лежали мертвецы, слепо таращась в потолок. Все поплыло у него перед глазами. Правая часть тела, казалось, исчезла, а левая нога не желала больше выдерживать его вес. Половицы вдруг стали резко расти, приближаться, и в следующий миг Крошка разбил о них лицо. На голову его словно навалился тяжелый груз, из-под которого он слабо различил голос шерифа Джона Мак-Фарлена, звучавший словно издалека.

Спустя минуту из туманной ряби проступило лицо шерифа.

— Потерпи, Крошка. Может, костоправ из меня невеликий, но я сделаю все, что смогу.

— Отвали от меня, не то я вышибу тебе мозги, — прорычал Крошка заплетающимся языком. — Обойдусь без твоего участия. Я вообще надеялся, что ты уже сдох.

— Меня просто контузило, — ответил Мак-Фарлен. — Я выбрался из комнаты и слышал и видел все, что здесь происходило… Черт подери, Крошка, ты знаешь, что тебя превратили в решето? Ключица раздроблена, в бедре сидит пара пуль, пули засели в груди и в правой руке… Ты хоть понимаешь, что ты только что прикончил трех самых отъявленных подонков во всем Штате? И ты сделал это, спасая меня. Ничего, Крошка, продержись, ты должен выкарабкаться. Должен…

— Хочешь выходить меня, чтобы потом было легче вздернуть? — просипел Крошка. — Не трудись, шериф, не надо меня перевязывать. Если на мне висит долг, я расплачусь по нему, как мужчина. Не для того я родился на свет, чтобы болтаться по твоей милости в петле.

— Ни черта ты не понял, Крошка, — ответил Мак-Фарлен. — Говорю тебе, как на духу — я прискакал сюда не для того, чтобы тебя арестовывать. Я рыскал за тобой по прерии, потому что хотел тебя успокоить. Теперь ты чист перед законом. Харриган не умер, он жив-целехонек, даже не ранен.

Крошка хрипло невесело рассмеялся.

— Да ну? Брось заливать, Мак-Фарлен. Я-то знаю, что продырявил ему брюхо.

— Ты продырявил ему рубашку на пупе. Ты ведь помнишь, что у Большого Билла не было в тот день портупеи. Так вот, оказалось, он держал свой шестизарядный под рубашкой, запихав его себе за пояс. Твоя пуля расплющилась о барабан револьвера. Его так крепко ушибло, что он не устоял на ногах и даже на время отключился. На животе остался приличный синячище. Но больше ему ничего не сделалось. Я говорил с ним, он не хочет с тобой расквитаться. И тогда я еще раз обмозговал все дело. Наверно, ты сам в ту минуту не сознавал, что с тобой происходит. Ладно, с этим мы разобрались, а теперь давай подумаем, что делать с твоими дырками. Как думаешь, ты выкарабкаешься?

— Думаю, да, — пробурчал Крошка. Как всякий человек подобной закваски, он тщательно скрывал свою радость. — Но у меня появился новый должок. Сначала я убиваю Харригана, потом убиваю тебя, а теперь выясняется, что вы оба живы и судачите об этом направо и налево. Значит, придется мне еще что-нибудь натворить, чтобы люди поверили, что я все-таки не жалкий мазила.

Шериф Мак-Фарлен, прекрасно знавший подобных людей, добродушно расхохотался.

Логово стервятника

Именно в том месте, где залетный ветерок поднимал прозрачные клубы пыли, пустынная калифорнийская дорога, на следующие несколько сот ярдов, превращалась в главную улицу городишки, гордо носившего название «Капитан». Лежа в тени дощатых строений с размалеванными фасадами, дворовые псы маялись от скуки. Лошади в стойлах били копытами и разгоняли хвостами мух. На покореженном деревянном настиле играл ребенок. Этим все проявления жизни в городке и исчерпывались. На первый взгляд Капитан был городом-призраком, чью судьбу вершили ветер и солнце.

С востока к городку медленно катил скрипучий фургон. Волокли его старые, сутулые клячи, изможденно прогибаясь при каждом нетвердом шаге. Сидевшая в фургоне девушка прикрыла глаза ладонью и подняла голову. Затем она заговорила со стариком, который сидел возле нее на козлах.

— Впереди какой-то город, отец.

— Капитан, — кивнул тот. — Мы там надолго не задержимся. Дрянное место. Я о нем услышал сразу после переправы через Пекос. У них тут свои законы. Шайка бродяг и разбойников. Нам все же придется тут остановиться, купить себе бекон и кофе. И сразу вперед.

Его старческий усталый голос вернул к жизни приунывших лошадей. Колеса фургона заскрипели по улицам городка, а из его дощатого пола тонко сочилась бесконечная, собранная с тысячемильной дороги песчаная струйка.

Капитан жарился на солнце, задернувшим занавеску из трепещущих складок зноя между ним и голыми склонами гор Сакраменто, что вздымались на юге за безжизненными сопками. Капитан — приют бесприютных, прибежище беглых; хотя и не самое последние прибежище, не тот окончательный, безвозвратный приют, чьи врата ждали впереди гонимых и проклятым миром…

Не все из тех, кто приезжал в Капитан, были отмечены клеймом изгоев. Один из таких людей зашел в этот день в салун «Четыре туза», и сейчас его исподлобья разглядывал сосед по стойке.

Большой Мак был настоящим техасским ковбоем — широкоплечим, массивным детиной, чьи тугие, как сталь, мускулы были закалены годами перегонов скота по бескрайнему пространству, простиравшемуся от виргинских дубов, растущих на заболоченных топях близ Мексиканского залива, до канадских прерий. Людей такого обличия, как Большой Мак, нетрудно было встретить в каждом облюбованном ковбоями салуне — широкое загорелое лицо, непослушная копна смоляных кудрей, а из голубизны его глаз иногда, казалось, выглядывал черт. Рукоять револьвера 44-го калибра, что выпирала из его кобуры, некогда покрывали насечки, однако ныне она была до блеска отполирована плотным и частым сжатием ладони. На свое ружье Большой Мак насечек вообще не ставил, что не мешало ему исправно пускать его в ход. А работа ему могла найтись повсюду, где соперничающим ковбойским артелям не удавалось кончить дело миром: от реки Сабина в двадцати милях от Далласа — и до Молочной реки в Монтане, у самой границы с Канадой.

— Тебя, кажется, зовут Билл Мак-Кланахан, верно? — спросил у него сосед, уже с минуту глядевший на него со странным любопытством, которого он не сумел скрыть под маской беспристрастности. — Ты помнишь меня?

— Помню. — Человек, привыкший иметь множество врагов, должен обладать отменной памятью на лица. — Ты — Крошка Чикота. Я видел тебя у Хейса три года назад.

— Давай-ка пропустим стаканчик.

Крошка подал знак бармену, и тот запустил по стойке пару стаканов и бутылку, которые, плавно проехавшись по влажной поверхности, остановились возле Мака. Чикота, казалось, был сделан из другого теста, чем Большой Мак. Он был худощав и невелик собой, хотя под рубахой проступали стальные бугорки мускулов. Цвет лица был мягкий, волосы — русые, а в серых шальных глазах блуждала безобидная, на первый взгляд, хитринка. Однако человек, изучивший на своем веку множество людских характеров, не пропустил бы на дне этих глаз гнусную жестокость и самое подлое вероломство.

Сегодня в них мелькало что-то совсем необычное, какой-то затравленный, опасливый огонек. Да и в повадках Крошки появились несвойственные ему прежде нервозность и странная угловатость, которые насторожили Большого Мака: он-то помнил, что три года назад Крошка был лощеным мошенником из канзасского городка на перегонном маршруте. Тогда он хорошо умел себя подать, а нынешний его вид заставлял предположить, что Крошка ударился в бега. Однако это никак не объясняло его состояния: в Капитане законы остального мира не действовали, а граница находилась всего в ста милях к югу. Была какая-то другая причина.

Крошка подался вперед и заговорил тихим, приглушенным голосом, хотя в салуне некому было подслушивать, кроме самого бармена да бродяги, который сидел за столиком.

— Мак, мне нужен помощник! Я нашел жилу в горах Сакраменто! Золото, я клянусь тебе своей требухой!

— Не знал, что ты подался в старатели, — заметил Большой Мак.

— Человек не должен ограничивать себя одним ремеслом, — кисло рассмеялся Крошка. — Но я говорю совершенно серьезно!

— Тогда почему ты сейчас здесь, а не разрабатываешь эту жилу?

— Меня заставили убраться оттуда парни из банды Эль Браво. Решили, что я шериф или кто-то в этом роде! — Крошка вновь издал резкий, колючий смех. — Ты, небось, слышал, кто такой Эль Браво? Человек, который набрал шайку головорезов, и шляется теперь с ними по всем окрестностям гор Сакраменто. Но если там будут работать два человека, — один прикрывает, другой копает, — мы заберем столько, сколько сможем унести. Выбоина в ущелье, сразу за тем местом, где кончаются холмы и начинаются скалы! Что скажешь?

И снова в его взгляде вспыхнул нетерпеливый, порывистый огонек. Он пожирал глазами Большого Мака, как осужденный, ждущий решающего слова от человека, от которого зависит отсрочка исполнения его приговора.

Техасец молча осушил свой бокал и покачал головой.

— Я не гожусь в старатели, — пробурчал он. — А кроме того, я по горло сыт работой. Всю свою жизнь я только и делал, что работал. У меня никогда не было свободного времени, не считая пары дней перед началом загона скота да пары дней после дороги. Твои горы Сакраменто меня интересуют куда меньше, чем река Сакраменто, а она — около Сан-Франциско. Три недели назад я уволился с работы в Техасе и решил наведаться в Калифорнию — хочу хотя бы немного пожить в свое удовольствие. Я устал от коровьих ранчо и хочу посмотреть, какова жизнь в больших городах.

— Эта жила — целое состояние! — процедил сквозь зубы Крошка, и его серые глаза заволокло на миг заревом спеси. — Надо быть круглым идиотом, чтобы отказаться от такой удачи!

Большой Мак сдвинул брови. Этот Чикота и раньше вызывал у него отвращение. Однако он сдержался и ответил:

— Может, и так, только тебе от этого легче не станет.

— Значит, ты отказываешься? — эти слова были сказаны почти шепотом. На лбу Крошки выступила испарина.

— Отказываюсь. Если захочешь, сможешь найти себе другого помощника.

И Мак отвернулся, чтобы взять со стойки бутылку.

Жизнь ему спасло мимолетное отражение, мелькнувшее в большом зеркале, что висело позади стойки.

В этом мгновенном колебании бликов он углом своего зоркого глаза уловил искаженное, мертвенно-бледное лицо Чекоты и тянувшуюся к кобуре руку. Большой Мак развернулся и наотмашь ударил бутылкой по направленному на него стволу.

Звон расколотого стекла и грохот выстрела прозвучали одновременно. Пуля порвала свисавшую складку на рубахе техасца и расплющилась о стену салуна. В ту же секунду левый кулак Мака врезался в подбородок Крошки.

Убийца отшатнулся, онемевшие пальцы выпустили дымящийся револьвер. Мак бросился на него с проворством дикой кошки, учуявшей кровь. В подобной схватке промазавшего противника не щадят, и Мак орудовал кулачищами в полную силу. Он знал, что другого выхода у него нет: у Крошки на совести было полдюжины невинных людей, а некоторых из них, как говорят, он достал выстрелом из-за угла. Такой человек вполне мог прятать под рубахой другой револьвер.

Но этим оружием, которое уже отчаянно нащупывал Крошка, отступая и корчась под градом сыпавшихся на него ударов, оказался нож. В то мгновение, когда он наконец отыскал его, он получил сокрушительный удар в челюсть, от которого взмыл в воздух, вылетел головой вперед через двери на улицу и плюхнулся плашмя в дорожную пыль. Он лежал неподвижно, не подавая признаков жизни. Из уголка рта стекала струйка крови. Большой Мак решительно направился к телу, желая выяснить, не ломает ли парень комедию…

Сделать это Большой Мак так и не сумел. Он услыхал семенящую поступь легких башмачков и шелест юбок. Едва он увидал перед собой возникшую ниоткуда молоденькую девушку, как щека его вспыхнула от хлесткой, звучной пощечины.

Мак отпрянул, вопросительно и недоуменно взирая на хрупкое создание. Девушка наступала на него, сжимая в ярости кулачки.

— Не вздумай больше тронуть его пальцем, грязная скотина! — выпалила она, сверкая темными глазами. — Трус, животное! Нашел, с кем мериться силами, — с тем, кто слабее тебя в два раза?!

Мак не знал, что ему ответить. Еще мгновение назад он меньше всего был склонен думать о том, что может являть собой жутковатое, отталкивающее зрелище: глаза навыкате, побагровевшая, иссеченная шрамами физиономия, стиснутые, размером с небольшие пни, кулачищи, которыми он только что до полусмерти избил безобидного с виду юнца. Рядом с покойно лежащим Чекотой он смотрелся почти чудовищем, людоедом. Неискушенная в делах мужчин девушка конечно же увидела в Чекоте невинную жертву, подвергшуюся расправе со стороны свирепого буяна. И хотя Мак постепенно начинал это понимать, он не знал, что следовало сказать в свое оправдание. Девушка даже не видела длинного ножа, затерявшегося где-то в пыли.

Вокруг них стала собираться толпа, состоявшая из угрюмых, молчаливых типов с непроницаемыми лицами. Подошел бродяга, сидевший в салуне. Из лавки, расположенной по улице за салуном, сутуля костлявую спину, появился старик. Узловатыми пальцами он прижимал к груди свертки с провизией. Он хотел было направиться к пропыленному фургону, стоявшему у широкой изгороди сразу за лавкой, но, заметив толпу, поспешил присоединиться к любопытным.

Плавно повернувшись, девушка присела на колени возле Крошки, который не без труда пытался занять сидячее положение. Он увидел в ее влажных темных глазах печаль и заботу. Дело было за малым. Чикота знал, как распорядиться картой, если масть сама ложилась в руку.

— Прошу вас, мисс, помешайте ему, — простонал он. — Он хочет меня убить. Я не сделал ничего дурного…

— Он больше не тронет вас, — заверила она его, метнув на Большого Мака исполненный презрения взгляд. Она оттерла кровь со рта Чекоты и обвела уничижительным взором людей с задубевшей от солнца кожей, что на протяжении всей сцены не проронили ни звука.

— Как вам не стыдно! — вскричала она с праведной отвагой очень молодого существа. — На ваших глазах этот битюг избивает мальчика, а вы!..

Они по-прежнему хранили молчание, только хмуро и загадочно кривили рты в глумливой усмешке, словно потешаясь над ее незнанием. Большой Мак, побагровев лицом пуще прежнего, пробормотал в полголоса какие-то слова, развернулся и шагнул обратно в салун. Снаружи доносились невнятные звуки — с притворным надрывом что-то лепетал Крошка, а ему поспешно вторил ласковый, сочувственный голосок девушки.

— Пропади оно пропадом! — рявкнул Большой Мак, подтягивая к себе бутылку виски.

— Никогда я не понимал, что за народ эти женщины, — обратился он к буфетчику, но тот принялся старательно растирать стойку бара. Свирепый тон Мака отбил у него охоту заводить беседу. Техасец взял бутылку и отправился к самому дальнему столику заведения. На душе у него скребли кошки. От удара девичьей руки щека его страдала не сильнее, чем если б ее обмахнули птичьим перышком, однако внутри у ковбоя все горело. Он был зол, потому что считал себя униженным.

Получить пощечину от девушки было для него тягчайшим оскорблением, которое заслуживал разве какой-нибудь, как выразился бы сам Мак, шелудивый пес. Подобно большинству мужчин, обретавшихся на дорогах диких прерий, во всем, что было связано с прекрасным полом, Мак проявлял крайнюю щепетильность: безучастного к оценкам и мнениям мужчин, его могла запросто вывести из равновесия какая-нибудь женская колкость и пренебрежение. Подобно всем мужчинам его склада и рода занятий, он почитал женщину за существо высшего порядка и стремился быть достойным их доброго расположения. Но эта девушка возвела на него огульное обвинение, не пожелав докопаться до сути вещей. Его чувство справедливости было жестоко задето. Душа его мучилась от неутихающей боли, которую не могли унять ни тысяча с лишним долларов, отягощавшая нынче его карман, ни сладкие мечты промотать их в свое удовольствие в далеком и загадочном Сан-Франциско.

Мак пил и пил, не переставая подливать в стакан из бутылки. Лицо его наливалось кровью, в голубых глазах занялись свирепые угольки. В косматой, массивной голове, в мрачном раздумье опущенной на ладонь, казалось, проносились какие-то страшные, кровожадные планы мести.

Вероятно, именно такая догадка посетила человека, который спустя некоторое время после стычки незаметно проник в салун и оказался на стуле напротив ковбоя. Большой Мак смерил его недружелюбным взглядом. Это был Лис Ратнер, один из тех крайне сомнительных типов, что находили себе пристанище в Капитане.

— Я-то видел, что Крошка первым пытался тебя пришить, — проговорил Лис, скаля зубы в гадкой, злобной усмешке. — А эта девчонка отчехвостила тебя по первому сорту.

— Пошел-ка ты! — огрызнулся Мак, снова берясь за бутылку.

— Ладно, ладно, молчу! — заегозил Ратнер. — Она просто наглая бабенка. Если б ты ей за такие дела врезал, никто бы тебе слова не сказал. А теперь слушай. — Он втянул голову в плечи и подался вперед на локтях. — Не хочешь ли поквитаться с этой дамочкой?

Большой Мак досадливо хмыкнул. Предложение Ратнера было не из тех, которые заслуживали внимания. Поквитаться с женщиной? Таких мыслей у него не было и в помине. Его принципы, — твердые, необтекаемые, точно конские копыта, принципы поселенца техасской границы, — не позволяли ему мстить женщине, какова бы ни была ее провинность.

Но Ратнер, не давая ему опомниться, бросился его уговаривать.

— Уж не знаю, что вы там с Крошкой не поделили, а насчет золота он тебе зубы заговаривал, уж поверь мне! Нет, в горах Сакраменто он ошивался, это точно, только искал там не золото, а попытался затесаться в банду Эль Браво. Мне надежные люди говорили. Чикота появился в Капитане совсем недавно. По его следу идут федеральные приставы, отстают всего на несколько дней пути. А по всей Мексике, между прочим, расклеены объявления о вознаграждении за его голову. Он и по ту, и по эту сторону кордона стольких людей поубивал и ограбил, что под ним теперь всюду земля горит. Только и осталось, что податься к Эль Браво, в его горное логово. Если для человека закрываются и Штаты, и Мексика, ему остается искать Эль Браво. Но Эль Браво за «спасибо» никого не привечает — за место в банде он требует внести деньги. Помнишь того Старка Кэмпбелла, что ограбил банк в Ногалесе? Он унес тогда десять тысяч долларов и все до последнего цента вынужден был отдать Эль Браво. Невесело, конечно, но вопрос стоял так: либо это, либо виселица. Говорят, все деньги Эль Браво хранит в надежном тайнике где-то в укромном месте в Сакраменто. Чикота явился с пустыми карманами, а к Эль Браво за так не сунешься, поэтому Малыш сейчас весь как на иголках. Если он здесь еще на пару дней застрянет, то попадется властям, а податься ему больше некуда. Когда я увидел, что он этой дурехе мозги вкручивает, то сразу учуял, что он собирается заварить какую-то кашу. И точно! Стал их упрашивать взять его с собой, вывезти из города, мол, в Капитане ему оставаться нельзя, потому что ты его убьешь. И догадайся, что эти люди сделали? Предложили отвезти его в Калифорнию, усадили его в свой фургон — он все корчил из себя покалеченного, и поехали себе дальше. Девчонка вытирала ему кровь с лица, а лошадь его они привязали к задку телеги. Но я-то видел, что они ведут его в свой фургон, спрятался за изгородью и слышал весь их разговор. Глупая девчонка проболталась Чикоте! Их с отцом фамилия — Эллис, девчонку эту звать Джудит, Джудит Эллис. У старика с собой тысяча долларов — скопил деньги, работая на ферме где-то в Иллинойсе. Он собрался купить себе клочок орошаемой земли в Калифорнии, а эту тысячу — уплатить в счет первого взноса… Я хорошо знаю Крошку. В Калифорнии ему делать нечего. Какое там, он в ближайшем городке сейчас не посмеет показаться, ему из этих мест никуда ходу нет. Где-нибудь по дороге он убьет старика Эллиса, сядет за вожжи и повернет в горы Сакраменто вместе с деньгами, а заодно — и с девчонкой! Это будет его взнос, этим он купит себе место в банде. Эль Браво от юбок сам не свой, а девчонка — ты сам видел — пальчики оближешь… А вот теперь слушай меня внимательно. Думаю, до перевала Семь Мулов Крошка их трогать не станет. Это в девяти милях отсюда. Так что если мы прямо сейчас сядем в седла и поскачем прямиком через полынное поле, то будем на перевале раньше них. Там мы их перехватим. А с другой стороны, можно и подождать. Пусть Крошка сначала разберется со стариком, а мы ударим по нему сзади… Так вот. Крошку мы убиваем, и значит, с моей помощью ты с ним поквитаешься. А потом делим между собой добычу. Я забираю деньги. Ты забираешь девчонку. Никто в жизни ни о чем не дознается. Вокруг одни горы, уводи ее, куда хочешь, и…

Большой Мак сидел, словно оглушенный, с изумлением взирая на хитро скалящуюся физиономию. Не сразу он проникся чудовищным смыслом предложения. Ратнер, в свою очередь, не мог подыскать объяснения затянувшемуся молчанию. Всех людей он мерил своей изуверской, хищнической меркой.

— Ну так что ты скажешь? — не утерпел он.

— Ах ты, подлая тварь!.. — прохрипел Большой Мак. Он вздыбился над Ратнером, испепеляя его взглядом. Скользнув с опрокинутого стола, с грохотом разбились бутылки. Ратнер, казалось, уже придавленный к полу столешницей, боязливо взвизгнул и сумел вывернуться. Он выдернул из кобуры револьвер, но в этот миг увидел над собой исполинскую фигуру с искаженным гневом лицом.

Однако Мак не хотел тратить понапрасну запасы свинца. В одно неуловимое мгновение его пальцы мертвой, медвежьей хваткой сплелись на запястье Ратнера. Негодяй взвыл от боли. Треснула кость. Отлетел в угол револьвер, а вслед за ним Большой Мак швырнул его хозяина. Тот с жалобным стоном растянулся в углу салуна и остался там лежать, судорожно перебирая конечностями.

Большой Мак вывалился на улицу, распугав с полдюжины зевак, что теснились у дверей салуна. Он бросился в стойло, где оставил своего большого гнедого мерина.

Спустя еще минуту, взметая буруны пыли, мерин уносил исполинского техасца из Капитана. На развилке за околицей городка он свернул на западную дорогу.

К востоку от Капитана дорога тянулась по пропыленной равнине и хорошо просматривалась из городка вдаль. Это очень ценили его жители: шерифы и приставы, как правило, приближались к Капитану именно с востока. Однако на западе местность становилась пересеченной. В миле от черты города обзор дороги прекращался. Вдалеке, на юго-западе, нависали над горизонтом мрачные контуры гор Сакраменто, сверкая верхушками на фоне отливающего сталью утреннего небосвода. Эти горы всегда служили прибежищем самым отпетым головорезам. Сначала здесь хозяйничали краснокожие, изукрашенные татуировками, потом им на смену явились bandidos в сомбреро, но ни разу дотоле эти угрюмые склоны не давали приюта таким отъявленным головорезам, как те, что объединились в шайку под предводительством таинственного Эль Браво. Большой Мак слышал о нем и прежде; говорили еще, что почти никто из живых не смог бы описать его внешность, — правда, все утверждали, что он был белым человеком.

Город остался позади и быстро исчез из виду. За исключением утлой лачуги мексиканского пастуха, в пяти милях к западу от Капитана, других следов обитания человека по дороге ему не встретилось. Еще через милю дорога нырнула в широкую щель каньона, прорезанного с севера на юг ручьем с милым названием «Нож для Скальпа», — теперь по обмелевшему руслу вилась едва заметная струйка воды. В трех милях за каньоном виднелась гряда холмов, за ними — скальный уступ, забравшись на который, дорога затем петляла к перевалу Семи мулов. В этом месте Ратнер и собирался устроить засаду. Большой Мак рассчитывал, что сумеет нагнать тяжеловесный фургон задолго до перевала.

Но в самом начале спуска по восточному склону каньона он резко осадил коня и выругался. На дне каньона лежало тело. Стало быть, Крошка не стал дожидаться перевала…

Через минуту Мак спешился. Пуля раздробила старику Эллису левое плечо. Раненый лежал без сознания. Однако, несмотря на то, что он к этому времени потерял уже немало крови, старое сердца стучало в груди ровным и четким боем.

Фургон исчез из виду, но не бесследно. Наверх шла колесная колея, а вглубь каньона спускались следы копыт одинокой лошади. Большому Маку не составило труда по этим приметам воссоздать картину случившегося. Как видно, о волчьих повадках Ратнер судил не понаслышке. Началось с того, что Чикота выстрелил в старика, — вероятно, даже не пытаясь ему угрожать. Лошади с перепугу уволокли куда-то фургон. Крошка скрылся в каньоне, прихватив с собой девушку и, разумеется, жалкие сбережения ее отца.

Мак остановил кровотечение, перевязав рану цветным носовым платком. Он приподнял старика, который так и не пришел в сознание, положил его поперек седла, развернул своего мерина и повел его назад. Сапоги с высокими каблуками подворачивались на кремнистых камнях, заставляя ковбоя то и дело сыпать потоками брани. Не скоро он добрался до хижины пастуха, стоявшей в миле от каньона. Мак снял раненого с седла, внес его в хижину и осторожно уложил на койку. Хозяин, старый мексиканец, взирал на него с непроницаемым выражением.

Мак на его глазах достал их кармана десятидолларовую банкноту и разорвал ее на две части. Одну половину он отдал пеону.

— Если к моему возвращению он будет жив и здоров, заберешь у меня вторую половину, — пояснил Мак. — А если умрет, лучше не пытайся попадаться мне на глаза. И еще. В каньоне должен находиться фургон с упряжкой лошадей. Пошли кого-нибудь из своих рабочих, пусть приведут его сюда.

— Si, senor, — ответил мексиканец. Он тут же занялся раненым; в жилах его текла густая примесь индейской крови, и его познания в хирургии вследствие этого были несколько поверхностными, зато весьма действенными.

Мак, не теряя времени, влез в седло и поскакал обратно в каньон. Крошка даже не пытался запутать следы. В Капитане не существовало власти закона. Может статься, кто-то из тамошних жителей, увидав, как он похищает девушку, и попытался бы за нее вступиться, но никто из них не пожелал бы отправиться на его поимку в самое логово разбойников — в горы Сакраменто.

Отпечатки лошадиных копыт по прямой уходили вглубь каньона. С каждым шагом стены ущелья делались выше и круче. След растянулся на три мили, но в конце концов свернул в узкую лощинку, которая вывела Мака на выжженную песчаную террасу, захваченную с обеих сторон в тиски гор. На южном краю уступа сидели грифы. При появлении всадника они тяжело захлопали крыльями и поднялись в воздух. Он не нарушил их трапезы. Хищники терпеливо дожидались, когда лакомство поспеет.

Минуту спустя Большой Мак склонился над немощным телом Крошки Чекоты. Пуля настигла негодяя на открытой местности, и судя по неровной полосе крови, растянувшейся по песку на несколько футов, последние силы Крошка употребил на то, чтобы переползти в тень большой скалы.

Рана располагалась в груди около сердца. Глаза его горели. С каждым натужным вздохом на посиневшие губы выступала кровавая пена.

Большой Мак уставился на Крошку тяжелым взглядом, в котором не было ни тени сострадания.

— Подлая тварь! Об одном жалею — что кто-то прихлопнул тебя раньше меня. Где девушка?

— Ее увез Эль Браво, — хрипло выговорил Крошка. — Они увидели меня первыми… я скакал с флажком. Вышли мне на встречу. Я отдал им девчонку — это был мой выкуп за место в банде. А тысячу, что была у старика, припрятал у себя. Они на меня накинулись… и обыскали. Эль Браво в меня выстрелил — за то, что я пытался зажать деньги.

— Куда они ее отвезли?

— В свое убежище… Я не знаю, где это. Никто не видел, где оно находится, — голос Крошки с каждым сказанным словом становился слабее и неразборчивее. — Они сторожат каждую тропинку… круглые сутки… Если хочешь туда добраться… нужно стать одним из них. Я-то сделал себе флажок… только поэтому дошел до этого места.

Он с трудом махнул рукой, показывая на лежащий чуть поодаль сук хлопкового деревца, к которому была привязана полоска белой материи.

Следующий свой вопрос Мак задал из чистого любопытства.

— Почему ты в меня стрелял? В Канзасе мы с тобой вроде не успели поссориться.

— Ты должен был стать моим взносом в банду, — просипел Крошка. — Поэтому я и хотел затащить тебя в нагорье. Эль Браво с большей радостью взял бы тебя живого. Но когда ты стал отказываться, я подумал, что если сумею доказать ему, что я тебя порешил, он, может быть, согласится меня принять. Эль Браво — это Гарт Биссет.

Гарт Биссет! Других объяснений Маку не требовалось. У Биссета имелись веские причины ненавидеть ковбоя. Впервые они встретились в одном из «коровьих поселков» Канзаса, конечной точке перегона техасского скота. Биссет служил в том поселке приставом. Он совмещал в себе жестокость и осторожность волка; рука его выдергивала из кобуры револьвер, отделанный слоновой костью, с неуловимостью летней молнии. Вместе с тем это был такой отъявленный мерзавец, какие редко попадались даже в облюбованных стервятниками «коровьих поселках» на маршрутах перегона, а уж тем более олицетворяли в них закон… Конец его делишкам положил Большой Мак. Собственно говоря, он, как глава артели перегонщиков скота, решил прийти на помощь одному мальчишке-ковбою, которого заместитель Биссета решил взять под стражу по заведомо ложному наговору. Когда дым от выстрелов рассеялся, оказалось, что заместитель пристава лежит в луже крови на полу танцевального зальчика. В карманах мертвого были найдены письма, проливающие свет на темную сторону жизни пристава, на его причастность к разбойным нападениям и убийствам. Биссетом немедленно заинтересовался федеральный пристав. У преступника была возможность пуститься в бега, но он предпочел провести ночь в лагере скотоводов у околицы, чтобы дождаться главу артельщиков и свести с ним счеты.

Встретившись, они тут же вступили в поединок, который Большой Мак закончил с ранением в области грудной клетки, а Биссет с перебитой ногой, в которой застряла пуля сорок четвертого калибра. Бывший пристав в тот же день был арестован и приговорен к пожизненному заключению, однако по пути в тюрьму сумел бежать, а потом надолго исчез из виду. Ходили слухи, что он перебрался в Мексику, где примкнул к революции.

Углубившись в воспоминания, Большой Мак и не заметил, что Крошка перестал дышать. Он влез в седло, по-прежнему думая о своем, и направил коня вверх по едва заметному следу, оставленному убийцами, что вился узкой тропкой между горными уступами. Лицо его с каждой минутой делалось мрачнее тучи, но в уголках плотно сжатых губ заиграла звериная насмешка. В руке он сжимал древко самодельного флага, с помощью которого рассчитывал вступить в переговоры с бандитами. План действий, родившийся в голове Большого Мака, был до отчаяния смел и безрассуден, он давал ему только один шанс из тысячи, но ничего другого ему не оставалось. Было еще безрассуднее полагаться на свою сноровку в обращении с оружием. Попытайся он силой проложить себе дорогу в бандитское гнездо, — при условии, что он сумел бы его отыскать, — он получил бы свою порцию свинца из засады еще на дальних подступах к их логову. Существовал один-единственный способ добиться свидания с Эль Браво. И он выбрал его без колебаний.

Мак даже не попытался спросить себя, почему он взял след похитителей девушки, которая не имела к нему ни малейшего отношения. Он просто не учитывал иных возможностей, как не учитывали их ясные и недвусмысленные принципы техасского поселенца, принципы, закаленные в горниле беспощадной полувековой войны с краснокожими и мексиканцами, для которых белые женщины всегда были лакомой добычей. Белый человек должен был не задумываясь спешить на помощь попавшей в беду женщине, независимо от того, кто она и кем ему приходилась. Исключений из этого правила не предусматривалось. И вот теперь Большой Мак спешил на выручку девушке, которая презирала его, а не скакал, как надеялся еще полдня назад, в далекий город, чтобы в считанные дни расстаться с пухленькой пачкой, что топорщила ему карман. Никто, кроме него, не знал, скольких трудов и мытарств она ему стоила.

Отдалившись от террасы на несколько миль, он направил коня по ухабистому склону ущелья, и в этот миг суровый окрик велел ему остановиться. Большой Мак немедленно натянул поводья и вскинул руки. Голос доносился из-за нагромождения валунов справа по дороге.

— Кто ты такой и чего тебе нужно? — прорычал голос.

— Я — Большой Мак, — спокойно проговорил техасец. — Я ищу Эль Браво.

— Что можешь ему предложить? — тут же отозвался голос — этот вопрос, очевидно, он задавал не один десяток раз.

— Себя! — со смехом ответил Большой Мак.

— У тебя что, мозги не в порядке? — рявкнул голос еще более сурово.

— Отведи меня к Биссету. Если он не скажет тебе за это спасибо, считай, что это у него мозги не в порядке.

— Уж у него-то с этим делом полный порядок! — пророкотал невидимый страж. — Давай, слезай с коня! А теперь расстегни свою портупею, и не держи ее, пусть упадет. Вот так. Теперь начинай пятиться от нее задом. Еще дальше, еще, чтоб тебя! Руки не опускай! Мой сорок четвертый смотрит прямо в твое сердце.

Большой Мак безропотно сделал так, как ему было велено. Он остался без оружия, с поднятыми вверх руками. Из-за скал возник человек высокого роста, который сбежал к нему пружинистой поступью ягуара. В ту же секунду Мак его узнал.

— Старк Кэмпбелл! — негромко проговорил он. — Так вот почему тебя тогда не поймали!

— Теперь уж никогда не поймают, — рявкнул тот, присовокупив проклятие. — Не посмеют они сунуться сюда, в Сакраменто… Зато остаться здесь стоит очень дорого, — в этих словах явственно прозвучал отголосок старой обиды. — Ну а ты что такого натворил, что решил сюда податься?

— Какое тебе дело? Я прошу: отведи меня к Биссету.

— Чтоб ты его увидел, мне придется тебя доставить в его берлогу, — сказал Кэмпбелл. — Он только что увел туда девчонку. Того, кто эту берлогу видел, в живых он не оставляет. Такой человек должен либо умереть, либо вступить в банду. Так что если он не захочет тебя принять, считай, что ты труп. Если хочешь, можешь поворачивать, пока не поздно. Я тебя трогать не стану, — я знаю, что ты не легавый.

— Мне нужно поговорить с Биссетом, — повторил техасец.

Кэмпбелл пожал плечами. Он вытащил пистолет, а ружье положил на землю. Затем он велел Большому Маку развернуться и положить руки за спину. Когда тот повиновался, преступник принялся связывать ему кисти рук. Делал он это неловко, поскольку приходилось орудовать одной рукой — другой он сжимал пистолет, упиравшийся дулом в спину Большого Мака. Однако, как только он достаточно сковал свободу движений ковбоя, Кэмпбелл призвал на помощь вторую руку. После этого Кэмпбелл вернулся к скалам и вывел на тропку свою лошадь — мускулистую чалую кобылу, и набросил поверх луки ее седла портупею Мака.

— Забирайся на своего мерина, — приказал он. — Я тебя подсажу…

Они тронулись в путь. Кэмпбелл держал гнедого за узду. На протяжении трех или четырех миль они двигались по смутно видневшейся тропке, петлявшей по такой пустынной, безжизненной местности, в какой Маку еще не доводилось бывать. Наконец они приблизились к устью крутобокого каньона, который, на первый взгляд, должен был упираться в тупик, поскольку стены вдали смыкались вокруг прохода. Но вскоре Большой Мак заметил в дальнем конце каньона, в футах пятидесяти от земли, небольшую прогалину, к которой от подножия отрога змеилась узенькая, извилистая тропка. Сверху их грозно окликнул часовой.

— Это я, Кэмпбелл! — прокричал его конвоир, и часовой не менее свирепым рыком разрешил им продолжать движение.

— Другого пути в нашу берлогу не существует, — сказал Кэмпбелл. — Вот и подумай, захочет ли сюда полиция сунуться, даже если разнюхает об этом месте. В такой щели, если иметь при себе полную сумку патронов, можно хоть с целой армией воевать.

Лошади разминулись и стали подниматься по тропке гуськом, с каждым шагом боязливо притираясь к стене. Кэмпбелл, безусловно, нисколько не преувеличивал, утверждая, что ни один полицейский отряд не осмелится ступить на эту тропку, которая была видна как на ладони тем, кто смотрел на нее сверху из расщелины.

Едва пробравшись за скалу, они увидели человека с черными бакенбардами, притулившегося за каменной плитой. Человек смерил их недоверчивым взглядом.

— Все в порядке, Уилсон. Я веду этого человека к Биссету.

— Глазам не верю — это же Большой Мак! — проговорил Уилсон, в котором пленник тут же узнал другого преступника, желающего уйти от законного возмездия. — Что он везет Биссету? Ты его обыскал?

— А ты будто сам не знаешь, чтоб тебя черти съели! — огрызнулся Кэмпбелл. — Обыскал только на предмет оружия. Правило одно для всех — и для тебя, и для меня. Деньги трогать может только сам Биссет, а нам не разрешается. — Кэмпбелл сплюнул на землю. — Ну, вперед, Мак. Если Биссет захочет тебя принять, я тут же сниму с тебя веревки, а если нет, то с пулей в затылке тебе на свои руки будет глубоко начхать.

Зазор между скалами растянулся на сорок футов и впадал в широкое пространство, огромную чашу, служившую как бы завершением каньона, однако она была приподнята над каньоном на пятьдесят футов и заключена со всех сторон в кольцо гладких, отвесных и, по-видимому, неприступных скал высотой футов в триста. Кэмпбелл подтвердил это наблюдение.

— Через эти скалы до нас самому черту не добраться, — ухмыльнулся он. — Они снаружи такие же отвесные, как и внутри. Точно кто-то взял и вырыл ямку прямо посреди цельной горы. Ну, вот мы и дома. Слазь с седла.

Несмотря на то, что руки у него были по-прежнему связаны, Большой Мак спешился. Кэмпбелл оставил лошадей с отпущенной сбруей в тени скал и повел ковбоя по направлению к маленькой глинобитной хижине, что стояла посреди чаши в окружении квадратной каменной стены высотой по грудь рослому мужчине.

— Последняя линия обороны, как называет ее Биссет, — пробурчал Кэмпбелл. — Если даже шериф со своими людьми сюда пробьется, мы за этой стеной будем отбиваться от них, покуда они здесь не издохнут, — а у нас в укреплении есть родник с питьевой водой, куча провизии и боеприпасы на целый год.

Оборотень в чине пристава всегда был изворотливее своих начальников. Большой Мак не сомневался, что любая попытка лобовой атаки на берлогу Биссета обречена — независимо от числа атакующих — захлебнуться в собственной крови. Впрочем, для начала нужно было еще знать, где эта берлога находится.

Показался еще один член банды, которого Кэмпбелл называл Гаррисоном. Он вышел из загона для скота, устроенного возле стены, где паслось около дюжины лошадей. Поползли тяжелые бревенчатые ворота, в которых должны были застревать пули врагов.

— Что за дьявол! — взревел бандит, который встретил их в проходе. — Да это же Большой Мак! Где ты его откопал, Кэмпбелл?

— Он прибыл сюда сам, Эммет, и помахал мне белой тряпкой, — объяснил Кэмпбелл. — Биссет у себя?

— Да, с девчонкой, — криво усмехнулся Эммет. — Вот паскудство, ума не приложу, что с этим делать!..

По-видимому, Эммет был посвящен в какие-то подробности прошлой жизни Биссета. Пока Большой Мак шагал через двор к хижине, его неотлучно сопровождало трое — Старк Кэмпбелл, Джон Гаррисон и Рэд Эммет. Еще один, Вольф Уилсон, остался у входа в расселину. Он находился в последнем прибежище отверженных и гонимых, последнем приюте самых закоренелых, отпетых разбойников техасской границы, для которых на семь замков были заперты все остальные двери, и за жизнь которых никто бы не отдал и ломаного гроша. Только здесь, в скалистых дебрях гор Сакраменто, для них и осталось пристанище — волчья нора, за вход в которую им пришлось отдать все свои окровавленные сбережения.

Союз этот скрепляли те же узы, что и волчью стаю. Биссет стал вожаком, потому что быстрее и ловчее других орудовал извилинами и рукой, выдергивающей револьвер. Они ненавидели его за ненасытную, звериную алчность, за то, что он забирал у них всю добычу — всю, до последнего лоскутка, взамен предлагая только одно: право на жизнь. В то же время они боялись его и признавали над собой его верховенство, поскольку знали, что без хитрого и жестокого вожака стая обречена на гибель.

Кэмпбелл толкнул перед собой дверь. Едва Большой Мак появился на пороге, человек, стоявший к нему спиной, с волчьим проворством развернулся на месте. Кисть его мгновенно охватила слоновую кость рукоятки, торчавшей из кобуры, и лишь секунду спустя его глаза обнаружили в вошедшем всего лишь пленника со связанными за спиной руками.

— Ты?!.. — То было глухое, раскатистое рычанье матерого лесного волка. Биссет был одного роста с Большим Маком, но несколько уже в плечах и уступал ему в весе. Строение тела у него было гибкое и жилистое. С обеих сторон рта к подбородку спускались два тонких, словно надрезы ножа, желтых уса. В бесцветных глазах шныряли бесноватые, обжигающие лютым холодом огоньки.

— Какого дьявола? — прошипел он. Рука его остановилась. Он не мог подыскать объяснения увиденному.

За его спиной Большой Мак разглядел девушку, — она съежилась в углу хижины, взирая на вошедшего с ужасом. Когда их глаза встретились, Мак не прочитал в этом взгляде и тени надежды на спасение, — для девушки он был еще одним оборотнем в человеческом обличье.

Переведя взгляд на Биссета, Большой Мак невесело усмехнулся.

— Решил попроситься к тебе в банду, Гарт, — размеренно произнес он. — Мне сказали, что за это требуется внести мзду. Ну вот, я и решил предложить тебе себя! Народ говорит, что ты посулил за мою шкуру хорошие деньги.

Он строил свою игру на знании некоторых особенностей характера бывшего пристава; он рассчитывал, что головорез решит повременить с расправой.

— Как ты его сюда привел, Кэмпбелл? — рявкнул Биссет.

— Он пришел сюда с белым флагом, — буркнул Кэмпбелл. — Как все, кто хочет к нам пристроиться. Сказал, ты будешь очень рад вашей встрече.

Биссет уставился на Мака, сверкая глазами, как волк, учуявший приближение облавы.

— Какого черта тебе здесь нужно? — прорычал он. — Я ведь тебя знаю. Ты не дурак. Просто так ты бы ко мне в гости не пожаловал… Значит, у тебя есть причина. Или прикрытие…

И он сверкнул глазами на своих подручных, ужаснувшись нахлынувшим внезапно подозрениям.

— Живо отправляйтесь к стене! Не спускайте глаз со скал! Смотрите в оба! Чтобы больше сюда не прошла ни одна тварь, пусть даже и с пустыми руками!

— Так ведь я… — пробовал встрять Кэмпбелл.

— А ты закрой рот, дубина! Выметайся отсюда! Все решения здесь принимаю я!

Когда Кэмпбелл, втянув голову в плечи, вслед за остальными покидал хижину, Мак поразился тому, с какой неприкрытой ненавистью взглянул он на своего вожака. Эти волки в любую минуту готовы были перегрызть друг другу пасть. И Кэмпбелл, похоже, боялся Биссета меньше, чем другие бандиты.

Едва только за ними закрылась дверь, Биссет взял в руки двустволку и открыл затвор, проверяя патроны в стволах.

— Ты, конечно, на что-то рассчитываешь, раз решился сюда прийти, — сказал он сквозь зубы, — может быть, ты привел с собой целую банду, может, у тебя еще что на уме. Но одно я тебе обещаю: как бы ты со мной ни шутил, я все равно выберу тебя…

Мак стоял перед ним безоружным и беспомощным, со связанными руками. Но подозрительность матерого хищника, которая, по-видимому, не раз выручала Биссета в прошлом, должна была рано или поздно сыграть с ним дурную шутку.

— Я знаю — за тобой ничего не числится. Ты пришел сюда не для того, чтобы остаться в моей банде. Ты знал, что я велю освежевать тебя живьем или расчалить тебя над муравейником. Тогда какого черта тебе здесь надо? Большой Мак расхохотался ему в лицо. Человек, который перегоняет тысячеголовые стада на расстояния в тысячу миль, в особенностях человеческого характера должен разбираеться не хуже, чем в повадках животных. Биссет повел себя именно так, как он предположил, обдумывая свою безумную затею. Однако, почуяв свою игру, техасец вынужден был делать ходы вслепую и выжидать изменения расклада сил:

— А банда, как я погляжу, у тебя небольшая, Биссет, — усмехнулся он.

— Здесь не все мои люди, — рявкнул главарь. — Некоторые отправились в набег в сторону границы. Но ты мне зубы не заговаривай. Выкладывай, что ты задумал!.. Если скажешь, обещаю, что умрешь легкой смертью.

Мак снова покосился в угол, где сидела, дрожа всем телом, Джудит Эллис. Нечеловеческий ужас, застывший в ее взоре, подстегнул его.

— Что я задумал, Биссет? — проговорил он ледяным голосом. — А что же, по-твоему, я мог задумать? Вход в расселину прикрывает Уилсон, и без его ведома сюда ни одна муха не пролетит. Много бы я выиграл, если привел в каньон целую армию? Сам-то как думаешь?

— Без туза в рукаве ты бы играть не сел, — прошипел Биссет.

Дальше держать этот туз не имело смысла.

— Ты недооценил своих парней, Биссет, — сказал он.

Биссет стал бледным, как мел. Всего его подозрения наконец отлились в чудовищную и законченную форму — подозрения, вызванные необъяснимым появлением Большого Мака, постоянные подозрения в измене со стороны своих подручных. В глазах, смотревших на Большого Мака поверх прицела двустволки, отразилось чистейшее помешательство.

— Мышеловка захлопнулась, Биссет, — усмехнулся Большой Мак, стараясь оттянуть свой последний ход до самой последней возможности, — в чем бы эта возможность не заключалась. — Мне продали тебя твои приспешники. Взамен они хотят вернуть себе свою долю добычу, которую ты у них отнимал и прятал…

И в этот миг случилось долгожданное изменение расклада сил. Стоявший во дворе Кэмпбелл зачем-то повернулся лицом к хижине, а Мак заметил это краем глаза и гаркнул:

— Кэмпбелл! Сюда, на помощь!

В мгновение ока Биссет сменил стойку и направил дробовик на опешившего бандита. То было непроизвольное движение. Впрочем, даже после этого он еще вполне мог удержаться от выстрела, разоблачить немудреную хитрость Мака, увидеть в ней способ на миг обезвредить… — вероятно, для всего этого ему хватило бы и одной секунды, но этой секунды у него не оказалось.

Большой Мак воспользовался мигом, который он так терпеливо подкарауливал…

В момент их столкновения, от непроизвольного сжатия пальцев Биссета курки дробовика сорвались со спиленных до толщины волоса шептал. Из обоих стволов одновременно вырвались заряды дроби, искромсав тело стоявшего в двух шагах Кэмпбелла — он скончался мгновенно на ногах, даже не успев удивиться выстрелу. Но это было чистейшей случайностью — Большой Мак не желал, да и не мог желать его смерти.

Заклятые враги тут же покатились по полу, но Мак изловчился и со свирепой силой вдавил свое колено в живот Биссету. Негодяй задохнулся, скрючился и ослабил захват. Ковбой проворно отполз в сторону и сумел приподняться на ноги.

— Вытащи у него кинжал, живо! — крикнул он завороженной ужасом девушке. — Разрежь эти веревки!

Словно удар хлыста, звук голоса вывел ее из оцепенения. Джудит сорвалась с места, бросилась к Биссету, вытащила кинжал из-за голенища его сапога и надавила лезвием на веревки, которыми были опутаны руки ее спасителя.

Все события уложились в одно головокружительное мгновение. К дому уже бежали Гаррисон и Эммет, поспешно передергивая затворы на ружьях. Веревки на руках Мака с треском начали расходиться. Одно могучие усилие кистей — и они лопнули окончательно. Он накинулся на Биссета и рывком поставил его на ноги. Бывший пристав ошалело нащупывал белые рукояти. Однако Мак и здесь опередил его. Он вырвал у него револьверы и развернул пошатнувшегося противника к себе спиной.

— Прикажи своим людям убраться! — прорычал он, что было сило вдавливая револьверное дуло в тело Биссета. — А ну, живо!

Биссет так и не успел отдать этого приказа. Остальные головорезы не знали, что происходит в хижине их главаря. Все, что они видели, — это тело Кэмпбелла, отброшенное во двор выстрелом, и потому тут же решили, что Биссет надумал учинить над ними расправу. Как только Эммет увидел в дверном проходе своего главаря шайки, он не задумываясь спустил курок. Тело Биссета судорожно забилось в руках его главного врага. Пуля раскроила негодяю череп.

Мак отшвырнул в сторону Биссета и выстрелил, не поднимая руку — от бедра. Эмметт, получив пулю в рот, отшатнулся и тяжело рухнул на спину. Гаррисон бросил взгляд на неподвижное тело товарища, затем на дымящийся револьвер в руке Мака, и начал пятиться к стене, стреляя на ходу. В любую секунду на подмогу мог явиться Уилсон. У Мака не было ни малейшего желания оказаться пойманным в этом каменном мешке, где на них с Джудит обрушился бы град пуль.

И тогда он бесстрашно шагнул из хижины во двор. Оба револьвера выстрелили одновременно. В ту же секунду, раздирая в клочья рубашку, горячий свинец полоснул его по ребрам. Гаррисон зарычал, закрутился на месте и сломя голову ринулся к стене, однако на полушаге вздрогнул плечами и, настигнутый попаданием в спину, как пьяный, качнулся из стороны сторону. Ноги его подкосились, но уже в падении, сжав свой «Спид Сикс» обеими руками, Гаррисон сумел развернуться и направить дуло на своего убийцу. Раздался глухой щелчок — барабан был пуст. В следующий миг Гаррисон опрокинулся назвничь и застыл. Вокруг него образовалась густая красная лужица. Сначала в ней побулькивали пузырьки, но, когда она расползлась пошире, они исчезли.

Где-то за спиной ковбоя вскрикнула Джудит, но крик ее потонул в грохоте выстрела. В тот же миг что-то тяжелое ударило в спину ковбоя, едва не сбив его с ног. Чтобы удержать равновесие, он описал на шатких ногах что-то вроде полукруга. Это дало ему возможность краем глаза поймать чернобородую рожу Уилсона в тот самый миг, когда бандит, вскарабкавшись чуть раньше на стену, изготовился к прыжку во двор укрепления, где он без помех расстрелял бы Мака в упор. Однако сделать этого он не успел: последняя пуля ковбоя продырявила бандиту бороду и раздробила ему шейные позвонки. Уилсон неуклюже рухнул у подножия стены и какое-то время судорожно подергивал конечностями, что придавало ему сходство с обезглавленным петухом…

Смолкло эхо выстрелов, и установилась оглушительная, звенящая тишина. Мак повернулся лицом к хижине. Рубашка на нем слиплась и набрякла кровью. В дверях показалась бледное лицо Джудит. Губы ее дрожали — она еще не могла уверовать в свое спасение. Однако первые же слова Мака заставили ее вздохнуть свободнее.

— Зря вы меня боитесь, мисс. У меня в мыслях только доставить вас в целости и сохранности к вашему отцу.

Не в силах сдерживать рыдания, она бросилась к нему в объятия.

— Бог мой! — вскричала она. — У вас кровь! Вы ранены!

— Несколько грамм свинца застряло у меня в плече, мисс, — смущенно буркнул он. — Это пустяки.

— Позвольте мне перевязать вас, — взмолилась она.

Ему ничего не оставалось, как последовать за ней в хижину. Стараясь не смотреть на распростертого в луже крови Биссета, она стала накладывать на плечо Билла жгут из полосок материи, которые отрывала от своего платья.

— Я… я… заблуждалась на ваш счет, — пробормотала она, с усилием выговаривая слова. — Простите меня, пожалуйста. Этот Крошка… он оказался чудовищем… Мой отец…

Рыдания вязали ей горло.

— Ваш отец жив и здоров, мисс, — улыбнулся Большой Мак. — Небольшая дырка в плече, как и у меня.

В этих краях, как я погляжу, люди разучились метко стрелять… У входа в расселину должны быть две лошади под седлом. Ступайте туда и дождитесь меня, я сейчас подойду.

Не успела она закрыть за собой дверь, как Мак приступил к поискам. Очень скоро он, чертыхаясь, отказался от своих попыток. Он тщательно обшарил карманы мертвого главаря, перевернул вверх дном нехитрую обстановку комнат, но нигде не нашел и признаков того, что мечтал обнаружить. Со смертью Биссета деньги, отнятые у старика Эллиса, как и другие награбленные им богатства, бесследно исчезли в неведомом тайнике, который он так тщательно скрывал от людских глаз.

Времени на более длительные поиски у Большого Мака попросту не было. Биссет, возможно, и солгал ему, когда говорил, что другие члены банды в этот день участвуют в набеге, однако сейчас, когда на его попечении оказалась Джудит, Мак не желал играть с судьбой, подвергаяя ее опасности внезапного нападения головорезов. Не медля ни минуты, он вышел из хижины во двор и зашагал к расселине.

Девушка уже сидела в седле жеребца, принадлежавшего Кэмпбеллу. Через минуту их лошади спускались по узкому коридору между скалами в направлении внешнего ущелья.

— Между прочим… Я нашел деньги, которые Чикота отнял у вашего отца, — проговорил Мак, протягивая ей измятую пачку банкнот. — Только в следующий раз не рассказывайте о ней первому же встречному!

— Вы — мой ангел-хранитель, — едва слышно произнесла она. — Это все, что у нас оставалось… Вы спасли нас от голода. Если б я только знала, чем я могу отблагодарить вас…

— Уф, пустяки! Забудьте об этом поскорее!

Плечо ковбоя ныло от тупой боли, но другая боль, гораздо более мучительная и глубокая, неожиданно улетучилась. Он разгладил опустевший карман и счастливо улыбнулся своим мыслям. Впереди его ожидали пыль и солнце техасских дорог, а еще — работа, которая, конечно, не могла от него убежать. Он не сомневался, что еще годик без отпуска он вполне перебьется.

Оборотни коровьей слободы

Шумные застолья коровьих слободок, неистовый топот каблуков по усеянному опилками полу… Дробный гром копыт, катящийся по запыленным улочкам… Улюлюканье тощих погонщиков скота, которые, покачиваясь в седле, шутя наматывают милю за милей по безлюдному простору прерий… Резкие выстрелы, звон разбитых стаканов, шелест карт. Брань, песни, хохот, сотрясающие битком набитые салуны и залы для танцулек, — и куда более оглушительный шум в обшитом досками салуне «Серебряный башмак»!

Элкинс по кличке Гризли швырнул на стол, вокруг которого собрались игроки в «монте», двадцатидолларовую золотую монету. Гризли заметно выделялся среди остальной толпы, в которой было немало людей внушительной комплекции. Его спутанные космы и вправду походили на шкуру медведя гризли — могучего, свирепого хищника; кожа отливала бронзой, как у индейца; литые плечи были перевиты мускулами, как у вола. С малолетства он облачался лишь в одежду из бизоньих шкур и обувался лишь в мокасины. Элкинс принадлежал к особой породе людей — он был охотником за бизонами. Такие охотники наводнили в те времена земли между Пекосом и верховьями Миссури, и не так-то просто было найти отличия между ними и теми дикими тварями, на которых они охотились.

Вместе с другими игроками охотник завис над столом, следя за быстрым мельтешением карт. Наконец одна из карт выиграла, и Элкинс взревел, как затравленный бизон. Тонкая белая рука сдававшего карты игрока начала лопаткой сгребать со стола монеты.

— Слышь, ты! — прокатился по салуну гулкий рев Элкинса. — Сперва отдай мне сдачу! Я из двадцати ставил только пятерку!

Тонкие губы игрока скривились в холодной усмешке. Его звали Джим Керби. Это был известный шулер и катала, к тому же блестяще владевший оружием. Он без колебаний принимал любой вызов судьбы, оставляя последнее слово за картой, а случалось, и за шестизарядным револьвером.

— Я никогда не даю сдачу, — бросил он. — В игре участвуют те ставки, которые я вижу на столе. Не хочешь рисковать — не клади деньги. А со скрягами я не имею дел.

— Ах ты, ворюга!..

Услышав этот яростный вопль, посетители у стойки бара, как по команде, развернулись лицом к месту событий.

Рука Керби, стремительная, точно голова атакующей кобры, метнулась к рукояти револьвера, но Элкинс действовал с непостижимым для своих медвежьих габаритов проворством. Он взвыл, как берсерк в предвкушении кровопролития, выхватил тесак для потрошения туш и бросился на врага, в неистовом порыве сметя попавшийся на пути стол.

Широченное лезвие, вспыхнув в свете керосиновой лампы синеватым блеском, по самую рукоять вошло в грудь каталы. Качнулся и опрокинулся вниз столешницей игральный стол. Револьверный выстрел, похоже, слегка оглушил нападавшего, а вспышка пороха опалила ему бороду и шею. Элкинс, как медведь, рвущийся из западни, сбросил с себя чьи-то переплетенные тела, стулья, обломки ножек стола, сопровождая каждую свою победу нечеловеческим воем и угрожающими взмахами окровавленного тесака. У его ног, посреди расползающегося алого пятна, лежал с белым застывшим лицом поверженный Керби. Еще мгновение Элкинс раскачивался в широкой стойке, потрясая тесаком и грозно набычив косматую голову. Столь же грозным и испытующим был его взгляд.

Затем с еще одним диким ревом Элкинс Гризли бросился к выходу.

За его спиной раздавались проклятия и вопли: свора не желала отпускать матерого зверя. Все отребье коровьей слободки с почтением относилось к Джиму Керби, и сейчас посетители салуна жаждали мести.

— Не дайте ему уйти!

— Задержите его!

— Стреляйте!

— Этот сукин сын убил Керби!

Беглецу оставалось сделать еще пару шагов, чтобы оказаться за порогом салуна, после чего он, вероятно, растворился бы в ночи, но в этот миг в дверном проеме показалась тощая долговязая фигура некоего Чейзема, помощника судебного пристава. Услышав крики, Чейзем среагировал так, как и подобает человеку его профессии, — со скоростью и неумолимостью стальной мышеловки.

Элкинс резко остановился. Его колоссальных размеров кулак уже начал замах, но так и не успел завершить. Рука, способная метнуть нож с такой силой, что клинок пронзил бы человека насквозь, уступила в проворстве руке Чейзема. Никто даже не заметил, когда помощник пристава выхватил из кобуры револьвер: просто что-то полыхнуло голубоватым блеском, а в следующий миг из дула с грохотом вырвался сноп пламени. Элкинс судорожно дернулся, отпрянул назад, качнулся и рухнул ничком на пол. Его разжавшиеся пальцы выпустили рукоять обагренного человеческой кровью тесака.

Когда охотник за бизонами пришел в себя, он первым делом почувствовал саднящую боль в голове, и только потом ужасно удивился, что остался жив после того, как его в упор расстрелял Чейзем. Он осторожно ощупал череп и обнаружил корку спекшейся крови. Пышная шевелюра слиплась. Элкинс выругался. Пуля, оказывается, только чиркнула по коже и на время вывела его из игры. По-видимому, яркий свет из-за спины мишени помешал вошедшему с темной улицы Чейзему прицелиться точнее. То, что противник не стал перевязывать его рану, Элкинса нисколько не возмутило, он даже не обратил на это внимания. Вся его жизнь прошла на самых дальних рубежах цивилизации, в постоянном общении с дикарями, и он перенял у них непреклонную твердость духа и умение презирать боль.

Он лежал на грубой деревянной койке, небрежно покрытой обтрепанным одеялом. Чертыхаясь, Элкинс приподнялся и машинально пошарил в поисках своего тесака, который всегда висел у него на поясе слева, рукоятью вперед. Но, как нетрудно было догадаться, ножны оказались пусты.

Охотник начал озираться по сторонам и вдруг услышал рядом язвительный смех. Элкинс злобно ощерился.

Итак, он был там, где и полагалось, — в тюрьме. Тюрьма представляла собой строение из наструганных бревен, с единственной комнатой, единственной дверью и единственным зарешеченным окном.

Впрочем, если бы окно даже не было забрано решеткой, человек телосложения Элкинса мог распрощаться с надеждой протиснуться в него. В комнате стояло две койки, и на одной из них сидел человек, который смеялся над Элкинсом Гризли.

Охотник смерил своего сокамерника самым нелюбезным взглядом. Он узнал его — это был некто Ричардс, тощий чернявый ковбой с плутоватыми глазками.

— Ну как тебе нравится это место, приятель? — спросил ковбой приунывшего охотника.

— А как, по-твоему, оно должно мне нравиться, образина ты кривоногая? — пророкотал Элкинс. Голос, привыкший перекрикивать буйные ураганы бескрайних долин, не умел звучать иначе. — Подожди, доберусь я до это вшивого шерифа и до его цепного пса! Весь город вымощу их костями!

— Что-то ты разошелся, приятель, — усмехнулся Ричардс.

— Тоже мне, чистоплюй выискался! — рявкнул Элкинс. — Можно подумать, ты по своей воле здесь сидишь.

— Я здесь сижу за пьянку и за нарушение общественного порядка. Но убивать я никого не убивал.

— А кто убивал-то?! — моментально вскинулся Элкинс.

— Ты. Ведь ты замочил Джима Керби.

— Брехня! Если я прикончил заразную пиявку, это не называется убийством. И помяни мое слово: после того, как я выйду из этого сарая, еще кое-кто поплатится своими потрохами.

— После того как ты выйдешь из этого сарая, — с мстительной назидательностью заметил Ричардс, — ты послужишь украшением какого-нибудь крепкого сука. Вот, слышишь?

Элкинс навострил уши. Наряду с обычными в это время суток звуками, ночной ветер разносил по коровьей слободке жуткий, набирающий силу рев обезумевший толпы. Охотник сразу понял, чего требуют эти люди.

— Я знаю, здесь полно ублюдков, которым не терпится увидеть меня в петле, — прорычал он, — но судебный пристав не зря получает свое жалованье! Он их приструнит.

— Ты так полагаешь? — осклабился Ричардс, явно довольный своей осведомленностью. — А я бы на твоем месте не особо рассчитывал на Джоэля Роджерса, а тем более — на его помощника.

В следующее мгновение Элкинс уже стоял посреди комнатушки. Казалось, он не просто заполонил ее своим массивным телом, но и выкачал из нее весь воздух, задохнувшись от распиравшей его ярости.

— Ты это о чем, а?

— Да ни о чем, — хмыкнул Ричардс. — Я знаю кое-что, чего не знаешь ты, ну и что с того? Поверь, тебе от этого не будет ни холодно, ни жарко. Осталось подождать всего два-три часа, и…

— Ах ты, паскуда! — прогремел Элкинс, сверкая глазами и тряся всклокоченной бородой. — А ну, выкладывай, к чему ты клонишь!

И, как самый настоящий гризли, он кинулся на сокамерника.

В мгновение ока соскочив с нар, ковбой встретил охотника метким ударом в зубы. Элкинс сплюнул багровую слюну, испустил кровожадный вопль и нанес долговязому удар поддых с такой страшной силой, что тот согнулся пополам, словно был сделан из мягкой проволоки. Еще мгновение — и оба заключенных, бросившись друг на друга, вместе повалились на пол.

Ричардс заметно уступал охотнику в массивности, но ростом был не ниже своего противника, а цепкостью и мускулистостью превзошел бы матерого волка. Ни тот, ни другой понятия не имели о борцовских приемах и премудростях бокса, но оба выросли среди переселенцев, поэтому пытались одолеть друг друга с неистовостью и рвением двух сцепившихся гризли.

Они брыкались, кусались, пытались выдавить друг другу глаза и вывернуть челюсть и перекатывались взад-вперед по полу, ударяясь о нары и налетая на стены. Когда им удавалось вырваться из захвата противника, они без промедления, с некоей первобытной одержимостью начинали новый обмен ударами, оставаясь глухими к нарастающему шуму беснующейся на улице толпы и вообще ко всему на свете, за исключением единственного желания — растерзать друг друга в клочья. Противники не прибегали к хитрым защитным уловкам и маневрам и наносили каждый удар в полную силу, рассчитанную на убой.

Очередной такой удар, достигнув цели, снес Ричардсу ухо — теперь оно свисало с головы на лоскутке плоти.

Ковбой отшатнулся к стенке и попытался пнуть Элкинса в пах. Он вложил все силы в этот удар, но охотник поймал его за лодыжку, вывернул и, когда Ричардс с грохотом растянулся на полу, прицельным ударом мокасина расплющил ему губы и выбил половину зубов.

Потом Элкинс со звериным ревом прыгнул на поверженного врага, упер колено ему в живот и, схватив Ричардса за горло, с такой яростью принялся колотить головой о бревенчатую стену, что ковбою стало ясно: еще несколько ударов — и помощь ему уже не понадобится.

— Стой! — задыхаясь, выдавил он.

Ричардс являл собой безотрадное зрелище: один глаз превратился в узкую щелку, ухо почти отвалилось, кожа на лице была ободрана, нос представлял собой кровавое месиво, губ будто вовсе не существовало.

— Я тебе скажу…

— Только живо! — выдохнул Элкинс, выплевывая изо рта обломки выбитого зуба. Кровь окропила его бороду, бизонья шкура на груди порвалась в клочья, в прорехах виднелась густо заросшая, вздымающаяся от напряжения могучая грудь. — Поторапливайся! Эти сволочи уже совсем близко!

Его руки, как чугунные тиски, продолжали сжимать шею жертвы.

— Когда я сюда попал, у меня с собой была бутылка виски, там еще порядком оставалось, — прохрипел Ричардс. — Я добил ее и завалился на нары спать. И вдруг проснулся и слышу: Роджерс и Чейзем о чем-то совещаются. Наверное, увидали пустую бутылку и подумали, что я дрыхну без задних ног. Потом, когда сюда втащили тебя, Роджерс и говорит: «Лучше ночки, чем эта, для нашего дела не найти». Еще он сказал, что сначала думал поджечь дом и успеть все провернуть, когда народ повалит на пожар. Но потом узнал, что после того, как ты пришил Керби, толпа и без того собралась, ведь тут каждый второй — дружок Керби. А на линчевание народ клюнет еще быстрее, чем на пожар. Поэтому, говорит, будем действовать сегодня. И Чейзем ответил: «Давай!»

— Ну, и что они задумали сделать? — пророкотал оторопевший Элкинс.

— Ограбить банк! — выпалил Ричардс. — Я слышал, как они об этом говорили!

— Так они же сами на стороне закона! — изумился Элкинс.

— Ну и что? Я помню Чейзема еще по Неваде. Он был там обычным громилой. Почему он должен вдруг измениться? А кто знает, что за птица этот Роджерс? Сам он не рассказывает, чем занимался раньше…

В истинности слов ковбоя сомневаться не приходилось. Элкинс отлично знал, что в коровьих слободках первый и, часто, единственный довод в пользу назначения того или иного человека на должность блюстителя порядка — его сноровка в обращении с оружием. Никому и в голову не приходило интересоваться прошлой жизнью таких людей. К примеру, Хендрик Браун, судебный пристав из Колдуэлла, раньше «трудился» в известной банде Крошки Билли, а Джон Уэсли Хардин занял должность заместителя шерифа в Эйблине, когда в Техасе назначили вознаграждение за его голову.

Охотник за бизонами одним прыжком взвился на ноги. За стенами тюрьмы бесновалась толпа, и это заставило его перейти от отвлеченных рассуждений к осознанию того, что он угодил в крайне затруднительное положение. Зловещий топот множества ног надвигался с дороги вместе с яростной божбой и проклятиями.

Нет на свете звука ужаснее, чем рев человеческого стада, которое жаждет настичь и растерзать одного из своих. Ричардс, хотя ярость толпы не была направлена на него, заполз на нары и прижался к стене, втянув голову в плечи. Элкинс заворчал, как старый упрямый бык, в очередной раз желающий показать характер. Борода его ощетинилась, в глазах полыхнуло пламя. Одним прыжком оказавшись у окна, он обеими руками схватил один из толстых железных прутьев, которыми оно было забрано.

Толпа уже хлынула к зданию, окружая его со всех сторон; нападавшие принялись бить по дверям прикладами ружей. Потом раздались револьверные выстрелы, и свинцовые клещи стали впиваться в бревна и доски. Ричардс взвыл, предчувствуя скорую развязку, — он прилагал отчаянные усилия к тому, чтобы стать меньше и незаметнее. Элкинс отозвался все тем же нечленораздельным злобным урчанием.

Охотник уперся одной ногой в стену. Хрустнули сухожилия, вздулись бицепсы на руках, набухли на висках вены. Когда железный прут на одном конце начал изгибаться, из груди Элкинса вырвался свирепый клекот. Наконец ему удалось выдрать стержень из первого гнезда, а с еще одним рывком он уже держал прут в руках.

Элкинс развернулся лицом к двери, резко выдохнул и стремительно согнулся пополам, спасая себя от страшной угрозы: он уже знал, что нападавшие вооружились бревном, которым намеревались протаранить дверь.

Действительно, спустя мгновение дверь рухнула, по комнате разлетелся град обломков. Охотник всмотрелся в искаженные злобой, озаренные светом факелов лица людей, обступивших дверной проход. Толпа линчевателей состояла из шулеров, владельцев злачных местечек, бандитов, воров и прочего отребья — среди них не было ни одного человека честного ремесла, ковбоя или охотника.

Но вместо того, чтобы ворваться в камеру, люди замерли, охваченные смертельным испугом: их встретило жуткое, перемазанное кровью, взъерошенное чудовище. Свирепо сверкая красными глазищами, оно сжимало в лапах увесистую железяку.

С душераздирающим кличем чудовище бросилось в дверной проход, вклиниваясь в гущу нападавших.

Десятки глоток вторили этому кличу оглушительным воем, но еще громче звучали истошные вопли пострадавших. Порывисто заколыхались и погасли факелы. Вслепую грянули ружейные выстрелы, но в рукопашной толчее нельзя было надеяться на точный прицел. И посреди этого столпотворения бушевал Гризли Элкинс, подобно обезумевшему от крови медведю посреди отары овечек.

Железный прут, выдернутый из тюремного окна, превратился в страшную палицу, от ударов которой раскалывались черепные коробки и крошились кости. Сгустки мозгов и брызги крови брызгали ему в лицо, привкус крови наполнил рот. Вокруг в кромешной тьме кружились и мелькали чьи-то лица, разлетались в разные стороны тела. Никто из нападавших не причинил ни малейшего вреда беснующемуся узнику: удары либо попадали в воздух, либо отскакивали от его могучей шеи и плеч. Наконец, чей-то удар оказался точнее, или, вернее, удачнее прочих. Кулак со всего маху угодил Элкинсу в голову, из глаз охотника посыпались искры, на миг он оцепенел. Тут же нож, врезавшись наугад в широкую пряжку его пояса, лишился острия, а обломок клинка вспорол бизонью шкуру и оставил рваный зубчатый порез на боку Гризли.

Со всех сторон к Элкинсу потянулись руки, и грянувший рядом грохот сапог словно заставил его очнуться.

Сметая, рассекая, разрывая, расплющивая захлестнувшую его волну оголтело ревущего, бранящегося сброда, охотник начал прокладывать себе путь к спасению. То был натиск обезумевшего от ярости быка. Раздавая удары нечеловеческой силы, Элкинс пропахал кровавую борозду в иступленной толпе: за его спиной остались лежать, корчась в предсмертных муках, искалеченные враги. Чьи-то невидимые руки воткнули ружейное дуло в мякоть его живота, но стоило Элкинсу вздохнуть полной грудью, как боек ударил мимо каморы, а спустя еще миг, после сокрушительного удара железного прута, руки врага навсегда расстались с ружьем.

Элкинс перепрыгнул через тело павшего врага и сломя голову бросился вперед, в спасительную ночную тьму. Толпа продолжала бесноваться, с воплями и бранью кружась на одном месте и тщетно пытаясь отловить впотьмах свою жертву. Нанесенные вслепую удары попадали в пустоту, поднялась бестолковая пальба.

Элкинс добежал до первого из домов, беспорядочно выстроенных вдоль улицы, которая начиналась невдалеке от тюремного пустыря. Он сиганул за угол и, стараясь держаться в тени, помчался к лошадиному стойлу у «Серебряного башмака». На пути ему никто не повстречался: даже владельцы ночных заведений и бродяги отправились поглазеть на линчевание.

Его гнедой стоял у той самой коновязи в стойле, где он его и оставил.

— Вот канальи! — выругался Элкинс, запрыгивая в седло. — Видать, решили уморить мою конягу голодом!

Он развернул коня, но вдруг заколебался, вспомнив рассказ Рейнольдса о том, что затеяли Джоэль Роджерс и его помощник. Правдивость рассказа не вызвала сомнений. Если в городе есть грабитель, лучшей ночки, чем эта, он уже не дождется. В местном банке на счетах перекупщиков скота хранилось несколько тысяч долларов, предназначенных для расчета с ковбоями за партии, пригнанные по Чишелмскому тракту. Элкинс не питал теплых чувств ни к перекупщикам, ни к тем, кто продавал им скотину. Натянутые отношения между скотоводами и охотниками были притчей во языцех. Но судебный пристав и его помощник нанесли ему оскорбление, превратили в удирающего зайца, на которого набросилась кровожадная свара. Незамысловатые моральные принципы Элкинса предписывали ему приравнять неотмщенное оскорбление к невозвращенному долгу. Он развернул гнедого и поскакал в сторону банка.

Охотник объехал здание кругом и спешился у черного хода. Банк, подобно всем постройкам в западных прериях, где еще несколько месяцев назад никто не видел железной дороги, представлял собой грубый деревенский сруб из некрашеных бревен. Внутри, в комнате, разделенной решеткой на две половины, у задней стены стоял тяжелый железный сейф. Банк обходился без постоянной охраны — считалось, что с этим делом могут справиться судебный пристав со своими помощниками.

Элкинс намотал сбрую на лошадиную морду и снял с седельной луки тяжелую крупнокалиберную винтовку «Шарп», из которой бил бизонов во время охоты. Шестизарядного револьвера у него никогда не водилось, а тесака он лишился, когда его оглушили в камере.

Ступая мягко, как леопард, Элкинс подкрался к двери черного хода. На двери почти всегда висел замок, но в эту ночь она была отперта, так что осталась узкая щелка. У стены здания кто-то оставил двух лошадей, почти невидимых в глубокой тени. Грабители, как видно, собирались управиться как можно быстрее. Сквозь дверную щель пробивалась полоска света: внутри зажгли небольшую свечу, и в щель виднелись силуэты Джоэля Роджерса и Бака Чейзема. Оба склонились над сейфом.

Когда Элкинс заглянул в комнату, Роджерс как раз чиркнул спичкой и поднес ее к запалу.

— Быстро рвем когти, Бак, — процедил судебный пристав. — Я эту штуку так нашпиговал, что через несколько мгновений здесь мокрого места не останется…

В ту же секунду Элкинс распахнул дверь и ворвался в банк, опуская свое гигантское ружье.

— Руки вверх, оба!

Грабители разом процедили проклятия, развернулись на месте и выпрямились. Рука Роджерса скользнула к кобуре. Грохот широкоствольного «Шарпа» на миг оглушил всех участников сцены; удушливое облако дыма застлало все вокруг, а когда оно рассеялось, Элкинс увидел оседающего на пол Роджерса. Оставшееся на плечах пристава мало напоминало то, что некогда служило ему головой, — массивная пуля, выпущенная с двух шагов, снесла ему половину черепа.

Сквозь редеющие клубы дыма Элкинс увидел руку Бака Чейзема, с быстротой молнии дернувшуюся к кобуре. Охотник, понимая, что обречен, застыл с разряженной винтовкой. За краткий миг, который невозможно оценить обычными мерками, он увидел, как из кобуры Чейзема вырвался длинноствольный шестизарядный револьвер, как блеснула знакомым голубоватым отливом сталь. Дуло револьвера уставилось на охотника, но он не услышал звука выстрела, да и самого Чейзема потерял из виду. Яркая вспышка едва не лишила Элкинса зрения. Стены сруба, казалось, пустились в пляс. С невыносимым скрежетом разошлись металлические листы, в воздух с воем взвились куски сейфа. От мощного удара в грудь Элкинс опрокинулся навзничь.

Он не знал, на каком он свете, когда обнаружил, что лежит в пыли, среди груды обломков и щепы, придавленный каким-то тяжелым грузом. Этим грузом оказался недвижимый Бак Чейзем. Охотник не пожелал проверить, мертв ли его обидчик или только потерял сознание. Зато он сделал гораздо более важное открытие. Очевидно, фитиль, который на его глазах запалил Роджерс за секунду до того, как Элкинс ворвался в банк, вел к заряду, предназначенному для взрыва сейфа. А раз взрыв получился настолько сильным, что его волна смела Чейзема, швырнула на Элкинса и их обоих вынесла через дверь, то взрыв, разумеется, слышала вся коровья слободка. Это означало, что скоро сюда должна подвалить разъяренная толпа, а попасть во второй раз за ночь в руки толпы Гризли отнюдь не хотелось.

Спихнув с себя неподвижное тело помощника судебного пристава, охотник, шатаясь, встал и пронзительно свистнул. Когда прозвучал взрыв, его конь понес, как и две другие лошади, но, вышколенный в результате долгой муштры, теперь столь же быстро примчался к хозяину; поводья скакуна размотались и развевались на ветру. На бескрайних равнинах, где обитал полудикий охотник за бизонами, жизнь человека зависела от резвости его коня.

Элкинс запрыгнул в седло и направил гнедого на юг.

— Шевели копытами, Эндрю Джексон. У меня что-то совсем отпала охота встречаться с этой ордой. Если разобраться, кто спас им банк? Или, скажем так, кто спас их денежки от разграбления? Кто избавил их от пары разбойников-оборотней? Но черта с два я смогу им это растолковать! Народ здесь подобрался какой-то шебутной, голова от него кругом идет. Надо скорее двигать к границе, где никто, кроме команчей, не будет вздыхать по твоему скальпу!

Стервятники Вапетона

Глава 1. Револьверы во тьме

Голые дощатые стены салуна «Золотой орел» еще вибрировали от отголосков выстрелов, что внезапно прорезали и поглотили гул голосов. Воцарившуюся тяжкую тишину нарушало только чье-то нервное шарканье. В зале, пару секунд назад озарившемся красными вспышками, было темно. Потом кто-то чиркнул спичкой, и желтый прыгающий огонек высветил могучую руку с подрагивающими пальцами и бледное лицо. А через мгновение масляная лампа с разбитым стеклом осветила помещение салуна, рельефно высветив напряженные бородатые лица. Выстрелы продырявили лампу под потолком, и теперь горючая жидкость тяжелыми каплями падала на пол, образуя жирную темную лужу, стремившуюся слиться с другой, огромной, зловещей и багровой.

Как раз под разбитым светильником в центре зала обнаружились две мужские фигуры. Один лежал неподвижно, лицом вниз, широко раскинув руки. Другой с трудом пытался подняться на ноги, моргал и непонимающе оглядывался, словно человек, который никак не протрезвеет. Пальцы его правой руки, безвольно свисавшей вдоль тела, судорожно сжимали рукоять длинноствольного пистолета.

Невольные зрители неприятного, неожиданного, но нельзя сказать, что редкого для всякого салуна зрелища, выстроившиеся вдоль барной стойки, пришли в движение. Мужчины, перешептываясь, подались вперед, чтобы рассмотреть, кто лежит там, на полу. В этот момент снаружи послышались чьи-то поспешные шаги, грохнула входная дверь. Когда вновь пришедший вступил в круг света, люди шарахнулись к стенам: ничего хорошего ожидать не приходилось. Визитер, высокий, плечистый, узкобедрый, чей наряд — широкополая белая шляпа, аккуратно начищенные ботинки и галстук — и физиономия — резко очерченное, узкое лицо с тонкими черными усами — поразительно контрастировали с невзыскательным и грубым обликом остальных, был всем хорошо знаком. В руке этот джентльмен держал револьвер с ручкой из слоновой кости; дуло его — пока — было направлено в потолок.

— Что тут, черт побери, происходит? — резким голосом поинтересовался вошедший, а потом его взгляд упал на человека, лежащего на полу. Глаза джентльмена расширились от изумления и хищно сверкнули.

— Гримс! — воскликнул он, поворачиваясь к прижавшимся у стойки бара людям; и в этом движении было что-то тигриное. — Джеймс Гримс, мой заместитель! Кто это сделал?

Желающих отвечать не обнаружилось.

— Кто это сделал? — повторил визитер, чуть присев; дуло пистолета выразительно покачивалось, словно головка изготовившейся к броску ядовитой кобры.

Шаркая, мужчины придвинулись еще ближе к спасительной стойке, и только один остался на месте:

— Мы не знаем, Миддлтон. Джексон пошутил, выстрелив в потолок. Мы все стояли у бара, наблюдая за ним, когда вошел Гримс и попытался арестовать его…

— Выходит, его подстрелил Джексон! — прорычал Миддлетон, и его пистолет начал было опускаться. Джексон — а это именно он пытался подняться на ноги в центре зала — вскрикнул от страха и поднял руки. Но тут вмешался человек, который заговорил первым.

— Нет, шериф, это не мог оказаться Джексон. Его пистолет был пуст, когда погас свет. Я знаю! Он всадил шесть пуль в потолок, а потом продолжал нажимать на курок, но его пистолет только бесполезно щелкал — барабан-то опустел. И Гримс спокойно подошел к нему, потому как ничего не опасался, но тут кто-то выпалил, вырубив свет, и следом, уже в темноте, грохнул еще один выстрел. А когда мы снова зажгли свет, Гримс лежал на полу, а Джексон тут ни при чем.

— Я не стрелял в него, — пробормотал Джексон. — Я всего лишь хотел пошутить. Я выпил, а теперь протрезвел. Если бы он арестовал меня, я бы не сопротивлялся. Не знаю, что случилось, когда свет пропал. Я слышал выстрелы, и Гримс потащил меня на пол, когда упал. Я не стрелял в него. Не знаю, кто это сделал.

— Ни один из нас не знает, кто выстрелил в темноте… — вступил в разговор шахтер с клочковатой рыжей бородой.

— Стреляли несколько человек, — пробормотал другой. — Я слышал звук трех или четырех револьверов.

Наступило молчание, во время которого каждый, находящийся в баре, с тревогой посмотрел на своего соседа. Постепенно люди начали расходиться к столам, оставляя пустой середину зала. Вскоре там остался только один шериф. Подозрительность и страх сковали посетителей салуна; они, словно электрические искры или шустрые блохи, скакали от человека к человеку. Каждый знал, что убийца где-то в зале, быть может, стоит рядом. Суровые бородачи, старатели и шахтеры, опасались смотреть друг другу в глаза: не дай бог, кому-то что-то не понравиться, а тогда можно и умереть без всякой причины и смысла. Единственным относительно безопасным прибежищем для глаз был шериф, поэтому через пару минут все уставились на шерифа: люди смотрели на представителя закона, словно ожидая увидеть, что он прямо сейчас упадет перед ними, пробитый пулями из того же револьвера, что уложил его заместителя.

Взгляд стальных глаз Миддлтона скользил по посетителям салуна, и ни один из них не мог долго выдержать эту безмолвную дуэль. В глазах некоторых присутствующих он читал страх, во взглядах других — зловещие насмешки, а третьи были и вовсе ему непостижимы.

— Те, кто убил Джима Гримса, находятся в этом зале, — наконец проговорил он. — Среди вас есть убийцы, — шериф произнес свое обвинение осторожно, стараясь, чтобы его взгляд ни на ком не задерживался.

— Я ожидал чего-то подобного. В наших краях стало слишком горячо для грабителей и убийц, которые терроризировали эту местность. И теперь они стрельнули в спину моему заместителю. Подозреваю, следующим вы попытаетесь прикончить меня. Но я должен сказать вам, мерзкие крысы, что готов встретиться с вами в любое время.

Он замолчал. Его тело было напряженным. Взгляд — твердым и вызывающим. Но никто не двигался. В это момент посетители салуна больше всего напоминали каменные статуи.

Потом шериф расслабился и убрал пистолет в кобуру, насмешливо скривил губы:

— Знаю я вашу породу. Вы не станете стрелять в человека, если он не повернется к вам спиной. Сорок человек были убиты в окрестностях этого лагеря в прошлом году, и ни у кого из них не было шанса себя защитить. Может быть, это убийство — своего рода ультиматум, но я в любой момент готов дать ответ. У меня скоро появится новый заместитель, и вы не поймаете его так просто, как Гримса. Я отвечу выстрелами на выстрелы. Сейчас я уеду. А вернусь со своим новым помощником — стрелком из Техаса. Задумайтесь об этом. Я встречаюсь с этим человеком в Весенней Оголане ранним утром. Я поеду один, на заре ранним утром. Если кто-то захочет устроить засаду на меня, пусть попробует! Любой сможет получить от меня достойный ответ.

Резко повернувшись и бросив презрительный взгляд на замерших людей, шериф Вапетона вышел на улицу…

В десяти милях к востоку от Вапетона горел крошечный костерок: человек, присев на корточках, жарил на нем разложенные на походной сковородке полоски оленьего мяса. Солнце только встало. Неподалеку стройный мустанг грыз сухую траву, которая тут и там пробивалась среди камней. Путешественник разбил свой лагерь поздно вечером накануне; его седло и одеяло были спрятаны неподалеку в кустах. Этот факт говорил о том, что человек привык избегать лишнего внимания. Никто из едущих по тропе Весеннего Оголана не мог видеть его. Однако теперь, при дневном свете, он, похоже, не собирался скрывать свое присутствие.

Человек этот был высок и плечист; широкая грудь и узкие бедра указывали на то, что он всю свою жизнь проводит в седле. Его непослушные черные волосы были подобраны, лицо потемнело от солнца, взгляд ярких синих глаз был цепким и внимательным. Низко на бедрах в черных поношенных кобурах висели тяжелые кольты. Эти пистолеты казались частью тела этого человека, и он относился к ним как к своим рукам или глазам.

Казалось, путешественник полностью увлечен приготовлением завтрака: он безмятежно жарил мясо и присматривал за кофе, ожидая, пока тот закипит в потертом старом котелке, но взгляды, которые он то и дело бросал на восток, туда, где тропа пересекала широкую долину, а потом вновь исчезала среди зарослей на склонах холмов, заставляли предполагать — оттуда скоро кто-то появится. На запад дорога постепенно поднималась и быстро исчезала среди деревьев и кустов, которые разрослись в нескольких ярдах от полянки. Но человек с кольтами на бедрах смотрел исключительно на восток.

И вот, когда там, на востоке, среди кустов показался всадник, путешественник снял с огня и отставил в сторону сковородку с полосками оленины и взял длинное ружье «Шарпс» 50 калибра. Он прищурился, пытаясь разглядеть визитера, но подниматься на ноги не стал, а лишь немного поменял позу, надежно утвердившись на одном колене и упокоив ружье на локте руки, так что дуло было направлено вверх.

Когда же всадник приблизился настолько, что его черты стали различимы, выражение лица человека у костра нисколько не изменилось, разве что глаза чуть расширились; движение это было едва заметным и непроизвольным. Подъехавший визитер дружелюбно усмехнулся и начал разговор:

— Это мясо пахнет великолепно.

— Слезайте с лошади и помогите мне с ним расправиться, — тут же предложил сидящий у костра. — Есть и кофе, если не побрезгуете пить со мной из одного котелка.

Человек у костра отложил в сторону ружье, а гость, светловолосый парень, спрыгнул с лошади, закинул поводья на седло, вытащил свернутое одеяло и потертую металлическую чашку. Держа её в правой руке, он подошел к костру походкой человека, родившегося в седле.

— Я еще не завтракал, — признался светловолосый. — Я приехал сюда с утра пораньше, чтобы встретится с одним человеком. И было принял вас за него, пока лица не разглядел. Я удивлен, — откровенно добавил он. Гость сел напротив «хозяина» костра, который передал ему сковородку и кофейник. Причем действовал он только левой рукой. Его правая висела, едва касаясь бедра.

— Глантон, — тихо представился он. — Билли Глантон. Техас. Гваделупа. Сначала перегонял стада в Хейс, потом направился на запад на поиски золота. Оказался в старательском аду! Теперь ищу работу, вот договорился тут о встрече, один местный сказал, что готов нанять меня за хорошие деньги… Как я правильно понимаю, вы тоже техасец?

Последнее предложение было скорее утверждением, чем вопросом.

— Точно, — проворчал «хозяин костра». — Зовут меня О’Доннел. Я с реки Пекос.

Его слова, как и рассказ Глантона… были весьма неопределенными. И Пекос, и Гваделупа занимали весьма значительные территории. Но Глантон усмехнулся по-детски и протянул руку.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Я рад встретить земляка в этой дыре!

Они крепко пожали друг другу руки — коричневые, жилистые руки, которые никогда не носили перчаток. И рукопожатие оказалось крепким.

После этого О’Доннел, казалось, расслабился. Когда он наливал себе вторую кружку, то держал её одной рукой, а котелок — другой, вместо того чтобы, как это принято в опасной ситуации, поставить посудину рядом с собой на землю и орудовать только одной рукой.

— Я был в Калифорнии, — без приглашения и расспросов начал рассказывать он. — С месяц бродил по эту сторону гор. Последние несколько недель был в Вапетоне, но искать золото — это не мой стиль. Я — вакуэро. Может… попытаюсь еще чем-то заняться. Решил вернуться назад в Техас.

— Почему не хотите податься в Канзас? — спросил Глантон. — В Техасе народа полным-полно, гоняют скот по дорогам. Только подумайте, целый год вакуэро водят стада в Вайоминг и Монтану.

— Может, меня это и заинтересует.

О’Доннел насторожился и резко опустил кофейную кружку — он держал её левой рукой, а правая лежала на бедре, едва не касаясь рукояти большого черного револьвера. — но через мгновение, сообразив, о чем говорил Глантон, снова расслабился. Угрожающее его движение было практически инстинктивным: как и всякий искатель приключений, правую руку он держал наготове у пистолета совершенно бессознательно.

— Это большая страна, — объявил Глантон, опустив голову, чтобы собеседник не заметил блеск его глаз. — Великолепное место для рейнджеров. Города теперь расцветают везде, где только прокладывают железную дорогу.

— Все готовы платить за техасскую говядину. Говорят, о «королях коров»! Хотел бы я, чтобы этот бум начался, когда я был там! Тогда я, наверное, разбогател бы! — и он с грустью усмехнулся. — Когда я был там, они стоили по шесть десятицентовиков за голову, — прибавил светловолосый, словно желая показать, что отлично знает о делах в тех краях. — А теперь цена порой и за двадцать долларов переваливает.

Он поставил пустую кружку на землю возле правого бедра собеседника. Его речь спокойно лилась… но в какой-то момент его рука метнулась от жестяной чашки к тяжелому пистолету в кобуре.

Два выстрела слились в один звук.

И светловолосый упал. Дымящийся револьвер выпал из его руки, и огромное пятно малинового цвета расплылось у него на рубашке; на губах застыла ироничная улыбка, а взгляд широко раскрытых глаз застыл на кольте в правой руке О’Доннела.

— Коркоран! — пробормотал он. — Я думал, я тебя обдурил… я думал…

Он усмехнулся, пуская кровавые пузыри, цинично усмехнулся, а потом умер.

Человек, которого на самом деле звали Коркораном, поднялся и некоторое время безмолвно рассматривал того, кого он только что убил. У него самого на боку в рубашке была дыра — пуля скользнула по ребру, всего лишь опалив кожу. Пуля светловолосого едва не достигла цели. Она прошла близко, очень близко…

Перезарядив барабан своего кольта, Коркоран отправился было к лошади убитого, которая мирно паслась в десятке шагов на дорожке. Однако стоило ему сделать первый шаг, как откуда-то донесся подозрительный звук. Кольт молниеносно оказался в руке стрелка.

Он нахмурился, разглядывая человека, который появился перед ним словно из пустоты: высокий, худощавый, одетый с элегантностью приграничного жителя.

— Не стреляй, — невозмутимо сказал незнакомец. — Я — Джон Миддлтон, шериф Ущелья Вапетон.

Несмотря на предупреждение, стрелок не расслабился.

— Это личное дело, — начал он.

— Я догадался. В любом случае это не мое дело. Когда я въехал в эту расселину, следуя по тропе, я увидел двоих беседующих мужчин. Я не хотел терять ни единого шанса выполнить то, зачем сюда приехал, поэтому спешился неподалеку и подошел пешком. Наблюдая за происходящим из-за тех кустов, я видел, что тут произошло. Он первым потянулся за пистолетом. Но вы оказались быстрее. Выстрелили первым. Хотя он обманул меня. Я не ожидал от него такой выходки.

— Он думал, что и я ничего такого не ожидаю, — пояснил Коркоран. — Это обычная тактика Билли Глантона. Он всегда старался получить какое-нибудь преимущество, прежде чем вытаскивать пистолет… Он узнал меня, как только увидел. И понял, что я его тоже узнал. Но он думал, что сумеет разыграть все так, будто он меня не узнал. Я ему подыграл. У него мог быть шанс, потому что он решил, что первым я в него не выстрелю. Наконец, он уверился, что полностью усыпил мое внимание и потянулся за пистолетом. Я бы оказался последним дураком, если бы не воспользовался его ошибкой.

Миддлтон с интересом посмотрел на Коркорана. Он знал стрелков и того, и другого рода. Одни были такие, как Глантон: крайне циничные, но достаточно смелые люди, когда мужество необходимо. Однако они всегда старались получить какое-нибудь преимущество, с помощью предательства или обмана, если это возможно. Коркоран был совершенно иным. Он был прямым от природы — слишком гордым, чтобы прибегать к хитрости, старался сражаться в открытом бою, полагаясь на свою скорость и меткость. К тому же Корокан был готов к любым трюкам Глантона.

Теперь Миддлтон перевел взгляд на Глантона. После смерти светлые волосы и детские черты лица придавали убитому еще более юный вид. Но Миддлтон знал, что раньше под этой маской скрывался безжалостный и опытный стрелок, матерый волк, а не невинная овечка.

— Плохой человек, — пробормотал он, глядя на насечки на рукояти кольта Глантона.

— Был очень плохим, — согласился Коркоран. — Мои родичи и его враждовали там, в Техасе. Когда он вернулся в Канзас, то убил моего дядю. Я приехал в Канзас, чтобы рассчитаться, а он вернулся в Техас, а потом я встретил людей, которые сказали, что видели его в этих краях. И я поехал в Вапетон, а потом решил направиться ему наперерез, переночевал тут, поджидая его. Мы высматривали друг друга несколько лет. Но он знал, как я выгляжу, а я не знал о нем ничего. Поэтому я был в невыгодном положении… А вы тот самый человек, что назначил ему тут встречу?

— Мне нужен заместитель — стрелок. Я слышал об одном техасце — о нем, — шериф показал взглядом на тело Глантона, — и послал ему весточку.

Миддлтон оценивающе посмотрел на Коркорана: крепкая фигура, хорошая реакция, пистолеты на бедрах.

— Ты носишь две железки, — заметил шериф. — Я видел, что ты можешь делать правой рукой. А как насчет левой? Я знавал людей, которые носили два кольта и с легкостью пользовались обеими руками.

— Ну?

— Ну, — улыбнулся шериф. — Думаю, ты мог бы показать, что умеешь делать левой рукой?

— Почему вы считаете, что я должен убедить вас, что с легкостью стреляю с обеих рук? — холодно поинтересовался Коркоран.

Казалось, Миддлтону понравилось это замечание.

— А хвастун захотел бы заставить меня поверить, что он может. Вы и в самом деле ничего не должны мне доказывать. Я уже видел достаточно, чтобы увериться, что вы — тот человек, который мне нужен. Коркоран, я приехал сюда, чтобы предложить Глантону стать моим заместителем, но сделаю вам то же предложение. Что до ваших дел в Техасе или Калифорнии — они не имеют для меня никакого значения. Я знаю вашу породу людей, и знаю, что вы будете честны, даже если ваш противник задумает недоброе… В Вапетоне складывается ситуация, с которой я не смогу справиться один с теми силами, что у меня есть… Последний год город и поселения вверх и вниз по ущелью терроризируют бандиты, которых я называю «стервятниками»… Это название точно характеризует их. Жизнь и имущество любого человека, любого золотоискателя в опасности. Сорок или пятьдесят человек были убиты, сотни ограблены. Никто с деньгами или золотом не может проехать через нашу местность. Многие погибли, пытаясь защитить караваны, так что теперь компания имеет проблемы с наймом охраны… Никто не знает, кто предводитель этой банды. Есть ряд бандитов, которых мы подозреваем в связях со стервятниками, но у нас нет никаких доказательств, чтобы посадить их под замок. Никто не смеет давать показания против кого-то из них. Если человек даже признает кого-то из тех, кто его грабил, он ничего не говорит — не смеет раскрыть рот. Я не могу никого заставить опознать преступников. Хотя я знаю, что грабители и убийцы ходят по улицам и трутся со мною локтями в барах. Это сводит меня с ума! И ещё… Я не могу винить бедолаг, которые молчат. Любой, кто осмелился бы свидетельствовать против одно из стервятников, был бы тут же убит!.. Некоторые горожане винят меня, но я не могу никого защитить — ни работников, ни золотоискателей. Все эти люди такие жадные, золотая пыль затмила им разум. Мои помощники храбрые ребята, но они не могут быть везде. К тому же среди них нет настоящих стрелков. Если кого-то арестовать, то тут же найдется с десяток горняков, которые скажут за него слово… Только вчера они хладнокровно убили одного из моих заместителей, Джима Гримса… Тогда я послал за Билли Глантоном… Я услышал, что он более чем просто искусен в стрельбе, а мне нужен такой человек. Мне нужен стрелок, который сможет поражать врагов, словно молния, и знает все приемы охоты на людей. Я могу, конечно, арестовать преступника, но иногда от этого мало проку. Дикий Билл Хикок был прав: нужно убивать плохих парней, а в тюрьму сажать только за мелкие преступления.

Техасец нахмурился при упоминании Хикока, которого не любили ни ковбои, ни стрелки, но кивнул, потому что был согласен с методами Дикого Билла. Тот факт, что согласно классификации Хикока, сам он попадал в категорию тех, кого следовало уничтожать, его нисколько не смущало.

— Вы лучше этого Глантона, — продолжал Миддлон. — Доказательство этому то, что Глантон лежит мертвый, а вы — живой. Поэтому я хочу предложить вам, то есть, тебе то же, что хотел предложить ему. — А потом он назвал зарплату, много больше, чем получали маршалы восточных городов. Однако чего-чего, а золота в Вапетоне было много. — И еще ежемесячный бонус, — добавил шериф. — Когда я хочу нанять стрелка, я готов заплатить за это, потому что торговцы и рудокопы ждут от меня защиты.

Коркоран на мгновение задумался.

— Только не просите меня отправиться в Канзас, — подвел он итог своим размышлениям. — После всех этих разборок в Техасе у меня не осталось кровников. Так что, наверное, стоит взглянуть на ваш Вапетон. Я принимаю ваше предложение.

— Хорошо! — объявил Миддлтон. Они обменялись рукопожатием, и шериф не без удовлетворения заметил, что правая рука Коркорана гораздо темнее левой. На этой руке перчатки не было уже многие годы.

— Тогда в дорогу, но сначала нам нужно избавиться от тела.

— Я заберу его пистолет и лошадь, и отправлю их его родственникам в Техас, — проговорил Коркоран.

— А тело?

— Грифы о нем позаботятся.

— Нет! — запротестовал Миддлтон. — Давай-ка лучше, как минимум, завалим его кустами и обломками.

Коркоран только пожал плечами. И отнюдь не мстительность порождала его черствость: ненависть к светловолосому стрелку не распространялось на валявшееся на земле бездыханное тело. Просто стрелок считал подобные похороны бессмысленной тратой времени. Он искренне, сильнее, чем это свойственно, скажем, индейцам или испанцам, желал всех видов погибели живому Глантону, но к мертвому телу не испытывал никаких чувств; он был просто равнодушен. Коркоран не ждал, что, случись с ним последняя в жизни неприятность, кто-то станет хоронить его труп, а не бросит его просто валяться на земле, и мысль о том, что грифы станут рвать его мертвое тело на куски, ничуть не волновала стрелка. По сути своей он был скорее язычником, чем добрым христианином. Для него тело человека после смерти было всего лишь тушей, которая гниет и уходит в почву, которая его породила.

Без лишних слов он помог Миддлтону перетащить тело в лощинку между кустами, принял участие в строительстве пирамиды из камней, а потом терпеливо ждал, пока шериф соорудит крест из сломанных веток. Наконец, Миддлтон воткнул свое творение в импровизированную гробницу и отправился за лошадью.

И вот уже по дороге на Вапетон застучали копыта; Коркоран вел в поводу жеребца Глантона. На луке пустого седла висел пояс с пистолетом мертвеца, на костяной рукоятке которого было одиннадцать зарубок, каждая из которых означала человеческую жизнь.

Глава 2. Золотая лихорадка

Шахтерский, а вернее, старательский городок Ущелье Вапетон раскинулся в широком каньоне между отвесных скал на крутых склонах: хижины, салуны и танцевальные залы раскинулись на южной стороне, а жилые дома выстроились по берегам речки Вапетон-Крик, что проложила себе путь по дну ущелья. Хижины и палатки тянулись на полторы мили в обе стороны от центра городка. Мужчины мыли золото во впадавшем в речку ручье и в его притоках, которые, извиваясь, протянулись в каньон по глубоким оврагам. И на многих таких притоках тоже стояли дома и палатки. Поэтому городок походил на огромного осьминога, раскинувшего свои щупальца во все стороны.

Все строения были или из бревен, или из неструганых досок, которые везли сюда через горы. Убогие и грязные или цветасто-элегантные, они стояли бок о бок. Чтобы жить тут, нужно было обладать определенным мужеством. Но чего уж, без сомнения, тут было в избытке, так это жизненных сил. Калейдоскоп цветов, постоянное движение — город рос и набирал силу. Здесь не было места сантиментам, и сложно было провести грань между черным и белым. Жизнь раскрасила все грубыми мазками. Люди, что приезжали сюда со всех концов Нового Света, без труда избавлялись от налета культуры, забывали о деликатности, о манерах поведения. Новая империя строилась на мускулах и выносливости. А люди грезили о великом. И хотя, по большей части, их ждали ужасные разочарования, ни одна мечта не казалась тут слишком безумной, и ни одно предприятие не выглядело слишком фантастическим, чтобы не оказаться реализованным.

Страсти в Вапетоне буквально кипели и клубились. Сапоги топали по дощатым мостовым, поднимая тучи пыли. Гремели голоса, тут и там то и дело вспыхивали драки. Пронзительные вопли смешивались со стуком костей и золотых самородков на игорных столах, а всплески веселья дополняли громкие ссоры в барах, где здоровенные парни полоскали запыленные за день глотки крепким алкоголем.

День прибытия Коркорана в Вапетон для его постоянных обитателей ничем не отличался от череды других, прошлых или будущих дней. Однако следующий за шерифом стрелок ясно ощущал разлитую в воздухе и буквально пропитавшую его угрозу: чувства и интуиция техасца развились благодаря той жизни, которую он вел, и перешли на уровень инстинктов — утратив выработанную за долгие года аномальную бдительность, он очень скоро превратился бы в корм для грифов. Поэтому Коркоран всегда был начеку и побеждал, действуя быстро и решительно. Прокладывая себе путь через караван груженых мулов, скрипучих фургонов и роящихся вокруг них людей, которые запрудили бессистемно проложенные улицы, техасец чувствовал на себе недружелюбный интерес множества самых разных людей. Разговоры замолкали, когда шериф и его спутник подъезжали поближе, а потом возобновлялись, но тема их явно была уже другой. Спину Коркорана буравили оценивающие взгляды, а тот, казалось, так и не мог понять, что эти люди высматривают.

Наконец Миддлтон пробормотал:

— Они знают, что я должен привезти с собой стрелка. Некоторые из этих парней — стервятники, хотя я и не могу этого доказать. Смотри внимательно.

Коркоран решил, что это замечание не заслуживает ответа.

Когда шериф и его новый заместитель добрались до игорного зала «Король бриллиантов», очередная группа парней, столпившихся в дверях этого весьма сомнительного заведения, уставилась на них с некоторым вызовом. Один поднял руку, приветствуя шерифа.

— Туз Брент — величайший из игроков в ущелье, — пробормотал Миддлтон, вернув салют. Коркоран мельком взглянул на стройного, элегантного мужчину в костюме из черного сукна: острое лисье личико, пронизывающий взгляд черных глаз — дамский любимец, неприятный, но не слишком опасный тип.

Больше комментариев от шерифа не последовало. Дальше они ехали молча. Они пересекли город — грозди магазинов и салунов, и, наконец, остановились возле очень выигрышно расположенной хижины. Между ней и городом ручей делал широкую петлю, уходя к южной стене каньона, облепленной домишками и палатками разного вида и размера. Здесь же места было мало: строеньице задней стенкой прижималось к утесу, с одной стороны был загон для скота, с другой — роща. За деревьями виднелась узкая расселина, сухая и потому никем не занятая.

— Это — мой дом, — объяснил Миддлтон. — Та лачуга… — он показал на оставшуюся позади в нескольких сотнях ярдов хижину, — мой офис. Там две комнаты, но мне нужна только одна, та, что выходит на дорогу. Можешь расположиться в другой. Коня поставь в загон, если хочешь. Так делают другие мои помощники. Не так плохо всегда иметь лошадей под рукой.

Коркоран спешился и, не привлекая чужого внимания, тщательно — насколько позволяло расстояние — осмотрел свое будущее пристанище. Домик стоял неподалеку от рощи и в сотне футов от поднимающейся ступенями стене ущелья. Не слишком хорошо, но приемлемо.

Возле жилища шерифа топталось четверо вооруженных людей. Одного Миддлтон представил Коркорану как полковника Хопкинса, выходца из Теннесси. Он был высоким, дородным мужчиной с седыми усами и козлиной бородкой, одетым столь же презентабельно, как и сам Миддлтон.

— Полковник Хопкинс владеет шахтой Элинор А. Клаим совместно с Диком Бисли, — пояснил Миддлтон. — К тому же он один из самых удачливых торговцев в ущелье.

— Я здесь сижу, словно в осаде, и не могу вывезти свои деньги из города, — заметил полковник. — Трижды мы с партнером теряли большие партии золота. Однажды мы послали груз, спрятав его в фургонах, где, как предполагалось, находились припасы для шахтеров в ущелье Тетон. После этого погонщики из Вапетона собирались повернуть на восток, двигаясь через горы. Только вот стервятники каким-то образом узнали о нашем плане. Они остановили фургоны в пятнадцати милях от Вапетона, ограбили их и перебили охранников и погонщиков.

— Проклятый город переполнен их шпионами, — пробормотал Миддлтон.

— Конечно. Никто не знает, кому тут можно верить, а кому — нет. На улице шептали, что мои люди были убиты и ограблены совсем не там, где были обнаружены их тела. Мы знаем, что стервятники все знали о наших планах, поэтому они выехали из Вапетона, совершили преступление, а потом спокойненько вернулись назад в город с золотой пылью. Но мы так ничего и не сделали. Мы не смогли что-либо доказать или кого-то уличить.

Потом Миддлтон представил Коркорану оставшихся троих — это оказались его помощники: Билл Мак Наб, Ричардсон и Старк. Мак Наб был таким же высоким, как Коркоран, но более крепко сложен, волосат и мускулист; его налитые кровью глаза выдавали яростную неконтролируемую натуру. Ричардсон, стройный, сухощавый, с холодным, немигающим взглядом, производил неприятное впечатление. И Коркоран решил, что он самый опасный из троицы. Старк был дородным, бородатым, ничем не отличающимся от сотен старателей, замеченных техасцем на улицах Вапетона. Коркоран нашел этих людей несовместимыми и непригодными для слаженной работы; естественно, они были беспомощны против стервятников.

Миддлтон словно прочитав его мысли, сказал:

— Это люди не боятся самого дьявола и могут вытащить пистолет чуть быстрее любого бандита. Но этого недостаточно, чтобы победить тут, в Вапетоне. Если бы дело дошло до открытого боя, то все было бы по-другому. Тогда мне не потребовалась бы дополнительная помощь. Но я как слепой, работаю в темноте и не знаю, кому можно, а кому нельзя доверять. Я не рискую обращаться к человеку, если не уверен, что ему можно доверять, но кто тут в чем-то может быть уверен, тем более что город полон шпионов стервятников. Однако мы не знаем, кто они… Мы не знаем, кто предводитель стервятников.

Хопкинс упрямо выпятил подбородок:

— Кое-кого мы знаем! Я все еще считаю, что этот игрок Туз Брент из банды. Ведь другие игроки были убиты и ограблены, а этого Бренда никогда не грабили. А что стало со всем тем золотым песком, что он выиграл? Ведь он обобрал сотни честных старателей! У него должно быть несколько тысяч долларов, песок и самородки. Что он делает со всеми этими богатствами? До сих пор ни цента не вернулось в оборот, а значит… Я считаю, что он переправляет их по ту сторону гор. А если он делает то, чего никто другой сделать не может, значит, без всякого сомнения, он один из стервятников.

— Может, он прячет их, как вы и другие торговцы, — предположил Миддлтон. — Не знаю. Брент достаточно умен, чтобы быть главой стервятников. Но он очень осторожен. Мне не удалось разузнать о нем что-то полезное.

— Да тебе вообще по плечу только всякая шушера из притонов: шлюхи, пьяницы и воришки, — прямо сказал полковник Хопкинс, с иронией приподняв свою шляпу. — Не обижайся, Джон. Мы помним, что ты был против отправки каравана, мы тебя не виним. Но, похоже, мы должны что-то сделать ради всего Вапетона.

Миддлтон опустил голову.

— Мы, — пробормотал он. — Это означает: члены группы добровольцев, охраняющих общественный подарок, или небольшая компания мужчин, которые уговаривают всех остальных быть бдительными. В первую очередь такая организация сама по себе вне закона, что будет играть только на руку беззаконному элементу. Так вот как нам сделать так, чтобы никто из преступников не стал добровольцем и не стал бы использовать свое положение в иных целях?

— Что за дурацкая идея?! — с горячностью фыркнул Мак Наб. — Полковник Хопкинс и его друзья — горячие парни. Они ждут от нас слишком много. А мы, черт побери, обычные люди. Мы делаем все, что можем, но мы не стрелки, как новый заместитель шерифа.

Коркорану вся эта речь не понравилась. Ричардсон выглядел настоящим рейнджером, а у техасца на этот счет был обширный опыт. Миддлтон сдвинул назад свою шляпу:

— Можете расходиться, мальчики. А я пока проведу экскурсию Коркорану, потом приведу его под присягу, выдам значок, представлю предводителям в лагере старателей… Не хочу, чтобы случилась какая-нибудь ошибка, не собираюсь оставить стервятникам ни малейшего шанса… — шериф чуть понизил голос: — Я поставил тебя в сложное положение, Коркоран. Я хвастался тем, что приведу настоящего бойца, но… уверен, ты сможешь постоять за себя…

Куча разнообразного народа провожала взглядами шерифа и его нового помощника, неторопливо шагавших по извилистым улочкам Вапетона вдоль многочисленных баров, салунов и игорных залов. Все занимались своими делами: игроки ловко обманывали бестолковых старателей, бармены подносили им спиртное, а торговцы богатели, продавая всем категориям населения товары по неслыханным ценам. Заработная плата за день труда соответствовала стоимости продуктов, потому что здесь правили бал не реальные доходы, а видения укутанных золотым туманом расселин, заваленных самородками. Некоторые из этих снов наяву не были разочарованием: миллионы долларов в золотом песке скользили вверх и вниз по ущелью. Но порой заветный мешочек, висящий на шее трудяги-мечтателя, становился причиной его кровавой смерти. Невидимые, неведомые волки в человеческом обличии скользили среди массы старателей и били наверняка из переплетения теней.

От салона к салуну, от бара к танцполу, где усталые девушки в безвкусных нарядах позволяли тискать себя мужикам ради того только, чтобы те опустили мешочки с золотым песком им за вырез платья, Миддлетон вел Коркорана, говоря быстро и непрерывно. Он показывал людей в толпе, называл их имена и рассказывал об их положении в обществе. Кое с кем из верхушки города-лагеря техасцу пришлось познакомиться лично.

Местные с любопытством смотрели вслед Коркорану. Еще далеко было до тех дней, когда северные отроги этих гор затопит техасский крупный рогатый скот, который пригонят веселые парни из Техаса. Пока же уроженцев юга Нового Света плохо знали в этих краях; даже в лагеря старателей северо-запада они забредали не часто, хотя во времена калифорнийской золотой лихорадки именно харизматичные и буйные техасцы застолбили самые привлекательные участки земли. А потом другие тощие и задиристые сыны Юга погнали скот через города Канзаса. Словом, в Вапетоне многие слышали про бойцов, выросших под сенью дубовых рощиц на просторах раскаленных равнин, где традиции старого Юга смешались с обычаями Дикого Запада, и их неукротимый нрав, но сталкиваться с выходцами из Техаса доводилось немногим.

Вот оттуда и пришел этот тощий, словно пустынный волк, парень, отбившийся от своей южной стаи. Некоторые горожане смотрели на него с откровенной враждебностью, но большинству не было до чужака никакого дела: в худшем случае они готовы были стать свидетелями драмы, которую считали неизбежной.

— Ты в первую очередь должен настроиться на борьбу со стервятниками, — пояснял Миддлтон, обращаясь к Коркорану. — Но это не означает, что тебе не нужно обращать внимание на мелкие правонарушения. Множество жуликов, воришек и сутенеров так приободрилось, наслушавшись историй о подвигах больших разбойников, что решили: им тоже все дозволено. Если увидишь человека, открывшего стрельбу в салуне, отбери у него пистолет и тащи засранца в тюрьму, чтобы он протрезвел. Тюрьма вон там, видишь, на другом конце города. Не позволяй парням драться на улице или салунах.

— Я понял, — объявил Коркоран, хотя он не видел вреда в том, что забияки могут пострелять в салуне или устроить драку в общественном месте. В Техасе стрелки обычно не промахивались… Но он готов был следовать инструкциям.

— Но это только для разной мелкой рыбешки. А что делать с по-настоящему плохими ребятами, ты, думаю, догадываешься, — ухмыльнулся напоследок шериф. — Настоящих убийц мы в суд не тащим, потому как там они так или иначе оправдаются. Да еще и посмеются над законом при помощи своих друзей.

Глава 3. Ловушка стрелка

Ночь спустилась на безумноревущее Ущелье Вапетон. Свет выплескивался на пыльные улицы из открытых дверей салунов и дешевых баров, а вылетавший волнами из этих и иных отверстий шум мог сразить незадачливого прохожего, как хороший нокаут.

Коркоран двигался по улице ровной, легкой походкой. Казалось, он смотрел прямо перед собой, но явно не упускал ничего, что творилось слева и справа от него. Проходя мимо очередного здания, он всякий раз внимательно вслушивался в звуки, доносившиеся из открытых дверей, и прикидывал, что происходит внутри: веселье или ссора, точно оценивая масштабы происходящего и интенсивность эмоций. Настоящим рейнджером был вовсе не тот, у кого точнее, чем у среднестатистического гражданина, глаз или быстрее реакция, а тот, кого можно было бы назвать практикующим военным психологом, знатоком противостояний и природы человеческой, того, чья жизнь зависела от верности его выводов.

Одно из безобидных, на первый взгляд, заведений, а именно танцевальный зал «Золотая подвязка», дало Коркорану шанс проверить себя в качестве защитника правопорядка.

Его внимание привлекли доносившиеся из недр помещения пронзительные женские крики, перемежающиеся грубым ревом подвыпивших парней. Через мгновение Коркоран шагнул в двери заведения и, толкаясь локтями, стал прокладывать себе дорогу через толпу, собравшуюся в центре комнаты. Мужчины один за другим с проклятиями поворачивались в его сторону, но, признав в незваном госте нового помощника шерифа, отступали.

Наконец Коркоран вырвался на открытое пространство и увидел, что в кругу зрителей, словно на гладиаторской арене, схватились две женщины. Одна, высокая и, несмотря на чудовищные гримасы, несомненно симпатичная блондинка, лежа на бильярдном столе, визжала, кусалась и царапалась, отбиваясь от наскакивавшей на нее мексиканки. Толпа, завывая, ревела над ними:

— Давай, сделай её, Глория!

— Наподдай ей!

— Черт возьми, Кончита, кусани её хорошенько!

Девушка с коричневой кожей вняла последнему совету и последовала ему с таким усердием, что ее противница, Глория, отдернула запястье, с которого капала кровь. В плену истерического исступления, которое порой охватывает женщин в подобные моменты, она схватила бильярдный шар, зажала его в кулаке и замахнулась, чтобы со всех сил треснуть им по голове своей вопящей противницы.

Однако Коркоран ловко поймал блондинку за поднятое запястье и одним движением отобрал шар из слоновой кости, вывернув его из её пальцев. В тот же миг девушка, словно подброшенная невидимой пружиной, крутанулась к стрелку. В этот миг она напоминала тигрицу — её желтые волосы в беспорядке рассыпались по плечам, глаза сверкали. Она потянулась пальцами к лицу техасца, а какой-то пьяный закричал:

— Выцарапай ему глаза, Глория!

Коркоран даже не пытался защититься, хотя её пальцы дергались возле его бледного и совершенно спокойного лица. Стрелок с откровенным восхищением рассматривал искаженную гневом симпатичную мордашку. Девушка опустила руки, но пустила в бой другое традиционное женское оружие — язык.

— Ты новый помощник Миддлтона! Не просила тебя вмешиваться! А где Мак Наб и остальные? Пьянствуют в каком-нибудь гадюшнике? Вот так-то вы ловите убийц? Ваши законы все похожи… Лучше издеваться над девушками, чем ловить преступников!

Коркоран шагнул мимо неё и подхватил мексиканку, у которой началась настоящая истерика. Кончита выглядела скорее испуганной, чем сильно раненной. Высвободившись, она с рыданиями ярости и унижения убежала, прижимая к телу обрывки платья, которое в яростной атаке разорвала на клочки её противница.

Тогда Коркоран снова взглянул на Глорию, которая стояла то сжимая кулаки так, что костяшки пальцев белели, то разжимая их. Казалось, она все еще бурлит от гнева из-за того, что стрелок вмешался. Собравшаяся вокруг толпа молчала, никто больше не смеялся, но все, казалось, затаили дыхание, ожидая, что произойдет дальше. Собравшиеся понимали: Коркоран — опасный человек, но они не знали, что такие, как он, обычно придерживаются определенного кодекса поведения, согласно которому ни Глории, ни любой другой женщине ничего не грозило, даже если бы она и совершила действительно серьезное преступление.

— Почему бы тебе не вызвать Мак Наба? — усмехнулась девушка. — Судя по тому, как работают помощники Миддлтона, нужно будет вызвать еще трех из вашей команды, чтобы отправить меня в каталажку!

— А кто-то говорил что-то о тюрьме? — Взгляд Коркорана пробежался по её рубиновым щекам, алым полным губам, которые являли яркий контраст с её белоснежными плечами. Глория тряхнула гривой желтых волос, словно необъезженный жеребенок.

— Так ты не арестуешь меня? — она, казалось, вздрогнула в замешательстве от этого неожиданного заявления.

— Нет. Я всего лишь сдержал тебя, чтобы не прикончила ту девушку. Если бы ты выбила ей мозги с помощью этого шара из слоновой кости, я вынужден был бы тебя арестовать.

— Она оболгала меня! — Глаза Глории все еще сверкали, а грудь высоко поднималась.

— Это не повод устраивать представление, — отрезал техасец. — Если дамы хотят подраться, то пусть делают это не на публике.

Высказавшись, Коркоран отвернулся. Резко выдохнув, он, казалось, одним взглядом разогнал толпу. Напряжение, повисшее в воздухе, разом развеялось, словно дым, а большая часть зрителей радостно устремилась к бару. Инцидент был забыт, затерявшись среди множества подобных. Вновь смешиваясь с пронзительным женским смехом… зазвучали веселые мужские голоса, а стаканы зазвенели у стойки.

Глория заколебалась, пытаясь поправить разорванное платье на животе и краем глаза наблюдая за Коркораном, который отправился было к выходу. Девушка двинулась следом, но, когда она коснулась руки техасца, тот резко обернулся, как кот, и в руке его блеснул пистолет. И Глория отпрянула, увидев, как блеснули его глаза, угрожающе, хищно, как у пантеры, изготовившейся к прыжку. Мгновение — и все исчезло: стрелок оценил ситуацию и признал ее безопасной.

— Она лгала обо мне, — повторила Глория, словно собираясь именно этим оправдать свое поведение. — Она драная кошка.

Коркоран оглядел девушку с ног до головы, словно он не слышал её. Его взгляд обжег её, словно настоящее пламя.

Глория замялась в замешательстве. Прямые откровенные взгляды были ей не в новинку, но с такой почти детской простотой, как у техасца, она никогда не сталкивалась. Он обратился к ней так, словно вовсе не слышал того, что она только что проговорила.

— Позвольте, я куплю вам выпить. Где мы сможем присесть?

— Нет. Сначала мне нужно пойти переодеться… И еще, хочу сказать тебе спасибо за то, что удержал меня от убийства Кончиты. Она шлюха, но я не хочу, чтобы у меня на руках была её кровь.

— Все в порядке.

Глория внезапно обнаружила, что ей трудно разговаривать с этим новым помощником шерифа, и не могла понять, почему ей хочется продолжить этот разговор.

— Мак Наб как-то арестовал меня, — брякнула она невпопад, а глаза её расширились, словно девушка вспомнила о несправедливости. — Он сказал какую-то гадость, и я ему залепила пощечину. Он собирался отправить меня в тюрьму за сопротивление представителю закона! Миддлтон приказал ему меня отпустить.

— Мак Наб — дурак, — медленно проговорил Коркоран.

— Именно. У него неприятный нрав, и он… Что это?

На улице раздались беспорядочные выстрелы. А потом кто-то радостно закричал.

— Какой-то придурок палит в салуне, — пробормотала девушка и наградила своего компаньона странным взглядом, словно пьяная пальба в воздух была чем-то необычным для этого дикого шахтерского лагеря.

— Миддлтон сказал, что это нарушение закона, — проворчал Коркоран, отворачиваясь.

— Подождите! — неожиданно воскликнула она, попытавшись схватить стрелка за руку. Но тот уже выскользнул на улицу, а Глории пришлось остановиться: на плечо её легла чья-то рука. Повернувшись, она побледнела, увидев точеное лицо Туза Брента. Игрок почти бережно удерживал девушку на месте, но в этом жесте чувствовалась уверенность и угроза. Вздрогнув, Глория замерла, словно окаменела, а Коркоран, не подозревавший, какая драма разворачивается у него за спиной, исчез на улице и растворился среди ночных теней.

Шум шел из салуна «Вождь черноногих», расположенного чуть дальше по улице на той же стороне, что и «Золотая подвязка». Несколько широких шагов, и Коркоран оказался у дверей этого заведения. Но он не стал спешить. Он остановился и обвел ледяным взглядом зал. В центре салуна, расставив для надежности ноги и покачиваясь, стоял и палил в потолок в опасной близости от большой укрепленной на крюке масляной лампы пьяный мужчина в грязной одежде. В салуне, а точнее прямо у барной стойки, было полным полно бородатых, небрежно одетых посетителей, так что невозможно было сказать, кто тут собрался: бандиты или честные старатели.

Войдя, Коркоран вроде бы вовсе не обратил внимания на стрелявшего, хотя направился прямо к нему. Со стороны могло показаться, что техасец вообще никого и ничего не замечает. На самом деле, краешком глаза внимательно он наблюдал за людьми у барной стойки. Двинувшись от двери через зал, он постарался выглядеть как человек, который собирается найти себе местечко и отдохнуть, а не как стрелок, готовый пристрелить любого нарушителя закона. Он увидел, как руки троих, из тех что застыли у стойки, потянулись к пистолетам.

И тогда Коркоран, полностью игнорируя происходившее у барной стойки, шагнул к человеку в центре комнаты, а его пистолет, словно обретя собственную жизнь, сам прыгнул ему в руку, нацелившись на лампу под потолком. Это движение техасца было молниеносным. А потом он резко развернулся. Он еще не закончил движения, а его пистолет уже выпалил.

Человек, который устроился ровно посредине стойки, умер с пистолетом, направленным в потолок, так ни разу и не выстрелив. Другой застыл, широко открыв рот. Его револьвер, зацепившийся защитной скобкой курка, перевернулся дулом вверх и покачивался на согнутом указательном пальце. Пуля пробила этому удальцу голову. Третий успел пальнуть, послав пулю невесть куда, а потом, дергаясь, повалился на пол.

Все действо заняло лишь мгновение. Наблюдатели, столпившиеся у стойки, так и не поняли, что случилось. Вроде Коркаран двигался к дебоширу, стоявшему в центре зала, а потом громыхнули револьверы, и три человека повалились на пол мертвее мертвого.

На мгновение наступила немая сцена. Коркоран чуть присел, и его револьверы нацелились на ошеломленных мужчин у бара. Клочья синего дыма из дул обоих кольтов затянули залу. Глядя сквозь них на стрелка, можно было подумать, что лицо его вырезано из гранита. Только глаза сверкали.

Дрожа, двигаясь словно куклы-марионетки, мужчины у стойки подняли руки, отведя их подальше от талии. Смерть застыла на согнутых пальцах стрелка, застывших на курках револьверов. Тут человек, что изображал пьяного, метнулся было к двери.

Извернувшись с кошачьей грацией, Коркоран врезал дулом одного из револьверов ему по голове, и пытавшийся убежать пьяница растянулся на полу в луже крови.

Но раньше, чем кто-то из стоявших у стойки шевельнулся, техасец вновь повернулся к ним лицом. Он даже не взглянул на человека, которого повалил на пол.

— Ну, амигос! — голос помощника шерифа звучал мягко, но в нем явственно слышалась жажда смерти. — Продолжим игры? Разве у этих хомбрес нет друзей?

Видимо, в этом салуне друзей у убитых не было. Никто не вышел вперед, решившись на смертельную игру.

Полнимая, что кризис миновал и никто больше не попытается бросить ему вызов, Коркоран распрямился и убрал револьверы.

— Красота, — покачав головой, заметил он. — Не знаю, кто мог попасться на такую хитрость. Человек притворяется пьяным и начинает стрелять в потолок.

Представитель закона приходит его арестовать, но, когда начинает двигаться в сторону дебошира, тот падает на пол, уходя с линии огня, а незадачливый помощник шерифа превращается в мишень, которая попадает под перекрестный огнь, ведущийся из разных концов зала. И из восемнадцати или двадцати четырех выстрелов часть непременно попадает в цель.

А потом, резко хохотнув, Коркоран подхватил «пьяного» за шиворот и резким движением поставил его на ноги. Мужчина покачивался и бросал вокруг дикие взгляды. Кровь из раны на голове пропитала его волосы.

— А вот ты отправишься со мной в тюрьму, — совершенно бесстрастно заявил техасец. — Шериф сказал мне, что стрельба в салуне противозаконна. По правде, я должен был бы и тебя пристрелить, только вот я не стреляю в тех, у кого револьвер разряжен. Думаю, шериф порадуется тому, что ты остался в живых.

И двигаясь в своей молниеносной манере, Коркоран вышел на улицу, потащив за собой арестованного. Толпа, собравшаяся на улице, расступилась, и тогда стрелок увидел, как стройная девушка метнулась в круг света, падающего из дверей салуна. Белое лицо и золотые волосы — это была Глория.

— Ох! — резко воскликнула она. — Ох!

Её восклицания едва не утонули в шуме голосов, хлынувших со всех сторон: люди поняли, что же произошло в «Вожде черноногих», и хотели поделиться своими впечатлениями. Коркоран почувствовал, как девушка дернула его за рукав, и услышал приглушенный шепот.

— Я боюсь… Я хотела тебя предупредить… Рада, что они не смогли…

Тень улыбки скользнула по крепко сжатым губам техасца. Он окинул девушку лукавым взглядом, а затем направился в сторону тюрьмы, наполовину ведя за собой, наполовину таща за воротник так и не пришедшего в себя арестованного.

Глава 4. Безумие

Коркоран вслепую запер дверь каталажки за неудачником-дебоширом, который до сих пор не мог полностью осознать то, что с ним случилось, а потом отправился в офис шерифа на другом конце города. Проходя мимо лачуги тюремщика, что была возведена из подручного материала в нескольких ярдах от тюрьмы, он пнул ногой в дверь, разбудил этого алкоголика, и сообщил о том, что арестованный нуждается в медицинской помощи. Тюремщик оказался удивлен столь же сильно, как и жертва ареста.

Хотя до тюрьмы Коркорана провожала целая толпа народа, теперь улица оказалась почти пуста: большинство зевак отправилось в «Вождя черноногих» посмотреть на тела и на свидетелей, а заодно и расспросить их, как все происходило.

Откуда-то из мрака неожиданно вынырнул запыхавшийся от быстрой ходьбы полковник Хопкинс. Он схватил Коркорана за руку и начал её отчаянно трясти:

— Ну, ты даешь, парень! Здорово! Быстр! Они сказали, у бездельников в баре даже не было времени спрятаться, прежде чем все случилось! Я перестал уже ждать что-то от помощников Джона, но ты себя показал! Эти парни, без сомнения, были из стервятников! А того, что ты упрятал в тюрьму, зовут Том Диал. Я его подозревал. Мы допросим его… Заставим рассказать об остальных, и кто у них предводитель. А пока пойдем и выпьем!

— Благодарю, но не сейчас. Мне нужно отыскать Миддлтона и доложить об этом деле. Вообще-то, его офис мог бы стоять и поближе к тюрьме! А потом я вернусь и стану сам охранять арестованного.

Хопкинс, сияющий от счастья, словно тщательно вымытый самородок, хлопнул техасца по спине и бросился прочь, а Коркоран отправился дальше по пустой улице. Тот факт, что так много шума вызвала смерть трех неудачников, которые, конечно, были из числа стервятников, хотя особенной угрозы человеку опытному не представляли, говорил о том, как редко горожанам удавалось нанести противнику сколько-нибудь серьезный урон. Он пожал плечами, вспомнив о вражде и схватках на юго-западе. Люди мрут словно мухи от пуль на улицах городов Техаса. Но там все от мала — до велика, пограничники, дети и внуки пограничников. А здесь, в лагере старателей, таких были единицы; подавляющее большинство искателей приключений прибыли из районов, где люди давным-давно забыли, как нужно себя защищать…

Еще по пути к офису шерифа Коркоран заметил, что в домике возле утеса неожиданно вспыхнул свет. И это ему не понравилось: кто знает, что там произошло, но, если подумать, можно предположить худшее, а именно: в этой обители закона его поджидает засада. Ведь не все же злоумышленники — полные идиоты! Кто-нибудь из этой братии способен догадаться, что, арестовав одного из них, он, скорее всего, направится из тюрьмы прямо к Миддлтону.

Стрелок тихо отошел на край дороги, осторожно подобрался к дому шерифа, стараясь держаться подальше от света, льющегося из окон, и замер возле входа, надежно спрятавшись в тени утеса. Минута, другая… На дороге появился бегущий человек: он промчался мимо Коркорана и без стука ввалился в дом. Человек этот был Мак Наб — техасец сразу узнал помощника шерифа по могучему телосложению и сутулой осанке. Тот факт, что парень запросто вломился к своему начальнику, Коркорана ничуть не удивил — мало ли чего бывает на свете, а вот выражение перекошенного лица Мак Наба заставило его удвоить осторожность.

Из хижины доносились голоса. Мак Наб ревел, словно разъяренный бык. Техасец подобрался поближе и прислушался:

— Черт возьми, Миддлтон, объясните нам, что делать! Почему вы не предупредили парней, что он настоящий убийца?

Ухмыльнувшись, Коркоран распахнул дверь и еще на пороге поинтересовался:

— Так в чем проблемы, Мак Наб?

Тот резко развернулся, злобно зарычав, словно застигнутая в курятнике лисица, и безумным взглядом уставился на техасца.

— Ты, черт побери… — Изо рта Мак Наба хлынул поток грязных ругательств, а потом его рука метнулась к кобуре. Дуло длинноствольного пистолета только показалось наружу, когда кольт в правой руке Коркорана плюнул огнем. Мак Наб выронил оружие, отшатнулся, схватившись левой рукой за раненую правую, и изрыгнул новую порцию проклятий.

— Что с тобой, кретин? — резко поинтересовался Коркоран. — Заткнись! Я и так сделал одолжение, не убил тебя. Если бы ты не был помощником шерифа, я бы прострелил тебе голову. Но в любом случае, я так и поступлю, если ты не перестанешь ругаться.

— Ты убил Брекмэна, Красного Билла и Курчавого! — ревел Мак Наб. Выглядел он, как раненный грызли. Кровь текла из его запястья и капала с кончиков пальцев.

— Так звали эту троицу? И что?

— Билл пьян, Коркоран, — заметил Миддлтон — Он с ума сходит, когда он залил себе спиртного по самое горлышко.

Переполненный яростью Мак Наб подскочил так, что хижину встряхнуло. Его глаза налились кровью, и он кинулся вперед, уже готовый вцепиться Миддлтону в глотку.

— Пьяный? — взвыл он. — Вы лжете, Миддлтон! Черт побери, в какие игры вы играете? Вы послали ваших собственных людей на смерть! Не предупредив!

— Его собственных людей? — Коркоран прищурился и развернулся, так чтобы оказаться лицом к обоим. Его руки легли на рукояти револьверов.

— Да. Это его люди! — фыркнул Мак Наб. — Ты дурак, он и есть предводитель стервятников!

Напряженная тишина повисла в хижине. Миддлтон замер. Его руки висели как плети, и он отлично знал, что его жизнь висит на волоске, даже, скорее, на паутинке. Если он двинется, если, когда он заговорит, его тон не понравится Коркорану, кольты заговорят, стоит тому только дернуть пальцем.

— Это так? — поинтересовался Коркоран.

— Да, — печально ответил Миддлтон, и в его голосе не было никакой угрозы. — Я — предводитель стервятников.

Коркоран с удивлением посмотрел на него.

— И что это за игра? — требовательно спросил он, в голосе техасца прозвучали смертоносные нотки.

— Вот и я хочу это знать! — взвыл Мак Наб. — Мы убили Гримса для вас, потому что он попался на эту удочку. Мы устроили точно такую же ловушку для этого дьявола. Только он все знал! Вы предупредили его… Рассказать ему об этом!

— Он мне ничего не говорил, — проворчал Коркоран. — Он этого не делал. Только дурак может попасться в такую ловушку. Миддлтон, прежде чем я отправлю вас в ад, я хочу узнать только одну вещь. Какого рожна вы заманили меня в Вапетон и решили прикончить в первую же ночь?

— Я пригласил тебя сюда по другой причине, — заверил Миддлтон.

— Зачем вы вообще пригласили его? — взвыл Мак Наб. — Вы сказали нам, что…

— Я сказал, что приведу нового помощника, стрелка-придурка, — сломался Миддлтон. — Это правда. Это должно было бы оказаться достаточным предупреждением.

— Но мы думали, что это разговор для дураков, — растерянно запротестовал Мак Наб. Он почувствовал, что тоже болтается в сети, которую только что сплел для себя сам.

— Разве я не говорил, чтобы вы просто поговорили?

— Нет. Но мы думали…

— Я не давал для этого никакого повода, думай, что угодно! В ночь, когда погиб Гримс, я всем сказал в «Золотом орле», что привезу помощника из Техаса. Я говорил правду.

— Но вы хотели, чтобы он убил…

— Но ты хотел. Чтобы его убили, и…

— Нет. Я ни слова не говорил о том, что его нужно убивать.

— Но…

— Я? — Миддлтон покачал головой. — Разве я приказывал вам убить Коркорана? Разве приказал досаждать ему?

Глаза Коркорана напоминали расплавленную сталь, прожигающую душу Мак Наба. Озадаченный гигант нахмурился — он пытался понять, что он сделал неправильно, где совершил ошибку и почему.

— Нет, напрямую вы не говорили, что его надо убить, но вы не сказали нам, чтобы его оставили в покое.

— Я говорил вам оставить этого человека в покое. В этом лагере три тысячи старателей, и я не отдавал относительно них никаких приказов. Вы отправитесь и перебьете их всех, если я вам не скажу этого не делать?

— Ну, я… — виновато начал Мак Наб, а потом разразился праведными ругательствами: — Черт возьми, я считал, что мы должны избавиться от любого помощника, если он не на нашей стороне. Мы думали, вы приведете честного помощника для глупых людей, точно такого же как Джим Гримс. Мы думали, что все это вы говорили специально для дураков из салуна «Золотой орел». Мы думали, что вы хотите, чтобы мы как можно быстрее убрали его с дороги.

— Вы сами себе чего-то надумали и стали действовать без моего приказа, — фыркнул Миддлтон. — И вот результат. Естественно, Коркоран защитил себя. Если бы я только представить мог, что вы, дурни, попытаетесь убить его, я бы непременно отдал вам приказ оставить его в покое. Я-то думал, ты понял, зачем я все то сделал. Я пригласил Коркорана сюда для того, чтобы обмануть людей. Да. Но он не такой человек, как Джим Гримс. Я думал все решат: Коркоран с нами, и он вычистит город от всех воров и бандитов, которые работают в этом городе без нашего разрешения. Таким образом, мы разом убили бы двух зайцев: избавились от конкуренции и показали старателям, что не бездействуем.

Мак Наб стоял, глядя на Миддлтона выпученными глазами. Он трижды открывал рот, словно собираясь что-то сказать, и трижды закрывал его, так и не произнеся ни звука. Он понимал, что с ним обошлись несправедливо, переложив чужую ошибку на его плечи. Но хитрая игра Миддлтона оказалась выше его понимания. Он не знал, как защититься или выдвинуть встречное обвинение.

— Ладно, — проворчал он. — Мы-то обо всем забудем. А вот ребята не забудут, что Коркоран пристрелил их товарищей. Хотя я поговорю с ними. Тома Диала надо до рассвета вытащить из тюрьмы. Иначе утром Хопкинс начнет задавать ему вопросы о нашей банде. Я устрою Тому побег, только сначала руку перевяжу.

Понурив голову, он вышел из хижины и растворился в темноте, по-прежнему переполненный неудовлетворенной яростью, но слишком запутавшийся в сетях хитроумного шерифа, чтобы понять, кто и когда ответит за произошедшее.

А Коркоран так и стоял, положив руки на рукояти револьверов. Губы Миддлтона скривились в причудливой улыбке, но это был невеселый оскал.

— Вы не сможете запутать меня словами, как сделали с этим большим быком, — объявил Коркоран. — Вы дадите мне выпутаться из сложившейся ситуации. Вы знали, что ваши люди устроят мне засаду. Вы дали событиям идти своим чередом, когда одного вашего слова было достаточно, чтобы их остановить. Вы знали, что они захотят прикончить меня как Гримса, если вы промолчите. Вы это отлично знали, поэтому и не отдали никаких приказов, на тот случай, если что-то пойдет не так. Тогда бы вы вышли сухим из воды, свалив все на Мак Наба.

Миддлтон одобрительно улыбнулся и холодно кивнул:

— Верно. Все верно. А ты, Коркоран, не дурак.

Техасец с чувством выругался, и это был единственный проблеск страстной натуры, которая таилась за его непроницаемой внешностью. Он на один миг превратился в разъяренную пуму, которая сверкала глазами, рычала и скалилась.

— Почему? — воскликнул он. — Почему вы выбрали меня? Если вы затаили злобу на Глантона, тогда понятно, почему вы устроили на него ловушку, хотя с ним вам бы не повезло так же, как со мной. Но до меня вам и дела не было. Мы никогда не встречались и друг другу не мешали!..

— У меня и нет причин злиться на тебя. Да и к Глантону я никаких чувств не испытывал! Но если бы Судьба не привела тебя на мою дорожку, то это Глантон оказался бы в засаде в «Вожде черноногих». Разве ты не понимаешь, Коркоран? Это была проверка. Я должен быть уверен, что ты тот самый человек, который мне нужен.

Коркоран задумался, слегка озадаченный:

— Что вы имеете в виду?

— Присаживайся! — Миддлтон сел на ближайший стул, расстегнул пояс с пистолетом и бросил его на стол, но так, чтобы можно было легко дотянуться до оружия. Коркоран тоже присел, но не расслабился. Его взгляд остановился на левой подмышке, где шериф мог прятать второй пистолет.

— В первую очередь, я и есть предводитель стервятников. Точно так, как и сказал этот дурак, — начал Миддлтон спокойным голосом. Он старался говорить так, чтобы никто, находящийся снаружи, не смог разобрать, о чем идет речь. — Я организовал бандитов еще до того, как стал шерифом. Потом я пристрелил грабителя и убийцу, который действовал самостоятельно, и население Вапетона решило, что я — честный человек и стану хорошим шерифом. Когда они предложили мне офис, я согласился, прикинув, какие выгоды от этого получу я сам и мои люди. Наша организация герметична. То есть, нас человек пятьдесят, и все они разбросаны по всему ущелью. Некоторые из них золотоискатели, некоторые игроки, как, к примеру Туз Брент. Он — моя правая рука в салунах… Другие — клерки в магазинах. Один из почтальонов с дилижанса тоже стервятник, так же как один из клерков полковника, так же как один из конюхов его компании… С такими шпионами, раскиданными по всему городку, я всегда знаю, сколько добыто золота и когда. Это большое подспорье. Мы не можем проиграть.

— Не понимаю, как лагерь золотодобытчиков это терпит, — проворчал Коркоран.

— Люди становятся безумными, когда речь заходит о золоте, и ни о чем другом думать не могут. Пока конкретного человека не трогают, ему совершенно все равно, что происходит с его соседями. Мы организованны, они — нет. Но подобное положение вещей не может существовать вечно. Рано или поздно те из местных жителей, кто поумнее, самоорганизуются и очистят этот городок. Но когда это произойдет, я хотел бы быть далеко… вместе с одним человеком, которому я могу доверять.

Коркоран кивнул, начиная понимать, куда клонит шериф.

— Уже сейчас у некоторых горожан начали возникать сомнения, например, у полковника Хопкинса. Я потворствую ему осторожно, насколько могу.

— Но почему, черт побери, вы так поступаете?

— Чтобы избежать подозрений, и еще по другой причине: в конце концов, мои помощники служат моим целям.

— А ваша цель вовремя смыться, оставив всю банду с носом!

— Пойдем! Я кое-что тебе покажу!

Взяв свечу со стола, шериф отправился в заднюю комнату, единственное окно которой было плотно занавешено. Надежно прикрыв дверь, он повернулся к торцевой стене и снял несколько висевших там шкур. Поставив свечу на грубо отесанный стол, Миддлтон навалился на бревна, и часть стены отошла в сторону, открыв тяжелую обитую железом дощатую дверь, установленную в скале, к которой примыкала задняя стена дома. Дверь была закрыта на массивный замок. Миддлтон достал ключ, повернул его пару раз, откинул дужку замка, а потом толчком распахнул дверь.

Неровный свет свечи озарил небольшую пещеру, где рядами выстроились мешки из грубого холста и оленьей кожи. Некоторые были приоткрыты и нагло выставляли напоказ спрятанное в них богатство: золото.

— Золото! Мешки золота!

У Коркорана перехватило дыхание, глаза его заблестели, как у волка. Содержимое этих мешков не могло оставить равнодушным ни одного человека. Золотая лихорадка охватила техасца сильнее, чем он хотел, хоть раньше он и переболел ей, путешествуя в Калифорнию и назад через горы. Но от вида сверкающего металла в раздутых мешках кровь быстрее побежала по его венам, жилки на висках запульсировали, а руки его непроизвольно потянулись к пистолетам.

— Да тут, должно быть, миллион!

— Достаточно для вереницы мулов, — ответил Миддлтон. — Теперь ты понимаешь, что мне нужен надежный человек, который поможет как-нибудь ночью увезти все это отсюда. Но мне нужен не просто помощник, а человек, вроде тебя. Ты знаешь сотни дорог и привык путешествовать по пустыням. Ты из пограничья, ковбой, следопыт. Люди, которыми я командую, — крысы, выросшие на помойках городов, — игроки, воры, жулики, бандиты, которые хороши лишь для разборок в салунах. Несколько старателей не в счет. А ты можешь прикончить любого из них… Бегство будет трудным. Нам придется оставить хорошо протоптанные тропы и идти через горы. За нами непременно будет погоня, и, быть может, нам придется с ними разобраться. И не надо забывать об индейцах — черноногих и воронах. Мы можем натолкнуться на их военные отряды. Поэтому я в какой-то момент понял, что мне нужен не просто стрелок, а человек, который вырос на границе. Вот почему я послал за Глантоном, но ты лучше его.

Коркоран нахмурился, переполненный подозрениями:

— Почему вы сразу все мне не рассказали?

— Я хотел сначала тебя испытать. Я хотел быть уверен, что ты именно тот человек, который мне нужен. Теперь я уверен. Если бы ты оказался достаточно глуп или медлителен, чтобы попасться в ловушку Мак Наба, то ты не тот человек, которого я хотел бы нанять.

— Вы слишком расчётливы, — фыркнул Коркоран. — Откуда вы знаете, что я приму ваше предложение и помогу ограбить лагерь старателей, а потом обмануть вашу же банду? Что мешает мне снести вам голову за тот трюк, что вы выкинули со мной? Что помешает мне встать на сторону Хопкинса или Мак Наба?

— Полмиллиона в золоте! — ответил Миддлтон. — Если ты сделаешь одну из глупостей, которые ты тут перечислил, ты никогда не разделишь этот куш со мной.

Шериф неторопливо закрыл дверь, затем запер её, задвинул бревна в задней стене дома и завесил все сверху шкурами. Забрав свечу, он направился в свой офис и сел за стол. Коркоран, помедлив в темноте минуту-другую, последовал за ним.

Миддлтон разлил виски из кувшина в два стакана:

— Ну, выпьем?

Техасец промолчал. Перед глазами у него все еще сверкало золото. Он нахмурился и теперь, рассматривая напиток, налитый в стакан, выглядел мрачным и сосредоточенным.

Люди Запада соблюдали определенные законы чести, порой противоречившие друг другу, но, тем не менее, нерушимые. Грань между преступником, честный скотоводом и ковбоем иногда становилась тоньше паутинки, но существовала всегда. Коркоран никогда не украл бы корову или даже три у самого подлого и гнусного типа из Техаса, и, в то же время, он не раз и не два уводил через границу стада случайно оказавшегося на его пути мексиканского скотовода. Он не стал бы убивать человека, чтобы завладеть его деньгами, но совершенно хладнокровно мог пристрелить кого угодно по другой причине, а прикончив вора, не испытывал никаких мук совести, забирая деньги, которые тот украл. Правда, в нынешнем куше золото было изначально кровавым — плоды преступлений, ради которых не стоило бы прогибаться. С другой стороны, код чести Коркорана совершенно не мешал ему грабить разбойников, которым он, в свою очередь, мог помешать грабить честных людей.

— И какова моя роль в этой игре? — поинтересовался Коркоран.

Миддлтон усмехнулся:

— Ладно! Я думал, ты уже догадался. Ни один человек не сможет увидеть столько золота и отказаться от своей доли! Стервятники доверяют мне больше, чем друг другу. Именно поэтому я держу золото здесь. Они знают… по крайней мере считают, что я не смогу с ним ускользнуть. Вот тут мы их и обманем… Твоя работа в самом деле будет заключаться только в том, о чем я уже сказал Мак Набу. Ты станешь отстаивать закон и справедливость в этом городке, а я скажу ребятам, чтобы они не трогали народ в самом Вапетоне. Это создаст тебе определенную репутацию. Горожане решат, что бандиты слишком напуганы. А ты будешь следить за порядком в салунах и на улице… Ты будешь ловить воров, которые все еще работают в одиночку. И если ты пристрелишь кого-нибудь из этой не в меру самостоятельной братии, мы сделаем так, что все будут считать, будто ты прикончил одного из стервятников. Ты уже укрепил свое положение, пристрелив этих придурков в «Вожде черноногих». Мы сохраним в тайне истинную подоплеку дела… Тем более что я не доверяю Тузу Бренту. Я считаю, что он втайне пытается занять место главаря. Он чертовски хитер. Но я не хочу, чтобы ты убивал его. У него слишком много друзей среди разнообразных бандитов. Даже если они не заподозрят, что это я натравил тебя на него, они попробуют разобраться с тобой и наймут кого-нибудь со стороны, чтобы тебя прикончить… Так вот, когда у нас все будет готово для бегства, я стравлю стервятников со своими добровольными помощниками, вроде полковника, чтобы они, забыв о нас, сражались друг с другом… Пока не знаю, как это сделать, но я найду способ. А мы тем временем улизнем из Калифорнии и где-нибудь в Южной Америке поменяем золото…

— Поменяем золото! — эхом повторил за ним Коркоран, и можно было бы решить, что все так и произойдет, если бы не мрачная улыбка техасца.

Впрочем, потом руки заговорщиков встретились над столом в крепком рукопожатии, а их лица расплылись в дружелюбных улыбках.

Глава 5. Колесо начинает вращаться…

Коркоран прошел через толпу, роящуюся на улице, и направился к танцевальному залу и салуну «Золотая подвязка». Какой-то пьяница, шатаясь, с трудом преодолел препятствие в виде двери и, сильно качнувшись, вцепился в помощника шерифа, чтобы сохранить равновесие и не рухнуть на землю.

Коркоран помог бедолаге удержаться на ногах и даже едва заметно улыбнулся ему, когда заметил, что тот смог сфокусироваться на физиономии спасителя.

— Стив Коркоран, черт побери! — закричал пьяный. — Черт побери, ты настоящий! Пошли выпьем!

— Ты и так сегодня принял слишком много, — ответил ему Коркоран.

— Точно! — согласился пьяный. — Я как раз иду домой, если дойду. Похоже, я немного перебрал, так что могу и не дойти, это почти четверть мили! Я бы отправился спать в канаву напротив твоей хижины, только боюсь, ты пристрелишь меня, как одного из стервятников!

Клубившиеся на улице зеваки рассмеялись. Джо Уиллоугби — а это именно он выпил нынче лишнего — один из крупнейших торговцев Вапетона, был очень популярным персонажем лагеря-городка старателей.

— Просто в следующий раз постучите в дверь и назовите свое имя, — усмехнулся Коркоран. — И я всегда найду вам одеяло в офисе шерифа или койку в моей комнате, если это будет необходимо.

— Ты велико… великодушен! — дружелюбно грохнул Уиллоугби.

А потом, повернувшись, он нетвердой походкой устремился вверх по улице и вскоре затерялся в толпе развеселившихся под воздействием крепких напитков старателей, к которым он относился с пьяным добродушием.

Коркоран посмотрел торговцу вслед, сделал пару шагов, отделявших его от двери танцевального зала, и едва не столкнулся с рвавшимся наружу парнем. Краткий взгляд… Стрелку бросилась в глаза массивная челюсть, изможденный вид и налитые кровью глаза. Этот молодой старатель, хорошо известный Коркорану, стремясь на улицу, продирался сквозь толпу с такой яростью, словно его звала на бой какая-то великая цель. На краткий миг Коркоран заколебался, подумав, не стоит ли ему прогуляться и посмотреть, что же затеял этот парень, но, взвесив все «за» и «против», решительно шагнул в зал «Золотой подвязки». В сущности, он до сих пор оставался жив лишь потому, что мог легко читать и анализировать выражение лиц потенциальных противников: решительно выдвинутая нижняя челюсть и лихорадочный блеск в глазах молодого старателя многое сказали ему. Он понял, что парень собирался совершить нечто такое, что можно было бы расценить, как насилие. Но этот старатель не был преступником, а Коркоран не хотел вмешиваться в частную жизнь добропорядочных обывателей до тех пор, пока ее проявления не угрожали общественной безопасности.

Внутри танцевальный зал наполнял чистый, мелодичный девичий голос, звучавший под аккомпанемент разбитого, бренчавшего, словно телега на плохой дороге, пианино. Коркоран уселся за столик спиной к стене, чтобы видеть весь зал. Тем временем певица закончила свой номер под бурные аплодисменты. Лицо Глории, а именно ей доводилось доставлять почтеннейшей публике удовольствие своим пением, искрилось от радости, когда она повернулась к Коркорану. Легко пройдя через зал, девушка присела за столик стрелка. Она уперлось локтями в стол, положила подбородок на переплетенные пальцы и уставилась совершенно невинным взглядом на его обветренное лицо.

— Подстрелил сегодня кого-то из стервятников, Стив?

Он ничего не ответил, так как в этот момент официант принес ему бокал пива.

— Они должны тебя бояться, — продолжала Глория с энтузиазмом, в котором ощущалось поклонение героям, свойственное юности. — В городе за последний месяц не было ни убийства, ни грабежа. А все потому, что ты здесь. Конечно, ты не можешь быть повсюду. Они убрались из города и теперь убивают и грабят людей в лагерях старателей на равнине. Не твоя вина, что они затеяли кровавую охоту за золотом по другую сторону Янктона. Я хотела бы оказаться там и посмотреть, как ты разделался с этим сбродом на полпути между Вапетоном и Янктоном.

— Да не было там никакого боя, — с досадой проговорил Коркоран, обеспокоенный тем, что ему приписывали подвиги, которых он не совершал.

— Знаю. Они испугались тебя. Ты выстрелил пару раз, и они разбежались.

Так все и было. Но только вся история была придумана Миддлтоном: бандит-шериф предложил Коркорану — для укрепления его авторитета в глазах старателей — выступить в роли героя без страха и упрека на сцене соседнего городка к востоку Вапетона и отбить инсценированную попытку ограбления. Воспоминания о вымышленных победах никогда не радовали техасца: дело в том, что он по-настоящему гордился своей профессией. И потому подделка перестрелки была ему также противна, как и бизнес-мистификации для честного делового человека.

— Ты зря смущаешься! Всем известно, что одна компания, занимающаяся перегонкой скота, пыталась нанять тебя в качестве постоянного охранника. Только тогда тебе пришлось бы оставить службу у Миддлтона. И ты сказал, что твое дело защищать жизнь и собственность людей здесь, в Вапетоне, — тут Глория рассмеялась, а потом вдруг приняла серьезный вид, словно отыскав в памяти что-то важное. — Знаешь, когда той ночью ты оторвал меня от Кончиты, я подумала, что ты очередной расфуфыренный бычок. Вроде Мак Наба. В то время я считала, что Миддлтон подкуплен стервятниками, как и все его помощники, и они не собираются исполнять свои обязанности.

Я знаю много всякого разного… — взгляд девушки затуманился, на нее нахлынули неприятные воспоминания, часть которых касалась зловещего красавчика Туза Брента, хотя стрелок об этом и не догадывался. — Другие тоже знают… Только бояться сказать об этом вслух… Но я ошибалась насчет тебя, а тогда, выходит, и насчет Миддлтона. Теперь я думаю, что работа шерифа просто не для него. Да и помощников, по большей части, он выбрал неправильно. Никто из них не сумел бы перестрелять бандитов в «Вожде черноногих», как это сделал ты. Это не твоя вина, что Том Диал сбежал той ночью, до того как его сумели хорошенько допросить. Если бы ему не удалось удрать, думаю, ты уже на другой день знал бы всех стервятников поименно…

— Я в дверях встретил Джака Мак Брида, — неожиданно сменил тему стрелок. — Он выглядел так, будто решил кого-то пристрелить. Он что, сегодня перестарался с выпивкой?

— Нет, дело не в количестве спиртного. Я знаю, что случилось. Джак слишком много проиграл в «Короле бриллиантов». Туз Брент забрал весь его недельный заработок. Парень чуть не сломался, и я думаю, он решил, что Брент жульничает. Он пришел сюда, надрался виски, а потом начал болтать, что нужно разобраться с Брентом.

Коркоран резко поднялся из-за стола:

— Думаю, мне стоит заглянуть в гости к игорному «Королю». Там могут начаться неприятности. Мак Брид неплохо владеет оружием и очень возбужден. А Брент опасен. Их личные дела меня не касаются, но, если они хотят разобраться, пусть делают это где-нибудь на пустыре или в горах, чтобы невинные люди не пострадали.

Стремительно проскользнув между столиками, стрелок вышел из танцевального зала. Глория проводила его взглядом: она любовалась стройной фигурой техасца, его плавными движениями. Глаза девушки сияли, словно бриллианты, — так она не смотрела ни на одного мужчину…

Коркоран почти добрался до игорного зала «Король бриллиантов», когда грохот выстрелов взорвал обычный шум вечерней улицы. Одновременно из дверей заведения на улицу начали выскакивать возбужденные, пытавшиеся перекричать друг друга люди.

— Мак Брида убили! — рявкнул почти в ухо Коркорану огромный лысый старатель.

— Ты слепой?! Грохнули Брента! — заорал другой.

На шум стали подтягиваться зеваки, и за пару минут у заведения скопилась настоящая толпа. Те, кто стоял в задних рядах, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть сквозь окна, что происходит внутри, но к дверям подходить не рисковали — кому хочется пасть жертвой случайной пули? Когда Коркоран оказался у самого входа в игорный зал, он услышал весьма интересный ответ на чей-то ускользнувший от его внимания вопрос:

— …Мак Брид обвинил Брента в том, что тот играет краплеными картами, и предложил доказать это… Брент сказал, что пристрелит щенка и вытащил револьвер. А он возьми, да и дай осечку… Я слышал, как курок щелкнул. Пока Туз крутил барабан, Мак Брид его продырявил…

Люди охотно, можно сказать, с воодушевлением, расступались перед Коркораном:

— Стив! Ты посмотри, что делается! Похоже, Мак Брид встал на тропу войны!

Наконец, техасец вошел в игорный зал, оставив весь этот шум за его дверями. «Король бриллиантов», обычно заполненный в этот час посетителями, казался пустым, если не считать убитого игрока, лежавшего на полу с дырой в груди, как раз там, где сердце, и убийцы, который, сгорбившись, застыл возле барной стойки с дымящимся револьвером в руке.

Губы Мак Брида кривились, из груди вырывался то ли всхлип, то ли рычание; выглядел он, словно загнанный волк.

— Уходи, Коркоран, — предупредил старатель. — Против тебя я ничего не имею, но не дам тебе пристрелить меня, как овцу.

— Кто сказал, что я собираюсь убить тебя? — равнодушно поинтересовался Коркоран.

— Знаю, ты не станешь. Но у Брента много друзей. Они никогда не простят мне это убийство. Уверен, Брент был одним из стервятников. Теперь они всей стаей станут охотиться на меня. Но если они попытаются напасть, я стану защищаться.

— Никто тебя не обидит, — спокойно проговорил Коркоран. — Ты лучше отдай мне свой револьвер, да пойдем. Я арестую тебя, но это ничего не значит, и голову себе не ломай. Как только старатели соберутся, тебя будут судить — и оправдают. Скажем: простой случай самообороны. Думаю, ни один честный человек не станет защищать Туза Брента.

— Но если я отдам свой пистолет и пойду в тюрьму, они схватят меня по дороге и линчуют, — поколебавшись, возразил МакБрид.

— Даю слово: ты будешь в безопасности, пока находишься под арестом, — ответил Коркоран.

— Этого мне достаточно. — Мак Брид явно приободрился и решительно протянул стрелку свой пистолет.

Коркоран взял его и засунул за пояс.

— Это чертовская глупость — забирать у честного человека его оружие, — проворчал он. — Но Миддлтон требует, чтобы все исполнялось в соответствии с буквой закона. Хотел бы я знать, кто придумал такую дурацкую букву!.. Дай слово, что не станешь пытаться удрать до суда, и я не стану тебя запирать.

— Я лучше отправлюсь в тюрьму, — ответил Мак Брид. — Я не убегу. Но я буду чувствовать себя под замком в большей безопасности, чем гуляя на свободе, где любой из дружков Туза сможет выстрелить мне в спину. После того как меня оправдают по закону, они не посмеют меня линчевать.

— Тогда пойдем. — И Коркоран решительно двинулся к выходу.

— Этот негодяй там! — заорал кто-то снаружи. — Он убил Туза Брента!

Мак Брид стремительно выскочил на улицу вслед за техасцем и повернулся к толпе; его лицо кривилось от ярости.

— Убийца! А проклятый мексиканец его покрывает! — раздался еще чей-то истошный вопль. Коркоран окинул взглядом ближайших к нему зевак; глаза его угрожающе сверкнули.

— Брента заманили в ловушку.

— Он — стервятник!

После этих слов внезапно наступила тишина: прозвучавшее обвинение было слишком серьезным, пусть даже его выдвинули против мертвеца. Выкрикнувший его человек, видимо, испугавшись собственной храбрости, быстро растворился в темноте, надеясь, что никто не узнал его по голосу.

— Я проиграл слишком много, — проворчал Мак Брид, шагая рядом с Коркораном. — Боялся вывезти золото, и не знал, что с ним делать. Брент выкачал из меня несколько тысяч долларов в золотом песке. Покер… А сегодня утром я говорил с Миддлтоном, и он показал мне карту, которую вчера вечером уронил один из игроков. Шериф показал мне такие хитрые точки — крапление. Никогда ни о чем подобном не подозревал. Я узнал эту карту — она была из одной из колод, которые всегда использовал Брент, хотя Миддлтон так и не сказал мне, кто ее обронил. А чуть позже я узнал, что пьяный Брент ночевал в хижине шерифа. Последнее дело для профессионального игрока так напиваться… Я пошел в «Король бриллиантов» и сел играть в покер с Брентом и парой старателей. Как только Туз взял первый банк, я вытащил карту, которую дал мне Миддлтон и показал её старателям, объяснив, как та помечена… Тут Брент выхватил пистолет, только тот дал осечку, и я пристрелил жулика, прежде чем он снова взвел курок. Он знал, что я говорил про него правду. Только вот не дал мне времени рассказать, где я раздобыл карту.

Коркоран выслушал все эти излияния молча. Он запер Мак Брида в тюрьму, вызвал тюремщика из хижины, стоявшей поблизости, и распорядился, чтобы тот снабдил арестованного пищей, выпивкой и всем, в чем тот будет нуждаться, а потом поспешил домой.

Плотно закрыв дверь, отделявшую его комнату от офиса шерифа, техасец вытащил из кармана предусмотрительно прихваченный с места преступления патрон, на котором пистолет Брента дал осечку. Капсюль патрона был пробит, но порох в гильзе не вспыхнул. При внимательном осмотре Коркоран заметил царапины как на пуле, так и на медной гильзе. Такие засечки могли оставить кусачки или тиски.

Отыскав среди инструмента подходящие кусачки с плоскими зажимами, техасец начал работать над пулей. Та поразительно легко высвободилась из гильзы, и содержимое последней высыпалось на его ладонь. И ему, опытному стрелку, не потребовалось даже тратить спичку, чтобы выяснить — это не порох! С первого взгляда Коркоран понял: умелец — и стрелок мог даже назвать имя этого мастера золотые руки — заменил порох стальными опилками, чтобы патрон не взорвался, но по весу соответствовал настоящему…

Стукнула входная дверь: кто-то вошел в офис шерифа. По уверенным тяжелым шагам Коркоран узнал Миддлтона и вышел к нему. Шериф повесил свою белую шляпу на гвоздь и развернулся к стрелку:

— Мак Наб рассказал мне, что Мак Брид убил Туза Брента!

— Ну, вы все знали заранее! — усмехнулся Коркоран, выкладывая на стол пулю, пустую гильзу и кучку железных опилок. — Брент ночевал у вас дома. То ли с вами напился, то ли добавил в хорошей компании и заснул. Вы украли у него одну из крапленых карт, чтобы показать Мак Бриду. Вы, оказывается, знаете, как эта звезда игорных домов Вапетона их крапит! А еще вы вынули патрон из револьвера Брента и поставили вместо него вот этот. Одного патрона оказалось вполне достаточно. Вы знали, что, как только Мак Брид покажет эту карту Тузу, начнется перестрелка, и Брент получит кусок свинца.

— Точно, — согласился Миддлтон. — Я не видел тебя со вчерашнего утра. Собирался рассказать тебе об этом, как только встречу. Правда, мне в голову не приходило, что Мак Брит тут же отправится к этому шулеру качать права… В последнее время Брент много о себе возомнил.

Вел себя так, словно начал подозревать нас обоих. Хотя в отношении к тебе это была ревность. Он любил Глорию Бланд, а она видеть его не могла. Он с ума сходил, глядя, как она вьется вокруг тебя… К тому же он хотел занять мое место: стать предводителем стервятников. Если в банде и был кто-то, кто мог помешать нам, это — Туз Брент… но мне кажется, я все великолепно подстроил. Меня никто обвинять не станет, так как Мак Брид не из наших. Не из нашей банды. Я никак не мог его контролировать… Но друзья Брента захотят отомстить.

— Суд старателей оправдает Мак Брида на первом же заседании.

— Так и есть. Может, мы лучше пристрелим его при попытке к бегству?

— Мы не станем этого делать, черт побери! — отрезал Коркоран. — Я поклялся, что с ним ничего не случиться, пока он под арестом. К тому же он ни при чем. Он не знал, что пистолет у Брента не выстрелит. Если друзьям Брента нужен скальп Мак Брида, пусть попробуют его получить. Но у парня должен быть шанс.

— Но после того, как его оправдают, они не посмеют напасть на него на улице, — начал спорить Миддлтон. — И он достаточно умен, чтобы не дать им шанс подловить себя среди холмов.

— И почему, черт побери, это должно меня волновать? — фыркнул Коркоран. — Какое мне дело, доберутся до него друзья Брента или нет? Его дальнейшая судьба меня не интересует. Так же, как и участь приятелей Брента. Они не в состоянии сами разобраться с обыкновенным старателем? Они не желают рисковать своей шкурой? Отлично! Я им помогать не собираюсь. Более того, если я поймаю кого-то шастающим возле тюрьмы в надежде пристрелить парня, я сам нашпигую его горячим свинцом… А старателям не в чем винить Мак Брида. Если они ополчатся на него из-за убийства нахального шулера, я решу, что они спятили! Но они его не тронут. Я в этом уверен, иначе никогда бы не арестовал парня. Они освободят его. Пока же они этого не сделали, я присмотрю за ним, так как дал слово. И любой, кто попытается линчевать его, пока он под моей защитой, должен молиться, чтобы его пистолет оказался быстрее моего.

— Таких в Вапетоне нет, — заверил Миддлтон стрелка, криво улыбнувшись. — Пусть так и будет, раз тут замешана твоя честь. Я найду способ унять приятелей Брента, иначе они могут обвинить меня в том, что мне безразлична судьба моего помощника.

Глава 6. Суд стервятников

На следующее утро Коркоран проснулся от криков и шума, доносившихся с улицы. В эту ночь он ночевал в здании тюрьмы, не доверяя дружкам Брента. Однако с их стороны пока не последовало никаких неприятностей… Рывком вскочив со своего импровизированного ложа, стрелок натянул башмаки и вместе с Мак Бридом выскочил на улицу узнать, что случилось.

Несмотря на ранний час — солнце ещё не встало, — на улице толпились люди. Они окружили здоровенного детину в одежде старателя, прибывшего в Вапетон, видимо, только что и верхом: тощая лошаденка, шкура которой потемнела от пота, завтракала придорожной травкой. Приезжий выразительно вращал глазами, совал всем желающим под нос свою помятую шляпу, и без умолку сыпал комментариями о ее содержимом.

— Только посмотрите! — кричал он. — Самородки размером с куриное яйцо! Я откопал их час назад в песке у ручья. Их там полно! Это самое богатое месторождение, что я видел среди холмов!

— Где это? — взревела сотня голосов.

— Ну, я уже застолбил тот участок, — гордо возвестил старатель. — Так что нет смысла от вас скрывать. Это в двадцати милях отсюда, маленький каньон, мимо которого вы не раз проезжали — Заячье ущелье! Ручей переполнен золотым песком, а на берегах полно самородков.

Услышав это, разгоряченная толпа взвыла и неожиданно стала редеть: мужчины бросились по своим лачугам за инструментом.

— Новое месторождение, — завистливо вздохнул Мак Брид. — Весь город бросится в Заячье ущелье. Хотел бы и я туда отправиться.

— Обещай, что вернешься и предстанешь перед судом. Тогда можешь идти, — великодушно объявил Коркоран. Старатель только головой покачал.

— Не пойду я никуда, пока меня полностью не оправдают. В любом случае только горстка везунчиков получит хоть что-то. Остальные завтра вернутся в Вапетон не солоно хлебавши. Слишком много народу. Только единицы успеют застолбить участок.

«Золотой телец» поманил всех — и бедных, и богатых. К стрелку и его подопечному подбежали полковник Хопкинс и его компаньон, Дик Бисли.

— Мы отложили суд до окончания этой суматохи, Джек, — крикнул полковник, задыхаясь. — Мы собирались устроить все сегодня, но сейчас мы в Вапетоне не соберем достаточно присяжных! Жаль, что вы не участвуете в этой гонке. Если мы с Диком сможем, то застолбим участок и для тебя!

— Спасибо, полковник! — Мак Брид улыбнулся.

— Не стоит благодарности! Все жители Вапетона обязаны тебе за то, что ты избавил их от мерзавца Брента. Коркоран, мы можем и тебе участок застолбить.

— Нет, спасибо, — с подчеркнутой медлительностью ответил стрелок. — Добывать золото из ручья — слишком тяжелая работа. Я стану добывать золото прямо тут, в Вапетоне, и мне не придется слишком напрягать свои невеликие силы!

Старатели рассмеялись этому замечанию, а потом Бисли напомнил Хопкинсу, что нужно торопиться.

— Точно! Ты небось зарабатываешь столько же, сколько получал бы, будь у тебя жила Комстока! Но ты все это заработал, это уж точно!

Когда дорожная пыль, взметенная до небес самыми резвыми или наиболее жадными золотоискателями, почти осела, мимо Коркорана проследовал Джо Уиллоугби. Одной рукой он тянул за поводья ослика, на которого нагрузил кирку, лопату, сковородку, чайник и другие предметы, необходимые всякому профессиональному старателю, другая же была занята кувшином с выпивкой, к которой, судя по походке, торговец уже хорошенько приложился.

— Ж-ж-жахнем за новое местор-р-рождение! — завопил он, подняв свой кувшин в приветствии Коркорану и Мак Бриду. — Пошли, шакалы! Еще до наступления ночи я накопаю самородков больше, чем влезет в этот кувшин!.. Если ноги меня не подведут и не откажут до того, как я туда доберусь!

— А если доберется, то свалится в какую-нибудь канаву и утром проснется, держа по пятьдесят унций самородков в каждой руке, — заметил Мак Брид. — Удачливый сукин сын! И, к тому же, хорошо обращается с пистолетом и великолепный следопыт.

— Пойду-ка я лучше и съем яичницу с беконом! — объявил Коркоран. — Хочешь пойдем со мной, позавтракаем, или станешь ждать, пока Пит Дэйли принесет тебе поесть?

— Поем в тюрьме, — решил Мак Брид. — Останусь здесь до решения суда. Тогда никто не станет обвинять меня в том, что я пытался подкупить людей шерифа или судей.

— Хорошо, — Коркоран отыскал глазами пьяницу-тюремщика, жестом приказал ему приготовить еду для заключенного и отправился завтракать. Далеко ходить нужды не было: почти напротив тюрьмы располагался самый престижный ресторан Вапетона, владелец которого богател прямо на глазах, несмотря на ужасную стоимость мяса, овощей и прочих привозных продуктов, из которых готовили блюда в его заведении…

Техасец уже заканчивал трапезу, когда в дверях ресторана неожиданно возник шериф. Он торопливо преодолел расстояние, отделявшее его от подчиненного, склонился над ним, положив руку на плечо, и тихо прошептал в самое ухо Коркорана:

— Только что ветерок принес новость о том, что старый Джо Брокман под предлогом переезда на новый рудник попытается вывести свое золото на вьючном муле. Не знаю, так ли это, но, похоже, кто-то из наших парней собирается перехватить его по дороге. Если он улизнет, то доберется до Кроличьего ущелья, и может повернуть к Янктону. Он отправится по тропинке, ведущей к Кряжу Гризли. Ты же знаешь, там очень густые заросли. Засада будет поджидать его на кряже или чуть дальше… У Брокмана не так много золотого песка, чтобы из-за этого суетиться, но подобру-поздорову он его не отдаст. И парням придется убить старика, чтобы завладеть его жалким мешочком. А нам такой расклад совсем ни к чему: полковник и его приятели никак не могут отказаться от идеи создания «Комитета бдительности». Так что садись на коня и поезжай на Кряж Гризли, проследи, чтобы Брокман без препятствий добрался до цели. Парням скажи: Миддлтон велел им оставить старика в покое. Если они не станут слушать… А они станут. Перед тобой они вообще не будут выделываться. Может, и на меня ссылаться не придется. А я поеду за стариком, и постараюсь исправить дело, если эти дурни попытаются захватить его, прежде чем он свернет на Кроличье ущелье… Я пошлю Мак Наба присмотреть за тюрьмой. Но это всего лишь формальность. Знаю, что Мак Брид не попытается бежать, но давать людям повод обвинить нас в беспечности не хочу.

— И пусть Мак Наб поосторожнее обращается со своими пистолетами, — предупредил Коркоран. — Не стоит ему стрелять в арестанта при попытке к бегству, Миддлтон. Я не доверяю Мак Набу. Если он причинит какой-нибудь вред Мак Бриду, я убью его. Я уверен в этом, точно так же, как в том, что сейчас сижу тут за чашкой кофе.

— Можешь не беспокоиться. Мак Наб ненавидел Брента. Так что, в дорогу. И можешь сократить путь, отправившись к Кряжу гризли через холмы.

— Точно.

Коркоран допил кофе, расплатился и вышел на опустевшую улицу. Жизнь кипела сейчас на противоположной стороне Вапетона: там к небу вздымались громадные облака пыли, звучали радостные голоса, цокали по камням копыта — целая армия старателей двинулась на штурм нового месторождения. А здесь безраздельно властвовал ветер: он гонял какой-то мелкий мусор и хлопал незакрепленными ставнями. Вероятно, именно так будет выглядеть городок в недалеком и, увы, неизбежном будущем — когда иссякнет золотая жила.

Коркоран зашел в загон рядом с домом шерифа и, седлая быструю лошадь, критическим взглядом окинул множество мулов, количество которых день ото дня увеличивалось. Стрелок мрачно улыбнулся, когда вспомнил, как Миддлтон объяснял полковнику Хопкинсу, что мулы — очень хорошее вложение капитала.

Выезжая из загона, техасец заметил на другой стороне дороги детину, который, устроившись под раскидистым деревом, лениво точил нож. Днем и ночью, открыто и надежно укрывшись от чужих глаз, члены банды следили за местом, где хранилось их золото. Коркоран ни минуты не сомневался, что они подозревают о намерениях шерифа Миддлтона. Но, кроме того, стервятники хотели быть уверенными в том, что никто из посторонних не сует нос в их дела.

Свернув в расселину, Коркоран направился прочь из каньона, где находился городок. Спустя несколько минут он по узкой тропинке добрался до конца ущелья и двинулся через горы туда, где тропа пересекала Кряж Гризли — длинный горный хребет, густо поросший лесом.

Техасец не успел отъехать слишком далеко, когда неровный стук копыт заставил его обернуться, и он увидел, что чья-то лошадь, пытаясь перейти на галоп, беспомощно скользит по склону, сложенному сланцевой глиной. Разглядев всадника, Коркоран выругался.

— Глория? Что ты тут делаешь, черт побери?

— Стив! — девушка натянула поводья, и с трудом переводя дыхание, остановилась перед стрелком. — Возвращайся! Все это — дешевый трюк! Я слышала, как Бак Горман говорил с Кончитой. Он водит с ней шашни. Бак — приятель покойника-Брента, бандит и убийца. А Кончита всегда выуживает у него все секреты. Её комната рядом с моей, она-то думала, что меня дома нет. Горман сказал, что тебя обманули, вынудив уехать из города. Правда, он не сказал, как. Сказал, что ты поехал к Кряжу Гризли искать ветра в поле. Пока тебя не будет в городе, они решили собрать «шахтерский» суд из оставшихся в Вапетоне бандитов. Собираются выбрать судью и присяжных, вытащить Мак Брида из тюрьмы, осудить его за убийство Туза Брента… и повесить!

Грубое ругательство сорвалось с губ Коркорана, и в тот же миг он на мгновение словно превратился в тигра: сверкнули глаза, блеснули в оскале клыки. Потом мрачное лицо техасца вновь приняло равнодушно-безразличное выражение. Он резко развернул свою лошадь.

— Большое спасибо, Глория. Я возвращаюсь в город. И ты тоже поезжай, только сделай круг и выбери другой путь. Не хочу, чтобы кто-то знал, что ты мне помогаешь. — Девушка побледнела. Техасец поспешил ее успокоить: — Не бойся, они ничего не узнают!

Конечно, опасаться таких жестокосердных тварей, как стервятники, следовало каждому. Но, по правде говоря, Коркорану и в голову не приходило, что Глория в самом деле может пострадать от этих молодчиков. Он прибыл из тех краев, где последний подонок не станет поднимать руку на женщину.

Техасец пустил коня в галоп и единым духом преодолел расстояние, отделявшее его от Вапетона, а у окраины решил поехать другой, более короткой, если вспомнить, какую цель он теперь преследовал, дорогой. Перед самым ущельем Коркоран свернул в сторону, обогнул устье лощины, по которой выезжал из городка, и нырнул в другой отрог каньона, тот, что должен был привести его непосредственно в окрестности тюрьмы. За пару кварталов до места он услышал знакомый устрашающий рев сотен глоток. И действительно, пыльную улицу запрудила толпа возбужденных мужчин разного вида потрепанности; с криками и руганью они продвигались вперед, один, здоровяк самого бандитского вида, размахивал веревкой.

В просветах между приоткрытыми дверями и за окнами виднелись бледные лица клерков, поваров, барменов, девушек из танцевальных залов и прочих людей сервильных профессий; все они осторожно наблюдали за катящейся мимо ревущей толпой.

Коркоран — лично или по описанию — знал многих из тех, кто несся сейчас к тюрьме: бродяги, прожигатели жизни, шулера, воры, бездельники. Одни, насколько ему было известно, входили в банду стервятников, другие были просто подонками, готовыми на любое грязное дело, не требующее от них ни мужества, ни сообразительности — таких много собирается в старательских городках.

Спешившись, Коркоран пробрался между деревьями, образовавшими за тюрьмой густую тенистую рощу, и услышал как Мак Наб перепирается с толпой:

— Чего вам надо?

— Нам надо разобраться с задержанным! — закричал заводила. — Мы собираемся свершить правосудие. Требуем, чтобы ты выдал заключенного шахтерскому суду, как того требует обычай.

— Откуда мне знать, что вы представители народа? — ответил Мак Наб.

— А теперь тут есть только мы! — выкрикнул кто-то под одобрительное ржание окружающих.

— Нам властями предоставлено право… — начал было разглагольствовать вожак, а потом внезапно выкрикнул: — Хватай его, ребята!

Послышался шум короткой схватки, яростные ругательства Мак Наба и торжествующий голос заводилы:

— Отпустите его, но оружие не отдавайте. Мак Наб, ты должен знать, что лучше не противиться правому делу, ты же представитель законности и порядка!

Снова взрыв издевательского смеха и выкрик Мак Наба:

— Ладно, начинайте свой суд, но вы делаете это против моей воли и против закона! Я не верю, что вы представительное собрание.

— Все нормально, — возразил вожак. Затем в его голосе послышались предвкушение скорой расправы и даже жажда крови: — Ну, Дэйли, давай ключи и выводи заключенного.

Толпа подалась к дверям тюрьмы, и в этот момент Коркоран выскользнул из-за угла дома и единым движением запрыгнул на низкое крыльцо. Оказавшиеся поблизости линчеватели пораскрывали рты и отшатнулись. Следовавшие за ними люди остановились и подались назад, толкая пятками напиравших сзади. Людская волна отхлынула, оставив на пятачке перед тюрьмой двоих: сникшего и словно уменьшившегося в росте Мак Наба, взъерошенного и обезоруженного, и выпятившего огромный живот волосатого гиганта, за широкий пояс которого был заткнут целый арсенал. В одной руке предводитель линчевателей держал веревочную петлю. Он свирепо уставился на неожиданно возникшее перед его носом препятствие в виде представителя закона, Коркорана, и его утонувшие в бороде мясистые губы раздвинулись в медвежьем оскале. На пару минут воцарилась абсолютная тишина. Техасец, не обращая внимания на бледное с синевой лицо Мак Брида, выглядывавшего сквозь зарешеченную дверь за его спиной, стоял, слегка наклонив голову, и смотрел на толпу, переводя взгляд с одной физиономии на другую — собранная, неподвижная фигура, зловещая в своей непредсказуемости.

— Ну, — наконец, мягко и даже доброжелательно проговорил он. — Что задерживает уважаемый суд?

Вожак прогудел в бороду:

— Мы пришли сюда судить убийцу…

Коркоран поднял голову и внимательно посмотрел на источник звука. Гигант невольно поежился под взглядом, в котором светилась смертельная угроза.

— И кто же у вас судья? — спокойно поинтересовался техасец.

— Мы выбрали Джейка Биссета, — выкрикнул кто-то из толпы, показывая на стушевавшегося детину.

— Так, значит, собираетесь вершить шахтерский суд, — задумчиво, словно поясняя самому себе, проговорил Коркоран. И вдруг взорвался: — Судья и присяжные из бродяг и тунеядцев! Стадо грязных свиней!

Неконтролируемая злоба вспыхнула в глазах техасца. Биссет, прочитавший в них свой смертный приговор, запаниковал, как вол перед убоем, и потянулся за оружием. Его толстые, как кровяные колбаски, поросшие редким волосом, грязные пальцы едва успели коснуться ребристой рукоятки пистолета, как грохот и пламя сорвались с правого бедра Коркорана. Биссета отбросило в сторону словно ударом молота; веревка при падении запуталась в его руках и ногах. Он неподвижно — только пальцы конвульсивно дергались — лежал в пыли у крыльца, и возле его тела та постепенно темнела и становилась влажной.

Коркоран не спускал глаз с толпы, мертвенно-бледный под своим бронзовым загаром. Голубые глаза техасца горели отблесками жаркого адского пламени. В обеих руках он держал кольты. Из правого ствола лениво поднимался дымок.

— Объявляю этот суд недействительным! — рявкнул он. — Судье выражено недоверие, а присяжных я обвиняю в бесчестии! Даю тридцать секунд, чтобы все очистили зал суда!

Коркоран противопоставлял себя сотне здоровенных мужиков, но он был свирепым волком-вожаком, а его противники — стаей скулящих шакалов. Каждый в толпе знал, что скопом они смогут, в конце концов, одолеть его, но каждый знал и цену, которую заплатят первые, решившиеся на бой. Никому не хотелось оказаться числе этих первых.

Толпа помялась в нерешительности, подалась назад — и стремительно начала распадаться: горе-линчеватели разбредались во всех направлениях. Кое-кто не решался повернуться к техасцу спиной, другие, прячась за первыми, принимали более удобное для поспешного отступления положение и быстро скрывались за домами. Коркоран с рычанием сунул кольты обратно в кобуры и повернулся к двери, где Мак Брид стоял, вцепившись в прутья решетки.

— Я уж думал, что на этот раз я покойник, — выдохнул он.

Техасец распахнул дверь каталажки и сунул парню в руку его же пистолет:

— Там, за тюрьмой, привязана лошадь. Садись на нее и выметайся отсюда. Я отвечаю за это. Если ты останешься здесь, они подожгут тюрьму, а тебя пристрелят через окно. Я надеюсь, ты успеешь выбраться из города, пока они не очухаются. Я оправдаюсь перед Миддлтоном и Хопкинсом. Через пару месяцев, если хочешь, можешь вернуться и предстать перед судом. Для чистой формальности. К тому времени все прояснится.

Мак Брида не надо было уговаривать. Ужасная участь, которой он только что избежал, хоть и не поколебала его мужество, но добавила сообразительности. Горячо пожав Коркорану руку, он со всех ног кинулся сквозь заросли к оставленной техасцем лошади. Спустя несколько мгновений парень во всю прыть скакал прочь из Ущелья Вапетон.

На крыльцо к Коркорану поднялся рассерженный Мак Наб:

— Придурок! Ты не имел права отпускать его. Я пытался остановить толпу…

Техасец резко повернулся и посмотрел на него, не стараясь скрыть своей ненависти:

— Ни хрена ты не пытался! Не пудри мне мозги, Мак Наб. Ты завязан в этом деле, как и Миддлтон. Ты разыграл комедию, чтобы потом объяснять полковнику Хопкинсу и его ребятам, как из кожи вон лез, останавливая линчевателей, но тебя одолели превосходящие силы противника. Я все видел! Черт! Ты дерьмовый актер.

— Как ты смеешь меня обвинять! — взревел разъяренный Мак Наб.

Прежнее адское пламя полыхнуло в голубых глазах Коркорана. Он не шевельнул ни единым мускулом, но в то же время, словно подобрался, как ягуар перед смертоносным прыжком.

— Если тебе не нравится мое поведение, Мак Наб, — вкрадчиво произнес он. — Пожалуйста, как будешь готов, собирай свой суд!

Некоторое время они в упор смотрели друг на друга: Мак Наб — багровея и сердито сдвинув брови, Коркоран — с кривой усмешкой на тонких губах и с молниями в глазах. Затем Мак Наб с ворчанием отвернулся и пошел прочь, мотая кудлатой головой, словно дворовый пес, получивший хорошую взбучку от хозяина.

Глава 7. Обломанный коготь

Миддлтон резко осадил коня, когда Коркоран выехал из кустарника на обочине. Одного взгляда шерифу было достаточно, чтобы догадаться: его заместитель и потенциальный проводник по бескрайним просторам Нового Света отнюдь не в мирном настроении. Они встретились посреди ольховых зарослей почти в миле от Вапетона.

— О, Коркоран. Доброго тебе вечера, — заговорил Миддлтон, скрывая удивление. — Я разобрался с Брокманом. Это оказалось сплетней. Никакого золота у него не было. Поэтому…

— Бросьте, шериф! — отрезал Коркоран. — Я знаю, зачем вы отправили меня искать ветра в поле. По той же причине вы и сами постарались убраться из города. Все затеяно было для того, чтобы дать шанс друзьям Брента рассчитаться с Мак Бридом. Если бы я не плюнул на ваши дурацкие указания и не вернулся обратно, парень бы дрыгал сейчас ногами.

— Ты вернулся…

— Да. И теперь Джейк Биссет пляшет на адской сковородке вместо Мак Брида. А парень, погоняя одну из принадлежащих тебе лошадей, скачет, куда глаза глядят, но подальше от Вапетона. Я же говорил, что гарантировал ему безопасность. Какого дьявола, шериф?

— Ты убил Биссета?

— Боюсь, он уже застыл.

— Еще один из стервятников, — отметил с удовлетворением Миддлтон. — Брент, Биссет… Чем больше этих ублюдков отправится к праотцам, тем легче нам будет удрать. Это одна из причин, по которой я избавился от Брента. Но лучше бы тебе было не мешать им повесить Мак Брида. Конечно, я организовал это дело. Надо же было бросить кость друзьям Брента. Иначе у них появились бы подозрения. Если бы они поняли, что я не против этого убийства или не хочу наказывать убийцу, мне пришлось бы туго. Ссориться с бандой мне сейчас совсем не резон. Кроме того, я не сумел бы тогда защитить тебя от друзей Брента.

— Разве я просил меня защищать? — в голосе Коркорана прозвучали нотки оскорбленного самолюбия профессионального стрелка.

— Брекмэн, Красный Билл и Курчавый, а теперь еще и Биссет. Ты убил слишком много стервятников. Я убедил их, что первые трое погибли из-за собственной глупости. Биссета не слишком уважали. Но тебе не простят, что ты не дал линчевать убийцу Брента. Конечно, ни один дурак не станет нападать на тебя открыто. Только теперь тебе придется продумывать каждый свой шаг. Тебя убьют при первой же возможности, и я не смогу этого предотвратить.

— Если я расскажу им историю гибели Брента, вы окажетесь со мной в одной упряжке, — отрезал Коркоран. — Но, конечно, я не стану этого делать. Осуществление наших планов — побег из Вапетона — зависит от того, как долго вы сможете скрывать наши намерения: и от стервятников, и от честных людей. Сегодняшняя история должна поставить меня, а значит, и вас, шериф, на одну доску с полковником и его компанией.

— Они все еще ведут разговоры о «комитете бдительности». А я их поощряю. Все равно доморощенные силы самообороны появятся. Вапетон мы так или иначе избавили от бандитов, но убийства и грабежи в окраинных поселениях вызывают у старателей страх и ярость. Лучше двигаться в одном направлении с попутчиками, чем пытаться их убедить выбрать другую дорогу. Свернуть в сторону никогда не поздно. Если ты продержишься живым еще несколько недель, у нас все будет готово к побегу. Поосторожнее с Баком Горманом: он самый опасный из стервятников. Брент был его другом, и у него самого много приятелей и подельников — таких же бандитов, как он сам. Не трогай его без крайней необходимости.

— Я позабочусь о себе сам, — мрачно ответил Коркоран, да и как еще он мог отреагировать на подобные увещевания? — Я высматривал Гормана в толпе, но его там не было. Слишком умен. Хотя я уверен, что кашу заварил именно он. Биссет был тупым ослом — попытку линчевания спланировал Горман, вернее, он помог ее спланировать вам.

— Интересно, как ты разнюхал это дело… — произнес Миддлтон. — Ты бы не вернулся, если бы кто-то не подсказал тебе. Хотел бы я знать, кто же это был?

— Не лезьте не в свое дело! — огрызнулся Коркоран. Он был совершенно уверен в том, что Глории ничего не угрожает, даже если шериф узнает о ее роли в этом деле, но ему не нравилось, когда его допрашивают, и он не чувствовал себя обязанным удовлетворять чье-либо любопытство.

— А вот любопытно… Приступ золотой лихорадки случился очень кстати и для вас, и для Гормана, — отметил он. — Тоже ваших рук дело?

Миддлтон кивнул.

— Конечно. Один из парней прикинулся старателем, получил несколько отличных самородков из заначки и устроил шум. Свою задачу он выполнил, и теперь вместе с прочими моими людьми прячется здесь среди холмов. Все эти недоумки-золотоискатели вернутся завтра, они будут злыми и усталыми. А когда они узнают, что тут произошло, узнают почерк стервятников: по крайней мере, некоторые из них.

Но в любом случае меня с этим делом не свяжут. Давай возвращаться в город. Дело усложнилось из-за твоей глупой стычки с линчевателями. Гормана оставь в покое. Ни к чему наживать новых врагов в банде.

Бак Горман стоял, привалившись спиной к стойке бара в салуне «Золотой орел», и в непечатных выражениях высказывал свое мнение о Стиве Коркоране. Окружающие слушали с сочувствием — в большинстве своем это были бездельники и проходимцы, которые всегда вьются вокруг золотоискателей.

— Этот поганый пес называет себя помощником шерифа! — звучно провозглашал Горман; его покрасневшие глаза и влажные взлохмаченные волосы служили индикатором галлонов выпитого им спиртного. — Но он убил выбранного нами судью, не дал состояться суду, разогнал заседателей! Да еще и освободил заключенного, обвиняемого в убийстве!

Происходило это на следующий день после охватившего Вапетон приступа искусственно вызванной золотой лихорадки. В барах и салунах толпилось множество народу: разочарованные старатели заливали свою досаду. Но в «Золотом орле» таких было немного.

— Полковник Хопкинс и другие именитые граждане провели расследование, — вмешался кто-то. — Они объявили, что предъявленные Коркораном доказательства были убедительными, поэтому признали наш суд фальсификацией, убийство Биссета — правомерным, а потом пошли еще дальше и оправдали Мак Брида за убийство Брента, хотя того уже не было в городе.

Горман фыркнул, словно дикий кот, и потянулся за стаканом; статью и пластикой он походил на грозную пуму. Рука его не дрожала, не утратил он и координации движений. Виски опалило его разум, прояснило мозги до состояния горячечной убежденности, почти на грани сумасшествия, но не повлияло ни на нервную систему, ни на мускулатуру.

— Я был лучшим другом Брента! — проревел он. — И другом Биссета.

— Говорят, Биссет-то был стервятником, — послышался чей-то провоцирующий шепоток. Горман вскинул свою рыжую голову и оглядел салун львиным взглядом.

— Кто тут говорит про стервятников? Почему эти трусливые шакалы никогда слова не скажут про живого человека? Всегда мертвых обвиняют во всех смертных грехах! Был, не был… А если и был, то что? Это мой друг. Может, я сам стану из-за его убийства стервятником!

Никто не рассмеялся и не произнес ни слова под его горящим взглядом. Каждый, на ком останавливался этот взгляд, чувствовал на себе холодное дыхание смерти.

— Биссет — стервятник! — Горман, готовый совершить прямо сейчас любую глупость, так же, как и любое зверство, произнес эти слова диким от пьянства и ярости голосом. Он не обращал внимания на уставившихся на него — кто со страхом, а кто и с интересом, — людей. В зале было очень тихо. — Кто знает, кто такие стервятники? Кто или что они на самом деле? Мы ничего не знаем об этом Коркоране. Я, например, могу сказать…

Звук уверенных легких шагов — новый посетитель салуна как раз преодолел порог — заставил его прервать свою речь. В дверях появился Коркоран. Горман прорычал что-то, оскалив зубы, и замер, обратившись в изваяние божка мести и ненависти.

— Я слышал, ты распускаешь обо мне гнусные сплетни, — спокойно проговорил техасец. Лицо его оставалось бесстрастным и неподвижным, будто вырезанным из камня, а в глазах таилась смертельная угроза.

Горман неразборчиво прорычал что-то.

— Вчера я высматривал тебя среди толпы, — продолжал Коркоран бесцветным и мягким, как прикосновение перышка, голосом. Казалось, голос существовал как бы отдельно от стрелка: двигались только губы, выпускающие наружу слова, все же остальное застыло и сконцентрировалось в напряженном внимании к тому, кому они были адресованы. — Тебя там не было. Ты послал к тюрьме своих шакалов, а у самого, видимо, кишка оказалось тонка, чтобы…

Рука техасца скользнула к рукоятке кольта, словно проголодавшаяся гремучая змея — к обреченной жертве. Ни один взгляд не мог бы уследить за этим движением. Пистолет Коркорана громыхнул прежде, чем кто-либо подумал, что он потянется за ним. Эхом прозвучал звук выстрела Гормана, но его пуля, посланная слабеющей рукой смертельно раненного человека, только зря расщепила одну из досок. Горман повалился лицом вниз и вытянулся на полу.

Раскачивающаяся лампа бросала отблески на торчащие вверх шпоры и голубую сталь дымящегося рядом с рукой пистолета.

Глава 8. Комитет бдительности

Полковник Хопкинс рассеянно посмотрел на беспрестанно покачивающуюся жидкость в своем стакане — рука старого вояки обретала твердость только в контакте с оружием — и резко произнес:

— Миддлтон, я тоже перехожу к делу. Мы с друзьями организовали комитет бдительности, который надо было создать еще несколько месяцев тому назад. Подожди. Не принимай это как критику в свой адрес. За последний месяц, с тех пор, как ты привел в Вапетон Коркорана, вы оба совершили настоящее чудо: в городе прекратились грабежи, нет убийств — вернее, нет бандитов, только иногда возникают перестрелки между честными гражданами.

Вдобавок мы избавились от таких негодяев, как Джейк Биссет и Бак Горман. Оба молодчика, без всякого сомнения, были из стервятников. Правда, было бы лучше, если бы Коркоран не убивал Гормана. Тот был пьян и мог проболтаться о делах банды. По крайней мере, так показалось моему другу, который в тот вечер был в «Золотом орле». Ну, тут ничего не поделаешь.

Нет, мы вовсе не обвиняем тебя, шериф. Но, очевидно, ты не в состоянии остановить волну грабежей и убийств в окрестностях ущелья. И вряд ли тебе, хоть и с Коркораном вместе, под силу предотвратить хоть один налет на караван в горах. А они происходят постоянно!

Вот здесь мы и вступим в игру. Мы долго отбирали народ по всему лагерю, пока не набрали пятьдесят человек, которым можно доверять на сто процентов. Нам надо быть уверенными в своих людях, чтобы не пригреть змею, которая станет шпионить для стервятников. Но теперь-то мы стоим на твердой земле. Хотя нам пока не удалось достоверно установить, кто из жителей Вапетона занимается разбоем или пособничает бандитам, мы знаем тех, кто преступником не является.

Мы сможем работать вместе, Джон, и не собираемся вмешиваться в твою юрисдикцию или отбирать у тебя рычаги законной власти. Нам нужны полномочия и развязанные руки за пределами города. Внутри Вапетона мы согласны действовать под твоим руководством или, по крайней мере, в соответствии с твоими пожеланиями. Конечно же, действовать мы будем в абсолютной секретности, пока не соберем доказательств, достаточных для нанесения последнего удара по этому сброду.

— Послушайте, полковник, разве я вам хоть раз слово поперек сказал? — отозвался Миддлтон, — Я говорил и повторю снова, что не могу разобраться со стервятниками из-за недостатка имеющихся в моем распоряжении средств. Я никогда не выступал против вашего «комитета бдительности». Я требовал только одного: чтобы в его состав входили только честные люди. А те, кто при случае способен использовать силы самообороны для достижения прямо противоположных целей, ни при каких обстоятельствах не могли в них проникнуть.

— Это верно. Я и не ждал с твоей стороны какого-либо сопротивления. Более того, уверяю тебя, что всегда буду рад работать рука об руку с тобой и твоими ребятами…

Хопкинс помедлил, словно перед неприятной процедурой, и резко спросил: — Джон, ты уверен во всех своих помощниках?

Миддлтон вскинул голову и устремил на полковника встревоженный взгляд, так, словно собеседник выразил словами мысль, которая давно уже вертелась в его сознании, не давая покоя.

— Почему вы спрашиваете? — последовал контрвопрос.

— Ну, — Хопкинс замялся, — не знаю, наверное, это предубеждение, но, видишь ли… Черт возьми, чего темнить! Я иногда удивляюсь поступкам Билла Мак Наба!

Миддлтон, прежде чем ответить, снова наполнил стаканы.

— Полковник, я никогда не обвиняю человека без железных улик. Мне тоже иногда не нравятся действия Мак Наба, но, может быть, причина кроется в его скверном характере. Конечно, он заносчивый грубиян, но у него есть и сильные стороны… Как вы уже заметили, я не очень-то его защищаю, но причина тому — мое к нему недоверие. Наверное, это звучит не совсем понятно.

— Вовсе нет. Вполне разумный подход. Ты имеешь в виду, что он может вести двойную игру, и ты держишь его возле себя, чтобы присматривать за ним. У тебя неплохие мозги, Джон. По правде говоря, это, наверное, не слишком приятная новость для тебя — с месяц назад кое-кто начал поговаривать, что и с тобой дело не чисто. Но то, что ты привел Коркорана, доказывает твою честность. Ты бы ни за что не пригласил сюда этого стрелка, если бы получал деньги от Стервятников! Миддлтон замер со стаканом у губ.

— Бог мой! — воскликнул он. — Меня подозревают в пособничестве бандитам?

— Просто кому-то пришла в голову такая дурацкая идея, — успокаивая собеседника, добродушно проговорил Хопкинс. — Конечно же, я никогда так не думал. А тем, кто тебя подозревал, теперь стыдно. Убийство Биссета, Гормана и тех троих в «Вожде черноногих» — наилучшие доказательства того, что Коркоран служит закону. А приказы-то он получает от своего начальника, от тебя. Все эти мертвецы навернякабыли стервятниками. Жалко, что Том Диал удрал прежде, чем мы смогли допросить его. — Полковник поднялся, собираясь уходить.

— Его охранял Мак Наб, — произнес Миддлтон самым многозначительным тоном.

Хопкинс быстро взглянул на него:

— Клянусь святыми, так оно и было! Но вот незадача: он был в самом деле ранен — я видел дыру от пули в его руке. Тот паршивец ранил парня во время побега.

— Это верно. — Миддлтон тоже встал из-за стола и потянулся за шляпой. — Я пойду с вами. Хочу найти Коркорана, чтобы передать ему все, что ты рассказал.

— Прошла неделя, как он убил Гормана, — удовлетворенно проговорил Хопкинс. — Боюсь, друзья-стервятники этого дохлого проходимца мечтают поквитаться с Коркораном.

— Я тоже этого опасаюсь! — ответил Миддлтон с мрачной ухмылкой, которой его собеседник не заметил.

Глава 9. Налет стервятников

Вдоль всего каньона мерцали огни: окна домов, хижин и лачуг светились в ночи желтыми квадратами, а черный бархат неба над Вапетоном добросовестно отражал мрачноватую сердцевину старательского поселения. Переменчивый ветерок разносил по окрестностям обрывки музыки и шум веселья. Но на окраине, что вверх по ущелью, возле сооруженной под прикрытием рощицы темной хижины, тьма безлунной ночи казалась непроглядной; сквозь ее плотную завесу не проникал ни слабый свет далеких звезд, ни огоньки ближайших жилищ.

В глубокой тени деревьев что-то происходило: двигались неразличимые во мраке фигуры, призрачно шелестели, словно ветер в листве, чьи-то голоса.

— Мы слишком далеко расположились. Надо бы залечь возле дома и расстрелять его, когда он станет входить в дверь, — прошептал кто-то.

Второй голос присоединился к первому; складывалось впечатление, что в роще начался слет привидений:

— Все уже решено. Говорю вам — это лучший способ. Достанем его, когда он расслабится дома со стаканчиком виски. Ты уверен, что Миддлтон играет в карты в «Короле бриллиантов»?

Еще один голос ответил:

— Кажется, он собирался оставаться там до утра.

— Разозлится он порядочно, — прошептал первый из собеседников.

— Черт с ним. Он ничего не сможет сделать. Тихо! Кто-то идет по дороге!

Они попрятались в зарослях, слившись с черными тенями. Злоумышленники находились так далеко от хижины, и было так темно, что приближающаяся фигура казалась движущимся пятном тьмы, смутным силуэтом.

— Это он! — лихорадочно прошептал кто-то, когда силуэт слился с темным фоном хижины.

В тишине заскрипела дверь. Через пару минут желтый свет разгоревшейся керосиновой лампы озарил дверной проем с клочком земли перед ним и высветил высоко в стене небольшое окно. Чем занимается вошедший в дом человек было неизвестно: он не пересекал освещенное пространство возле двери, а чтобы дотянуться до окна и заглянуть внутрь, нужно было хотя бы забраться на лошадь.

Вскоре свет погас.

— Пошли!

Три человека поднялись и, крадучись, направились к хижине. Шли они бесшумно, потому что сбросили башмаки и избавились от разнообразных брякающих, к тому же способных зацепиться за какой-нибудь гвоздь или крюк предметов одежды вроде курток и поясов. В руках злоумышленники держали пистолеты со взведенными курками. Пожалуй, даже если бы они собрались штурмовать логово горного льва — свирепой и непредсказуемой пумы, то не приняли бы больших мер предосторожности! В сердце каждого таился страх, поскольку опасность, которой они подвергались, была гораздо серьезнее риска схватиться с разъяренным хищником.

Один из крадущихся заговорил так тихо, что компаньоны с трудом разбирали слова, даже подставив свои уши к его прячущимся среди бороды и усов губам.

— Займем места, как и планировали. Джоел, ты подойдешь к двери и окликнешь его. Он знает, что Миддлтон тебе доверяет, и ему в голову не придет, что ты помогаешь друзьям Гормана. Твой голос ему знаком, он ничего не заподозрит. Когда он откроет дверь, шагни в тень и падай. Мы сделаем все остальное.

Джоел отозвался:

— Я сделаю это, но, клянусь, он убьет кого-нибудь из нас. Меня-то уж наверняка. Где была моя голова, когда я соглашался помогать вам?..

Лицо говорившего выделялось в темноте светлым овалом, а голос слегка дрожал. Разделяя его правоту, остальные невольно поежились.

— Теперь поздно отступать! — прошипел другой.

С замирающими сердцами они пробирались вперед, держа оружие наготове. Неожиданно Джоел, двигавшийся первым, остановился и схватил товарищей за руки.

— Подождите! Взгляните туда! Он не закрыл дверь! — прошипел он. И правда, открытая дверь приглашающе чернела на темном фоне стены. — Он знает, что мы охотимся за ним! — Признаки истерики звучали в прерывистом шепоте. — Это ловушка!

— Не будь дураком! Откуда он может знать? Он спит. Я, как и ты, кстати, слышу его храп. И мы не станем его будить. Войдем в дом, и тут он свое получит! Из окна проникает достаточно света, чтобы мы могли разглядеть его постель. Мы нашпигуем его свинцом прежде, чем он успеет шевельнутся. А проснется он уже в аду. Давай, пошли, и, ради Бога, потише!

В последнем совете не было нужды. Каждый ступал босыми ногами так, словно при каждом шаге рисковал наступить на логово гремучих змей.

Проскальзывая через порог, злоумышленники произвели шума меньше, чем ветер в темных ветвях. Они прокрались через дверь, обшаривая взглядами комнату, которую наполняло ритмичное похрапывание спящего. Света, проникающего сквозь маленькое окошко, действительно, было достаточно, чтобы различить контур кровати с бесформенной массой на ней.

У кого-то со всхлипом вырвался вздох из перехваченного спазмом горла. И сразу же хижина затряслась от грохота одновременно разряжаемого оружия. Свинец, со стуком впиваясь в плоть и кости и расщепляя дерево, превратил постель в мешанину кровавых ошметков, перьев и тряпок. Раздался дикий крик, мгновенно сменившийся тяжелым хрипом. Бешено взмахнув руками, тяжелое тело грохнулось на пол. Со скрытого темнотой пола рядом с кроватью послышались ужасающие звуки захлебывающегося кровью дыхания и биение конвульсивно дергающегося тела.

Ориентируясь на них, столпившиеся у двери злоумышленники слепо обрушили град свинца на пораженную жертву. В беспорядочной стрельбе чувствовались страх и паника, овладевшие стрелками. Они продолжали нажимать на спусковые крючки пистолетов, пока не опустели барабаны и не затих шум на полу.

— Пошли скорее отсюда! — выдохнул один.

— Нет! Там свеча на столе. Я наткнулся на нее в темноте. Надо убедиться, что он мертв, прежде чем уходить. Чтобы спокойно спать, мне надо увидеть его труп. Времени у нас еще достаточно. Люди, должно быть, слышали выстрелы, но пока они соберут команду и рискнут сюда сунутся, пройдет час, а то и больше. Нет никакой опасности. Я зажигаю свечу!

Послышалось чирканье спички, и желтое дрожащее пламя осветило три напряженных бородатых лица. Струйки голубого дыма приглушали свет подожженного фитиля, но убийцам все же удалось разглядеть изломанные обводы скорчившегося у койки тела, из-под которого вытекали все расширяющиеся ручейки темно-малинового цвета.

— Ох-х-х!

Они обернулись на звук стремительно приближающихся шагов.

— Господи! — воскликнул один из злоумышленников, падая на колени с поднятыми для защиты от ужасного видения руками. Двое других, испытав не меньшее потрясение, обратились в статуи. Они стояли, раскрыв рты и беспомощно держа в руках разряженное оружие.

В дверях, сжимая в каждой руке по кольту, с угрожающей гримасой на лице, стоял человек, чье, как они думали, безжизненное тело лежало у изрешеченной пулями постели!

— Пистолеты — на пол! — прошипел Коркоран. Оружие полетело вниз, а руки его владельцев взметнулись вверх. Коленопреклоненный бандит попытался выпрямиться, опираясь на пол; его рвало от страха. А про свои пистолеты этот неудачник забыл напрочь, и те мирно лежали у его ног.

— Джоел Миллер! — спокойно произнес Коркоран. Обнаружив в собственном доме компанию незваных гостей, он испытал некоторое изумление, но теперь, когда стало ясно, что тут произошло, оно исчезло, не оставив и следа. — Не знал, что ты связался с бандой Гормана. Думаю, Миддлтон очень удивится. И расстроится.

— Ты дьявол! — выговорил Миллер. — Тебя невозможно убить! Мы же стреляли в тебя! Мы слышали, как ты свалился вниз и умер на полу. Мы и после этого продолжали стрелять. Но ты жив!

— Вы не в меня стреляли, — проговорил Коркоран. — Вы, мерзкие подонки, убили другого человека, которого приняли за меня. Я шел по дороге, когда услышал выстрелы. Вы, твари, застрелили Джо Уиллоугби! Он был пьян и, думаю, пришел сюда, чтобы отоспаться на моей постели, как бывало раньше.

При этих словах физиономии бандитов под косматыми бородищами и нечесаными лохмами приобрели землистый оттенок. Ненависть, унижение и страх читались в их помертвевших глазах.

— Уиллоугби! — пробормотал Миллер. — Нам этого не простят. — Отпусти нас, Коркоран! Хопкинс со своей толпой повесят нас! Это конец стервятникам! И тебе конец, Коркоран! Если нас станут вешать, молчать мы не будем! Все узнают, что ты один из нас!

— В таком случае, — отозвался Коркоран, сощурив глаза, — я лучше убью всех троих. Идеальное решение всех проблем. Вы застрелили Уиллоугби и пытались разделаться со мной; я убиваю вас при самозащите.

— Не делай этого, Коркоран! — взвыл Миллер, обезумев от ужаса.

— Заткнись, собака, — рявкнул другой, злобно глядя на техасца. — Коркоран не стреляет в безоружных.

— Обычно, да, не стреляю, — согласился стрелок. — И не стал бы этого делать, если бы вы не нарушили некоторых условий. Я сыт по горло нравами, которые, как я вижу, считаются нормой в ваших краях. Но я живу в соответствии с правилами своих предков и не могу переступить через них. Валить, как быков на бойне, я вас не стану, хотя со мной вы пытались это проделать.

Но, будь я проклят, если позволю вам улизнуть, чтобы вы потом вернулись, когда наберетесь храбрости, и попробовали снова. Мне грозит повешение от комитетчиков, или пуля в спину от таких подлых крыс, как вы. Какие вы, к черту, стервятники! Вы и на ворон не тянете.

Я отведу вас на тот конец Вапетона и швырну в тюрьму. Пусть Миддлтон решает, что с вами делать. Он, наверняка, придумает какой-нибудь фокус, чтобы потопить всех, кроме себя. Но предупреждаю вас: раскроете пасти про стервятников, и я забуду свое воспитание — пошлю вас в ад в одежде, но без оружия…

Добрая игра в «Короле бриллиантов» была прервано внезапным вторжением тощего паренька-рассыльного, который вбежал и выпалил: — Стервятники убили Джо Уиллоугби! Стив Коркоран поймал троих и только что запер их в тюрьме! На этот раз твари попались нам живьем — есть над кем поработать!

В ответ раздался гневный рев, и зал опустел. Мужчины с яростными возгласами вырвались на улицу. Джон Миддлтон отложил карты, надел недрогнувшей рукой свою белую шляпу и вышел вслед за остальными.

Толпа уже грохотала и билась о стены тюрьмы. Старателями овладела жажда крови, и удерживало их от взлома дверей только присутствие Коркорана, который неподвижно стоял на тюремном крыльце и смотрел на людей: спокойно, но с предупреждением. Мак Наб, Ричардсон и Старк тоже были здесь. Бледность Мак Наба не скрывали пышные бакенбарды, Старк казался больным и только Ричардсон, как всегда, был холоден словно лед.

— Вздернуть их, — ревела толпа. — Отдай их нам, Стив! Ты выполнил свою задачу! Пора и нам сказать свое слово! Отдай их нам!

Миддлтон забрался на крыльцо. Его приветствовали громкими одобрительными криками, приказ «Разойтись!» выполнять не стали. Кто-то уже готовил петлю на веревке. Ярость, копившаяся годами и подавленная страхом за свою жизнь, вырвалась лавой на поверхность вулкана, подогреваемого ненавистью к убийцам. Толпа не хотела повредить Коркорану или Миддлтону — не хотела и не собиралась. Но люди твердо решили вытащить заключенных из тюрьмы и вздернуть их на ближайшем дереве.

Полковник Хопкинс пробил себе дорогу через толпу, поднялся на ступеньку и замахал руками, призывая к тишине.

— Послушайте, люди! — закричал он. — Это начало новой эры в Вапетоне! Нас слишком долго терроризировали. Мы только начинаем устанавливать закон и порядок! Так не допускайте их нарушения в самом начале! Эти люди будут повешены — клянусь вам! Но, давайте сделаем это на законном основании. И потом, если мы их повесим сейчас, то никогда не узнаем про других членов шайки и не узнаем имя главаря.

Завтра, обещаю вам, суд присяжных займется этим делом. Бандитов допросят и заставят назвать имена подельников. Окрестности нашего города должны быть очищены от всякой мрази. Давайте наводить порядок в соответствии с законом!

— Полковник прав! — громыхнул какой-то здоровенный бородач. — Без толку топить в ведре мелких крыс, когда крупные на воле!

Настроение толпы начало меняться, послышались одобрительные возгласы. Перелом наступил после того, как большинство старателей решило вернуться в бары и там продолжить обсуждение горячих событий.

Хопкинс сердечно пожал руку Коркорана.

— Поздравляю, сэр! Я видел тело бедного Джо. Ужасное зрелище! Подонки изрешетили его. Миддлтон, я обещал тебе, что комитет бдительности не станет перехватывать у тебя власть в Вапетоне. Я сдержал слово. Мы оставляем этих убийц в твоей тюрьме под охраной твоих помощников. Завтра, я надеюсь, суд доберется до дна этой грязной истории.

Проговорив это, полковник удалился в сопровождении дюжины решительных и хорошо вооруженных мужчин, которые, как догадался Миддлтон, составляли ядро его организации.

Когда нежелательные слушатели отошли достаточно далеко, чтобы не услышать слов Миддлтона, он подошел к двери тюрьмы и, не сдерживая гнева, рявкнул на заключенных, прижавшихся к решетке:

— Держите рты на замке. Вы, бестолковые ублюдки, вовлекли нас всех в неприятности, но я попытаюсь все-таки вызволить вас.

Он повернулся к Мак Набу:

— Наблюдай за тюрьмой. Никому не позволяй приближаться к ней. Нам с Коркораном надо обсудить это дело. — И, понизив голос, чтобы не услышали арестанты, добавил: — Если кто-нибудь придет, и у тебя не хватит сил отогнать его, а эти дурни начнут высовываться, набей их рты свинцом.

Коркоран отошел вслед за Миддлтоном в тень утеса. Здесь, на достаточном удалении от посторонних ушей, шериф развернулся и задал терзавший его вопрос: — Что, черт возьми, случилось?

— Друзья Гормана пытались отомстить мне. Джо Уиллоугби убили по ошибке. Я их арестовал их. Вот и все.

— Нет, не все, — возразил Миддлтон. — Не дай Бог, они раскроют рты на суде. Миллер желторотый. Он может расколоться. Я боялся, что друзья Гормана попытаются убить тебя, и гадал, что из этого может выйти. Вышло как нельзя хуже. Тебе надо было или убить их, или отпустить. Я, конечно, понимаю твое положение. Ты столкнулся с решительно настроенными убийцами, и, если бы дал им удрать, они устроили бы засаду на тебя позднее.

— Я не мог отпустить их, если бы и захотел. Люди слышали выстрелы; они прибежали и обнаружили труп, убийц и меня с наставленным на этих дьяволов оружием.

— Ясно. Но нельзя держать в тюрьме членов собственной банды, и нельзя передать их комитету бдительности. Попробую как-нибудь задержать этот суд. Если бы все было готово, мы бы рванули отсюда сегодняшней ночью, и дьявол со всеми с ними. Но я не готов. С другой стороны, хорошо, что так случилось. У нас увеличились шансы на благополучный побег. Мы опережаем комитет бдительности и стервятников. Мы знаем, что полковник с компанией вот-вот нанесут удар, а банда не знает. Никому, кроме тебя, я не пересказывал свой вечерний разговор с Хопкинсом… — шериф на минуту замолчал и задумался. — Слушай, Коркоран, мы можем двинуть отсюда завтра ночью! Я хотел закончить только одно дело — самое крупное: взять кассы Хопкинса и Бисли. Кажется, мне удастся это провернуть, несмотря на все их предосторожности. Но об этом потом. Я заставлю полковника перенести суд на день. Думаю, я знаю, как. Завтра комитетчики и стервятники вцепятся друг другу в глотки! А мы нагрузим мулов и отправимся прочь, пока они дерутся. Если получится в самом начале оторваться и от тех, и от других, пусть потом пускаются в погоню, если захотят… Сейчас мне надо найти полковника. Возвращайся к тюрьме. Если Мак Наб болтает с Миллером и прочей шушерой, послушай, о чем они говорят…

Шериф нашел Хопкинса в салуне «Золотой орел».

— Я пришел просить вас об одолжении, полковник, — сразу начал он. — Я хотел бы, если возможно, отложить на день дознание в суде. Я разговаривал с Джоелем Миллером. Он раскалывается. Я отделю его от Барлоу и Летчера, чтобы поосновательнее побеседовать с ним. Думаю, он расскажет мне все, что я хочу знать. Прежде чем передавать дело в суд, мне бы хотелось получить его показания, подписанные и заверенные. Перед судьей, перед толпой зрителей, среди которых могут оказаться и его настоящие друзья, и подельники, он может упереться и замолчать. Я не верю, что другие заговорят. А вот Миллер наедине выложит мне всю подноготную этого дела. Он мне доверяет. Но, чтобы его обработать, понадобится время. Полагаю, к завтрашнему вечеру я получу от него полное признание.

— Нам тогда будет гораздо легче, — отметил полковник.

— И еще одно: этих бандитов должен судить представительный суд. Конечно, их ждет смертный приговор, однако теперь нам нужно как можно больше придерживаться буквы закона. А единственный приличный законник в окрестностях — это судья Биксби из Янктона. И мы не можем отказать заключенным в праве на адвоката, хотя лучшим защитником для этого сброда был бы сам дьявол! Я послал человека за судьей. Боюсь, уже совсем стемнеет, когда он доберется до цели, а сюда им — даже если парень сразу найдет Биксби — раньше полуночи не доскакать…

Учитывая все эти обстоятельства, я и прошу отложить разбирательство в суде.

— А что скажут в Вапетоне?

— Большинство старателей — люди разумные. Всегда, конечно, найдется несколько горячих голов, которые захотят взять дело в свои руки, но много вреда они не принесут.

— Хорошо, — согласился Хопкинс. — В конце концов, это твои подопечные, раз твой помощник захватил их. И предстанут они перед судом также за попытку убийства представителя закона. Отложим заседание на послезавтра. Поработай с Джоелем. Если у нас будет подписанное признание с именем главаря банды, в суде оно сыграет решающую роль.

Глава 10. Золото на крови

Когда в Вапетоне распространилась новость об отсрочке суда, люди прореагировали на нее по-разному, но большей частью, негативно. В атмосфере чувствовалась напряженность. Работа остановилась — на свои участки отправились единицы. Старатели собирались в барах и салунах и горячо обсуждали случившееся и его последствия. Споры велись на повышенных тонах, доходило дело и до кулаков. Повсюду можно было видеть незнакомые лица: в городок пришли те, кто редко в нем появлялся: шахтеры с рудников, старатели из отдаленных каньонов и сомнительные личности, место жительства и занятия которых трудно было определить.

Позиции споривших сторон различались радикально. Одни заведения заполнял всякий сброд, в других — толпились приверженцы порядка и законности. Но и тут, и там собирались компании хорошо вооруженных мужчин, которые держались особняком и вели какие-то свои негромкие разговоры. Однако большая часть населения Вапетона испытывала самые противоречивые чувства, из которых выделялись подозрительность и неуверенность. Представления о хорошем и скверном у многих все еще были слишком неопределенными. И потому едва ли не девяносто процентов жителей города балансировали между некими полюсами, один из которых вмещал граждан вне всяких подозрений, а другой — закоренелых преступников, и это хрупкое равновесие могло в любой момент качнуться в ту или иную сторону.

Поэтому множество людей бесцельно бродили по улицам с оружием наготове, искоса поглядывая друг на друга. К всеобщему удивлению, надежный защитник законности Стив Коркоран в спорах не участвовал и за порядком не надзирал, а занимался тем, что кочевал из одного злачного заведения в другое и поглощал в изрядных количествах спиртное, хотя оно, по всей видимости, не оказывало на него заметного влияния.

Охватившее городок мучительное напряжение особенно сильно ощущалось в тюрьме. Арестантам каким-то образом стало известно, что комитет бдительности начал свою деятельность и среди судей будут его представители. Джоел Миллер истерически обвинял Миддлтона в двойной игре.

— Заткнись, ублюдок! — оскалился шериф; срывающийся голос выдавал охватившую Миддлтона нервозность. — Ты что, ослеп и не видишь, как твои друзья крутятся поблизости? Чтобы вытащить отсюда ваши поганые шкуры, я собрал людей с холмов. Все они здесь, в Вапетоне. А это сорок хорошо вооруженных бойцов.

Теперь, вот что… Мак Наб, слушай внимательно: организуем им побег перед рассветом, когда добрые горожане еще будут спать. Это самое лучшее время: спросонья комитетчики мало что смогут нам противопоставить.

Несколько парней в масках нападут на тюрьму и одолеют твоих помощников. Пока они не освободят этих неудачников и не двинутся из города, оружие в ход пускать нельзя! А потом начинайте орать и поднимайте стрельбу — в воздух, конечно. Это должно убедить тех, кто прибежит на шум, что вы стали жертвами чьей-то хорошо спланированной атаки.

Миллер, ты, Летчер и Барлоу — вы должны сопротивляться захвату.

— Почему?

— Господи, что за дурень! Чтобы похоже было на нападение толпы, а не ваших друзей. Тогда понятно будет, почему никто из помощников шерифа не пострадает. У линчевателей нет причин желать зла служителям закона. Ты ори и проклинай грязных убийц, а парни в масках выволокут тебя, свяжут, бросят на коня и увезут. Да, нужен надежный свидетель… Все будет выглядеть как похищение, а не освобождение от виселицы.

Миллер, наконец, что-то начал понимать: губы среди зарослей бороды скривились в одобряющей такую стратегию ухмылке.

— Ладно. Не будем загадывать. Жарко мне придется, но я попытаюсь убедить Хопкинса, что нападение на тюрьму — дело рук опекаемых им и его комитетом горожан; мы обыщем все окрестности, чтобы снять с деревьев ваши трупы. Естественно, никаких тел мы не найдем, но наткнемся, например, на сгоревшую дотла хижину, какую-нибудь шляпу и несколько пряжек, которые можно легко идентифицировать.

Миллер поежился от такой перспективы и напряженно уставился на Миддлтона:

— А вы, случайно, не собираетесь избавиться от нас таким способом? Люди в масках, они в самом деле наши друзья? Или это такой подарок комитету бдительности?

— Не будь полным идиотом! — взорвался Миддлтон. — Ты думаешь, парни согласились бы разыграть что-то подобное, даже если б я и вправду задумал продать вас с потрохами полковнику? Ты узнаешь своих приятелей, когда они окажутся тут.

И да, послушай, Миллер, я хочу, чтобы ты подписал признание и назвал кого-нибудь в качестве главаря банды. Смысла нет отрицать, что ты и эта парочка — члены банды. Хопкинс уверен в этом. Вместо того, чтобы разыгрывать невинную овечку, лучше навлеки подозрение на кого-нибудь чужого. У меня большой выбор кандидатур, но Дик Леннокс не хуже других. Он игрок, у него мало друзей, и он никогда не работал с нами. Я впишу его имя в твое «признание», а Коркоран убьет его при «сопротивлении аресту» раньше, чем тот успеет доказать, что это поклеп. Потом, прежде чем у кого-то возникнут подозрения, мы провернем наше самое большое дело — возьмем сейфы Хопкинса и Бисли! А там — адью! Не спи, когда начнется налет.

Миллер, ставь подпись на этой бумаге. Прочитай сначала, если хочешь. Я заполню пропуски, где должно быть написано имя «главаря», позднее. Где Коркоран?

— Час назад я видел его в «Золотом орле», — пробурчал Мак Наб. — Он пил как сапожник.

— Проклятье! — Маска уверенности на миг слетела с лица Миддлтона, затем он снова овладел собой. — Ну, это не меняет дела. Сегодня ночью он нам не нужен. Для него тоже лучше, если он окажется подальше от тюрьмы, когда мы ее распечатаем. Народ удивится, если он никого не пристрелит. Ладно, я забегу сюда позднее.

Даже человек со стальными нервами чувствует предкризисное напряжение. Коркоран не был исключением. Голова Миддлтона была занята предстоящей операцией, вернее, двумя, вложенными друг в друга, как китайские шары, и интригами, поэтому ему не требовалось сбрасывать напряжение, да и времени на это не оставалось. А Коркорану нечем было заняться до того момента, когда наступят решающие события.

Он начал пить, почти не замечая этого. В жилах его словно протекало пламя, восприятие необычайно обострилось. Как большинство людей его породы, он был очень эмоциональным, тонко воспринимающим человеком. Под привычной маской бесчувственной холодности скрывался клубок обнаженных нервов. Коркоран жил в жестоком и диком мире и, благодаря природным задаткам чувствовал себя в нем в высшей степени комфортно. Необходимость ежеминутно принимать необходимые для простого выживания решения и действовать удерживали его от ослабляющего самокопания: они помогали сохранять сознание ясным, а руку — твердой. Однако, оказавшись в ситуации, когда никакой активной деятельности от него не требовалось, техасец почувствовал себя неуютно и обратился к виски. Спиртное искусственно восполняло тот эмоциональный заряд, которого требовал его темперамент. Нервное напряжение было невыносимым; и причиной тому был не страх за свою жизнь или репутацию, и не опасения, что план, разработанный практически без его, Коркорана, участия, сорвется, а томительное ожидание. Самым большим испытанием для деятельной натуры стрелка было именно бездействие, необходимость сидеть и ждать. Ждать неизвестно чего. Неизвестно сколько. Скука сводила его с ума. При мысли о золоте в тайнике Миддлтона губы Кокорана пересыхали, а в затылке возникала пульсирующая боль.

И он пил, снова пил, и пил целый день…

В задней комнате салуна «Золотая подвязка» шум из бара был едва слышен. За столиком сидели двое: Глория Бленд и техасец; девушка смотрела на своего гостя с печалью. В синих глазах Коркорана плясали огоньки. Мельчайшие капли пота блестели на смуглом лице. Язык у него не заплетался; говорил он свободно и без излишнего возбуждения, двигался легко и плавно, когда входил, на пороге не споткнулся. Тем не менее он был мертвецки пьян, хотя Глория не могла бы сказать, по каким признакам определила это.

— Я никогда раньше не видела тебя таким, Стив, — неодобрительно произнесла она.

— А я никогда прежде не играл в такие игры, — ответил он со вспыхнувшим во взгляде гневом. Стрелок потянулся через стол и схватил девушку за бледное запястье с такой силой, что она невольно поморщилась. — Глория, я сваливаю отсюда сегодня ночью. Хочу, чтобы ты уехала со мной!

— Ты покидаешь Вапетон? Сегодня?

— Да. Так лучше. Поедем со мной! Не знаю, как ты попала сюда, мне и дела до этого нет. Но ты отличаешься от остальных танцовщиц из этого салуна. Я заберу тебя отсюда. Сделаю из тебя королеву! Осыплю бриллиантами!

Глория нервно рассмеялась.

— Ты пьянее, чем я думала. Я знаю, оклад у тебя хороший, но…

— Оклад? — Его презрительный смех заставил ее вздрогнуть. — Я нищим стану швырять такие деньги. Как-то раз я сказал дурню Хопкинсу, что у меня есть собственная золотая жила. Я не врал ему. Я богат!

— О чем ты говоришь? — Она слегка побледнела, напуганная его горячностью.

Пальцы Коркорана невольно сжались еще сильнее на ее запястье, а глаза вспыхнули самонадеянной уверенностью в исполнении всех его желаний.

— Ты моя, — лихорадочно заговорил он. — Я убью каждого, кто посмотрит на тебя. И ты влюблена в меня. Я знаю. Это и слепому видно. Тебе я могу доверять. Предать меня ты не решишься. Поэтому я расскажу тебе правду. Сегодня ночью Миддлтон и я уходим через горы с караваном мулов, нагруженным золотом на миллион долларов!

Он не замечал все увеличивающегося ужаса в ее глазах.

— Миллион золотом! Он любого святого сделает чертом! Миддлтон думает, что сможет убить меня, когда мы будем в безопасности, и мечтает завладеть всем золотом. Он дурак. Умрет он. У меня тоже есть план. Я и не собирался делиться с ним. Если уж воровать, так не меньше миллиона.

— Миддлтон… — у нее перехватило дыхание.

— Да! Он главарь стервятников, а я его правая рука. Без меня с ними давно бы расправились.

— Но ты же защищал закон и порядок, — напомнила она, словно бы цепляясь за соломинку. — Покончил с убийцами. Спас Мак Брида от толпы линчевателей…

— Я убивал тех, кто пытался убить меня. И поддерживал порядок в городе, пока это не расходилось с моими интересами. Дела Мак Брида ничего общего с моими не имеют. Я дал ему свое слово. Теперь мы в расчете.

Ночью, пока бандиты и комитетчики станут убивать друг друга, мы сваливаем отсюда. И ты со мной!

С возгласом отвращения Глория выдернула руку и вскочила с пылающими от гнева глазами.

— Господи! — это было горькое восклицание, знак крушения иллюзий. — Я думала, ты порядочный, честный! Помогала тебе, потому что думала: ты — человек, достойный искреннего уважения. Мужчин без стыда и совести сейчас пруд пруди. Я идеализировала тебя! А ты просто притворялся — играл роль! Ты предал людей, которые доверяли тебе! Ты хуже Иуды!

Острое сожаление по поводу своего легковерия заставило девушку замолчать. Потом новая мысль горькой волной захлестнула ее сознание.

— Значит, ты и со мной притворялся! — бешено воскликнула она. — Раз ты обманывал людей, ты и со мной не мог быть искренним. Сделал из меня дурочку! А теперь красуешься передо мной!

— Глория!

Приподнимаясь, Коркоран потянулся к девушке, пораженный ее горем и яростью.

Она отпрыгнула в сторону.

— Не прикасайся! И не смотри на меня! О, как я тебя ненавижу!

И с истерическими всхлипываниями она выбежала из комнаты. Техасец стоял, слегка покачиваясь и тупо глядя ей вслед. Затем, смяв шляпу в руке, он вышел, двигаясь, словно автомат. В голове Коркорана закружился хоровод мыслей; он попытался остановить его, додумать хоть что-то до конца, но моментально совершенно запутался. Гулявшее в крови спиртное кинулось в мозг, притупляя чувства и разум. Похоже, он выпил больше, чем ему казалось…

Когда ночной мрак окутал Вапетон, тихий зов из темноты вынудил полковника Хопкинса подойти к дверям своего дома с пистолетом в руке.

— Кто там? — настороженно спросил он.

— Это я, Миддлтон. Впустите меня побыстрее!

Шериф вошел, и полковник, захлопнув дверь, с удивлением уставился на ночного гостя. Тот выглядел непривычно возбужденным, лицо пугало смертельной бледностью, под глазами залегли темные круги — право же, мир потерял великолепного актера, когда Джон Миддлтон вступил на темный путь беззакония!

— Полковник, я не знаю, что сказать. Я слепой дурак. Десятки убитых людей целую вечность будут висеть тяжким грузом на моей шее. И только лишь из-за моей слепоты и глупости!

— Что ты имеешь ввиду, Джон? — воскликнул Хопкинс.

— Полковник, Миллер наконец-то заговорил. Он только что закончил рассказ о всех грязных делах банды. У меня с собой записи его признаний.

— Он назвал главаря стервятников? — возбужденно спросил Хопкинс.

— Назвал! — мрачно ответил Миддлтон, доставая и развертывая бумаги. Подлинная подпись Джоеля Миллера красовалась ниже текста. — Вот имя, которое он мне назвал!

— Господи Боже! — прошептал Хопкинс. — Билл Мак Наб!

— Да! Мой помощник! Человек, которому я доверял почти так же, как Коркорану. Ну и слепец же я! Не догадывался, даже когда действия его были подозрительны, когда вы делились своими подозрениями, не мог поверить в это. Но теперь все ясно. Неудивительно, что банда узнавала о моих планах сразу, как только я их разрабатывал. Понятно, почему до Коркорана ни одному из моих помощников не удавалось поймать или убить кого-либо из стервятников. Ничего удивительного, что Том Диал «сбежал» из тюрьмы, прежде чем мы смогли допросить его. Пулевое ранение, как объяснил Миллер, Мак Наб получил во время ссоры с одним из своих сообщников. Этим ранением он здорово замазал мне глаза.

Полковник, завтра я слагаю с себя полномочия шерифа. Рекомендую Коркорана вместо себя. Буду рад работать помощником у него.

— Чепуха, Джон! — Желая поддержать собеседника, Хопкинс положил ему руку на плечо. — Ты не виноват. Со своим делом ты справлялся. Брось думать об отставке. Вапетону не нужен новый шериф — тебе нужны новые помощники. Надо будет подумать об этом. Где сейчас Мак Наб?

— В тюрьме, охраняет заключенных, — горько ухмыльнулся Миддлтон. — Я не мог убрать его с этого поста, не вызвав подозрений. Конечно, он и не думал, что Миллер так разговорится. Я еще кое-что узнал. Они собираются устроить налет на тюрьму сразу после полуночи.

— Этого и следовало ожидать!

— Да. Бандиты в масках подберутся к тюрьме, якобы одолеют охрану — да, Старк и Ричардсон тоже на содержании у стервятников, и освободят заключенных. Я предлагаю следующий вариант действий: соберите человек пятьдесят и спрячьте их в зарослях возле тюрьмы. Часть с одной стороны, часть с другой. Коркоран и я будем, конечно, с вами. Когда бандиты появятся, мы сможем перестрелять их или захватить всех скопом. У нас преимущество в том, что мы знаем их планы, а они об этом не подозревают.

— Хороший план, Джон! — тепло отозвался Хопкинс. — Тебе бы генералом быть. Людей я соберу быстро. И, конечно, все должно быть сделано в полной тайне.

— Само собой. Если все пойдет как надо, мы накроем одновременно и бандитов, и их сообщников. Мы переломим стервятникам хребет!

— Джон, никогда больше не заговаривай со мной об отставке! — воскликнул Хопкинс, надевая шляпу и застегивая широкий пояс с оружием. — Такой человек, как ты, должен заседать в сенате. Пошли кого-нибудь за Коркораном. Я соберу людей, и мы будем на месте задолго до полуночи. Мак Наб и его подельники в тюрьме ничего не услышат.

— Хорошо! Я с Коркораном присоединюсь к вам еще до того, как появятся стервятники.

Покинув дом Хопкинса, Миддлтон отправился в бар «Король бриллиантов»: почему бы шерифу не выпить стаканчик спиртного на ночь? Он уселся за столик, взял виски и погрузился в некие размышления. Через пару минут его соседом — совершенно случайно, конечно, — оказался грубого вида детина. Миддлтон склонил голову над стаканом и, едва шевеля губами, произнес несколько фраз. Уже в полуметре от стола разобрать его слова не смог бы даже следопыт-индеец.

— Я только что разговаривал с Хопкинсом. Комитет бдительности опасается налета на тюрьму. Перед рассветом они собираются забрать заключенных и повесить их в ближайшей роще. Разговоры о правосудии были блефом. Собирай ребят, двинемся к тюрьме сразу после полуночи и освободим бедолаг. Наденьте маски, но не поднимайте стрельбу. И вообще, никакого шума. Я скажу Мак Набу, что план изменился. Идите тихо.

Лошадей оставьте, по крайней мере, в четверти мили от города. К тюрьме подберетесь пешком — так будет спокойнее. Мы с Коркораном спрячемся в зарослях и в случае чего поможем.

Все это время неизвестный выпивоха даже не взглянул на Миддлтона. Он залпом опустошил свой стакан, утер губы и устремился к выходу. Пожалуй, не только случайный наблюдатель, но и заинтересованный человек не смогли бы утверждать, что между этими людьми состоялся какой-то разговор…

Когда Глория выбежала из задней комнаты «Золотой подвязки», в душе ее бушевала буря; девушка балансировала на грани сумасшествия. Жестокое потрясение, вызванное крушением иллюзий, смешивалось со стыдом за свое легковерие и с беспричинным гневом. Из этой мешанины чувств ядовитым цветком вырастало желание посильнее ранить человека, виновного в ее страданиях. Играло тут свою роль и уязвленное самолюбие: со свойственными подавляющему большинству представительниц прекрасной половины человечества нелогичностью и непоследовательностью Глория полагала, что и в отношениях с ней Коркоран прибег к сознательному обману, сумел хитростью влюбить ее в себя — вернее, в того человека, каким она его считала. Если он неискренен с мужчинами, значит, и с женщинами ведет себя не лучше! Эта мысль ввергла девушку в состояние истеричной ярости, слепой ко всему, кроме желания отомстить. В сущности, она была обыкновенным молодым животным, как и большинство девушек ее профессии и возраста в этих местах. Чувства ее были сильны и легко возбудимы, страсти необузданны. Любовь и ненависть могли мгновенно сменять друг друга. Она сразу же приняла решение. Ей надо найти Хопкинса и передать ему все, что Коркоран рассказал ей! В это мгновение она не хотела ничего другого, кроме как расквитаться с человеком, которого любила, за причиненную ей боль.

Глория, раскрасневшаяся, растрепанная бежала по многолюдным улицам, не обращая внимания на мужчин, которые глазели на нее и отпускали вслед скабрезные шуточки. Вряд ли она вообще кого-нибудь замечала. Ей казалось, что полковника нужно искать в здании тюрьмы — ведь он, скорее всего, помогает охранять преступников — и она направилась в ту сторону. На крыльце, куда Глория взбежала, топоча, словно испуганный жеребенок, ее — скорее всего, совершенно случайно — встретил Мак Наб. Он схватил девушку за руку и грубо расхохотался, когда она отшатнулась.

— Пришла повидать меня, милашка Глория? Или ищешь Коркорана?

Она локво вывернулась и отпрянула. Развязной тон и упоминание о том, кто погрузил ее пучину страданий, послужили искрами, воспламенившими в ней заряд ярости.

— Ты тупой идиот! Всех вас продают с потрохами, а тебе и невдомек!

Ухмылка на лице Мак Наба исчезла без следа.

— О чем это ты бормочешь? — ощерился он.

— Я хочу сказать, что твои начальнички нацелились дать деру с мешками награбленного золота! — выпалила Глория, от злости забыв об осторожности и не задумываясь о последствиях: для себя и не только. — Он и Коркоран собираются сегодня ночью оставить всех в дураках!

Не видя нужного ей человека, она увернулась от клешни Мак Наба, решившего потребовать объяснений, спрыгнула с крыльца и скрылась в темноте.

Помощники шерифа уставились друг на друга, а заключенные, которым удалось расслышать самую малость, принялись колотить о решетку и требовать немедленного освобождения: для них дело оборачивалось самым скверным образом.

— Заткнитесь! — рявкнул Мак Наб. — Эта кудлатая сучка наверняка врет. Поссорилась со своим любезным Коркораном и теперь мстит ему, как умеет. Не будем горячиться. Прежде чем действовать, нужно все проверить. Если все это она насочиняла, мы вас выпустить пока не можем, но оружие для самозащиты на всякий случай оставим… Вот, возьмите винтовки и спрячьте их под нарами. Дейли! Ты останешься здесь. И не вздумай пить! Отгоняй народ от тюрьмы, если тут, конечно, хоть кто-то появится, пока мы не вернемся. Ричардсон, ты и Старк идете со мной! Надо сейчас же разобраться с Миддлтоном!..

В тюрьме полковник, похоже, сегодня не появлялся, поэтому Глория решила отправиться к нему домой. Но не успела девушка пройти и сотню шагов, как ужасающее в своей ясности прозрение настигло ее. Она словно очнулась после кошмарного сна или вынырнула из наркотического дурмана. Коркоран вел двойную игру с народом Вапетона, и потому, конечно, не заслуживал прощения, но теперь Глория начала искать оправдания его поступкам, связанным с ней самой. Она ощутила нелогичность своего поведения. Если бы техасец не испытывал к ней искренних чувств, он не стал бы уговаривать ее бежать с ним из городка, он бы ей вообще ничего не говорил. Самолюбию девушки польстила и следующая выкристаллизовавшаяся в хорошенькой головке мысль: чтобы успешно обманывать горожан, Коркоран вовсе не нуждался в благосклонности обычной певички из салуна — Глория объективно оценивала свое положение в иерархии Вапетона, — но, тем не менее, он постоянно оказывал ей знаки внимания. Одно другого не касалось: у всякого человека есть его частная жизнь. О, да, Глория обвиняла техасца в преднамеренном издевательстве над ее чувствами, но теперь ей пришлось признать, что подозрения ее беспочвенны: прочие женщины Вапетона не вызывали у него ни малейшего интереса.

Нет, какими бы ни были поступки Коркорана и причины, их вызывающие, его чувства к ней были искренними…

С ужасом и стыдом Глория перебирала в памяти события последних минут: дурацкое решение отыскать полковника Хопкинса и, главное, необдуманные слова, сказанные Мак Набу. Отчаяние охватило ее: девушка поняла, что влюблена в Коркорана, кем бы и каким бы он ни был. Леденящий душу страх охватил ее, когда она подумала, что Мак Наб и его дружки могут убить ее любимого. Терзавший девушку беспричинный гнев сменился вполне обоснованной тревогой.

Глория свернула на другую тропинку и побежала вдоль ущелья к хижине Коркорана. Она почти не заметила, как проскочила через растревоженный центр городка. Огни и бородатые лица промелькнули, словно в призрачном кошмаре, где нет ничего реального, кроме сжимающего сердце страха.

Не отдавая себе отчета, девушка миновала последние в этой части городка лачуги и оказалась на необжитом участке дороги. Ее стали пугать звуки собственных неуверенных шагов и тени деревьев, под которыми, казалось, кто-то прятался.

Наконец, впереди она увидела домик, где квартировал Коркоран; из открытых дверей лился мягкий желтый свет. Глория прибавила шагу и буквально ворвалась в первую, служебную комнату. Но вместо техасца, которого она хотела бы увидеть больше всего на свете, перед ней предстал шериф Миддлтон с пистолетом в руке.

— Какого дьявола тебе здесь надо? — грубо спросил он.

— Где Коркоран? — потребовала Глория. Она безумно боялась человека, про которого узнала, что он — то самое чудовище, виновное в большинстве кровавых преступлений, наполнивших ужасом ущелье Вапетон и его окрестности. Но опасение за жизнь Коркорана вынудило ее забыть об опасности для себя.

— Откуда мне знать? Я искал его по барам и не смог найти. Жду его здесь с минуты на минуту. А зачем он тебе нужен?

— Не ваше дело, — отрезала она.

— Может быть. — Шериф подошел к ней вплотную. Маска притворства слетела с его смуглого красивого лица, и в нем проступило что-то волчье. — Ты — дура, раз пришла сюда. Ты впуталась в дела, которые тебя не касались. Ты слишком много знаешь. И болтаешь слишком много! Не думай, что я глупее тебя! Мне известно о тебе больше, чем ты подозреваешь.

Ужас сковал тело Глории. Сердце словно превратилось в кусок обжигающего льда. Миддлтон предстал перед ней совершенно другим, абсолютно неизвестным ей человеком. Да и человеком ли? Личина благопристойности слетела, и дьявольская сущность убийцы и бандита проступила в его черных, злобных глазах. Взгляд Миддлтона жег, словно раскаленные угли.

— Я не знаю никаких секретов, — прошептала Глория пересохшими губами. — И не пыталась их выведать. Я и не догадывалась раньше, что вы — главарь стервятников.

Выражение его лица подсказало ей, какую ужасную ошибку она совершила.

— Так ты и это знаешь! — Голос шерифа был мягким, на грани шепота, но глаза полыхнули яростной жаждой крови. — Вот это неожиданность. Я говорил о другом. Кончита сообщила мне, что это ты рассказала Коркорану о готовящемся линчевании Мак Брида. За это я не стал бы тебя убивать, хотя из-за этой милой глупости мои планы здорово пострадали. Но это уже слишком. Завтра мне было бы все равно, а сегодня…

— О, Господи! — простонала Глория, уставившись на огромный пистолет, выскользнувший из кобуры и блеснувший тусклой сталью. Она не смела ни закричать, ни двинуться с места. Она только бессознательно съежилась и ждала, пока удар пули из рявкнувшего оружия не бросил ее на пол.

Миддлтон стоял над еще живой девушкой с дымящимся стволом в руке, когда в комнате позади него послышался скрип. Шериф быстро передвинул стол так, чтобы спрятать тело, и повернулся на звук открываемой двери. Из комнаты, моргая на свету, вышел Коркоран с пистолетом в руке. Заметно было, что он только сейчас вынырнул из пьяного сна, но пальцы надежно обхватывали рукоять кольта, тигриная повадка никуда не делась, а глаза не были заспанными или воспаленными.

Тем не менее Миддлтон прикрикнул на него:

— Ты, что, совсем с ума сошел?

— Это вы стреляли?

— Да, пристрелил змею за порогом. Ты, должно быть, рехнулся — глушить виски сегодня, в решающий день!

— Со мной все в порядке, — пробормотал Коркоран, заталкивая пистолет обратно в кобуру.

— Ну, тогда ладно. Я поставил мулов в зарослях рядом со своим домом. Никто не увидит, как мы загрузим их и двинемся отсюда. Поднимемся вверх по расщелине возле моей хижины, как и собирались. Сегодня никто не присматривает за ней. Все парни в другом конце Вапетона. Ждут сигнала к выступлению. Надеюсь, никто из этих тупиц не уйдет из лап линчевателей. Да и ряды «бдительных» любителей закона не мешало бы изрядно проредить! Пойдем! Нам надо навьючить мулов, а на этой уйдет немало времени. Надеюсь, управимся до полуночи. В путь тронемся, когда услышим выстрелы у тюрьмы.

— Хорошо, мне нужно только…

В эту минуту на дороге послышались приближающиеся к дому торопливые шаги. Заговорщики, не сговариваясь, развернулись к двери и замерли в ожидании. На пороге обозначился возбужденный Мак Наб в сопровождении Ричардсона и Старка. Вся компания, буквально сочившаяся подозрительностью и злобой, ввалилась в комнату. Повисло долгое молчание.

— Вы — олухи! — раздраженно бросил Миддлтон. — За каким чертом вы ушли от тюрьмы?

— Мы пришли поговорить с вами, шериф, — ответил, оскалившись, Мак Наб. — Нам стало известно, что вы с Коркораном собираетесь улизнуть, прихватив золото.

Никогда прежде умение Миддлтона сохранять самообладание не выдерживало более сложного испытания. Хотя обвинение подельников прозвучало, словно удар грома среди ясного неба, на лице шерифа отразилось не больше эмоций, чем на физиономии всякого напрасно обвиненного честного человека.

— Вы, что, ополоумели? — мягко поинтересовался он, словно позабыв про давешний гнев из-за нелепости возведенной на него напраслины.

Мак Наб неловко переступил с ноги на ногу, не уверенный в основательности обвинения. Коркоран смотрел не на него, а на Ричардсона, в холодных глазах которого проглядывала смертельная угроза, — техасец быстрее Миддлтона уловил, что назревает кульминация этого противостояния.

— Я просто передаю, то, что мы услышали. Может быть, это правда, может — нет. Тогда ничего плохого не случится, — медленно произнес Макнаб. — Но на случай, если вы в самом деле нацелились дать деру, я посоветовал ребятам не ждать полуночи. Они пойдут к тюрьме через полчаса и освободят Миллера с компанией.

Вслед за этим сообщением снова последовало напряженное молчание. Миддлтон не потрудился дать ответ. В глазах у него замерцали огоньки гнева. Не сделав ни единого движения, он все же словно бы пригнулся и изготовился к прыжку. Теперь и он, как и Коркоран минутой назад, понял, что выпутаться с помощью одной только словесной баталии из этого положения им не удастся; схватка неизбежна.

Ричардсону это было понятно с первого мгновения, Старк, казалось, еще колебался, а Мак Наб, если и чувствовал неладное, умело прятал свои подозрения.

— Скажем, вы и в самом деле собрались рвать когти. Самый удачный момент для этого — прямо сейчас, когда парни вытаскивают Миллера из тюрьмы. Ведь потом они скроются из города и спрячутся в холмах. Не знаю. Не буду обвинять вас. Просто прошу, чтобы избавиться от подозрений, вернуться с нами к тюрьме и помочь освободить захваченных.

Ответ Миддлтона был таким, какого и ждал прирожденный убийца Ричардсон, инстинктивно способный ощутить опасность еще до ее появления.

С молниеносной быстротой шериф схватился за оружие, но хладнокровный бандит уже вскинул свой пистолет… И все-таки техасец, не спускавший глаз с Ричардсона, опередил и его.

Рука Миддлтона еще не закончила свое движение, как почти одновременно прозвучали два выстрела. Пуля, вылетевшая из ствола Ричардсона, просвистела мимо уха шерифа — его противник, сраженный Коркораном, начал валиться на пол: пробитый мозг уже не контролировал еще подававшее признаки жизни тело. Миддлтон остался жив, однако происшествие помешало ему всадить пулю в Мак Наба. Шериф повторил попытку, однако его новый противник и присоединившийся к нему Старк, тоже не дремали: они разрядили свое оружие почти одновременно. И все же оказались недостаточно быстры: кольты Коркорана вступили в игру мгновением раньше.

Одна пуля отбросила назад рыжеволосого гиганта, так что Миддлтон ощутил только ветерок, колыхнувший прядь волос, а его заряд попал точно в загорелую грудь бывшего помощника. Старк уже лежал на полу, умирая, но продолжая давить на спусковой крючок, пока не кончились патроны. Шериф полностью разрядил свой пистолет в тушу Мак Наба, и с тревогой оглянулся: сквозь клубящийся синий туман, окутавший комнату, проступала бесстрастная, словно вырезанная из камня физиономия Коркорана. И Миддлтон вдруг почувствовал, что некоторым событиям, вроде только что устроенной ими бойни, приличествует именно такое выражение лица. Техасец двигался среди крови и трупов, словно суровая тень судьбы.

— Бог мой, — выдохнул Миддлтон. — Первый раз участвую в такой скоропалительной кровавой разборке! — Говоря это, он все же продолжал заполнять магазин патронами. — Теперь нам нельзя терять ни минуты! Неизвестно, что Мак Наб наболтал банде. Надеюсь, немного, иначе сюда ввалилась бы целая толпа! В любом случае сначала они попытаются захватить тюрьму. Думаю, наш план остается в силе и должен сработать: даже если Мак Наб не вернется к назначенному им же самим часу, прочие бандиты не станут разыскивать его или нас, пока не освободят Миллера с компанией. То есть, драка начнется не в полночь, а через полчаса. Люди из комитета бдительности подоспеют вовремя… Да, что там! Они, должно быть, уже залегли в кустах.

Пойдем! Нам надо как следует поработать, чтобы успеть навьючить золото на мулов. Часть, может, придется даже оставить. Ясно станет, когда начнется стрельба… Слава богу, хотя бы сюда никто не заявится с дурацкими вопросами! Сейчас они все сосредоточились на тюрьме, у нее пусть и остаются…

Коркоран двинулся было вслед за шерифом, потом вернулся, пробормотав: — Оставил бутылку виски у себя в комнате.

— Так забирай ее побыстрей и догоняй! — Миддлтон торопливо зашагал по дороге, а Коркоран вернулся в заполненную дымом комнату. Не обращая внимания на скрюченные тела, валявшиеся на заляпанном багровыми пятнами полу и глядевшие на него стеклянными глазами, он быстро пересек помещение, вошел в свое логово и принялся обшаривать постель, пока не обнаружил то, что ему требовалось. После этого с бутылкой в руке он направился к выходу.

Внезапно раздавшийся тихий стон заставил техасца резко развернуться и выхватить левой рукой пистолет. С искренним удивлением Коркоран уставился на распростертые на полу трупы: по своему опыту знал, что никто из троих стонать уже не может — все они уже отмучились на этом свете. И все-таки слух никогда его не подводил.

Сузившимися глазами стрелок внимательно оглядел комнату и заметил тонкий ручеек крови, вытекшей из-под перевернутого на бок стола у самой стены. Рядом с ним трупов не было.

Коркоран отодвинул стол и замер, словно пораженный выстрелом в сердце, рыдание спазмом перехватило горло. Через мгновение он стоял на коленях рядом с Глорией Бленд, придерживая одной рукой золотоволосую голову. Другая рука с бутылкой тряслась, когда он попытался влить виски в сомкнутые губы девушки.

Ее затуманенные болью прекрасные глаза открылись и взглянули ему в лицо. Каким-то чудом поглощавший сознание Глории смертный туман отступил, и она узнала любимого ею человека в последние мгновения своей жизни.

— Кто это сделал? — выдавил Коркоран. Губы девушки шевельнулись, из их уголка выкатилась и побежала по белоснежному горлу алая струйка.

— Миддлтон… — прошептала она. — Стив… Ох, Стив… Я пыталась…

И не договорив фразы, она обмякла в его руках. Голова Глории откинулась назад; она была похожа на ребенка, только что уснувшего ребенка. Коркоран осторожно опустил ее на пол.

Когда стрелок покидал этот утонувший в крови дом, его сознание полностью очистилось от действия спиртного, но шатался он словно пьяный. Чудовищное, непредставимое событие поразило его настолько, что он не мог овладеть своими чувствами. Ему в голову не приходило, и не могло бы прийти, если бы он не убедился минутой назад в обратном, что Миддлтон или любой другой белый мужчина способен хладнокровно убить женщину. Коркоран жил в соответствии с собственным кодексом чести, правила которого не отличались цивилизованностью и не исключали насилия, но его отношение к женщине было на грани поклонения. Этот постулат являлся неотъемлемым элементом жизни фронтирьеров юго-запада, так же, как защита личной чести и достоинства. На протяжении десятилетий соплеменники Коркорана и их ближайшие соседи, вне зависимости от рода их занятий, придерживались в своей повседневной жизни набора определенных правил и делали это без излишней помпы, претенциозности, показухи и фальши. И для всех этих людей жизнь и тело женщины были неприкосновенны. Техасец не представлял себе, что можно вести себя как-то иначе или иметь совершенно другие жизненные убеждения.

Холодная ярость вымела туман из сознания Коркорана и оставила только жажду мести. И дело было не в том, что он относился к Глории иначе, чем к прочим горожанкам; если бы речь шла о простом старателе, солдате или клерке, — словом, об обыкновенном мужчине, испытываемые им чувства следовало бы определить как влюбленность. Но даже если бы она была незнакома ему или не нравилась, он должен был убить Миддлтона за измену жизненным принципам, которые считал священными.

Он вошел в дом шерифа мягкими шагами охотящейся пантеры. Миддлтон вытаскивал из потайной пещеры тугие кожаные мешочки, громоздя их на столе в главной комнате. Стол скрипел под их тяжестью. На нем почти не оставалось свободного места.

— Помогай! — воскликнул он. Затем замер на мгновение под ледяным взглядом Коркорана. Толстые мешочки выскользнули из рук шерифа и шмякнулись на пол.

— Вы убили Глорию Бленд! — почти шепотом сорвалось с твердых губ техасца обвинение.

— Да. — Голос Миддлтона был спокоен. Он не спрашивал, как узнал об этом Коркоран и не пытался оправдываться. Он знал, что время для разговоров упущено. Он забыл о своих планах, о золоте на столе и том, что осталось в пещере. Внезапно оказавшийся перед лицом вечности человек видит только главные ценности своего существования.

— Доставайте пистолет! — Этот вызов на дуэль могла бы бросить пума с горящими зрачками и сверкающими клыками.

Рука Миддлтона рванулась к кобуре, и в то же мгновение, услышав грохот выстрела, шериф понял, что проиграл. Качнувшись назад, он начал заваливаться на спину, а Коркоран в слепой ярости продолжал дырявить его скорчившееся на полу тело из обоих стволов.

Потом наступила тишина. И, казалось, остановила время. Мститель, словно изваяние Судьбы, отлитое из стали или вырезанное из темной ткани ночи, замер над телом своей жертвы. На другом конце поселения внезапно заговорило оружие: выстрелы грохотали один за другим. Начался бой, призванный замаскировать побег главаря стервятников. Но человек, стоявший над мертвецом с дымящимися кольтами в обеих руках, будто бы ничего не слышал.

Коркоран смотрел на то, что осталось от Миддлтона, и его сознание заполняла мысль: как все-таки странно, что все отмеченные кровью стремления и амбиции должны заканчиваться таким вот образом — трупом в липкой луже крови. Он поднял голову и мрачно взглянул на пузатые мешочки на столе. Отвращение спазмом перехватило горло.

Один из мешочков пробила пуля, и из него на стол вывалилась кучка золотистого песка, ядовито блестевшего в свете свечей. Золотое сияние больше не ослепляло Коркорана. Впервые он увидел кровь на этом золоте. Оно было черным от крови — крови невинных людей, крови убитой женщины. Чем больше он задумывался над этим, тем с большей силой чувствовал, что грязь, наполнявшая душу Миддлтона, замарала и его. С незнакомым прежде, но крайне болезненным чувством он понял, что часть вины главаря стервятников лежит и на нем. Он не нажимал на спусковой крючок оружия, которое отняло жизнь у молодой женщины, но он был пособником человека, ставшего виновником ее смерти. Плечи Коркорана вздрогнули, на спине выступил холодный пот.

Бой в нижней части Вапетона затихал, и грохот редких выстрелов тонул в радостных криках людей. Расстояние было велико, и, значит, раскрытых в ликующих воплях глоток тоже было немало. Коркоран без труда понял, чем вызвано это оживление: стервятники угодили в ловушку, расставленную их собственным главарем. Перестрелка завершена, а, значит, вся банда либо взята в плен, либо перебита. Время ужаса в Вапетоне закончилось.

Но лично ему нужно пошевелиться. Изловленные им же самим убийцы страстно захотят выговориться перед судом. И их речи сплетут вокруг его шеи надежную пеньковую петлю.

Коркоран больше не смотрел на золото, сверкающее там, где его найдут честные жители Вапетона. Он сунул кольты в кобуры, быстро вышел из комнаты и вскочил на одну из лошадей, что стояли среди зарослей, оседланные и готовые к дальней дороге.

Огни расползшегося по каньону городка, отдаленные возгласы, окоченевшие трупы — все осталось за спиной; Коркорана вновь ждала привычная неопределенность жизни странствующего стрелка. Правда, ночь теперь была полна неотвязчивых теней, а в груди техасца росла странная, одновременно мучительная и светлая боль: возможно, это, наконец-то, в нем пробуждалась душа.

Братский совет

Веселье в «Пиретто-Плейс» было в самом разгаре. «Пиретто-Плейс», сочетание кабаре и игорного дома, считалось самым модным заведением, и прожигатели жизни стекались туда толпами.

Танцующие пары выделывали самые модные и замысловатые па, оркестр гремел джаз, вино текло рекой, выражая полное презрение к Вольстидскому акту.

В игорном зале наверху кипели страсти. Группа щегольски разодетых молодых людей и сверкающих драгоценностями дам в мехах проматывали деньги в фараон, рулетку и покер с такой быстротой, что даже у бывалых картежников захватывало дух. За одним из столиков сражались в покер четверо молодых людей. Один из них, профессиональный игрок, состоявший в штате заведения, хранил неизменное спокойствие. Двое других принадлежали к столь распространенному на Бродвее клану хорошо одетых, элегантных, всюду вхожих молодых людей. Но самым интересным был четвертый игрок. Из собравшихся за столом картежников он был самым юным, почти мальчиком, но делал самые большие ставки. На первый взгляд казалось, что ему тут не место, однако он явно чувствовал себя легко и непринужденно. Черноволосый, с тонким лицом и узкими серыми глазами, этот игрок не имел ничего общего с завсегдатаями заведения. В нем было нечто неопределенное, интригующее, невольно приковывавшее внимание. К партнерам по игре он относился уважительно, но в уважении этом угадывалась и легкая насмешка над теми, у кого он выигрывал деньги.

Стив Эллисон недолюбливал молодых «белых воротничков», хотя они и принимали его за своего.

Посмотрев туда, где играли в рулетку, Стив задержал взгляд на маленькой, стройной красавице-брюнетке, швырявшей деньги горстями. Брюнетка проиграла, и Стив, пожав плечами, сделал ставку, равную той, которой она лишилась. Он не слишком рисковал, потому что сам был профессиональным игроком, хотя его друзья и не догадывались об этом.

Девушка явно наслаждалась жизнью, возбужденная игрой, а может, и бокалом шампанского. Было ясно, что в обществе здешних кутил она новичок. Щеки ее пылали, а звонкий, чистый смех заглушал шум в игорном зале. Проиграв деньги, девушка весело и бесшабашно рассмеялась, откинула назад непослушные локоны и удвоила ставку. И снова, и снова.

Молодые женщины не без ревности завороженно наблюдали за ней; толпившиеся вокруг мужчины восхищенно аплодировали, бросая на нее такие взгляды, что Стив мысленно выругался. Сидя достаточно близко от рулетки, он мог слышать все разговоры, не боясь быть уличенным в подслушивании.

— Ну, — уговаривал девушку один из молодых людей, — крутаните рулетку еще разок, чтобы мы могли сделать ставку!

— Я разорена! — смеялась она. — Сначала мне надо занять немного денег у Стива!

— Но я не прошу вас делать ставку! Не отвлекайте Стива, он выигрывает.

— Так что же вы предлагаете? — поинтересовалась она.

— Сто долларов за один поцелуй! Один поцелуй — и я сделаю ставку за вас!

— Идет, — засмеялась она. — Условия достаточно справедливые!

Стив молча положил свои карты и встал. Он не был ханжой и не возражал против того, чтобы девушка приятно провела вечер, но он придерживался весьма старомодных взглядов на поцелуи. И ему было неприятно, что его сестра настолько низко себя ценит, что позволяет целовать себя всем без разбора! Особенно этому хлыщу. Стив был знаком с ним и знал, что один его взгляд может запятнать девушку.

Вокруг рулетки столпились даже хозяева заведения. Подобные выкрутасы были здесь вполне обычны, но Милдред Эллисон решилась на такой поступок впервые и стала «гвоздем сезона».

— Приготовьтесь к поцелую, Милли! — засмеялась одна из дам. — Курт всегда получает то, что хочет!

Курт Фаннер улыбнулся и поклонился, польщенный комплиментом.

В эту минуту Стив подошел к рулетке, схватил выложенные Фаннером деньги и всунул их в ладонь ошеломленного Курта.

— Ставки биты! — сообщил он.

— Но почему?.. — Курт запнулся и покраснел. — Что вы хотите этим сказать?

Стив шагнул вперед и в упор посмотрел на Фаннера.

— Хотите поспорить со мной об этом? — тихо произнес он.

Фаннер был шире, выше и тяжелее Эллисона, но затевать драку не имел ни малейшего желания.

Стив производил впечатление хрупкого человека, но впечатление было обманчивым, и Фаннер это знал, потому что видел, как Эллисон одолел в кровавом поединке чемпиона Нью-Йорка в легком весе. Стив Эллисон напоминал Фаннеру пантеру, изготовившуюся к прыжку.

Вежливо поклонившись, Курт виновато отступил, всем своим видом стараясь подчеркнуть контраст своих манер с манерами Эллисона и тем самым поставить юношу в неловкое положение.

Но Стив не обратил внимания на его уловки.

— Пора домой, Милдред! — заявил он сестре.

Милдред вовсе не горела желанием покидать общество. Она очень рассердилась на Стива за его бесцеремонность, но, взглянув в горящие гневом глаза брата, сочла за лучшее не спорить.

Встав, Милдред извинилась перед играющими и вышла вместе с братом на улицу.

Там Стив попытался найти такси, и вот тут Милдред дала выход своему негодованию. Она яростно упрекала Стива, что тот не дал ей повеселиться, ругалась и грозила вернуться в танцевальный зал.

— Ты настоящий тиран! — визжала она, топая ножками. — Не поеду я домой! Говорю тебе, не поеду!

Она была уверена, что брат спасует перед ее гневом, но она ошиблась. Стив, способный в одиночку справиться с тремя мужчинами, не собирался уступать девчонке ростом в пять футов и весом меньше ста фунтов.

Как только к тротуару подрулила машина, Стив, подняв сестру на руки, без церемоний запихал ее в салон и сел рядом.

— Милли, перестань капризничать, как маленькая, — бросил он сестре, и та с трудом удержалась, чтобы не ударить брата.

Надувшись, девушка сидела в гордом молчании до тех пор, пока такси не подъехало к роскошному зданию, похожему на королевский дворец.

— Все уже, наверное, легли спать, — примирительно заметил Стив, когда они вышли из машины и направились к боковому входу.

— Ничего не легли! — запальчиво возразила Милдред. — Мэдж на балу. У нее нет сумасшедшего старшего брата, который ее отовсюду увозит!

— А жаль! — отрезал Стив.

Дорога не остудила чувств Милдред. Наоборот, она все сильнее злилась на самоуправство Стива и, когда они поднялись на второй этаж, где находились их комнаты, готова была наброситься на брата с кулаками.

— Что обо мне подумают люди, глядя на то, как ты со мной обращаешься?

— Я не хочу, чтобы тебя целовал Курт Фаннер. Или другой кутила и игрок, — сердито ответил Стив.

— Ты тиран!

— Я не тиран. Просто я знаю этого человека, а ты не знаешь!

— Да неужто? — с сарказмом спросила Милдред. — И, конечно, он негодяй?

— Именно! — последовал невозмутимый ответ. — А еще он крадет младенцев, поэтому и выбрал тебя!

Милдред лишилась дара речи. Возраст доставлял ей немало неприятных минут. Она была младшей из пяти детей, и это давало остальным право воспитывать и вразумлять ее. Во всяком случае, ей так казалось. Замечание Стива вконец разъярило ее.

— Он джентльмен, а ты — нет! — наконец, отбрила она.

— А я на это и не претендую, — ответил Стив.

Они вошли в просторную, изысканно обставленную и ярко освещенную гостиную, и только тут Стив заметил неестественный румянец сестры. Схватив Милдред за плечи, он повернул ее к себе и почувствовал запах спиртного.

— Господи! — неприязненно сказал он. — Да ты еще и напилась!

— Ничего подобного! — запротестовала девушка, пытаясь освободиться. — Я выпила всего два бокала шампанского!

— Такому ребенку хватит и одного!

— Что за пуританство! Я уже достаточно взрослая, многоопытная женщина!

Стив чуть не упал от смеха.

— Ты? Многоопытная? Да ты просто девочка, вообразившая о себе невесть что!

— Да неужто? — огрызнулась она. — Представляю, что бы ты сказал насчет пари, которое я заключила с Джеком Дурном!

— Какого еще пари?

— А на скачках. Он поставил две тысячи долларов на мой чулок!

Стив бросил на Милдред взгляд, от которого ей стало не по себе, но она твердо решила не отступать.

— В случае победы лошади, на которую он поставил, он должен был сам снять с меня чулок!

— Ах ты, бесенок!

По спине Стива пробежал озноб. Опомнившись, он одной рукой схватил сестру, а другой больно шлепнул ее по мягкому месту.

— Но его лошадь проиграла! — взвизгнула Милдред, отчаянно пытаясь вырваться из рук брата.

Стив заколебался, но все-таки заставил ее лечь на пол, потрясенную и сильно побледневшую. Как только она увидела в руке брата ремень, все ее желание шокировать Стива как рукой сняло. Такого она не ожидала! В глубине души Милли не верила, что брат может ее высечь, но… Стив стоял над ней, поигрывая ремнем!

— Ты прекратишь заключать подобные пари? — грозно спросил он.

— А если не прекращу? — с вызовом бросила она, потихоньку обретая утраченное было мужество.

— Тогда я хорошенько тебя выпорю и отошлю домой, — мгновенно отрезал он.

— Не посмеешь!

— Это почему?

— У тебя нет никакого права бить меня!

— Законного права нет, — мрачно ответил он, — но есть право сильнейшего. Сила еще не право, но попробуй ослушаться меня, и увидишь, что произойдет!

— Ты же говорил, что никогда не сможешь ударить женщину! — с упреком бросила она.

— А я и не собираюсь бить женщину. Я выпорю испорченную девчонку!

— Да ты…

Милли не договорила, получив несильный хлопок ремнем по бедру.

— Я не хочу казаться тираном, Милли, — продолжал Стив уже мягче после двух-трех ударов. — Я хочу, чтобы ты весело проводила время, но не могу позволить тебе превратиться в дешевку. Не могу допустить, чтобы твое имя трепали на грязных пьяных пирушках. Ты не знаешь людей, с которыми заключаешь дурацкие пари! Пойми, невинная девушка не должна доверять даже самым лучшим мужчинам. Так что делай так, как я тебе говорю!

Но Милдред пришла в неописуемую ярость из-за того, что брат снова продемонстрировал свою власть над ней. И она чувствовала себя невероятно униженной оттого, что позволила себя выпороть.

Ее ответ был мгновенным и неожиданным: она вскочила, влепила Стиву звонкую пощечину и молниеносно скрылась в своей комнате.

Стив Эллисон остался стоять в гостиной, держа в руке ремень. Впервые в жизни, осуществив свое «право сильнейшего», он сомневался, что победил.

Content

Роберт Говард
Стервятники Техаса

Последний набег

Глава первая. Братья Ларами

Глава вторая. Оборотни

Глава третья. Право на выстрел

Глава четвертая. Удар сбоку

Глава пятая. Первая кровь

Глава шестая. «В петлю его!»

Глава седьмая. Затычка в бочке

Глава восьмая. Мужской разговор

Глава девятая. Разоблачение

Как избавиться от труса

Нож, пуля и петля

Джокер дьявола

Логово стервятника

Оборотни коровьей слободы

Стервятники Вапетона

Глава 1. Револьверы во тьме

Глава 2. Золотая лихорадка

Глава 3. Ловушка стрелка

Глава 4. Безумие

Глава 5. Колесо начинает вращаться…

Глава 6. Суд стервятников

Глава 7. Обломанный коготь

Глава 8. Комитет бдительности

Глава 9. Налет стервятников

Глава 10. Золото на крови

Братский совет