Микулич Борис Михайлович

Трудная година

БОРИС МИКУЛИЧ

ТРУДНАЯ ГОДИНА

Часть первая

I

А может, ничего этого и не было? Может, все это приснилось? Бывает, теряется грань между сном и явью, о ней, об этой грани, еще помнишь, как только проснешься, а потом она вдруг стирается навсегда, и начинает казаться: то, что снилось, — правда, а то, что происходит сейчас - лишь страшный сон.

Молодая женщина сидит за круглым столом, в отполированной глади которого тускло отражается падающий в окно свет. Голова у нее тяжелая, как после болезни, кажется — ей трудно держать ее на плечах, и вот теперь, сидя за столом, женщина подперла подбородок занемевшими руками. Надо дать рукам отдохнуть — изменить позу, встать и чем-нибудь заняться... Солнце уже опустилось за кленовые кроны, листья стали почти черными. Значит, скоро вечер. Значит, скоро... Женщина встает с места. Вязаный желтый платок бесшумно соскальзывает на пол. Лето, а она кутается в теплый платок... Вот женщина делает несколько шагов по комнате, держась за край стола тонкими пальцами. Пальцы оставляют следы — сколько пыли! Вот зеркало. В этой почти пустой комнате, где кроме стола лишь несколько стульев с низкими округлыми спинками да прикрытый рогожей диван, зеркало с гладкой живой поверхностью представляется чем-то лишним, ненужным.

А вот рисунок, что косо висит на пустой стене, как нельзя лучше подходит к обстановке. Он одинок, этот рисунок, и лишь подчеркивает пустоту стены. На нем — большой многоэтажный дом с множеством заштрихованных розовой тушью окон. Окна без рам, поэтому дом кажется слепым. Женская фигура заслоняет отражение слепого дома. Пестрый сарафан в мелких цветках белого, синего, красного цвета, яркий летний сарафан... Но лицо женщины и руки настолько бледны и точно бескровны, что их не оживляют даже эти цвета.

Женщина медленно проводит рукой по рассыпавшимся на плечах темно-каштановым волосам. Бессознательное, машинальное движение, которое делает каждая женщина перед зеркалом, независимо от того, какое у нее настроение. Если прическа не в порядке, то за этим движением следуют другие, уже сознательные, после чего волосы будут причесаны, лицо тщательно осмотрено, а смявшиеся кофточка или платье — поглажены. Но вместо этого женщина кривит свой большой, однако четко очерченный и красивый рот — будто от сильной внутренней боли. Быстро уходит в соседнюю комнату. Но и в шагах ее чувствуется что-то механическое. Здесь, в кухне, она открывает кран над белой раковиной умывальника. Привычного журчания струйки не слышно — воды нет. Тогда женщина пальцем нажимает на выключатель и с надеждой в больших темно-карих глазах смотрит на электрическуто лампочку. Однако черная спираль не реагирует на эти тщетные усилия — света тоже нет. И женщина вдруг опускается на пол — тут же, возле изразцовой плиты, закрывает глаза ладонями, волосы на ее плечах начинают конвульсивно вздрагивать.

Тем временем надвигаются сумерки. Тяжелый, как пыль, свет скупо цедится в окна, заполняет собой не только комнату, а, кажется, и душу. И следом за сумерками совсем незаметно приходит тревожная, какая-то настороженная темень. Женщина уже не плачет. Ее руки бессильно лежат на коленях, прикрытых измятым сарафаном, а все еще мокрые от слез глаза устремлены куда-то на белое пятно умывальника. В темноте это живое пятно, и поэтому оно приковывает внимание. И снова рой мыслей начинает свой лет. А может, и правда — это тяжелый сон? Может, не надо бы так долго быть на солнце?

Еще совсем недавно, не прошло и трех месяцев, все четыре комнаты этой уютной квартиры были залиты светом. У Наума была слабость — всюду, где надо и не надо, подвешивать электрические лампочки. Вот так и было — гость опускается на покрытый узбекским ковром диван, а на бархатной подушке вспыхивает электрический светляк. А в комнате, где они оба работали, на блоках висели четыре электрических шара, освещавших широкий («двухспальный» — шутили они) стол так, что от рук и карандашей не падали тени. В ярком свете они и привыкли жить и работать. А вот в этой комнате гремел радиоприемник. Это мешало Назарчуку говорить, он все время выключал его, а Терешко незаметно включал снова, и Назарчук, увлекшись рассказом, не замечал этой шутки. Поразительное упорство выказывал Терешко, и это смешило хозяйку,— Вера Корзун знала его как суховатого, сдержанного человека, а тут... Из соседней комнаты, где стоял «двухспальный» стол, радиоприемнику отзывался патефон — винегретом из танго, Вадима Козина, Руслановой и Утесова. Там гости забавлялись по-своему.

Паша Назарчук, размахивая своими необыкновенно длинными руками, говорил с воодушевлением:

— Деревянная мадонна меня интересовала давно. Однако, чтобы основательно изучить ее, надо было иметь ее не в божьем доме, а у нас в музее. Вы не представляете, сколько пришлось потратить сил, чтобы доказать, что статуя попала в костел случайно и что, главное, это не мадонна, а светский скульптурный портрет. Для изучения источников белорусского искусства это все было очень интересно. И вот... Наум, как выключается приемник? Кручу, кручу, а он не затихает!

— А ты не крути, а кричи, может, пересилишь! — советует Наум, расставляя на столе бутылки.

— Дальше, дальше, Павел Степанович! — подзадоривает его светловолосая девчина, более внимательно, чем остальные, слушавшая директора музея, известного археолога и историка искусства.— Это же так интересно и романтично!

— А как же! — с воодушевлением соглашается Назарчук, откидывая рукой почти белые волосы, которые падали ему на глаза.— Один ученый, историк, был в прошлом году в Лондоне. Он ездил туда, чтобы изучить документы, связанные с историей нашей родины. И вот однажды к нему является некий англичанин и предлагает купить архив его бывшего хозяина. Среди бумаг оказался дневник или, вернее сказать, мемуары некоего Рутковского. Пан Казимир Рутковский... Он в 1812 году выехал из Белоруссии, где нажил довольно крупный по тем временам капитал, торгуя льном и шерстью. Пан удрал от ответственности перед историей. Это было время, когда часть польских магнатов и купцов бросила свой народ, боровшийся с наполеоновскими интервентами. Из дневника мы узнаем, что пан Казимир оставил, удирая, уникальную коллекцию, в том числе и деревянную мадонну. Это было прямое указание — где искать, мы начали поиски, и кое-что нам удалось найти. Те самые антики, что стоят в нашем музее, пролежали в земле больше ста лет. Однако мадонны в бывшей усадьбе пана Казимира мы не нашли. Было мнение, будто она погибла, дерево могло превратиться в труху... Но одна деталь заставила меня продолжать поиски. Дело в том, что в записях Рутковского я обнаружил свидетельство, что он выкупил у графа Тышкевича крепостного художника, который очаровал купца скульптурным портретом графини. Романтичная история, ее я попытался описать в своем очерке, который вы скоро и сможете прочитать. Художник был не только выдающимся резчиком, но... и моим далеким предком.

— Чудесно! — сказал Терешко и сам выключил радиоприемник.— Представитель старого аристократического рода! — И он театральным жестом показал на Назарчука. Все засмеялись.

— Нет, Рыгор Пилипович,— совсем серьезно заметил Нааарчук.— Мы не аристократы, однако мы — наследники всего того великого, что было в истории нашего народа. И теперь мы уже говорим во весь голос, что угнетенный в прошлом наш народ всегда стремился к свободе, к вершинам человеческого духа. Приходите завтра ко мне, я вам покажу этот деревянный уникум. Если бы даже мы не располагали ничем другим, то по одной этой статуе можно было бы судить о том, что сегодняшнее наше искусство имеет глубокие корни.

Терешко перебил:

— А вы полагаете, что древность культуры — это плюс?.. Чем моложе культура, чем моложе искусство, тем они прекраснее!

— По отношению к женщинам ваши слова совершенно справедливы. Что же касается искусства, то, извините, так рассуждать нельзя. Я думаю...

— Я думаю, — подхватил Наум, — что время садиться за стол! Рыгор Пилипович забывает, что мы наследники не только белорусской культуры, но и вообще всего лучшего, что создало человечество.

— Какие мы богатые! — задумчиво сказала блондинка. Сказано это было так искренне и простодушно, что все легко засмеялись.

— Ужинать! Ужинать! — позвала Вера, и из соседней комнаты высыпали гости, веселые мужчины и женщины. А патефон все гремел — «И тот, кто с песней по жизни шагает»... а потом сразу умолк, и Терешко побежал остановить шипение. Тем временем Леопольд Белкин, городской архитектор, встал с бокалом и предложил тост за Веру и Наума, по проекту которых возведен городской театр, за талантливую пару строителей.

— Ура! Ура! — кричали гости, а Терешко почему-то крикнул:

— Горько!

— Это же не свадьба! — резонно заметили ему.

— Больше, чем свадьба! — вмешался Назарчук.— Осуществление первого творческого замысла, да еще такого... Это большой праздник!

Наум блестящими черными глазами смотрел на Веру. И та повернулась к нему и, смеясь, поцеловала его:

— Не надо обижать Рыгора Иилиновича,— сказала она. — Тем более, что он наш гость.

— Вы всегда так благосклонно относитесь к пожеланиям своих гостей? — кивнул через стол Терешко, и его сухие щеки слегка покраснели.

— Всегда! — ответила Вера.

Через некоторое время стол отодвинули к стене, и все, кто хотел танцевать,— вышли на середину комнаты. Вере было интересно наблюдать, как Наум чересчур осторожно водит в фокстроте студентку архитектурного института, которая приехала сюда на практику. Потом Вере стало жарко, она вышла в соседнюю комнату и села на «двухспальный» стол. Электрические шары она выключила, и комната освещалась лишь светом, падающим в окна и двери. Чувство огромного счастья овладело ею.

— Вера Васильевна! — услыхала знакомый голос. На пороге стоял с бокалом в руке Терешко.— Я хочу поблагодарить... Я собираюсь идти...

— Что вы? Куда? Вам скучно?

— Н-нет,— ответил писатель.— Я только что вспомнил, что мне пора собираться в Минск. Я уже все сделал, все, что надо было, и время ехать. Я и так задержался неизвестно почему.

— Значит, скучно?

Терешко приблизился к ней. В узких разрезах глаз горели огоньки.

— Нет, только немного грустно! Я следил сегодня за вами. Мне всегда бывает грустно, когда я вижу счастье других. А ваше счастье, Вера Васильевна, бьет через край.— Потом вдруг взял ее за руку, и это было так неожиданно, что она растерялась и не вырвала ее.— Скажите... вы действительно так крепко любите своего мужа?

Она вырвала руку и резко отодвинулась.

— Вы пьяны... Да, я люблю Наума. Что вас еще интересует?

— Удивительно,— еказал Терешко, не обращая внимания на возмущенный тон, каким она говорила.— Вы... такая женщина... и еврей...

Ей показалось, что в лицо плеснулась горячая волна.

— Вы...

Он вскинул свободную руку:

— Молчите! Я ухожу.

Она зажгла свет — все четыре лампы. Постояла несколько минут, ожидая, пока сойдет краска с лица. Потом вышла в столовую. В противоположных дверях показался Белкин, лысый, краснощекий, веселый человек. В руках он держал пустой бокал.

— Терешко бежал так быстро, что второпях даже захватил с собой бокал. Поэты!— И он повертел пальцем около виска.

— Он не поэт, а беллетрист,— сказала блондинка.

— Разница не велика! — заметил Назарчук.

II

Так, в бесконечном свете, жили они. Свет был не только вокруг, но и в них самих. Сквозь зелень листьев солнце крупными пятнами падало на поверхность реки, и казалось, что в реке — не вода, а что-то такое, по чему можно пройти, как по садовой дорожке. А на заходе солнца голубые, розовые, зеленоватые, атласно-серые тона на небе сливались в такие дивные картины, что рука невольно тянулась к мольберту.

Прощаясь, Наум сказал:

— Я не задержусь в Минске, ты не скучай. Рисуй себе... Мои родные — хорошие люди, сердечные. Они любят тебя.

Едва покажется солнце, тетя Песя уже протягивает в кровать кружку парного молока: «Верочка, пей, здоровее будешь!» — говорит она на хорошем белорусском языке, какой бытует среди местечкового еврейского населения. Потом час полузабытья, сладкого, как в детстве, когда знаешь, что тебе ни о чем не надо беспокоиться, есть взрослые, которые «все знают и все могут».

Но вот солнечные лучи, бесцельно блукавшие по полу, вдруг залезают на кровать, попадают на красивые темно-каштановые волосы и здесь на минуту задерживаются,— горячо! Солнечному лучу как раз хочется пошалить, и он осторожно передвигается на белый лоб, на прижмуренные глаза. Длинные черные ресницы вздрагивают. Вера открывает глаза, и на какое-то время свет предстает перед ней золотой сказкой — все золотое в этом свете — и воздух, и зелень,— все пронизано лучами. Потом — речка, по которой хочется бежать, как по садовой дорожке. Вода теплая, но освежает чудесно. Рассыпанные веером хатки, старый, заброшенный замок в парке, синие леса... Вера ходит по этой земле с чувством огромного счастья, которое наполняет все ее молодое стройное тело, и ей хочется петь, танцевать, дурачиться.

Был момент,— должно быть, на солнце перегрелась,— когда что-то вдруг кольнуло в груди, солнечный свет на минуту сделался черным, сердца коснулся холодок: надолго ли это счастье?.. А потом снова все стало солнечным, ярким, радостным, и Вере было смешно, что поддалась минутной слабости, она засмеялась. И тогда впервые вспомнила лихорадочные искры в глазах Терешко и эту странную фразу: «Такая женщина и... евреи». Вера раскрыла роман Терешко «Дочь». Что может сказать людям такой писатель? На первых же страницах она увидела самого автора — суховатого, невысокого ростом, сдержанного. Силится сказать что-то больше того, что говорит, однако, как Вера ни пытается вникнуть в слова, в предложения, в целые картины, никакого подтекста уловить не может. А если это только фокус — сделать вид, будто знаешь больше, чем говоришь, на поверку же выходит, что ничего и нет, даже то, что сказано, все не свое, а заемное.

Историческая тема — крестьянство в восстании 1863 года, обычная книга... Она так и осталась недочитанной — над лесом встало облако, оно все увеличивалось и увеличивалось, а на лес от облака легла тень, и было очень интересно следить за тем, как темно-зеленая полоса плывет по светло-зеленой стене. Вера бралась за краски. Последний месяц на строительстве городского театра она все время мечтала о том, как после работы «завалится» в глушь и будет рисовать. Она и правда устала на стройке, и, если бы не Наум, ей было бы нелегко дотянуть. И вот теперь яркий, какой-то дивный свет, что окружает ее, бросает капельки своего тепла на ее полотно, на бумагу... Только капельки. Глупый этот Терешко, хотя и романист. Куда выше его Наум, и даже тетя Песя с ее житейской мудростью, которая диктует, что Моисей тоже нарушил бы закон, если бы на его пути встала такая женщина, как Вера Корзун... И что такое вообще эти законы, если людям хорошо жить? Когда люди живут по законам, а живут скверно, так лучше уж не надо таких законов и тех самых моисеев с каменными скрижалями.

И тетя Песя говорит Вере:

— Я думаю, что мой покойный брат не стал бы перечить своему сыну Науму, когда он женился на вас, Верочка. — И тут же, без всякого перехода: — Отведайте этой земляники, Верочка, она прибавляет крови, вы такая бледненькая.

— Тетя Песя, я всю жизнь такая.

— И плохо. Поживите у меня лето — и ваши щечки будут, как георгины,

Потом приехала дочка тети Песи с трехлетним Маратом. Когда улеглась сутолока, вызванная встречей, тетя Песя строго спросила:

— Ну, а Самуил пишет, Рива?

Рива кивнула на Веру, тетя Песя перехватила ее взгляд и наклонила голову: говори, говори, она — своя.

— Присылает только деньги, мама. А зачем они мне? При той жизни, как у нас, я воспитаю сына и без него. Я писала ему, чтоб не высылал, а он шлет и шлет.

Тетя Песя спокойно и рассудительно заметила:

— Ну, он же шлет деньги не тебе, а сыну.— Потом, повернувшись к Вере, сказала — не то ей, не то самой себе: — Вот у Ривы и по закону было, тьфу! Извините.

Вера давно уже но занималась портретной живописью. Трехлетний Марат стал для нее моделью. Оба они увлеклись и подружились — черноволосый хлопчик, «Жучок», как все его звали, и «тетя Вева», которой временами и самой хотелось иметь такого «Жучка». Наум написал, что немного задержится в столице, переживал, что ей скучно, слал бандеролями книги, журналы. А она смеялась, читая письмо, и не находила слов, чтобы выразить полноту счастья, которое испытывала.

И вдруг...

А может, ничего этого и не было? Может, все это приснилось? Может, именно в тот момент, когда что-то кольнуло под сердцем, и началась тяжелая болезнь, от которой налилась свинцом голова и обессилело тело?.. Вера пытается встать с пола. Пыльно-синий сумрак наполняет комнату, глухая тишина царит во всем мире, и Вере кажется, что она стала тугой на ухо. А может, и вправду она оглохла, когда немецкая бомба нарушила мирный покой местечка?.. Вера тогда бежала, бросив и акварели, и свои картины возле реки, бежала так быстро, что солнечный свет гас у нее в глазах от напряжения во всем теле. Одна лишь бомба, а все эти уютные домики превращены в груду мусора... Под пылающими бревнами погибли Наумовы родственники — и хлопотливая тетя Песя, и гордая Ривочка, и «Жучок». Вера нашла приют у местной учительницы. А Наума все не было. Страшные вести, невероятные, противоречивые, полные то надежд, то разочарований, падали на местечко, как снег. А Наума все не было. Учительница, родственники которой тоже жили в городе, предложила Вере уходить отсюда.

— Куда же? В городе, видно, немцы.

Но в это не верилось — здесь их еще не было. И как раз в тот день, когда они выбрались в город, и в местечко на двух больших грузовиках прибыли завоеватели. По тому, как они хозяйничали, стало ясно, что город, железная дорога, районный центр в их руках, а эти, что приехали сюда, были уверены, что здесь, в этом заброшенном местечке, им придется не воевать, а только устанавливать «новый порядок».

Немолодой круглолицый немец уставил водянистые глаза в толпу молчаливых, настороженных жителей и, покачиваясь — то вперед, то назад,— непослушным с похмелья языком произнес такую речь:

— Русский комиссар — гут? Немецкий комиссар — шлехт? Фэрдамт нох маль!

Учительница тронула Веру за локоть — да, после такой речи надо было бежать отсюда, искать своих, хоть кого-нибудь. В городе все же лучше, а в этой глуши все в руках пьяного ефрейтора. Позже Вера убедилась в своей наивности: «новый порядок» всюду одинаков — что в городе, что в местечке. Но тогда была надежда — может, и Наум в городе? Теперь же и эта надежда развеялась прахом.

В пыльно-синих сумерках лежит разрушенный, изуродованный черными «мессершмиттами» город — ни огонька, ни звука... В этой тяжелой, как бы придавленной немоте — вдруг резкий скрип. Что это — открылись двери? Да, на лестнице! Неизвестно откуда взявшиеся силы поднимают Веру на ноги, она выбегает из квартиры. Нет, она не оглохла — слышит, как ее собственные шаги отдаются в пустых комнатах. И, чтобы подбодрить себя, она говорит громко:

— Как же я не догадалась раньше! Ну, конечно, Шац знают, был ли здесь Наум.

И она не идет — бежит к соседям.

III

На столе свечка. Она отгорожена книгой, чтобы свет не падал в окно. Перед столом — какой-то человек. В креcле, как обычно, старуха Шац. Ни Бориса, ни Мирры. Человек смотрит на Веру черными кругами: при таком освещении глаз не видно, лицо кажется слепым. Но Вера чувствует пристальный, настороженный взгляд.

— Где Борис? Где Мирра? — бросается она к старухе Шац, опускается на пол перед нею и, когда та начинает гладить своей сухой рукой ее волосы, дает волю слезам. Теперь она плачет громко, как плачут дети.

— Лазарь, дай воды,— говорит старуха,— там, за ширмой, ведро.

Лазарь берет свечку и, подняв ее над головой, идет за ширму. Но вместо воды он приносит что-то совсем другое. Он показывает какой-то рисунок и, заикаясь, чуть не кричит:

— Вы с ума спятили! Ну, что это? Вы хотите погибнуть и погубить меня! Настолько потерять голову...

Он так возмущен и взволнован, что Вера перестает плакать, поднимает голову и вглядывается в то, что держит в руках этот незнакомый ей человек. Цветная вкладка из «Огонька» или из «Смены»: Сталин и Ворошилов идут по Кремлю.

— Не ори, Лазарь,— говорит старуха.— Ты же знаешь, что я...— Вера догадывается, о чем хочет сказать Шац: она давно парализована — Ну, случайно осталось. Разве можно кого-нибудь обвинять в этом? Не только Миррочка, но и я, старуха, привыкли к этому, сжились. И в голову не приходило, чтобы прятать... Дай сюда...

Однако человек не успокаивается:

— Каждая такая вещь — лишняя зацепка. Я порву.

— Дай сюда, Лазарь.

Отчаяние давит Веру. Но она, собрав силы, встает на ноги и вдруг совсем спокойно говорит:

— Отдайте. Я не знаю, кто вы, однако я должна сказать: этого делать нельзя.

Человек бросает репродукцию на пол и бежит к дверям. Он что-то бормочет, но что именно, разобрать невозможно. Вера идет за ним, поворачивает ключ в дверях.

И удивительно — теперь она совсем успокоилась. Как будто не было ни слез, ни приступа отчаяния.

— Зачем вы приехали, Вера Васильевна?

Она смотрит в лицо соседке и не понимает, почему та спрашивает об этом. И — говорит:

— Мы не приехали, мы пришли. Сто километров шли, прячась от людей. Ну, скажите, Роза Моисеевна, разве можно было оставаться там?

— Там тоже были бои?

Вера отрицательно качает головой.

— Нет, там была... страшная тишина! И потом все погибли, все... Даже «Жучок». Налетели, сбросили бомбы — и все. Потом уже на грузовиках приехали. Мне одна знакомая посоветовала идти, и мы пошли. Роза Моисеевна, Наума...

Старуха вздыхает. Худая рука ее неподвижно лежит на цветной репродукции.

— Его не было, Вера... Бессмысленно было бы ехать сюда, тем более, что Минск заняли раньше. Борис успел... Взял скрипку и исчез. А Мирра... Мирра отказалась. Из-за меня. Боже мой, Вера Васильевна! Как мне тяжело, что из-за меня Миррочка осталась в этом пекле.

— Где она?

— Пошла, уже давно... И нет. Вот приходил Лазарь, сказал, что полиция делала облаву. В городе после восьми часов запрещено ходить.

— А он... Лазарь?

Свечка мигает и, кажется, слегка потрескивает. И уже этой мелочи достаточно, чтобы чувствовать себя спокойнее. Все-таки живой звук... А там... в ее квартире... одиночество и давняя тишина.

— Позвольте мне остаться у вас, Роза Моисеевна. Я надеялась... Мне так одиноко и тревожно.

И вот она заставляет себя что-то делать. Снимает сарафан, наливает в таз воды, моется. Какое это удовольствие — помыться после дороги, после жары... Кажется, вода возвращает утомленному телу и силу, и уверенность. Она хотела даже открыть окно, но Шац остановила ее: избави бог! Свет запрещен. Надо терпеть до утра или погасить свечку. Но сидеть в темноте, не видя друг друга, еще хуже.

— Лазарь — мой младший брат, он дантист. У меня было двое братьев. Второго убили белополяки, когда отступали. Миррочке тогда было два года, а Борису — пять. И вот дети остались на моих руках... Мать умерла после родов. Я вырастила их, и они для меня, как свои. Вы знаете, Вера Васильевна, что Бориса считают талантливым скрипачом. Это моя утеха, мое счастье. А Миррочка... у нее такая душа! И теперь из-за меня она...— Старуха некоторое время молчит, потом опять начинает, и Вере кажется, что это касается и ее, хотя говорит старуха, наверное, больше для того, чтобы успокоить себя.— Правда, Лазарь уверяет, что слухи о зверствах — пропаганда. Вот он и предложил свои услуги добровольно, работает у них переводчиком... Однако за эти два месяца он совсем изменился. Лазарь... это был веселый человек, у него была большая практика... А теперь видите,— и Роза Моисеевна проводит сухой рукой по репродукции.— Должно быть, его надежды на немецкую цивилизацию пошатнулись.

И снова тишина. Кажется, что остановился ход времени, что и города нет за окном, что вообще ничего и никого нет на свете, кроме этой маленькой свечки, этой парализованной старой женщины, этой темной комнаты... никого нет в мире, кроме них!.. Страшный опыт, поставленный чудодеем-богатырем: маленькая комната с двумя одинокими женщинами — брошены под стеклянный колпак, из которого выкачали воздух... Торичеллиева пустота сердца и тела...

Вот так и тянется время... без минут и часов... Нет, оно остановилось... Приходит забытье, но и сквозь него Вера слышит, как вздыхает старуха... Кажется, что это — не вздохи, а стоны, сдерживаемые нечеловеческими усилиями. Наума нет. Хоть бы пришла Мирра. Неужели она попала в облаву? И что такое эта облава? Но спрашивать нет сил, и Вера снова закрывает глаза, и ей на минуту представляется, что она куда-то падает... точь-в-точь так, как падала когда-то жидкость в безвоздушном пространстве в том опыте... Торичеллиева пустота!

Мирра не пришла и наутро.

IV

Надо было что-то делать. Утреннее солнце бьет в окна, столбы пыли клубятся в воздухе. Золотисто-фиолетовая пыль... Вера старательно упаковывала перед отъездом свою одежду в этот большой чемодан. Красивая одежда — она любила хорошо одеваться. Перебирает платья. И вдруг в голову приходит мысль: а зачем это? Но женское упрямство берет свое — Вера надевает шелковое платье цвета беж, такие же чулки и кремовые туфельки. Пусть! Элегантная и красивая, она выходит на улицу. Только все никак не может отогнать, заглушить в себе чувство пустоты. Городские улицы наполнены солнцем и серо-зелеными мундирами. Вот они, новые хозяева. Она проходит под солдатскими взглядами, как сквозь строй. Пусть!

Теперь, пройдя несколько кварталов, Вера начинает понимать, что город был занят врагом не так, как местечко, из которого она только вчера пришла. Следы великой трагедии лежат на некогда красивом теле города — превращенные в руины дома, пепелища, еще, кажется, горячие, чередуются с совсем целыми домами, но эти уцелевшие дома, выхваченные из привычного ряда, составлявшего квартал, выглядят до жути несчастными,— будто шел человек, а воры остановили его и ограбили. Веру удивило, что уничтожены центральные кварталы города, а как раз там, где находятся предприятия и городская электростанция, следов разрушений меньше. Должно быть, каждый понимает по-своему, что такое «военные объекты». Думая так, она направлялась как раз в сторону городского сада, среди высоких лип которого высился театр, построенный по проекту Веры Корзун инженером Наумом Штарком, ее мужем. И странное дело: пока шла по разрушенным улицам, чувство пустоты не покидало ее, а когда показались липы, сердце забилось сильнее, и это ощущение пустоты сразу исчезло. Бессонные ночи, огромное творческое напряжение, работа, работа без конца, неудачи и поиски — вот чем было для нее здание театра. Иные могли проходить мимо него, как мимо бездушной стены, как мимо камня, а для нее театр был не просто зданием, удачным или неудачным, а частью ее существа. И вот в просветах густых липовых листьев мелькнули белые стены, тело ее напряглось в тягостном ожидании... Цел! Вот они, спокойно-уверенные четырехугольники здания с замысловатым узором как бы вытянутых в высоту окон — остроумная вышивка серебряным стеклом по белой поверхности стен. Цел... Только перед центральным входом точно кто отрубил кусок асфальтовой панели, и над раной застыл, задрав вверх пушку, зеленый танк.

И, как это часто бывает после сильного физического или душевного напряжения, она ощутила слабость вовсем теле. Надо присесть, Она уже хотела пройти в сад, но тут ее внимание привлекла небольшая и мало заметная вывеска; «Вход русским и белорусам запрещен»,— прочитала она и круто повернула в сторону. Значит...

Недалеко от театра, в тихом переулке, где растут такие же старые липы, которые, кажется, шли-шли в сад да и остановились нестройной чередой, стоит невысокий особняк с двумя колоннами при входе, а капители — маски львов. Кусты барбариса вдоль чугунной ограды, на которой тоже львиные маски. Старый дом, уютный — за буйно разросшимися кустами барбариса его и не видно. А в самом особняке — несколько просторных комнат и одна из них — со стеклянным потолком и широкими дверями, выходящими на террасу, а там — небольшой садик с фонтаном, и фонтан бьет из раскрытой пасти льва. Здесь помещается областной музей, это — «резиденция» Павла Степановича Назарчука. Да, это было бы счастьем, если бы милый, симпатичный Паша оказался в городе. Вера не идет, а бежит по тихому переулку. Теперь, когда она убедилась, что театр цел и невредим, к ней будто вернулась утраченная было связь с жизнью. Павел Степанович — звено из той же цепи. Не парадным ходом, а через чугунную калитку, похожую на форточку, входит Вера в музей. И сразу останавливается.

Она останавливается оттого, что кто-то трогает ее. за плечо. Вера открывает глаза. Она бы отступила, сделала шаг или два назад, но чугунная ограда не пускает ее. Перед нею стоит солдат, приземистый, немного ниже ее ростом. На уровне Вериных глаз — его рябой приплюснутый лоб, и светло-рыжие волосы растут на нем треугольником, острый угол которого едва не доходит до переносицы. И глаза — зеленовато-рыжие глаза сверлят Веру, а рука крепко держит за плечо. Левой рукой солдат делает жест, каким обычно просят денег. И что-то говорит. Что это за язык? Вера торопливо раскрывает сумочку, достает деньги, все деньги, какие у нее есть, лишь бы поскорее освободиться от этой руки, пальцы которой сжимают ее плечо, от этих глаз — тупых, голодных. Дегенерат в форме немецкого солдата отрицательно качает головой — нет, не деньги ему нужны. И вдруг он смеется ей в лицо — Вера видит разинутый рот с желтыми крупными зубами, из которого несет перегаром. Потом рот закрывается и мокрые толстые губы вдруг приближаются к ней... Вера напрягает все свои силы и отталкивает солдата. Тот сразу звереет.

— Паспорт!— ревет он, и это было первое слово, которое она поняла.

Вера подает паспорт. Солдат что-то ищет в нем и, возвращая обратно, говорит:

— Пошла за мной! — И сердито бранится.

Она идет впереди. Только теперь замечает на ограде немецкую вывеску: «Зольдатенгайм». И как она не заметила этой вывески раньше! Город, в котором она прожила с Наумом два года, забит солдатами немецкой армии. Прошло всего несколько дней, а они уже повесили у входа в театр оскорбительную вывеску, запрещающую входить русским и белорусам, а музей превратили в казарму... Город, который еще недавно был гостеприимным и веселым, стал чужим и опасным!..

— Стой!

Она читает очередную вывеску и вдруг замечает, что все они, эти вывески, одинакового размера и одного фасона: «Фельдкомендант». Длинный коридор с окнами, закрашенными белой краской, сквозь которую не проникает солнце. Люди, много людей... Солдат подводит ее к какому-то офицеру, что-то говорит, но тот не понимает и кричит по-немецки:

— Переводчика!

— Переводчика к лейтенанту! — повторяет зычный голос в соседней комнате, и оттуда выбегает девушка в коротком розовом платье и с такими же розовыми губами,— они так густо накрашены, что только их и видишь в первую минуту.

— Что говорит этот мадьяр? — недовольно спрашивает лейтенант.

Пока переводчица выясняет, почему солдат арестовал эту элегантно одетую женщину, Вера смотрит на офицера, первого немецкого офицера, которого ей доводится видеть. Лицо круглое, крупный нос и большие уши, из которых торчат рыжие волоеы.

— Разве вы не знаете, что в паспорте надо делать отметку? — спрашивает офицер.

— Я только вчера приехала,— отвечает по-немецки Вера, прерывая переводчицу.

— О! Мадам так хорошо знает немецкий язык? — удивляется офицер и потом добавляет, обращаясь к солдату: — Можешь идти. — И опять Вере: — Это очень приятно. Мои уши устали от еврейского акцента! Вы немка?

— Белоруска.

— О-о!

Офицер делает какую-то отметку в паспорте и объясняет, что ей надо зарегистрироваться у орсткоменданта, затем пойти в арбайтзанд, это необходимо, потому что уклоняться от трудовой повинности нельзя, за это...

На бирже труда Вере выдают повестку, на которой написано два слова: зондерфюрер Шульц. С этой повесткой она должна явиться завтра к семи часам утра на рынок. Женщина с мышиным лицом разглядывает ее платье,

— Только снимите эти шелка,— пищит она по-русски.— Там придется носить мусор и кирпичи. Если бы у вас была специальность! Но не горюйте... — И она вдруг начинает хрипло смеяться; Вере кажется, что она не смеется, а давится,— С такой внешностью... не пропадете!

Плюнуть ей в лицо? И... снова попасть в руки какого-нибудь фашиста?

Вконец обессиленная пережитым, Вера выходят из комнаты. Возле двери встречается с той самой учительницей, с которой они шли из местечка. Имя учительницы — Наталка. Это невысокая полная женщина, подвижная, верткая... Наталка чем-то озабочена и спешит, однако, при виде Веры, все же останавливается и радостно восклицает:

— Верочка! Ну, как? Кого-нибудь нашла?

— Вот,— говорит Вера и показывает повестку,

Наталка пожимает плечами:

— Вас... архитектора, художника!..

Вера оглядывается по сторонам.

— Нет! Я этого им не сказала. Зачем? А вы? Что вы делаете, Наталка?

Учительница замялась:

— Школу буду организовывать.

— И вы... можете это?..

Вера не кончила — горло перехватила спазма,— но Наталка поняла ее. Она ваяла Веру под руку и вывела на крыльцо биржи труда.

— Жить же надо, Вера Васильевна,— сказала она, и уголки губ у нее вдруг опустились: вот-вот заплачет...— И потом... лучше, чтоб наших детей учила я, чем это будут делать немецкие подстилки.

Вера отшатнулась от нее.

V

A Мирра так и не пришла.

Сухими, выплаканными глазами смотрела Роза Моисеевна на Веру, ни о чем не спрашивала, однако молодая женщина читала в ее взгляде немой вопрос: а может, случайно узнала что-нибудь и про Мирру? Хотелось как-то успокоить, утешить старуху, и Вера сказала:

— Ничего, Роза Моисеевна, подождем еще.

Получилось сухо — никак не могла избавиться от усталости и чувства страшного одиночества. Так и сидела под колючим взглядом старухи — в шелковом, хорошо сшитом платье цвета беж. Старуха, наконец, сказала:

— Вам надо зарегистрироваться, Верочка. Тех, кто не зарегистрировался, они наказывают.

Она ничего не ответила, только показала полученную на бирже труда повестку. А плечо ее горело от прикосновения руки того фашистского солдата. Вывела Веру из этого состояния, близкого к трансу, старуха. Она потянула на себя ручку своей коляски, колеса двинулись, и старуха подъехала к столу. Вот так она и господарила лет десять — передвигаясь по хате на колесах, от стола к печке, от печки к шкафу с продуктами. Она свыклась с этим, приноровилась и не хотела быть обузой для своих племянников. Теперь старуху томила, терзала великая боль — из-за нее Миррочка осталась в городе, и Борис пошел один, захватив свою скрипку, которую ему лишь недавно выдали из государственного фонда. Старуха тяжело переживала, хотела и не могла успокоить себя мыслью, что с Миррой ничего не случилось. Но внешне ничем не выказывала этой боли, этого беспокойства — она видела, что Вера тоже в беде и что ее надо поддержать. Старуха достала из шкафа банку с маслом, оладьи, налила в стакан холодного уже чаю.

— Ешьте, Верочка, вы устали.

Вере стало стыдно — неужели она не может взять себя в руки. Старая парализованная женщина заботится о ней, о Вере, у нее такое горе, вдвойне горе, а она, Вера, молодая и здоровая, принимает эти заботы. Есть? Она будет есть, будет что-то делать, будет завтра таскать кирпичи, мусор, что угодно...

- — Спасибо, спасибо, родная Роза Моисеевна! — горячо говорит она.— Нет, я утаила, что я архитектор. Зачем? Кому это нужно в такое время? Театры, дома отдыха, музеи, санатории... это то, о чем я мечтала, когда делала свою дипломную работу. Эта моя мечта осуществлялась. А теперь... там написано: «Вход русским и белорусам запрещен». На здании, которое создано мною и Наумом,— вы понимаете? Нет, я не могу. По принуждению я еще, может, и буду работать, но только по принуждению.— И глянула в глаза старухи, и увидела в них тень душевной боли. Спохватилась, упала перед нею на колени.— Вы... вы... не горюйте, Мирра придет, ее надо отыскать. Попросить этого... вашего брата...

Старуха гладила ее пышные темно-каштановые волосы сухой, горячей рукой.

— Я просила его, он скоро придет. Ах, Верочка, какое горе свалилось на наши головы. Вы молодая, вы не помните. А я помню те времена, когда устраивались погромы... Кажется, это было так давно, отошло в небытие. Жили мы мирно, в согласии, счастливо, всем места хватало. А теперь... теперь снова придет такое, когда людей поделят на чистых и нечистых, на достойных и недостойных... под немецкий сапог попадем не только мы, евреи, но и вы... «Вход запрещен!»

Вдруг рука перестала гладить волосы и над Вериным ухом зашелестела бумага. Вера подняла голову — старуха держала цветную репродукцию, которая вчера вызвала такую бурную сцену. Сталин и Ворошилов идут по Кремлю!

— Я спрятала это от них... от родного брата... здесь, на сердце... Это то, чем жили и Борис, и Миррочка, и вы, и я, старуха... К нам придут на помощь, Вера Васильевна, но дождемся ли мы этого второго воскресения? Хватит ли у нас силы пройти через все испытания?.. Вот мой брат,— продолжала она после тяжелой, глубокой паузы,— младший... Он уже растерялся. Вместо того чтобы убежать, он пошел к ним на службу. Сам пошел! Не по принуждению, Верочка, а из-за малодушия. Я же вижу его насквозь. Он мне твердит — культурная нация. А что они сделали с евреями в своей Германии? Где они — писатели и ученые, прославившие Германию? А с нами...

За дверью послышались шаги. Старуха торопливо спрятала на груди репродукцию. Вера встала. В комнату вошел Лазарь Шац. Невысокий ростом, краснолицый, чернявый, старательно выбритый, чисто одетый. Обыкновенный человек... Но в черных глазах его, когда глянул на Веру, было что-то такое, что вызвало неопределенное желание — и пристыдить его, и пожалеть.

— Не смотри так, Лазарь,— сказала сестра.— Это наша соседка, жена Наума Штарка. Вы не знакомы, потому что ты не бывал у нас... Только опасность заставила тебя вспомнить про родных... Ну, что Мирра?

Лазарь отвел глаза от Веры.

— Твоя Мирра, Роза... А разве у вас никогда не болели зубы? — вдруг спросил он у Веры.

Стало даже смешно.

— Никогда.

— Д-а! Вот поэтому мы и не встречались, но вас я знаю...

— Вчера вечером мы познакомились здесь, в этом доме,— сказала Вера и вышла из комнаты.

Старуха Шац крикнула ей вдогонку:

— Приходите ночевать, Верочка, я ж одна и вы...

Вера переоделась. Только после того как она сменила платье, жгучее прикосновение пальцев к ее плечу перестало мучить. Она взялась прибирать квартиру, которая за эти два месяца приобрела нежилой вид. Вытерла пыль, подоставала из шкафа всякие вещи, некогда украшавшие эту уютную квартиру: салфетки, вазы, статуэтки. Машинально, без всякой определенной цели, подошла к столику, на котором стоял радиоприемник — красивый полированный ящик с бархатным экраном, на котором были вышиты красные розы. И только сейчас заметила — приемника нет. Вынутые из шкафа вещи остались на столе. Расставлять их отпало всякое желание. Зачем? Кому это теперь нужно? И опять в зеркале увидела немного косо висящий рисунок дома с пустыми окнами.

Где вы теперь, люди советского искусства,— Борис Шац, Наум, Назарчук, Терешко? Товарищи и друзья. И про Терешко она думала теперь, как и про других, — товарищ и друг. Книги Терешко, наверное, жгут в печках и жарят на этом огне награбленные сало и «яйки»... Судьба мужа ее очень волнует, но так же ее волнует и судьба Назарчука, этого неутомимого энтузиаста с длинными деятельными руками, которыми он энергично жестикулировал, когда разговаривал с кем-либо. Хоть бы он был здесь... А вот с Терешко ей не хотелось встречаться после того случая... Однако, если разобраться, то и он, Терешко, был милый, советский человек, ну, немного влюбленный в нее... так что за беда! Намек на еврейское происхождение ее мужа.., это, скорее всего, оттого, что слишком много выпил... Так хватит ли у вас силы пережить, одолеть это нашествие и сохранить в чистоте то, что вы добыли за годы советской власти, — свою науку, искусство и душу? Наполнить бы комнату музыкой, светом, людьми, счастьем! Как любил Наум свет во всем — в комнатах, в сердце, в проектах зданий...

Снова шаги — это Лазарь Шац пошел.

Вера с ключом в руках входит к Розе Моисеевне, и та встречает ее словами... отчаяние или гнев сделали их такими тяжелыми и страшными, те слова?

— Мирра в лагере... Всех, кого схватят, держат за колючей проволокой. Зачем она пошла после восьми часов? Все это из-за меня. И Лазарь... Лазарь отказался попросить, похлопотать за нее. Он но хочет рисковать!

VI

Утром она приходит на то место, где когда-то был колхозный рынок. Здесь уже собрались женщины — разного возраста, по-разному одетые. Впечатление такое, что они давно знакомы между собой и знают о жизни друг друга все. Веру встречают приветливо, но в этой приветливости чувствуется оттенок сочувствия и иронии:

— Еще одна святая душа. Может, как и мы,— бежали и не добежали?

У Веры нет никакого желания рассказывать, как она осталась в городе и очутилась теперь здесь, на развалинах рынка, и она кивает головой. Садится на горку кирпича, залитого утренним солнцем, и прислушивается к разговорам. Обычные разговоры женщин — страх за мужей и сыновей, которые у одной в армии, у другой неизвестно где, возмущение теми, кто стал — опять это слово! — подстилкой для немцев, а также страшной дороговизной и спекуляцией.

Наконец приходит так называемый «зондерфюрер», женщины строятся в ряд, и этот пожилой толстый немец пересчитывает их, тыча каждой в спину коротким пальцем. Немец насчитывает шестьдесят три человека и перепоручает их рыжему солдату помоложе, с винтовкой в руках. Тот подает команду, и женщины гуськом идут через разрушенный рынок к частично уцелевшему зданию бывшего универмага. Идут молча, и на лицах женщин — оскорбленное достоинство и неприкрытая злость.

Потом им дают лопаты и носилки. Надо очистить от кирпича вход в магазин — бомба попала в здание как раз над входом и обрушила часть стены. Вере выпадает работать в паре с маленькой черноволосой женщиной, которая, несмотря на теплынь, надела рукавицы. Руки маленькие, а рукавицы большие... Вот они накладывают битый кирпич и всякий мусор на носилки и относят метров за десять, где, прямо посередине улицы, огромная яма — будто булыжная мостовая провалилась, как это бывает при землетрясении. Сначала работают молча, потом чернявая говорит:

— Не надо так много накладывать, а то мы не дотянем и до обеда, — и этими словами как бы охлаждает Веру.

А Вера вспомнила, как часто она любовалась девчатами на строительстве театра. Те работали проворно и как бы шутя, все у них горело в руках, и со стороны казалось, что таскать кирпичи, раствор им легко и приятно. Впрочем, поначалу Вере тоже было легко. Совсем не то она почувствовала, поработав часа три: усталость тяжелым плавленым свинцом разлилась но всему телу, руки болели, ломило в запястьях, а кожа на ладонях, казалось, горела. Вера прислонилась на минуту к стене, однако рыжий немец сразу же начал кричать на нее:

— Шнэль! Шнэль!

Все время он кричал: «Шнэль! Шнэль!» — и этот короткий крик его напоминал собачий лай. Не хотелось отрываться от приятно холодящей стены, но немец вдруг решительно двинулся в ее сторону, и пришлось браться за лопату.

Чернявая сказала:

— Делайте вид, будто вы все время работаете. Этот рыжий злой, как собака, и шкодливый. Его сменит итальянец, и тогда будет легче.

И они теперь совсем не выпускали из рук лопат, но накладывали на носилки немного, только для вида, а шли с ними нарочно медленно. Так здесь поступали все. Однако Вере и это не помогло. Она смертельно устала. Ей казалось, что такая усталость от непривычки, оттого, что она никогда раньше же занималась физическим трудом, но легче от этой мысли не становилось, больше того, даже начала кружиться голова. День тянется, тянется... без конца! Наконец опять появился зондерфюрер, осмотрел место работы что-то пробормотал недовольно и заменил немца солдатом с черными живыми глазами и удивленно приподнятыми такими же черными бровями. И глаза и брови были как бы нарисованы тушью.

— Ну, вот и итальянец,— сказала толстая женщина, повязанная по-деревенски платком.

И правда, все переменилось. Двигались лишь бы двигаться, подолгу стояли, опираясь на лопаты, разговаривали, у кого было — перекусили малость. Итальянец не обращал на это внимания, он все время насвистывал какой-то легкий и быстрый мотивчик. Чернявая сняла свои рукавицы — руки у нее были маленькие, красивые, и миндалины ногтей поблескивали лаком. Было приятно наблюдать, как эти маленькие пальчики развязывают узелок, достают кусок хлеба — не больше, чем два спичечных коробка, сложенных вместе. У Веры же горели ладони, и хотелось есть. Почему она ничего не взяла, не попросила у старухи Шац? Вдруг чернявая протянула ей кусочек хлеба. Она держала его на ладони — маленький кусочек, а Вера глядела на него и не решалась взять.

— Берите, что вы,— сказала чернявая.— Наесться этим «пирожным» не наешься, но червячка заморишь.— И она открыто и как-то приятно улыбнулась.

Эта улыбка окончательно покорила Веру. Отказываться было бы просто неловко, и она взяла. Стала есть: хлеб был очень вкусный. Прежде чем проглотить, Вера подолгу разжевывала каждый кусочек. Чернявая сказала:

— Я вас знаю, И мужа вашего встречала. Я — врач.

Вера глянула на нее. В этом взгляде был вопрос, и чернявая поняла его.

— Ну, а вы же архитектор, художник... — сказала она. — Я не могу работать у них врачом. В нашем деле симулировать нельзя, а добросовестно работать не позволяет совесть.— Голос ее изменился, стал сдержанно гневным.— Если бы вы видели, что они наделали! Они повыбросили больных, раненых из палат и заняли клинику под госпиталь. Профессор Кунцевич ничего не мог сделать. Местных отправили по домам, а раненых профессор забрал к себе на квартиру. Он пожилой человек, и вот приходится после работы в клинике работать еще столько же у себя дома,— среди раненых несколько очень тяжелых... Многие из учениц помогают профессору... И я хожу на ночные дежурства, там, когда удается, в сенях и сплю.

— А вот же профессор ваш... работает у них? — как бы между прочим сказала Вера.

Маленькая женщина пожала плечами.

— Он пожилой человек, у него свои взгляды на жизнь. И потом — его заставили. Он же очень известная личность! Профессор, неотъемлемая принадлежность этого города, как, скажем, наш театр. Его трудно не заметить.— И она снова улыбнулась.

В этой женщине, во всей ее фигуре было что-то такое, что тянуло к ней людей, в том числе и женщин. Что-то открытое, душевное, непосредственно-детское. И когда, наконец, кончился этот долгий день — день трудных испытаний,— они пошли вместе. Вера уже знала, что Нина Политыко — врач и работала в той самой больнице, которая обслуживала строителей театра, что задержалась она в городе не потому, что не имела возможности эвакуироваться, а потому, что ее муж, работник обкома, не мог покинуть город раньше, чем... Тут она вдруг запнулась и, немного погодя, начала давать Вере советы: что надо сделать, чтобы завтра так не болело тело от работы, как и где получить хлебный паек. У низкой калитки в зеленой ограде они распрощались. За этим забором, в деревянном доме, и жил профессор.

— Значит, ваш муж погиб?— спросила Вера.

Нина Политыко промолчала.

Через силу поднималась Вера по ступеням на второй этаж своего дома.

Никаких определенных мыслей, только воспоминания о том, как- чернявая держит на маленькой ладони кусок хлеба и как поблескивают миндалины наманикюренных ногтей. Вернее, это были и не воспоминания, а живая картина, стоявшая перед глазами. И больше ничего, кроме усталости.

Но опять подступала тоска. Она поднималась медленно, прислоняясь к перилам,— ладони горели, и она боялась дотрагиваться ими... И вдруг на повороте остановилась. Все враз исчезло — и усталость, и боль, и картина с куском хлеба. И внезапно пропало летнее предвечерье, погасло солнце. Жуткий страх сковал все тело — как в прибой волна. Холод этой волны прошел и остался только где-то выше висков, под волосами.

Перевернутое вверх никелевыми колесами лежало кресло, а немного ниже, головою вниз, распласталась неподвижно Роза Моисеевна.

Вера склонялась над нею: дыхания не было. А в тяжелой-тяжелой тишине — удары собственного сердца. Она посмотрела в лицо старухи. Запавшие глаза закрыты, синие губы крепко сжаты, на лбу пролегли складки. В выражении лица отразилась внутренняя решимость. Вера попробовала прислонить старуху к перилам. Ей хотелось верить, что если удастся посадить Розу Моисеевну, жизнь вернется к ней. Однако — такая маленькая и сухая на вид — старуха оказалась тяжелой. Мысли обгоняли одна другую, и теперь Вера уже хорошо представляла себе, как случилась трагедия.

Она видела эту женщину один на один со своими переживаниями, со своим горем. Мирра, которая из-за нее осталась в городе, страдает теперь в лагере, а брат, Лазарь, отказался не только спасти, но даже чем-нибудь помочь ей. И вот старуха, собрав всю свою волю, решила выбраться из пустого, должно быть, тяготившего ее дома. Куда? Зачем? Об этом мы никогда не узнаем... До лестницы она добралась быстро, а здесь, на лестнице, несовершенный механизм кресла с никелевыми колесами потерял управление, кресло покатилось, как резиновый мяч, стукнулось о перила на повороте, перевернулось, выбросило старое тело, и оно сильно ударилось о каменные ступени...

Вера выскочила на улицу.

Куда бежать? Кого звать? Где искать помощи?

По тротуару шел, насвистывая, солдат-итальянец в сером френче с бесчисленными карманами, в обмотках и бриджах, с черным галстуком. Шел не спеша, задирая свою маленькую голову на тонкой шее, разглядывая дома и редких прохожих. Лицо показалось симпатичным — большеротый, чернобровый. Если бы это был немец, Вера, наверное, не остановила бы его. Она схватила солдата за локоть. Она начала по-русски, попробовала по-немецки, а итальянец стоял и улыбался своим большим ртом с ровными белыми зубами. Он ничего не понимал, однако ему было приятно слушать эту красивую женщиЬу, которая так горячо что-то говорит, и он пошел за нею. Но здесь, перед недвижимым телом старухи, он перестал улыбаться и коротко сказал на плохом французском языке:

— Это — еврейка. Ну, что ж... она немного поторопилась, и только.— И приложив пальцы правой руки к пилотке, вышел из коридора.

И стал насвистывать так, как насвистывал, раньше,

Медленно, почта машинально ступая, Вера опять вышла на улицу. Надо было что-то делать. Хоть бы знать, где живет этот Лазарь! И тут она вспомнила свою новую приятельницу и ее рассказ о профессоре Кунцевиче. Да, именно туда, к калитке в зеленом заборе! Она пыталась бежать, но ноги не слушались ее — заплетались, и пришлось перейти на шаг. Каким длинным показался ей этот путь!

VII

Одна из «неотъемлемых принадлежностей города» — доктор Иван Иванович Кунцевич, высокий, сухой старик с желто-седыми волосами, с румянцем здоровяка на нахмуренном лице. Из семидесяти двух лет своей жизни сорок пять Иван Иванович прожил в Крушинске и мог бы быть своеобразной живой летописью, если бы кому-нибудь пришло в голову заняться историей этого города. Сколько помнили крушинцы, ходил доктор в черной тройке старого покроя и в черной бархатной шапочке, держа жилистую правою руку согнутой в локте перед собой. И всем казалось, что с этой жилистой руки только-только снята резиновая перчатка.

Вера, конечно, видела его много раз, но — здоровой и молодой — ей никогда не приходилось сталкиваться с медиками, и она наивно полагала, что знакомиться с ними надо лишь тогда, когда заболеешь. В разговоре с Ниной она вспомнила это свое отношение к медикам, однако ни про флегмоны, ни про сепсисы, ни про какие-либо другие неприятные штуки, укорачивающие жизнь человеческую, они не говорили. Да и с виду Нина Политыко больше походила на актрису. В ее маленькой, стройной фигуре не было ничего такого, что выдавало бы принадлежность к этой мужественной профессии. Вот согнутая в локте рука профессора — другое дело. Это была не рука, а некая драгоценность, без которой нет и самого профессора. Все так и говорили: бережет руку.

Редко кто в городе знал, что Иван Иванович этими «драгоценными» руками, которыми он поднял на ноги не одну тысячу осужденных на смерть людей, каждый день утром, в одно и то же время, уже сорок пять лет трудится и в своем «хозяйстве» — то осматривает гряды небольшого огорода, то колет дрова, то подметает дорожку. Зато все знали, что столько же лет Иван» Иванович принципиально не выпил ни капли водки или какого-нибудь вина и объясняет это тем, что «терапевтам пить можно, а у меня руки будут дрожать». По словам больных, сознание того, что вверяешь свою жизнь в руки бесспорно трезвого человека, вселяет в их души и спокойствие, и уверенность. Крушинцы, где б они ни были, вспоминая свой родной город, всякий раз вспоминали и «нашего доктора».

После того как был построен театр, крушинцы так и говорили про свой город:

— А люди какие! Иван Иванович или Мома!.. А здания! Театр или комбинат!.. У нас, брат, люди и дома такие, что ни в каком другом городе не найдешь.

Вере как раз и попался на углу улицы Мома. Маленький, в рыжем пиджаке, с очками в железной оправе, с двумя черными книжками под мышкой. Должно быть, не меньше, чем профессор, жил в Крушинске и Мома, и сколько помнили, всегда стоял на углу улиц с проникновенно-философским взглядом из-под очков,— история его сумасшествия покрылась густым туманом давности. Обычно Мома молчал. Но стоило к нему подойти красивой женщине, как молчание нарушалось стереотипной фразой:

— Женщина! Куда ты идешь? Ты идешь к гибели! — И, выкрикнув это, он брал одну из своих книг, чтобы что-то вычитать из нее.

У одних это вызывало смех, у других сочувствие, третьим становилось неловко. И вот теперь, когда Вера столкнулась с Момой на углу, он встретил ее той же фразой, произнесенной тем же холодным и безапелляционным тоном, но в ней, в этой фразе, Вере послышалось что-то страшное. Напряжение нервов достигло предела, все измученное тело женщины забилось, как в лихорадке, и когда Вера подошла к калитке в зеленом заборе, руки ее дрожали и не слушались, и она никак не могла ее отворить. Тогда послышался сердитый, грубый голос:

— Ну, кто там еще? — Калитка отворилась, и перед Верой предстал высокий старик с лопатой в руках.— Вижу, вижу, можете не говорить — все вижу! — немного смягчился старик, оглядывая женщину.— Малярия?

— Н-н-нет...— Вера заплакала.

Потом ей давали валерьянку, и Нина Политыко; которая здесь была в белом халате и напоминала в нем сказочный персонаж — добрую фею, гладила Веру по голове. Потом все трое пошли в дом, где жила Вера, и Мома снова повторил свое грозное предостережение.

— Что ж... этот человек имеет резон,— грустно пошутил Иван Иванович, кончая осматривать Розу Моисеевну.— Здесь мы уже ничего ие можем поделать. Смерть. Гибель. Я распоряжусь, чтобы труп забрали.— И вдруг, глянув на Веру, спросил:— Вы одни... в этом доме?

Она кивнула.

— Нина, оставайтесь здесь. Вы знакомы? Тем лучше. Хватит вам мучиться в сенях. Мне там картошку ссыпать надо!— И он ушел.

— Где же мы будем жить? Наш дом разбомбили в первый же налет. Сначала я ютилась в больнице, а потом, вместе с некоторыми больными, перекочевала к Ивану Ивановичу... Здесь? — Она кивнула на двери квартиры Щац.

Вера вздрогнула.

— Нет! Нет! — чуть не вскрикнула она.

Нина взяла ее за плечи, и они сошли вниз. Вера падала с ног от усталости, от пережитого за день. Но Нина заставила ее сделать массаж, обтереться холодной водой, намазала ей руки вазелином, и Вера мало-помалу успокоилась, затихла, и первое, что она увидела после этого во сне, была кружка парного молока, которое подает ей тетя Песя.

А Нина еще долго стояла у раскрытого окна, вглядываясь в темень.

VIII

Потом потянулись однообразные дни — без событий, без заметных перемен. Присутствие Нины, ее спокойный вид и ровный голос действовали на Веру, как лекарство. Что ж, думала она, докторша привыкла к мысли, что муж ее погиб, и не ждет его. Другое дело Вера. Она по-прежнему вздрагивала от каждого шороха, жадно ловила звуки редких шагов под окнами. Вот сейчас, думала, откроются двери и на пороге появится Наум — с таким знакомым ей внимательным взглядом черных глаз, милой улыбкой и... неустанными заботами о ней, о Вере.

В том, что Наум не мог эвакуироваться из Минска, не попытавшись добраться до нее, Вера была твердо уверена. С другой стороны, рассуждала она, мог быть какой-нибудь приказ, которому нельзя было не подчиниться, но и в этом случае Наум сделает все, чтобы дать о себе знать. Годы вовместной учебы, его преданная любовь к ней, которая, собственно, и сыграла решающую роль в том, что они сошлись, пятилетняя совместная жизнь, включая и два годя плодотворного творческого сотрудничества здесь, в Крушинеке, когда его любовь не только не остывала, а, казалось, с каждым днем становилась все сильнее и сильнее — все это давало основание верить и надеяться. Возможно, Вера допустила ошибку, ожидая его в местечке в то время, когда немцы занимали Белоруссию, и не приняла никаких мер, чтобы выехать на восток. Но сделала она это опять-таки из-за него, из-за Наума. Если он получит хоть малейшую возможность добраться до нее, думала Вера, он будет искать ее прежде всего у родственников. Однако же идет пятый месяц войны, вот и осень пришла на истерзанную землю, а его нет и нет.

Земля, земля... Она истоптана, изрыта войной — ее и не узнать. Но те деревья, что уцелели, меняли свой зеленый убор на багрец и золото, демонстрируя этим нерушимость законов жизни и смерти. Вот и клен, зеленевший перед окном, запылал рыжим пламенем, а потом искры этого пламени осыпались — и клен теперь стоит без листьев, и ветви его удивительно напоминают раскинутые в стороны человеческие руки.

А Наума все нет и нет...

Каждый день они с Ниной ходят на работу. Теперь Вера попривыкла, освоилась, и ей легче. Главное, она поняла, как надо работать на них, на завоевателей. Через день на ее долю выпадает «хозяйничать» — получать на двоих четыреста граммов хлеба, тайком от Нины, которая противится этому, выменивать харчи на свои платья. Когда хозяйничает Вера, ее подружка помогает профессору в его «частной клинике», как официально теперь зовется то, что раньше было просто квартирой. Часто Нина приносит от профессора то картошку, то немного крупы, то банку консервов. Нередко докторша задерживается допоздна, Вера беспокоится, не находит себе места и встречает подружку упреками. А та лишь посмеивается и извиняющимся тоном говорит, что много работы и что это не так опасно, как кажется,— до профессора рукой подать. Обычно кончается тем, что Нина «торжественно обещает» приходить аккуратно и... всякий раз нарушает клятву.

Иногда Веру берет досада — никак не может жить без того, чтобы кто-то был рядом и не опекал ее. Виноват в том, безусловно, Наум, который, казалось, мог читать ее мысли и угадывать ее малейшие желания. Теперь Нина и квартира были для Веры единственной утехой после долгого дня нудной работы, после грубостей фашистской солдатни, непривычных хлопот на рынке, где орудовали наглые спекулянты, не знавшие ни чести, ни совести. Квартира и в ней спокойно-приветливая женщина — это был оазис надежды в страшной пустыне унижения, отчаяния и бессилия.

Однажды Нина вернулась домой раньше обычного. Немудреный ужин, который готовила Вера, еще не сварился. Вера по этой причине забеспокоилась, а Нина подошла к ней и поцеловала ее в лоб, уверяя, что совеем не хочет есть и подождет.

— Ну, это вы говорите, чтоб успокоить меня! — возразила Вера.

Несмотря на близость, они обращались друг к другу на «вы».

— Вера... Кажется, нетрудно догадаться, что я пришла так рано, потому что меня что-то заставило это сделать...

Видно было, что Нину что-то тревожит, и эту длинную н туманную фразу она заранее обдумала, чтобы окончательно решить — говорить о деле или не говорить. Вера это поняла и даже оскорбилась, но виду не подала.

— Говорите, Нина, если считаете, что я должна об этом знать. Только прямо, без намеков.

— Вера,— продолжала докторша,— нам придется потесниться. Вы... не возражаете?

Вера недоуменно глянула на подружку, а потом обвела взглядом столовую, где они находились.

— Я часто думаю, что немцы рано или поздно придут к нам и займут квартиру. Тем более, что и соседняя теперь пустая. Так что поселяйте, кого хотите.

— Это будет мужчина...

— Тем лучше.

И они обе рассмеялись.

— Этому человеку надо поселиться в кухне... Ему, понимаете, надо, чтоб было тепло...

Вера удивилась:

— Можно сделать так, что и в кухне будет холодно. Не топить печь — вот и все.— И, заглянув Нине в глаза, продолжала: — Не играйте в кошки-мышки. Говорите все.

Нина глянула в окно. Даже не глянула, а просто бросила взгляд, колеблясь и не зная, как быть.

— Вера... всего я вам не могу сказать... Извините... — Она вдруг порывисто подошла к подруге.— Слушайте. Ему нужна кухня, потому что там шкаф в стене... Впрочем, это придумала я, возможен и другой вариант... Имейте в виду, этот человек был тяжело ранен, теперь — калека. Его поставил на ноги Иван Иванович, но злоупотреблять гостеприимством профессора мы не можем. Он ведь работает консультантом в военном госпитале, и к нему часто приходят немцы...

Вера сказала, что она ничего не понимает: кто это «мы», что это за «злоупотребление гостеприимством» и при чем здесь какой-то кухонный шкаф? И вдруг ее пронзила мысль, что Нина не хочет раскрывать тайны, проще говоря — не доверяет ей, и слезы обиды блеснули у нее на глазах.

— Стыдно вам...

Одно это и успела Вера сказать. В двери постучали.

На пороге стоял Лазарь Шац, в глазах его горел неприкрытый испуг. Как-то вобрав голову в плечи, точно боясь, что его вот-вот ударят, он сделал шага два и остановился.

— Извините... Мне бы хотелось попросить ключ от квартиры сестры... Ее похоронили. Теперь и квартира не нужна. Надо ликвидировать вещи, тем более, что жизнь стала такая дорогая.

Крупные капли пота блестели на его лице, и было видно, что все, о чем он говорит, дается ему с трудом.

— А Мирра? — недоуменно спросила Вера.

Лазарь вдруг достал из кармана какую-то книжку и протянул ее Нине. Рука его дрожала.

— Вот... Я даже переучиваться стал... Гауптман все попрекал меня еврейским акцентом. Но это неправда, поверьте. Вы знаете немецкий язык? Я владею им, как берлинец. А он все свое — акцент, акцент. И сегодня мне сказали, что... я больше не нужен. Меня выставили!.. Нас всех выставили, и я думаю, что это начало конца. Мирре нет дороги из лагеря.

Он умолк. Женщины тоже молчали. Веру охватила и обида, и смятение. И вспомнилось — эта самая рука, которая сейчас дрожит, показывая русско-немецкий словарь, еще недавно комкала цветную репродукцию, а потом бросила ее в лицо парализованной старухе. И страшно было видеть глаза этого ничтожного, растерянного человека. Вера подала ему ключ, и Лазарь Шац вышел.

— Ниночка! — сказала она с чувством.— Я больше ни о чем не спрашиваю. Но давайте... давайте сюда этого калеку. Я думаю, если он безногий или безрукий, то дух у него здоровый! Мне страшно отчего-то, Ниночка!

— В этом я уверена. Дух у него не сломлен, это правда: он советским человек и к тому же — командир.

Потом они молча поужинали. И в полной темноте легли спать. Шац ключа так и не принес.

IX

На другой день на работе их разлучили — Нина с партией женщин осталась в городе, а Веру отправили на лесокомбинат. Огромные корпуса комбината уцелели и от бомбежек, и от пожаров. Часть оборудования вывезли при эвакуации, а часть осталась, и некоторые цеха можно было пустить в ход.

Главное — осталась нетронутой комбинатовская электростанция, в то время как городская надолго, если не окончательно, вышла из строя. И вот немецкое командование согнало сюда людей, чтобы расчистить кое-где завалы, подвезти топливо, короче говоря — пустить электростанцию и тем самым дать свет в те здания, где разместились захватчики.

О местных жителях они мало думали. Для местных жителей пока что было: 1) двести граммов хлеба на душу; 2) запрещение ходить по городу после восьми часов вечера; 3) запрещение посещать магазины, рестораны и зрелищные места, предназначенные специально для военных; 4) обязательный принудительный труд на «общественных работах» и за уклонение от него — угроза отправки в Германию или в лагеря.

Много еще ввели немцы всяких ограничений и «правил», которые нельзя было нарушать. Были среди них и такие, которые нарушались теми же, кто должен был следить за соблюдением установленных порядков,— солдатней. Так, например, запрещалась спекуляция продуктами, но она-то как раз и процветала повсеместно. И это понятно. Человек не мог жить на двести граммов хлеба и, естественно, искал выхода, а солдаты немецкой армии, особенно итальянцы, мадьяры, французы, сбывали свои законные и незаконные пайки и охотно выменивали или просто забирали все, что им хотелось. Цены выросли неимоверно: килограмм хлеба стоил восемьдесят рублей, стакан соли — пятьдесят, одно яблоко — десять-пятнадцать рублей, а водка доходила до тысячи рублей за литр. Бороться со стихией спекуляции не было никакой возможности. Людям приходилось все труднее и труднее.

Нина не раз заговаривала о том, что Вере надо еще наведаться в «арбайтзонд» и зарегистрироваться по специальности. Разговор обычно кончался тем, что Вера советовала Нине сделать то же самое, и та умолкала, что-то недоговаривая,— еще одна тайна! Теперь, когда у них на кухне поселился безногий человек, с которым Нина о чем-то подолгу толковала, а Вера почти что и не встречалась, она стала подумывать, что докторша и этот Кравченко заняты чем-то таким, о чем посторонним лучше не знать. Подозрения усилились, когда та же Нина мягко попросила ее не заходить на кухню и не беспокоить больного, у которого будто бы после тяжелого ранения «небольшое осложнение на мозг», а главное — никому ничего не говорить, и такт заставил Веру прекратить всякие расспросы и как бы не замечать несколько странного поведения приятельницы. Наконец, это могла быть и любовная связь. Они условились только, что если кто из посторонних станет расспрашивать про Кравченко, надо говорить, что он Нинин брат, попавший под бомбежку.

В такой ситуации как раз и хорошо было, что Веру направили на лесокомбинат. Теперь всякий раз, когда она заговаривала с подругой, замечала в ее больших черных глазах настороженность — результат расспросов и попреков... Что не хочет говорить, не надо, это ее дело. В одном Вера не послушалась докторши — и не подумала идти к фашистам, чтобы служить им по своей профессии, во всяком случае,— добровольно. У нее было подсознательное, инстинктивное стремление быть незаметной, как бы раствориться в массе обычных людей, потому что она верила, что это временно, что все это вот-вот коннчится. В городе было какое-то «бюро пропаганды», куда охотно брали всех работников интеллектуального труда, если они являлись добровольно. Но при мысли об этом Вера уже не инстинктивно, не бессознательно, а совершенно трезво и определенно сказала себе: пойти в «бюро» — значит продаться фрицам, отдать свои способности и знания интервентам, значит быть в сговоре с ними против Наума, товарищей, общественности, против всех, кто воспитал ее и дал ей путевку в творческую жизнь.

Возле электростанции и на широком дворе комбината было много народу, но большинство ничего не делали. Хозяйничали немцы из «зондеркоманды» и полицейские в черной форме с серой окантовкой. Вера сразу заметила, что на организацию бригад уходит уйма времени, ибо люди как только могут сопротивляются, внося неразбериху и бестолковщину. И женщины, с которыми пришла сюда Вера, тоже решили тянуть дольше, не набиваться с работой, а ждать, когда на них обратят внимание. Вот они и разместились на штабеле досок и стали наблюдать за тем, что делается вокруг.

Исподволь завязался разговор.

— Люди не хотят гнуть спину на них,— тихо сказала одна из женщин.

— Не хотят и не будут,— добавила женщина в платке, повязанном но-деревенски.

Во всей фигуре этой женщины было что-то спокойное, уверенное, полное достоинства, и сказала она это с уважением, прозвучавшим не только в словах, но и в самом голосе. Вера еще раньше, как только их разлучили с Ниной, решила держаться поближе к этой женщине.

— Эх, где сейчас наши?! — вздохнула бледная, в ватнике, молодица.

Она не сказала, кто такие «наши», однако все ее поняли, и степенная женщина в платке, повязанном по-деревенски, мягко упрекнула ее:

— Ты бы, Маша, помалкивала. Нам всем трудно.

Время шло, а их не тревожили, и они продолжали сидеть на досках и обмениваться словами, мыслями, фразами. Разговоры были короткие, как и все эти дни. Лишь когда какой-то хлопец, проходя мимо, бросил шутку — «бабский легион»,— женщины засыпали его дружными попреками:

— Вояка! Небось, от фронта прятался, а теперь немцам прислуживать!

— Подавайся, парень, в полицаю, там жирок-то нагуляешь!

— Нас ловить будешь!

— На большее-то и не способен.

И в словах этих прозвучала уже не шутка, а что-то откровенно злое, оскорбительное. Хлопец поспешил затеряться в толпе.

Наконец к женщинам подошли двое — немец и русский. Разговор шел по-немецки, и Вера понимала все до слова.

— На электростанцию поставить вот их,— говорил немец.— Женщины добросовестнее этих... И потом... когда же вы сделаете так, чтобы люди, которых мы вызываем, работали? Удивительный у вас характер!

— Я уже советовал вам, пан директор,— угодливо говорил прислужник, — обязательно ввести табель. Тогда никто не осмелится удирать с работы.

— Ах, не знаю, что там делать! Табель! Я знаю, что на этих... ваших земляков... нужна веревка. Предприятие! Я все время твержу, что его надо вывезти отсюда. О, у нас в Пруссии оно бы заработало!

— Не сомневаюсь. Но, смею заметить, оно работало и до вашего приезда...

Немец глянул на русского как-то недоверчиво.

— И потом... проволокой, проволокой! Сегодня же обнести электростанцию проволокой, и я поставлю охрану. Я дал слово гебитскомиссару, что электростанция будет давать свет.

Женщин поставили в ряд. Немец стоял поодаль, а прислужник, как взъерошенный петух, в коротком рыжем демисезонном пальто с поднятым воротникрм, бегал перед женщинами, заглядывая каждой в лицо. Это было и противно, и смешно. Наконец он спросил:

— Евреек среди вас нет?

Женщины молчали.

— Вот ты... — Он остановился перед Верой.— Грамотная?

Вера молчала.

— Пойдешь табельщицей. На электростанцию!

— Я пойду вместе со всеми.

Женщина в платке тронула ее за локоть и что-то шепнула. Что именно — Вера не разобрала, однако поняла, что надо соглашаться.

— Я думала, вы направляете меня в другое место,— неловко поправилась она.

— Солидарность! — буркнул предатель и подал команду. — За мной!

Их привели к электростанции. Здание уже было обнесено колючей проволокой. Несколько мужчин вкапывали столбы для второго ряда. Веру оставили в небольшой проходной будке, а всех остальных повели на биржу. Только час спустя явился тот же самый человек в коротком пальто и объяснил, в чем будут состоять ее обязанности.

— Завтра вам передадут списки всех рабочих и жетоны. Кто не снимет жетон, тот отсутствует. При выходе — отбирать. В другие ворота — пропуск только с жетоном, там будет военная стража. Однако жетон дает право на проход. Вы понимаете, какая на вас возлагается ответственность? Мы боремся с саботажем. И еще... я боюсь диверсий. Так что... Провороните — и вам галстук на шею, и мне. Ничего не поделаешь! Хочешь жить — делай, что велят.

Вера молчала.

X

Вернувшись домой, она долго стучала, пока Нина открыла дверь. И сразу же, как только дала Вере есть, исчезла в кухне. А Вере хотелось поделиться впечатлениями, попросить совета. Она все боялась, что, согласившись работать табельщицей, изменила своему принципу. Ждала Нину. Однако — совершенно неожиданно для Веры — в комнату вошел Кравченко.

— Не помешаю? — спросил он, усаживаясь на стул и складывая костыли.

Курчавая борода делала его старым, но глаза на этом усталом, бледном лице человека, который перенес тяжелую болезнь, горели по-молодому. Он пристально смотрел на Веру, и ей было неловко под этим взглядом. Однако она не выдала своей неловкости, и, наверное, это как раз и привело к тому, что случилось в следующую минуту.

— Вера Васильевна! — сказал Кравченко после достаточно, долгого молчания.— Мне Политыко сказала сегодня, что вы не в курсе дела. Это и хорошо и плохо. Я кое-что узнал о вашем прошлом и решил быть откровенным... тем более, что многого и не утаишь... Там, в вашей кухне, в шкафу стоит радиоприемник и...— Он вдруг позвал:— Нина, идите сюда!

Нина вошла, засмеялась, как-то виновато чмокнула Веру в лоб, передала Кравченко какие-то листки. И еще не пришедшая в себя Вера услыхала:

— От Советского информбюро?..

Кровь толчками прилила к лицу, и ей стало жарко. И когда Кравченко, кончив читать, сказал:

— Я хочу, чтобы вы знали... Всякая нвдоговоренност вредит дружбе, а мы должны дружить. Факт?

Вера, как зачарованная, повторила:

— Факт,

Нина засмеялась.

— Я не имела права говорить без разрешения, поверьте мне, Верочка!

— Я понимаю.

А Кравченко свернул сводку и, передавая ее Нине, коротко бросил:

— Перепечатать надо. И распространить, Пусть люди знают правду. — И потом, снова взглянув на Веру молодыми глазами, резко спросил: — Вы можете раздать? Хотя бы женщинам?

Вера сказала, что ее перебросили на лесокомбинат в качестве табельщицы. Она даже заволновалась, ожидая, как к этому отнесутся ее новые товарищи.

— Табельщица? Это уже до некоторой степени опора администрации,— вслух рассуждал Кравченко; обе женщины не сводили с него глаз.— Табельщица может быть другом рабочих и их врагом. Все зависит от того, как понимать свои обязанности.— Потом усмехнулся — хитровато, по-мальчишески: — Ну, что ж... Вера Васильевна, будете распространять сводку среди рабочих комбината. Только... осторожно. Как бы нам не попасть за колючую проволоку.

— Спасибо, товарищ Кравченко! — сказала Вера, вставая.

Кравченко тоже встал.

— Теперь мне здесь поселиться надо.— Он показал на двери соседней комнаты.— А кухней пользуйтесь, как обычно. Хозяйничайте там, одним словом... чтобы поменьше было всякой таинственности.

— Ну, в наш переулок вряд ли кто забредет.

— Придет время, забредут не только сюда. Осторожность в нашем деле прежде всего.

Этот вечер они провели вместе. Кравченко оказался простым и веселым человеком, и его приглушенный голос вселял спокойствие и надежду.

Назавтра она взялась за свою работу совсем с иным настроением. Она еще не знала, какую пользу может принести рабочим, будучи табельщицей, но была уверена, что со временем это прояснится. Теперь она должна была приходить раньше всех, выносить из будки доску с жетонами, и рабочие, приходя на комбинат, снимали каждый свой номер. С этими номерами они получали возможность пройти через другую калитку, уже во двор.

В первый день все девять женщин пришли на электростанцию. Через час после начала работы в будке появился тот самый русский инженер и немец. Директор спросил по-немецки, сколько рабочих не пришло. Инженер в коротком «демисезоне» повторил вопрос по-русски. И Вера решила пустить в игру новый козырь — она ответила по-немецки:

— Явились все, господин директор.

И как тогда, в фельдкомендатуре, радость засветилась в бесцветных глазах немца, и он воскликнул:

— О-о! Вы были в Германии?

— Нет, я изучила язык в советском институте.

Немец настороженно повел головой, при этом его большие оттопыренные уши чуть заметно вздрогнули.

— Вас же там учили евреи! — брезгливо продолжал он. — Я никак не могу привыкнуть к этому жаргону... А вы говорите, как настоящая немка.

Это был, должно быть, комплимент, и надо было поблагодарить.

Потом директор сказал, что ежедневно она обязана докладывать, сколько человек не пришло на работу, и подавать их списки. И ушел. Вместе с инженером.

Вера в полной бездеятельности провела несколько часов, наблюдая из оконца будки за солдатом, что стоял у входа во двор электростанции и время от времени позевывал. Лицо у солдата было круглое, рябое — будто его опрыскали охрой, тупоносое и какое-то нудное. «Надо будет завтра взять с собой вышивание,— подумала Вера,— и заделаться добродетельной Гретхен». В это время к солдату подошла пожилая женщина в платке. Она что-то сказала немцу, показала жетон, и тот махнул рукой. Женщина переступила порог будки.

— Ну, как на новом месте? — спросила она, и приветливое лицо ее засветилось смехом.— Ничего, милая, не докажешь тем, что будешь таскать носилки. Не горюй, здесь будешь полезной... — Кому и в чем,— она не сказала.

Вера решила — этой можно. Достала из-под платка переписанную Ниной сводку Совинформбюро и подала ее женщине.

— Может, интересуетесь...

Женщина глянула на крупные буквы, губы ее дрогнули, густые брови сошлись на переносье; и вдруг она тихо ойкнула и как-то радостно-испуганно прошептала:

— Про наших! Про сыночков!..

И потом, глядя на Веру просветленными, материнскими глазами, добавила:

— Вот какая ты! Больше нет? Давай, давай, я раздам! На меня можешь положиться, как на мать.— И, засовывая сводки за пазуху, сказала уже совсем другим тоном: — А я хотела симульнуть и попросить тебя спрятать эту жестянку в карман. Однако такое дело откладывать нельзя! — И она спокойно, спорым шагом опять направилась к солдату.

Вера наблюдала за нею через оконце и с облегчением вздохнула, когда солдат махнул рукой.

«Вот он, первый шаг!» — с радостной тревогой подумала Вера.

XI

Жизнь приобрела ясный смысл. Теперь, хоть и не знала Вера всей шеренги, однако чувствовала, что стоит в ней. Слева ее локоть коснулся Нининого локтя, справа был Кравченко, а сколько за ними — тысячи или единицы — не так уж важно: самым существенным и важным было то, что снова найдена связь с жизнью, которая была до того, как на часах истории пробила трудная година, с той жизнью, которую не забыть и к которой будешь стремиться всем сердцем. Все, что она делала теперь, интересовало ее, волновало, и каждое утро, начиная новый день, она ждала, что вот-вот что-то случится, важное и значительное.

Теперь она уже научилась «помогать» администрации бороться с прогулами и симуляцией. Каждое утро снимала те жетоны, которые оставались на доске, и совала себе в карман. Рапорт был короткий: «Через контрольную будку прошли все». Чаще всего приходилось прятать до конца рабочего дня жетоны тех рабочих, которые являлись, но бросали работу раньше срока. «Явка» была аккуратная, но работа шла слабо. Зато сводки информбюро забирались тетей Феней — так звали пожилую женщину в ватнике и платке — регулярно и имели исключительный успех. О положении на фронтах город узнавал теперь не через немецкое радио и не через «Беларускую газету», которую издавали оккупанты. Правдивое слово сводок разлеталось с комбината по всему городу. Правда, вести были малоутешительные — Советская Армия отступала,— но они были правдивы, и в хаосе временных неудач уже начинал пробиваться родник веры в скорые перемены.

Кроме сводок, Кравченко пересылал через Веру небольшие прокламации — призывы к рабочим саботировать мероприятия немецкой администрации, и то, что делали до сих пор многие рабочие сами, нашло в этих призывах четкое определение. Однако оккупанты были очень заинтересованы в пуске электростанции и пошли даже на то, чтобы прекратить работы в цехах и перебросить всех женщин на восстановление и обслуживание электростанции. Господин директор убедил кого надо в целесообразности демонтировать комбинат, и теперь, под усиленной вооруженной охраной, на комбинате работало небольшое количество людей, грузивших на платформы станки и другое оборудование. Как ни медленно шла работа, в конце концов электростанцию пустили в ход и свет вспыхнул в домах Крушинска, правда, совсем немногих. В тот день, когда состоялся пуск электростанции, Вера считала, что это и ее личное несчастье. Кравченко пришлось долго толковать с нею. Прокламации и сводки, убеждал он, дали определенные результаты, и эти результаты, по его словам, будут расширяться и укрепляться.

А тем временем подошла зима. Выпал снег и хоть немного прикрыл раны, которые нанесла городу война. С приходом зимы Вера потеряла всякую надежду на возвращение Наума. Она даже и не могла бы объяснить, почему утратила эту веру, но именно так и случилось. Теперь у нее был один интерес в жизни — как можно лучше выполнить поручение своих друзей. Однако волнение первых дней прошло, и передача сводок, как и всякие ухищрения с жетонами, сделались для нее обычным и привычным делом. И однажды ей в голову пришла мысль — нужно что-то большее. Что-то более действенное и эффективное, чем это. Но в тот же день, когда пришла эта мысль, жизнь дала ей страшное доказательство того, Кравченко был прав, когда говорил о важности этого маленького дела. Полицейские заметили, как одна женщина передала другой сводку. Задержана была Марья. Ее арестовали и тут же, во дворе электростанции, жестоко избили.

Тех, кто избивал, было человек восемь. Здоровые, сытые мужчины в чорной форме с серой окантовкой. Они били умело, не спеша. А бледнолицая женщина молчала, сначала закрывала рукой лицо, потом и закрывать перестала.

— Откуда взяла? — орали на разные голоса полицейские, сдабривая свою речь матерщиной и оскорбительными прозвищами.— Говори!

А Марья молчала.

Поодаль стояли женщины, среди них была и тетя Феня. Она не отрываясь смотрела на Марью, которая, держалась па ногах только оттого, что удары сыпались на нее одновременно со всех сторон. Было в этом взгляде что-то такое, что трудно передать словами,— Вера, по крайней мере, таких слов не знала. Ей, наблюдавшей эту сцену, казалось, что во взгляде тети Фени был молчаливый приказ Маше — молчать, держаться и молчать. Наконец избитая женщина упала лицом в грязный сжег, и Вера видела, как изменилось лицо тети Фени и как та, повернувшись к женщинам, сказала обычным, каким-то будничным голосом:

— Теперь не скажет. Выдержит.

Женщины зашумели. Полицейский прикрикнул на них. Они разошлись по двору, огрызаясь. Потом подошла телега, и Машу бросили на нее. Полицейские уселись рядом, свесив ноги в больших грубых сапогах.

— Мне надо пройти туда! — Кто-то тронул Веру за локоть, и она вздрогнула.

Перед нею стоял человек лет двадцати трех, двадцати четырех, в ватнике, в обшарпанной кубанке, из-под которой выбивались темно-русые волосы. Его небритое лицо улыбалось. Обыкновенное лицо и человек обыкновенный, подумала Вера. Армейский старый ватник... В таких ходят теперь многие мужчины. Вера смотрела на него, не понимая, чего он хочет.

— Мне надо пройти,— повторил парень,— Вы, товарищ Корзун, не очень переживайте. — Он кивнул в сторону телеги.— Это только цветочки...

— Откуда вы знаете мою фамилию?

— Длинная песня! Слыхал от Нины Политыко.— И он в упор посмотрел на нее, должно быть, для того, чтобы убедиться, какое впечатление произведут его слова. — Дайте жестянку.

Вера, все еще мало что соображая, достала из кармана жетон, парень взял его и уверенно направился к солдатам. Только после того как парень отошел на шаг или два, она спохватилась. А что, если это провокация? Что, если этот человек подослан полицией? Рано или поздно полиция неизбежно заинтересуется, почему срываются работы, кто принес сводки. Маша выдержала и промолчала. А выдержит ли она, Вера, если ее начнут пытать? Не сломят ли духовные силы те физические страдания, через которые ей, может быть, придется пройти? Вера попыталась представить себя на месте этой бледнолицей женщины, этой случайной жертвы. Прислушалась к собственным чувствам и пришла к убеждению, что выдержит испытания, которые ей пошлет жизнь, не пошатнувшись. И при мысли об этом к ней вернулось спокойствие, и она начала думать обо всем, что только что произошло на ее глазах, с хладнокровной ясностью.

Незадолго до конца смены парень в ватнике опять заглянул к ней. Возвращая жетон, он спросил:

— У вас много таких «липовых» рабочих?

— Когда как. Сегодня шесть.

Он помолчал, что-то обдумывая.

— А если нам понадобится пройти втроем, вчетвером?

Вера пожала плечами.

— Количество жетонов почти стабильное. Мне вечером говорят, кто не придет. Но бывает, что не являются на работу и без предупреждения.

— Знаете что... с завтрашнего дня измените систему... Выбирайте один-два номера и докладывайте администрации. Надо полагать, что те, кто не предупреждает вас, не являются по каким-то причинам. Так будет меньше подозрений. Словом, сделайте так, чтобы я ежедневно мог бывать здесь.

— Приходите после полудня. Больше шансов.

— Хорошо. Бывайте здоровы!

И он вышел из проходной будки, засунув руки в рукава ватника, немного прихрамывая на левую ногу. Дверь осталась полуоткрытой, и Вера смотрела ему вслед. На снегу от его фигуры ложилась синяя тень. Вечерело. Крепчал мороз.

Потом прогудела сирена, и женщины начали сдавать жетоны. Последней подошла тетя Феня. Она сказала, что будет ждать Веру. Вера подсчитала номерки, закрыла на замок ящик и отнесла его в контору. Инженер Трусевич принял ящик молча. В остром его лице, в косо поставленных глазах сквозило беспокойство. Видно, у инженера были неприятности.

— Послушайте...— вдруг сказал Трусевич, когда Вера собралась идти.— Я не знаю, кто вы, однако вижу, что вы интеллигентная женщина... Ну, посоветуйте, как быть... Они не понимают, что если мы все хорошо будем работать, пустим завод, то польза от этого будет только нам. А так... его вывезут в Германию. Это факт! И если кто-нибудь из них верит, что новый порядок — явление временное, то только честной работой мы можем сохранить завод для бывших хозяев. Ну, как им это объяснить?

Удивительный это был разговор. Но тут Вера была настороже. Она сказала:

— Не знаю, господин Трусевич, что вам и посоветовать. Я женщина, и меня больше интересует, не подешевело ли молоко...

И — вышла из конторы.

Что это — вызов на откровенность? Ловушка?

— Жаль Машу,— сказала тетя Феня, идя рядом с нею,— все мужа ждала. Горевала. Они месяца два как сошлись...— Помолчала немного и вдруг стиснула своей большой рукой Верин локоть.— А ты не сомневайся, бумажки приноси, мы без них теперь не можем. И, если что еще надо — скажи. Ух, дьяволы! — Она остановилась и погрозила кулаком в синий сумрак надвигающегося вечера.— Господа выискались, сволочи! Но не надолго это!

Двери открыл Кравченко. В столовой было накурено, за столом сидел какой-то мужчина.

— Вера Васильевна,— извиняющимся тоном заговорил Кравченко.— Я виноват, что не предупредил вас. Вот — Васька...

— Ничего, все обошлось,— сказал Васька, и Вера узнала его. Это был тот самый парень в ватнике и кубанке, который сегодня приходил на комбинат.

XII

В воскресенье Вера имела возможность поспать подольше. Это была ее привилегия, и друзья, вставая раньше, старались ходить тише, чтобы не разбудить ее. Но в это воскресное утро Нина разбудила ее рано. Нинино лицо было розовым от холода, она была в пальто и платке. Вера вопросительно посмотрела на нее.

— Оберст Фихтенбауер подписал приказ, по которому все еврейское население города сегодня должно собраться в районе рынка. Немцы организуют гетто.

Слушая Нину, Вера вспомнила странные слова солдата-итальянца над трупом старухи Шац. Она встала и начала одеваться.

— Ты уверена, что такую судьбу немцы уготовили только евреям?

В голосе Нины слышалось нескрываемое возмущение:

— Они так поступают с евреями во всех завоеванных странах. Гетто — тот же лагерь. И знаешь, Верочка... Они организовали его там, где мы с тобой встретились!..

— Вот это-то особенно обидно! — послышался за дверью голос Кравченко.

— Как вы можете шутить, Игнат! — возмутилась Нина.— Такая трагедия и...

— Вот потому, что это великая народная трагедия, всякие личные переживания неуместны, Нина! — опять донесся из-за двери голос Кравченко.

Вскоре Вера и Нина были на улице. В сером свете зимнего утра тусклым серебром переливались опушенные инеем ветви деревьев. Солнце уже взошло, но здесь, в переулке, засаженном кленами, господствовал еще белесый сумрак. И стояла тишина, была какая-то неподвижность во всем, будто, кроме этих разукрашенных тусклым серебром ветвей, на свете больше ничего не было. Будто декабрьский мороз, ступив на эту землю, заморозил не только все живое, что было, но и сами звуки земли. Вот женщины дошли до угла улицы, и косой багряный луч солнца ударил им в глаза. И тогда вдруг исчезла, девалась невесть куда морозная заколдованность переулка, земля снова загудела, запела, зазвенела. Славный мороз! Славное утро!

Задержавшись на минуту возле приклеенного на заборе приказа, подруги молча двинулись дальше, к центру. Пешеходы попадались редко. И было странно, что, проходя мимо дома профессора Кунцевича, они увидели самого старика. Он отоял перед открытой калиткой в своей неизменной бархатной шапочке, из-под которой виднелись седые волосы, в белом халате, без пальто, и его правая рука, как всегда, была согнута в локте, и тонкие пальцы прижаты к груди.

— Профессор...

Он остановил Нину хриплым, грубым голосом:

— Не беспокойтесь, не простужусь. Представьте — у меня лежит Кац. Я сделал ему пять операций. Можно сказать, он — мое произведение. Нет! Я не отдам его в гетто. Пусть меня самого туда гонят! — И он показал растопыренными пальцами куда-то в сторону рынка.

— Я что-нибудь придумаю, профессор.

— Придумайте и приходите, Ниночка, приходите!

Наконец они остановились. Улица преградила им дорогу. И по ней, по этой улице, в полном молчании, медленно, будто где-то впереди был покойник, шли люди. В большинстве своем это были женщины, дети, старики и старухи. Возможно, были среди них и молодые мужчины, но отчаяние состарило их лица, и отличить их было трудно. Только шорохи, однообразное шарканье — звуки человеческих шагов, тяжелых, растерянных, не подвластных команде. Многие несли узлы с одеждой и постелью, и было что-то странное в этих разноцветных пятнах — в красных, синих, полосатых. Дети... много, много детей... Вера их видела в детских садах, в школах — обычная советская детвора, шумная, говорливая, веселая. А здесь... Потупленные взгляды. И — полное молчание. Будто и они, эти каленькие человечки, осознали всю глубину трагедии.

Вот высокая женщина под тяжестью узла подалась вперед. Узел в красную и синюю полосы, должно быть, тюфяк, из него выглядывает головка ребенка в черной шапочке. Мотается эта головка в такт материнским шагам. Рук не видно, только одна головка в черной шапочке и огромные, расширенные от удивления детские глаза. Дальше идет седобородый старик-еврей. По виду кажется, что он выхвачен из прошлого — и длинное черное пальто, и картуз с блестящим козырьком, и сивый клин бороды, и такие же сивые пейсы. Он всего повидал за свой долгий срок — и царские погромы, и издевательства кайзеровцев, и грабежи пилсудчиков. Он дожил, наконец, до спокойной, тихой старости в мире, сотворенном его детьми, которые старость дочитали и уважали. И вот теперь...

Идут и идут бесконечные, молчаливые вереницы людей. Будто горе вороном кружит над их головами, и оттого низко склоняются они, боясь поднять лицо вверх, навстречу яркому морозному солнцу. И не тень ли черных крыльев легла на них, сделав молодых стариками?

Ожившие библейскйе предания... Великий исход... Из радости — в отчаяние, в горе, в страдания...

Там-сям стоят люди на тротуарах, смотрят на эту медленную человеческую реку. И у них такие же хмурые лица и только глаза время от времени вспыхивают гневными огоньками. А на уличных перекрестках — грязно-зеленые шинели немцев и похоронно-черные мундиры иолицаев.

— Юдэ, юдэ, шнэль!

— Шнэль, шнэль! — сыпется шрапнелью — от слов этих сухо лопается тишина морозного воздуха.

На глумление, на насилие, на грабеж обречены люди в этом городе, в том самом городе, который был для них родным и милым и в котором сейчас орудует стая оккупантов...

— Пойдем, Вера...— тихо говорит Нина.

Но Вера не трогается с места. Ей все кажется, что тяжелая короткопалая рука в рыжих веснушках схватила за плечо и прижала ее тело к земле — и теперь ни шевельнуться, ни освободиться от нее нет силы...

Час, два, три, вечность...

Трудно даже поверить, что в этом полуразрушенном городе может быть столько людей. Не из мрака ли прошлого повстали они? Не пращуры ли вышли из тумана минувшего, канувшего в вечность, чтобы своей солидарностью поддержать наших современников, их потомков, в беде и горе?

Нина берет Веру под руку и медленно идет с нею по тротуару. Нина знает — подруга поражена и подавлена зрелищем, и в каждом третьем она видит своего мужа... Такую надо вести осторожно, как больную... И вдруг на углу они сталкиваются с Момой. Сумасшедший стоит неподвижно, в очках, с двумя черными книжками под мышкой. Когда женщины подходят, он протягивает руку в их сторону и говорит — при этом лицо его оживает — на нем прорезывается такая жгучая мысль, что, кажется, к сумасшедшему вернулся разум.

— Женщина! Стой! Стой! Ты идешь к гибели!

Вера останавливается. Испытание мучительное. Слезы застилают свет, и она, прислонившись лицом к Нининой груди, начинает рыдать... Нина не утешает ее, терпеливо ждет, когда выплачется... Так будет легче... А время идет и проходят евреи последний раз по своему родному городу. Солнце клонится к вечеру... Вера затихает.

И вдруг — пустота. Кончилась людская река. Только Мома стоит на перекрестке. И лицо у него, как обычно, каменное, мертвое, будто мороз сковал мускулы... Вера поднимает заплаканные глаза и видит... К Моме приближаются со всех сторон какие-то чудовища. Вера становится свидетелем жуткой фантасмагории. Пританцовывая, бродят невиданные живые существа — в странной одежде, без рукавов, совсем бесформенной. Только глаза и губы, глаза и губы... Они окружают Мому и начинают толкать его. Однако сумасшедший не двигается... Его взгляд кажется отрешенным, ничего не видящим. Тогда чудовища что-то кричат ему, но смысл слов, если он и есть в этих криках, не доходит до него. Тогда чудовища набрасываются на Мому, валят его на мостовую и начинают избивать. Теперь Вера видит огромные сапоги, подкованные железом. Сумасшедший не кричит. Он только поднимает руки, и две черные книги падают на булыжник... Чудовища расходятся в разные стороны, и двое из них проходят мимо женщин. Вера видит: это немецкие солдаты закутались в одеяла, чтобы было теплее.

Пустая улица.

Синий сумрак вечера.

Удары собственного сердца.

Ни одного еврея не осталось в городе. Только этот Мома — последний легальный еврей во всем Крушинске. Мучительная ирония на ощеренном сухом лице. Очки без стекол. И две черные книги... Какая мудрость таится в них?

Часть вторая

I

Зима в том году была скверная. Морозы были не сказать чтоб сильные, редко бывали и оттепели, но по ночам и утрам земля окутывалась густым молочно-белым туманом, и он пронизывал все — и безлюдные улицы, и редко топившиеся отсыревшие дома, и души их обитателей.

Фронт откатился далеко на восток, и здесь, в Крушинске, теперь был глубокий тыл. Прошли первые дни знакомства с пришлыми хозяевами, и уже произошло размежевание среди крушинцев — одни (таких были единицы) открыто пошли на службу к немцам, другие чего-то ждали, третьи искали возможности бороться. Четвертые боролись.

В тихом переулке, в особняке, нижний этаж которого заняли военные, в Вериной квартире появлялись совсем незнакомые ей люди. То приходила бывшая студентка лесотехникума, то безрукий санитар госпиталя, то машинистка биржи труда. Всех их принимал и со всеми разговаривал товарищ Игнат, и после таких, иногда совсем коротких разговоров многие выходили с просветленными лицами и исчезали куда-то — в ночь, окутанную молочно-белым туманом. И тетя Феня побывала здесь по приглашению товарища Игната. Нина «сменила профессию» — ей удалось поступить официанткой в ресторан для офицеров, который открылся в одном из фойе городского театра. Вера по-прежнему сидела в контрольной будке, и к ней частенько приходил Вася Дробыш, который однажды совсем поразил ее, явившись в форме полицейского.

— Приспосабливаемся к новому порядку,— ответил он на немой Верин вопрос.

— Маскарад?

Пухлые губы его тронула усмешка.

— Какой маскарад, что вы! — Он вынул из кармана документ.— Все по форме. Гражданин Дробыш, который родился в городе Энске Черниговской области... двадцати двух лет от роду... женатый... Добровольно служу в полиции — по убеждению и чтоб не околеть с голоду. Беда только, что жены нет. Вера Васильевна, перестаньте быть тем, кто вы есть, возьмите вот этот паспорт и... будьте моей женой!

Она смотрела на него — на молодое лицо с веселыми глазами, на темно-русые кудри, что выбивались из-под шапки на лоб, на трепетные чувственные губы — и не понимала, шутит он или говорит всерьез. И, чтобы прекратить этот усиливавший беспокойство разговор, она достала из кармана жетон и подала ему. Вася Дробыш засмеялся;

— В этой форме я пройду и так... без вашей жестянки. А женой не хотите быть? Ну что ж, придется искать другую... и на немецкого полицая найдется охотница.— И вышел из будки.

В тот же вечер Кравченко успокоил ее — «метаморфоза» Дробыша согласована — и добавил, что теперь он и носа не покажет в переулке, а все, что надо, будет передаваться через Веру. Так и начались почти ежедневные встречи. То Дробыш передавал какие-то маленькие писульки Кравченко, то Вера передавала Дробышу короткие слова товарища Игната: «Давай нырца», «Глубже», «Карась жирный». Из деликатности, ставшей свойством ее натуры, Вера не расспрашивала, что означают все эти «рыболовецкие» термины, однако догадывалась, что через Васю Дробыша Игнат старается установить связи с единомышленниками.

А единомышленники были. В ночь под Новый год кто-то водрузил над колокольней собора красный флаг. В ту же ночь неизвестные разобрали рельсы на железной дороге недалеко от города, и длинный состав товарняка пошел под откос. С большим опозданием, но все же были расклеены по городу листки из школьных тетрадей, на которых старательно, печатными буквами, кто-то переписал слова из сводки Совинформбюро о разгроме немцев под Москвой. По притихшему, казалось, мертвому городу шныряли теперь полицаи, они среди ночи врывались в квартиры, проверяли документы, придираясь к любой мелочи. Заходили и к ним. Вера так и сказала — брат, а документы Кравченко были выправлены в комендатуре, и все обошлось. И вдруг до города дошел слух, что в одном местечке, километрах в пятнадцати отсюда, группа вооруженных людей напала на немецких фуражиров, которые занимались заготовкой сена, трупы немцев и выведенные из строя машины были найдены утром. Нападавшие забрали оружие и одежду. С этого и началось.

— Нас много? — спросила как-то Вера, когда Нины не было дома, а Кравченко сидел и курил, о чем-то думая.

— Факт, много. Только мы еще действуем, к сожалению, разрозненно.

— Так надо объединяться.

— Залезть на колокольню и ударить в набат? — вместо ответа насмешливо спросил Кравченко.

А несколько дней спустя, возвращаясь с работы, Вера встретилась с каким-то незнакомым ей человеком. Они сошлись лицом к лицу, и Вера отшатнулась, думая, что человек этот имеет дурные намерения. Он был в засаленном ватнике, на лице виднелись следы сажи, очевидно, некогда не смываемой. У него были на диво черные брови, которые поразили Веру.

— Остановись, девушка! Твоего богатства мне не нужно! — Он сунул ей в руку сложенную вдвое бумажку.— Прочитай и передай другим.

Взволнованная, Вера чуть ли не бегом возвращалась домой. Воображение рисовало ей не приходившие раньше в голову картины, наполняло уверенностью, что и она способна наладить связи. Может, завтра же она снова встретится с этим чернобровым человеком, передаст ему сводку или воззвание, написанные рукой Игната, и ряды их сразу вырастут. Дома, коротко рассказав о встрече, она передала бумажку Кравченко. Нина как раз собиралась в ночную смену и наводила туалет перед зеркалом — этого требовала ее новая «профессия».

— Сволочи! — вдруг выругался Кравченко. И эта брань удивила обеих женщин — раньше он не позволял себе никаких грубостей, особенно в их присутствии.— Вы только послушайте.— И он стал читать: — «Братья! Всем нам неприятно и тяжело сознавать, что наша Отчизна стонет под сапогом гитлеровцев. Чужеземцы грабят наше богатство, как грабили его русские коммунисты и жидовские комиссары. Если вы хотите жить спокойно и свободно — выдайте немцам спрятанных большевиков, их семьи, евреев, что укрылись от гетто, тем самым вы поможете очистить нашу Отчизну от одного зла. Когда будет покончено с ним, мы возьмемся за немцев. Не давая своего адреса, мы говорим вам одно: все, кто выполняет освободительную миссию, будут уведомлены о времени, когда надо будет выступить против оккупантов. Час этот пробьет, верьте. Очищайте свои ряды от русских большевиков, жидов и их подпевал».

— Ну?

Женщины молчали.

— Неужели их много? — чуть слышно спросила Вера.

— Думаю, что нет. Но, выходит, есть и такие «друзья». Факт. Только думаю я, что действуют они с разрешения властей. Сегодня надо написать и размножить листовку на эту тему. Я буду писать, а вы, Вера Васильевна, переписывайте. Жаль, Нина опоздает на работу, если будет ждать меня, а надо было бы занести и перепечатать. Сколько сделаем, столько и передадите тете Фене. А Ваське скажите: «Клюнула щука».

Заперев за Ниной двери, Вера воротилась и столовую. Кравченко писал. Перечитывал, рвал. Он хотел, чтобы листовка была и краткой, и исчерпывающе ясной.

— Игнат,— сказала Вера,— мне еще надо продолжить работать табельщицей? Дробыш обходится и без меня, на электростанции и на лесокомбинате есть свои. Может...

— Вера, вам тяжело там? — Он посмотрел ей в глаза твердым, пристальным взглядом.

— Нет... Вот же Нина пошла к ним... Мне кажетси, что и я могла бы... Просто мне хочется быть более полезной...

— Признаться вам, я еще и сам точно не эваю, где мы можем быть более полезными. Однако я думаю, что вы должны оставаться еще там... Я запретил посещать эту квартиру, а без вас этот запрет придется отменить. Факт. Что же я могу сделать, эти чертовы куклы... — он тронул костыли,— мешают мне! И потом... раскрывать Ваську никак нельзя... Даже для тети Фени он должен оставаться только полицаем. Никаких сомнений. Факт. Пишем?

— Только прошу вас... Я все думаю, что вы боитесь поручить мне серьезное дело, трудное. Я справлюсь, в этом можете не сомневаться.

— Знаю,— сказал Кравченко.

Вера взялась за переписку. Четко и ясно писалось в листовке о величии дружбы белорусского и русского народов и о том, что освобождение придет с востока... Вера писала. Это было перо для рисования, одно из тех, какие были у Наума. Еще в институте он подрабатывал, выполняя всякие заказы. Хорошее перо, им легко писать... Вера поддалась своим мыслям, и внимание ее каким-то удивительным образом раздвоилось — она понимала, что пишет, и одновременно была во власти воспоминаний. И ей вдруг представилось, что все по-старому — уютно и светло в их квартире, спокойно на душе, и музыка, тихая музыка звучит в комнате, как бывало, когда они вечерами работали вместе — Наум и она. Легкая, веселая мелодия, которая не мешает думать, а только создает для этого своеобразный фон...

— Вот и хватит,— говорит Кравченко, и Вера поднимает голову на его голос; неужели присутствие Игната создало эту атмосферу тихого покоя?

Но Вера слышит — в двери действительно откуда-то проникает музыка. Кравченко прислушивается и улыбается.

— Соседнюю квартиру занял итальянский офицер с двумя холуями. Это скверно, но все же лучше, чем немцы. Иметь соседями немцев — не хотел бы я этого!

И они снова берутся за переписывание.

II

Забирая листовки, тетя Феня сказала Вере:

— Квартирант хочет видеть вас. Даже и представить трудно, что там делается!

Договорить им не удалось. Через будку шли люди, и среди них много было полицейских, которые в последнее время буквально затопили предприятие.

День тянулся долго. И, наконец, Вера и тетя Феня, рсвободившись, пошли по одной из окраинных улиц. «Квартирантом» тети Фени был тот самый Кац, командир Красной Армии, которого поставил на ноги пятью операциями Иван Иванович Кунцевич. Женщина поместила его у себя, и сделала она так, чтоб об этом почти никто из соседей не знал. Но есть дела, о которых подобные окраинные улицы узнают сразу же, есть такие события, о которых соседка передает соседке быстрее, чем это можно сделать по телефону. Вот как раз о таком событии и рассказала тетя Феня:

— Прибегает вчера соседка. Говорит, идем ко мне. Прихожу и вижу — за столом сидит какая-то женщина в вязаном платке, пьет чай. На лавке — двое детей. Одному, может, лет пять, другому — годков восемь. Едва переступили порог, соседка двери на задвижку и говорит: «Вот, тетя Феня, моя знакомая, из деревни. Только я ей, прямо говорю — стерва ты, сучка!» А женщина в вязаном платке и глазом не ведет, сидит и хлебает из блюдца. Я говорю соседке: «Детей постыдись, что это ты при них такие слова?» А она опять — стерва, сучка. Ну тут я не выдержала, прикрикнула на нее. Давай, говорю, разбираться, если позвала.

Вера слушала и не верила своим ушам. Женщина из деревни привезла своих племянников, детей своей сестры, которая померла от тифа еще летом. Мать этих ребятишек — жена командира. Когда пришли немцы, она переехала из города, где жила, в деревню, к сестре, и та, понятно, дала ей приют. И во время болезни сестра ухаживала за нею, смотрела и за племянниками.

— Пока в чемоданах было барахло, — резала соседка.— А потом решила, что пускать его на сирот нет расчета.

— Побойся бога,— сказала женщина, потея от горячего чая.— Какое там барахло! Всего и взяла-то на покойницу, когда та хворала. Не знаю, как их дальше прятать.

— А кто знает, что их батька — еврей?

Так и не выяснилось определенно — то ли боясь кары за то, что укрывает еврейских детей, то ли позарившись на «барахло», тетка решила привезти ребят в город и сдать их немецкой комендатуре. Но это намерение не осуществилось. Хозяйка, обругав деревенскую гостью, заявила, что детей оставит у себя, своих четверо, пусть будет еще двое. Однако тетя Феня забрала на ночь старшего к себе, ничего не сказав тетке даже тогда, когда та заметила:

— Как хотите, милая. Мне лишь бы с рук их сбыть. В деревне-то покоя не было. Ответственность с плеч — и то легче.

Молчаливого мальчонку тетя Феня привела в свою хату, в которой когда-то было шумно от сыновей и их друзей, а теперь тишина нарушалась только сухим кашлем квартиранта. Усадила за стол, поставила перед ним миску с супом, достала из комода кусок сахара, при виде которого глаза мальчонки повлажнели.

— Ешь, милый, ешь! Как тебя зовут?

— Марат... —тихо ответил хлопчик, но к сахару не притронулся.

— Бери, глупенький, не бойся.

Марат взял сахар и зажал его в кулачке:

— Я его братику отдам...

Взволнованная тетя Феня сказала, что и для братика найдется.

— С кем это вы там? — спросил Кац, появляясь па пороге. И вдруг выронил из рук палку, на которую опирался, порывисто шагнул вперед и, потеряв привычную опору, грохнулся на пол.

— Сын мой, сын!

Вера, волнуясь, переступила порог. В маленькой хатке было тихо и покойно. Прикрученная лампа стояла на столе, застланном домотканой скатертью в разноцветных кружках, таких мирных кружках, придававших всей комнате своеобразный уют. «Неужели в такой обстановке в наше время происходят трагедии?» — подумала Вера. Навстречу им поднялся, опираясь на палку, высокий человек, лицо его было слабо освещено, и Вера поразилась его сходству с Николаем Островским.

— Добрый вечер, товарищ Кац! — невольно подлаживая голос к тишине, поздоровалась Вера.

Тетя Феня сказала:

— Он — не Кац. Он живет по документам моего младшего сына Петрика. Годы не сошлись, но кто разберет — горе всех одной краской красит.

— Ничего, тетя Феня, здесь же никого чужих нет...

Потом они пошли в соседнюю комнату. Тетя Феня несла лампу, заслонив огонек ладонью. Втроем они стояли над кроватью, на которой спали дети: Марат и Эдик. Никакого сходства, казалось, не было меж ними, этими детьми. У обоих были только одинаковые брови. Да одинаково спали — подложив под щеку правую руку. Выходили из спальни на цыпочках. Сели. Вера думала, почему у них с Наумом не было ребенка? С такими же глубокими и проникновенными глазами, как у Наума?

Кац сказал:

— Невероятное стало фактом... Если об этом написать в книге, никто бы и не поверил. И разве думал я когда-нибудь, что увижу своих малышей здесь, в Крушинске, за триста километров от того места, где когда-то оставил их? — Помолчав немного, он продолжал:— Я решил... уйти из города. Я не имею права подвергать детей вечной опасности. Без меня добрые люди о них позаботятся. А я могу защитить своих детей, только находясь далеко от них и только борясь с фашистами...

Он перехватил Верин взгляд: она смотрела на палку. «Кравченко же без ноги совсем, и другая вконец искалечена. А я могу ходить и без костылей. Значит...»

— Куда вы намерены идти или ехать?

— Вот это решайте вы с Игнатом. Мы долго лежали с ним рядом в одной палате, вместе нас выбросили из госпиталя и обоих подобрал Иван Иванович. Я буду делать все, что он посоветует.

— Вы еще слабы... Может, для детей найти другое пристанище?.. А вы здесь...— несмело начала было Вера.

— Он и слушать об этом не хочет, Верочка,— с нажимом сказала тетя Феня.

Кац попробовал улыбнуться, но вместо улыбки на лицо набежала гримаса страдания, он это почувствовал и нахмурился.

— Нет, нет... Я прошу вас... Сегодня же решайте. Дети не должны находиться в опасности. У Петрика не может быть сына такого возраста, как Маратик... Я все взвесил, все продумал — за ночь и день...

— Я передам все, о чем вы просите.

Они распрощались.

И на экране воспоминаний перед Верой возник «Жучок»... Нет, детей надо уберечь, надо отвести от них любую опасность... Пусть и в эту трудную годину они чувствуют твердую, уверенную, заботливую руку взрослых.

— Взять детей сюда, к нам,— это сразу отпадает, факт,— рассуждал Кравченко, дымя цигаркой.— Поручим их заботам тети Фени, она найдет советского человека, который приютит малых. И скажите, чтоб у себя не оставляла. Это свяжет ее по рукам и ногам, а она нам нужна. Мирон Кац, со своей стороны, прав... Но куда его направить? Хорошо было бы иметь какой-нибудь нейтральный адрес... а там он сам нашел бы дорогу... Ненависть к врагу будет его поводырем. Факт!

Решили — через Дробыша не действовать, чтобы не провалить его. И тогда Вера вспомнила Наталку. Решили использовать ее. Назавтра как раз было воскресенье. Вера отправилась искать учительницу. Она нашла ее в детском доме, который был организован при помощи и с разрешения властей. Хороший детский дом, это был один из блефов немецкой администрации. Надо было показать, что оккупанты заботятся о детях, и из тысяч сирот и бездомных было выбрано тридцать девчонок и мальчишек — только русоволосых и только с голубыми глазами. Детей сносно кормили, учили их говорить по-немецки и молитвам. В просторном зале, где были расставлены столики и стульчики, на стене висел портрет фюрера, и шестилетние и восьмилетние русоволосые каторжники с синими глазами, коверкая трудные для них слова, трижды в день кричали перед портретом: «Хайль Гитлер!» А воспитательницы то и дело напоминали им: «Вот ваш избавитель. Приветствуйте его». Вера как раз и застала Наталку за тем, как она «читала нотацию» перепуганной девочке лет шести, которая села за стол, позабыв выполнить установленный ритуал.

— Я говорила... Я говорила...— одно твердила девочка, бросая взгляды, полные ненависти, в сторону «избавителя», из-за которого на нее рассердилась «фрау Натаса».

— Неблагодарные, испорченные дети! — сказала Наталка, направляясь к Вере.

— Есть и другие,— тихо ответила та.— Мы видели их, когда гнали евреев в гетто... Там их сотни, а может, и тысячи...

— Ты упрекаешь меня?

Вера усмехнулась.

— Нет, что ты!.. Я просто подумала вслух... Шучу, Наталка. Ты мне нужна на два слова.

Учительница привела ее в небольшую, уютную комнату. Но вошла первой и, собрав со столика какие-то фотографии, спрятала их под скатерть. Одна из фотографий упала на пол. Вера увидела на ней немецкого обер-ефрей- тора с выпяченной грудью и нарочно наступила каблуком на снимок.

—- Я слушаю тебя, Верочка.

Вера сказала, что пришла просить какие-нибудь адреса в районе. Ее «друг» (при этом слове Наталкины глаза округлились) вышел из больницы, ему нужен покой, вольный воздух, тишина... Вера продолжала что-то говорить, а учительница кивала головой, соглашалась. И, наконец, начала перебирать все места, где ей доводилось учительствовать, вспоминать фамилии знакомых и родителей своих бывших учеников.

— Охотно дам адреса и даже напишу записку. Надеюсь, что никто меня не скомпрометирует?

— Я же не собираюсь подставлять свою голову... Я всегда готова ответить перед тобой...

— Ну, что ты, что ты!

С небогатой добычей — списком деревень, фамилий и письмом Наталки, в котором она просила за «нашего друга» Вера воротилась к Кравченко. Тот взял все это, прочитал и, подумав, сказал:

— Не очень надежное ветрило, но может и с ним как-нибудь выйдет из положения Мирон... Решено.

И еще через день на окраине Крушинска ранние пешеходы имели возможность видеть сытого коня, запряженного в санки, на которых лежал старый больной человек, а правил тем конем молодой полицай. Может, кто и подумал, что не на свадьбу везет старика этот полицай... Одна женщина даже перекрестила санки. А лошадка бежала и бежала по направлению к переезду — в молочно-белый туман, который заполнил и безлюдные улицы, и весь мир...

III

И вот настало время для большого дела. Игнат, может, и не отважился бы на него с тем количеством людей, какое было в их шеренге, однако отвагу придавали те события, которые случались все чаще и чаще. Все новые и новые слухи доходили до крушинцев — вокруг города, в селах и лесах, заговорили партизанские автоматы, там-сям происходили железнодорожные катастрофы, все больше происходило открытых нападений на немецких фуражиров, на агентов сельхозруководства, которые выколачивали из населения налоги. Теперь нельзя уже было рисковать — и выезжали из города большими вооруженными отрядами. Вокруг города как бы сомкнулся круг человеческой ненависти.

И вот товарищ Игнат решил, что пришло время дать сигнал, сделать так, чтобы те, кто борется против интервентов в селах и местечках, на дорогах и в лесах, почувствовали, что они не одни, что и город слышит об их славных делах и отвечает на подвиги подвигами. Это была мечта командира о едином фронте, о согласованности боевых действий. И для начала как раз нашлось подходящее дело: на рельсах внутризаводской железной дороги стояли платформы с погруженным оборудованием. Это были те самые станки и пилы, которые за золото, за трудовой хлеб покупали в годы первой пятилетки,— тогда еще не все производилось на отечественных заводах и многое приходилось покупать за границей. Постепенно осваивалось это оборудование молодыми людьми, пришедшими из белорусской деревни да с кустарных лесопилок и фанерных заводов. Из неумелых и несмелых этих рабочих со временем выходили мастера и творцы производственных рекордов. Освоенные станки усовершенствовались пытливым умом и проворными руками, чтобы «выжать из техники все». Изобретательство и рационализация, ударный труд и стахановские рекорды, ставшие буднями производства,— все это было не только на данном предприятии. И все делалось человеком, человек породнился со станком, с предприятием. Они не были в его сознании как известное «от — до», «отработал, а там хоть гори», они стали неотъемлемой частью его жизни.

И вот теперь эти наши станки лежат на платформах и их собираются вывезти в Германию, а в опустелых цехах ходит ветер да подвевает снежок, похожий на мучную пыль, тонкий снежок — как прах. И обычно спокойный, некогда всеми уважаемый регулировщик громадного «балиндера» говорит: «Дожили, братки, до лихой годины. По винтикам растаскали наши станочки». И горят глаза отчаянием и гневом... А тетя Феня, не обращая внимания на полицаев, что шныряют туда-сюда, клянет почем зря христопродавца и предателя Трусевича, однако все понимают — заодно с инженером она клянет и немцев. Да разве ж одна тетя Феня? Многие женщины вслух высказывают свое возмущение. Давно замечено, что женщины бывают более откровенны и решительны в таких случаях.

На окраине города, в небольшом домике с веселыми, размалеванными охрой окошками, где живет полицейский Дробыш, двое хлопцев, сыновей хозяина, горячих юнцов-студентов, выплавили из снарядов тол,— для той же цели...

Нина Политыко выпросила у Ивана Ивановича справку, что у Веры Корзун лютый приступ малярии и что она освобождается от работы на десять дней,— все для той же цели.

В короткий обеденный перерыв (только пятнадцать минут — немецкий регламент!), давая закурить, один молодой рабочий допытывался у другого, не может ли он быть полезным «доброму, хотя и не легкому делу»,— все для той же цели.

Даже тринадцатилетнему Юзику, круглому сироте, оборванцу с большими черными голодными глазами, нашлось дело — предупредить дядьку Петра, если появится, чего доброго, паровоз со сцепщиком на заводской ветке, но не может же один хлопец нести вахту двадцать четыре часа кряду, и он набрал в свою команду одногодков с ближ*Я шей к комбинату улицы,— все для той же цели.

Цель же эту определил мало кому известный человек и цель эта была — не допустить, чтобы наши станки была вывезены в Германию.

Не допустить!

Но тут едва не выбывает из «игры» Васька. Становится известно, что немцы готовятся направить в Германию большую партию «добровольцев» для работы на тамошних предприятиях. В первую очередь отбор производится среди тех, кто находится за колючей проволокой, там устраивают «фильтрацию», чтобы, избави бог, в империю не попали евреи.

И вот происходит короткий разговор между Дробышем и Верой. Разговор этот слышит и Кравченко, хотя он в это время в соседней комнате и вовсе не имеет намерения подслушивать. Однако запальчивость, с какой говорит Вера, приковывает его внимание.

— Вы должны освободить ее, если... если она еще жива! Слышите?

— Слышу, слышу,— еще тише, чем Вера, говорит Дробыш.

— Я знала, что вы придете сюда, я вас ждала, у вас есть паспорт на жену... Скажите им, что она — ваша жена. Сделайте это для девушки, которая ни в чем не виновата.

— Я сделаю это для вас,— отвечает Дробыш, и Кравченко улавливает новую, не замечавшуюся раньше, нотку в голосе молодого товарища.

И тут он решает вмешаться. Пока дошел, стуча костылями, до столовой, Вера вышла на кухню.

— О ком была речь?

Васька отрывает взгляд от двери, за которой скрылась Вера,— тень задумчивости исчезает в лучах улыбки. Но эта перемена не ускользнула от внимания Кравченко.

— Разговор шел о Мирре, соседке. Она в лагере, и ей, безусловно, угрожает опасность, если...

Кравченко уже не смотрит ему в глаза, он знает, что отказаться от своего обещания Дробышу будет очень трудно. Откажется он разве что по его, Игната, приказу, право на который дали ему они же, его товарищи; Васька, Политыко, Кац, «дядя Петр».

— Я слыхал,— говорит он, зажигая спичку и закуривая, — об этой истории... Жаль девушку, факт... Однако...

Дробыш встает со стула. Какое несоответствие между этим мужественным, открытым лицом и формой немецкого полицейского, в которую он одет! А может, это только кажется, потому что знаешь его?

— Товарищ Игнат, это не повредит тому, что мы задумали.

Кравченко доволен. Он тихо смеется.

— Как и ты мои — я читаю твои мысли. Ты, Вася, думаешь о Вере Васильевне...

— Это плохо? — бросает он горячо.

— У нее есть муж... Она — наш товарищ, Вася.

Дробыш делает шаг в его сторону и, понизив голос, так же горячо говорит:

— Я постараюсь ничем не выдать этого. Но пойми... Вот я повидаю ее и потом все дни хожу с мыслью о ней... Такая женщина! И прошу тебя не говорить ей ничего и не думать, что это мое обещание заняться освобождением Мирры повредит задуманному нами делу. Есть у меня новый кореш, такой же «могильщик», «бобик», как и я. Мы с ним и обделаем.— И потом добавил, как бы для себя: — Муж... Ну, что ж, муж... Не будем больше об этом.

— Факт.

Дробыш выходит. Проходя по коридору, он снова встречает Веру. И Вера, желая еще что-то сказать ему, выходит вместе с ним на лестничную площадку. Но там — холуй итальянца-офицера, красноволосый итальянец Энрико — копия раба с картины Иванова. И Дробыш весь меняется — опять тупое лицо «собаки» и грубый голос полицая. И Вера не решается больше что-либо сказать ему. Она смотрит Дробышу вслед. Денщик-итальянец вдруг перевешивается через перила, плюет на ступеньки и что-то кричит — вызывающее, оскорбительное.

— Что вы, Энрико...

— Синьорита! Я кричу, что он — собака... — говорит на плохом французском языке солдат.

— Он служит немцам, Энрико, как и вы,— рассудительно замечает Вера.

Смуглое лицо наливается краской. Даже яблоки глаа розовеют. Сколько крови в этом здоровом, молодом теле. Кажется, вот-вот она брызнет из него...

— Синьорита! Я... я не служу немцам, я служу Виктору-Эммануилу и богу! — И он с усердием начинает снова шаркать щеткой по желтым сапогам своего лейтенанта. Вера смеется и уходит с площадки. Хоть они и знакомы с денщиком, но она — «больная», нельзя забываться. Двери она запирает на ключ. Кравченко как раз в кухне, он стоит перед стенным шкафом с наушниками и Вера замирает, боясь хоть чем-нибудь помешать этому контакту с Родиной. Кравченко снимает наушники, прячет их, заставляет маленький приемник разной утварью, закрывает шкаф.

— Что вы слушали, Игнат?

Это — шепот.

Это даже и не шепот. О смысле слов скорее догадываешься.

— Вера Васильевна... там пели. Хорошую песню пели — о том, как проехал парень всю вселенную и лучше милой своей нигде не нашел. Наши поют! Они уверены в победе.

IV

Хоть и прошло «сретенье» и петух, по преданью, напился воды, однако мороз лютует и солнцу надо еще крепко греть, чтобы хоть немного потеплело. А пока нагреется воздух, по утрам холодно, и первый луч скользит по льду,

В чутком морозном воздухе слышится удар по рельсу. Тишина раскололась, как стекло, и еще долго сыплются осколки.

И вот из-под груды камней, из каких-то нор выползают человеческие создания. Бледные лица, впалые глаза, сгорбленные спины, лохмотья...

С вышки, что по ту сторону колючей проволоки, орет немец.

Человеческие фигуры становятся в некое подобие шеренги.

Снова орет немец.

Двое полицейских несут на палке ушат и ставят его перед шеренгой.

Полицейские отходят в сторону...

Наконец появляется еще один полицейский, он отпирает небольшой погребок и выносит оттуда лопаты. Кричит на людей. Кое-кто из них берется за лопаты и начинает ковырять заледенелую грязь. Так начинаются «трудовые процессы». Изголодавшиеся люди едва двигаются, они уже не имеют силы даже держать лопату. Солдат с вышки кричит. Крик подстегивает раз, другой, третий... Потом люди останавливаются. И тогда... тогда короткая пулеметная очередь пронзает воздух. Так начинается день в лагере, так он идет.

После полудня измученных людей загоняют в подвал. Темная яма с осклизлыми стенами. Воздух тяжелый. Трупы лежат рядом с еще живыми. Хоть и холодно на дворе, но многие лезут в эту яму неохотно. Их подгоняет крик с вышки. А если и он не помогает, полицейские снова забегают в загородку и автоматами поторапливают арестантов.

Приходит ночь.

Голодный кошмар скручивает человека. Он должен идти, воспаленное воображение диктует — идти! Он ступает по телам живых и мертвых — лишь бы достигнуть того, что он видит... Однако впереди все та же холодная каменная стена, человек ощупывает ее, скребет ногтями... Снова рассудок берет верх над галлюцинациями, человек возвращается к сознанию того, где он и кто он... Человек кричит. Короткий крик, без слов, со дна души... И уже больше никому не забыться во сне.

Однажды зеленая машина остановилась перед домом, где помещалась охрана. Из машины вышли немецкие офицеры. И тогда началось что-то невообразимое — полицейские и солдаты забегали, засуетились, точно этой бессмысленной, ненужной беготней можно было как-то прибрать, подчистить, скрасить это ужасное место. Но приехавшие, казалось, не замечали ничего. Они шли кучкой, так, будто ступали по паркету, а сбоку, на почтительном отдалении, катился толстый вахтмейстер, беспрерывно козыряя.

— Вывести на плац, — приказал гауптман.

Орава полицейских шуганула во все стороны, исчезла в руинах и сапогами, бранью, прикладами автоматов подняла тех, кто способен был стоять на ногах, погнала их из подвала на двор. Сотни, тысячи... А гауптман и другие чины стояли перед этой толпой, будто на параде. Когда люди немного подравнялись в шеренгах, гауптман обратился к вахтмейстеру:

— Как же вы держите мужчин вместе с женщинами?

Вахтмейстер судорожно глотнул воздуха, а офицеры захохотали над шуткой господина капитана.

— Пусть кто-нибудь из них... — он ткнул перчаткой стену черноформенных, что застыли поодаль,— подаст команду.

Молодой полицейский, понимавший по-немецки, громко гаркнул, обращаясь к арестантам:

— Евреи и большевики, три шага вперед!

Никто не шевельнулся.

Потом ряды стронулись с места. Шаг, второй... Третий! Все арестанты сделали эти три шага. Остался на месте лишь одни человек. И мускул не дрогнул на лицах офицеров. Однако одинокий человек, единственный из всех отказавшийся считать себя большевиком или евреем, заинтересовал величественного капитана. Он подошел к нему. Маленький, в лохмотьях, стоял перед ним человек, грязная щетина покрывала его опухшее лицо, и нельзя было по нему хоть что-либо определить.

— Вы не поддались этой демонстрации... — значительно и громко сказал капитан.— Вы будете освобождены. Ваша фамилия?

Полицейский подбежал, чтобы перевести эти слова, но человек ответил сам:

— Меня зовут Лазарь Шац...

Гауптман резко повернулся. Лицо его теперь исказилось от бешенства. Вахтмейстер бежал за капитаном. Такой живости в нем никогда не замечали ни солдаты, ни полицейские. Страх перед начальством выражало его тупое мясистое лицо.

Офицеры остановились возле машины.

— Надо это все ликвидировать!

— Я прикажу увеличить рабочие часы, и все будет прибрано, пан гауптман! — пробормотал вахтмейстер.

Гауптман не сдержался — показал свое нутро:

— Дурак! Разъясните ему, обер-лейтенант.

Один из свиты о готовностью отозвался на приказ начальника. Он взял пожилого вахтмейстера за пуговицу и милостиво, по-товарищески разъяснил:

— Пап гауптман приказывает вам ликвидировать этих... Нам нужна рабочая сила для отправки в Германию, но не такая.

— Скажите ему, что я подам рапорт о награждении,— добавил капитан, уже садясь в машину. Вахтмейстер все держал руку возле фуражки и вдруг начал прыгать, хохотать и кричать, захлебываясь: «Хайль, Гитлер!» — потом остановился, тяжело дыша и моргая красными глазами.

На него смотрели с вышек, смотрели из окон сторожки, смотрел одинокий Лазарь Шац, который только теперь понял всю нелепость своего поступка. Среди заключенных было несколько евреев, в том числе и его племянница Мирра, остальные же — белорусы и русские. И все они выразили солидарность, несмотря ни на что. А он...

Вахтмейстер, начальник лагеря, теперь не бежал, а величественно-грозно надвигался на маленького еврея, впившись в него взглядом, как питон в мышонка. И Лазарь Шац знал: это надвигается погибель. Он поднял ослабевшую руку, и тряпье оголило ее — этой слабой рукой он пытался защититься от неминуемого.

В сторожке гремел хохот. Полицейские умиралп со смеху, глядя, как ловко копирует фельдфебеля молодой полицейский. Их уже не интересовало то, что делает их начальник. К этому они уже привыкли. Однако хохот мгновенно оборвался, как только вахтмейстер появился на пороге.

— Что прикажете, пан вахтмейстер? — гаркнуло сразу несколько голосов. И так как большинство полицейских не понимало по-немецки, вахтмейстер произнес свою речь так:

— Ми шлюзил фюрер зэр гут. Ошень карашо! Мы делали им капут. Берем гросс камень и закидать тюр... Они там — ах-ах-ах!..

Все удивились сообразительности своего начальника — ни забот тебе, ни лишней пачкотни, все очень просто: завалить камнем вход, и дело с концом.

V

В ту же ночь черная тень подобралась к руинам, остановилась, прислушиваясь, нырнула в подвал. Ноги скользнули по обломанным ступеням. Кружочек электрического фонарика побежал по полу, по человеческим фигурам, задержался на том месте, где спали женщины.

— Мирра!

Поднялось несколько голов сразу.

— Кто из вас Мирра?

— Это я...

Человек наклонился к ней и тихо сказал:

— Надень вот это... — Он сбросил со своих плеч шинель.— Я от Розы Моисеевны, пойдем.

Мирра встала, Они пошли. Вдогонку больно ударил вопрос — от такого может разорваться сердце:

— А мы?.. Как же мы?

Человек остановился. С минуту молчал. Потом скапал громко и решительно:

— Немного погодя и вы выходите... На вышках сейчас ннкого нет. Все в сторожке. Под восточной вышкой проволока перерезана. Больше я для вас ничего не могу сделать.

Человек подсадил Мирру и вышел из ямы следом за нею. Ветер гнал по небу обрывки туч, и, когда луна скрывалась за ними, становилось темно. Сухой, колючий снег поднимался с земли и летел и ночную темень. Низко нагибаясь, человек и Мирра подошли к восточной вышке. Как раз в этот момент луна выглянула из-за тучи, зеленовато-молочной амальгамой наполнились ночные просторы земли. Мирра глянула на своего избавителя, и короткий крик вырвался из ее уст: перед нею был полицейский... Он схватил ее руку и грубо дернул к себе, прижавшись вместе с нею к стене.

— Я пришел не за тем, чтобы погибнуть вместе с вами. Молчать!

Так они простояли несколько минут, прислушиваясь к шороху ветра и к веселым голосам, которые доносились из сторожки. Там, в тепле, резались в карты и похваливали начальника за то, что тот умным решением избавляет их от этого «чертова места». Луна снова скрылась за тучей.

— Бежим.

Мирра собрала остатки сил и побежала следом за полицейским. Вот они миновали ограду, вот они уже на пустыре...

— Не могу,— сказала Мирра.

— Еще немного. Нас ждут друзья. Мы должны добежать до города раньше, чем кто-нибудь из ваших подружек попадется. Держитесь за меня.

Он обхватил ее рукой и повел, как ведут раненых. Ноги не слушались ее. Но она чувствовала его твердую, сильную руку и не могла удержаться, чтобы не спросить:

— Кто вы?

— Солдат народа.

Они были уже далеко, когда со стороны лагеря послышались выстрелы.

VI

Мирру спрятали у Ивана Ивановича. Чем она жила в лагере, что заставляло ее держаться на ногах? Скорее всего, предельное напряжение сил и нервов. Теперь, когда в этом напряжении отпала нужда, организм сдал. Тяжелое заболевание пеллагрического характера свалило девушку, и жизнь ее оказалась в опасности.

— Если бы здесь все решало хирургическое вмешательство, я бы вам сказал или хотя бы предположил, какой исход нас ожидает. А тут я ничего не могу сказать загодя,— заявил Нине профессор.

Мирру оставили у него в доме, условившись, что никто, кроме Нины, не будет приходить к ней. Однако больная все время спрашивала про тетку, а вспоминая Лазаря, заливалась слезами. Друзья посоветовались и решили, что при случае надо будет сказать всю правду. Воспротивилась одна Вера.

— Бывают случаи, когда ложь лучше правды,— сказала она.— Выживет — скажем, умрет — пусть будет так...

— Что касается меня, так я всегда за правду,— заметил Кравченко.— Удивительно! Пятый час, а от Васьки никого нет. Мы условились, что он пришлет студента.

Вера предложила сходить и справиться, в чем дело.

— Вас могут узнать, вы же больная.

— Ничего. Я позабочусь о том, чтобы меня не узнали.

Она надела старенький кожушок, валенки, до глаз повязалась теплым платком. И правда, теперь в ней трудно было узнать ту Веру, которая только что стояла перед Игнатом.

— Вы делаете успехи,— сказал он,— факт. Ну, идите!

Вера вышла. Но не успела она пройти и десяти шагов, как навстречу ей попалась тетя Феня. По всему было видно, что той жарко от быстрой ходьбы.

— Вот хорошо, что встретила, как будто условились... А я все думала, как к вам пробраться.

Они пошли вместе.

— Ко мне прибежал Юрка, и я сразу же собралась к вам. Юрка сказал, что стрелочник подал сигнал. Станочки-то наши, верстаки — тю-тю!

— Вывезли?!

— Нет, еще не вывезли, но уже скоро. А какого-то Васьки все нет. Юрка так и сказал — «Васьки». Все беспокоился, как бы командиру передать. Вот я и решила к тебе. Ты знаешь.

«Ты знаешь...» Эти слова наполнили Верино сердце тайной гордостью... Ей, слабой женщине, говорит эти слова она, рабочая мать...

— Идите. Я приду следом. Если надо будет...

— Если надо будет, я сделаю, только научите. Юрка сказал, что он с братом может взяться, и старик их пойдет.

— Хорошо. Я приду.

Кравченко сжал зубы, и на щеках его вздулись тугие желваки. Он хотел сказать — вот как бывает, когда берешься за дело без подготовки,— но сдержался.

— Идите к студенту и прикажите подготовку прекратить. Военному я мог бы поручить дело, но ребятам, детям...

— Вы все продумали?

— Факт. Выполняйте приказ. Если Василя нет, значит — отменить.

Вера выбежала из комнаты. А Кравченко стоял на костылях, и неотвязный вопрос сверлил его мозг: где Дробыш?

Ночью, когда Дробыш привел Мирру, он долго не стал задерживаться, объясняя это тем, что его отсутствие в сторожке, где он нес наряд, может быть замечено. Условились, что после смены он придет, но так и не пришел... Было жаль, что столько времени даром потрачено на подготовку диверсии, столько трудностей преодолено, чтобы собрать нужное количество тола, столько риска...

А в хатке с размалеванными охрой оконцами в это время происходило следующее. Сыновья хозяина, старого мастера, Юрка и Казик, напрасно прождав своего квартиранта Дробыша, о котором они знали больше, чем их отец, вдруг заявили старику, что не могут допустить, чтобы немцы вывезли оборудование. Для старика это не было неожиданностью. Он уже заметил, что сыновья что-то скрывают от него, и верил, что рано или поздно, а игра в прятки должна кончиться. Ему, старому пролетарию, была понятна боль сыновей. Особенно переживал Юрка, младший. И чтобы отрезвить его немного, старик заметил:

— Я пойду и лягу на рельсы, может, остановится.

Юрка страшно разволновался. Даже слезы выступили на его быстрых глазах, всегда таких чистых и искренних.

— В такую минуту и... ты шутишь!

Старик строго поглядел на сына.

— Таких минут много. Ты успокойся. Чтобы что-то сделать, нужно время, нужны люди, которые за нас. Голыми руками ничего не сделаешь...

— Отец! У нас есть все... И мы знаем одного железнодорожника, который согласен. Ты только сходи и выбери с ним место, а остальное сделаем мы.

— Пропадете.

— Пусть.

Старик глянул на сыновей и молча стал одеваться.

— А с мазутом как?

— В чемоданах. Два чемодана.

— Ну, пойдем.

Втроем они вышли из хаты и направились к стрелке, туда, где ветка деревообрабатывающего комбината сходилась с главной магистралью. Через минуту к хате подошли Вера и тетя Феня. Постояли молча перед запертой дверью.

— Опоздали.

— Надо идти на комбинат.

Тетя Феня остановила ее:

— Что ты! Ты же больная, освобождена от работы... Я одна пойду. Ты ступай ко мне и жди.

Пришлось согласиться. «Неужели,— думала Вера, меряя шагами комнату, в которой стоял стол, застланный знакомой домотканой скатертью в пестрых кружочках,— неужели то, что он пошел освобождать Мирру, помешало совершить диверсию? Если это так, то, выходит, в некоторой степени виновата она, Вера? Но почему же в таком случае ни слова не сказал Игнат?» Наконец она устала от бесплодных вопросов и от ходьбы по тесной комнате. Села, положив руки на скатерть, и ощутила, какие мягкие, какие приятные эти кружочки на ней. И случилось так, что глубокая задумчивость овладела ею, удивительное состояние, когда внимание больше не фиксирует окружающего — ни хода времени, ни звуков — ничего. Как долго Вера была в таком состоянии, она не знала. Сильный грохот вернул ее к действительности. Ей показалось, что стукнули дверью. Она спохватилась, подошла к порогу.

— Тетя Феня?

Тишина. Вера открыла дверь, за ней — никого. Снова вернулась к столу. Снова медленно потянулось время. Стало совсем темно. И вот в тишине морозного вечера послышался гудок, казалось, гудит где-то здесь, за стеной этой хаты. На электростанции заступила ночная смена Значит, там, на комбинатской площадке, все спокойно. Однако вскоре загудело опять. Протяжно, как воют собаки. Тревога? Пожар? Вера бросилась на крыльцо, глянула во все стороны. Ничего не было видно. А гудок все гудел, будто просил пощады. Вера стояла на крыльце и слушала, а на сердце надвигался холод...

— Это вы?

Голос — рядом. Она всматривается. Дробыш? Она бежит в хату, завешивает окно, зажигает лампу. Что это? Перед нею стоит Дробыш, лицо у него в синих подтеках.

— Не волнуйтесь,— говорит он и пробует засмеяться.— Потерпел за добросовестную службу.

— А поезд?

— Вдрызг. Закурить бы...— Совсем по-детски произнес он, шаря в карманах.— Ничего нет! Вы, может, хотите знать о моих приключениях? Я вам скажу... Тридцать четыре человека выбрались из ямы по той же дорожке, по которой удрали мы с Миррой. Однако фельдфебель, выйдя из сторожки, все же заметил. Поднял шум. Тридцать пятой шла девушка. По ней стреляли, но ей удалось отбежать далеко. Она спряталась среди развалин кирпичного завода. Полицаи разбежались искать, а немцы поспешили осуществить свой жуткий план — забросали вход камнями. Разъяренные, злые... Они же надеялись, что днем выведут арестантов и «пощупают» их, жадные висельники! А тут — бегут! И кто бежит? Те, кто не имел силы держать в руках лопату. Не поживились, так надо хоть переловить сбежавших, чтобы слухи об этом не дошли до начальства. Смертники бегут! Возвратившись от вас, я подался в поле, к кирпичному заводу, сделал вид, будто и я ловлю... Кажется, мне поверили. А остальных так и не нашли... Если не замерзнут... Их тридцать четыре...

— А всех?

— Всех? Когда последний раз выводили, было триста сорок девять... таких, что способны были выйти...

— И что с ними?

— Их уже навечно замуровали в том подвале.

Дробыш умолк. И снова они услыхали — гудок все гудит и гудит. Вера посмотрела Дробышу в глаза. Хотела опять спросить, но тот опередил:

— Я встретил студентов и их отца... Взял один чемодан, этого достаточно. Когда все было кончено, подождал с полчаса. У меня там приятель стрелочником. Он помог, потому и поспели. Да разве вы не слыхали взрыва?

И в наступившей тишине вдруг опять что-то сильно грохнуло — даже стекла зазвенели в окнах. Дробыш встал, прислушался.

— Это взрыв. Неужели второй чемодан? — И выбежал из хаты.

Нет, сидеть в бездействии она больше не могла. Погасила лампу, заперла дверь на замок и вышла на улицу. Темень царила над городом, над всей землей. Мимо Веры пробежали какие-то мужчины — в направлении комбината. Чтобы ее никто не заметил, она прижалась к изгороди. Как ни хотелось разузнать, что делается на электростанции, она все же решила идти в центр — обо всем сообщить Кравченко. Но тут ее остановила тетя Феня.

— Верочка...

Она затащила ее во двор. И там зашептала — взволнованно и вместе с тем торжественно:

— Юрка взорвал поезд, а Казик наделал шуму на электростанции. Старик зашел в кочегарку, там у него знакомые, вот они и загуляли... К ним сбежались все, а Казик тем временем и ахнул... Трансформаторной будки словно и не было. Теперь у немчуры — потемки!

— Где наши?

— Все хорошо, Верочка. Старика задержали в кочегарке, но они там врут, что видели подозрительных людей и подняли тревогу... Если бы ты видела Трусевича! Белый-белый, как полотно... Старик отбрешется. Он же «добросовестно» работал, и за него Трусевич. Беги, Верочка, к командиру!

Она так и сказала — к командиру.

VII

Здесь, в Крушинске, почти каждый слыхал о партизанах. Слухи об их действиях докатывались до города, как эхо в горах, усиленные резонансом толков и пересказов. Любая операция против немцев становилась широко известной — поговаривали даже, что партизанская армия вот-вот ворвется в город. Словом, правда, будто снежный ком, обрастала легендами,— и в этом сказывалось стремление народа хоть преувеличением силы фактов повлиять на тех, кто пошатнулся, сделал хоть один неверный шаг.

Игнат Кравченко очень хорошо знал, где в этих слухах о партизинской войне правда, а где выдумка. Обычно сдержанный и молчаливый, он теперь радовался и правде, и преувеличениям, усматривая и в них нечто полезное. Диверсию он расценивал, как салют города партизанам: пусть знают, что и здесь есть люди, которые действуют. Кравченно понимал, что рано или поздно должны установиться и непосредственные связи между подпольщиками и партизанами. Самостоятельная «добавка» к взрыву поезда с оборудованием, на что решилась семья старого рабочего сначала немного обеспокоила Кравченко. Он опасался, что люди с горячими головами могут невольно повредить делу. Организацию побега из лагеря, когда выяснилось, как все произошло, он оцепил положительно. Однако оба эти события ставили перед ним новую неотложную задачу: крепче объединить тех людей, которые уже на деле показали свою ненависть к захватчикам, и подчинить их деятельность единому, целенаправленному руководству.

Кадровый командир, он и в армии, и в комсомоле, а позже в рядах партии воспитал в себе это стремление в каждом процессе выделять главное, основное, а потом и направлять это главное, основное с таким расчетом, чтобы извлечь как можно больше пользы для Родины и народа. По убеждению Кравченко, сейчас надо было сделать так, чтобы шеренга бойцов почувствовала присутствие командира, услышала его голос. Но сперва следовало выяснить, какое впечатление произвели недавние события на врага и не напал ли он на след отважных. Говоря иными словами — подождать, чем ответят захватчики.

И они ответили. Даже быстрее, чем ожидали. По быстроте реакции можно было судить, что не так страшен черт, как его малюют, и что контрударом немцы рассчитывают восстановить свою репутацию сильных и непобедимых.

Вместе с тем стало ясно, что на след отважных «собаки» не напали.

Доказательство было очевидным, хотя и тяжелым.

Через два дня после событий па электростанции и на железнодорожном переезде Нина верпулась домой с новостью. Вера готовила ужин — картофельный суп, заправленный беконом, который Нина принесла из ресторана. Разговор с Игнатом как-то не клеился. Тот сидел за шахматной доской и ломал голову над какой-то задачей. Скрученная цигарка лежала на столе, однако Игнат не дотрагивался до нее — табака не хватало, и он экономил. Цигарка была как бы на десерт к ужину. Нина позвала Веру и, когда та зашла в столовую, сообщила:

— Объявлено, что завтра на Советской улице будет повешена партизанка. На улицу попасть невозможно, люди говорят, что там ставят виселицу.

— Кто же она?

— Я встретилась со всеми, с кем только можно было... Наши, кажется, все на местах. Ваську не довелось повидать, он был в наряде... Они охраняют подвал.,. Там, где был лагерь... Боятся, как бы опять кто не убежал... А я думаю, что там и убегать-то больше некому...

— Психическая атака,— сказал Кравченко, собирая в кучу шахматные фигуры.— Если все будет идти так, как шло до сих пор, завтра узнаем, кто эта несчастная.

— Боже мой,— не удержалась Вера. — Когда только все это кончится?..

Игнат не выдержал — закурил. Но после первой же затяжки положил цигарку на край пепельницы, и она продолжала дымиться тонким синим дымком.

— Ни я, ни бог, к которому вы обратились,— без тени улыбки на лице сказал Кравченко,— не ответят определенно на ваш вопрос, Вера Васильевна. Факт. Могу лишь твердо заверить вас, что конец придет. Что слышно в вашем веселом доме? — обратился он к Нине, стоявшей рядом с подругой.

— Ничего нового. Говорят, в город прибывают какие-то части, кажется, итальянские.

— С запада?

— Насколько я поняла, с востока.

— Вот это интересно...

Потом они молча ужинали. Разошлись по комнатам. Вера долго не могла уснуть — все думала о том, хватит ли у нее сил пойти завтра на Советскую улицу, где уже поставили виселицу. А Нина, по-детски подобрав под себя ноги, сделала вид, что спит. Разговаривать ей не хотелось. Вера думала: все страшное, виденное до сих пор, происходило всегда внезапно, а сейчас надо переждать ночь, потом встать, одеться, может, и позавтракать, и со спокойным выражением на лице идти смотреть на то, как разъяренные выродки будут вешать ни в чем не повинную женщину, С этими мыслями она и заснула, и ей приснилась Мирра. Мирра каталась в кресле Розы Моисеевны по комнате, забитой немецкими солдатами, и каждому из них показывала репродукцию из «Огонька». Немцы бросались к Мирре, чтобы выхватить репродукцию, но та ловко уклонялась. Очень старой была во сне Мирра, совсем седой.

Стало светать. Вера проснулась, но поняла — еще рано, и снова впала в забытье. И опять ей приснилась Мирра. Будто бы зовет к себе в комнату. Вера идет за ней и в широко раскрытых дверях видит Бориса. Борис стоит со скрипкой и, когда Вера появляется на пороге, дотрагивается смычком до струн. И вот от струн во все стороны начинают сыпаться маленькие блестящие золотые шарики, они заполняют собою все — и пол, и стены, и потолок, катятся из комнаты на площадку, с площадки на лестницу, с лестницы в двери, заполняют переулок. А в переулке появляется Наум, берет в руки несколько шариков и начинает ими жонглировать. И тут же все вокруг наполняется чудесной музыкой...

VIII

Она открыла глаза. Солнце уже взошло, и воробьи хлопотливо чирикали, перелетая с карниза на клен. Черные сучья дерева были точно окутаны легкой синеватой дымкой. А дальше, за деревьями, за воробьями разлилось синее море неба. В мир снова возвращалась весна.

Вера оделась. Теперь эта процедура занимала у нее несколько минут. И нельзя сказать, что выглядела она от этого хуже — меньше хлопот было с волосами, и они чудесными каштановыми кольцами падали на плечи, делая женщину моложе. Раньше она, может быть, позаботилась бы о том, чтобы с помощью пудры скрыть синеву под глазами, однако теперь это было ни к чему. Вера вышла в столовую. Нины уже не было. Кравченко вдруг посоветовал не ходить на Советскую, но Вера возразила — надо узнать, кто эта страдалица.

— Я боюсь пускать вас одну, а идти с вами...

— Ничего, Игнат, я уже переболела, ночью. Теперь я на диво спокойна. Истерики не будет.

— Ну, смотрите!

И Вера вышла.

Сейчас, в свете утра, город выглядел совсем иначе, чем вчера. Солнечные лучи дробились в тонком льду, а с крыш уже падали капли. В садах кричали галки, воробьи стайками поднимались с земли и с громким чириканьем прыгали по заборам, по телефонным проводам. Молчаливо шли крушинцы — туда, где на скрещении Советской и Комсомольской улиц должна была состояться казнь. И хотя день был по-весеннему наполнен солнцем и птичьим гомоном, лица у людей были суровые, замкнутые. Квартала за два Вера остановилась. Она вдруг подумала, что идти туда и вправду нечего. Она подойдет, когда все будет кончено, чтобы только взглянуть на нее... В толпе Вера увидела тетю Феню и Юрку. При одном взгляде на них поняла, что парень не находит себе покоя, а женщина сдерживает его, не отпуская от себя. Вера подошла к ним.

— Тетя Феня, кто она?

— Не знаю, Верочка. Увидим. Надеюсь, что незнакомая...

Тетя Феня как будто читала Верины мысли.

И вдруг человеческое море замерло. Со стороны Комсомольской выехал грузовик, на бортах его сидело человек двадцать полицейских. Грузовик сигналил и продвигался медленно. Юрка нырнул в толпу, и тетя Феня подалась за ним.

— Боюсь, как бы не наделал чего,— кивнула она Вере.

Вера прислонилась к стене какого-то дома и стала смотреть на грузовик и на виселицу, верхняя перекладина которой возвышалась над головами. Полицейские слезли, теперь Вере их не было видно...

— Ироды, зверюги кровожадные...— зашептала тетя Феня, очутившись снова рядом с Верой.— Ее трудно узнать, но я узнала. Это они нашу Марью повесили. Помнишь Машу?

И перед Вериными глазами встала телега, а на ней — женское тело, возле которого уселись полицейские в больших сапогах...

— Пойду...

Вера пошла по направлению к своему дому, но потом подалась в сторону городского сада, прошла по аллее, на которой снег уже растаял, снова воротилась на Советскую. Теперь здесь было пусто. На фоне синего неба недвижно высилась белая перекладина, и на ней... Вера приблизилась. Неужели это Маша? Палачи сорвали с нее одежду, и узкое тело женщины вытянулось ногами вниз, будто силясь опереться о землю. А на столбе был прибит лист фанеры с надписью: «Она помогала преступникам и партизанам. Так будет со всеми, кто нарушает покой города».

Боль и ненависть ваполнили все уголки Вериного сердца.

— Синьорита! — прозвучало где-то совсем близко.— Прошу прощения, мне надо...

Итальянский офицер стоял перед нею с фотоаппаратом. Вера посмотрела ему в глаза.

— Прошу отойти. Отсюда лучше видно всю фигуру. Я думаю, что это девушка. Совсем еще молодая, детское тело.— Он навел аппарат на виселицу.— Для коллекции.

Этот офицер был их сосед.

Вера круто повернулась и быстро зашагала, почти побежала прочь. Только бы он не увязался за нею! Она не знала, что сделает, однако чувствовала — начинает терять над собой власть. Она бежала и слышала за собою шаги — это он, сосед... И вдруг ее нагнали.

— Как вы можете...

Перед нею стоял Юрка.

— Мне все равно, кто вы...— сказал парень, тяжело дыша. Лицо его было бледным, будто от быстрой ходьбы кровь отлила от него.— Я не знаю ни вашего имени, ни вашей фамилии. Но я чувствую — вы наш человек... У меня есть брат, послушайте... Нас будет трое... Согласны?

— Мы будем выслеживать их, убивать и...

...Они шли уже переулком, и у них под ногами дробились солнечные блики. Во дворе итальянец-повар стоял, широко расставив ноги, и держал медную кастрюлю, а Энрико лил на нее воду и заливисто смеялся. Вода стекала с кастрюли, смывая белое тесто.

Солнце ярко горело в меди, в каплях воды, в черных бусинках глаз Энрико.

— Синьорита с кавалером! Такой молодой!.. Даже моложе меня. О, бедный Энрико!

Наконец они перед дверьми квартиры. Им никто не отвечает. Еще раз, еще! Стучат костылями.

— Вера? — спокойно спрашивает Игнат.

И вот они здороваются — Игнат и Юрка.

— Мы пойдем с ним на кухню, чтобы не мешать... Там вас ждет человек, Вера Васильевна.

Она входит в столовую. У окна стоит человек в суконной свитке. Пышная русая борода, и такие же русые волосы падают на лоб.

— Как Марат и Эдик? — спрашивает незнакомец.— Кац мне сказал, что вы знаете, где они живут...

— Кто вы?

Человек смеется.

— Неужели я так изменился за эти месяцы, Вера Васильевна?

Она делает шаг к окну, вглядывается.

— Павел Степанович! Вы?

Назарчук хватает ее за руки, пожимает их. И тут уже Вера не может сдержаться — она целует Назарчука.

IX

Скоро Кравченко выпроводил Юрку из кухни и постучался к ним. И Вере не трудно было заметить на Игнатовом лице торжественное сияние. Минута, о которой думал в долгие часы трудного одиночества и которую ждал с верой в душе, пришла: партизаны прислали своего человека. Теперь можно будет координировать действия, согласовывать мероприятия... Какие широкие возможности открываются перед подпольем.

— Не удивляйся, товарищ Кравченко, что я так запросто с Верой Васильевной. Мы — старые друзья, а ее муж...

— Наум!.. Боже мой...

— А ее муж — отважный и преданный делу партии человек. В отряде товарища Андрея о нем говорят с уважением и любовью... До вечера я не могу задерживаться, нельзя... Передайте Политыко, что ее муж надеется на скорую встречу. Он — наш командир.

— Павел Степанович, дорогой! А мы... мы встретимся?

Назарчук молчит. Вера смотрит ему в глаза, Назарчук отводит взгляд в сторону. Он не сомневается, нет, просто обдумывает и взвешивает.

— Ясно, Вера Васильевна... Не так скоро, но увидитесь... А пока вы нужны нам здесь. Немного придется подождать...

— Ну, конечно, Паша!.. Извините! Мне достаточно и того, что вы сказали. Зная, что Наум с вами, я готова на все...

— С нами и Борис... Он беспокоится о сестре... Сейчас он пишет свою первую симфонию. Вы удивлены? Наш народ любит музыку... Но ближе к делу...

В отряде стало известно, что в город прибывает специальная команда по борьбе с партизанским движением. Одновременно прибудут высокие чины, среди которых — личный уполномоченный Розенберга. Полиция и жандармерия делают все, чтобы задушить народное движение, вскрыть связи населения с партизанами, уничтожить тех, с кем эта связь поддерживается. В ход пошло все — и провокации, и запугивания, и лесть. В селах области появился отряд некоего «батьки Рудольфа», который грабит крестьян, вешает кого попало, насилует. Причем, все это делается под лозунгом — «Вот вам картина будущего нового порядка». Банда «батьки Рудольфа» будто бы против оккупантов, однако своими позорными действиями компрометирует партизан. Отряду товарища Андрея поручено установите, не является ли этот «батька Рудольф» агентом гестапо. Такая догадка имеет основания, тем более, что не слышно, чтобы банда этого «батьки» особенно преследовалась немцами. Из разговоров стало известно, что банда проповедует борьбу и с оккупантами и с большевиками. Это как раз те лозунги, которые в завуалированной форме проводятся группой так называемых «белорусских деятелей» — предателей и оборотней. Удивительное совпадение!

Назарчук вынимает свернутые вчетверо газеты и кладет их на стол.

— Вот, «Беларуская газета»... Стоит прочитать в ней роман Рыгора Пилиповича Терешко...

— Терешко? Где он?

— Да, Вера Васильевна... наш бывший приятель Терешко служит немцам... Вот его роман... копия «Сестры», если десять медных копеек могут быть копией гривенника. Он был сначала в Минске, а теперь живет здесь... возглавляет «бюро пропаганды». И вот... Мы решили... Теперь вашего брата на комбинат и на электростанцию не пустят, это ясно. Вам, Вера Васильевна, придется сменить профессию, и сделаете вы это после встречи с бывшим вашим...

— Я не могу встречаться с ним!

Мужчины молча посмотрели на нее. С минуту длилось трудное молчание.

— А я могу сидеть с этими костылями?. — сухо сказал Кравченко, и бугры набрякли на его бритых щеках.— А Василь может носить черную форму?

Вера опустила глаза.

Назарчук встал. Он подршел вплотную к Вере и мягким, душевным тоном сказал:

— Мы снова когда-нибудь будем собираться в этой квартире... Как тогда, помните? Снова будет много музыки, смеха, молодежи... Многих из тех, что были, может, и не встретим, но придут новые...

— Не будет Терешко, зато буду я,— вставил Кравченко.— Ну, пойдем, Паша, я вас проведу немного.

— Куда вы? Лучше я...

— У нас есть свои, мужские дела.

Кравченко застучал костылями вслед за Назарчуком. На площадке они остановились.

— Я хочу знать то, о чем вы недоговорили...

— Это важно для вас?

Назарчук смотрел на Кравченко серьезно, внимательно, как товарищ на товарища.

— Не столько для меня, как вы понимаете...

— Нам пришлось оставить деревню — немцы нажали. Наум Штарк залез на крышу сарая и оттуда начал бить из пулемета. Под его прикрытием мы и смогли отступить в полном порядке. Немцы окружили его, но он не сдался, и тогда они подожгли сарай. Он сгорел. Сгорел, но не сдался.— Помолчав немного, он добавил совсем другим тоном: — Знаете, Кравченко, у нас всяких хватает, есть и такие, что не очень-то жалуют евреев, кое-кто даже готов видеть в них причину наших несчастий... После смерти Штарка эти люди прикусили язык. Ну, бывайте! Паролем остается фамилия Каца.

Археолог сошел со ступенек.

А Кравченко еще долго стоял на площадке, думая о том, что в мире — весна и что людям надо было бы полной мерой счастья встречать ее приход... Потом он налег на костыли, и может, потому, что голова опустилась в поднятые выше обычного плечи и это было очень неловко, на лице его появилось страдальческое выражение.

X

Вера идет выполнять задание.

Солнечный день. Она в любимой своей одежде — в платье цвета беж и в коричневом меховом жакете, которые она уберегла от рынка. В этот раз она одевалась особенно старательно, чего давно не делала. Трудно самой разобраться в том, что у нее на сердце. И радостно, и тревожно...

Ясно было одно: теперь она должна идти в арбайтзанд, чтобы там получить новую работу. «Теперь вы здесь не нужны, как и я»,— сказал Трусевич. И вот она идет — идет к Рыгору Терешко, адрес которого ей дала Нина. Как же он поживает, Терешко, и почему до сих пор она ничего не слыхала о нем? Неужели он ни разу не подумал о том, чтобы встретиться с нею?

«Вам надо быть женщиной», — сказал Кравченко, когда она спросила, как ей держать себя с Терешко. О, теперь, когда она знает, что их шеренга бесконечна и что недалеко от нее в этой шеренге стоят и Наум, и Назарчук, и Борис, к ней опять вернулась уверенность в своей красоте, в своей силе...

Вера поднимается по ступенькам, останавливается перед дверью квартиры, в которую ей надо войти. Стучится. Тишина — никто не отзывается. Она берется за скобу, входит. Никто не встречает. Она идет из коридора в комнату. Никого. Возвращается опять в коридор и стучится в двери налево.

— Ну, кто там? — слышится голос Терешко.— Это вы, Сымон?

Терешко стоит посреди кухни. Правой рукой он держит за уши матерого белого кролика, в левой у него молоток. Длинное пушистое тело кролика вытягивается задними лапами вниз. Глаза еще живут, однако они уже подернулись дымкой.

— Рыгор Пилипович!..

Терешко бросает кролика на пол. Тот бьется лапами и потом затихает. Терешко смотрит на Веру, и его глаза тоже покрываются какой-то дымкой.

— Жить здесь, рядом и не навестить старых приятелей, которые в такой беде...— говорит Вера и первой выходит из кухни.

Терешко идет за нею. Теперь они стоят в той самой комнате, в которую Вера уже заглядывала. Теперь, осмотревшись, она замечает, какой здесь беспорядок. На диване — скомканное одеяло, на скамеечке — небрежно брошенная спецовка, возле грубки — беремя дров. Под столом, не покрытым скатертью,— батарея пустых бутылок. Вера задерживает на них недвусмысленный взгляд. Наконец Терешко говорит... Глухо, отрывисто, голос его звучит еще суше, чем когда-то...

— Здесь у меня хлопцы... одному как-то неловко, вот и пустил... Туда, в ту комнату проходите...

Они опять идут — она впереди, он следом. В комнате — мягкая мебель, ковры и всюду книги. Их очень много, они лежат всюду, пачками, вроссыпь, будто их только-только привезли. Несмотря на то, что еще светло, окна зашторены, а на столе горит лампа.

Снова молчат.

— У вас сесть можно?

Терешко, опережая ее, сбрасывает с кресла пачку газет. Это «Беларуская газета». Вера садится.

— Вы удивлены, Рыгор Пилипович? Я пришла к вам... в просьбой... Как старая знакомая... Последнее, что я читала перед тем как увидеть первого немца, был ваш роман...

— Вера Васильевна... Извините... Но ваш приход... Вы — привидение, призрак с того света!

Вера заставляет себя весело рассмеяться.

— Ну, давайте же поздороваемся, вот моя рука, можете убедиться, что я — не призрак. Что вы стоите и смотрите на меня, как на покойницу? Садитесь.

Терешко послушно опускается в кресло. Он сидит в нем, в этом большом кресле, как-то с краешка, будто не он хозяин в этой квартире, а она. И вдруг спрашивает:

— Где ваш муж?

Она тяжело вздыхает.

— Его нет. Может, эвакуировался, а может, погиб. Война застала его в Минске.

На лице Терешко мелькает что-то похожее на улыбку. От этого на сухих щеках резко выступают две складки.

— В Минске было настоящее пекло, переполох... Я пережил это и убедился, что... Одним словом, я нашел возможным сотрудничать и с новой властью, тем более, что она — временная.

— Снова придут наши?

— Нет, ваши, скорее всего, не придут. Кончится война, и немцы дадут нам автономию. Я мечтаю, Вера Васильевна, о временах, когда хозяевами на белорусской земле будем мы.— Он откинулся на спипку кресла и прищурил глаза.— Передо мною стоит мой отец... Трудолюбивый селянин. Его раскулачили и выслали, когда я уже учился... Мне пришлось от него отказаться, и этим я купил право жить... А теперь я хочу... — Он повысил голос, перешел почти на крик, и Вере это было неприятно.— Я хочу, чтобы у нас все было иначе... тихие уютные квартиры, литературные салоны, в которых бы такие женщины, как вы, одним взглядом заставляли бы умолкнуть любых критиков, а поэты шли бы на самоубийство... Тепла и счастья! Мы можем всего этого иметь больше, чем аристократы всех времен и народов!

— Я тоже люблю тепло и хочу быть счастливой. Только я люблю солнце. Почему вы закрыли окна шторами?

— Да,— как-то жалобно ответил Терешко.— Я не люблю яркого света, он разрушает интимность и уют. Вот так мне тепло и легко. В этой комнате не было ни одной женщины...

— Это и видно.

Терешко захохотал. Скованность прошла. Он начал шутить, расспрашивать и рассказывать, но все, о чем он говорил, казалось неглавным, мелким. Потом в соседней комнате кто-то стукнул дверью, и Терешко спросил:

— Сымон? У меня, браток, гость! И какой гость! Я только не успел кончить охоту... Тащи сюда все, что есть.

На пороге появился хлопец — черномазый, с горячими, жадными глазами. Вера чуть не вскрикнула — сомнений не было, это был тот самый парень, который попался ей на улице и сунул листовку. Теперь он стоял рядом, пробегая взглядом по ее фигуре.

— Рыгор Пилипович,— сказал он громко,— кроме шнапса — никаких тринков. А закусь есть.

— Давай, давай, Сымонка! — Терешко тоже выбежал из комнаты, и Вера почувствовала, что эта суетня сейчас ему просто необходима.

Скоро на столе появились шнапс и множество всякой закуски. Вера, пить отказывалась, но пришлось уступить — один глоток...

— Я к вам по делу, а тут такая роскошь! — заговорила она.— Меня уволили с работы, и я боюсь идти на биржу. Я не хочу уезжать отсюда.

— И не надо уезжать. Вера Васильевна, вы — друг мне? — вдруг спросил Терешко, отставляя недопитый стакан.— Вы простили мне тот случай?..

Она опять засмеялась. Теперь это вышло более естественно.

— Я не пришла бы к вам...

Терешко вскочил с места, позвал Сымона. Тот остановился у порога. Над жадными глазами крыльями поднимались черные брови. Эти брови были одним из тех совершенных произведений природы, на которые она отваживается не слишком часто. Он поводил правой бровью, как это делают девчата.

— Познакомьтесь, Вера Васильевна... Во всем мире нет у меня друзей-приятелей. Только он. Пройдоха и жулик, однако без него я волком бы взвыл... Пей с нами, Сынонка! Вот! — Он подал парню свой стакан.

Парень глотнул спирту и поставил стакан обратно на стол. Потом взял кончиками пальцев ломтик голландского сыра и начал есть его без хлеба. И все время, пока ел, не сводил глаз с Веры, и от этого ей было как-то не по себе.

— Никто, никто не отзывается на наш призыв! Приходят какие-то чудовища... Какие-то допотопные создания. А мне нужны культурные люди, Вера Васильевна! Мне надо создавать культуру... Только ради этого я и согласился возглавить «бюро пропаганды», не сомневайтесь. Мне известно, что многие писатели, художники, ученые остались здесь... Они пошли в лес — но это напрасная трата времени!.. Мне приходится опираться или на проституток, или на жуликов...

— Патрон, перед вами женщина! — перебил его Сымон, и брови его дрогнули.

— Разве я что-нибудь нецензурное? — тихо поинтересовался Терешко.— Извините... Одним словом, Вера Васильевна, мне трудно, верьте или не верьте...

— Будем помогать друг другу,— сказала она, и Терешко наклонился к ней, поцеловал ее руку. Губы у него были сухие и холодные.

— Работу мы вам найдем, у нас, любую. Но не в этом дело, Вера Васильевна. Мы организуем свой клуб... без лекции, без собраний, избави бог. Уютная гостиная... артисты... художники... Вы — хозяйка. Вы сделаете так, чтобы были люди... интеллигенция... Мы будем делать все, чтобы разрушить стену между властью и интеллигенцией, и тогда... тогда мы получим из их рук независимость. Согласны?

Вера кивнула.

— А я буду вашим лакеем,— сказал Сымон и взял со стола бутылку.

— Чего стоит мужская благодарность! — засмеялся Терешко.— Совсем недавно я вытащил его из ямы и сделал...

— Негром! — с вызовом закончил парень и вылил остатки спирта в стакан.— А я так думаю, что на наш огонек полетят те же самые мотыльки... И лучше смириться, патрон, а не принимать близко к сердцу все эти мировые проблемы... Отчизна, федерация, интеллигенция... Лучше — пить! Дадут немчуре по затылку, так и вам достанется, имейте это в виду. Значит, лучше — жить! Жить!

— Лакей с такими взглядами небезопасен!— пошутила Вера.— Я пойду. Если можно, позвоните на биржу, у меня завтра явка... Куда и когда прийти?

— За вами придет машина,— сказал Терешко.— Послушайте, а как у вас дела... материальные?

— Гардероб проела...

— И не прийти ко мне!-

Вера опустила глаза:

— Я случайно узнала, что вы здесь... Но встреча с вами для меня дороже всяких материальных благ...

— Кроме шнапса,— не преминул вставить Сымон.— Разрешите вас провести.

Терешко кивнул, будто и это было в его власти.

Они расстались.

На улице было полно солдат. Они бродили толпами, громко разговаривали, пели, и среди них шныряли полицейские. Очередь медленно лилась в двери биржи, а из ворот выходили те, что прошли комиссию. Недалеко от этого места Вера и ее провожатый увидели девушку, хорошо одетую. Она плакала и вместе со слезами стирала с лица следы краски. Рядом стояли два немца-солдата. Они что-то говорили девушке. Потом девушка присоединилась к очереди. А солдаты засмеялись, и один из них сказал: «Придется искать новую. Для коллекции. Не стану же я беспокоить фюрера из-за этой стервы!»

— Цена жизни,— заметил Сымон, беря Веру под локоть. — Она, дура, надеялась, что, если спит с этим хряком, так уж и все. А её, голубку, за шиворот и ту-ту-у!..

— Откуда у вас такая ненависть? — спросила Вера.— Вы же такой молодой... и у вас есть дело.

— Какое? Быть холодным душем для Терешко? Это — эпизод. Я давно знаю, чего стоят все эти мировые землетрясения. Жизнь у меня пропащая, а дороги — путаные. Еще три года тому назад я фланировал по улицам Магадана, а что будет со мною через месяц — неизвестно. Я уже ни во что де верю.

— Неужели вы не верите в дело, которому взялись служить? Мне кажется, я из ваших рук получила однажды листовку...

Сказала и почувствовала, как ослабли его пальцы на локте. Это длилось только мгновенье, однако и его было достаточно, чтобы почувствовать заминку.

— Ошибка,— сказал Сымон,— я политикой не занимаюсь. И женщинами тоже... Сегодня — рецидив... Разрешите вас оставить.

Она заметила с улыбкой:

— Лакеи так не служат... Они выполняют приказы...

— Я ж еще не нанялся! — усмехнулся он и пошел прочь.

Она постояла с минуту. Теперь надо было выделить из всего увиденного и пережитого главное и передать это Игнату.

Она подошла к двери, хотела постучаться, но двери были приоткрыты. Она вошла, удивленная, и увидела Кравченко и Энрико, которые мирно сидели друг против друга и курили сигареты. Энрико чирикал:

— У меня всегда непорядки с сапогами. Идет немецкий офицер, а я — поправлять сапоги, лишь бы не козырять ему. Я хорошо помню, что моего отца убили немцы. Так что вы напрасно говорите, что я служу им.

— Энрико служит господу богу и Виктору-Эммануилу,— сказала Вера, снимая перчатки.

— И красивым женщинам, синьорита!— солдат вскочил с места.

— Мне сегодня везет на слуг! Ну, будьте добры, проветрите комнату, Энрико!

— Я исчезаю, синьорита!

Усталая, она опустилась на стул. С нескрываемой заинтересованностью Игнат смотрел на нее и ждал. Она сказала, что все идет так, как задумано. Но Игната интересовали детали. Пришлось рассказать все, и теперь, передавая свои впечатления от встречи с Терешко, она поняла, из какого омута она только что выплыла.

— Ну что ж,— сказал Кравченко,— вы будете хозяйкой салона. Я отсюда снимаюсь, пойду к тете Фене. Ближе к тем, кто с нами. Нина не будет портить общего впечатления, она человек с тактом. Теперь, когда к нам будут наведываться эти самые «интеллигенты» и офицеры, и Дробышу сподручнее бывать здесь... Когда возникнет нужда посоветоваться, обращайтесь к нему. Он хоть и молодой, но дисциплинированный. Факт.

Она посмотрела на него с грустью.

— Вы — настоящий человек, Вера... — Голос его зарокотал на низком регистре.— И я верю, что вы станете членом нашей великой партии, представителем которой я осмеливаюсь себя считать. Это — от всего сердца, и больше ничего не могу добавить.

Она молчала, поднявшись со стула при этих его слонах. Старая мечта коснулась ее своим счастливым крылом...

XI

Из девяти тысяч семисот тридцати человек (их было именно столько, не считая грудных детей) немцы отсчитывали каждый день пятьсот и гнали за город, к молодому леску, где заставляли рыть траншеи. Среди жителей гетто распространялись упорные слухи, будто немцы возводят вокруг города укрепления. Траншеи копали дней семь. Живя за колючей проволокой гетто, люди, особенно молодежь, задыхались в неволе, и потому рытье траншей было для них некоторым развлечением.

И этим утром толпа молодежи сгрудилась у ворот, ожидая, когда придут конвоиры. Однако никто не приходил. Отважились даже спросить у солдата, который прохаживался с автоматом на груди, почему не берут на работу, но тот промолчал. День прошел без перемен. Он, этот день, был чем-то похож на самого солдата — молчалив, ходит, как заводной,— пять шагов в одну сторону, пять в другую. Из последних запасов готовили детям еду — полкружки жиденькой затирухи, к которой, пока она готовилась, жадно тянулись тонкие бледные детские руки. Латали без надобности старую одежду — больше для того, чтобы чем-нибудь заняться. Некоторые молодые брались прибирать тесные проходы между зданиями бывших продуктовых складов, в которых теперь поселили евреев. Кучи мусора перебрасывали с одного места на другое: лишь бы не сидеть без дела. Руки были заняты, но мысли уносились далеко. Беспокойные мысли, в которых яркими цветами горела надежда, роились и роились в головах этих тысяч. Пока человек живет, он всегда заботливо растит цветок надежды и охотно живет в том саду, где этот цветок растет. Скупо перебрасывались словами, какие приходили в голову, некоторые старики молились. Солдат ходил перед воротами, которые отделили их от города и за которые нельзя было ступить и шага — это означало бы смерть. Весеннее солнце лишь на несколько минут заглянуло в тесные проходы между строениями, а потом оставило эти сырые закоулки и пошло себе дальше — на запад. Конвоиры не пришли, не пришел и «пан зондерфюрер», обязанностью которого было собирать деньги и привозить харчи.

Наконец в сумерках к воротам подъехали грузовики, полные полицейских. И жители гетто, все, кто не потерял способности думать и рассуждать, поняли: беда. С ними люто обходились немецкие солдаты, но еще страшнее была жестокость полицейских, в которых звериная лютость умножалась на желание выслужиться перед немцами. Их было человек сто, все с оружием. Как выстрелы, прогремели их шаги по мостовой. Вслед за полицейскими вошло несколько немцев, мелких чинов, в большинстве своем пожилых людей. Оповестили — регистрация. Люди цепью двигались вдоль стола, за которым сидел немец и ставил единицу каждый раз, когда проходил новый человек.

А тем временем полицейские позапирали двери в складе, где оставался какой-то скарб. Тех, кто прошел «регистрацию», загоняли в тесный проход между зданиями, вытряхивали у них все из карманов, требовали сдать ценные вещи. К числу ценных вещей относились и золотые зубные коронки. Это было неслыханно. Раздались голоса протеста. Тогда коренастый, с конопатым лицом полицейский достал из кармана специальные щипцы и начал орудовать ими. Человека хватали, скручивали ему руки, силком заставляли открыть рот, и полицейский вырывал золотые зубы. Вопли поднялись над гетто, вопли вырвались за колючую проволоку и заполнили собою вечерний город. Улицы опустели, жители попрятались по своим углам, лишь бы не слышать этих страшных, нечеловеческих воплей.

А в офицерском ресторане гремел оркестр, в солдатских домах раздавались песни и хохот. В квартире Веры Корзун небольшое, но пестрое общество садилось за ужин. Главной фигурой этого общества был Терешко, он был «корректным» и «интересным», но делал так, чтобы первую скрипку играла хозяйка. Однако у Веры было много хлопот, она то и дело отвлекалась, и постепенно всеобщее внимание привлек Сымон, ставший «кумиром» женщин. Женщин здесь было больше, чем мужчин. Пришла известная балерина, мечтавшая о «настоящем театре», который ей обещал Терешко, а пока что танцевавшая до полуночи в офицерском ресторане. Рядом с нею на диване, подобрав под себя ноги, сидела маленькая женщина в розовом крепдешине, с крикливым накрашенным ртом, и этот рот — красный, большой, подвижный — был главной достопримечательностью ее лица. Женщина эта была «личным переводчиком» оберста Гельмута, официального «хозяина города». Рыжие спирали кудряшек, поднятых вверх — будто на них действовал электрический ток,— украшали третью особу этой компании — служащую биржи труда. Остальные были мелкими артистками странствующей труппы и официантками ресторана.

Среди мужчин, кроме Терешко, на первом месте по служебному положению стоял щестидесятилетний «князь», вывезенный немцами из Германии, который организовал в городе библиотеку, собирая для нее книги изо всех домов, и тоже мечтал о «настоящем театре», готовясь стать его директором. С женщинами он разговаривал с постным выражением на лице, а Сымона и молодых артистов, которые липли к нему, как голодные собаки, звал «цыпочками», и при этом слюна закипала в уголках его старческого, обвислого рта.

Это и была без малого вся «культурная интеллигенция» Крушинска, которую собрал и объединил вокруг себя Терешко, если не считать нескольких учителей,— их в «салон» пока что не допускали!

Шел двенадцатый час. Ужинать собирались в столовой, которая теперь вся была задрапирована коврами. Сымону надоели воздыхания дам и слюнтяйские комплименты «князя», он ускользнул от них и стал зажигать свечи в канделябрах. Как раз в это время под окном загудел автомобиль. Нина открыла дверь, и в комнату, в сопровождении четырех солдат, вошел обер-лейтенант Рихтер, высокий и сухой, лет тридцати на вид, похожий на своего «патрона», как сын на отца. Он поздоровался со всеми и, обращаясь к Терешко, по-русски сказал:

— Господин оберст Гельмут просит извинения. Государственные дела не позволяют ему отдохнуть в почтенной компании. Господин оберст Гельмут надеется в следующую субботу посетить этот приятный дом. Извините! — Он повернулся к Вере, которая вошла в столовую, стукнул каблуками и склонился над ее рукой.

— Душка! Сколько корректности и выдержки! — простонала балерина.

— Как жаль, что полковник занят! — выдохнул красный рот «личного переводчика».

Сымон, зажигая последнюю свечку, сказал Нине, которая наводила порядок на столе, но сказал так, чтобы слышали все:

— А по мне, так и хорошо, что их не будет, дьявол их режь. При них чувствуешь себя так, будто твое сердце под конвоем.

Все сели за стол. Чинность сохранялась лишь в первые минуты. Потом немецкий шнапс спутал карты «салонности», и началось то, что именуется «приятным вечером». Голодные актеры «князя» налегли на еду, балерина начала снимать с себя «предметы туалета», и стоило Сымону глянуть на нее, как она послушно пошла за ним в соседнюю комнату. В общем шуме и гаме никто этого не заметил. Пили и пели, хохотали, заводили разговоры на такие темы, в которых вовсе не было тем. Про хозяйку гости сказали: «Милая, но простоватая. И что в ней нашел Терешко? Говорят — художница?» Вера ходила среди всего этого народа, как челн средь волн. Трезвая, она ко всему прислушивалась, замечала любую мелочь. Случайно очутившись возле двери, за которой скрылись Сымон и балерина, она услыхала их разговор.

— Там, на севере, я за вас не дал бы и миски баланды,— грубо говорил парень.— Перед немцами раздеваетесь, а передо мной не хотите!

— Но там я в трико,— стонала балерина.

— В трико и черт — мадонна! — И вдруг, после паузы, захохотал.— Ну, я же знал, что вы — дохлая кошка!

Он вышел, толкнув Веру. Стал рядом с нею и, кивнув на дверь, тихо сказал:

— Я такими брезгую! Вот кого бы я с удовольствием вешал!

— Разве можно вешать с удовольствием?

— Таких — можно...

Девять тысяч семьсот двадцать четыре человека, не считая грудных детей (шесть человек было убито, потому что они сопротивлялись), было выведено за ворота. Их окружили полицейские и солдаты и погнали по мертвым улицам города — туда, где они копали траншеи. Стоял легкий мороз, над городом висел осколок луны, будто вырезанный из фольги. И такие же, точно вырезанные из фольги, светлые тучки редкими островками стояли в зеленом океане неба. Город, в котором и уцелевшие дома выглядели руинами, залитый зеленовато-голубым светом, был похож на фантастическую страну, нарисованную смелым художником. В такую ночь хочется быть молодым, сильным, ловким, счастливым и ощущать в крепкой руке теплую руку подруги. В чистом, ясном воздухе, хоть и стоял мороз, слышался легкий шелест крыльев той птахи, на которой прилетает весна. Птица-ветер летал над тревожным городом, звал человеческие души за собой — в странствия, в страну вечной мечты, где «хочу» означает «могу», а «могу» — значит «добуду».

И в величавой этой ночи счастья и любви шло девять тысяч семьсот двадцать три человека, не считая грудных детей (один человек, старик, пройдя три квартала, упал мертвым), по городу, в котором они родились и выросли, по шоссе, потом по полю — к тому молодому сосняку. Дети просыпались на руках у матерей, и те снова укачивали их — тихо-тихо, чтобы не слыхали немцы и полицейские, чтобы город этот не услыхал... Всех их поставили на бровке траншей, выкопанных их же руками. Перед ними встали солдаты великой Германии. И по старикам, по матерям, по грудным детям, по бледнолицым девушкам и по юношам с горячими глазами, по всем этим девяти тысячам семистам двадцати трем человекам ударила частая автоматная дробь...

— Несчастье! — простонала балерина, осторожно выплевывая вместе с кусочком яблока свой зуб.— Посмотрите, какое несчастье! Мой зуб...

Кто еще способен был держаться на ногах и кто услыхал этот величественный стон, принялись утешать ее. «Князь» посоветовал бросить зуб под печку и попросить мышь, чтобы она вместо костяного принесла железный.

— К черту железный! — перекрывая шум и гам, сказал Сымон. — Потанцуйте перед оберстом или Рихтером, и они дадут вам золотые! Продажные мартышки!

Вера схватила его за руку, вывела на кухню. Он сидел на табуретке и, стиснув зубы, твердил: «Ненавижу, ненавижу подлюг, шлюх продажных! И Терешко ненавижу за то, что видит, кто они, какая цена им, а сидит, пьет, разговаривает с ними»... И вдруг засмеялся — заливисто, как мальчишка.

— А знали бы вы, как он живет, ваш Терешко!

...Люди, которых не задели первые пули, стали просить пощады. Заплакали дети, матери выставляли их на вытянутых руках перед собой, навстречу солдатам, а черная стена с наведенными дулами надвигалась все ближе и ближе. Падали в глубокую траншею — и мертвые, и раненые, и живые, здоровые. Черная стена надвигалась, надвинулась... Замелькали лопаты в сильных руках полицейских, и земля большими твердыми комьями посыпалась на мертвых и живых.

И еще три дня шевелилась земля на этом месте, будто там лежал богатырь и тяжело дышал во сне.

XII

И правда — как жил Терешко?

Что связало его, уважаемого когда-то литератора, с двадцатишестилетним Сымоном, детство которого — мелкие кражи, юность — принудительные колонии и лагеря, а старость — темный вопросительный знак?

Страх бросил Терешко к бесшабашному Сымону.

Страх заставил его запереться в четырех стенах своей квартиры с награбленной мебелью и книгами, завесить окна темными шторами. Страх заставил не показываться на улицах города, где теперь, казалось бы, он мог чувствовать себя, как рыба в воде. Крытая машина отвозит его в большой дом, охраняемый немецкими солдатами, и там он сидит в своем кабинете начальника «бюро пропаганды» и «делает культуру». Здесь он — голова, здесь он — на гребне истории. Та же машина отвозит его на квартиру. Окончен служебный день, за ним закрываются двери, одиночество давящими цепями охватывает этого небольшого сухого человечка и бросает в вольтеровское кресло. Не музы — страх царит в комнате, заваленной свезенными со всего города книгами.

Страх овладел им впервые еще тогда, когда он, будучи юнцом, приехал со Случчины в столицу, поступил на рабфак. Там познакомился с молодыми писателями и сам попробовал писать стихи. Они понравились — природа родной деревни отражалась в них. Стихи напечатали, и он тоже стал писателем. Однако склад души у него, как и у отца, был кулацкий, и с течением времени уже ничто больше не вдохновляло его на поэзию. Тогда он занялся беллетристикой, стал черпать темы из далекого прошлого. Он брал настойчивостью, да и писал правдоподобно — его большой роман «Сестра» поразил всех мнимой глубиной и объемом. Он работал над последними главами романа, когда пришло известие, что отец подлежит раскулачиванию. Страх впервые заглянул ему в глаза и на мгновенье отразился в них. Ему не трудно было доказать, что он давно порвал с отцом, звание писателя было надежным щитом, и скоро к нему снова вернулось спокойствие. Но этот момент, незаметный для окружающих, момент, когда страх посетил его впервые, оставил, может, хоть и незначительный, однако же ощутимый след в его душе. Он привык к достатку и благополучию и не хотел терять их. Он жил, работал, более или менее успешно, с ним считались. И вот пришла война. У него была возможность выехать из Минска, однако он прослышал, что дорогу бомбят немецкие самолеты, и про себя подумал: зачем лезть под бомбы, пускай волна событий идет, как идет, может, и она выбросит его на берег. И он остался. Пришли «новые хозяева», а с ними — старые враги белорусского народа, так называемые «белорусские деятели», которые все эти годы обивали гитлеровские пороги. От него потребовали доказательства лояльности, и он написал статью, в которой обвинял советские власти в сдаче Минска. Статья понравилась, ее напечатали и предложили работу. Но он отпросился куда-нибудь в областной центр, скрыв то, что боится встречаться с людьми, знавшими его раньше. Так он очутился в Крушинске, где «делал культуру», «перерабатывал» свой роман... Бывали у него минуты, когда он серьезно начинал верить, что немцы после победоносной войны создадут, независимую Беларусь, верил, что надо готовиться к этому «историческому событию» и собирать вокруг себя и своих хозяев белорусскую интеллигенцию. Он хорошо знал, что не все успели эвакуироваться на восток. Но все его усилия оказались тщетными — работники культуры не откликнулись на его призыв, их будто и не было, вместо них пришли болтливые, голодные проходимцы, случайные элементы — или запуганные, или такие. которые начинали уже терять разум. Но и с ними можно было начать «делать культуру», и они в первую очередь занялись наследством. Пересмотрели всех писателей, выбрали то, что не очень противоречило установкам новых хозяев, а где выбирать было трудно — слегка изменяли, фальсифицировали. И вот с плодами такой работы Рыгор Пилипович Терешко и предстал однажды перед «гаспадаром» города оборотом Гельмутом. На приеме присутствовал и адъютант полковника — такой же длинный и сухой, как и патрон — обер-лентенаит Рихтер. Немцы слушали Терешко. Молчали, когда разговор шел об издании «Крушинского листка», соглашались, а стоило коснуться популяризации культурного наследства, как оберст выставил короткопалую руку в сторону Терешко. Удивительно, что у этого человека, все удлиненные линии тела которого казались заостренными, пальцы, наоборот, были толстые и куцые. Терешко подал ему «реестр писателей». Оберст читал, читал и вдруг останонилси.

— Купала? Что есть Купала, Рихтер?

Рихтер ничего не сказал, только пожал плечами и посмотрел куда-то вверх. Оберст взял со стола тупо зачиненный карандаш и с силой вычеркнул фамилию Купалы, поломав стержень.

— Нет, погодить! Рихтер, проинструктируйте!

Аудиенция была окончена.

Рихтер держал Терешко за пуговицу пиджака и проникновенным голосом поучал:

— Ну что такое — ваша культура? Откуда она? Мы, немцы, больше занимались вами, чем вы сами. Не об этом речь. Вы должны направить свою деятельность на то, чтобы помирить народ с нами. Я вам скажу по секрету — у нас много неприятностей. Там, за чертой города, где мы пока что не имеем возможности держать гарнизоны, народ борется с нами, сопротивляется пашей администрации. Партизаны! А без деревни мы не можем, никак не можем! Хлеб, мясо! Ваше имя засияет в истории великой немецкой нации — рядом с именами Шиллера... Бисмарка! Мы разрешаем вам временные отступления, пользуйтесь своим странным языком, однако... мы хотим видеть в вас немцев. Энергии, энергии, господин Терешко!

Перед ним были поставлены две задачи: 1) создать культурную среду из сторонников немецкой власти; 2) парализовать идейно нарастающее партизанское движение.

И теперь, как бы ни завешивал шторами свои окна Терешко, в затемненные комнаты его квартиры стучалась крыльями беда, и беда эта была — жизнь. И тут он встретился с этим чернобровым Сымоном Перегудом. Его задержал солдат при попытке вытащить деньги. Когда его вели в комендатуру, он выкрикивал всякие оскорбления и эта горячая смелость парня понравилась одинокому Терешко. Он походатайствовал, и Рихтер отдал приказ об освобождении Перегуда. И тот, обязанный жизнью Терешко, остался с ним под одной крышей — «охранять его душу». Терешко это было просто необходимо, потому что страх все чаще посещал его и, как невидимый бес, искушал его своими циничными вопросами: а хватит ли у тебя, уважаемый Рыгор Пилипович, аргументов, чтобы доказать, что иначе ты не имел возможности действовать, перекинувшись к немцам? Разве забота о своей жизни — главное для человека? И уверен ли ты, что бородатые мужички, которых ты готов поэтизировать, станут на твою сторону, когда история скажет: «Суд идет!» Терешко был один на один с собой, но эти и подобные им вопросы звучали так отчетливо, что он готов был поверить в реальность того, кто их задавал. Он напрягал силы, старался думать о чем-нибудь другом, боясь повторения этого карамазовского бреда. Встреча с Сымоном была якорем. Вместе с ним в быт вошли разгул, оргии, риск, острое слово. Но стоило всему этому хоть на минуту утихнуть, как снова в душе Терешко вставали вопросы...

Новым лучом успокоения стало появление Веры Васильевны Корзун. В ней Терешко видел человека с того берега. Сказалось и другое: когда человек падает, ему хочется, чтобы вместе с ним падали и остальные. На встречу с нею Терешко возлагал большие надежды в смысле объединения культурных сил. Для решения же другой задачи были использованы связи, которые были у Сымона. Именно он раскопал создание, которое окрестили «батькой Рудольфом», и банду его немцы охотно стали поддерживать.

Однако успокоение было временным.

Город был в огненном кольце. «Жизненное пространство» не хотело подчиняться немцам. Эшелоны летели под откос, мосты взлетали в воздух, застывали намертво жадные руки завоевателей, не дотянувшись до желанного каравая. Шумели, гудели белорусские леса, как перед грозой. И вот здесь, в городе, состав с комбинатовским оборудованием тоже летит в воздух, а следом — гремит взрыв на электростанции. Это было страшнее, чем знамя на колокольне собора, чем даже побег из «подвала смерти», которые могли быть и случайными.

Красивая, спокойная, отзывчивая Вера явилась как избавление. Он знал ей цену, она была несравнима с тем, чего стоили все эти балерины, переводчицы, агенты.

Но Сымон начал грубить ему. От него трудно было добиться послушания. Все чаще и чаще он стал исчезать без разрешения. Недобитый Терешко кролик, которого ему так хотелось зажарить, тыкался по кухне, пока не подох от голода. Сымон этого не заметил. И Терешко, анализируя перемены в характере своего «напарника» (слово принадлежало Сымону), пришел к выводу: парень во власти женщины. Терешко даже отважился на допрос, но из этого ничего не вышло. Сымон вдруг заявил:

— Чего вам еще от меня надо? Может, того самого, что и «князю»?

Это было настолько грубо, что Терешко не нашелся, что сказать, и умолк.

А Сымон, теребя нервными пальцами угол газеты, с неожиданным воодушевлением продолжал:

— Я много видел женщин, всяких. Но такую я встретил впервые. Она так смотрит на людей, на вас, на меня, что сразу понимаешь — видит насквозь. Не она вам, патрон, нужна, а вы — ей. Вот увидите, она превратит вас в куклу. Поиграет и бросит. Когда я гляжу на нее, то кажется, что за нею скрывается что-то — такое интересное, как в книжках, которых уже не пишут. А мне хочется знать, что это такое.

— Ты влюбился, мальчик...

— Я? Я не знаю, что это такое. Переспать — можно с кем хочешь, особенно теперь. Послушайте, Пилипович, бросьте вы все это, всех этих «культурных деятелей», этих «генералов», пусть «князь», рудольфы и рихтеры выпутываются сами. Может, мы еще найдем, как прочитать интересную книгу.

— Я прочитал все.

— А я нет! Я жулик, вор, последний гвоздь ржавый... У меня горит душа, когда я знаю, что даже женщины... такие, как Вера...

Терешко пустился на другую уловку:

— Ничего в ней нет, это обман. Она такая же, как и я, в этой обстановке ориентируется на то, что легче. Каждый из нас спасает свою шкуру от немцев.

— Те, что придут после них, не сдерут ее?

— За немцами идем мы...

Сымон схватился за голову и неестественно громко захохотал. Красивое его лицо стало красным и страшным. Эта неожиданная трансформация поразила Терешко:

— Успокойся, Сымон, выпей...

— Шнапс? Вот лекарство от всех болезней и от всех мировых проблем! Вы придете за немцами? Хо! — Он вскинул вверх руку; пальцы его дрожали.— За ними придут мужички, разные, те самые, которых вы боитесь, придут Веры! И тогда нам — конец! — Он провел пальцами по шее.— Но у вас все-таки идеи, хоть цена им грош а базарный день... А с какой стати я в двадцать пять лет должен гибнуть?

И он быстро вышел. Терешко подался было к двери, но тут же остановился. У таких, как Сымон, есть нюх — будто у гончих... А что если он что-то заметил за Верой? Не останавливать его, дать волю... А может, и правда — повернуть на сто восемьдесят градусов? Но кто поверит теперь? Глотнув воды, трудно рассчитывать, что не достанешь дна. И долго ли все это будет продолжаться? Терешко опустился в кресло и закрыл глаза.

Один.

А за окнами — враждебный свет. Немцы, которые ждут и требуют. И советские граждане, которые тоже ждут и требуют... Ответа, ответа, ответа!

Часть третья

І

В феврале 1943 года завершилась великая Сталинградская битва, а уже в марте наименее устойчивая часть немецких вооруженных сил — итальянские войска — была снята с передовых позиций и отведена в глубокий тыл. Крушинск, как и другие города Белоруссии, был забит жадными на еду, спирт, развлечения, болтливыми итальянцами; ими попробовали заменить немецкий гарнизон, но скоро выяснилось, что это тоже небезопасно. Как-никак итальянцы сражались за чужие интересы и сражаться за них, за эти интересы, не хотели, они открыто поносили фюрера и дуче и возлагали надежды только на бога и Виктора-Эммануила.

Если раньше город походил на огромный концентрационный лагерь, в котором временами совсем замирал пульс жизни, то теперь в нем было настоящее Вавилонское столпотворение. Процветали спекуляция, разбой, грабежи, возникали стычки между немцами и итальянцами, дисциплина быстро падала. В эти дни можно было наблюдать, как за бутылку молока итальянский солдат предлагал опешившей торговке свое оружие. Итальянцы гуляли с девчатами, устраивали неслыханные попойки, с которых возвращались в казармы без амуниции и с диковато-счастливыми глазами. Они видели, как треснула и начала разваливаться под ударами Советской Армии мифическая сила германского войска, видели страшный разгром под Сталинградом, и теперь у них осталось одно стремление — выжить и очутиться в Италии. Последнее пока что от них не зависело, жить же для них означало пить, гулять, есть, а для всего этого надо было грабить, и они грабили и город и армию. Итальянцы были похожи на молодого, сильного зверя, которого держали на цепи. Цепь порвалась, зверь почувствовал, что он на свободе, и инстинкт подсказывал ему как можно быстрее воспользоваться ею. По требованию немецкого командования итальянские офицеры ежедневно выступали по радио, призывая своих солдат «поддерживать дисциплину и ие давать своего оружия в руки врага», но эти призывы, как и многочисленные, по-итальянски многословные приказы и обращения, оставались тщетными. Когда с горы срывается огромная глыба, ее не остановишь соломинкой.

— Первые ласточки,— усмехался Кравченко, когда до него доходили вести о переменах в городе. «Первая ласточка хотя и не делает весны, но предсказывает ее». Внимательно взвешивая и оценивая события, он понимал, что весна началась на сталинградских руинах и ее дыхание дошло до белорусских полей и лесов. И веру в то, что будет «весна красна на весь мир», Кравченко укреплял в душах своих соратников и товарищей. А их становилось все больше и больше, связь с товарищем Андреем крепла, и вот однажды Кравченко решил, что надо поговорить с товарищами как-то иначе, чем это делалось раньше, чтобы они поняли, что их много и что они способны на большие дела.

Кравченко встретился с Ниной, Дробышем, тетей Феней, Юркой и условился с ними, что они приведут на «вечеринку» тех, в ком уверены. В тот момент, когда Кравченко кончил, вошла Вера. В комнате с бедной, немудреной мебелью, где происходил разговор, появление Веры в элегантном весеннем платье, красивой, веселой, произвело на Дробыша определенное впечатление. Исчезла приподнятость, вызванная разговором с товарищем Игнатом, что-то тревожное ворохнулось в душе, и он почувствовал, как непонятная, беспричинная раздражительность охватила его. Огоньки погасли в глазах, и голос осип, будто, разгоряченный, глотнул он ледяной воды.

В его представлении Вера оставалась тем милым видением, каким она явилась перед ним впервые. В великоватом ватнике, в простой серой юбке, обмотанная большим вязаным платком, милая и близкая подруга с глубокими грустными глазами, в которых можно было прочитать все волнения, все противоречия, присущие обычному, не столь сильному человеку. Он давно не видел Веру, и теперь в этой старательно одетой, подчеркнуто элегантной женщине увидел что-то чуждое. Двойная жизнь — участие в подпольной борьбе и служба в полиции — приучила Дробыша видеть теперь в любой напудренной и приодетой женщине мотылька, что летит на немецкий огонек, а в каждой красивой юбке — награбленное добро.

— Товарищ Кравченко,— сказала Вера, слушая Игната и водя пальцами с блестящими розовыми ногтями по вышитым кружочкам на скатерти.— Проведем рискованный, однако интересный эксперимент, о котором я уже вам говорила.

— Вы про этого лагерного Дон-Жуана?

Дробыш заметил: Верины губы чуть-чуть дрогнули от улыбки. Так улыбаются, когда трудно сдержать что-то приятное и оно само собой прорывается наружу. А Кравченко вдруг спросил с иронией в голосе:

— Он тоже в вас влюбился?

В этом «тоже» Дробыш услыхал нечто большее, чем намек.

— Я не особенно верю в то, что гожусь на роль Жанны д’Арк,— спокойно сказала Вера.— Терешко не проявляет своих чувств. Этот же парень — воск, из него можно вылепить, что мы захотим. Я даю вам материал, а вы уже лепите...

Дробыш не сдержался:

— Приведите на нашу вечеринку всех посетителей вашего «салона». Гарантирую — через три дня нам повесят на шею галстуки.

Вера глянула па него; глаза ее оставались прежними — грустно-ласковыми, оживленно-извиняющимися.

— Я поступлю так, как вы мне прикажете, товарищ Кравченко. О «галстуках» я подумываю чаще, чем мне этого хотелось бы...

Кравченко молчал, что-то обдумывая. Дробыш опустил голову. Вера опять стала гладить пальцами пестрые кружочки на скатерти. Яркое весеннее солнце падало на ее модно причесанные волосы, и от этого они казались почти рыжими.

— У таких людей, как этот Перегуд, есть свои принципы. У меня в батальоне был такой...— задумчиво рассуждал Игнат.— Причем эти принципы проявляются как-то вдруг, как раз тогда, когда ты не ожидаешь. Уверены вы, что при помощи Перегуда нам удастся взять этого «батьку Рудольфа»?

— Думаю, что да.

— Хорошо. Приведите его часа за два до вечеринки. Если надо будет, вы с ним и пойдете.

На Верином лице появилось вопросительное выражение. Если бы Дробыш в эту минуту глянул на нее, к нему вернулось бы хорошее и ясное настроение. Но тот упорно разглядывал свои сапоги и становился все мрачное и мрачнее.

— Отложим это... Я прошу вас...

В голосе Веры было что-то такое, что заставило Дробыша наконец посмотреть на нее.

— После того как вы перешли сюда,— тихо заговорила Вера,— я не имею возможности поминутно советоваться с вами, а Вася Дробыш не выполняет вашего наказа и не бывает у меня, и временами мне бывает так трудно и одиноко... Я все думаю, думаю — а что, если я не так все делаю? Что, если Терешко перехитрит меня... Не лишайте меня возможности присутствовать на вечеринке, чтобы успокоить себя, чтобы хоть несколько минут побыть тем, кто я есть...

— Вы сомневаетесь...

— Нет, нет,— она схватила своей рукой большую смуглую руку Кравченко,— не думайте, что я сомневаюсь в чем-нибудь, тем более — в правоте нашего дела. Я знаю, что делаю. Но когда вы все далеко, бывает так трудно... А Нина только твердит — хорошо, хорошо... А если не хорошо?

Дробыш смотрел на Веру, и его сердце снова полнилось радостью. Как он понимал ее в эту минуту! Он, комсомолец, вынужденный носить эту форму, перевоплощаться по нескольку раз на день и часто делать то, что несовместимо с достоинством советского гражданина. Хочется кричать, броситься на этих выродков, которые отняли у него радость жизни, и бить, бить... Надо сдерживаться, потому что этого требуют дело, товарищ Игнат, партия, Родина...

...Дробыш встал вместе с Верой. И потому, что Вера не ответила на свой вопрос, а больше для самого себя, сказал:

— Вера Васильевна, вам — верю. А этим оборотням — нет. И откровенно скажу — боюсь я этих ваших экспериментов. Жулик остается жуликом.

Кравченко закурил.

— Нет,— сказал он, отгоняя рукой дым,— это не совсем так. Давайте все-таки поглядим, что он за гусь.

— Они не гуси, а хамелеоны.

Вера вышла первой.

Дробыш тоже вышел, однако возле калитки задержался — идти вместе средь бела дня было бы просто неразумно.

И он увидел: залитая солнцем широкая улица, а по черной тропке, протоптанной в снегу, идет женщина, спокойная, уверенная, гордо несущая свою красивую голову. На углу она остановилась, сделала два шага влево, потом сошла с тропинки на середину улицы.

Теперь пошел и Дробыш. На углу ему тоже пришлось остановиться — перерезая дорогу, мчался, своевольничал ручей, из-под снега к нему стекались струйки воды, и снег был мокрый и пепельно-синий. Ручей бежал с этой улицы на соседнюю, более низкую, и та улица уже почти вся было залита водой. Ощущая в душе неясную радость, Дробыш, смеясь, перескочил через мутный поток.

«Весна? Для меня она придет тогда, когда можно будет сбросить эту черную шкуру, не раньше. Как сделать, чтобы это время пришло поскорее?»

II

Тихая улица. На дорогу смотрят бельмами плотно закрытых ставней домики. И только один из них сияет огнями, оттуда, нарушая тишину, вырываются музыка и смех. Там справляют день рождения полицейского, чтоб не дожить ему, собаке, и до утра!.. Молодежь уже два года как лишена естественного права молодости на песню, на танец, на шутку. Все отняли фашистские звери: и радостный труд, и чувство того, что ты хозяин жизни, и возможность учиться, и самое веселость. Ступишь шаг и столкнешься с тупой ненавистью фашиста, с бешенством развратного полицая. Девушка! Хочешь музыки и танцев? Иди в солдатский дом, там потанцуешь, заплатив за это своей честью. Поднимешь голос протеста — за колючую проволоку, или и Германию на каторгу, или в могилу. Помни, мой юный друг, о страшных могилах, над которыми не затихает стон закопанных живыми! Пусть пируют «черные бобики», лучше не прислушиваться к этому разгулу висельников, лучше ждать. Пришла весна, придет и счастье! Не велика польза, если ты будешь действовать на свой страх в одиночку. Когда тают снега, множество ручейков стекается в один поток — он мчит, и бурлит, и сметает на пути все преграды...

Никому и в голову не могло прийти, что гуляют у полицейского уважаемые всеми соседями люди — старый рабочий со своими сыновьями Юркой и Казиком, тетя Феня со своими приятельницами, солдатскими женами. Никто бы не поверил, что вот эта маленькая женщина в простой белой блузке — врач, а подруга ее — архитектор,

И хорошо, что не знают, пусть для всех они будут сегодня оборотнями и изменниками. А баянист, баянист... Строгая рабочая мать, что вырастила тебя, молодой, сильный человек, наверное, плачет втайне от всех — ей стыдно смотреть в глаза соседкам, потому что сын надел черную форму с серыми кантами. Этот полицай, который наклонился над баяном так, что чуб упал на мехи, да хозяин, тоже полицай, хорошо известны всей рабочей улице — неразлучная пара.

Гармонисту пора отдохнуть. За стол, за стол!..

— Вот именно это мифическое могущество немцев и их союзников,— говорит Игнат, держа стакан с «божьей росой» и наблюдая, как в гранях играет свет,— начинает разваливаться. Это показал Сталинград. Немцы, конечно, будут делать все, чтобы поправить положение на фронте, чтобы попытаться еще развить наступление. Наша задача — помешать им в этом. За этим столом, рядом с уважаемыми, опытными в жизни людьми сидят молодые наши товарищи. Вот Юрка и Казик... Я знаю, как рвутся они отомстить врагу за то, что тот и на сердце, и на радость жизни, и на все, что для нас дорого и свято, ступил кованым сапогом. Им, этим юным нашим товарищам, хочется сказать: не террор одиночек, а неодолимое движение мстителей, общее сплочение принесет больше пользы. Если уж судьба свела нас вместе, я именем партии требую дисциплины. Факт!

И встает семнадцатилетний Юрка и, будто провозглашая тост, поднимает стакан:

— Я ваш сын, вы для меня родители и наставники... Вы же знаете, как трудно удержаться, когда видишь немца, который хозяйничает в твоем родном городе. Вы научили меня сдерживаться, и я, мой брат тоже, мои товарищи, мы все говорим: мы чувствуем ваше плечо и больше не станем вырываться вперед. То, что мы делаем, нас не удовлетворяет — ни листовки, ни флаг на колокольне, ни взрыв на электростанции. Не этого нам хочется. Но я понимаю, что надо сдерживать себя и делать то, что найдете нужным вы. Мне бы хотелось, чтобы Родина услыхала мой голос! Пусть знает она, что мы отдаем свои силы ей — все, без остатка. Пошлите на смерть, и мы пойдем на смерть.

И встает рабочая мать.

— У меня сыновья на фронте,— говорит тетя Феня,— и я не имею права сидеть сложа руки, я, их мать. И даже если их нет в живых, если они сложили свои молодые головы за наше освобождение, пусть слышат меня и в сырой земле: ненависть моя к врагам, к их прислужникам не имеет границ. Товарищ командир! — Она так и сказала, обращаясь к Кравченко, эта пожилая женщина.— Спасибо тебе за сегодняшний вечер, за то, что нашей скромной работе ты даешь высокую оценку.

И потом разговаривали тихо, будто тот пафос, который невольно прорвался в этих двух застольных речах — молодого, и пожилой женщины,— боялись снизить громким словом. Говорили о том, что надо брать на заметку всех тех, кто служит немцам, чтобы отплатить им за это. Надо передавать товарищу Андрею вести о всех мероприятиях немецкого командования против партизан. Надо вести пропаганду среди тех, кого отправляют в Германию. Надо разваливать немецкую машину по винтику. Надо, чтобы враг почувствовал и понял, что и здесь, в тылу, гремит Сталинградская битва...

Так сидели они и говорили о страшных и сложных, простых и трудных делах, как говорят на производственном совещании заинтересованные в работе своего предприятия люди.

...Кравченко встал, налег на костыли, вышел из-за стола. Вместе с хозяином отодвинул сундук, приподнял половицу, наклонился над ямой, сунул в нее руку. Все смотрели на него молча, ожидая.

— Голос Родины! — сказал Кравченко тихо.

И все услыхали далекую музыку — она лилась и лилась, как весенний ручей, стремительная, бурная, и все ширилась, становясь полноводной Волгой, музыка из Москвы... И каждый из присутствующих почувствовал уверенность в том, что в мире есть еще красота, что жизнь не останавливается, что бурлит она, как весенний ручей, стремительно, как полноводная Волга... Единое для всех этих людей чувство подняло их с мест, и так они стояли несколько минут, зачарованные родным голосом Отчизны, которая не покорилась и которой стоять в веках — гордой и непобедимой.

ІІІ

В корреспонденциях из Крушинска, помещенных в «Беларускай газеце», писалось о том, что новая власть несмотря на то, что война затягивается, много внимания уделяет культурному строительству. Большевики, писалось в газете, уничтожили многие здания, которые была украшением города, а немцы их восстановили. Хозяева, а не завоеватели,— утверждала газета. И действительно, разрушенное бомбой здание банка немцы отстроили и разместили в нем гестапо. Жизнь почти каждого крушинца контролировалась людьми, которые здесь осели, а жизнь этих церберов нового порядка тоже подлежала контролю. Одно это название — «гестапо» — вызывало смертельный страх у среднего человека, оно и у подданных Третьей империи рождало мрачные мысли о превратности людских судеб...

Вот именно в эту «святая святых» и был приглашен Рыгор Пилицович Терешко, прибывший утром в свое учреждение. Его предупредили, что «высокая особа», личный представитель Розенберга, выразила желание встретиться с ним. Со смешанным чувством тревоги и гордости поднимался Терешко по широкой лестнице этого наводившего страх здания, стараясь ступать как можно более спокойно, с должной выдержкой. Но маленькая худощавая его фигура выглядела на этих широких лестницах, среди этих огромных толстомясых часовых как бы еще меньше.

С Терешко творилось нечто прелюбопытное: в душе он стремился сохранить хоть внешнюю независимость, голова же, вопреки этому стремлению, вбиралась в плечи, а плечи имели тенденцию сокращать свой размах, будто крылья у мотылька, когда тот замирает, присев отдохнуть. Терешко как раз и силился выровнять линию плеч, но они упорно свертывались, как мотыльковы крылья, и от этого по пиджаку, черному, немного великоватому, все время как бы пробегала конвульсия.

В приемной его встретил «князь» (теперь можно назвать его имя — «князь» Милкин), одетый в некое подобие фрака.

— От нас будут требовать чрезвычайных усилий,— прошептал в Терешково ухо «князь», обдавая его слюной.— Вы, коллега, не возражайте. Я хозяев знаю, служу давно. Одно дело — требовать, другое — выполнять. Еще день, еще месяц, еще год, нам лишь бы прожить, а там они обойдутся и без нас.

— За мной стоит мой народ,— с подчеркнутым пафосом произнес Терешко, чтобы сбить фамильярный тон «князя».— Я должен позаботиться о нем, о его культуре... о его величии...

— Народ? — у Милкина от удивления совсем отвисла толстая нижняя губа, мокрая, жадная на лакомства.— Народ — это я и мои мальчики, о которых я должен заботиться, пока есть силы. Народ! — Он, наверное, зашелся бы от смеха, если бы был в другом месте.— Вы ему нужны, как мертвому припарки.

Перед ними вырос чисто выбритый, надушенный, весь подтянутый Рихтер, блистающий шикарными сапогами и довольным, каким-то глянцевым лицом.

— Прошу...

Они вошли в кабинет «высокой особы». Оберст фон Гельмут, начальник гестапо Фихтенбауер — наиболее влиятельные в городе люди — стояли так, как стоят солдаты по команде «смирно», оба высокие, длинноногие. Их фигуры чем-то походили на сигары. За большим столом (именно он сначала бросался в глаза) на стуле с прямой спинкой сидело что-то до того миниатюрное и с виду симпатичное, что у Терешко даже шевельнулась смешная мысль — «маскарад»! Личный представитель Розенберга, в костюме, который нельзя было назвать ни военным, ни гражданским, без всяких регалий и других явных отличий его воинской принадлежности, был и вправду очень невысок ростом, лицо у него было розовое, с бледно-голубыми глазами, которые, казалось, изливали на того, к кому был обращен взгляд, не меньше, как благоволение. Светловолосый, розовощекий, голубоглазый, он был идеальным образом Валентина, если бы вышел немного ростом.

— Приятно познакомиться,— голосом Валентина встретил он Терешко и Милкина, однако сесть не предложил.— Пригласите и господина Рудольфа.

Терешко покосился на двери. Да, он не ошибся — вслед за Рихтером в комнату вошел «батька Рудольф», которого Рыгор Пилипович видел всего один раз, когда тот начинал свою карьеру. Тогда это был исхудалый человек с голодными, глубоко запавшими глазами, и о себе он тогда сказал коротко. «По профессии — «тихушник», но годы выходят». Его отыскал Сымон, они познакомились где-то в тюрьме или в лагере. В гестапо дали ему директиву — собрать банду и под видом партизанского отряда действовать так, чтобы всячески компрометировать настоящих партизан и срывать их мероприятия. Терешко же дал «свою программу» — выяснить, насколько популярна среди населения (крестьянства) идея «белорусского сепаратизма», пропагандировать ее. Немцы платили «пану Рудольфу», и их директивы он выполнял охотно и достаточно успешно. Что же касается Терешковой «программы», то, обязанный Терешко лишь «протекцией», он просто забыл о ней. Что значит для такого человека благодарность, если есть более сильный магнит — сытая жизнь? Правда, в первое время Рудольф не отказывался от «прокламаций», которые писались в Терешковом «бюро пропаганды», но потом решил, что хватит, «рассчитался», и произведения эти перестали доходить до деревни. Рудольф «совершал рейды» по деревням и селам области, и там, где еще не знали, с кем имеют дело, доверчивые люди попадались ему на крючок. Он выведывал все, что можно было выведать, о бывших активистах, молодчики из его банды вылавливали их и расстреливали. Но на первом месте стояли разбой и насилие. И когда, после очередного налета на деревню, «батьку» окружали хмурые толпы крестьян, он говорил, обращаясь к ним, примерно следующее:

— Вы недовольны тем, что мои хлопцы порезали у вас коров и переспали с вашими дочками? Если мы этого не сделаем, сделают немцы. Да еще не так и не столько. Потерпите! Мы, партизаны, выловим всех евреев и коммунистов, которые попрятались среди вас и из-за которых и пришли на нашу землю немцы, а потом ударим по немцам. А чтобы вы знали, что вас ожидает, когда немцы возьмут верх над коммунистами или наоборот, запомните этих зарезанных коров, расстрелянных людей и изнасилованных женщин...

В сущности, у Терешко не было особой причины выражать недовольство «политикой» «батьки Рудольфа» — составной частью этой «политики» были и Терешковы идеи, только они, эти идеи, были прокорректированы директивами гестапо. Теперь, увидев Рудольфа, Терешко имел возможность отметить, какую пользу принесла «батьке» его деятельность на новом поприще: в кабинет вошел гладкий круглолицый человек с аккуратной седоватой бородкой клином, в добротном кожухе, надетом на армейский китель, в папахе, лихо сдвинутой на левый бок. Держался он с достоинством, в главах уже не было прежнего голодного блеска, он смотрел на «высокую особу», как кот смотрит на хозяйку, когда знает, что после вкусной еды та почешет ему за ухом. «Валентин» спросил у Рихтера, были ли приняты меры для того, чтобы приезд Рудольфа в гестапо не был замечен. Ответ был положительный. Однако Терешко почему-то подумал, что Рудольфа боятся скомпрометировать — не то что его, Терешко...

— Мы довольны вашей работой,— пропел первую фразу своей арии «Валентин»,— но нам бы хотелось больших результатов. Вот видите...— Он опустил глаза, и вслед за ним взгляды всех присутствующих устремились на бумаги, разложенные на столе.— Итоги вашей работы, особенно «партизанского батьки».— Он усмехнулся и, наверное, задрыгал ногами, которые не доставали до пола.— Первые списки людей, которые не хотят работать с нами. Однако этого мало. Партизанское движение в... э-э... в области крепнет и крепнет, мы уже вынуждены посылать итальянцев, чтобы... А наши солдаты используются в специальных отрядах... Мы будем карать и, разумеется, в первую очередь — по этим спискам. Продолжайте свою деятельность, э-э... пан Рудольф. Я заверяю, что господин Розенберг, а через него и наш великий фюрер будут знать о вас...— «Высокая особа» даже сделала попытку приподняться при этих словах...— А вот город?

Он смотрел на «трех мушкетеров» — Гельмута, Фихтенбауера и Рихтера, которые в его глазах воплощали в себе чистоту немецкой нации, а те остолбенели, как на параде. Потом медленно перевел взгляд с немцев на... э-э... белорусов. Белорутения? Что такое белорусы? «Князь» судорожно приподнял руку и закрыл ладонью обвислую губу, точно испугавшись, что она может отвалиться совсем. А Терешко... Справедливости ради надо отметить, что в душе у него шла борьба: молчать или... не молчать? На какое-то время в нем проснулся Гамлет: промолчишь, значит, окончательно попадешь в руки этих чужаков, скажешь — может кончиться худо. И холод страха, возникнув где-то внутри его сухого тела, выплыл на загорбок и растекся по спине и по груди...

— Культура культурой, а сейчас — война. И что такое ваша культура? Букашка. Воробей чирикнет, и букашки нет. Два года мы следили за вашими экспериментами. И что же? Предприятия не работают, на транспорте — аварии, которые стоят нашей армии очень и очень дорого, интеллигенция... Э-э... где ваша интеллигенция? Мы вам оставляем все, что есть, и газеты, и кино, и библиотеки... Но мы хотим, чтобы вы помогали нам заставить город и село служить нам. Вы хотите что-то сказать?

— Я литератор,— хрипло сказал Терешко.

— Тем легче мне с вами разговаривать...— На лице опять появилась ласковая улыбка.— Мы поручаем вам организовать массовый союз... чтобы в него вошла вся молодежь... Мы имеем такую практику. Гестапо — это гестапо, но не всюду гестапо может проникнуть. Я, видите, разговариваю с вами, как немец с немцем. Мы, понятно, можем обойтись и без вас. Но — позже. Теперь же нам нужны силы, чтобы осуществить новое наступление и заставить советские войска капитулировать... В последний раз! Нам надоело чувствовать себя, как в крепости.

Он взял карандаш и нарисовал на бумаге квадрат. После паузы добавил:

— Идею сепаратизма... э-э... оставим для баранов... А меж собой будем одной душой...— В этом месте голос его зазвенел.— Всю молодежь города — в Союз! Союз помощи, Союз дружбы. Тогда никто не вывесит флаг, никто не снимет охрану возле цейхгауза... — Лицо его вдруг начало бледнеть, губы дрогнули, будто воротник сдавил ему горло и стало не хватать воздуха.— Преступники найдены? — Он обращался к полковникам, а те молчали.— Найти. Найти! И колючей проволокой... Все обнести колючей проволокой! Каждое наше учреждение, казарму, дом, склад... все обнести колючей проволокой! — Голос его уже не звенел, а срывался, на фальцет.— Под носом у нас снимают охрану, заходят в цейхгауз и берут все, что им нужно! Взрывчатые материалы, оружие! Как вы на это емотрите? — Теперь он смотрел на Терешко, будто это он был тем неизвестным преступником, который организовал смелую ночную операцию, неопределенные слухи о которой вот уже три дня ходили по городу. Теперь он походил на питона, который нацелился на свою жертву и вот-вот проглотит ее. Страх еще долго не покидал Терешко.

И полчаса спустя, выходя из кабинета, Терешко думал о том, что крепость уже не крепость, если вслед за листовками, флагом на колокольне, взрывом на электростинции, уничтожением состава с комбинатовским оборудованием чья-то смелая рука взяла оружие с немецкого склада. На кого направляется это оружие? Только ли на немцев? А может быть, и на него, Терешко? Он слишком заметная личность...

— Мы им нужны, Рыгор Пилипович,— шептал «князь», брызжа слюной. — Надо делать то, что они требуют.

— Я не могу открыто служить немцам! Я терплю их, потому что люблю батьковщину.

— О-о!.. Ваше высокородие!.. Чугун блестит, пока он новый... Когда же его ставят в печь, он становится черным, черным... Так и с нами. Один раз поставили в печь или двадцать раз — все равно блеску не бывать.

— Мои убеждения...

Он ужо не верил в собственные убеждения, но перед этим эмигрантом-циником хотел держаться с достоинством.

— Этот собачий лай,— сказал «князь» Милкин, наседая на Терешко своей узкой накрахмаленной грудью,— тянется уже десять лет... И протянется еще немного. Значит, надо служить, я хочу вкусно есть. На мой век хватит.

Терешко, которому любые разговоры о смерти были всегда неприятны, резко ответил:

— А на мой век не хватит!

В этот самый момент к ним подошел Рудольф, задержавшийся в кабинете. Весь он дышал здоровьем, уверенностью, лицо его выражало довольство и могло бы показаться даже молодым, если бы не клин поседелой бородки.

— Нам дадут машину, и я поеду с вами, уважаемый Терешко. Сидеть здесь до вечера я не могу... Я же не лакей... а только ночью я выберусь из города. Днем мне не разрешают. Не помешаю?

— Поедем.

Сымона Перегуда, как часто бывало в последнее время, дома не оказалось. Терешко самому пришлось готовить обед. И вот он сидит напротив «батьки Рудольфа», смотрит, как тот со смаком пьет и закусывает, завидует его спокойствию и уверенности.

— Где же ваш «сосунок»? — спрашивает Рудольф, имея в виду Сымопа.— Весна гонит из дома?

— Возможно. Скажите, вы совершенно, совершенно спокойны?

Тень удивления пробегает по лицу бандита.

— В каком смысле? Видите... у меня вся жизнь такая. Не немцы убьют, так партизаны. Хоть я и прожил на свете почти что пять десятков, однако же хочу пожить еще. Я придерживаюсь наиболее выгодного. Тех, кто сегодня сильнее. Я же, дорогой Терешко, профессиональный преступник, как говорят пристойные люди, и вся моя жизнь — сплошной риск. Политика, история — это для меня китайщина. Политика политикой, а я живу и буду жить, потому что благословляю и этот вот стакан, и эти шпроты, и красивую бабу, когда она хоть на час да моя. Я когда-то учился в институте... Я знаю, с чем едят честную жизнь. Мой день, и я справляю праздник.

IV

Они сидели и разговаривали долго — литератор и бандит. Второй поразил первого тем, что догадался о его душевном смятении. Он убеждал Терешко отбросить переживания и согласиться с требованием немцев действовать более активно — «все равно они сломят». Уже давно стемнело, а машина за «батькой» все не приходила. Возможно, еще рано. Немного захмелев, он почувствовал себя здесь как дома и признался, что «боевая жизнь» не всегда ему по душе. Потом в двери постучали. «За мной!» — оживился Рудольф. Но это воротился Сымон. Подойдя к двери, Терешко сказал, чтобы тот не входил к нему в комнату. Рудольф же, наоборот, как только услыхал голос «сосунка», выразил горячее желание выпить с Сымоном. Терешко сказал: может, не стоит, чтобы Сымон с ним виделся. Рудольф поднялся, расправил плечи и громко засмеялся:

— Вор вора не продаст!т— И позвал:— Сымон! Кореш!

Сойдясь, они обнялись и поцеловались. Рудольф даже «пустил слезу», вспомнив давние встречи. Радостью, незнакомой Терешко, светились Сымоновы глаза, и он успокоился.

— Лягавыми стали... Пей, Сымон! Вместе со мной гибнет великая каста! Аристократы!

А Сымон все смеялся, смеялся, как ребенок, которому дают одну за другой красивые игрушки.

— Я пойду пригоню машину,— сказал, наконец, Сымон.— Эх, батька, как бы я хотел вместе с тобой...

— Едем! Будешь у меня комиссаром!

Брови сошлись. Покачал головой.

— Баба?

— Что баба?! Поклялся служить — ему! — Сымон кивнул в сторону Терешко.— Он меня от смерти спас. Он хотя и не верит мне с того времени, как женщина между нами встала, а я служу ему всеми потрохами. Пойду за машиной.

— Иди, иди! Рыгор Пилипович тебя отпустит со мной. Отпустишь ведь, правда?

Через полчаса под окном раздался гудок. Следом за Рудольфом вышел и Терешко. На пороге стояли Сымон и двое незнакомых полицейских.

— Почетная охрана! — пошутил «батька Рудольф», наклоняясь, чтобы влезть в машину.— Ого! Фихтенбауер напрасно беспокоится, мне эти игрушки не нужны, своих хватает! — сказал он, ощупывая автоматы, которыми было забито почти все заднее сиденье.

— Не помешают! — сказал один из полицейоких, тяжело опускаясь рядом с бандитом и закрывая за собой дверцу.

Задним ходом машина выехала на середину улицы.

— Гони к переезду! — сказал другой полицейский, сидевший рядом с шофером.

Рудольф попробовал было освободить ноги, но сделать это было трудно — с одной стороны стояли какие-то ящики и автоматы, с другой восседал рослый полицейский.

— Подвинься немного, сучий сын! — сказал ему Рудольф.— Теснотища же!

— Потерпи! — без всякого почтения в голосе ответил полицейский и даже не пошевелился.

Между тем машина мчалась в зеленоватой ночи все дальше и дальше.

— Поворачивай на Слуцкое шоссе.

— Не волнуйся, пан Рудольф, знаем, где твоя «малина».

— Как ты разговариваешь со мной? — точно дюжий медведь, заворочался пан Рудольф.

Машина прошелестела шинами по мосту.

— Извините, ясновельможный. Я точно выполняю приказ.

— Ну, если так, то другое дело...— уже мягче сказал «батька Рудольф», поднял воротник кожуха и задремал.

Машина резко остановилась, и от этого он проснулся.

— Камера спустила?

— Однако ж...

Полицейские и шофер вылезли, отошли немного и закурили. Они о чем-то спорили меж собой, но делали это, чтобы пассажир не слыхал их. Рудольф тоже вылез из машины.

— Где мы? — спросил он, подходя к курцам.

— Недалеко от Урочища.

Весенний, свежий ветер бил им в лицо, донося запахи пробуждающегося леса.

— Поворот не проехали?

— Об этом как раз и толкуем,— сказал шофер и, бросив недокурок, затопал к машине. Один из полицейских двинулся за ним. Рудольф подумал, что полицейский ни на шаг не отстает от шофера, потому что не доверяет тому. Впервые шевельнулось сомнение. И, будто угадав его мысли, другой полицейский сказал:

— Черт его знает, куда он может завезти. Теперь родному отцу нельзя доверяться. Если Урочище недалеко, то мы дома, там наши.— И он, выставив вверх руку, вдруг выстрелил из ракетницы. Зеленая звезда расцвела на дымной ветке, задержалась в небе, потом затрепетала и осыпалась искрами.— Пусть знают.

— А вдруг партизаны?

— А что они тебе, «партизанскому батьке»? Да тут их и не слышно... Город близко.

— Всюду они есть,— пробормотал Рудольф, будто стыдясь неожиданного проявления слабости.— Почему же не снимают колесо? Эй, ты!.. Что мы стоим среди поля, будто на ведьмин шабаш явились?

— Однако ж,— снова ответил тот, второй полицейский, и эта странная форма ответа теперь разозлила Рудольфа.

— К утру мне надо попасть в Караси, чертовы вы дети! Меня отряд ждет. Надо ехать.

Трое молчали и ничего не делали.

— Вы что — обалдели или вам языки повырывали? Сучьи дети! Какая камера лопнула? — Он присел возле машины, ощупывая колеса. Когда он наклонился, двое полицейских набросились на него, свалили на землю, и не успел он опомниться, как руки его были связаны.

— Что вы, братки?

— Черт тебе брат! — громко сказал тот самый полицейский, что сидел рядом с ним.— Садись в машину! Может, теперь тебе будет легче в ней.

— Лягавые сволочи! — рявкнул «батька Рудольф», силясь освободить руки.— Душегубы! Доберутся до вас мои мальчики!

— Пугай, да не очень! Лезь в машину.

— Не полезу! — Он крикнул так, как, должно быть, кричат в предчувствии неминуемой гибели.

Вплотную к нему подошел полицейский с наставленным пистолетом. А тот, второй, все стоял рядом с шофером.

— Передам поклон и Фихтенбауеру и Гельмуту. Кому еще?

Рудольф сделал шаг по направлению к машине и вдруг, наклонившись, метнулся в сторону и побежал. На что рассчитывал он со связанными руками? На темную ночь? Но ночь была светлая, вся будто пронизанная фосфорическим свечением. Полицейский догнал его и крепко схватил за локоть. Рука у полицейского была сильная, и бандит понял: не вырваться.

— Золото... Сколько хочешь дам золота. Отпусти! Исчезну, провалюсь сквозь землю. Слышишь?

— Золотом за кровь невинных не откупишься, выродок! — сказал полицейский, подталкивая Рудольфа к машине.— В Карасях скольких загубил? Сколько вдов и сирот льют из-за тебя слезы? А твоя шайка, что гадюка без головы, сдохнет.

В это время послышались шаги. В зеленом мраке шли люди, и хрупкий ледок потрескивал у них под ногами. Не доходя немного до машины, они остановились.

— От кого поклон?

— От знакомого Каца! — ответил полицейский..

И люди тотчас же подошли вплотную. Каждый из них здоровался с полицейским за руку.

— Груз прибыл!

— Подарок от товарища Игната!

— Груз с добавкой,— сказал хлопец, показывая на бандита.— Если не знакомы, познакомьтесь! «Партизанский батька Рудольф».

— Вот это ловко! Товарищ Андрей и не знал. Может, по своей воле? Он же не немецкой крови...

— И руки дал связать по своей воле! — пошутил чей-то молодой голос.— Что передать командиру?

Полицейский вынул из-за голенища сложенную вчетверо полоску газеты.

— Вот письмо. Машину разгружать. Я должен отогнать ее в город. Этого — охраняйте, может и удрать, а вот этот... шофер... Парень - рабочий, но еще сам не знает, с кем он. Возвращаться в город ему никак нельзя. Его за «батькой» отправили, а мы воспользовались случаем... Так что петля ждет человека. Возьмите его к себе и проверьте, — Полицейский позвал того, кто возглавлял этот небольшой отряд, и отошел с ним на край дороги.

И пока партизаны выгружали оружие, между ними состоялся такой разговор:

— Выпустите из рук шофера, нам может непоздоровиться.

— Понимаю.

— Оружие есть еще. Пусть Андрей подумает, как переправить.

— Ясно.

— Кстати, товарищу Андрею привет от жены. Просится к нему.

— Больше никто не кланялся?

— Еще одна... В отряде есть такой — Штарк?

Год как погиб. Хороший был товарищ.

— А-а!.. Тогда этот поклон отпадает.

Полицейский, стоявший возле машины, позвал:

— Может, поедем? До утра осталось немного времени.

— Поедем — ответил Дробыш, пожимая руку партийцу. И потом, обращаясь ко всем, добавил: — Подарки с умом используйте, товарищи! Чтоб ни одной пули — за молоком!

— Счастливо доехать!

И когда Дробыш с напарником уже сидели в машине, шофер сказал:

— Там тормоз трохи... так ты осторожней!

— Спасибо.

Отряд растаял в зеленоватой мгле.

А машина снова помчалась по шоссе — в сторону города.

V

Еше вертится колесо истории фашистской Германии, хотя опытное ухо слышит, что кокой-то винтик выпал и оно вот-вот может рассыпаться. Еще миф только рушится, но не развеян полностью. Еще зверствуют завоевагели, снова и снова готовясь нанести удар по Советской Армии. Лихорадочно и напряженно живет тыл вермахта. Уже чувствуется недостаток техники, продовольствия, рабочей силы — и надо было что-то предпринимать. Идет мобилизация: силком гонят белорусских девчат и хлопцев в Германию — работать на войну. Рыдания и стоны сменились озлоблением и ненавистью. Даже те, кто до этого стоял в стороне от событий, попали под это огромное колесо, и оно подминает их. Выход один — ненависть и сопротивление. Тех, кто не хочет ехать и работать на немецких предприятиях, принуждают. Надо убегать и браться за оружие. Часть попадает в «добровольцы» — в полицию и внутренние войска. Гражданин, неужели ты наденешь черный мундир и возьмешь в руки автомат, чтобы стрелять из него по своим братьям и детям? Молодежь загоняют в союз «Крестики» — страшная, дьявольская печать. Несогласен идти в союз — готовься в смертный путь, в Германию. Убегать и браться за оружие!

...В операции, которая так переполошила гестапо и командование, принимал участие и Перегуд. Однажды на рассвете он, Юрка, Дробыш и еще двое подкрались к немецким часовым, убили их, сняли замки с железнодорожного пакгауза и забрали большое количество автоматов, патронов и взрывчатых материалов. Часть трофеев была переправлена в отряд товарища Андрея, часть же спрятали в разных местах, в том числе и на квартире Терешко, без его согласия, разумеется. В той же группе, которая работала среди молодежи, Перегуда не было — Кравченко не хотел, чтобы парень знал о связях с партизанами. На этом участке стояли более опытные и испытанные люди, в том числе тетя Феня и Феофил, отец Юрки и Казика. Пожилые люди, ничем не выделявшиеся среди других обывателей, они приходили на биржу труда, на сборный пункт «добровольцев», не вызывая каких-либо подозрений у «бобиков». Как родители — отец и мать — тепло и ласково разговаривали они с «рекрутами», осторожно выспрашивая о настроении, и если видели, что хлопец или девушка готовы на все, лишь бы избавиться от неволи, направляли его желание по надлежащему пути. На окраине, на берегу реки, стояла старая церковь. Нашли человека, который никогда не верил в бога и тем более попам, однако охотно согласился быть старостой церковного совета от «общины». Энергичный и хозяйственный, он прибрал к рукам «божье хозяйство», и вот эта маленькая церковь и стала вторым, тайным «сборным пунктом». Через него прошли десятки хлопцев и девушек, отсюда, присягнув на верность и получив оружие, они переправлялись в партизанский отряд. В этой работе Кравченко видел больше пользы, чем в террористических актах, особенно, если эти акты носят случайный и индивидуальный характер. С одной из партий в отряд был направлен и Юрка, горячий парень, постоянно пренебрегавший осторожностью. Он с радостью подчинился приказу Кравченко, ибо во сне и наяву грезил подвигами. Дело росло и крепло. Но вместе с расширением деятельности возрастал и риск — во всем надо было проявлять максимальную осмотрительность.

Город перестал быть крепостью. Немцы принимали крутые меры, чтобы подавить народное движение. Расстреливали людей по одному только подозрению, сжигали целые деревни, направляли во все концы карательные отряды. Каждую казарму, каждое свое учреждение, каждый дом, в котором они жили, обносили колючей проволокой, будто это могло послужить преградой для народной ненависти. Фельдкомендатура, орсткомендатура. гестапо, особые отряды СС и, наконец, «нелегальная полиция» — многочисленные союзы добровольцев — вот далеко не полный перечень институтов, с помощью которых захватчики пытались задушить богатыря народной ненависти, а тот все набирал силы, рос и креп.

В разгар весны к Кравченко явился связной и передал просьбу товарища Андрея — проникнуть в «святая святых» сложной жандармской махины — в канцелярию личного представителя Розенберга и установить, по каким каналам попадают туда сведения о людях, сочувствующих партизанам. В последнее время многих из них взяли, особенно пострадали работавшие на железной дороге, и надо было срочно найти того, кто работает на немцев. Одновременно товарищ Андрей сообщал, что против отправки крушинцев в отряд ничего не имеет, но просит помочь оружием. Товарищ Андрей передавал, что надеется на помощь с Большой земли, однако эта помощь может прийти лишь тогда, когда в партизанском краю будет создана «зона недоступноети», куда смогут летать самолеты, не рискуя попасть к немцам.

Встретившись с некоторыми товарищами, взвесив все «за» и «против», Кравченко пришел к выводу, что «специальная канцелярия» пока что за пределами досягаемости, устроить туда своего человека можно только в том случае, если такой найдется среди самих немцев. Но этот план был слишком смел и пока неосуществим. Зато выяснилось, что одним из каналов шпионажа является, безусловно, созданный немцами «союз возрождения родины», и Вера взялась за то, чтобы точно установить структуру союза и его связи с жандармерией. Нина Политыко по-прежнему была в курсе всех административно-военных новостей: Крушинск был одним из узловых пунктов немецких коммуникаций. Труднее было решить вопрос с оружием. Испытанные методы налетов теперь не дали бы желаемых результатов. Усиленный патруль охранял каждый метр на железной дороге, каждый склад, обнесенный к тому же колючей проволокой. Однако оружие, особенно взрывчатые материалы, были нужны. Кравченко и Дробыш обсудили этот вопрос. Мнения высказывались разные, но все они были или мало убедительными, или совсем уж нереальными, почти фантастическими. После удачного налета на пакгауз, в котором принял участие Сымон, Кравченко стал доверять ему, однако в известных пределах, не раскрывая всей широты деятельности организации, особенно связей с партизанами. И когда до города, наконец, докатился слух о том, что «батька Рудольф» окончил свой бесславный путь, Сымон Перегуд решил — это дело рук Дробыша и его «кореша». Сами немцы, как, впрочем, и Кравченко, знали настоящую правду, а именно — что «батька» казнен партизанами, по народному суду, и случилось это как раз в тех самых Карасях, которые были последней резиденцией этого бандита. В гестапо поставили гибель верного слуги в определенную зависимость от его встречи с Терешко, но последний отвел от себя всякие подозрения, доказав, что проводил Рудольфа до машины, которая охранялась полицейскими, что машина была из гаража господина фон Гельмута и что все это вместе взятое даже не вызвало у него ни малейшего подозрения. Машину нашли недалеко от города, искали трупы шофера и двух полицейских, но не нашли. Значит, партизаны добираются до самого города, имеют в нем своих сторонников, значит, можно считать точно установленным, что случаи в самом городе — не просто диверсии, совершаемые небольшой группой людей на свой страх и риск, а хорошо организованной группой, действующей одним фронтом с партизанами. Терешко поверили (или сделали вид, что поверили), однако теперь за ним стали следить специальные агенты. Агентами в гестапо работали люди, не имеющие опыта в этом деле, и скоро Терешко уже почувствовал на себе их пристальные взгляды. С другой стороны, в нем крепло подозрение насчет Сымона, который теперь редко бывал дома, весь как-то переменился, стал более сдержанным, замкнутым. Прекратились даже разговоры, которые раньше раздражали Терешко, но которым теперь он был бы рад. Перегуд перестал откровенничать с ним. Зато Вера, казалось, делала все, чтобы Терешко жилось спокойнее и лучше. Она по-прежнему относилась к нему внимательно, у нее Терешко имел возможность «отдохнуть душой». Она приняла самое горячее участие в организации театра, и «князь» Милкин расхваливал ее на все лады. «Салон» гремел, количество посетителей росло, в числе ее знакомых было уже немало немецких и итальянских офицеров. Постепенно Вера стала вникать и в Терешковы дела. Она принимала близко к сердцу его служебные неудачи, а однажды высказала мысль, что надо «не только организовать культурную интеллигенцию», но и «создать ее». По ее словам, надо создавать свою организацию, в которой будет воспитываться молодежь. Вера попала в точку — ее мысль совпадала с тем, что требовали от Терешко «шефы». Однако работа по созданию «Союза» уже велась Терешко и его помощниками, специальные, отпечатанные типографским способом, анкеты с крестом предлагались на подпись и на бирже труда, и в учреждениях, и на сборном пункте, где собирались «добровольцы». Анкет с подписями набралось не так уж много, и дело было не только в этом, дело было в том, чтобы выделить из числа подписавшихся тех, кто поставил свою подпись добровольно, а кто — под угрозой. Списки людей, вступивших в «Крестики» добровольно, передавались в гестапо, и из них создавалась «вторая фаланга», которую немцы использовали в полицейских целях. Этим «полезным» делом Терешко снова завоевал благосклонность шефов. Предложение Веры он воспринял как признание своих заслуг. Она «горела желанием» действовать, и Терешко открыл ей, что создаваемая организация — только ширма для деятельности тех, кого отбирают во «вторую фалангу».

— Да, Вера Васильевна, им приходится пока что служить немцам, но ничего не поделаешь, временно надо терпеть. Однако вам я признаюсь; прежде, чем передать этих особ в руки немцев, я сам их инструктирую и добиваюсь того, что они служат и моим интересам. Однако мне трудно, Вера Васильевна, я один... Сымону я не могу открыться, с ним творится что-то неладное с того самого момента, как появились вы... а каждый второй из моего аппарата «бюро» — немецкий информатор, приставленный ко мне... Вот я — в ваших руках, как говорится... Признайтесь, Сымон говорил вам о своих чувствах?

— Я что-то не понимаю вас, Рыгор Пилипович... проще.

Терешко смотрел на нее, на красивые темно-каштановые волосы, на привлекательные черты лица, пытался уловить в слишком внимательных глазах ее хоть тень смущения или растерянности.

— Вы отняли у меня Сымона...

— Я?!

Удивление Веры было настолько искренне-простодушным, что не вызвало сомнений. И, теряя над собой контроль, движимый лишь неодолимой потребностью высказаться — эта потребность была сильнее логики и здравого смысла,— Терешко рассказал ей о давнишнем разговоре с Сымоном. Однако Вера и тут ничем не выдала своего волнения.

— Я тогда решил: хлопец влюбился в вас, увидел необыкновенное... Он — из породы людей, которых обычно называют романтиками... И признаюсь — я прекратил беседы... дал ему волю...

Вера опустила глаза. Длинные ее ресницы на минуту замерли: она вся застыла, окаменела, точно ждала от него еще большего признания.

— В минуты сомнений я даже готов был поверить его словам, что вы пришли ко мне не как товарищ и доброжелатель, а как агент... Однако ваше прошлое, связь с евреем — это был аргумент, который я мог бы повернуть против вас... Теперь я понимаю — хлопец влюбился в вас... А вы? Мне нужно знать...

— Чтобы получить еще один аргумент против меня?

Терешко поднялся с места. Он заметно волновался.

— Вы знаете, Вера Васильевна, что потерять Сымона для меня было бы тяжело... Он — моя опора. С другой стороны, потерять вас мне также...

Вера вдруг приблизилась к нему и, смеясь, дотронулась рукой до его лба.

— Атмосфера, в которой вы живете, трудная... и все эти мысли — от нее, от этой атмосферы... Перегуд влюбился, только не в меня... Я не могу сказать вам, насколько это серьезно, но знаю это точно. Вам известно мое прошлое, известно, кто мой муж... Я знаю многое про вас... Нет, лучше нам идти рука об руку...

— Я хотел бы бо́льшего,— прошептал Терешко.

Вера отступила на шаг. Терешко заметил — у нее дрожат пальцы.

— Это будет, Рыгор Пилипович, если я почувствую, что мой муж... что я равнодушна к нему... От вас зависит помочь мне забыть его...

Она быстро вышла из комнаты и остановилась на кухне. Теперь она волновалась. Не слишком ли далеко зашла? Не он, а она вызвала такое признание... Поговорить с Сымоном, предупредить, сделать так, чтобы у Терешко развеялись всякие подозрения,— думает Вера. Немного успокоившись, она снова возвращается в комнату и говорит, не глядя на Терешко:

— Ваше участие в моей судьбе, Рыгор Пилипович, ваша благосклонность и доброта обязывают меня ко многому... Приказывайте, я ваша рабыня... Только не требуйте чтобы я лгала... рана еще слишком свежа...

Терешко берет ее руку и целует.

А Перегуду некогда было «разводить нюни», и он, под Верину диктовку, повторил, что встретил девушку, совсем молоденькую, и занялся «ее воспитанием». Он не скрывает от «патрона», что появление Веры поразило его, однако она так поставила себя в отношениях с ним, что стало ясно — она, скорее всего, просто не уважает его. Он не дурак и видит, что она здоровается с ним, говорит — точно делает одолжение. Вере нужен не такой, как Перегуд, и у него нет желания тратить даром силы, тем более, что Терешко сам «подбивает клинья». Терешко даже слегка покраснел при этих словах, если можно назвать краснотою бледные пятна, появившиеся на его желтых скулах. Перегуд же доказывал: пусть Терешко знает, что все то, что он когда-то говорил про Веру, было вызвано мимолетной дурью. Теперь эта дурь прошла — помогла встреча с девушкой. Она — «ребенок совсем, но не вечно же пользоваться подержанным добром»... Теперь Сымон снова заправлял «хозяйством», снова выполнял поручения Терешко, но с наступлением вечера исчезал — и это было естественно: весна, любовь...

Но все это была ложь, «святая ложь», сказала бы Вера. Перегуд был занят другим — партизанам нужны были орудие и взрывчатые материалы.

VI

Каждый вечер итальянец-офицер, Верин сосед, облачившись в широкий шелковый халат, залезал с ногами на диван, стоявший перед столиком инкрустированного красного дерева. Энрико приносил и клал на стол по приказу своего шефа папки с фотографическими снимками и зажженный кальян, вывезенный итальянцем когда-то из Африки. Из Африки были вывезены и черные крупинки, в которых концентрировалась великая сила — мысль делать материальной, желание — осуществленным. В зажженный кальян Энрико опускал эти черные крупинки, офицер тянул через тонкий чубук горьковатый дымок, и этот дымок начинал действовать на его мозг сильнее опиума или гашиша. После этого офицер тонкими, совсем не мужскими пальцами развязывал папки с фотографиями и рассматривал их, кладя рядом. Гримаса удовольствия, появлявшаяся на его лице, уже не сходила до утра. На снимках были виселицы с женскими телами, отрубленные головы, обезображенные трупы... Абиссиния, Сомали, Албания, Польша, Украина и Белоруссия — вот те «географические понятия», где собиралась эта жуткая коллекция. Гримаса удовольствия превращала лицо итальянца в маску буддийского божка. Он рассматривал снимки, и все эти трупы оживали, наполняя собою комнату, и он, итальянский аристократ, был владельцем этого необычного сераля... Пальцы, наконец, слабели, снимок падал из рук, и офицер замирал — до утра. Тогда Энрико, взяв кальян, отправлялся на кухню к другу и сообщал, что «лейтенант накурился». Это означало — денщики свободны и могут смело оставить шефа в запертой квартире и погулять, заняться своими делами. Первым уходил повар, нагрузившись сверточками с едой и лакомствами. Он шел к своей «синьорите»,— такую «коллекцию» этот толстый, немолодой уже итальянец ечитал приятной, а патрона осуждал — «больной». Энрико же еще чистил мундир своего офицера, наполняя площадку бесконечным свистом или пением. За мундиром следовали сапоги, Энрико чистил их до того старательно, что в глянцевой поверхности голенищ начинало отражаться его лицо.

За этим занятием застал ого однажды Сымон и с присущей людям его характера быстротой решил, что Энрико может помочь. Помощь нужна была в том, чтобы получить свободный пропуск на территорию военных складов, на железную дорогу, на вокзал, одним словом, в те места, которые в последнее время находились под усиленной охраной. К железнодорожным пакгаузам запрещено было приближаться под страхом смерти всем гражданским, полицейским и даже итальянцам-солдатам. Только немцы и только итальянские офицеры имели право пройти мимо них, и то не задерживаясь. Сымон скоро сошелся с разговорчивым итальянцем; сидя на ступеньках, они распили не одну бутылку шнапса. Окончательно покорили итальянца мастерские рассказы Перегуда о «русских женщинах», и скоро Энрико привел Сымона в комнату, где с лицом буддийского божка спал офицер. Сымон знал теперь про него все и искренне разделял восхищение Энрико тем, какой это «хороший хозяин, хотя и больной, бедняга». Прошло еще какое-то время, и Сымон уже помогал денщику чистить мундир и сапоги, и делал это так ловко, что заслужил похвалу. А еще через неделю Сымон и Энрико, в мундирах офицера-нтальянца, фланировали по вечерним улицам города. Энрико был на вершине счастья, когда солдаты-немцы отдавали им честь при встрече. При такой ситуации нетрудно было оставлять Энрико в «кафе», в том самом «теплом гнезде». Стоило было Перегуду сказать «хозяйке», что Терешко поручает ей этого «офицерика», как Энрико попадал «под кудри» какой-нибудь кельнерши и весело проводил время, пока не возвращался Перегуд.

Сымон же тем временем внимательно присматривался к обстановке, в какой ему предстояло вести бой. Мундир итальянского офицера давал ему возможность бывать на железной дороге, возле военных складов, в здании товарной станции. Эта разведка убедила его в том, что ударом в лоб ничего не сделаешь. Охрану несли только немцы, и даже на железной дороге все гражданские были заменены солдатами зондеркоманд. Тогда он предложил Кравченко трудный, однако и наименее рискованный план — сделать подкоп. Технику этого дела Сымон знал: будучи в лагере, он дважды участвовал в подкопе, чтобы убежать, и дважды срывалось. Но виновата была в срыве не «техника», а люди. Теперь оставалось выбрать пункт, откуда этот подкоп вести. Железная дорога проходила через городскую окраину, вдоль нее тянулась улица, одна сторона которой застроена небольшими домишками, наполовину сожженными, другая — складами, двери которых выходили на железнодорожное полотно. Какой-то из этих домишек и должен стать исходным пунктом. Перегуд остановил выбор на том, что находился метрах в ста — ста двадцати от ближайшего склада. Теперь надо было поселить здесь кого-нибудь из своих. Выбор пал на Дробыша. Его «черная форма» меньше всего вызывала подозрение. Хозяйкой домишка была женщина лет сорока — сорока двух, занимавшаяся мелкой торговлей на рынке. Договорились с нею довольно быстро — Дробыш пообещал приносить ей «барахло». На Дробышево место, к Феофилу, переселился Игнат. В последнее время на ноге у него открылась рана, нужно было подлечиться, а это отрывало тетю Феню от важных дел. Тетя Феня никак не могла с этим смириться, клялась, что «среди мужиков» командир будет чувствовать себя хуже, но Кравченко настоял на своем. Феофил большую часть дня проводил в хате, и Кравченко удобно было иметь такого человека возле себя.

Между тем Казик, Перегуд, Дробыш и еще один, рекомендованный Дробышем, парень взялись за «шахту». День и ночь, сменяясь, вели они подкоп, относя землю сначала в маленький садик возле хаты, а оттуда, как только опускались сумерки,— в стоявшие неподалеку кирпичные развалины. Медленно, но все же день ото дня увеличивался узкий проход. Он пересек уже двор и повернул как раз к тому месту, где через улицу проходил бетонный мостик водоотвода. Именно этот вариант выбрал Перегуд, когда прикинул, что бетонная труба водоотвода намного сокращает путь. Правда, в случае дождя вода могла залить всю «шахту» и погреб, откуда они начали подкоп. Однако «шахтеры» надеялись на то, что погода будет благоприятствовать им. Замедлило темп работы другое — за мостом начался трудный грунт, одни камни, да и выносить «отработанную породу» стало дальше. К четверке «шахтеров» пришлось добавить еще четырех человек. Все это усложнило дело — руководить четырьмя значительно легче, чем восьмеркой; больше народу — труднее сохранить все в тайне. Чаще других напоминал об этом Перегуд, который и слушать не хотел о том, что операций может провалиться. Наконец, и хозяйку все труднее и труднее стало выпроваживать из хаты. И тогда Перегуд сделал то, чего, наверное, не сделал бы ни один из «шахтеров»: он открыл хозяйке все карты. Та чуть не упала в обморок. Но Перегуд не пожалел красок, чтобы нарисовать выгоду их мероприятия — склад набит заграничными товарами, помолчи — в золоте будешь ходить. И женщина опять стала находить себе дела на рынке, лишь бы только не сидеть дома, и ждала «счастья».

И неделю, и две, и три копали и копали узкий канал под улицей хлопцы — восьмерка отважных «шахтеров» — до изнеможения, до отчаяния. Их подбадривал веселым словом Дробыш — и они снова упорно двигались к цели!

И тут случилось то, что могло случиться каждую минуту, но во что все-таки не верилось. Однажды, когда тетя Феня воротилась домой и только-только собралась перекусить, в комнату ввалились немцы и арестовали ее. Она — спокойная — стояла, прислонившись к стене, смотрела, как враги перебрасывают с места на место вещи, передвигают мебель, срывают со стен фотографии, рвут половицы, — смотрела и думала: какое счастье, что командир вовремя перебрался к Феофилу. Ничего не нашли, но все же приказали собираться. Вышли. Ей разрешили запереть дверь на замок, будто в этом была нужда.

— А может, вы дозволите передать ключ соседке, паночек?

Белый платок соседки мелькал за изгородью. Немец подвел тетю Феню к изгороди. Протягивая в щель между досками ключ, она сказала:

— Передай куму Феофилу, пусть посмотрит.

Потом влезла в кузов машины, следом забрались и расселись на бортах немцы. «Какое счастье, что командир перебрался!.. Хоть бы у них там все было спокойно»,— билась мысль, не вырываясь наружу. Только после того как грузовик резко остановился перед зданием гестапо, тетя Феня сама себя спросила: кто засыпал? И ответа не нашла, как ни старалась.

Соседка сразу же побежала к Феофилу. Сидя за тонкой перегородкой, Кравченко слышал ее взволнованный рассказ о случившемся. Феофил молчал. Дождавшись, когда женщина выйдет, немедленно прошел к Игнату.

— Что думаешь, командир?

— Думаю о том, что тете Фене будет очень трудно.

— Я не об этом...

Старик, видно, хотел что-то сказать, но — или не был уверен в своей правоте, или боялся, что его неправильно поймут. Он стоял вполоборота к Кравченко, комкая рукой покрашенную в красный цвет марлю, которой были завешены двери.

— Я догадываюсь, кто мог донести на тетю Феню. Мы встретили на бирже двух пареньков... Я сказал ей — не подходи, но она перебросилась с ними двумя-тремя словами, они вышли на крыльцо, и она с ними. Потом они втроем сидели и разговаривали. Мне она потом сказала — хорошие ребята, хотя немного испорченные семьей. Но они ненавидят немцев... Аккурат они и засыпали, больше некому.

— Неприятные?

— Вот не знаю, как сказать, но думаю так... Какие-то они... фальшивые... бакены на лице, а сами лица — как после попойки. Что-то слишком быстро они согласились со старухой, ухватились за нее, как раки клешнями... Было бы интересно проверить, не придут ли они на квартиру к куме.

— Договорись с этой, что принесла ключ, я посижу у нее в садике, послежу через изгородь... На солнце ногу погрею.

— Лучше бы Казика...

Кравченко взял костыли.

— Нет, Казика не следует отвлекать всякими мелочами. Пусть идет к Дробышу, там поможет.

— Боюсь, как бы и они не засыпались.

Кравченко встал с кровати, на которой он сидел, оперся на костыли.

— Трусливых зайцев только и ловят... Ты, отец, лучше передай, что в тетиной хате карантин...

Огородами они прошли в небольшой садик. Феофил отправился в хату — поговорить с хозяйкой. Оттуда он принес постилку и подушку в красный горошек.

— Так я могу и заснуть...

— Думаю, сюда не придут. Иначе не стали бы забирать ее... — Феофил достал из кармана кисет и высыпал весь табак на уголок разостланной на траве постилки.— Может, и курить нечего...

— Спасибо, отец.

Старик наклонился, чтобы подлезть под жердку. За изгородью остановился. Из-под бровей глянул на Кравченко.

— Еще вот что скажу... только ты не подумай чего... Не приходи к нам домой, заночуй здесь. Хозяйка — вдова, дочка у нее маленькая, здесь тебе будет хорошо. За мной тоже могут прийти.

— Неужели ты...

Кравченко посмотрел старику в глаза, и тот не отвел взгляда.

— За куму я спокоен... Однако мы с нею часто ходили вместе... Если следили — могут и меня взять. Мы — как-нибудь, а ты — командир... Нас не будет, будут новые, и для этих новых опытный командир — находка...

И Феофил пошел в сторону дома. Шел он медленно, опустив голову, как человек, занятый сложными, неразрешимыми проблемами. Вернулся на свой огород, приблизился к калитке и увидел: на крыльце стоит немец с автоматом. Немец смотрел на ворота, на улицу. Бежать еще не поздно — немец его не заметил... Феофил прошел в садик соседа и через него вышел на улицу. Она лежала перед ним, вся залитая солнцем. И — ни души. «К кому зайти, кого попросить, чтобы предупредили сына, товарищей»,— думал Феофил. Вдруг он заметил: в тенечке лежит хлопчик, Юрка.

— Юрка! — окликнул его Феофил.

Хлопчик вскочил, подбежал к нему.

— За мною пришли фрицы, понимаешь? Я пойду в хату, они меня заберут, конечно. А ты беги по соседям и кричи: Феофила арестовали!.. Пусть знают.

— Да зачем же идти, деда? Ты беги!

Черные угольки глаз — напряженно-недоуменные.

— Нет, сынок, так надо.

И он медленно направился к своей хате. И был ужо возле ворот, когда услыхал, как Юрка тоненьким голоском кричал: «Тетка! Тетечка! За Феофилом фрицы приехали!» И дальше, дальше — «Фрицы приехали!» С облегчением додумалось: теперь знают, значит — предупредят. И вошел во двор.

VII

Вера пишет декорации. Через стеклянный потолок льется свет, в комнате, над которой яркое голубое небо, светло и радостно. Немного поодаль от нее стоит обер-лейтенант, покачиваясь на каблуках блестящих сапог. Он тщательно выбрит, надушен, предупредительно внимателен.

— Не кажется ли вам, что светлый тон этих полотен при электричестве будет казаться холодным?

— Нет,— отвечает Вера,— светлый тон дает ощущение простора. Я так и думаю: много света, солнца, прозрачный воздух, бесконечность... На таком фоне и должно проходить действие пьесы...

— В драме — любовь...

— Сначала радость, песня, торжество, гимн, любви.

— Извините, как раз потому я и думаю, что ваши декорации не отвечают теме...

— Почему?

Она даже перестала писать. В сером халатике, с кистью в руках, с шапкой каштановых волос...

— Любовь... Здесь не должно быть много света и простора... Один на один... Маленькая комната, уютная, она — хозяйка. Мужчина приходит к ней, как господин к невольнице. Невольниц не содержат там, где много света... Красивые невольницы — аксессуар интимного, замкнутого уголка, золоченой скорлупки.

— В пьесе героиня — не невольница. И не аксессуар.

— Женщина... Каждая женщина — невольница.

Вера смотрит на это лицо, выбритое до блеска, на легкую улыбку на тонких губах большого рта.

— Я очень ценю вашу компетентность в искусстве, однако не разделяю ваших взглядов,— говорит она и чувствует — скажи он еще слово, и она не сдержится.

Но вот послышались шажки «князя». Хорошо, что он пришел.

— Вера Васильевна! Успеете?

— Если только не придется переделывать... Господин Рихтер...

Обер-лейтенант дотрагивается пальцами до фуражки.

— О, фрау... Я высказал только свое мнение...

Рихтер и Милкин выходят. Вера некоторое время стоит в задумчивости, потом ступает на белые полотнища, набирает кистью зеленой краски и начинает ею закрашивать блестящий белый фон. На пороге Рихтер и Милкин останавливаются. Откуда-то снизу, из ресторана, доносится музыка.

— Вас учили, долго учили,— сухо говорит Рихтер.— А что вышло? Вместо того чтобы проследить за этой старухой, ваш агент побежал к Гельмуту и раззвонил, раззвонил... Вы же знаете, что Гельмут и Фихтенбауер...— он сводит руки — палец к пальцу.— В следующий раз — только ко мне!

— И неужели...

Рихтер криво усмехается.

— Неужели, неужели! Гельмут решил опередить Фихтенбауера и арестовал ее... Фихтенбауер решил не отстать и арестовал какого-то старика... Этот ваш агент, второй, утверждает, что женщина часто приходила вместе с «кумом».

Милкин смотрел Рихтеру в глаза. Нижняя губа его отвисла.

— Хорошо, что в городе находится третье лицо, заинтересованное не в состязании шефов, а только в величии Германии. Он поручил мне обоих арестованных. Я из них выбью. Но на будущее учтите.

«Князь» снова оживился — гроза прошла.

— Проинструктирую, проинструктирую... Только, признаться, тяжело... мне тяжело с этим Терешко...

— Подождите. Пока что так надо. Придет время, мы и его прижмем...

Рихтер переступил порог.

— Господин обер-лейтенант, сочту за счастье, если ваша особа будет присутствовать на премьере... И если бы...

— Хорошо. Подумаем.

Блестящий, подтянутый, обходительный, обер-лейтенант проходит вестибюлем театра, минуя двери, ведущие в ресторан. Машина везет его в гестапо. Солдаты при виде его замирают. Рихтер проходит мимо них, как мимо статуй. И вот он в своем кабинете. На столе — папка. Рихтер раскрывает ее. Ничего, одни корочки. Длинным пальцем он барабанит по корочкам и садится на край стола. Еще минута — и он нажимает на кнопку звонка.

— Из камеры номер сто девяносто три.

Он по-прежнему сидит на столе и, не глядя на двери, барабанит по папке.

— Имя и фамилия? Чем занимаешься, где живешь, кто твоя семья?

Молчание.

— Где твои сыновья? Как фамилия человека, который жил у тебя на квартире?

Молчание.

Но Рихтер тоже упрям: от того, раскроет или не раскроет он подпольную организацию, зависит его карьера. Он станет «шефом», и кто-нибудь уступит, должен будет уступить ему место.

— Сколько человек ты завербовала в свою организацию? Кто руководит ею? Кто руководит тобой?

Молчание!

Обер-лейтенант соскакивает со стола и в упор смотрит на женщину. Лицо у нее синее, это «ради знакомства» ее избили надзиратели. Глаза опухли. Но и сквозь узкие щелки видно — они спокойны.

— Кто тебя бил?

Она молчит, и в этом молчании обер-лейтенант усматривает оскорбление своей особы.

— Твой «кум» — здесь... Под полом мы нашли радиоприемник. Одного этого достаточно, чтобы расстрелять и «кума», и тебя,— он же твой приятель. Но я обещаю тебе... У меня в Германии тоже есть мать...

— Жаль, что она не задушила тебя, когда родила...

Шея и щеки медленно, но густо окрашиваются в лиловый тон. Кроме этого — никаких перемен, ни тени волнения. Он закуривает сигарету.

— Мы выловим вашу банду, несмотря на твое упрямство. Выбирай — или с нами, или смерть. Ты надеешься дождаться сыновей... Это зависит от тебя...

— Сыновья плюнут мне в глаза, если узнают, что я предала своих. Послушайте, господин офицер, не тратьте времени даром, я ничего вам не скажу. Кроме одного: ненавижу вас люто.

— Скажешь!

Обер-лейтенант Рихтер стоит, покачиваясь на каблуках, как только что стоял в театре. Два пожилых немца, засучив рукава, «помогают допросу». Женщина сидит перед низким столом, палачи немцы прибивают ее руки к крышке... Молчит. Один держит голову руками, другой льет женщине в рот какую-то жидкость, мутно-желтую, с противным запахом. Выльет кружки три, ожидает. Ни слова. Ее швыряют на каменный пол, вытаскивают из печки огненные полосы... Обер-лейтенант достает из кармана надушенный носовой платок. Надзиратели срывают с головы косынку и начинают вырывать волосы.

Тишина.

— Повторите все снова! — приказывает обер-лейтенант.

Снова гвозди, снова раскаленное железо, снова однообразное бульканье жидкости... И — тишина, будто хирург занят сложной операцией, а больной — под сильным наркозом...

— В камеру!

Обер-лейтенант хлопает дверью. Поднимаясь по крутой лестнице, он обтирает платком лицо. Пот выступил на лбу, на носу, На скулах. «Правильно! — думает он.— Таких надо уничтожать. Но неужели они сильнее нас?..»

Снова звонок. Снова стучат подкованные сапоги солдат. Двери закрыты, и перед обер-лейтенантом — невысокого роста пожилой человек, брови с сединой и из-под них — глаза, не испуганные глаза, а полные ожидания и даже интереса.

— Радиоприемник... признаться, паночку, смастерил его мой сын... Я в этих штуках мало что понимаю.

— Тде твой сын?

— Его напрасно искать. Он месяц как исчез... не знаю, где он.

— Лжешь! Он в банде?

Обер-лейтенант быстрым шагом выходит из-за стола, останавливается перед стариком и бьет его наотмашь.

— Не смотри так, собака!

Рихтер понимает — из них ничего не выбьешь. Приходит мысль, интересная мысль. Он поднимает голову, как зверь, который прислушивается к подозрительным звукам. Вдруг он смеется — так смеются люди с хорошим желудком.

— Машину!

Через несколько минут Рихтер входит в «салон». Он — деликатно-вежлив, подтянут, корректен. Он улыбается хозяйке, Вере. А в глазах у той — чуть заметное недоумение.

— Прошу вас поехать со мной к Терешко. Нужна его помощь.

— А я причем?

— Без вас мне трудно будет переубедить его.

— Вы можете приказать...

— Что вы, что вы!.. Мы сотрудничаем...

И вот они у Терешко.

— Мы напали на след подпольной огранизации. Не скрою: след не очень четкий, но я не теряю надежды. С вашими земляками не всегда договоришься. Я прошу вас поехать в тюрьму и поговорить с арестованными. Может они послушаются вас.

— Я не пастор...

— О пасторе рано вспоминать. Мне надо, чтобы они жили. Не забывайте: мои враги — ваши враги.

— Рыгор Пилипович, почему бы вам не поехать?

Вера смотрит на Терешко. В ее взгляде — просьба.

«И она с ним? Я заделался полицейским...» Глубокие морщины перерезают сухие щеки. Что они смотрят на него, оба? Этот немец и она... Вера... И некуда деться от этих взглядов.

— Хорошо. Поеду...

Рихтер что-то пишет на листке из записной книжки.

— Моя машина у подъезда. Я целиком доверяю вам. Возьмите провожатого, если хотите, из русских, полицейского. Пусть он переоденется. Вы понимаете, о чем надо говорить... Разрешите вас проводить, фрау Корзун.

— Жаль, что мне нельзя ехать с вами...

Терешко глянул на «фрау Веру». Удивительные у нее глаза — как у того ангорского кролика, которого он не добил.

Темными улицами мчит авто. «Скоро они заставят меня расстреливать или вешать»,— приходит в голову Терешко мрачная мысль. В дежурной его просят подождать: полицейские все в наряде. «Может, пан обойдется без провожатого?» — бумажка, написанная Рихтером, даже полицейского делает вежливым. Идти в тюрьму... к ним... без охраны? А что, если... Терешко судорожно поводит плечами. Он садится на табурет и глядит куда-то в пол, грязный пол дежурного помещения. Обер-ефрейтор почтительно стоит возле столика. На столике — лампа. Она ничем не заслонена, и ветер, врываясь в окно, клонит треугольник пламени в сторону. О чем можно спросить у этого человека с таким низким лбом?

— А если срочное дело?..

— Мы поднимем тех, что живут в казарме. Можно...

— Нет, я подожду, если вы уверены, что кто-нибудь придет...

— Обязательно. Откровенно сказать — один отпросился по личному делу... Я хоть и начальник, но, когда живешь с людьми...

«Все они теперь говорят «откровенно»,— думает Терешко.— А я как? И что такое откровенность? Рихтер тоже разговаривает со мной откровенно... Он просит... и эта учтивая улыбка на тонких губах... Ну, как откажешь ему?» Неприятно было, что мысли приобрели иронический оттенок.

— Имею честь следовать за вами!

Какой сильный, молодой парень... Сытные харчи полицейской службы... Ветерок, что клонит пламя свечки... Терешко трогается с места. Молодой полицейский идет за ним — шаги, будто петарда, рвут воздух. «Лакомый кусок взял верх над убеждениями, над идеями... И вот они служат немцам... И я, и этот полицейский с лицом любознательного рабочего... служим...» Машина останавливается. Часовой кричит. Как пронзительно звучит этот крик в тишине! По узким коридорам они идут за немцем. Повороты, повороты. Яркие пятна света на черных стенах... А над головой — мрак, мрак. Он будто шумит, этот мрак.

Камера номер сто девяносто три.

Терешко наклоняется к круглой дырке в дверях. За нею — полумрак. Что таит он в себе? Страх, такой силы страх прежде неведом был Терешко. Ноги будто приросли к полу, мелко-мелко дрожит тело. Последний проблеск ясной мысли: «Зачем пошел сюда?» И кто-то чужой, будто бы стоящий рядом, ответил вопросом: «А если бы не пошел?»

— Разрешите,— говорит глухо немец и гремит ключом.— Фонарик есть?

— Есть,— говорит полицейский, доставая электрический фонарик из кармана.— Сколько их там?

— Одна. Женщина.

Дверь со скрипом открывается. Гремит железо о железо.

— Идите вы... Предупредите...

Полицейский привычным шагом входит в камеру. В кругу света он видит арестованную. Наклоняется над ворохом лохмотьев.

— К вам пришли... Слушай, ты! — Это громко. А совсем "над ухом: — Тетя Феня... Это я... Мы сделаем все, чтобы вырвать вас...

Теперь входит и Терешко.

— Она спит?

— Поднимись, старуха...

В ярком свете фоиарика — окровавленное лицо. Только глаза... Одни глаза живут на этой месиве загустевшей крови... О чем можно говорить с человеком, у которого такие глаза?..

И Терешко молчит.

— Я хочу, чтобы мои сыновья, чтобы мои товарищи не беспокоились обо мне, не подставляли свои головы из-за меня... Пусть бьют поганых извергов, пусть берегут свои силы для великой битвы с врагом... Я хочу, чтоб меня услышали...

— Что она говорит? — вырывается у Терешко шепот.

Полицейский отвечает:

— Больше, чем надо, пытали... бредит старуха...

Терешко бежит к двери и натыкается на немца.

— Я здесь ничего не могу поделать,— говорит он непослушными дубами.— Выведите нас отсюда.

— А камера двести семнадцать?

— Днем, днем!.. В другой раз...

Наконец они опять на крыльце.

— Интересно? — вдруг спрашивает полицейский.— Доставить пана к обер-лейтенанту Рихтеру! — бросает шоферу.— Желаю удачи!

«Сучий сын!» — вот крикнуть бы ему, однако н на это не хватает смелости.— «Рихтер! Лгать, буду лгать... скажу, что отказалась разговаривать со мной... Какие у нее глаза! А бред? Неужели бред может иметь такой ясный смысл?»

VIII

Первую добычу — четыре килограмма тола — вынесли из подпола ночью. Над черной ямой тут же, на кухне, присели отдохнуть. Перепачканные землею, потные и усталые, они сидели и смотрели один на другого полными счастья глазами.

— До утра еще три часа. По часу на рейс,— рассчитывал Сымон,— двенадцать ящиков. И хватит. Как полезем за последними, потянем проволоку. Потом — торк и бывайте здоровы!

Свет гасят. Двое «шахтеров» ныряют в зев подпола. Казик и Сымон ждут столько, сколько надо, чтобы они преодолели весь «штрек». Молчат. Вдруг открывается дверь, и со свечой в руках появляется хоаяйка. Свечку она несет на уровне головы, другой рукой придерживает платок на груди.

— Мануфактура?

Отвечает Перегуд. Казик не видит его лица, но по интонации голоса догадывается — теперь лицо у товарища! «дикое».

— Повидло, дорогая! Повидло, от которого фрицы полетят в воздух.

Женщина вскрикивает. Сымон, будто кот, бросается на нее и зажимает ей рот рукой.

— Молчи, подлюга!

Свеча падает из рук женщины. А сама она медленно-медленно оседает, будто тело вдруг лишилось позвоночника и утратило устойчивость.

— Полежит, очухается,— говорит Сымон, связывая женщине руки.— Так будет спокойнее.

Они ныряют в яму.

Потом слышится голос кукушки.

Еще раз.

Казик выбегает на крыльцо. Отвечает: «ку-ку». От забора отделяются фигуры.

— Подводы на улице. На каждой по два гроба. Десять всего,— говорит Дробыш.

— А у нас двенадцать.

— Ну, что ж... Попробуем двух «покойников» вывезти без гробов.

Вполне возможно, что хозяйка все эти странные разговоры и запомнила бы, возможно, запомнила бы она и то, как в самые настоящие гробы клали длинные ящики, вынутые из подпола, возможно, она бы сохранила в памяти и короткий разговор квартиранта с товарищем:

— Тетя Феня?

— Запретила нам рисковать из-за нее.

— И ты согласился?

— Не забывай обстоятельств, при которых я разговаривал с нею!..

Все это, возможно, способна была бы пересказать хозяйка, если бы не раздался взрыв невиданной силы, раздробивший на мелкие части ночь, тишину, наполнивший голову женщины гулом, и он, этот гул, все перепутал — и слышанное, и виденное... Одно она способна была сказать, когда ее, подталкивая автоматами, заставили стоять перед офицером, а именно — что ее обманул полицай... Облик его она обрисовала довольно полно, так как пригляделась к нему еще до этого страшного взрыва...

Теперь штаб отважных не имел постоянного места. Пересиливая боль, скрывая ее от товарищей, Кравченко кочевал из одной хаты в другую. Дробышу пришлось снять полицейскую форму и перейти на нелегальное положение. Товарища его, который тоже служил в полиции, арестовали, потому что приметы совпали почти полностью. Может, все бы обошлось, но немцы устроили налет на церковь, схватили «старосту», а когда при обыске нашли в притворе автоматы, то вдобавок схватили и попа. Рисковать было нельзя. «Хозяйка» могла узнать Дробыша или Перегуда. Да и товарищ Дробыша, должно быть, не выдержал... Надо было бы переправиться хлопцам к партизанам. Однако...

Товарищ Андрей предложил организовать крупную диверсию и, если удастся, уничтожить командование, особенно «высокую особу». Партизаны, со своей стороны, устроят крупные диверсии на железной дороге. Посеять переполох в стане врага, отвлечь внимание немцев от налетов на деревни, взять город в железный обруч... Сил для этого достаточно. А когда сила мстителей станет очевидной в глазах народа,— многие присоединятся к ним, партизанам и подпольщикам. Бить врага и днем, и ночью. Чтобы знал он, что за смерть одного советского человека заплатит смертью десятерых...

— Все ясно,— ответил Дробыш, когда командир объяснил задачу.— Без нас всего этого не сделать... Новых людей пока втянешь в дело, а мы знаем все ходы и выходы. Одним словом, товарищ Игнат, мы остаемся.

— А ты, Сымон?

Брови Перегуда сошлись на переносье, а в глазах блеснули веселые огоньки.

— Я в опасности — как рыба в воде. Теперь, когда наши «мертвецы» из гробов должны вырваться, я не могу бросить дело... Остановиться на полдороге...

Игнат сказал:

— Там, куда я вас направлю, тоже много славных дел и отважных людей. Ясно, что собака взяла ваш след.

Перегуд засмеялся. Не преувеличивает ли командир? И какая разница, если уж суждена смерть от вражеской пули, где помереть — в лесу или здесь, в городе? Не командир ли говорил ему, что если погибать, так смертью героя.

— Я прошу оставить меня в городе. «Гробы» я доставлю, прикажите только куда. Не забывайте, я под охраной Терешко. А Василю и вправду надо быть осторожней.

— Значит, товарищи, твордо?

— До конца.

Игнат пожимает им руки. Хлопцы выходят на крыльцо. Только-только взошло солнце. Тишина — будто нет за этим забором ни улицы, ии города, ни немцев...

— А все же, Игнат, не попытаться ли нам освободить старуху?

— Ее слова — правильные слова.

— А Феофил? Казик даже похудел за последние дни. Отец...

— Мы должны выбирать — или тратить силы на это, иди на то, чтобы выполнить приказ. И смотри у меня... самочинно не предпринимай ничего. И так за нами охотятся. Старики наши, уверен, перед смертью за это не попрекнут нас...

Перегуд закурил. Тонкая струйка дыма тянулась от папиросы вверх, а там, высоко-высоко, мелкие белые тучки кое-где плыли по голубому простору, и казались они как бы продолжением этого дыма. Парень невольно повел взглядом за дымком, и в глазах его вдруг погас блеск, осталась только глубина того же голубого неба.

— Ясная голова у Игната,— сказал Перегуд,— чтобы дождаться ему счастья... Пока буду жить, буду помнить его... с благодарностью, что наставил на путь истинный...

Выполняя Игнатовы поручения, Сымон действительно не прятался и скоро пришел к убеждению, что немцы и их агенты не следят за ним. Застав Терешко в состоянии тяжелой депрессии, он незаметно для того повыпытал о его «народной миссии» в тюрьме, а немного спустя, когда встретился с некоторыми знакомыми из «Крестиков», разузнал и фамилии тех «хлопчиков», которые засыпали стариков. Однажды вечером он сказал Нине, что просит разрешения прикончить подлюг. Он все обмозговал, и дело это будет «чистое». Нина категорически запретила ему действовать на свой страх и риск и пообещала согласовать с Кравченко. После провала «церковного старосты» и ареста стариков тому трудно было найти «квартиру». Нина «нанесла визит» Ивану Ивановичу и осторожно оказала, что бывший его клиент снова болеет — открылась рана. Профессор слушал и улыбался.

— Из меня, из медика, вы сделали заговорщика! Не забывайте — я консультант военного госпиталя...

— Мы только квиты,— с легкой усмешкой в голосе заметила Нина Политыко. — Мы же прятали Каца по вашей просьбе, профессор...

— Как я по вашей — эту библейскую красавицу. Хорошо, что мне доверяют... а что будет, если дознаются, что моя пациентка — еврейка?

— Что будет вам, не знаю, а что ей — нетрудно предположить...

Так они разговаривали, пока профессор не рассердился и не крикнул своей недавней ассистентке:

— Прекратим парламентские дебаты! Приводите этого Кравченко! Туда! — И он ткнул пальцем вверх.

Так Игнат снова попал к Ивану Ивановичу. Связь держали с ним только через Нину. И, когда она пришла к нему, Кравченко дал разрешение. На чердаке профессорского дома он обдумывал план удара по врагу. Отсюда он руководил его осуществлением.

IX

— Раз, два, три! Раз, два, три!

По большой сцене — три шага влево, три шага назад, три шага вправо — движутся шеренги юнцов. Тапер десятый раз повторяет однообразную мелодию. «Известная балерина» сидит на перевернутой табуретке и кутает свой напудренный нос в чернобурую лису. Она ждет своей очереди репетировать. Музыканты уже собрались: примадонна — не статисты, она репетирует только под оркестр. Рядом с дирижером, лысоватым человеком, у которого дрожат руки (от страха перод «патроном»), стоит «князь» Милкин - его толстая нижняя губа отвисает от удовольствия.

— Раз, два, три! Раз, два, три! — отсчитывает он такт.— Теперь — хорошо. Теперь — как на параде. На премьере будет все командование. Надо, чтобы все было, как в лучших парижских варьете...

За спиной Милкина неслышно ходят рабочие сцены, они приносят декорации. Наконец приходит Вера. Она садится в пустом зале и смотрит на сцену. Вот театр, думает она, и в нем готовится странное представление. Для того ли строился он? И такого ли зрителя имели в виду строители — она и Наум? Кретины и звери в человеческом обличье.

— Барсука и Трусевича! — выкрикивают из-за дверей.

«Князь» оглядывается на голос и даже не замечает Веру,— настолько он недоволен этим приказом. Тапер перестает играть. Статисты замирают. Двое из них выходят к рампе.

— Ну что ж, идите, служба есть служба... Надеюсь, что обер-лейтенант задержит вас ненадолго.

Двое пробегают мимо Веры. Походя взглядами знатоков оглядывают ее фигуру — снизу вверх. Молодые люди, совсем юнцы, а какие у них лица — воплощение цинизма!.. Трусевич... Вспомнилось кургузое пальто и большие уши... такие, как у этого. Сын? Брат?

— Я больше не могу ждать,— стонет балерина.

— Сейчас, сейчас! — брызжет на нее слюной «князь»,— Дальше! Прошу дальше! Надеюсь, что больше никого... Станьте плотней! Раз, два, три...

Вера выходит. Здесь нечего делать. На широких, залитых солнцем ступенях она на минуту останавливается. Перед нею — цветущие липы... И вдруг ей кажется, что громада построенного по ее проекту здания как бы держит ее, не пускает, невидимые нити протянуты между этим зданием и ею, и она не может вот так просто уйти отсюда. Вера проходит в глубь сада и опускается на лавочку. Еще раз оглядывает свое создание... Запах липового цвета, тонкий, едва уловимый, наполняет воздух.

— Вера Васильевна...

Перегуд опускается рядом.

— Дайте ключ... до вечера я должен побыть у вас... Возможно, меня видели с ними... Я завел голубочков на рынок... там, в еврейских трущобах... Ну, в бывшем гетто... Одного прикончил ножом, а второго пришлось руками... — Он подносит свои руки к глазам, разглядывает их с некоторым сожалением.— Товарищ Игнат сказал сделать надпись. Я написал: «Смерть тем, кто служит немцам!..» Так ничего?

Он с минуту молчит. Вера берет его руки и пожимает их.

— Пойдем, Сымон...

Она поднимается, но он остается сидеть. Красивые брови его недвижимы. И глаза потуплены.

— Однако тог, что ножом... мне как-то и жаль... Он сын инженера... Знаете, его отец повесился месяца два тому назад... А, черт!.. На всякий случай надо переждать у вас... Мы решили сделать еще несколько таких «подарков» немцам.

— Пойдем, Сымон...

Он наконец встает. Идут молча. Тихо. Только где-то немец распевает: «Сегодня Германия наша, завтра — весь мир!..»

— Как хорошо цветет липа... Двадцать шесть лет прожил, а не замечал... Это... товарищи мне открыли глаза на красоту! И ничего... я выполню приговор и над этой... Нельзя, чтобы красоту жизни точили зловонные черви!

А Вера думала: еще бы раз взглянуть на театр...

Тем временем в подвале гестапо запуганный человек в исполосованной полицейской форме измученным голосом рассказывал все, что ему было известно про «полицейского» Дробыша, про Игната, фамилии которого не знал, про семью Феофила, про то, что с ним держит связь некая высокая красивая женщина... Он не так много знал, этот отвратительный, безвольный тип, однако и то, что он говорил, было очень важно... В тишине хлипкий голос звучал как капли воды, что падают, падают на каменный пол.

— Ну, как? — с нескрываемым удовольствием спрашивает Рихтер у оберста Фихтенбауера.— Я вам говорил, шеф, что надо постепенно, не спеша, помаленьку... А потом — когда станет все известно, ударить в лоб. Надо дать этой женщине талон... немного материала... мануфактуры, как она говорит. А этого выпустить. Сейчас же. Немедленно. Теперь он наш.

При других обстоятельствах обер-лейтенант не позволил бы себе такого фамильярного тона по отношению к оберсту. Но теперь, когда «высокая особа» на его стороне... Оберст молчит. Так молча они поднимаются по ступеням — оба высокие, длинноногие,— а навстречу им движется третий гигант — оберст фон Гельмут. В руке он держит бумагу, он машет ею перед глазами этих двух и ничего, ничего не может выговорить от бешенства. Рихтер берет бумагу. Читает:

— «Смерть тем, кто служит немцам!» Что это?

И тем не менее Рихтер потребовал: освободить полицейского, приказать, чтобы за ним следили, чтобы каждый его шаг, каждая его встреча фиксировались...

Вечером хлопца выпускают из страшной камеры.

Он опять под звездным небом. Опять легкие жадно дышат вольным воздухом, что пахнет липовым цветом. Горит после побоев тело... Но что из того? Заживет! Могло быть и так, что он не почувствовал бы этой сладкой боли. Сладкая боль! Она только сильнее убеждает, что он жив, что он свободен...

А какой ценой куплено право жить?

И какой она будет — эта жизнь?

Хлопец шагает ночью по пустым улицам, ощупывая в кармане пропуск... Тишина нарушается лишь криками часовых. Куда идти? В казарму? Нет, нет! К хозяйке. Там он разузнает про Дробыша... Дробыш ему нужен!.. Зачем? Чтобы рассчитаться за право жить?

Он толкает ногой дверь. На столе лампа. На кровати — хозяйка.

— Добрый вечер, хозяйка! А где Василь?

Молчание.

— Уснула, а двери забыла запереть... Тебя напугали мои дружки? А меня ты напрасно приплела к этой истории, хозяйка. Я же и сам не знал, что Василь здесь мудрит. Помнишь, я приходил к тебе лишь один раз, когда он нанимал квартиру.

Молчание.

— Да проснись ты! Дай мне воды, чтобы обмыть хоть лицо....они бьют по лицу... сволочи... Я — живой, тетка, и на том спасибо. Слышишь?

Молчание. .

— Слушай, ты...

И вдруг он замечает, что женщина мертвая... На груди листок бумаги: «Смерть тем, кто служит немцам!»

Парень бежит из хаты. Ему кажется, что звездное небо, потеряв извечную свою устойчивость, срывается и падает вниз, все ближе и ближе, звезды превращаются в огненные шары, скоро они ударятся о землю, и земля, города на ней, села, леса, люди и звери, и он сам, живой, вольный, жадный до счастья, будут уничтожены этим столкновением миров...

Глухая боль, которую парень чувствовал с того времени, как его ударили сапогом в низ живота, теперь обостряется и мешает бежать. Но еще шаг, еще,.. Он должен отыскать в этом настороженно-притихшем городе Дробыша, чтобы сказать ему... Рот наполняется кровью — теплой, соленой... Парень сплевывает ее раз, другой — тщетно... И тают силы... Еще шаг, два, три шага...

Х

Театр сверкает огнями, В глубоком подвале, где помещается котельное хозяйство, четко работает маленькое, но сильное динамо, Вестибюль, фойе, превращенное в ресторан, все комнаты и залы театра залиты праздничным светом. Белые манишки и черные фраки распорядителей, пышные прически и яркие платья кельнерш, звон шпор, хоти и нестройный, но мелодичный, и всегда волнующий диссонанс настраиваемых инструментов... Последние приготовления, последние приказы, сладкое волнение... «Князь» за кулисами стоит возле щита электрических сигналов — один из этих сигналов идет в самый дальний угол театра, под землю, в подвал, где установлено маленькое, но мощное динамо. «Князь» нажимает на кнопку — и там, в котельном помещении, над рубильниками нажигается сигнальная лампа. Немалую работу проделал умелый электротехник вместо со своими товарищами, чтобы осветить театр и, главное, обеспечить сцену таким количеством света, которое позволило бы осуществить все задуманные эффекты.

Шесть рубильников — шесть световых лучей... В городе нет света, после восьми часов только патрули нарушают тишину пустынных улиц, а здесь — празднично, здесь светло, и в этом есть свой смысл: в то время как город придавлен, сжат цепями темени и неволи, здесь, в этом ярко освещенном театре веселятся и торжествуют победители...

Уже заполняется публикой серебристо-белый овальный зал театра. Гражданских почти нет — их можно пересчитать по пальцам. «Князь» заранее согласовал список тех из «местных деятелей», кому выпала честь присутствовать па премьере. Спектакль, как говорится, «неофициальный» — на нем присутствуют оба оберста со своим штатом, а немного позже... это тайна... должна прибыть «высокая особа», карающий меч Третьей империи в Крушинске, и вместо с «особой» — обер-лейтенант Рихтер, который надеется одним махом преодолеть две ступеньки: гауптман, майор и — оберст.

...Убедившись, что сигнализация работает безотказно, «князь» обошел комнаты артистов и подбодрил своих «мальчиков», намекнув, что после премьеры офицерский ресторан — в их распоряжении. Теперь «князь» прислонился к занавесу и через маленькую щель смотрит в зал. Было условлено заранее: появление оберстов в ложе — сигнал к началу... Блеск зала наполняет все его существо радостью. Великая идея — театр! В нем раскрывается народная душа... Милкин констатирует: как в лучших европейских театрах, женщины в зале красивы и хорошо одеты. А мужчины... Ну, что ж... какие театры Европы не переполнены теперь немецкими и итальянскими офицерами?

В котельной, где установлено динамо, происходит следующее:

— Сверим часы,— говорит электрику Дробыш, одетый, как и «княжеские мальчики», в белый гарнитур с атласными лацканами.

— Вез восемнадцати восемь,— смотрит на ручные часы электрик.

— Хорошо. Напротив входа доска в заборе только на верхнем гвозде. Пойдешь прямо по аллее до Артистического переулка, там я жду с машиной. Ну как, рассчитываешь на успех?

— Безусловно!

По многочисленным лестницам театра бегает кельнерша, маленькая стройная Нина, забегает в гардеробную, к рабочим сцены, к бутафорам, и всем с приятной усмешкой шепчет:

— Проверьте часы! На моих без пятнадцати восемь. В восемь сорок я жду вас на левой веранде с сюрпризом от «князя». Незаметно! И без опоздания.

Рыгор Пилипович Терешко одевается перед зеркалом. Он очень не любит этой непременной условности — крахмальной сорочки и фрака. К его небольшому росту не слишком-то и идет эта хвостатая одежда. А тут еще запонка не слушается пальцев, а стрелка на часах уже приближается к восьми.

Вдруг слышится стук и легкие, торопливые шаги — это идет Сымон. В зеркале Терешко видит его возбужденное и от этого немного жесткое лицо. Удивительное лицо!.. Когда Сымон возбужден, он много теряет в своей привлекательности.

— Вот, от Веры Васильевны... Ксива, по-нашему.

— Прочитай.

Улыбка — как искра.

— «Рыгор Пилипович! Присоединяюсь к Сымоновой просьбе. Его протеже решила появиться в свете. Лучше, если эта девчонка придет в театр вместе со мной. Но об этом мы подумали поздно. Помочь можете только вы. Разрешите Сымону воспользоваться вашей машиной, он заедет за своей Люульеттой, а по пути захватит и меня. От вас до театра три минуты... Значит, я нас жду в театре в двадцать пять?»

Наконец запонка застегнута.

— Об этом можно было бы подумать загодя, — говорит Рыгор Пилипович, но довольно мягко: «ксива» — какое смешное слово! — это «ксива» сглаживает неприятное чувство. Он надеется — сегодня он отважится сказать Вере, что их дружба должна завершиться логическим концом. Все будет этому благоприятствовать: и театр, и вино, и удивительное представление, которое поставил «князь». Одна любовь правит миром! — девиз спектакля.

— Хорошо,— улыбается себе в зеркало Рыгор Пилипович. — Можешь брать машину...

Сымон кладет записку на стол, на минуту задерживается возле стола, и вот он уже возле дверей. Счастливый Сымон, в его возрасте любовь — крылатая радость, а вот ему, Терешко, труднее... Труднее сохранить достоинство и не показать перед женщиной своего трагического одиночества, не вызвать жалости...

— Патрон...

Пора уже перестать Сымону звать его так...

— Чего тебе?

Терешко видит Сымона в зеркале. Что с ним?

— Вы спасли меня от смерти... Благодаря встрече с вами жизнь моя с кривых тропинок вышла на славную дорогу... Нет, я не то говорю... Я был жуликом, а теперь чувствую себя человеком... поверьте...

— И не понимаю, о чем ты, Сымон...

Волнение искажает лицо Сымона. Будто спрятанная где-то внутри боль вдруг вырвалась наружу, и парень не в силах совладать с нею. За такой гримасой должен последовать крик.

— Возможно, товарищи осудят меня за мой характер, за слабость... Но я не могу. Я знаю, что вы изменили своему народу, что вас надо уничтожить вместе с фрицами... Знаю, знаю, и... Но вы... протянули мне руку... может, ради своей корысти, однако...

— Сымон!

— Слушайте и молчите! Я даю вам возможность остаться в живых! Не выходите из квартиры раньше, чем через сорок минут. Слышите? И — прощайте! Мы больше не увидимся. Если вы белорус — перед многострадальным белорусским народом вы должны оправдаться! Как на суде. — И хлопнул дверью.

— Сымон! Сымон!

Рокот мотора. Тишина. Часы отсчитывают минуты. Терешко подходит к столу. Берет Верину записку. Строчки мечутся перед глазами. Боже мой! Это совсем не та записка. Галлюцинация?

— «Павел Степанович Назарчук просил вас через меня, чтобы вы сходили в бывший музей и забрали спрятанные там под полом какие-то исторические документы. Я присмотрелась к вам и решила, что эту просьбу Назарчука не передам. Вы не можете выполнить ее, а продать меня немцам — можете. В этом я убедилась. Когда вы кончите читать эту записку, у вас еще хватит времени для того, чтобы почувствовать и понять, в какую грязную яму измены и предательства вы попали. Через минуту, возможно, кончится ваша жизнь. Имейте в виду, таково желание отважных патриотов. Смерть тем, кто служит немцам! Вера Корзун».

Холод разливается по всему телу... Мысли, перегоняя одна другую, бегут и бегут — быстрее, чем бьется сердце. Разве может человеческий мозг выдержать такое напряжение?.. Бежать... Кричать.. Предупредить! Они... Кто они? Его товарищи — Вера, Сымон — задумали что-то ужасное... К Рихтеру! Он представил вежливую улыбку на тонких губах и вопрос: «Ваша любовница и ваш воспитанник?» Терешко рвет крахмальный воротничок — душно, нечем дышать. Какое у Сымона было лицо — без обычной игры глаз и бровей, без улыбки, без привычной гаммы усмешек. Суровое, мужественное, открытое лицо, на котором и презрение к нему, и душевная боль. Неужели и в эту комнату, где окна завешены темными шторами, ворвалась жизнь? Ворвалась и сказала, ткнув пальцем Терешко в грудь:

— Изменник!

Терешко бросается к двери, пробегает комнату Сымона, коридор, и вдруг мощный взрыв нарушает вечернюю тишину...

...Из цветка лотоса появилась балерина с земным шаром в руках. Она играет им, как мячом, а десятки юношей норовят схватить его... Красивое, чарующее зрелище! Но вот появляется Сильный. Он знает — счастье не в том, что будешь владеть землей, счастье в том, что будешь владеть Женщиной на этой зеленой планете. Вот он выходит. По мере того как Сильный приближается к Женщине, ширится свет — еще, еще... И вдруг один, второй, третий взрыв сотрясают стены театра, и серебристые колонны, разваливаясь, падают на зрителей...

XI

В восемь часов сорок одну минуту к машинам, которые выстроились перед театром, подъехала еще одна и из нее вышли трое: две дамы и молодой человек. Машина двинулась дальше. Трое очень спешили, потому что спектакль уже начался. Военные шоферы, которые привезли своих шефов и теперь стояли, позевывая и посвистывая, рады были любому случаю развлечься. Они не преминули поиздеваться над тем, что одна дама оступилась и у нее что-то стало с каблуком — то ли он отлетел совсем, то ли треснул. Трое остановились на полпути к театральному подъезду. И в эту минуту на них чуть не наехала такая же сверкающая краской машина, из которой легко шагнул прямо на ступеньку обер-лейтенант Рихтер. Вслед за Рихтером вышел маленький человек, сделал шаг, но, заметив женщину, наклонившуюся, чтобы поправить каблук, остановился. Рихтер пристукнул сапогами.

— У фрау авария?

Вера подняла лицо и на вопрос обер-лейтенанта ответила вопросом:

— Господин Рихтер! Вы не в театре? Проходите, проходите, господа, мы опоздали.

Маленький человек тоже взял под козырек.

— Жаль, что я не сапожник, фрау! — И военные, смеясь, направились дальше.

Как раз в эту самую минуту раздался взрыв и белый купол театра полетел вниз, взрыв повторился, взрывной волной Веру отбросило на булыжную мостовую, однако она заметила, что военные еще не успели войти и поворачивают назад.

И в эту самую минуту Верин спутник вырвался вперед, навстречу офицерам, и между ним и немцами взорвалась граната... Воспользовавшись паникой, женщины бросились в сад, теперь совершенно темный. Пробегая аллеей, они остановились как рая в том место, где, к саду выходит Артистический переулок. За стеной, у театра, над которым поднялся столб пламени, слышались крики, стрельба, автомобильные гудки. Наперерез женщинам вышел человек, остановил их.

— Машина за деревьями. Где Перегуд?

— Потом... Остальные?

— Ждем вас...

Вера и Мирра бросились в машину. Дробыш сел за руль. Нина и электрик были уже здесь.

— Что случилось?

Вера коротко передала все, что произошло за последние восемь минут. Как было условлено, они задержались на улице, чтобы все видели, что они все же приехали в театр. Но тут выяснилось, что Рихтер и «шеф» тоже опоздали. Конечно, не без умысла опоздали. Взрыв произошел в назначенное время, но офицеры еще не вошли в вестибюль. Тогда к ним подошел Перегуд и бросил им под ноги гранату.

— Молодчина!

Машина остановилась возле дома Ивана Ивановича.

— Молодчина! — повторил Дробыш, когда Вера пересказала этот случай Кравченко.

Они стояли в слабо освещенной столовой, и среди них был и хозяин — Иван Иванович Кунцевич. Кравченко сидел за столом. С минуту молчали.

— Вот что... Вези, Вася, Ивана Ивановича к театру. Медик должен быть там... хотя бы для формальности. Потом — сюда.

Иван Иванович сунул Нине ключ и пошел следом за Дробышем.

Электрик прижимал к щеке платок, из-под которого струйкой текла кровь. Нина ойкнула и повела его в соседнюю комнату — наложить повязку.

— Игнат,— сказала Вера, когда они остались вдвоем,— наш товарищ погиб... Может ли смерть служить оправданием?

— Не понимаю вас. Смерть — это смерть. Лучше, когда человек умирает героом.

— Перегуд поступил по-своему. Он убедил Терешко не идти в театр, и ту записку, которую ему должна была передать при входе Нина, оставил на столе у Терешко... Один из наших врагов жив... По вине Перегуда.

Кравченко слабо усмехнулся и внимательно посмотрел на нее. От того, что свеча, стоявшая на табуретке, светила слабо, Вера не видела выражения его лица. Но она почувствовала — серьезность и грусть были написаны на этом лице.

— Сымон сам придумал эту «романтику» с запиской, он ее и отбросил... Подумайте только, за два-три месяца нашей дружбы с ним произошли такие перемены! Главное, человек почувствовал, что он гражданин, сын своего народа. А жалость к Терешко — атавизм. Не так все просто, дорогая Вера Васильевна...

Он вдруг поднялся.

— Выйдем в сад... Возьмите шинель... Вы в таком легком платье. Нина, погасите свечку, мы пойдем в сад. Думаю, что Василь скоро вернется, и мы узнаем, какие потери понес враг.

Над ними было звездное небо.

— Сымон погиб как настоящий герой. Без этих двух наша операция была бы выполнена только наполовину. Запомним его таким, Вера, с горящими глазами и гранатой в руке... Теперь я должен вам сказать: через час мы с вами расстаемся. Вас всех ждет товарищ Андрей, Нинин муж...

— А вы?

Кравченко ответил не сразу.

— То, что я хочу вам сказать, мною взвешено и продумано. Возможно, это покажется вам немного элементарным, но пусть так... Здесь я еще способен принести пользу нашему делу.

— Без людей...

— Что вы! Люди есть... Со мною остаются Казик, Иван Иванович... много людей! А сколько молодежи?! Вот ими я и обязан руководить. Не возражайте. Терешко, думаете, может донести на меня? Он же не знает о моем существовании, он мне не страшен. Ясно, что вам оставаться здесь нельзя. Я думаю, Терешко вряд ли теперь представляет собой опасность. Он хоть и жив, но морально уничтожен. Я не знаю, что сказал ему Сымон, однако представляю этот разговор. Так что — все, Вера.

Вера чувствовала: то, о чем они говорят, имеет хотя и важное, но далеко не главное значение. Сказана лишь частичка из того, что надо сказать. Она нашла его руку и крепко пожала. Он ответил ей таким же крепким рукопожатием.

— Мне трудно будет без вас...

— Скажите, Игнат, у нас ость семья?

Он промолчал.

— Была... Жену и сына убили немцы. В Новосибирске жила мать... Она ужо старая и, думаю, уже не дождется меня...

— Жестокая правда!

— И все же она лучше, чем святая ложь. В жизни бывает так — скажешь тяжелую правду, жаль человека, но потом, как минет первая боль, становится легче. И тому, кто выслушал, и тому, кто сказал... Один грех на моей душе...

За забором, на улице, пронеслась машина; возле калитки мотор заглох.

— Какой грех, Игнат? Говорите.

Но Кравченко встал, собираясь идти.

— Вы уверены, что это нужно?

— Уверена.

Он задержался на крыльце. В столовой снова зажгли свечку.

Их ждали.

— Вы, Вера, вы все, мои друзья, стали родными для меня... Мало работали вместе, но расстаюсь с вами, как с бойцами батальона, которым командовал... Кто знает, доведется ли слова встретиться. Будем верить, что встретимся. Кончится война — ваша Беларусь станет свободной, значит, и моя Сибирь — вольной... Вера, извините, я — солдат. Я больше не могу молчать... Скажите, у вас есть надежда?

— Даже две, Игнат. Одна — на скорую победу. Другая — на встречу с мужем.

— ...Ваш муж погиб смертью героя. Не я должен был сказать вам об этом, но я не могу больше таить...

Молчание.

Он тяжело ступает на крыльцо, костыли его гремят. В столовой — Нина, электрик, Дробыш.

— Присмотрите, Нина, за Верой.

— Может, я...

Игнат и Дробыш встречаются взглядами. Во взгляде Игната — приказ, во взгляде Дробыша — согласие.

— Не надо, все, уже все...— говорит Вера, входя в комнату.

— Убитых, считают, человек пятьсот, в том числе офицеров человек сто. Есть тяжелораненые. Улица забита немцами. Ходят слухи, будто среди итальянских солдат что-то вроде бунта. Требуют, чтобы их отправили на родину. Какой будет приказ, товарищ командир?

— В машииу и — прочь из города. Прорваться! Чья машина? Терешко? Значит, с пропуском? Тем лучше. Ну, товарищи, прощайте!

— Прощайте, товарищ Игнат!

— До встречи!

Каждый подошел к нему и пожал руку: Нина, электрик, Дробыш, Вера и Мирра. Вышли. А он стоял, опираясь на костыли, глядя вслед товарищам. Стоял один, а кругом кипела жизнь, и стрелка истории продолжала двигаться вперед и вперед, отсчитывая минуты трудной годины...

В ту же ночь, морально раздавленный всем пережитым, Терешко крадучись пробирался в свою квартиру. Ревели в темноте сирены санитарных автомашин, перекликались патрули, ветер разносил по улицам запах дыма. Небо набивалось багрянцем — то были отсветы пожаров, затмивших собою утреннюю зарю. Наконец Терешко улучил минуту и перебежал через улицу, и тут он увидел в выбитом окне своей квартиры силуэт немца с автоматом. Прижимаясь к стене, Терешко обогнул дом и очутился на другой улице. «Где я?» — спросил себя, шагая дальше. Он шел и шел, усталость валила его с ног. Чтобы не упасть, он держался за забор. Так он дошел до открытых ворот, зашел в незнакомый двор. Остановился.

Внутри у него что-то словно оборвалось и, казалось, эхом отозвалось в тишине...

XII

Быстро светало, поднималось солнце, и навстречу ему на предельной скорости мчалась машина. За рулем сидел Дробыш, рядом, кутаясь в наброшенную на плечи шинель — Вера. Молчали. Подавшись немного вперед, электрик силился разглядеть цифры на спидометре. Он, как и Дробыш, чувствовал, что скорость неуклонно снижается. Вот замелькали подступавшие почти вплотную к дороге перелески, более густые, чем там, возле города, где немцы их вырубили. Вот показался переезд, который надо проскочить во что бы то ни стало. Но все равно — им еще ехать да ехать. Перейти на малую скорость? Какой смысл?.. Дробыш круто поворачивает машину, и она, немного пробежав, глохнет.

— У кого нет оружия? У вас, Мирра, и у вас, Вера? Анатоль, в случае чего — прикроешь Мирру. Вера Васильевна...

Вера выходит из машины. Бледная, с большими усталыми глазами. Она в элегантном шелковом платье, на плечи наброшена шинель. Достает из кармана браунинг, разглядывает его.

— Не беспокойтесь, Перегуд научил меня обращаться с этой игрушкой.

Дробыш объясняет: им надо перейти через железную дорогу, которая, скорее всего, охраняется немцами. Лучше разделиться на две группы, а потом, ориентируясь на дорогу, сойтись в лесу.

— Пошли...

Вера и Дробыш подаются вправо, трое — один без оружия — влево. Идут молодым березняком, который особенно густо разросся на вырубках. Птицы пробуждаются и приветствуют радостными песнями приход утра. Идут молча. На душе у каждого тяжело, тревожно, а вокруг, кажется — во всем мире, чарующая гармония: чуть слышно шелестят глянцевые листья берез, поют птицы, ветер доносит неясные, но такие же, как и птичьи пересвисты, приятные звуки. И эти звуки, и шелест листьев, и посвисты лесных птиц сливаются в неповторимую симфонию счастья и покоя...

Наконец березняк кончается, Дробыш и Вера осторожно выходят на поле и видят перед собой железнодорожную насыпь. Перебежать или переползти — и там они в безопасности. Они ползут. Вот Дробыш выползает на насыпь. Вера ждет его сигнала. И вдруг она видит — Дробыш поднимается с земли и ступает на железнодорожное полотно.

— Сюда! Смело! — кричит рн громко.

Вера подходит. Дробыш показывает пистолетом в ту сторону, где должен быть переезд. Груды земли, взорванные рельсы, торчмя вздыбленные шпалы и — трупы, трупы. Немецкие трупы.

— Здесь были наши! Совсем недавно...

Они спускаются с насыпи и идут в лес. Дробыш замечает, что Вере тяжело идти на высоких каблуках, в длинной шинели. Он протягивает ей руку, и она принимает его помощь. Так они ждут еще некоторое время, выходят на дорогу. Поваленная ольха преграждает им путь.

— Подождем наших! Вы устали...

— Ничего.

Оии садятся и молчат. Сколько минут они ждут, неизвестно. Солнце пробивается сквозь листья, и трава в старых колеях сверкает, как зеленый бархат. Дробыш больше не в силах молчать.

— Игнат беспокоится о нас,— говорит он.— А мне очень хочется вернуться в Крушинск с победой и пожать руку Игнату.

Вера молчит. И вдруг в привычную лесную музыку врываются голоса, ветви деревьев раздвигаются, и бородатые люди окружают их. Вера поражена и не знает, что подумать. Но тут к ней бросается Мирра и радостно обнимает ее.

— Вот они! Вот они! — говорит она, целуя Веру.

Мужчины пожимают им руки, расспрашивают, сами рассказывают о недавнем сражении: здесь, на переезде, уничтожен патруль, на восток от города партизаны начисто разбили итальянский отряд, железная дорога взорвана на всех направлениях.

За разговорами Вера не заметила, как вышли они на широкую поляну, миновали выгон и очутились на деревенской улице. На всем — и на толпе хлопцев и девчат, которые присоединяются к ним, и на шумной детворе, что бежит впереди,— лежит отпечаток вольной жизни. Контраст этой людной деревенской улицы с городом, который она только что оставили, сильно поразил Веру. И ей показалось на минуту, что все пережитое за эту ночь только тяжелый сон...

— Здесь нет ни одного фашиста! — долетели до нее чьи-то слова.

Потом были встречи. Назарчук наклонился над ее рукой, а она не удержалась и поцеловала его в голову. Борис Шац со смущенной улыбкой рассказал о том, что закончил свою симфонию и уже дважды исполнял ее перед товарищами, и они сказали — хорошо. Андрей крепко пожал ей руку, и в добрых серых глазах его она уловила сочувствие и внимание.

А вечером они вместе со всеми пошли на выгон, чтобы встретить самолет из Москвы. С радостным оживлением смотрели все на небо, и Вера тоже поддалась этому всеобщему подъему и счастью. Зашло солнце. Было светло и тихо. На опаловом небе не было видно ни одной хмуринки. Как и все, Вера сперва услыхала глухой гул, потом увидела черную точку. Точка все росла и увеличивалась, и вот уже стала птицей, серебристой птицей на опаловом небе, и эта птица несла сюда, на белорусскую землю, привет и помощь братских народов, великой Родины, для которой и жить, и творить вечно...

1947-1948 гг.

Перевод Георгия Попова

Content

Микулич Борис Михайлович Трудная година